Последний гетман (fb2)


Настройки текста:



Аркадий Савеличев Последний гетман

Из энциклопедического словаря,

Изд. Брокгауза и Ефрона.

т. LI. СПб., 1894


Разумовский (граф Кирилл Григорьевич) – последний гетман малороссийский (1728-1803), младший брат Алексея Григорьевича Р. В детстве пас отцовский скот, а после «случая» брата, вероятно, получил начатки образования. В 1743 г. был отправлен братом для обучения, инкогнито, в Германию и Францию, в сопровождении адъюнкта Академии наук Гр. Н. Теплова. В 1744 г. Р. был возведен в графы Российской империи. В Берлине он учился у знаменитого математика Эйлера, потом слушал лекции в Геттингене, объехал Францию и Италию и в 1745 г. вернулся в Петербург, где был сделан действительным камергером. Заграничное путешествие его совершенно переобразовало: «Он был хорош собою, – пишет о нем Екатерина, – оригинального ума, очень приятен в обращении и умом несравненно превосходил брата своего, который, однако, был великодушнее и благотворительнее его». Его очень любили при дворе;.особенным успехом он пользовался у женщин. В1746 г. он был назначен президентом Имп. Акд. наук, «в рассуждение усмотренной в нем особливой способности и приобретенного в науках искусства»; ему было всего 18 лет! Сама императрица высватала Р. свою внучатую сестру и фрейлину Е. И. Нарышкину. В 1750 г. Р. был возведен в звание гетмана Малороссии; для него было восстановлено упраздненное перед тем гетманское достоинство. По поводу избрания в гетманы Р. Ломоносов сочинил идиллию. В 1751 г. Р. поселился в Глухове, где жил царьком, окружив себя двором, телохранителями; тут давались балы и даже разыгрывались французские комедии; устроен был новый дворец для гетмана, а правителем его канцелярии сделался бывший его ментор Теплов. Первые шаги деятельности Р. возбудили справедливые жалобы на месте и неудовольствие государыни: он стал пользоваться своей властью для обогащения своих родственников. В1754 г. гетман явился в Москву ко двору; в это же время состоялся указ об отмене внутренних таможенных сборов (так назыв. индукты и евекты) на границе Великой и Малой России и тяжелых налогов, введенных Самойловичем и Мазепою. В Петербурге, куда он переехал вслед за императрицей, он жил очень открыто. Дела в Академии шли неважно; ее волновали распри академиков. В это время издан был целый ряд указов, ограничивших гетманскую власть: малороссийские дела были переданы из ведения Коллегии иностранных дел в ведение Сената; гетману запрещено было собственною властью назначать полковников; при нем назначен был состоять особый резидент из генералитета, для устранения непорядков; ему запрещено было иметь заграничную корреспонденцию. Только к 1757 г. гетман вернулся в Малороссию. Сколько возможно было, он отстаивал старинные права Малороссии перед Сенатом и выхлопотал прибавку жалованья для запорожских казаков. В том же 1757 г. Р. снова вернулся ко двору и занимался, с одной стороны, делами Академии, а с другой – проектом учреждения университета для Малороссии в Батурине. В 1760 г. гетман снова вернулся в Малороссию и стал серьезно заниматься делами; к этому времени относятся его реформы, касавшиеся суда и винокурения. Ко времени смерти Елизаветы он снова приехал в Петербург. Принимал живое участие в перевороте 1762 г. вместе с Измайловским гвардейским полком, которым он командовал. После этого Р. оставался при дворе, пользуясь полным доверием новой императрицы. В 1763 г. он снова вернулся в Малороссию и горячо принялся за окончание начатых реформ. Казаки получили однообразный мундир; в полки стал вводиться регулярный строй; восстановлены были старинные «градские, земские и подкоморские» суды; поднят был вопрос о наследственности гетманства в роде Р.; в таком смысле составлена и подана челобитная государыне, которая очень рассердилась и тогда же решила уничтожить гетманство в Малороссии. Гетмана вызвали в Петербург, где Теплов, особенно против него интриговавший, встретил его с распростертыми объятиями, так что присутствовавший при этом гр. Г. Орлов заметил: «И лоб-за его же предаде». Государыня потребовала у него прошения об отставке; Р. долго колебался, но, наконец, должен был послушаться. 10 ноября 1764 г. состоялся указ об уничтожении гетманства. Р. получил чин генерал-фельдмаршала и много имений в Малороссии. Управление Р., по отзыву современного историка Малороссии, «было для малороссиян тягостнее всех его предшественников, хотя, быть может, последний гетман был лучшим человеком из всего ряда ее правителей XVIII в. Несмотря на свое происхождение, Р. не знал больных мест своей родины и непосредственное заведывание краем вверил старшине…» Отзыв – несколько суровый и едва ли вполне справедливый. Положение посполитых при Р., правда, еще более ухудшилось, но Малороссия знала и худшие времена, и худших правителей. Р. проводил большую часть времени в Петербурге, мало занимался делами вверенного его попечениям края и слишком полагался на старшину; но он едва ли мог сделать что-либо существенное для края как для более или менее автономной области, раз что самое назначение его в гетманы было исключительным актом милости Елизаветы к его брату Алексею Григорьевичу. Еще затруднительнее сделалось его положение в царствование Петра III и особенно Екатерины II, которая постоянно стремилась к уменьшению и уничтожению политической особенности всех окраин, в том числе и Малороссийской. Последние годы жизни Р. провел под Москвой (в Петровско-Разумовском), а затем в Малороссии (большею частью в Батурине), где он и умер.

Часть первая НА КАЗАЦКОМ РАЗДОРОЖЬЕ

I

Кирилку-пастушонка вызывает в Санкт-Петербург старший брат – его сиятельство камергер Алексей Григорьевич Разумовский. Так сказал не первого возраста курьер, макая в глиняную кружицу истинно казацкие усы. В Петербурге… и такая усатая рожа?.. Насмешлив был Кирилка, не словом, так взглядом нечто такое сказанул. Понятливым и курьер оказался – сразу подзатыльника дал и стукнул кружицей о стол:

– С полковниками не спорят! Возлей, Розумиха, а не то…

Вдова спившегося казака Розума маленько уже привыкла к наездам петербургских курьеров, не как в первый раз, когда забирали старшенького, – посмелее уже ответила:

– Неяк опять ты, пан полковник? Вспомнилось, что именно этот вислоусый и увозил ее Алешеньку. Во-он когда было!… Тринадцать годиков прошло. Помоложе были усы, не так обвисали. Кружицей, как истая шинкарка, тоже по столешнице пристукнула:

– Ащоб тоби!…

На большее смелости не хватило. Хотя это был уже третий привозивший от Алешеньки поклоны и грошики. Бери больше – хорошики! На них-то, золотых сыновних, и был куплен придорожный шинок да кой-какая справа для дочек. Они тут же крутились, пускай этот курьер-полковник, не в пример прежним ухлестам, был и староват, и пропитой уж больно. Как же, признала! Именно этот лях, скаженный в данную бытность, выкрал из-под отцовского ружья старшенького Алешеньку и умчал к москалям. Сейчас ни ружья, ни пьянчужного защитника – ружье казацкое на хлеб променяла, а сам казак на кладбище перебрался да и улегся там навечно. V, злыдень! Майся теперь вдовица. До того было дошли, что побирушкой стала. Дочек-то кормить-одевать надо, да и этого подраставшего бугаенка?.. По старой памяти тужилась Розумиха, но уже маленько смекала: раз старшенький сияет в Петербурге, так чего церемониться с его посланцами? Знала, как ответить:

– Як жа! Коли сиятельство, так роби по его ж наказу. За ничку слизную соберу Кирилку. Не опейся тильки, шановный пане.

Сурово выговаривала Розумиха, не забывая и дочек по срачицам пришлепывать. Выпирает непотребное, замуж просится. Мабыть, обождать? Грошей на шинок сынок сиятельный прислал, кой-какую справу домашнюю справили – можно надеяться?.. Стала бывшая казачка и бывшая попрошайка, а теперь всеми уважаемая шинкарка, веровать в судьбу-судьбинушку. Нечего зря жалиться, благоволит она. Сваты уже подъезжали к дочкам, хотя на клячах хромоногих. Как бы не так! Сыновним отблеском грелось сердце. Если в тяжкое для себя время не забыл мати, так теперь уж не забудет. Чуяла: восходит как-то сиятельное утреннее солнце. Веровала: дожди ли, метелица ли – не загасят. Не в пример старшенькому, которого из-под пьяного казацкого ружья увозили, – Кирилку сразу решилась: судьба! Она кочевряжилась только для гонору. Раз уж солнышко воссияло, так не затмится тучами. Как истая шинкарка, подливала в кружицу давнего знакомца, не уставая и напоминать:

– Пане добродею, не упейся. Ночка коротка, утре буде. Неяк состарился ты, Степан Федорович? Не выгнали тебя из полковников?

Все помнила – не такая уж и развалистая Розумиха. Все понимал, развалившись телесами на покрытой ковром лавице, полковник Вишневский, а главное, одно словцо: фавор! Оно похлеще не только полковничьего, но и генеральского звания. Шинкарка, как ни прозорлива была, не знала, но он-то знал: грядут в граде Питере великие события. Не зря же старший брат вызывал младшего. Главное – не опоздать. И по малолетству можно в «случай» попасть. Годы – они ничего, подрастут. Время не подрастает. Время уходит, если его вовремя за чуприну не ухватить. Так что полковник Вишневский не подкачает. Верой и правдой послужит его сиятельству. Со спокойной совестью растянулся на лучшей лавице шинка – на ковре и ковром же прикрытый. Знал: не проспит. При нем кучер, отставной преображенец. Разбудит, если что.

Не слышал он, не ведал, как собирали хлопчука. Самое лучшее, что было, вздевали. За благословением батюшку и дьячка призывали, который учил Кирилку не только уму-разуму, но и грамоте российской. Как знали, как могли, вышибали с его хохлацкого языка всякие «цоб-цоби» и «гэтушки». С напутствием тоже не одну кружицу омочили. Дело житейское. Дело понятное.

Пока сестры из зависти наревывались, братец уже был в полном казацком сборе: в кафтане, приталенном на шляхетский лад, малиновых шароварах и под черной смушковой шапкой. Сабля обочь впору! Но хотя был Кирилка сыном реестрового казака, сам-то ни в какие реестры не попал, да и попасть не мог. Какие сабли – бич пастушеский уже несколько лет по степи волочил. Так что маленько стеснялся храпевшего на весь шинок курьера. По такому важному случаю шинок был заперт на все крюки – напрасно казаки-пьянчуки в двери и окна ломились. Когда даже храпу стало невтерпеж, с лавицы поднялась волосатая рука с пистолью и саданула прямо в оконницу. Храп продолжался, а пьяный ор скатился к Десне-реке, от греха подальше, на лодках в какой-то другой шинок отчалил.

Не с руки шинкарке отлучать тароватых пьянчуг, да с пистолем не поспоришь. В обнимку вместе с дочками и Кирилкой посидела, еще поревела, помолилась, пока при первой заре не заявился со двора кучер и не стал драть полковника за полы служебного кафтана:

– Степане Федорович!…

Только храп под самую потолочную матицу.

– Полковник!

Пожалуй, и потолок маленько поднимало.

– Бомбардир… пушки к бою!…

Дошел молодецкий зов, застрявший в ушах еще с Полтавской битвы. Истинно, пушечным пыжом отклик:

– К бою? Дистанция? Пли… куда?..

– В Питер-град, полковник. Забыл, что нам велено побыстрее? Да, отношения между старым полковником и немолодым сержантом были свойские. Даже Кирилка, мало что смысливший в субординации, глаза вытаращил: ну и кучера! Ну и полковники!

Кружица-другая на дорожку, маленько потискать зареванную шинкарку – да в карету, дохрапывать. Уже сквозь второй сон слышалось:

– Сынку, трымайся каля старшенького братца!…

– Братцу, братцу шановный привет!…

– … ответ пришли!…

– …шли, шли!…

Не шли уже, а ехали. Не нова карета, не резвы и кони, а все ж бежали. По Черниговскому шляху, на Тулу и дальше на Москву, а потом и на Питер. У курьера была какая-то важно подписанная бумага, лошадей на станциях исправно меняли. А когда по темноте своей замешкивались, полковник выхватывал один из своих пистолетов, бомбардирским голосищем напоминал:

– Именем Государыни Елизаветы!…

Откуда было знать зачуханным содержателям всех этих путевых ямов, что Елизавета была всего лишь опальной, вроде бы ничего не значащей цесаревной?.. Но дочерью воителя-Петра? Время шло неумолимо – к ее развеселому царствованию.

II

Кирилка сам себе восторженно протрубил:

– Мати ридна, начало-ось!…

А что началось – и понятия не имел. Месяц всего и прошел, как хохлацкие глазищи опалило странное видение… Был он при полном казацком параде, то есть в выходном кафтане, в алых шароварах, в низко приспущенных сапогах и в смушковой шапке, само собой, – но шапка мигом слетела с головы. Так повелось с Лемешков: при виде самого худородного пана скидывай капелюх! А тут… «Чи пан, чи братец панский?!» В панском хорошем кафтане, в белых чулках и башмаках с пряжками, в чужих, зачесанных волосьях – и при шпаге! Добро бы – сабля. Казаку – да сабли не знать! Так нет, тонюсенькая дрыкалка, каких батька Розум понатаскал из прежних походов, понатыкал под застреху вместо розог, а с пьяных глаз ломал о колено, приговаривая: «Геть ты, пан Жуляковский… ты, пан Смердяковский!…» Все паны у него были Смердяков-скими-Таковскими.

И вот теперь такой же пан, чем-то похожий на старшего брата, с поклоном, на руках вынес паненку такую… что и не описать!., вынес и у ворот на разметенную дорожку поставил, младшего брата не признавая. Какое-то время спустя вскричал:

– Господыня… никак мой Кирилка?..

Он столбом торчал, пока высокородный… высокорослый!., пан, обратившись в брата, тискал его в объятиях, а ясноглазая пани, потряхивая светло-золотистыми волосами, смеялась:

– Да задушите вы друг дружку, право!

Месяц всего и прошел с тех пор, а Кирилка уже все понял и все осмыслил своим хохлацким умом. Славно приженился старший братец! Живи – не тужи. Одного не понимал – чего им мало? Шепчутся по углам, какие-то важные люди взад-вперед ходят, офицеры к тому ж, развеселье сплошное, с угрозами напополам: «Не потерпим! Веди нас, матушка! Хватит твоего уничижения! Иль грудь в крестах… иль голова в кустах!…» В закоперщиках-то не один брат был, поважнее и посановнее его крутились возле матушки… да что там – молодицы-раскрасавицы Елизаветы! Само собой, никто с Кирилкой в разговоры не пускался. Брат Алексей – и тот на все вопросы отмахивался: отстань, мол, и без тебя тошно!

А как отстанешь? Когда настал этот сумрачный, страшный вечер, он без спроса вспрыгнул на запятки саней, в которых уже сидели Елизавета, брат Алексей, еще двое высокородного облика заговорщиков, а обочь скакало несколько лихих офицеров, не со шпагами, как брат, а с палашами наголо. Лихо было и Кирилке: на шпагу он, еще по казацкому своему званию, права не имел, но из домашней схоронки выдернул. Как бывало батька Розум, ломать о колено не стал – сбоку, как и старший брат, прицепил. Знай наших! За этот месяц его тоже – на панский ли, дворянский ли лад – приодели, хохлацкий язык маленько пригладили, шпага как раз к новому кафтану пришлась. Вот пистоля, как у других, за пояс не нашлось. Не валялись они здесь, будто шпаги у батьки, по чердакам. Но горд был и самонадеян Кирилка. Когда один из офицеров, скакавших обочь, передавал флягу с коня на конь, заметил и его рьяную рожу, тоже сунул флягу. Он в подражание другим лихо влил в глотку. Офицерик, и всего-то чуть старше его, похвалил:

– Так-так, Кирилл, не отставай от нас.

– А як жа, не отстану!

Брат Алексей, занятый горячими разговорами со своими приспешниками, только сейчас заметил младшенького, махнул было:

– А ну брысь домой!

Но цесаревна, всем правившая здесь, остановила горячую руку:

– Охладись, Алешенька. Пускай привыкает. Иль не твоей крови?

Что-то такое шепнула на ухо, что брат Алексей хмыкнул:

– Гы-гы… моя господыня!…

Но гыкать было уже некогда. Рядом с санями и скачущими офицерами пешью, но не отставая, бежали гренадеры. Как оказалось, встречающие. Вся остальная гренадерская рота стояла уже в строю. Уму непостижимо! Цесаревна Елизавета, как заметил Кирилка, в кирасе поверх платья и в накинутой кем-то – да кем же – братом Алексеем! – на плечи собольей шубе – встала перед строем на колени, с крестом в руке. Слова Кирилка слышал, как бывало в Лепешках с церковного амвона, – восторгом обметали душу:

– Ребятушки мои… клянусь умереть за вас!… В ответ – будто пушечный залп по шеренгам:

– Матушка Государыня, клянемся… наша Государыня… умрем за тебя!…

Надо было видеть, как светло она рассмеялась:

– Умирать-то погодите. Еще Зимний дворец не взят.

Прямо от Преображенских казарм всей ордой и двинулись на Зимний дворец. Какой уж там строй! Двое саней с главными заговорщиками, конные офицеры – и пешей рысью гренадеры. Вдоль всего Невского, как по дворцовому паркету!

В конце Невского, пошептавшись в санях, решили идти пешью. Чтоб лишнего шуму не поднимать. Во дворце ведь не без охраны. Кирилка слышал такие имена, как Миних, других громких генералов. Поди, воители еще с петровских времен.

Смело спрыгнула в оснеженную грязь из саней цесаревна Елизавета, ее тут же подхватили на руки брат Алексей и, под стать ему, рослые гренадеры. Так на руках на ступеньки дворца внесли. Те же гренадеры, с примкнутыми штыками, уже и расчистили путь – кого повязали, кому слишком ретивый рот заткнули.

Офицеры выхватили шпаги. Выхватил свою оржавленную чердачную шпажонку и Кирилл. У брата Алексея хватило еще нахальства посмеяться:

– Ну, воитель!… В санях оставайся. Без тебя обойдемся.

Не слишком-то противилась охрана, бросала оружие и склоняла повинные головы. Только четверо офицеров не хотели сдаваться, отмахивались шпагами от штыков, а один, с пронзительно визгнувшей шпагой, бросился на цесаревну. Брат Алексей загородил дорогу. Тоже ведь был при шпаге, но, как и Кирилка, видно, не умел с ней управляться, – просто схватил нахального приспешника и бросил на гренадерские штыки. Закололи бы в минуту, да цесаревна закричала:

– Нет-нет, не надо крови!…

Не могли ослушаться гренадеры. Шпагу незадачливого офицерика просто изломали, а самого, поколотив, связали.

Дальше, в глубь дворца, цесаревна передом пошла. Правда, обочь брат Алексей с обнаженной шпагой, и офицеры, многие с палашами, и гренадеры со штыками.

– А ты… холява хохлацкая!…

Кирилка не посмел противиться очередному окрику брата, остался возле каких-то дверей, по всей видимости, спальных.

Пожалуй, слишком крепко там спали! Немного времени прошло, как из распахнувшихся дверей вышел брат Алексей с малюткой на руках, который и был до сего времени царем российским, Иоанном Антоновичем, а за ним его мать, правительница Анна Леопольдовна, ее париком прикрывшийся герцог-муженек, и чуть позади – грустно поникшая цесаревна Елизавета. Как подметальщица всего этого дворцового сора… Такое у нее было сердце, даже в эти минуты, жалостливое: поцеловала сопящего на руках у Алексея только что свергнутого императора со словами:

– Бедное дитя… Твои родители в твоей судьбе повинны. Пожалуй ко мне в гости… государь мокрозадый!

О том шепнул, отрясая пелены, смущенный Алексей. Елизавета хмыкнула:

– Дождичек – да во благо!

Уже огромной толпой, конной и пешей, возвращались обратно. Маленький и бедный дворец цесаревны не мог вместить всех. Кирилка слышал, как распоряжался, кому-то передав на руки свергнутого императора, брат Алексей, как-никак камергер цесаревны… Господи, да сейчас уже Государыни! Зычно покрикивал:

– Все, что есть в здешнем погребе, – на двор! Тащи столы, стели там досцы. Мало! Послать интендантов в Зимний дворец, к тамошним погребам. Гуляй, преображенцы!

«Лихо! – думал восхищенный Кирилка. – Хозя-яин!…»

С этой мыслью он перебегал из комнаты в комнату, в густой толпе всем, конечно, мешая. Но его не бранили, а кажется, даже считались. Шепот слышался:

– Бра-атец его сиятельства…

– Тож потребен фавор…

– Судьба, она кака-ая златокудрица!… Пожалуй, это уже относилось к самой цесаревне… да нет – Государыне! – скинувшей кирасу, шубу и плат подорожный. Золотисто-светлые волосы рассыпались по плечам и, кажется, высекали искры, заражая всех преданностью и весельем. Поласковее, чем у брата Алексея, но голос ее тоже требовательно разносился по комнатам тесненького, заштатного дворца:

– Чего невеселы? Дело сделано – гуляй, православные!

Где-то в соседней комнате, на руках у неумелых нянюшек и подвернувшихся солдат, ревмя ревел плохо спеленутыи горе-император Иоанн Антонович, а на свободном от бутылок столе сочиняли спешный манифест:

«Божьей милостью мы, Елизавета Первая, императрица и самодержица всероссийская, объявляем во всеуслышание, во всенародное известие…»

Кирилка вертелся возле стола со склоненными, умными головами и так всем мешал, что сзади дернул его за шпагу брат:

– Да брось ты эту ненужную дрычину! Кирилка нехотя исполнил приказание – засунул шпагу под диван и сам в уголок забился. Гро-озен новый царский камергер!

III

А какое-то время спустя брат Алексей, уже при лентах и орденах, всамделишный граф, более мягко и более доходчиво поучал:

– Конечно, невелик от тебя прок был в ту ночь, но молодец, что показался. Наши батьки – не герцоги. Урок: себя кажи при каждом удобном случае. Тянись в струнку. Голову кверху, а глаза долу… но не до штиблет чужих! Гонор. Умство. Значит – учись, неуч несчастный! Что меня касаемо, так староват уже, а ты в самой поре. Еще за мое здравие и за границу прокатишься. Смекай!

Дело уже не во дворце происходило, из дворца Кирилку пришлось убрать. С глаз долой. Государыня Елизавета хоть и была покладистой, но иногда яростью наливалась вроде батюшки Петра Алексеевича. Только такой хохлацкий остолоп, как пообтершийся в Петербурге братец, и мог по своей великой начитанности вступить в спор, заметив:

– Государыня, да не могут русские полки пойти в Англию!

Кто-то должен был помогать, а как обойтись без русских? Бестужев сидел, Воронцов, все дипломаты знатнейшие судили-рядили – якшаться ли с англичанами. Известное дело, дружба на солдатской крови вязалась. Полки! Двигай полки через всю Европу! Серьезные разговоры вроде как под шутку шли, а этот неуч все всерьез принимал. Вот и брякнул: не могут!

Елизавета как с котенком забавлялась с младшим братцем, но тут вскинулась златокудрой головой:

– Как это не могут, если я прикажу?

Бестужев и Воронцов между собою не ладили. Кирилка им как раз впору пришелся. Смолчали: ну-ну, что-то дальше будет?..

А дальше Елизавета всю случайную мысль уже по-царски развивала:

– Надо же, в случае чего, помочь англицкому королю.

Надо было понимать, что один из главных советников Государыни был за союз с Англией, а другой за союз с Францией… да тут и Австрия, и Пруссия, и Саксония, и Дания… несть числа им!… Откуда знать все это Кирилке? Вон старший брат, первый камергер, – попивал винцо то французское, то австрийское – да помалкивал. Ему-то какое дело до всего этого? Младшему угораздило между главными спорщиками, между Бестужевым и Воронцовым втюриться. Не замечал, как они, вдруг объединившись, дипломатично похихикивают. Поучал, как истый царедворец, говоря:

– Там дорог нет, Государыня.

Елизавета, конечно, чему-то когда-то училась маленько, но ведь истинно самую малость – к чему ей знать про дороги европейские? Слегка задумалась, но тут же вскинулась сердитой златокудростью:

– Прикажу – дороги будут!

На беду и брат в другом укромном уголке с другими царедворцами увлекся – обсуждали достоинства вина французского и вина венгерского. Воронцов да Бестужев скуку нагоняли – ну их!

А брате-то, за эти месяцы подначитавшийся, с поклоном, с вежливостью:

– Государыня, Англия-то на острову.

Что-то спуталось в голове у Елизаветы, не привыкшей задумываться над такими пустяками. Уже гнев над головой озолотился:

– На острову? Да чего ж на остров забрался англицкий король?

Она, наверно, уже вспомнила географию, да поиграться с малым дурачком захотелось. Скукотища с этими советниками, особливо с Бестужевым-то! Поощрительно даже поторопила:

– Ну-ну, сказывай, чего это англицкий король забрался на остров?- Не могу знать, Государыня, – изволил даже ухмыльнуться подначитавшийся хохленок. – Одно проясню: с берега до Англицкого острова далековато…

– Глупости говоришь! – и гнев, и какая-то смешливая подначка заодно. – У нас вон сколько островов? Весь Петербург батюшкой Петром Алексеевичем усажен на острова. Ничего, перебираемся. Хоть и на Васильевской?.. Через какую-нибудь захлюстанную Неву – да король англицкий войска не проведет?!

Бестужев с Воронцовым уже в открытую похмыкивали, примирясь в своей вражде. Все-таки политика – дело скучное, а тут ведь и посмеяться можно, не опасаясь царского выговора. Забавно!

– Смею заметить, Государыня, – с отменной изысканностью изъяснялся новоявленный дипломат, – там не Нева – широченный пролив, Ламаншем прозываемый… Смею еще…

– Не смеешь! – крепко пристукнула Елизавета не таким и худеньким кулачком. – Пошел вон.

Старший брат к тому времени уже оторвался от бокала с венгерским и от кресла, как раз привезенного из Англии, запохаживал за спиной слишком разговорившегося братца. При последнем слове и потащил его за шкирку к порогу, повторив:

– Во-он!…

Видно, долго пришлось успокаивать разбушевавшуюся Государыню, а заодно и Бестужеву с Воронцовым попенять за неурочный розыгрыш, – в комнату к Кирилке зашел лишь часа два спустя. Первым делом дал хорошего подзатыльника и еще вопросил:

– Смекаешь, за что?

– Можливо, по глупству… гэта, як казав батька…

Второй подзатыльник был покрепче, так что Кирилка даже всхлипнул. Хорошо, что хоть смолчал. Старший брат пришел с бокалом в левой руке, малое время спустя, как допил, тоже угомонился…

Постигая придворную науку, Кирилка на какое-то время поостерегся соваться на половину брата, где большую часть вечернего времени пребывала Государыня. В дальнем конце огромного, вечно шумного дворца у него была своя комнатка, там и просиживал за книгами. Ну как опять на Государыню нарвешься?.. Но гнев у нее как у матери, быстро остывал. Да и возлюбила неизвестно с чего. Пару дней и всего-то прошло, как бежит одна из фрейлин, глазками туда-сюда играет:

– Кирилл… Григорьевич… Государыня кличет. Немедля!

Он тоже глазищами поиграл, но сразу засуетился. Не до фрейлин! Хоть одна другой лучше. Быстро причесался перед зеркалом, маленько себя со всех сторон огладил и побежал.

– По вашему велению… ваше величество…

– Садись, велень! – смеясь над его растерянностью, указала Елизавета место рядом с собой на диванчике.

Вечер был сырой, ветреный, с дождем и снегом, за тяжелыми бархатными шторами какое-то железо погромыхивало. Потому и придвинуты были диванчики к ярко пылавшему камину. На одном брат Алексей в растяжку ноги опустил, так что белые чулки даже задрались, на другом, без всякой растяжки, места хватило и для нехуденькой Государыни, и для нетощенького, уже хорошо откормившегося приживальщика. Между диванчиками небольшой столец, с немецкими хрустальными графинчиками и со всякими сладостями, в том числе марципанами, до которых Кирилка был большой охотник. Правда, пока стеснялся. Государыня сама с серебряного подноса взяла:

– А ты кушай, кушай, Кирила. Нешто, еще пришлют. Не Людовик, так Карла австрийский. Подхалюзники!

Кирилка за эти придворные месяца многое познал. Уже не в диковинку слышать свойские разговоры про Людвиков пятнадцатых… или там двадцатых, про Карлу или там Августа… гы-гы!… имя какое-то бабское!… Даже грозно поднятый пальчик на прусского Фридриха – и тот видывал. Но – молчал. Помнил наказы старшего брата: «Больше слухай, галушник, меньше брехай. Да по-хохлацки не гыкай. Не гыкать мне!…» Хотя сам-то? Но ведь не будешь спорить, мотаешь кудлатой головой, как вот и сейчас, пониже да повежливее. Пойми их обоих! С братом – ладно, а с Государыней?.. У нее когда как – смех и грех вперемежку. Видно, какая-то кошка меж ней и Алексеем пробежала – в укор младшенького по вихрам гладила, приговаривая:

– Тож надо хорошо постричь да паричок сладить. Неча хохлацкими кудлами трясти. Князья да герцоги кругом, ты что – хуже?

Брат Алексей марку свою держал, согревшееся токайское потягивал, молчал. У Елизаветы тоже характер – разговоры вела с младшим братом. Ласковенько и убаюкивающе.

В какое-то время брат старший, обычно поглядывавший на младшего – не ляпнул бы чего лишнего! – тихомудрый Алексей задремал под токайское. Проснулся от громкого вскрика:

– Повтори!

Невелик царедворец – еще не научился понимать, что после такого голосового всплеска прикуси до крови язычину да и дыхание затаи! Так нет же, действительно принялся повторять:

– Царям да королям, хоть англицким, хоть французским, конечно, несладко приходится, но с чего же они злуются на слуг своих верных? Вот я сей день совместно со своим учителем «Куранты» штудировал, как раз времен Петра Алексеевича. Умишком своим махоньким уразумел, за что он поверг на пытки и смерть наследника своего, Алексеюшку. Ладно, дело отцовское, да и понятное: не шел сынок по стопам отца. Но как прочитал, что он, возвернувшись из похода, казнил смертью лютой своего истинно верноподданного Вилима Монса – так и в ужас впал. Гнев-то великий – с чего явился? Не осмыслить мне такие деянья…

Старший брат окончательно проснулся, когда Елизавета топнула тожкой:

– Вот повелю и тебя, как Монса!… Прочь, неуч хохлацкий!

Кирилка в слезах нешуточных выскочил за дверь. Где ему, прильнувшему к трону из-за спины старшего брата, было знать, что матушка Елизаветы – о, не безгрешница Екатерина! – любовью тешилась с этим самым Монсом, управителем ее личных имений, пока Петр на саблю брал шведские города. В домах старобоярских, у всех этих Долгоруких, Нарышкиных, Голицыных, да и у новых, вроде Шереметевых, до сих пор по углам запечным похихикивают: да полноте, может, и сама-то Елизаветушка от Монса… Когда воителю было заниматься любвеобильной Екатериной! Денщика Бутурлина – и того шуганул, за единое подозрение, в Казань, с глаз долой. Фридрих Прусский – он слухи эти охотно по Европе распускал; бают, даже сказанул: «Баба-девка на российском троне – что с них взять!»

Уж если новоиспеченный камергер Разумовский слыхивал такие шепотки, под хмельком особливо, – как было не слышать дочери Петра? От разных юродивых и приживальщиц хотя бы? На каждый роток не накинешь платок – разве вместе с головой отсечь. Но она, вступая на престол, пред Богородицей обет дала: не бывать при ней смертным казням! И обет до сих пор блюдет. Ну, там кнут или дыба – куда ни шло, но кровушки открытой – ни-ни. Скажи такое лет пяток назад – четвертовали бы глупого братца, как чуть не случилось с его учителем, Григорием Тепловым.

После изрядных подзатыльников и носопырок, так что ковер пришлось выбрасывать, первый камергер ее величества Алексей Разумовский отселил младшего братца на Васильевский остров, для чего и дом особливо нанял. Само собой, напрочь воспретил в Зимнем ли, в Летнем ли дворце появляться. Даже если нарочных от Государыни пришлют. Мол, заразой какой-то приболел… или чего другое… Сиди неотлучно со своими учителями, а ученость до времени не выказывай.

IV

О судьбе учителя своего, Григория Николаевича Теплова, Кирилл узнал не от него самого – все от того же старшего брата. Неделю спустя после подзатыльников он самолично прикатил на Васильевский остров, чтоб справиться о науках. Вместе с учителем и Кирилл послушно согнулся в поклоне, бормоча:

– Ваше сиятельство, благодарим за заботу и ласку и просим пожаловать в наше труженицкое жилище…

Брат глянул было из-под вороного парика – нет ли опять какой насмешки? – но ничего, велел только выйти и учинил двухчасовую беседу с учителем, под винцо камергерское, само собой. Уже после, опасаясь невоздержанного языка, куда-то спровадил и учителя, наедине стал просвещать:

– Напоминать Григорию Николаевичу не след, но знать на всякий случай должон…

Так и открылась прошлая жизнь учителя, а вместе с ней и кровавое житие покровителя учительского – великого канцлера Артемия Волынского, несчастного устроителя Ледяного дома.

Давно ли отшумело в ужас всех вгонявшее царствование Анны Иоанновны? Пять лет всего-то и прошло. Шестипудовая бабища, мужланка и ликом, и духом, ни любви, ни дружества истинных не знавшая, – должна же была чем-то пробавляться? При царской короне, при всеобщем лобзании ее непотребно толстых, расплывшихся от водянки ног, но при голодной и холодной постели… если не нагонит аппетита и не согреет герцог Курляндский, Бирон то бишь. Корона на ней, а Россия самодержавная, как и сама самодержица, истинно под ним, под его издевательским брюхом. Терпи для своей услады, самодержица, терпи и Россия. Трепещи! Всяк тварь дрожащая. Всяк раб и всяк боярин. Лобызай стопы не только ошелкованной и озолоченной бабищи – в любой грязи измазанные сапожищи герцога Бирона. И лобызали – куда денешься? Жить-то хочется.

Разве что великий канцлер Артемий Волынский – с душой древнерусской, а родом еще древнее, – не упускал случая уличить герцога и раскрыть заплывшие жиром мужланские глазищи непотребной бабы, как-никак российской императрицы. Наивен, хоть и умен был боярин Волынский. Ведь мог бы предугадать: кончится тем, чем и кончилось,. Предводитель всей «русской партии», нашептывал Бирон в замшелое ухо Анны Иоанновны: «Опасность, страшная опасность для трона!» И на погибель Волынскому выдумывал и вдувал, в правое ли, в левое ли ухо, переворачивая российское самодержавие с боку на бок, одно шутовство за другим. Где-нибудь да оскользнется самолюбивый боярин, сломает непокорную шею!

Так и родилась шутовская затея, скрепленная царским указом, – быть Ледяному дворцу пред дворцом Государевым! Само собой, поручили канцлеру Волынскому. В срок самый жесткий и неукоснительный. В зиму лютую.

Но ведь и тут не поймал его Бирон! К назначенному сроку пред дворцом царским явился ледяной дворец, в котором топились ледяные печки, по-за ледяной крепостной стеной стояли ледяные пушки, палили в клубах дыма ледяными ядрами, ледяные фонтаны поднимали золотистые струи дождя, трубили африканским ревом ледяные слоны, пенилось в ледяных кубках только что входившее в моду французское вино на ледяном же столе, пред ледяным, точь-в-точь повторявшим настоящий, царским троном, и ледяное же перо на ледяном листе, чтоб писать царский указ…

Казнить? Миловать? Конечно же казнить!

Но возрадовалась заскучавшая было бабища, на водянистых ногах, поддерживаемая с четырех сторон, сама пришастала к трону, посидела на любезно подсунутой – уж тут-то не ледяной! – подушке и указ повелела написать самый милостивый. Ах, боярин Волынский, услужил так услужил! Царская благодать, и царская же награда.

И все ж подловил Бирон боярина и великого канцлера Волынского. В заговоре против Государыни был обвинен. Несть обвинения более тяжкого!

Но ни на дыбе, ни перед тем, как четвертован был, никого из своих пособников не выдал Артемий Волынский. Знал, что все равно его ждет истязание, – чего молодых друзей за собой в могилу тянуть? Един за всех мученическую смерть принял. Всех выгородил и обелил… Одним из таких обеленных и был Григорий Николаевич Теплов. Личный секретарь Артемия Волынского, а ныне учитель Кирилы Разумовского.

Теплов не зря же носил такую фамилию: был сыном придворного истопника. А истопники, при громадном печном отоплении дворцов, которые к тому же частенько горели, были люди своеобычные. Наводившие мистический ужас. Если даже быстрая на ногу Императрица Елизавета почитала своего личного истопника – вальяжного Васеньку Чулкова – пожалуй, больше, чем канцлера Бестужева, так не лучше была и вечно мерзнувшая, расплывшаяся Анна Иоанновна. Несть числа, кого руками Бирона казнила – истопника не трогала. Потому и смог сын его Гришаня учиться, и даже весьма изрядно, под крылом незабвенного Феофана Прокоповича. Сметлив и проворен был Гришаня, чтил завет: «Чтоб теплела жизня твоя, прислоняйся к самой горячей печке». А уж куда горячей боярин Волынский! После Феофана еще и за границу послал, в немецких университетах ума набираться. Вернулся Гришаня уже готовым секретарем великого канцлера. Жаль, маловато им в совместности довелось поработать. Слишком гордого боярина вскоре четвертовали, отец истопник от пьяного угару взял да и помер, а сын в ужасе бросился искать новую печку. Поначалу на захудалом дворишке цесаревны Елизаветы; как чуял – не зря. На счастье его, вскорости померла о всех своих шести пудах и Анна Иоанновна, а после некой холодной дрожи и новая печка нашлась: малороссийская. Именем Алексеюшка, если на голосок воспрянувшей из небытия дочери Петра Великого. Первого камергера, его сиятельства, если на голос прозябшего человека.

Алексей Разумовский знал всю малороссийскую необразованность и чтил ученость сына истопника, который душой и телом прислонился к новой возгоревшейся печке. Потому после поучительных подзатыльников и наказал младшему брату:

– Свое житейское тепло – да от Теплова бери!

Поднатерпевшись всего в свои молодые годы, Гришуня, ставший к тому времени Григорием Николаевичем, адъюнктом Российской Академии, свою ученую печь раздул до полной жароносности. Так что Кириле Разумовскому, уже растившему усишки, не только на фрейлин – и на молочниц петербургских заглядываться было некогда. Справа огревает всякими науками Теплов, а слева всякой дуростью и другой учитель – истинно Ададуров!

Василий Ададуров хоть и был из потерявших корни дворян, но тоже имел потребу прислониться к возгоравшейся печке. Жизнь – она такая. Хоть и при Академии. На трехстах рублей годовых… Хоть и в адъюнктах, как и Теплов, пребывая. При нищем профессоре, который и сам-то больше четырехсот не получал. Возрадуешься, коль такое место объявилось.

Так вот два адъюнкта Императорской Академии наук и взялись за неуча Кирилку Розума, только что с легкой руки старшего брата получившего фамилию Разумовского.

Руки, по строжайшему наказу камергера, были не из легких. По правой – хлесть линейкой:

– Геометр – он должон линию держать! По левой – хлесть линьком:

– Философия – она наук наука! Зри в корень,

А зреть ему хотелось в окно, из-за которого, даже зашторенного, неслось:

– Молочко несу… моло… денькое!…

Из другого, зашторенного на другую сторону, во двор, откликалось как назло:

– Сбитень… тите… титень!…

Кирилл ни с того ни с сего начинал отвечать урок:

– Титень, сиречь титя… сиречь татенька татки-на… незнаемо, як было у Дидро, як быцца у якого-то Нютона…

– А вот так-як! – останавливал учительский линек.

– В младости у них тоже была милейка-линейка! – другой, уже подпухшей руке попадало.

Он прятал отъевшиеся на братниных хлебах руки под учебный стол. Старший брат не поскупился: дом на Васильевском острове был со всей обслугой – с поварней, с гувернерством и с таким вот лихим учительством, при совершенно пустом классе. Только два кресла для учителей, столик гладко натертый, стулец дубовый при нем да на глухой стене доска черная, при рыжих писучих камнях в проколоченном ящике. Сиди и не ее-рись! А из-за шторен все то же:

– Молочко… чко!…

– Сбитень… титень!…

Вот и учись. Кирилл назло и руки перестал прятать под столешницу. Что руки – душа опухла. Слышно – зашептались учителя:

– Никак заучился?

– Замучился, лучше скажи…

Им пиво полагалось для удобства учения. Между кресел еще один столец стоял, с глиняным жбаном и двумя простыми, глиняными же, кружицами. Пока учителя передыхали после науки, Кирилл потирал руки и ехидно посмеивался. Что линьки-линейки -* давно ли с хохлацкой братией на батожье дрались! Один пастушонок – при телках, другой – при козах, третий – при бычках, уже заостривших даже козам на потребу красные писала – не в пример этим из камня выточенным. Стада мешались, в один непотребный гурт сбивались. Батожье-то не только по бычьим писалам ходило – и по пастушьим за милую душу.

Нашли чем пугать. Шепчутся:

– Неучу-то дать пивца?

– А какого пивца нам даст его сиятельство?.. Нет, не хотелось Кирилке подводить под батожье

своих учителей. И учился исправно… и научился свои нужды потихоньку справлять. Учителя-то хоть и жили на всех харчах, а тоже люди: в трактир ли, к трактирщицам ли – надо сходить?

Вот так-то, безгрешные адъюнкты. Когда мало-мало наладилось ученье, Кирилл все чаще стал оставаться один на один с петровским застарелым инвалидом. Не то дядька, не то сторож ночной… Душа-человече. Живя до сей поры при брате – как не скопиться в карманах того-сего… Негоже забывать своего стража.

– Дядько сержант?.. А, Прохор? Откликался с лавки:

– Девку, что ль? Уточнял:

– Не девку, а молочницу. Лучше эту – сбите… ти-тещину!

Хорошо скалился беззубым ртом Прохор. Одно, окромя «манерки», и просил:

– Ты только меня не выдавай. Смотри, егенал!

– Смотрю, сержант, а как же, – с должным почтением принимал Кирилл генеральское звание.

В мягких чухонских чунях ходили и сбитенщицы и молочницы – неслышно. С месячишко похихикивали над учителями, которые и сами-то на утренней зорьке возвращались. Но не всегда же. Бывало, и при своих комнатах оставались. Теплов к тому ж оженился – чего ему каждый день по трактирам шастать? Сказано – быть неотлучно при младшем брате его сиятельства, он и не отлучался без надобности. Да ведь жена-то тоже, поди, к себе требовала? График у него какой-то установился. С помощью сержанта Прохора без труда вычислил Кирилл – шла впрок наука! – недельную арифметику: вторник, четверг да воскресенье Господне. Арифметику они с учителями, считай, уже осилили.

Но в арифметике ли, в геометрии ли – бывают сбои, свои косые линии…

Сбилось-скосилось однажды. Слишком уж хорошу сбитеныцицу подбил на ночной разбой сержант Прохор. Затрудились чересчур. Заспались. Учителя в класс – ученика нету! Переполошились – не занемог ли. Не дожидаясь гувернера, сами к нему нагрянули. А он-то, он-то!…

Осень наступала уже глубокая, жарко топили печи. От духоты ли, от чего ли еще – совсем растелешился ученик, а еще жарче пылала сонными телесами сбитенщица ли, молочница ли, коя за окном уже давно примелькалась… Рты учительские как раскрылись от удивления и гнева – будто баб трактирных не видывали! – так и не могли закрыться, не зная, то ли караул кричать, то ли за линьком бежать. Может, и сотворили бы что, не прибеги на выручку уже опохмелившийся сержант Прохор. Он-то и понес главную науку:

– А хорош-ши ш-шиши! Дак молоденькие… Когда я молоденькой-то был – ого, сам батюшка Петр от грехов причащал, требовал только: «Ты бомбардируй, Прохор, как след. Если крепость не сдается – с ней что делают?..» Да-а… Само собой, ответствую: «Слушаюсь, господин бомбардир! Рад стараться… бомбардирую!…» То-то. Эка невидаль! Ученье? Оно проспится, поди. Вы, господа адъюнкты, сходите пока в трактир, а я на часах постою, чтобы ненароком его сиятельство не нагрянул. Не дай бог! Мне, старому, под зад, да и вам-то, господа адъюнкты, несладко придется, поди, вытурят, без всякого жа-алованья?..

Так хорошо изъяснил все старый, бывалый сержант, что учителя тихо-тихо убрались прочь, словно тоже были, в чунях. Дойди-ка этакое приключение до ушей его сиятельства!

Ведь как знал старый сержант: именно в этот день, осердившись, видно, на Государыню, вздумалось плохо проснувшемуся камергеру навестить брата. На ком же и сорвать злость, как не на младшеньком?

Как ни заговаривал сержант Прохор беззубым похмельным ртом зубы его сиятельству – не заговорил. Как ни загораживал в низких поклонах дорогу, нарочно пошумливая, – не загородил. Куда там! Что-то почуяло его сиятельство, ринулось в класс – никого, конечно, там не нашло, вышибло ногой двери и одного, и другого учителя – и там пусто, ну уж опосля прямиком в спаленку к младшенькому…

Хоть и осень была, а зимние рамы еще не вставляли – полетели нагишом и братец, и молочница, на лету уже кричавшая:

– Свят, свят, свят!…

– Я в твои годы… сопливый, еще и баб не знал… срачицы подотрите…

Старому сержанту тоже перепало под зад – так и слетел с лестницы к нагишам, пробиравшимся в дом, ведь день-деньской уже был, окрест глазели все. Да под такой голосище:

– Учителя-блюди-муди!…

Кто-то из слуг за адъюнктами сбегал, те ниже ковров стелились, хоть тут его сиятельство не пиналось, просто перешло на малороссийский лад:

– Геть отселя!…

Вынесло адъюнктов-наставников – вместе с переломанным веником, который его сиятельству у порога попался. А еще говорят – веник не переломить! Железные ручищи его в щепы искрошили, пока адъюнкты пластались у порога.

Да отходчив был хоть и старший, но все ж:- брат. Недели не прошло, как ученье продолжалось тем же заведенным порядком. С линьками, линейками, с философией, геометрией, французским и немецким языком, с синяками под глазами у сержанта Прохора, со сбитеныцицами-молочницами, бес их лукавый возьми!…

V

Кирилл догадывался, что у брата с Государыней все было обговорено о его дальнейшей судьбе. Он уже кое-чему научился, об Англицких островах и о Монсе не спрашивал. Знай раскланивался со всей изящностью, потрясая новехоньким светлым париком. Кто б узнал недавнего пастушонка! Старший брат был доволен, подзатыльниками уже не угощал. Елизавета смеялась:

– Гляди-ка, истый царедворец!

Что-то даже вроде ревности у Алексея появилось. Попивая венгерское, шутил:

– Чего доброго, вместо меня в фавор пойдет! Кирилл снова был допущен ко двору, Елизавета пристально на него посматривала, что-то соображая.

– Надо ему к Фридриху прокатиться, – наконец высказала свое соображение.

– Диплома-ат… хоть куда! – поехидничал старший брат.

– Полюбезнее, полюбезнее, – осадила Елизавета. – А ну как дальше тебя пойдет? Если ученье будет впрок. Разговор такой не впервые происходил. Вроде бы ясный для всех, а вроде и недоговоренный. Елизавета трудно свои мысли в единую косицу собирала, но раз уж собрала – круто царской гребенкой зашпилила:

– Отправляй. Неча ему тут паркеты отирать.

Речь шла о заграничных университетах. Догадывался Кирилл, что и покруче у брата с Государыней было завязано, да что-то не могли поделить – то ли расставанье, то ли будущую встречу. Брат Кирилла кивком за двери выслал, а на другой день с утра Ададурова призвал. Делая все обстоятельно и продуманно. Одно сказал:

– Мы с Государыней порешили: по письменной инструкции тебе за границей жить. Пользы для.

Был март 1743 года. Личный надзор поручался Григорию Теплову, который уже бывал в тамошних университетах. Мало того, в соседнем кабинете Ададуров, ставший секретарем у камергера Разумовского, писал и письменную инструкцию – «дабы учением наградить пренебреженное ныне время». Имелось в виду, чтоб не было никакой поблажки Кириллу. Ну, чтоб и куратор дело свое знал. О трех пунктах была инструкция:

«I) Во-первых, крайнее попечение иметь о истинном и совершенном страхе Божием, во всем поступать благочинно и благопристойно и веру православную греческого исповедания, в которой выродились и воспитаны, непоколебимо и нерушимо содержать, удерживая себя от всех предерзостей праздности, невоздержания и прочих, честному и добронравному человеку неприличных поступков и пристрастий.

II) В рассуждение же ваших молодых лет, так же и для других важных обстоятельств, изобрел я за потребность до вас до данного впредь от меня определения поручить в смотрение и предводительство Академии наук адъюнкту Григорию Теплову. Чего ради через сие наикратчайше вас увещевать; к нему, как определенному над вами смотрителю, с надлежащим почтением во всем быть послушну…

III) А понеже главное и единое токмо намерение

при сем вашем отправлении в чужестранные государства состоит в том, чтобы вы себя к вящей службе Ея Императорского Величества, по состоянию вашему, способным учились и фамилии бы вашей собою и своими поступками принесли честь и порадование…

Алексей Разумовский».

Фамилия фамилией, но учреждалось строжайшее инкогнито, чтобы ж тени не бросить на русскую императрицу: в Европе-то шла война. А Разумовские уже, через послов и разных царедворцев, были хорошо известны. Слава богу, в лицо их мало кто знал. Кирилл Григорьевич отправлялся в Германию и Францию под именем Ивана Ивановича Обидовского. На сей счет куратору Теплову, помимо всего, была дана особая инструкция, содержания которой не знал и сам Кирилл.

В исходе марта, по последнему санному пути, Обидовский отбыл в Европу, чтобы воочию порассуждать об Англицких островах…

VI

Но об Англии пока что помышлять не приходилось. При российском дворе Англия стала почему-то не в чести. Берлин! Так сказано было – так и путь лежал. Без рассуждений. Политик, как любила приговаривать Государыня… Кто станет спорить?

Высоконравственный наставник Григорий Теплов не забыл свое не такое уж давнее студенчество. По прибытии уже на колесах в Берлин он без долгих поисков направил кучера к одному уютному, тихому пансиону. Помнилось, что там и раньше обитало-то всего с десяток российских недорослей. А сейчас ж четверо оказалось, да и эти были излишни. После радостных, сентиментальных приветствий – и как метлой сдуло. Петербургский дворянин Иван Иванович Обидовский изволит жить в спокое и уединении; само собой, хозяюшка в накладе не останется – получит за все сполна. Хозяйка не спорила, она душевно посматривала то на своего прежнего студиоза, то на студиоза нынешнего, а из-за спины ее выглядывала, и тоже с превеликим любопытством, дщерь возросшая, с румяной немецкой мордашкой, лет, пожалуй, Кириллиных. Да, Теплов оставил ее цибастой, тонконогой журавкой, но ведь все-таки годиков семь минуло? Теперь это уже была полнокровная немецкая журава; хихикала за спиной матери с довольным пониманием. Наставник, державший в потайном кармане личную, секретную «инструкцию» его сиятельства камергера, немного обеспокоился, косясь на своего подопечного. Рукой Ададурова, но за личной подписью самого камергера, было строго сказано: «Не пренебрегая наук и всякого европейского етикета, строжайше блюсти нравственность своего подопечного, а наипаче отвращать от непотребных знакомств, яко девицы, яко другие особы женского рода». Кажется, и рукой самого камергера поверх ададуровского письма восклицательный знак был приляпан – как кол осиновый, в случае чего… Но Григорий-то Теплов, хоть и был уже женат, к тридцати едва подходил. Забудь-ка хозяюшку семилетней давности! Ее и утешить не мешало – за это время успел помереть главный кормилец, живи как хошь, вдовица… Судя по всему, неплохо жила, если так доверительно и ободряюще болтала с прежним студиозом, который прибыл по старой памяти, то ли дядькой, то ли секретарем, с каким-то молодым барчуком, весьма приятной наружности.

– Нехай буде гарбузенько… нехай, доннер веттер!…

Кирилл за год пребывания в Петербурге, да при таких учителях-академиках, неплохо уже владел немецким, но, кажется, по-русски недооценивал все эти «доннеры» и «веттеры»… черт побери! Искривилось в недовольности гарбузовое, сочное лицо матери, а немецкая гарбузка прянула к порогу. На это строгий наставник перед хозяйкой извиниться изволил. Это Кирилла в точности перевел: что с него возьмешь, избалован российский… истинно чертенок!

Чтоб излишне не «мэкал» и не «гэкал», камергер рукой Ададурова без всякой поблажки предписал: «А понеже говорить только на немецком ли, на французском ли языцех, европейского образования для».

Наставник Теплов прекрасно знал: сам камергер, кроме кой-какой светской тарабарщины, в тонкости европейщины не входил, но знал и другое: чего сам не поймет, чужими устами-ушами проверит. Всеобязательно. Потому и в дороге Кирилла от русского, тем более от малороссийского, говора отучал, а здесь и подавно. Ни словечка родимого! Пока ученик сидит с новоявленными немецкими учителями за уроками, надзиратель шепчется на дальнем диванчике с хозяюшкой, полагая, что его подопечный ни бельмеса не смыслит. И уж само собой – не слышит. А тот, как и старший брат, пел в церковном хоре, слух имел отменный. Ему да не разобрать все эти «либе», «данке»…

Немецкий постигал так шустро, что учителя не уставали повторять: «Гут, гут!» Хорошо, значит. Ну, за похвальные отзывы и платили похвально. То и дело на имя камергера Разумовского шли отчеты-причиты. Такого вот содержания:

«А мы, ваше сиятельство, Божьей милостью научаемся наукам европейским. Того ради израсходовано:

учителю немецкого 87 талеров;

учителю французского 93 талера;

учителю фехтования 107 талеров;

учителю танцев 111 талеров;

учителю рисования 54 талера;

учителю логики 63 талера;

учителю метафизики 84 талера;

учителю философии 76 талеров…

А понеже еще учителей профессорского звания ради…»

Учителей-профессоров больше десятка набиралось. А там еще одежда для Ивана Ивановича Обидовского, петербургского дворянина, который в Европе обязан был держать российскую марку. И посему обязательный, тоже немалый, перечень:

«Понеже далее…

…парики…

.камзолы…

…шляпы…

…трости…….башмаки с пряжками и без…

…чулки…

…перчатки…

…кий биллиардный о двух штуках…»

Как же! Иван Иванович Обидовский и биллиарду научился. Да что там – пристрастился. Иной раз в пух проигрывался… Как в отчет это вставишь? Невольно в другие статьи запишешь-припишешь…прости, Господи, грешного!

Потому любимое, оправдательное: «Понеже далее еще…

… книги многие светские, особливо романы, и ученые тем паче, как то: «Естественнонаучные воззрения Ньютона, изложенные им в «Математических началах экспериментальной философии». Как то: Декарт, переведенный опять же…»

Адъюнкт Теплов неглуп был – слышал даже из Берлина, как весело, в уединении с Государыней Елизаветушкой, гневался старший брат:

– Истинно разумею из этих отчетов: неплохо они там прижились!

Без штанов меня оставят!

На что Государыня так же весело отвечала:

– Ну, на штанишки я тебе, Алешенька, из личной шкатулки пожалую маленько…

Эти «маленько» в большие тыщонки собирались. Хоть немецкий талер был и пожиже рубля – всего восемьдесят копеек. Но отчетов-причетов сколько поступало?!

Право, камергер Разумовский тоже мог бы слышать и через всю Европу:

– Доннер веттер, Кирилл Григорьевич!… Вздует меня по ушам его сиятельство. Разве можно так бросаться деньгами?

– Можно, – уже на отменном немецком отвечал Кирилл. – Вы еще забыли в отчете цветы указать, шоколад, прогулки на яхте, путешествие с маленьким приключением… ха-ха!…

На немецкий лад, но не хуже старшего брата, веселился и студиоз Обидовский, главный путешественник. Не считая, конечно, хозяйской дочки, Марты то есть. Поскольку русский язык она никак не могла осилить, Ивану Ивановичу – Иоганну! – волей-неволей приходилось штудировать немецкий. Через полгода не было того словечка, которое бы он не мог нашептать в розовое ушко вдовьей дочки. Яхта! На яхте, да при последнем теплом, сентябрьском ветерке, можно и во всю малороссийскую глотку распевать:

А где ж дивчину почую -
Там и заночую!…

Ни бельмеса не смыслила Марта, а ведь чуяла: за-, ночует, как-то так уж получилось, что надзирателя Теплова они забыли на берегу в обществе даже весьма тепленькой матушки. Это он потом сердился, а когда надо было поднимать паруса и отчаливать с попутным ветром, надзирателя и провожавшую их матушку каким-то обратным ветерком с побережья в дальний Берлин унесло… Если бы Марта понимала что-нибудь, она бы расслышала: «До дому, до хаты, понеже мы…»

Понеже – и хозяину яхты что?.. Лишь бы талеры шли, да побольше. Хорошая яхта была. С теплой каютой в случае чего – дождика там или солнышка слишком яркого… Хоть целый месяц на волнах болтайся. Для пропитания в какую ни есть прибрежную таверну можно повернуть. Но хоть и сворачивали-заворачивали, а всего на пять деньков задержались. Зря наставник-соглядатай в честь благополучного прибытия, видно, разругавшись с хозяйкой, содрал с головы парик и когтями виски драл, обнажая не только себя – настоящее имя своего подопечного:

– Видите? видите, Кирилл Григорьевич? Я за эти пять дней истинно поседел!

Кирилл тоже стаскивал свой парик и жаловался:

– Так и я то ж…

Верно, свалялись и у него за эти дни казацкие, не до корня остриженные космы. Может, ручки их валяли, да если еще перепачканные французскими белилами?… Мода такая из Парижа, куда они с Тепловым еще не успели добраться, в затхлый Берлин пришла: белила, румяна и всякая французская вода. Разве петербургский дворянин Иван Иванович Обидовский может сквалыжить на такие сверхугодные подарки? Никак не может. То-то, учитель. Уймись. Не сходить ли нам лучше в ихний трактир да не пригласить ли заодно хозяюшку? Право, и привычки и имечко у нее почти русское: Эльза, Елизавета, значит. Чтой-то она сегодня сердится? И на дочку кричит. Слава богу, в немецком уже хорошо разумею, так ее кричалку на русский перевел. Выходит: «Вот забрюхатеешь, так что тогда делать?..»

Наставник Теплов без теплоты в голосе отвечал:

– В самом деле, что? Мне останется – в солдаты к Фридриху записываться, а вам, Кирилл Григорьевич?..

Недолго раздумывал, отвечал:

– А я в гайдамаки, жизнь – стэпом, стэпом!…

Кончилось, конечно, все тем же: очередным походом в трактир, где расторопная Марта, отнюдь не тяжелая на ногу, загодя заказала столик на четыре изрядных персоны. Могла бы и не указывать число кувертов: трактирщик, добрый приятель покойного родителя, и без того знал: два или четыре… четыре или два… Уж как им заблагорассудится. «Ах, Ганс, добрый Ганс, знал бы ты, что делается в твоем доме… доннер вет-тер!…» Но что значит это пустячное ругательство против просоленного петербургского?..

Только то, что на имя его сиятельства камергера Алексея Разумовского шел очередной отч.ет-причет:

«А понеже сочли мы за благо показать Ивану Ивановичу Обидовскому края-берега европейские, так и предприняли, ваше сиятельство, опять же науки для, вояж изрядный и высокоучительный, на взбережье Балтийское, как бы лаская взорами волну кронштадтскую, по отечеству неотступно скучая, в трудах вседневных время провожая…

Понеже поиздержались маленько…»

Нет, все-таки и через тыщу верст слышал наставник Теплов, как хмыкал недовольный камергер:

– Можа, отозвать обоих да суместно выпороть? На что душа-Елизаветушка, будучи в добром настроении, отвечала:

– Выпороть! Да что он, тоже граф теперь как-никак, красный зад будет Фридриху показывать? Этот пройдоха уже знает, что я готовлю Указ на Кирилла Григорьевича, в гости, вишь, новоиспеченного графа приглашает. Его послы шпионят, да разве мои-то хуже?.. Все знают, все докладают!

VII

Не ошибалась Государыня Елизавета Петровна: именно так все и было. И послы все знали, и грозный Фридрих в печальную задумчивость впал: надо же, у российского трона два новых графа?! 16 мая 1744 года австрийский посланник, с нижайшими поклонами – как же, нужны ведь русские войска! – преподнес Императрице Елизавете вердикт Карла VII, в котором возвещалось о возведении обер-егермейстера Алексея Григорьевича Разумовского в достоинство графа Римской империи. Елизавета, чтоб не отставать от какого-то австрияка, в тот же день возьми да и издай другой вердикт, Государевым Указом называемый: возвести камер-юнкера Кирилла Григорьевича Разумовского в достоинство графа Российской империи. Возьми да выкуси, нищий Карла, бегающий по лесам от Фридриха! Так что было о чем задуматься не только обнищавшему императору австрийскому, но и королю прусскому. Круто закручивает в России дочь Петрова!

Не успел берлинский посланник, граф Чернышев, поздравить своего собрата-графа, как на другой же день в скромный частный пансион грянул курьер короля Фридриха. На взмыленных лошадях, весь в дорожной пыли. Но мешкать, чиститься не стал – собственной персоной в покои, при дверях которых и караула не стояло, лишь какая-то «медхен» побежала звать матушку. Но курьер предпочитал разговаривать с мужчинами, тем более что и таковой сыскался, представившись секретарем Ивана Ивановича Обидовского. Секретарь – это было уже посерьезнее. Курьер был сама любезностъ. Он прежде всего осведомился о здравии петербургского дворянина Ивана Ивановича Обидовского, а когда секретарь – Григорий Теплов – ответствовал, что Иван Иванович Обидовский, слава богу, пребывает в здравии весьма изрядном по крепкой своей молодости, курьер снял запыленную шляпу и не без лукавства изъяснил дальнейшее:

У меня повеление моего короля: поздравить его сиятельство Разумовского со званием графа Российской империи. Как быть?

Разговор происходил, разумеется, на немецком, которым Теплов владел в совершенстве, а курьеру и напрягаться было нечего, разве что о длиннющую фамилию спотыкался немецкий язык, как и о фамилию Оби-довского. Немного споткнулся и Теплов, хотя российским посланником, графом Чернышевым, они с новоявленным сиятельством были загодя оповещены – не только Указом своей Государыни, но и намерением короля Фридриха, ради чего и прискакал курьер. Однако ж не выказывать свое удивление, есть же дипломатический политикес?.. Как совместить господина Обидовского с графом Разумовским? Курьер был не по-немецки любезен, а Теплов не по-русски хитер. Он как след быть нашелся:

– Его сиятельство граф Разумовский как раз занят беседой с господином Обидовским. Не угодно ли офицеру достославного короля Фридриха снять плащ и откушать чашечку кофею? А он тем временем постарается сократить беседу старых друзей…

– О, да, да! – согласился курьер, у которого от долгой скачки пересохло в горле.

Теплов сам принял плащ прусского офицера и препроводил его в столовую, под покровительство вышколенного русского камердинера.

И на той же ноге – к новоявленному графу.

– Ваше сиятельство!… – ироничный поклон ему и вольготно сидящей на канапе Марте. – Дела серьезные: в столовой кушает кофе король Фридрих.

Марта вскочила как ужаленная – как же, слышала

кое-что о короле, а матушке доложить еще не удосужилась, вот здесь задержалась! – но Кирилл, уже поднаторевший на здешних приключениях, отнесся к такой серьезной вещи весьма равнодушно:

– Король? Прусский? Но у меня более важные дела…

Марта уже бежала к матушкиным дверям, отмахиваясь:

– Нет, нет, какие дела! Если король призывает!…

Кирилл, конечно, понял, что не сам же король кушает кофе в их скромной столовой, однако ж истинно по-графски повелел:

– Григорий Николаевич… прикажите тогда камердинеру подать лучшее графское одеяние. Впрочем, без лишней спешки, у них король, а у нас Государыня Елизавета Петровна и ее солдатушки, стоящие на границе. И казачки, казачки – тоже. Эва!

Такому лихому тону позавидовал и Григорий Теплов. Покачивая взбившимся париком, пошел утешать посланца короля, догадываясь, что новоявленный граф постарается не уронить достоинство своей Государыни.

Не меньше часа он тянул ничего не значащую беседу с посланцем короля, даже предлагал вина, от чего тот в ужасе отнекивался, прежде чем заявился в нарядной ливрее камердинер Тимошка и кое-как изъяснился:

– Его сиятельство… майн граф… посейчас изволят… коммен, коммен!…

Бог весть кого так подгонял Тимошка, но из-за его спины заявился и сам граф. Сделав два шага, остановился в ожидании. Прусский курьер, конечно, сам вскочил навстречу:

– Ваше сиятельство, мой великий король поздравляет вас с тем, с тем… – видно, подзабыл, с чем надо поздравлять, – любезно просит на аудиенцию в Потсдам, где сейчас пребывает!

Все-таки хорошо закончил курьер свое нелегкое сообщение. Кирилл радушно кивнул и поклонился, адресуя поклон не иначе как королю. Он прекрасно владел немецким, все понял, да и европейский «етикет» познал – ответствовал со всей любезностью:

– Если король просит – нельзя отказываться. Но как вы догадываетесь, мне нужно время на сборы…

– О, никакое время! – успокоил предусмотрительный курьер. – При мне королевская карета, специально посланная за вами. Возьмите, если изволите, самое необходимое, а все остальное – повелением моего короля! Король любит – быстро марш, марш, а я слуга короля, мне надлежит исполнять его волю.

Кириле жаль было расставаться с Мартой, не окончив такую важную беседу – об их общей будущности, – но Теплов грозно разводил руками: как же, король!

Новоиспеченный граф уже кое-что понимал в «дипломатической политик», к нему несколько раз заходил русский посол, граф Чернышев, передавал наказ брата; наверно, и самой государыни: на прусской границе пахнет войной, держи ухо востро! Чернышев не скрывал, что инкогнито Ивана Ивановича Обидовского раскрыто дошлыми прихлебателями европейских дворов, а особливо прусскими ищейками, прощупывавшими настроения русского двора, – как говорится, на ловца и зверь бежал. Фамилия Разумовских, подпиравших российский трон, была на слуху. Посему и наказывал его сиятельство граф Алексей Разумовский – понимай: Государыня, сама Государыня! – чтоб дальше Германии и Франции не изволили отлучаться, потому что в Европе вот-вот начнется военная замятия, при которой и Россия, вероятно, не останется в стороне. Весь вопрос – чью сторону принять: французскую, английскую или прусскую? Все остальные плясать будут под их военные дудки, даже не по чину горделивые австрияки, даже настырные шведы, коим неймется после позорного, Петром навязанного Нейштадтского мира. Не подпадите, Кирилл Григорьевич, под чье-нибудь коварное влияние! Так наказывает в депешах ваш высокородный брат.

Кирилл подремывал на жестких подушках, при каждом толчке вскидываясь: ну и король! Неужели Государыня Елизавета Петровна сидела б на таких кожаных седлах? И то сказать: король Фридрих привык к седлу – как и дитя не привыкает к люльке!

Думать что-либо, а тем более разговаривать не хотелось, нарочно нагонял дорожную сонливость. Дорога от Берлина до Потсдама не дальняя, усталых лошадей не меняли. Но – дремлется. Благодаря тому, что всю прошедшую ночь они с Мартой, почитай, не спали, похихикивая над тем, как мамаша исхитряется, не теряя своего дородного лица, «по ошибке» всякий раз вместо своей попадать в комнату осторожнейшего наставника. Наверно, завтрашнее меню обсудить… или что еще такое важное…

У него было время всласть поиронизировать даже на жестких кожаных подушках, пока наставник Теплов занимал разговорами королевского курьера.

Но как бы там ни было, в скорый час прибыли в Потсдам. Королевская прислуга, видимо, была предупреждена о визите российского гостя, да и курьер вперед убежал – граф Кирилл Разумовский и его сопроводитель Григорий Теплов не слишком и долго пребывали в приемной.

– Его королевское величество ожидает графа Кирилл Разум… овский!…

У Григория Теплова хватило ума смекнуть: эге, его-то ведь не приглашают!

Кирилл в одиночку перешагнул высокий порог, кажется, и устроенный для того, чтоб все входящие непременно спотыкались, кланяясь. Однако у него хватило сил устоять на ногах. Сделав несколько шагов, он склонил голову в глубоком придворном поклоне.

А когда разогнулся, было чему удивляться! Здесь позолотой, атласами и бархатами не баловались. Истинно, военный кабинет, к тому же и мрачноватый. Тому способствовали синего, глубокого цвета стены, дубовые, гладко отполированные штанами кресла, весьма куцый ковер перед столом… да и какой там стол – просто рабочее бюро! Правда, красного дерева, с некой бронзой письменных принадлежностей и каких-то неизвестных воинских статуэток. Но все равно – не ширь позолоченная, а то и вовсе золотая, Государыни Елизаветы, ее роскошнейшие безделушки, вальяжные бархатные кресла, диваны и диванчики, ее главное, отражавшее солнце креслище, больше похожее на трон. Нет, Фридрих И, король Прусский, предстал истинным воином, поджарым, подтянутым, готовым в любую минуту вскочить в седло. Может, не слишком изящно, но он встал пред гостем и вышел из-за своего бюро, где и работал, пожалуй, стоя: бюро делилось в поперечине на два уровня, с разными приборами на каждом. На одной половине писались военные приказы, а на другой протирались штанами житейские несообразности. Кирилл знал о бедном прусском короле, который жаждет земли, богатства для своего махонького королевства… и еще раз – земли, житейского пространства для своих исстрадавшихся от безземелья и потому отчаянно храбрых пруссаков! Но все-таки юный, семнадцатилетний граф Кирилл Разумовский не ожидал, что после приветствий, расспросов о здоровье Государыни Елизаветы Петровны и герцога… да, герцога! – Алексея Разумовского король начнет жаловаться на бедность своего королевства. А выходило именно так – Кирилл, усаженный, как прусский полковник, в дубовое кресло, прекрасно понимал немецкую, по-военному рубленную речь короля, и не совсем уж придворно, если вникать в суть, кивал своим парадным, светлым париком.

Да, говорил король Фридрих, мы не богатая страна, но страна европейская. С большим будущим! Для чего он брата столь уважаемого герцога пригласил к себе? Все для того, чтоб люди, ближе всего стоящие к российскому трону, смогли убедиться и убедить прекраснодушную российскую самодержицу: Пруссию надо уважать, с Пруссией можно даже дружить. Что Франция – насквозь прогнившая римская провинция? Ее старая песенка спета, а новой не предвидится. Мы, продолжал король, умеем не только воевать – умеем и работать. Молодой граф, с нашего соизволения, может поездить по Пруссии. Да-да, лучше самолично убедиться, какой у нас везде порядок. Кто обрабатывает землю – тот от земли и кормится; кто льет пушки – того пушки же и кормят, а кто со штыком – тот все необходимое штыком и добудет. Вокруг нас – разнеженные французы, обленившиеся поляки, какие-то датчане, австрияки, наконец, со своими прежними, смешными притязаниями. Кто остается в наших друзьях? Россия, мой молодой граф! Не стыжусь признания: великая Россия. Славно будет, если мы найдем общий язык! И… и, кажется, находим. Ваша мудрая Государыня, хоть и будучи женщиной… чуть не сорвалось с языка – будучи бабой! – нет, удержалось, продолжилось четким солдатским языком: Императрица Елизавета Петровна не зря же вызвала к себе из наших земель в наследники голштинского племянника Петра, да теперь вот и дочь герцога Антальтского, пока что скромную Фике, но уже нареченную Екатериной…

Король Фридрих непроизвольно вздохнул, и Кирилл, уже знавший местные придворные сплетни, понял этот вздох как прощание с молодостью и стареющей матерью Фике, герцогиней Йоганной-Елизаветой. От отца ли, полковника, от истинной ли королевской крови взошла прелестная и умная Фике – какая разница! Была молодость, и мать нынешней Фике горячила кровь, а отцу ее, полуголодному герцогу, – ведь следовало быть при полку? Вот от такой полковой жизни и родятся солдатские дочери… Не станет же полковник допрашивать короля – было там что или не было? Сплетни – они сплетнями и останутся. А Фике теперь – при императрице Елизавете. И не мудрые ли языки прусских посланцев вбили в розовые ушки Елизаветы благую мысль: а не женить ли племянника Петра на его кузине Фике, при крещении нареченной теперь Екатериной?! Какая разница – кто кузен, кто кузина! Суть-то в том, что российский трон обступают, неизбежно наследуя его, немецкие принцы и принцессы… Понимает ли это молодой, далеко идущий граф?!

Разумеется, всего король Прусский не высказывал. Он просто экзаменовал – глупого еще по молодости. Как прямодушный солдат, говорил о трудностях своего слишком зажатого соседями королевства… и о будущей дружбе с великой Россией, в которой так близко и так славно стоят у трона братья-графы Разумовские, может, как раз истинные вершители судеб…

Король Фридрих и сам бы ранее не поверил, что может так доверительно говорить с молодым, новоиспеченным графом, который скрывается под расхожим русским именем: Иван. Если бы не дерзкая мысль: когда скрывают истинные имена – далеко идут… Как царь Петр, например, инкогнито вояжировавший по Европе. А что – этот юный граф не крепок ли телом для дружбы с королевской, в боях закаленной Пруссией?1

Обласкав юношу и обещав ему полное королевское покровительство на землях Пруссии, Фридрих понял, что не зря убил на это два драгоценных часа. Его ждали военные дела – приготовления против слишком фанаберистого австрийского императора. Карл нищ, стар и глуп. Он истый прихлебатель у Елизаветы – бабы, ба-абы как никак! Не отхватить ли у него для начала Силезию, не страшась бабского заступничества? Право, Пруссии пригодится!

Истинно отцовским жестом провожая юного графа, он пред закрывшимися дверями уже неприкрыто вздохнул: да-а, жизнь королевская…

Скрипка!

Когда становилось тяжко, он брал в руку скрипку и играл на ней нечто и самому непонятное, собираясь с мыслями. Только тогда, после резких, стремительных взмахов смычка, и наступало полное понятие. Как после доброй штыковой атаки…

Часть вторая ВРАТА НАУКИ

I

Из заграницы граф Кирилл Григорьевич Разумовский вернулся 21 мая 1746 года. Разумеется, через Париж… не через Лондон же. И не только потому, что они с Григорием Тепловым изрядно помотались, чтобы плыть на Англицкие острова и самолично удостовериться в широте пролива, разделяющего Францию и Англию. Пролив разделял и «дипломатический политикес», о котором вполне доверительно толковал в Берлине граф Чернышев. Россия металась от любви к солдатской Пруссии до туманно-загадочной Англии и обратно, вплоть до Парижа. Умер навечно Иван Иванович Обидовский – народился о семнадцати годах граф Кирилл Григорьевич Разумовский. Языки? Науки? Моды первостатейные?.. Все так, все европейского лоска, но ведь и доверительный шепоток тоже молодого, но уже поднаторевшего в интригах графа Чернышева, – шепоток более чем прозрачный:

– Ах, Кирилл Григорьевич! Не принимайте всерьез возложенное на вас вояжирование… однова живем, не так ли? Разве что мимоходом, мимолетом – маленько опознать настроения французского двора. Людовик – не Фридрих, напрямую саблей рубить не станет, словесные кружева крутить начнет. Да и сомневаюсь я, чтоб он столь льстиво, как Фридрих, принял графа Разумовского… не обижайтесь – меня, государева посланника, он не удосужился принять. Нет, вояжируйте в свое удовольствие… разве что глазком прозорливым, едино для блага России, глянуть на фавор возле французского короля… Его российский посланник, маркиз Шетарди, крутит любовные круги возле Государыни Елизаветы – чем хуже российские графья? Единое – выбросьте мысли об Англицких островах. Выпьем за французскую дорожку!

Уму непостижимо, как умен и прозорлив был граф Чернышев! На Англию Кирилл мог любоваться лишь с бережья Ламанша… ничего там, в туманной дали, конечно, не видя. И по версальским паркетам Людовика, само собой, моднейшими парижскими подошвами не шаркал; так, крутились вокруг разные графья, бароны и маркизы, тоже, вероятно, за модой под «дипломатический политикес» съезжавшиеся в Париж, – и он в их вихре кружился, частенько теряя из вида своего наставника Теплова. Тот предпочитал народ трактирный, румянощекий, в открыто назойливых юбках. А когда ему все это осточертело, самолично привез от графа Чернышева грозное послание. Запечатанное, разумеется. И не Чернышевым на немецко-французский лад писаное, а крепкой рукой старшего брата. По первым словам можно было догадаться – что делать. Брат как казацкой саблей рубил:

«Хватит по Парижам шататься. Поелику дело для тебя наиважнейшее есть. Государыня требует, смекай!»

Смекнул Кирилл, струхнул его наставник – поскакали в Санкт-Петербург как оглашенные! Побросали, не простившись, и баронов, и маркизов… и всех трактирных дезабилье. Дело! Государево!

Адъюнкт Григорий Теплов до лучших времен удалился в Академию наук, Кирилл Разумовский пряником к Государыне. По фамилии разум имел – через покои братние. Тот встретил истинно по-братски, с распростертыми. Ну и Кирилл не растерялся. Первыми словами, как и после приезда с Черниговщины, были:

– Вернулся, младшенький?

– Возвернулся, старшенький.

– Ив каком же настроении пребудешь, граф Кирилл Григорьевич?

– А в каком повелишь, граф Алексей Григорьевич.

– Почему же так умалительно?

– По сему – ты отца вместо мне. -

– Ой ли? Даже ежели с розгой?.. Доходили, доходили слухи о ваших заграничных деяниях… Скидывай в таком разе штаны.

Кирилл не замедлил ослабить шнуровки и застежки своих атласных парижских панталон, вопрошая взглядом – где же розги?

А перья гусиные – на что? Прямо из серебряного подстаканника целым пуком в руку старшего брата перекочевали, угрожающе натопорщились. Может, что и сотворили бы, но тут без камердинеров и фрейлин раскрыла дверь сама Государыня.

– Что за машкерад?

В один миг подтянулся, выправился Кирилл, и пока Алексей целовал ручку, тоже склонился в низком, из Парижа вывезенном поклоне. Ручка милостиво протянулась.

– Люблю машкерады. Возвратился-таки наш милый камер-юнкер… нет, с сего дня – действительный камергер! Не зазнавайся.

– Не зазнаюсь, ваше величество.

– Истинно так… но машкерады чего ради? Старший брат, с пуком гусиных перьев в руке, не знал, что ответить, а младший – как же, заграничного воспитания! – тотчас нашелся:

– Брат мне отца вместо, ради встречи такой, по-отцовски же, захотел угостить розгами… да вот только перья гусьи и нашлись, ваше величество…

Елизавета хохотала истинно от души. Красива и величественна была, когда смеялась:

– Нет, не соскучишься с вами! Как, наш действительный камергер… да без одного дня и президент Академии наук… под розгами?! За это стоит добрую чару поднять… не так ли, грозен братец Алексей Григорьевич?- Истинно так, – шваркнул он на стол пук рассыпавшихся гусиных перьев. – С вашего разрешения, Государыня, распоряжусь?

– Распорядись, мой друг, распорядись.

За столом Елизавета больше смеялась, чем ела и пила, – хотя тем и другим никогда не пренебрегала. Причиной был все тот же Кирилл. Когда радужный смех начинал затухать, он вновь начинал:

– Вы спрашиваете, ваше величество, что нового в Европах? А там сейчас не едят и не пьют, все деньги на пушки уходят. Король Фридрих не угостил меня даже кислым вином…

– О, скупердяй прусский! – в перебивку новый взрыв смеха.

– … Король прусский интересовался – не скучает ли Императрица Елизавета Петровна…

– … И что же ты, граф Кирила?..

– Я-то? Я ответствовал: Императрице Елизавете Петровне скучать некогда, поелику она делами денно и нощно занята…

– Денно? Нощно? Делами?.. – Бокал от смеха даже смахнулся со стола вдребезги.

– К счастью, братья разлюбезные!

– К счастьицу вашему… господынюшка, – по какому-то своему праву, без всяких чинов ответствовал старший.

– До счастья вашего императорского величества… моей Государыни вечный раб! – без робости, но с полным этикетом вторил младший.

Обед долгий, уединенный, всего на три куверта, да на братниной укромной половине. Кажется, уставать стала Государыня. Кирилл понял это, поднялся из-за стола:

– Если позволите, ваше императорское величество, я откланяюсь, устал с дороги…

Елизавета душевно переглянулась с Алексеем:

– Устал… ах, наш бедненький камергер… и президент Академии наук. Вон сколько всего свалилось на тебя. Ступай, отдохни в предвкушении трудов великих. А мы тут, ничтоже сумняшеся, и напишем два указа – и о камергерстве, и об Академии. Так, Алешенька?

Тот молча склонил голову, припадая к ручке. Что отвечать?

Кирилл с заученными в Париже придворными поклонами вышел с братниной половины в свой боковой придел. До дальнейших распоряжений ему уже были приготовлены апартаменты, соответствующие камергерскому званию. Брат как-то нашептал: «Когда-то в молодости, еще при дружестве с пиитом Кантемиром, она самостойно писала вирши. Вот образец, слухай…»

Кирилл напевал:

Отчего не веселиться?
Бог весть, где нам завтра быть!…

На этом и застал его без доклада, по-свойски заглянувший на огонек граф Чернышев.

– О, Кирилл Григорьевич, в песнопенья ударились? И то резон! Слышал, слышал о милостях царских…

Может, и была некая доля иронии, но не обидная. Русский посланник незадолго перед тем тоже вернулся из Парижа, рад был встрече. Граф Иван Григорьевич, как и другие Чернышевы, несколько лет жил за границей, справляя различные поручения своего правительства, частенько и не очень дипломатические, оказался «человеком быстрым, увертливым и проворным», – так по крайней мере говорил Кирилл на возражения старшего брата. Характеристика, далекая от порицания, ибо по тем временам людям, вращающимся при европейских дворах, нельзя было слыть «неувертливыми». Война грозно и неотвратимо надвигалась на Европу – какой уж там «политикес!» Будучи постарше Кирилла, – тот вернулся в свои края о двадцати годах, – граф Чернышев, безусловно, способствовал светскому воспитанию недавнего пастушонка. Благо для молодого человека, делающего карьеру. И вот такой светский лев и заявился в то самое время, как Кирилл распевал любимую песенку Елизаветы. Брат Алексей недалек был от истины, когда и авторство приписывал ей самой…

– Пожалуй, запоешь… – немного смутился Кирилл. – Коль без меня меня женили.

– Так радуйся. Что зависит в этой жизни от нас, смертных?

– Пожалуй, что ничего…

– Вот я и говорю: собирайся.

– Куда, любезный граф Иван Григорьевич?

– Как куда? На бал к Великой Княгине. Состоится изрядная кадриль о тридцати четырех персонах. О нас с тобой позаботились. Тебе выпала честь танцевать с женой генерал-прокурора Трубецкого. Сергею Салтыкову предстоит услаждать фрейлину Екатерину Нарышкину, ну а мне…

– Великую Княгиню, разумеется?

– Разумеется. Но имейте в виду, граф Кирилла: именно она и погнала меня за вами. Зело интересуется российской наукой и резонно надеется на ваше споспешествование. Только что стало известно о вашем приезде, пригласительный билет неповоротливые слуги не успеют доставить, а я скор на ногу. Великая Княгиня жаждет пообщаться с новоявленным президентом. Не удивляйтесь: слухи прошибают все дворцовые стены.

– Насколько мне известно, указ еще не подписан.

– Ну-у, у нашей Государыни это дело скорое! Собирайтесь.

– Да я еще и экипажем не обзавелся.

– А мой на что? Кони бьют копытами у крыльца.

– Что поделаешь, раз бьют…

Собираться было недолго. Он только что вернулся от Государыни – не в шлафроке же ходил. Десяти минут не прошло, как друзья уже пылили к Малому двору.

Кадриль как раз разбивалась на пары. Недостающее число их вызывало некоторую тревогу среди мундиров, камзолов и входивших в моду английских фраков, а особливо среди блестящих дамских «адриен».

И надо же, сразу пришлось столкнуться с Великой Княгиней, которая на правах хозяйки распоряжалась всем этим хозяйством.

– Как, граф Кирила, вы манкируете?..

– Помилуйте, ваше высочество, – отвесил он соответствующий поклон, после чего и был запросто допущен к ручке. – Понятия не имел о такой чести!

– Зато теперь имейте. Чувствуйте себя как дома.

Кирилл не был знаком с Великой Княгиней, которая, собственно, лишь недавно стала хозяйкой Малого двора, да и Екатериной-то, изреченной так при крещении православном, была без году неделю. При всех уроках и трудах русских учителей говорила еще с приметным акцентом; до этого всего лишь – дочь захудалого немецкого герцога, который и не мог претендовать на большее, нежели командовать полком у короля Фридриха. Слышал, слышал Кирилл, как она, срочно вызванная Елизаветой, по зимней стуже тряслась в своей куцей беличьей щубке, да в промерзшем дормезе[1], к задку которого были привязаны сани, на случай немалых российских снегов: Кое-что знал Кирилл по берлинским сплетням, а кое-что и брат Алексей успел рассказать. Какие уж там соболя, если у немецкого нищего герцога на ужин и не бывало ничего, кроме картофеля с какой-нибудь куцей рыбкой из местной озерной лужи.

Сейчас это была уже не немецкая четырнадцатилетняя Фике, а вполне респектабельная русская княгиня. Разумеется, и платья, и бриллианты были от тароватой Елизаветы, у которой государственная мысль бежала впереди здравого смысла. А может, и здравый смысл кое-где преобладал. Во всяком случае, и берлинские сплетни, и хохлацкие ухмылки старшего брата сводились к одному: в жены к замухрышке голштинцу Петру, племяннику Елизаветы, и выбирали именно распоследнюю герцогиню, – с титулом, но без всякой значимости, – чтоб не слишком-то кичилась. Королевские дочери были ни к чему… хотя и тут поговаривали, что рождение герцогини Фике произошло не без вмешательства короля Фридриха, который ухлестывал за ее матерью, Иоганной-Елизаветой, пока сам герцог трясся в седле по полям сражений. Но чего не наговорят завистники! Но ведь Фике-Екатерина была умна, рассудительна, пригожа, чтила свалившееся на нее благо – чего же более?

По придворному этикету Кирилл был неизмеримо ниже, но она сама сделала несколько шагов навстречу, мило перевирая расхожие русские слова:

– Ах, графф, вы тольки што из наша краев? Как это любезно с ваша сторона!

Кирилл кое-чему уже научился в этой жизни. Ответил со всей придворной любезностью:

– Ваше высочество! Я рад такой чести – познакомиться с наследницей российского престола!

Присутствовавший при сем граф Чернышев пребольно толкнул его в бок – говори, мол, да не заговаривайся! – но она и сама сурово поправила:

– С жен-ной наследника. Не ставьте меня в неловкий положение, графф.

Разумеется, к разговору прислушивались. Да и сам наследник маячил среди мундиров и камзолов. Кирилл впервые увидел его и ужаснулся: «Боже… этот плюгавый паяц?..» Суетился и кривлялся среди придворной публики, строил дамам глазки, думая, что ужасно любезен, и даже одну из них – да кого же – Нарышкину! – дернул сзади за роскошную «адриену», так что отец ее, адмирал Иван Львович, с такой свирепостью глянул в его сторону, что тут и до дуэли недалеко. Как с гуся вода. Мало что не гоготал!… Но ужасаться было некогда: кадриль началась. А тут уж не дай маху – засмеют. Не зря же такие огромные деньжищи они с Тепловым ухлопали на учителей танцев!

Жена генерал-прокурора, дама в известном возрасте, но все еще считавшая себя юной красоткой, тоже не хотела дать маху – прямо ночной бабочкой летала по паркету. Судя по взглядам придворных сплетниц, которые уже давно не летали, а лишь шуршали, как мышки, своими атласными и парчовыми подолами, получалось у них с генеральшей весьма неплохо. Единственно – взгляд Кирилла непроизвольно следовал за Великой Княгиней, что не делало кавалеру чести. Но ведь и он кое-что замечал: «Ба, да ведь и она поглядывает на своего юного камергера Салтыкова!» Да и он ответно – встречным взглядом!

Если бы он взял еще несколько уроков у графа Чернышева, то без труда определил бы: у того тоже была какая-то подставная роль. Кого-то играл при Великой Княгине?..

Уже после кадрили, когда золоченая публика потянулась в столовую, граф Чернышев шепнул:

– Меня не заподозрят… от Сережки Салтыкова самое время отвести подозрения. Впрочем, рогатый супруг большего и не заслуживает.

Нет, все-таки маловато еще Кирилл пошаркал по паркетам, поглядывая то на фрейлину Нарышкину, то на Великую Княгиню. Что-то не укладывалось в голове…

Уже вечером, – да полно, в ночи, после возвращения с бала, – брат Алексей просветил немного:

– Когда поженишься… да, да, на фрейлине и двоюродной племяннице Елизаветы… молчать, так Государыня порешила! – то сразу заводи побольше детишек. Не уподобляйся нашему наследнику, который после свадьбы не знает, с какой стороны подойти к жене. А Государыня?.. Елизаветушка требует наследника. Откуда ему взяться – смекни. Добро, если какой-нибудь Сережка Салтыков поможет…

Час от часу не легче. Только возвернулся, а сплетни обступают со всех сторон. Опять то же самое: без меня меня женили, да еще и чужих жен на уши навешивают… Господи, что деется на свете!

II

Однако не все же шаркать по паркетам и разносить из гостиной в гостиную досужие сплетни. Пора было собираться в Академию. Государыня изрядную зарплату положила: три тысячи годовых. При том, что Михайло Ломоносов получал всего триста рубликов. Нет, Государыня была права, если самолично поторапливала. А брат Алексей прямо-таки кулаками подталкивал. Да и графа Чернышева в открытую поругивал. Пора! В Академии уже несколько лет не было президента. Всем заправляли дружно осевшие там немцы во главе с каким-то Шумахером. О нем новоявленный президент понятия не имел.

Напутствовать пришла сама Елизавета. Коротко сказала:

– Гляди, граф Кирила!

По ее уходе более пространно напутствовал брат Алексей:

– Ты знаешь, я не очень силен в науках. Писать-читать, слава богу, умею, и то ладно. Ты – другое дело. И здесь при добрых учителях был, при Ададурове да Теплове, и за границей, наверно, кое-что познал. Чти науку, не забывайся. Столкнешься с такими деяниями, что грязь с камзола придется отряхивать. Немцы – везде немцы, а в Академии, сказывают, их как тараканов. Зряшно давить не надо, а травить помаленьку… дело благое. В случае чего и моя рука не ослабела. Да накажь Михаиле Ломоносову, чтоб оду Елизавете Петровне написал. Нелишне будет и в твоем руководительстве, а ему так в оправдание излишнего буйства.

Кое-что Кирилл Григорьевич уже знал от адъюнкта Григория Теплова. В заграничных университетах они разошлись всего в нескольких годах. Кирилл уехал, когда Ломоносов уже вернулся и стал адъюнктом Академии, как и Теплов, с которым давно был знаком. Но Теплов-то умел избегать буйств, а архангельский мужик?.. С мая 1743 года по январь года следующего был под арестом. Да что там говорить! Если бы не оды да не заступничество Елизаветы Петровны, не избежать бы плетей. Дворянского звания не было, а чего чикаться с мужиком? Вали на лавицу да пори, коль не воздержан в буйстве… Кого открыто вором назовет, кого и прибьет прилюдно. Немцы – они большие доки в распрях и сведении трусливых счетов. Может, стоит и отказаться от академической чести, а, граф Кирила?

Но братние лошади были уже запряжены, а Григорий Теплов в самое время раздумий принес сочиненную приветственную речь.

В Академии наук, заложенной еще Петром-воителем на стрелке Васильевского острова, но открытой уже после его смерти, царило напряженное ожидание. Когда граф Разумовский в сопровождении адъюнкта Теплова поднялся по ступеням парадной лестницы, его самыми обольстительными поклонами встретили профессора Шумахер, Миллер, Делиль, Крузиус, Рихман и иже с ними; где-то по-за их спинами скромно клонили головы Тредиаковский и Ломоносов. Он всем равно поклонился и прошел в зал, где для него уже была установлена профессорская кафедра; говорить с нее можно было и сидя, но он предпочел стоять, памятуя, что и Государыня в некоторых случаях, особливо при приеме послов, не пренебрегала выказать свое уважение.

Граф Кирила не силен был в изящном слоге, но речью обладал отменной; программное приветствие, написанное адъюнктом Тепловым, лилась поистине тепло и радушно:

«За необходимо вам объявить нахожу, что собрание ваше такие меры от первого нынешнего случая принять должно, которые бы не одну только славу, но и совершенную пользу в сем пространном государстве производить могли. Вы, знаете, что слава одна не может быть столь велика и столь благородна, ежели к ней не присоединена польза. Сего ради Петр Великий как о славе, так и о пользе равномерное попечение имел, когда первое основание положил сей Академии, соединив оную с университетом».


Ненавязчиво, но все же напоминал: академия академией, но с университетским учением дела обстоят плохо. Не пренебрегают ли господа академики заветам Петра Великого, в пренебрежение поставив университет?

Было это 21 мая 1746 года.

III

А сего же года, июня 29 дня, состоялось обручение с фрейлиной Екатериной Ивановной Нарышкиной, двоюродной племянницей Елизаветы Петровны. Через три месяца и свадебку отгрохали со всем императорским размахом.

У Елизаветы Петровны было любимое занятие – устраивать обручения и свадьбы. Уж если она самолично занималась этим со своими горничными и даже прачками, так почему ж не порадеть любимой фрейлине? Особливо не спрашивая жениха… Как можно отказаться от такой чести?!

Да ведь отказался, стервец!

Разумеется, эти слова высказала не сама Елизавета Петровна, а ее ближайший домашний советник, граф Алексей Григорьевич. В первые же дни пребывания младшего на родине он и вздумал осчастливить его невестой. Неча с разными Чернышами по цыганам шататься! Мода, видите ли, такая пошла: после светского раута, побросав своих напарниц по кадрили, целой ордой усесться в кареты и в два или три часа ночи гикнуть кучерам: «Ну, милые, пади!…» В страхе бросался люд Божий к подворотням, когда с такими криками вырывалась с боковой улицы на Невскую першпективу кавалькада огербованных карет, упряжью не менее трех гривастых зверей. Да звери же – и сами кучера, в ярко-малиновые кафтаны одетые. Каждый хлыщ своим кучером хвастался, как же! Обзавелся зверюшным сопроводителем и граф Кирила. На тройку пока не тянул, но пара каурых была изрядная. Где уж деньжищи брал – можно было только догадываться. Долги! Кто их считал, включая ж самого Кирилу? Все почему-то верили в его будущую планиду, кошели без особых просьб раскрывали, с единой только просьбой: «Да господи, граф Кирила, кто нынче без долгов, не обижай!» Он и не обижал никого. Три тысячи годовых, полученных от Академии – считай, от Государыни, – были уже промотаны, а дальше?..

Дальше на какие-то шиши и собственную квартиру напротив университета, всего-то через Неву-реку, сумел нанять. Как ни хорошо житье при дворце, да, видите ли, нахлебства стеснялся! Это решение брат Алексей не осуждал: правильно, своим умом, своим домком жить надо. Но что вышло? Дом – но без ума… Холостяцкий притон, которым граф Чернышев и заправлял. V, несчастный бабник!…

Так иногда отучал кулачищем граф Алексей, что со стола не только бокалы разлетались – прилетала со своей половины и Елизаветушка, вопрошая тревожно:

– Что с тобой, друг любезный?..

Он как мог успокаивал Государыню – не засорять же ее, душеньку дражайшую, разными дрязгами. Успокаивался ли сам? Буен был в подпитии да гневе. Все ли скажешь даже такой доверительнице? Сам-то крепко в уме держал: братьям Разумовским никак нельзя без ума оставаться. Не Чернышевы или там Нарышкины. Не моги забываться о своем бедно-казацком происхождении! Младшой-то давненько ли по Невской першпективе шастает? Мать-то, породившая их, давно ли из нищенок вышла? За благо подорожный шинок почитала, купленный на первые сыновние деньги, а этот дурень – по цыганам шастать да по Невскому в каретах? При таком благоволении Государыни со всякими-яки-ми водиться?!

При очередном повинном явлении братца напрямую рубанул – вначале по шеям, а потом и словом разумным:

– Мы кто такие будем? Мы Розумы. С этим понятием и жизнь пахать должны. Смекай, гарбуз хохлацкий! Невесту тебе я сыскал. Возьмет она тебя в руки, погоди!…

Кирилл вроде бы смекнул, истинно с повинной головой братнину суровую науку выслушал… и скрылся на целую неделю.

Нарочно упреждал старший брат события: имени невесты он и сам еще не знал. Не на купчихе же женить! Хотя как сказать… Боярского рода графини, поди, хмыкать начнут при виде сватов-выскочек! Ничего не придумав, сомнения свои Елизаветушке высказал. Она более часа отмалчивалась, попивая при раскрытом от духоты окне новомодную французскую шипучку, а потом, как всегда решительно, хлопнула в ладоши:

– Эй, кто там?! А кто мог быть? В такое время в личные покои Государыни могли входить или постельные горничные, или фрейлины. Так уж вышло, что дежурила фрейлина Нарышкина. По заведенному порядку она в покои не совалась, но была где-то рядом. Влетела, оправляя и домашний, не парадный, подол и домашние, под цвет самой Государыни, распустившиеся волосы. Светло-золотистые, стало быть. Струились по вискам, как у Елизаветы, ниспадающими кольцами: оглаживай не оглаживай – подвиваются.

Фрейлина остановилась у порога, ничего не понимая. Государыня не отдавала никакого приказания, просто пристально смотрела. Еще меньше понимал что-нибудь Алексей, хотя за пятнадцать лет интимной жизни с этой непредсказуемой женщиной ко всему вроде бы привык. Елизавета кивнула:

– Налей, граф Алексей, Он исполнил ее желание, налив, разумеется, только два бокала. Фрейлинам такая честь не предоставлялась. Ну, там рауты, торжественные обеды – иное дело – маленько, хоть и в третью очередь, после статс-дам перепадало. Здесь же повечерье с самым приближенным, первым, камергером. Но Елизавета вопреки всяким придворным правилам даже с каким-то попреком подсказала:

– Третью!

Исполнить недолго и ждать, что дальше будет?..

– Садись, – приказ уже фрейлине.

Та робко подошла, не видя третьего стула за малым домашним столом. Алексей вскочил, смущенно выхватил запасной. Тоже не по чину ему прислуживать. Да ведь от Елизаветушки всего можно было ожидать.

Так оно и вышло. Елизавета подняла бокал со словами:

– Выпьем за наше желание… о коем я погодя скажу. Сама первой, Алексей вторым, а там и фрейлина, давясь от смущения, свой бокалец высосала.

Убей бог, все еще ничего не понимал Алексей! А Елизавета все тем же жгуче-воробьиным взглядом уставилась на фрейлину и еще долгих десяток минут молчала, у фрейлины глазенки уже не по-воробьиному – поистине по-вороньему заслезились, а что поделать? Елизавета, видимо, решила: довольно мытарить девку!

– Вот что, Екатеринушка, замуж тебе пора. Годков-то сколько? – и сама ответила: – Чаю, пятнадцать. Самое время. Жених тоже подрос. О восемнадцати годах, эва! И ему пора. Да, да, милая, граф Кирила Разумовский. Чего разревелась? Пореви по позднему времени у себя в комнате, а завтра дома посиди. С батюшкой Иваном Львовичем я сама переговорю. Ступай.

Когда фрейлина бросилась к дверям, Елизавета ее остановила:

– Погоди. Подойди ближе.

Фрейлина подошла, шагов двух не доступая, да и не видя из-за слез ничего.

– Ближе! Еще ближе!

Когда фрейлина наткнулась сослепу на крепкие колени Елизаветы, та притянула ее и трижды расцеловала в мокрые щеки.

– Вот теперь вовсе ступай… умойся да спать ложись. Дежурства твои теперь надо-олго закончились!…

Фрейлина тем же слепым, шатающимся шагом побрела уже окончательно прочь. А Елизавета – Алексею:

– Не видишь, что ли? Проводи. Не то расшибет лоб о косяк… от счастьица! Сдай на руки горничной. Само собой, ничего не говори.

Граф Алексей все исполнил в точности, лакейские обязанности не осудил, а когда вернулся, только и сказал:

– Ну, господынюшка, в очередной раз удивила!… Да и было чему удивляться! Фрейлина Екатерина, мало что дочь адмирала Ивана Львовича Нарышкина – из рода царственных Нарышкиных, – так еще и двоюродная племянница самой Елизаветы! Казацкая ли это честь?!

Правда, среди Нарышкиных, рода широкого и ветвистого, всякие бывали, да и теперь… один; вот заместошута пробавляется, поскольку ни к чему не способен… но ведь родовой-то знак не отринешь. Что взбрело на ум господынюшке сумасбродной?

Но он распрекрасно знал Елизавету, которую по-свойски, на малороссийский лад, в уединении звал господынюшкой, – мог ли оскорблять ее излишней болтовней при всяком нешуточном решении?.. Ведь не зря же недоросль Кирилл мало что был осыпан почестями, так еще и к царскому роду приобщался! Уму непостижимо…

Но истинное непостижение началось день спустя, когда он с камердинером вытащил Кирилку из его холостяцкой норы, заставил умыться и прихорошиться, усадил рядом, высказал ему все, а когда тот, с похмельной, видно, головы и после холодной воды ничего не понял и отмолчался при столь важном известии, то по своей привычке ткнул в шею:

– В ноги!

А когда тот приспустил было колени, уже помягче:

– Да не мне, дурень. Государыне! Сейчас узнаю, не при делах ли да при людях.

Чтоб ни наделал чего непотребного, самолично пошел и уговорился о приеме.

– Ее величество даст аудиенцию. Только развяжется с канцлером Бестужевым… Надоел он ей хуже горькой редьки! Посиди перед дверями, вызовет барон Черкасов.

Барон – кабинет-секретарь Государыни, человек вышколенный. Вызвав, конечно, тотчас же удалился. Так что Алексей и не знал, как там вел себя Кирилка. А Елизавета не распространялась особо, на расспросы односложно ответила:

– Суро-ов ты, граф Алексей Григорьевич! Но вышло-то – посуровее следовало быть… Когда приспело время засылать сватов, Кирилл запропал.

Вот запропал, да и все, как полушка на петербургской улице! Алексей уж и за Григорием Тепловым посылал – не делами ли академическими утруждает себя господин президент? Какие дела, ответствовал Теплов, возглавивший канцелярию Академии. Дел, а особливо склок всяких, накопилось столько, что незнамо, как их и решать. Личное присутствие господина президента требуется или хотя бы его подпись. Ведь задыхается Академия от дрязг! Один Михаиле Ломоносов чего стоит – ломит с плеча на немцев. Ну как опять в тюрьму за дебош попадет? Ведь сраму и президенту не обобраться…

Не добившись толку ни от Теплова, ни от слуг Кирилкиных, камергер Алексей Разумовский самолично пустился в розыски. К одному, другому столичному ловеласу – незнамо где, не видели. Сами удивляемся – не случилось ли что?

Тут-то и набежала слагая мысль: а пошерстить-ка графа Чернышева!

Но ведь граф Чернышев – не сын истопника Теплов, на ковер к себе не вызовешь.

Пришлось надевать наилучший парик и тащиться на светский раут, где, по слухам, должен быть Чернышев. Ласковенько взял там лощеного графа за столь же лощеный лацкан камзола:

– Милейший Иван Иванович, войдите в мое положение… по дружбе, по дружбе… – Он и по плечу его придворным жестом погладил. – Потерялся наш Кирила Григорьевич… мы с вами не сыщики Тайной канцелярии… но озабоченность общая. Шепну на ушко – ведь вам скоро шафером предстоит быть! – Потряс на его плече роскошнейшим париком. – Найдем ли моего подгулявшего братишку? Бьюсь об заклад: именно такая гулевая оказия и случилась!

Умен, находчив и дипломатичен был граф Чернышев. Он выждал некоторое время, пока раскланивались разные званые и не слишком званые приятели, потом таким же шепотком отозвался:

– Дайте мне сутки, милейший и уважаемый Алексей Григорьевич, и я вам самолично привезу его сиятельство Кирилла Григорьевича.

Хоть Алексей и недолюбливал графа Чернышева, но в его слове не сомневался. А потому поспешил откланяться, сославшись на то, что не любит всех этих новомодных танцеплясов. Добро бы гопаки!… Ну, тут он первое место не уступил бы. Да кто на петербургских паркетах отплясывает гопака?

Оставалось ждать.

И верно, на следующий вечер граф Чернышев привез графа Кирилла Разумовского. И тоже сразу откланялся:

– Дела! Уж не обессудьте, Алексей Григорьевич…

Он-то знал, что после недельного загула у прибрежных цыган встреча братьев не обещает ничего доброго. К чему дружеский свидетель? Тут, как говорится, дай Бог ноги!

Бог дал ноги и вполне приличное сватовство. Синяки зажили, граф Кирила до лучших времен был заперт в своих прежних камергерских покоях, невеста успела высушить слезы, гордец Нарышкин примирился с неизбежным решением Государыни – чего же лучше?

А лучше могла быть только свадебка, которую уговорились сыграть месяца через три… этак около Покрова. Самое время для православных.

IV

Но три месяца? Взаперти?

Уже через три дня прибежал Григорий Теплов. На беду ли, на счастье ли, был у младшего и старший брат.

– Ваши сиятельства, помилуйте, режут! – вскричал он, едва отвесив приветственные поклоны.

– Кого? – оторвался старший брат от насущного дела, то есть от раскупорки французского вина новой партии.

– Ломоносова, – сразу понял младший, к тому же почуяв лазейку для выхода на улицу.

– Не Ломоносова, Кирилл Григорьевич, – Ломоносов режет Шумахера!

– Немца? Так и слава богу, – хохотнул старший, управившись наконец со слишком тугой пробкой, которая не по русской привычке хлобыстнула в потолок вместе с пеной. – Ну вот, испортил все ты, Григорий…

Теплов без приглашения плюхнулся в кресло.

– Тогда увольте меня, Кирилл Григорьевич! – со смелостью загнанного зайца ощерился он на свое непосредственное начальство. – На мне вся канцелярия, все бумаготворчество… профессора опять же, которые на кулаках науку усвояют…

– Кулаки – это хорошо, – не дал разговориться старший, успев тем временем и в бокалы подлить. – Выпьем за хорошие кулаки.

Похмыкал младший, но уже почувствовал в лице Григория Теплова своего спасителя. На старшего глянул:

– И я Государыне скажу: увольте меня от президентства! Ибо мне надлежит быть в Академии, а не подушки на диванах отирать.

– Ну-у, други мои!… – перевел старший взгляд с одного на другого. – Вы не уговорились морочь на меня наводить? Что я понимаю в ваших академиях! Валяйте куда угодно. Я к себе пошел.

Запертый в своих камергерских покоях президент по уходе старшего брата в припляс пошел:

– Выручил ты меня, Григорий, да-а!…

Тот мало что понимал в делах придворных, ибо и заскочил-то сюда с черного крыльца, от отчаяния. Начал объяснять:

– За время безначалия столько накопилось жалоб на Шумахера от профессоров, особливо от Михаилы Ломоносова, которого некому и в професорское звание утвердить, все еще адъюнктом числится…

Президент махнул рукой:

– Ладно, Григорий. Сейчас уже поздновато, а завтра с утра я буду в Академии. Давай допьем бутыленцию этой кислятины… – тряхнул он тяжелой, но какой-то несерьезной бутылкой.

Проводив своего так и не утвержденного начальника академической канцелярии, Кирилл ушел в долгие раздумья. Ему необходимо было остаться одному. Понимал он, что тут все-тот же смешной «случай». Ну, попал из пастухов в Петербург, ну, в камергеры… еще куда ни ехало! Однако ж Академия наук?! При всей молодости и безалаберности ума хватало сообразить: не по себе сук… Что же делать-то?

Собственно, его судьба, судьба Григория Теплова, да и самого Михаилы Ломоносова были одинаковы. Все вылезли на петербургский «прешпект» из глухомани. Зря старший брат злится, что тянет его к таким вот необломанным людям. Камергерства он еще не вкусил, прошлой жизни забыть не может, а к новой никак не пристанет. От трусости вся эта разгульная безнарядица, от желания подравняться под остальных. Что без всякого раздумья и труда дается графу Чернышеву, ему набивает большие шишки… и не только братними кулаками… Что он, не слышит шепоток за своей спиной: «В случай попал!…» Не оттого ли иногда вырывается из оглобель Григорий Теплов? Да и Михайло Ломоносов – не от той ли ущербной мысли размахивает кулаками? Да и брат родимый, уже седеющий в своих париках?

Смешно сказать: пожалуй, кулаки-то и подгоняют в Академию. Он пошел на половину брата и без лишних слов выпалил:

– Мне просить у Государыни отставки… или начать работать?

Такой тон ошарашил Алексея Григорьевича, в этом хоть и деревянном, но огромном, роскошном дворце про работу никто не понимал. Разве что иноземный мэтр Расстреляй, который начинал уже строить новый каменный дворец на взбережье Невы, напротив Петропавловской крепости; но и ему работать не давали, поскольку не было денег – все на увеселенья уходило… Работа! Ишь его!

От жениховской дури, что ли?

Но будучи от природы умен и проницателен, он, всемогущий камергер, да что там по письмам своим королям послов-сплетников – «ночной Император» – тихо и покладисто сказал:

– Можливо, добре робити, чым за цыганками гайтать. Ступай, братец.

Кирилл посмотрел на него – и низко, низко поклонился. Но то был не придворный поклон – пожалуй, поклон отцу от сына. Он и выбежал с этими словами:

– Отца вместо!

V

Профессора Академии, без дела слонявшиеся по коридорам да шипевшие друг на друга по углам, были немало удивлены появлению самого – «самого!» президента – да еще в такую рань, часов в одиннадцать, и на его приветственные наклоны головы отвечали заискивающе и даже раболепно. Ну ладно немцы, вездесущий и всемогущий прежде Шумахер – чувствовал, что грядут какие-то перемены, и явно не в его пользу. Так ведь и немногие русские – тот же пиит Тредиаковский переломился старой, натруженной спиной почти надвое. Проходя в свой кабинет, за это время роскошно обставленный, Кирилл Григорьевич искал глазами и спину Михаилы Ломоносова, но таковой не оказалось. Не вникая до времени в такую несообразность, он шумно сел за свой стол, к своему креслу, поосмотрелся, побрякал пальцами по серебряному подстаканнику с гусиными перьями и сказал на всем пути сопровождавшему его Теплову:

– Готовь, учитель, первый мой указ: «О назначении адъюнкта Академии Григория Николаевича Теплова асессором академической канцелярии».

Тот раскрыл было рот от такой ретивости начальства.

– Ну, что ты уставился? Неможно работать, не будучи по регламенту указуем.

Тот был все-таки постарше, почти уже о тридцати годах, понял рвение начальства и лишь усмехнулся:

– Так ведь и регламента нет никакого, ваше сиятельство.

– Ладно, объяснишь… но когда мы вдвоем, можливо и без сиятельств. Мое имя-отчество не забыл?

– Нет, Кирилл Григорьевич. Так вот про регламент…

– Потом, изготовь первый указ, пользы для. Когда Теплов вышел, позевал, не привыкнув вставать в такую рань, и подумал, что с учителем ему повезло. Не забывает, что все-таки сын истопника, надо пробиваться в люди. Адъюнкт ботаники – не ахти что такое. В академической оранжерее копается, да в оранжерее дворцовой, ну, еще кое у кого из вельмож, какая наука? В свое время и за границу-то был послан для того, чтобы научился услаждать цветочным блеском заплывшие глазки Анны Иоаннов-ны, жаднющий взор всемогущего Бирона да любовные шашни велемудрого канцлера Артемия Волынского. Канцлер давненько в четвертованном виде отправлен на тот свет, следом за ним отправилась и непотребная баба-царица, а Бирон пребывает где-то в ссылке на Севере, поскольку Елизавета Петровна, всходя на трон, перед образом Богородицы дала клятву никогда не применять смертную казнь. Вот дела… уму непостижимые!

Однако ж не дают всласть позевать.

– Кирилл Григорьевич, изволите слушать и про апробацию несуществующего регламента?

Что ты будешь делать! Подписал первый президентский указ, тем самым и себя заставил слушать про какие-то «регламенты». Дело-то выходило вовсе не смешное. В Академии давно уже была безнарядица, каждый творил что хотел, а человеческое хотенье – всегда ли праведно? Следовало ввести его в канцелярские рамки: каждому указать – что и когда делать. Об этом и толковал слишком уж ретивый, только что утвержденный асессор Григорий Теплов. Президент слушал, слушал, отвалясь всем плечом на стол, потом не выдержал:

– Григорий Николаевич, так ты меня уморишь совсем. Мнится мне, я велел буфетец какой-никакой соорудить?

– А как же! – воссиял праведным ликом новоявленный асессор. – Только не так роскошно, как у вас дома… ученые мыши, знаете ли, здесь иногда пребывают. Охранительно, знаете ли…

У глухой стены, напротив окон, были поставлены два приличествующих званию президента книжных шкапа светлого орехового дерева. Один был полностью застекленный с корешками каких-то книг, а другой только наполовину, причем разделен перегородкой продольно по высоте. Теплов раскрыл глухую дверцу – и тотчас же на столе, на маленьком серебряном подносе явилась бутылка венгерского с таким же серебряным бокалом.

– Исправно! – похвалил президент. – А себе-то?

– Ну как же, Кирилл Григорьевич, я еще на службе, дела всякие…

– Ну делай, делай, – пропустив бокальчик, разрешил добродушно воспрянувший президент. – А пока проводи меня до кареты. Не с камердинером же сюда шастать!

Он возвращался к карете с хорошим настроением, и согнутые спины встречавшихся академиков не казались уже такими раболепными.

– Завтра опять прибуду, – сообщил из кареты. Но и завтра проклятый «регламент»…

И послезавтра…

И… вечность целую, что ли?..

Наконец-таки великомученик-асессор принес на подпись злополучный «Регламент» и, чтобы не утруждать глаза своего ожидавшего свадьбы ученика, самолично прочел главное обоснование:

«Канцелярия утверждается по указам ее императорского величества, и оная есть департамент, президенту для управления всего корпуса академического принадлежащий, в которой члены быть должны по нескольку искусны в науках и языках, дабы могли разуметь, должность всех чинов Академии и в небытность президента корпусом так, как президент сам, управлять, чего ради и в собрании академиков иметь им голос и заседание, ученым людям и учащимся, кроме наук, ни в какие дела собою не вступать, но о всем представлять Канцелярии, которая должна иметь о всем попечение».


Асессор Григорий Теплов ликовал, что закончен такой тяжкий труд, а президент, поставив свою подписьи скрепив ее именной печаткой, тоже с неким ликованием вздохнул:

– Уф!… Хорошие ты там слова вставил – «в небытность президента»… Открой буфетец – пойду я… в эту самую «небытноеть»… Надолго, сам знаешь.

Свадьба? «Регламент?» Нет, все-таки свадебка!

VI

Еще в день обручения Государыня Елизавета Петровна пожаловала графу Кириллу Григорьевичу Александровскую ленту – как по-придворному называли орден Александра Невского. Разумеется, в парадном зале, при всех камергерах, маршалах, статс-дамах и фрейлинах, мечтавших втихомолку вот так же красиво за кого ни есть выпрыгнуть из девичества. Известно, что фрейлиной могла быть только незамужняя девица. Но ведь девичество невечно. Если повезет обратать какого-нибудь графа или князя, та же фрейлина могла подняться и на высшую женскую ступень: статс-дамой оказаться. Считай, генералом в юбке.

Генеральская позолота уже и тогда отсвечивала на мило открытых плечиках зардевшейся сквозь румяна фрейлины. Она плохо слышала, что говорилось и пелось в ее озолоченные, отягченные каменьями ушки. Да и жених -далек был от пышных речей, произносимых в присутствии Государыни особенно распевно и торжественно. В его ушах все еще звучал надрывный шепоток цыганки Азы Первой – в пригородном таборе, обосновавшем нечто вроде публичного дома, все были Азами, но только одна именовалась Первой! Кирилл дулся в сторону дружка Чернышева, который вначале упоил его вусмерть, потом с помощью своих гайдуков запихал в карету, почему-то без Азы Первой, которая любила кататься по пригородным и прибрежным рощам, да с такими-то знатными кавалерами; ее на сей счет успокоили: мол, в центр за покупками… сюрприз; сюрприз! Вот и с лихим ветерком пронеслись по Невскому – и дружка Черныша след простыл. А Кирилл, после бархатных каретных подушек, оказался на мокром от носопырной кровицы полу, под кулаками разъяренного братца. На этот раз ведь одним подзатыльником дело не закончилось. Сколь ни перекликайся ревом с оставшейся на взбережье Азой, из-под братних кулаков не выскочишь, шалишь!

Вот теперь Кирилл и дулся на дружка Черныша и в продолжении свадьбы, но разве можно долго дуться при таком сиятельном торжестве?

Он был при Александровской ленте, полученной как отступное за битье. Невеста сияла не только пятнадцатилетней юностью, но и всеми фамильными бриллиантами Нарышкиных. Батюшка адмирал смирился с тем, что дочь выходит замуж не за польского королевича или там немецкого герцога, а за казацкого пастушонка… прости, Господи, крамольные мысли, не доводи до ушей торжественно выступающей Государыни! Адмирал уже уразумел, что если это и поражение на море, так великая виктория на суше – виват, виват, виват! Право, трижды, по регламенту, прокричалось в его душе. Накануне, на радостях, он прямо из корабельных пушек громыхнул в честь любимой дочери фейерверком разорвавшееся приданое, в том числе и лучший на Москве родовой дворец и лучшее же подмосковное имение – Петровское, в коем сам воитель по пути из столицы в столицу всегда останавливался. Да и как иначе, зная о царском приданом его коронованной дочери?

Елизавета, дочь Петрова, своей размашистой рукой отмахнула жениху тысяч с десяток крестьянских душ, с деревнями и деревеньками, да тысяч тридцать наличными «обзаведения ради» – и прочая, прочая благость, необходимая молодоженам.

А камергер Алексей Григорьевич? Не беден, отнюдь не беден, да и широко тароват. Крутенек бывает на руку, особливо в подпитии и дурном настроении, но братца-то любит. Многие нажитые у престола имения той же крепкой рукой младшему брату передал. Живи в семейном счастии!

Обручение было великолепное, в придворной большой церкви. Разумеется, одним из шаферов был и граф Чернышев, отлучивший жениха от цыганки Азы. Весь Петербург жил этим великим случаем. Церковь не вмещала всех страждущих лицезреть историческое событие. При невесте – Государыня во всем своем царском параде, шлейф несли юные пажи, и Великая Княгиня, ростом пониже и поскромнее. При женихе – Великий Князь Петр Федорович, что ни говори о его невзрачной наружности, наследник российского престола.

А только ли ради старшего брата – целая делегация малороссиян, во главе с несколькими правящими полковниками? Тоже с подобающими дарами, разумеется. Шепталось в толпе мундиров и золоченых камзолов завистливое слово: «Гетман!… Гляди, подрастает!… Зри в корень!… Не зря малороссияне гужуются вокруг братьев Разумовских, ой не зря…»

Петровские «Ведомости» посчитали сие за главное событие, которое следовало увековечить:

«… Невеста ведена с литавры и трубы маршалом е. с. князем Трубецким с шаферами. Затем невесту повел Его Императорское Высочество, за нею следовали Е. В. Государыня, Великая Княгиня и другие чиновные дамы в церковь».

Разве при каком-нибудь нищем немецком герцоге могла быть такая честь?!

Гордый батюшка, родом царствовавших при Петре Великом Нарышкиных, смирил свою гордыню, думал довольную мысль: «Бог даст, зять далеко пойдет, а с ним и моя дщерь!…»

Пятнадцатилетняя дщерь, одна из многих фрейлин-девиц, служивших при Государыне на побегушках, проснулась на другой день не только оставившей в супружеской постели свое заплаканное девичество, но и дамой истинно великосветской.

К концу дня Государыня Елизавета Петровна, во время изрядного и торжественного застолья, пожаловала Екатерину Ивановну Нарышкину, сиречь теперь Разумовскую, в чин придворной статс-дамы и возложила на нее орден Святой Анны.

Лучшего свадебного подарка для женщины во всей империи не было…

VII

Ученый муж новой статс-дамы хоть и немного, но все же занимался делами. Позевывая и по привычке уже завалясь плечом на стол, думая не о том, кто прав, Ломоносов или там Шумахер, а о Катеринушке. Уезжая и целуя ее в заспанные глазенки, обещал:

– Я там недолго… с этими чертовыми физиками и пиитами… Береги себя.

Отнюдь нелишнее прибавление, если учесть, что Катеринушка как-то уж сразу стала «чижолая». Да!

Но вечно «чижолой» была и ненасытная Академия. Он начал было разбираться в дрязгах и сплетнях, опутавших академиков, профессоров и распоследних адъюнктов… кто их там разберет! Ведь при Академии был еще и университет, и даже гимназия, все в общей куче, и если бы Теплов своими руками не разгребал десятилетиями копившееся дерьмо…

Что говорить, Теплов подсказывал, крутил-вертел профессорскими головами. В том числе и самой твердолобой, ломоносовской. Публичные лекции по физике? Гм… Недурно, что ли?

– Недурно, Кирилл Григорьевич. С нашего соизволения, он трактует целую программу, чтоб разослать во все надлежащие сферы… извольте сами протрактовать…

Вздохнув, отодвинул типографский сшиток:

– Ну и речь твоя! От академиков понабрался? Зачитай маленько.

Теплов по-свойски придвинулся со своим креслом к левому уху, – правое-то лежало на обрушившемся к столу плече, да еще ладошкой прикрытое, – переждал несколько угрюмых вздохов и начал:

«… Блаженства человеческие увеличены и в высшее достоинство приведены быть могут яснейшим и подробнейшим познанием натуры, которого источник есть натуральная философия, обще называемая физика. Она разделяет смешение, различает сложение частей, составляющих натуральные вещи, усматривает в них взаимные действия и союз, показывает оных причины, описывает непоколебимо утвержденные от создателя естественные уставы, и в уме воображает, что от чувств наших долготою времени, дальностью расстояния или дебелостию великих тел закрыто…»

Всхрапнувший было президент на последних словах встрепенулся и вскинул правое плечо:

– Дебелость? Великих тел? Не про меня ли уж Ми-хайло там резонит?

Теплов, смеясь, развел руками:

– Кто его разберет! Такой уж он человек.

На ум впало разобраться самому президенту. Он резво, чего нельзя от него было ожидать, вскочил с кресла, схватил за бока своего чтеца и высоко поднял над головой, кружа и чуть не сшибая его болтающимися ногами привезенную из Германии хрустальную люстру о пятидесяти позолоченных подсвечниках.

– Дебелость!… – спустил его на землю. – Есть, пожалуй. Давай еще маленько подебелим, да и домой поеду.

Теплов уже привык к некоторым странностям своего ученика, но все же ошарашенно отдувался:

– Фу, Кирилл Григорьевич, право, перепугался я… Тем не менее сбегал к президентскому буфетцу и принес заветный поднос, на этот раз с двумя бокалами.

– С вашего соизволения, Кирилл Григорьевич… За такой променад!

– Соизволяю, – отдувался и сам дебел президент. После некоторого молчаливого причмокивания и успокоения начал доводить дело до конца:

– Лекции? Публичные? Так ведь публика нужна?

– Нужна, Кирилл Григорьевич.

– Где ж ее возьмешь?

– Где ни есть, хоть и во дворце.

– Ну, брат!… Может, прямо Государыню сюда?! На такие вопросы Теплов не мог ответить. Ответил сам себе президент:

– А что? За Государыню не ручаюсь, а Великую Княгиню постараюсь залучить. Зело образованна! А наипаче всяких входящих-приходящих с просьбами.

Разъезжая с тобой по Европам, видели мы с тобой католические, музеумные, индульгенции? Видывали. Что сие значит? Отпущение грехов. А бывают ли среди просителей безгрешные люди?

О!…

Что-то обуяло господина президента. Какая-то блажная мысль:

– Там ведь и про чувства говорит тоже нехуденький Михайло?

– Да вроде бы…

– Не вроде. А поелику так, ты самолично гони сюда… да строем, строем! – кадетиков Сухопутного кадетского корпуса… цыганок еще не опознавших… – Вздохнул, но так уже, по привычке. – Еще кого хочешь… хоть лабазников! А я всех приятелей залучу! Того ради отнесешь ко мне в карету добрую пачку Михайловых сшитков. Два дня остается? Спешить надо. Давай маленько еще звякнем да и займемся каждый своим делом.

Звякнули. Отпечатанные и сшитые программы унесли в карету. Повод? А самый наиблагоприятный!

Раздавая во дворце программы и всем напоминая, что самолично там будет, не забыл и Великую Княгиню. Маленько даже похитрил, покружил по бесконечным коридорам и переходам дворца, пока вроде бы случайно не наткнулся на ее легкие шаги.

– Ваше высочество?.. – как должно, поклон со всем этикетом. – Не изволите немного задержаться?

Она изволила, но вовсе без удивления:

– Мне кажется, вы избегаете меня, сиятельный граф?

Кирилл немного смешался, но был уже достаточно натаскан по дворцовым паркетам, чтобы это замети-лось.

– Ваше высочество, помилуйте! Дела. За какие грехи на меня свалили эту Академию?..

– За грехи цыганские, – по-дружески рассмеялась она. – Не отпирайтесь, не отпирайтесь. Слухами земля полна и…

– …двор! Двор Большой, но ведь не Малый?- Если в Малый и приносят что, так обратно не выносят.

– Не сомневаюсь, ваше высочество, не сомневаюсь. А посему лично приглашаю вас… прошу!…

Он протянул ей программу, которую предусмотрительно держал в руке.

– Когда изволите ознакомиться и порешить, соглашаться или нет, пришлите кого-нибудь с запиской. В случае соизволения, разумеется, я же и буду провожатым.

Он тут же откланялся, тем более что в коридоре дворца нельзя было и минуты задержаться, чтоб на тебя кто-нибудь не налетел.

VIII

У молодой жены Екатерины Ивановны были все основания для хандры. Мало того, что ей не исполнилось еще и шестнадцати лет, а она была уже «чижолая», так подрасполневший муженек опять в Академию свою проклятую собрался. Явно с прекрасным настроением. Кучер застилал подушки кареты новыми коврами, камердинер носил вниз, и тоже в карету, разные сладости – будто Михайло Ломоносов рыжиков архангельских никогда не едал, а только марципаны и конфеты!

– Не дуйся, Катюша, – поцеловал он ее, сидящую у раскрытого окна, – Великая Княгиня едет, многие придворные вслед за ней…

– Что, у Великой Княгини уж своих лошадей не стало? – повернула Екатерина Ивановна вслед уходящему мужу отнюдь не красившее ее личико.

«Нет, с жинками держи ухо востро!» – ничего не отвечая, подумал муженек, сбегая вслед за камердинером вниз. Впрочем, камердинера оставил дома, удовольствовался одним слугой, вставшим на запятки.

Время поджимало. К подъезду Малого дворца и так подкатили, когда Великая Княгиня уже сходила по ступенькам, тоже в сопровождении одной горничной. Да и ту, при виде кареты, кивком головы отпустила.

– Я не опоздал, ваше высочество? – раскланялся он, подавая ей руку на подножке кареты.

– А это вам знать, граф, время-то, я никуда не тороплюсь, Кирилл Григорьевич. – Спокойно и привычно уселась она на переднее сиденье, прихлопнув белой перчаткой место возле себя.

– Благодарю, ваше высочество…

– Думаю, в карете меня можно и по имени звать.

– Еще раз благодарю… Екатерина Алексеевна! Лошади уже мчались во весь опор, и кучер лихо кричал:

– Пади-и!…

Великая Княгиня смеялась:

– Да куда им падать-то? В грязь?

Верно, шлепки грязи летели до окон вторых этажей. Получаса не прошло, как утих летний ливень. Было свежо и празднично в воздусях. Одно плохо – язык не вязался да дорога коротка, вот уже он – подъезд Академии, ради ожидавшихся высоких гостей чисто подметенный и по балюстраде[2] даже украшенный цветочными горшками.

Но президент Академии отвернулся и от наивных цветочных украшений, и от самой Княгини – в другую сторону смотрел. Там в разливонной грязи прыгал в белых чулках с доски на доску не кто иной, как Михайло Ломоносов, а перед ним шлепал босыми ногами какой-то служка и подсовывал под башмаки профессора – да, Ломоносова за это время успели уже утвердить профессором, – пятясь задом, злополучные дощечки, у него в руках их была целая охапка.

– Забавная картина! – в ту же сторону повернулась и Екатерина Алексеевна, которая, конечно, в лицо не знала Ломоносова.

– Да, забавно…

Он, президент Академии, помнил, что Ломоносов живет совсем рядом. Сам же своим влиянием и вытаскивал его из двухкомнатной служебной комнатенки в более или менее приличную пятикомнатную квартиру. Резон был: к профессору из Германии приезжает оставленная там семья, да и ногами болеет профессор, сильно, говорят, болеет…

Сейчас вот эти больные ноги довольно резво прыгали по дощечкам. Профессор боялся опоздать на свою первую публичную лекцию.

Лекция началась вовремя, в аудитории физического кабинета. И хотя Ломоносов, показывая разные забавные для публики предметы, расхаживал по аудитории, грязи на башмаках и белоснежных чулках не замечалось. Вид его был, пожалуй, величествен и… «дебел» – вспомнил президент назойливое словцо. Невольно улыбнулся.

– Да-а…- по-своему поняла его Великая Княгиня. – Вот она – наша Россия… Профессор зайцем прыгал по доскам, а сейчас… король, да, король!

Аудитория едва вместила всех желающих. Слухи в придворных кругах быстро расходятся: как же, будет сам президент да Великая Княгиня, возможно, и Государыня!..

Президент, конечно, с поклоном передал и программу, и личное приглашение Государыне, но она с лукавым смехом отмахнулась:

– Куда уж нам, старикам! Мы тут с Алексеем Григорьевичем чайку вечернего попьем, а тебя, граф Кирила, Екатерина Алексеевна сопроводит… помоложе… Ступай, спасибо, что не забыл пригласить.

Был в словах Государыни какой-то скрытый подвох, но когда его не бывало?

Лекция прошла замечательно, маленькие несообразности забылись. Мешковатый Михаил о Ломоносов весьма изящно раскланивался с публикой. Все-таки несколько лет проучился в немецких университетах, да и было какое-то природное изящество в этом архангельском мужике, который таскал немецких профессоров за волосья и даже каким-то манекеном колотил. Единственное, мог бы подойти к господину президенту, зная, конечно, что он сидит рядом с Великой Княгиней, – ручку ради своей будущей карьеры низкопоклонно попросить. Так нет: раскланялся – и с кафедры долой, в какие-то боковые двери. Не бежать же президенту следом за ним.

Теми же коридорами, в окружении многих придворных и кадетов Шляхетского корпуса они и к карете спустились. В обратный путь. «Домой», – оставалось крикнуть кучеру в окошечко, но Великая Княгиня, обычно сдержанная, как-то лихо рассмеялась:

– День уж больно хорош!

Кирилл лишь малую секунду думал – открыл задвижку окошечка и велел кучеру:

– Вдоль Невы на взбережье, Гнат. Малым ходом. Он посмотрел на Екатерину Алексеевну – кивнула головой. Даже подсказала:

– Гляжу, марципаны у вас, Кирилл Григорьевич, припасены. Ах, ловелас!

Ну, ловелас так ловелас. Выбрав на Стрелке пустынный, особо веселый мысок, он велел кучеру остановиться, а зевавшему на запятках слуге – вынесть из кареты ковер и застлать плоский, будто для того и приготовленный валун.

Пока прогуливались вдоль самой близкой волны, так что Екатерине Алексеевне даже песочной грязцой туфельки по золоченым пряжкам обрызгало, слуга накрывал ветерком овеянный столец. Бог знает что! Кирилл Григорьевич бросился на колени и выхваченным платком вытирал туфельки… может быть, даже слишком тщательно. Что, у Екатерины Алексеевны своих служанок нет? Она слегка прищелкнула пальчиком по его склоненному, светлому парику:

– Негоже графу услужающим быти!

– Я не услужающий, Екатерина Алексеевна…

– Кто же?..

– Я… знаете ли…

Какое-то наваждение вместе с морским ветерком накатывало. Хорошо, что слуга, будто в парадном зале, зычно позвал:

– Кушать подано!

Кушать так кушать. Слуга, без всякого приказания, истинно по своему наитию, и бутылку всегда бывшего в карете вина открыл.

Не зная, как быть, Кирилл недобро глянул на слугу, но Екатерина Алексеевна и тут нашла нужное слова:- Да-а, хорошие у вас слуги, Кирилл Григорьевич;.. понятливые.

Но настроение от чарки хорошего вина, при хороших слугах и просто прекрасном морском ветерке не поднялось. Встали с ковра в какой-то спешке и в спешке же в карету уселись. Слуга еле успел стряхнуть почти что нетронутые сладости и ковер постелить на прежнее место.

Дорога со Стрелки на Мойку показалась слишком длинной, и Кирилл Григорьевич не нашел ничего лучшего, как ворчливо заметить:

– Бог знает, что завтра наплетут!

– Наплетут, – без всякого выражения подтвердила Екатерина Алексеевна.

Но пока там, во дворцах, плели «Санкт-петербургские ведомости», в отчете о ломоносовской лекции ничего предосудительного не заметили. Напротив, вполне паркетным языком пропечатали:

«Сего июня 20 дня, по определению Академии наук президента, ее императорского величества действительного камергера и ордена Св. Анны кавалера его сиятельства графа Кирилы Григорьевича Разумовского, той же Академии профессор Ломоносов начал о физике экспериментальной на русском языке публичные лекции читать, причем сверх многочисленного собрания воинских и гражданских чинов слушателей и сам господин президент Академии с некоторыми придворными кавалерами и другими знатными персонами присутствовал».


Ай-яй-яй, ну газетчики! Это Великую-то Княгиню в число «других» записали?..

IX

Но что с них возьмешь!

Про событие, случившееся год спустя, они поскребут совсем уж не струганным языком – как тогда говаривали, из-под струга топором: «Поелику пожар раздулся по недогляду самих академиков…»

Ну да, конечно. В истопники следовало записать Михаилу Ломоносова, да и самого господина президента. А уж Григория Теплова, сына истопника, и подавно.

Одно неоспоримо: был пожар, да еще какой!

5 сентября у президента Академии первенцев родилась дочь Наталья, и 5-го же числа, только декабря месяца, в Академии наук начался, видно, Богом ниспосланный пожар. В назидание как есть слишком много возомнившему о себе профессору Ломоносову… Конечно, после многих лет внутриакадемических склок появившийся вдруг президент Академии не водил его рукой, как и его судьбой, но следующий год для архангельского мужика, наконец-то утвержденного в должности профессора, ознаменовался двумя важнейшими событиями… пожалуй, даже тремя: приезд из Германии семьи, получение более или менее достойной квартиры и выход в свет его «Риторики», сиречь «Краткое руководство к красноречию». Истинно, Бог любит троицу!

Жена Елизавета-Христина с дочерью Екатериной-Елизаветой объявилась в Петербурге, когда он жил в крохотной квартиренке при Академии – две дымных, холодных комнатки, в таких прозябали обычно нищие студиозы. После нескольких голодных студенческих лет уезжал он от жены в полную неизвестность, хотя по русскому обычаю будущую жизнь рисовал и перед тещей, и перед доверившейся ему немочкой в самых радужных красках. Уж куда радужнее!… Дочь скончавшегося к тому времени пивовара Генриха Дильха оставалась на положении то ли брошенной жены, то ли вдовы – ведь даже неизвестно ей было, жив ли дражайший «Михель». Ломоносов не имел никакой возможности выписать в Петербург свою семью: первые семь месяцев по возвращении он находился на положении студента, жесточайшая схватка с руководителем академической канцелярии немцем Шумахером, потом неизбежное бузотерство и избиение немцев, кончившееся арестом и еще перспективой быть битым плетьми, – только битым, без рванья непотребного языка и ссылки в Сибирь. Время-то какое? Еще доелизаветинское – Аннушки Леопольдовны времечко, при грудном императоре Иоанне Антоновиче. А пока следствие шло да канцелярская скука тянулась, на престоле-то Елизавета Петровна оказалась, при своем тайновенчанном муже Алексее Разумовском и при его младшем брате – Кирилле графе и президенте Академии наук.

Для Ломоносова это обернулось получением пятикомнатной квартиры по соседству с Академией. По досочкам-то он на свою первую публичную лекцию прыгал на радостях: и жена при своем доме, и он, уже в звании профессора, на законных основаниях при доме академическом.

Как следствие всего этого житейского блага и явилась его знаменитая «Риторика», о коей и при дворе императрицы Елизаветы Петровны знали, похвально отзывались. Но ведь сказано: трижды испытывает Бог счастливого, слишком счастливого человека…

Пожар!

Он начался в здании Кунсткамеры – достославного петровского детища – и вскоре охватил многие другие постройки докаменного, деревянного, петербургского века. Какой камень, когда царский дворец был сложен все из тех же кряжистых бревен, ну разве что хорошо обделанных и обшитых дубом. Однако ж и дворцы славно горели! Чего ж не гореть какой-то Кунсткамере… да бывшей по соседству Книжной лавке? Печи везде разваливались, истопники пьяные – пляши вприсядку – огонек горюч… Он и поплясал на славу! В едину ночь погорели и Книжная лавка Академии наук со всем имущественным складом… и многое, многое другое. Например, петровская галерея с богатейшей этнографической коллекцией – «там разные китайские вещи, платье сибирских разных народов, их идолы и сим подобные вещи». Далее, с таким трудом явившаяся петровская обсерватория – «со всеми находившимися в оной махинами, часами, моделями, небесными картами, зрительными трубами, компасами»… и прочее, прочее. Среди этого прочего и знаменитый глобус диаметром 3 метра и 36 сантиметров, именуемый Глобусом Готторптским; в свое время он подарен был Петру I герцогом Голштинским. Огонь не пощадил и всякие другие помещения и академические экспонаты – что уж говорить о ломоносовской «Риторике»! Она была к тому времени отпечатана в 606 экземплярах и находилась, еще несброшюрованная, «в верхнем академическом магазейне, у башни». Листы «Риторики» частью погорели, частью упали вниз – «иные замараны, затоптаны и подраны». Как не замарать да не затоптать- чай, тушили пожарище!

Сам президент с придворного затянувшегося бала, как есть в бархатах и орденских лентах, в первой подвернувшейся карете прискакал. А что он мог поделать? С ужасом смотрел, как гибнет все богатство Академии, о «Риторике» в эти минуты, разумеется, не думая. К одному взывал:

– Да тушите вы, идолы, тушите покрепче! Запорю… или упою вином! Главное-то здание отсекайте!…

Идолы, они же и пожарники, трудились на славу. Главное здание отсекли, но все остальное погорело или было потоптано и изодрано пожарными баграми, как ломоносовская «Риторика»; несчастный автор в ночной рубашке метался у огня и даже пытался выхватывать не сгоревшие еще листы, – еле самого профессора выхватили из головешек да в назидание его глупостей упоили вином горючим. Истинно, гори все огнем ясным!

Что уж говорить о профессоре, если сам президент возвратился во дворец «яко диавол иль сатана», в саже и копоти не только по всему подгоревшему парику, но и по роже графской. Елизавета свет Петровна в те не старые еще годы отплясывала до самого утра, «диавола» самолично встретила и вскричала:

– Свят! Свят! Свят!

А старший брат, горестно похмыкав и потрясши своим роскошным вороным париком, прежде всего утащил погорельца в туалетную комнату и велел слугам «помыть изрядно», а уж после упоил – не хуже, чем президент пожарников. Все-таки пожарники здание Академии наук спасли, а «Риторика»?«Риторику» через пять месяцев отпечатали заново и крепко сброшюровали. Дабы при очередном пожаре ломоносовские листочки огненными листьями не разлетелись по ветру.

Что там книжные лавки! Горели дворцы самых знатных вельмож по всей Первопрестольной; полыхали вдоль и поперек по всему Санкт-Петербургу. Неподвластны огню оставались разве что роскошнейший каменный дворец «второго царя» Меншикова, окончившего свои бурные дни в северном Березове, да дворец фельдмаршала Миниха, при воцарении Елизаветы Петровны тоже сосланного на Север. А новый царский дворец?.. Названный Зимним, он пребывал пока еще в чертежах мэтра Расстрелли.

Так что царские дворцы горели поярче книжных лавок. Когда на Москве, за Яузой-рекой, в ночи занялся знаменитый, на три версты раскинувшийся Головинский дворец, почивавшая там со всем двором Елизавета Петровна, что называется, в исподнем выскочила под снег и дождь. Известно, пили много при дворе, а печники да истопники не люди разве?

Повезло еще Михаиле Ломоносову, что расторопный президент у царской ручки тут же, едва умывшись, выхлопотал, выцеловал денежки на ликвидацию академического пожарища.

Часть третья ЯСНОВЕЛЬМОЖНЫЙ ПАН ГЕТМАН

I

Для графа Кирилла Григорьевича Разумовского жизнь на ретивых казацких конях летела. В сентябре 1747 года родилась у него – разумеется, не без статс-дамы Екатерины Ивановны о шестнадцати годах, – дочь Наталья, а ровно через год, в следующем же сентябре, и сын Алексей Кириллович. И того же сентября, по великому ли везенью, по царскому ли хотенью, Елизавета Петровна собственноручно возложила на него знаки ордена Белого Орла, присланные ему королем Августом III, и в этот же день пожаловала в подполковники лейб-гвардии Измайловского полка. Могла бы и прямо в полковники… но полковником-то этого полка она сама была. Довольствуйся более простым званием: командир измайловцев!

И он был, конечно, доволен-довольнешенек. А когда по сему поводу задавал торжественный придворный обед, старший брат, улучив в суете минутку, вполне серьезно сказал:

– Может, тебе теперь нельзя и потылицу надрать? Ахвицер, как сказала бы наша мать Наталья Демьяновна.

– Можно, – пресерьезно и младший брат отвечал. – Но дуэль будет.

Все видевшая и все слышавшая Государыня тут же свое слово вставила:

– Э-э, о чем вы там шепчетесь?

– О дуэли, – пояснил Алексей Григорьевич.

В окружении Елизаветы Петровны веселые шутки любили, запереглядывались.

– О потылице, – хотел внести ясность и новоиспеченный командир измайловцев.

– Да говорите яснее, приказываю! – чуть было не вспылила Государыня.

Гнев на милость, как и милость на гнев, у нее быстро менялись. Была она, как и подполковник Разумовский, в зеленом измайловском мундире. Женским чутьем давно опознала, как идет ей мужской костюм, особенно военный. Все формы рослого, крепкого тела славно обрисовывал. Да и не в юбке же полковнику измайловцев на такое торжество являться? Подполковник Разумовский отсалютовал шпагой и потом рукоятью постучал по своей шее:

– Ваше императорское величество, вот она – потылица!

– Ага, – догадалась мать-командирша, снова становясь женщиной, – это то место, которое для своего плац-парада облюбовал генерал Алексей Григорьевич?

– То самое, – подтвердил генерал. – Но разве теперь тронешь командира полка? Дуэль будет.

– Дуэ-эль!… – прежним девичьим смехом залилась командирша. – Ох, смехотворцы!… За стол, поди, пора? А то гости топают, как кони боевые!

Пир – как пир придворный, до самой утренней зари. Много пили, много смеялись, много и говорили между тостами, но все ж чего-то не договаривали. Спроста ли между придворными, между офицерами-измай-ловцами маячило несколько казацких чуприн, по внешнему виду не рядовых. Полковники – киевский, лубенский, черниговский да полтавский. А каждый полковник – он же и предводитель огромной малороссийской области, со времен еще Богдана Хмельницкого называвшейся «полком». Тосты от этих полков были весьма хитрющие:

– Геть, ясновельможная пани, наша превеликая Государыня!…

– .. мати ридна козаков запорижских!…

– …главнейшая хранительница булавы козацкой!…

– …гетьманской!…

Не успеют бокалы осушить, как опять это:

– Гетьманской! Гетьманской! Геть! Геть!… Измайловский подполковник, граф Разумовский, сидящий по другую руку Государыни, слышал, как она пересмеивалась с Алексеем:

– Чего доброго, сейчас и гетмана избирать будут!

– Будут… если не остановим…

– Пойдешь в гетманы?

– Нет, господынюшка, я ведь с тоски там помру…

– Погоди помирать-то. Где ж мне взять им гетмана?..

– Да ведь не раз говорено: вот он, подрос уже, – косился старший брат на младшего.

Они думали, что тихо переговариваются, а ведь голосишки-то ой-ей-ей!… Снова это:

– Гетьмана… геть!…

Украинские посланцы-полковники еще добрую неделю толклись по коридорам дворца и в гостиных у разных вельмож, пока не прискакали, загоняя коней, из ихних же полков гонцы с кличем:

– Татары иду-уць!…

Полковников степным ветром выдуло из Петербурга, а слово ихнее затвердело – единое, главное слово: гетман!

Даешь гетмана Украине!

II

История гетманства не при Богдане Хмельницком началась, но славу обрела именно при нем.

«Вот человек, мне ль быть под стать ему?» – между балами и светскими приемами все-таки иногда размышлял граф Кирила, понимая, что гетманства не избе-жать. Хочешь не хочешь! Потылицу старший брат теперь не посмеет надрать, но все же… Государыня! Елизавета свет Петровна его устами скажет именно то, что и нужно.

Как ни одолевали светские забавы, а попросил Григория Теплова вытащить из акадамических анналов все, что касается Малороссии.

Богдан? Хмель-Хмельницкий?..

Оказывается, «родом Зиновий, нарекоша Богданом, кажуть, Богом данный».

Богом? Каким?

Православные и католики никак не могли поделить единого, вроде бы христианского Бога. Мечи звенели по всей Украине, а потом и сабли казацкие, по кривому лезвию более охотные до всякого человеческого тела. Украина, говорили казаки, она окраина русская, православная. Во-он где солнышко восходит!

«Православие? – с польским гонором возражали католики. – Вера ваша – вера казацкая и наливайковская». Считай, разбойничья. Богдан учился в иезуитской школе, должен вроде бы понимать это. Но вечерами, вполголоса, опробовав запретной горилки, с дружками начинали «спивать писни про Наливайку», который своей казацкой саблей немало порубал панских потылиц. Да только здесь все смешалось – - и ляхи, и татары, и турки, и москали. Много ли годов прошло, как кони казацкие вместе с теми же ляхами Московию топтали? Иезуиты-наставники не уставали это повторять, а Зиновию Хмелю вдобавок талдычили: не с той стороны, школяр, родство свое ищешь, «бо от жмудской страны родом ты быти». А жмуть-то где?.. Литва!

«Ввечеру Зиновий с соучениками прохаживался около костела, и вихрь из этой компании его подхватил, трижды вокруг оного костела обнес и на том месте, из которого был подхвачен, опять его поставил. «Буде от сего отрока великое на костел римский гонение… буде!… Матка Боска!…» – в ужасе осеняли себя крестом отцы-иезуиты.

Но пока что не о панские выи тупилась казацкая сабля. После восьми лет обучения Богдан окончил иезуитскую коллегию и вернулся в имение отца Михаила Хмеля – на хутор Субботов. Реестровый казак Хмель небеден был, коль владел целым поместьем. Играй саблей, пока что на лопухах. Да недолго учеба длилась: в 1618 году польский король Владислав предпринял последнюю попытку захватить Московию и утвердить себя на русском престоле, для чего поднял всех реестровых, на королевское жалованье живущих, казаков. Вслед за отцом и Богдан сел на коня, под знамена гетмана Петра Сагайдачного. Да только православные сабли повышибали из ляхских и казацких рук сабли неверные. С позором возвернулся гетман Сагайдачный из непокорной Московии. И, видно, совесть заела: от имени всего казацкого войска просил у иерусалимского патриарха «отпущения греха пролитой крови христианской».

Во-она как может обернуться воинская судьба!

Два года спустя уже в другую сторону кони казацкие пошли. Объединенная орда татар и турок хлынула на Украину; поляки считали ее своей захребетной провинцией и помогать казакам не стали. «Рядом с грицями воевать не станем! Пусть идут землю пахать или свиней пасти!»

Одни вышли казаки в Дикое Поле. Отец о двух саблях среди тучи нехристей вертелся, и сын Богдан рядом на двух же саблях бился.

Да надо бы на десяти!… Порубанным пал батька Михаил Хмель, а сын его Зиновий, оглушенный, на аркане был утащен в татарскую землю…

Но не суждено ему было там загинуть: не зря же степной вихрь носил вокруг католического костела! Знать, приспело время и с ляхами саблей померяться. Выбрался Зиновий Хмель из татарщины, опять в лихом казацком строю.

Родовой хутор Субботов со всеми прилегающими землями был невдали от Чигирина, по реке Тясмина, правому притоку Днепра. Собственно, на краю Дикого Поля, на опасной украинской окраине. Но очередная беда пришла не от кочевых татар – от оседлых католиков; шляхтич Чаплинский, подстароста Чигиринский, на этот добрый хутор глаз положил. Земли по реке Тясмине были больно хороши. Не пристало казаку, хоть и реестровому, королевскому, значит, такое благо. А как такие дела решались? С шайкой голодных, опоенных голодранцев наехал на слободы Хмельницкого, пожег да потоптал, домашних всех заковал в цепи и самого Хмельницкого четыре дня держал в заточении – только уже по просьбе жены своей, с чего-то ласковой до соседа, выпустил из темницы. Хмельницкий в суд подал, а злыдень Чаплинский его десятилетнего сынка публично выпорол плетьми на базаре, совсем забил бы, не окажись поблизости друзья-казаки. Да все равно дома умер…

Хмельницкий публично поклялся отмстить шляхетскому зверю. Да ведь за ним был королевский коронный гетман и прочие «шановные паны». Сами того не ведая, горючую искру раздували. Думали просто: тишком убить непокорного казака. Явилось к нему на подворье два десятка головорезов, и хоть у Хмельницкого на дворе было всего четверо слуг, пятерых он положил на месте, а остальные убежали, не захотев и платы брать от своих панов-подстрекателей.

Все ж пришлось и самому хозяину из родового хутора бежать в недоступное для ляхов Запорожье. Такого казака, не только при хорошей сабле, но и при хорошей голове, писарем Войска Запорожского избрали – второй чин после гетмана, – а там, по смерти нескольких казацких правителей-неудачников, и в гетманы над всем казачеством возвели. Много ли для того надо? Круг в степи просторный, в кругу тысячеустный клич: «Геть… в гетманы Хмеля!…» Отказывайся не отказывайся – честь оказана, знак дан: шапки оземь, под ноги новому гетману, да этими шапками его всего и покрыть, чтоб помнил присягу.

Не сразу, но под белое казацкое знамя встала, считай, вся Украина. Но не сразу, не сразу. Выпускник иезуитской школы оказался не только храбр и грамотен – по-иезуитски же и хитер. Силы огромные собирал, а польскому королю вроде как оправдательные письма писал:

«Униаты заступают наши права и вольности, пользуясь покровительством некоторых знатных особ, причиняют много утеснений нам, казакам и всему русскому народу…»

Не удержался и от угроз:

«При сухом дереве и мокрому достанется – или виноват, или не виноват, мечем и огнем все равно будет уничтожено…»

Не все понимали это пророчество. Когда Богдан Хмельницкий вышел из Запорожья с небольшим, казалось бы, войском, тысяч в десять всего, на него со всеми польскими силами ринулись сразу два гетмана: польный Калиновский и коронный великий Потоцкий при сыне, который командовал особым отрядом шляхты.

В пух и прах разнаряженные паны предвкушали полный разгром Хмеля и загодя пировали. Потоцкий думал, что сын-воитель все сам сделает, вперед его послал. Но казацкий гетман не стал дожидаться польских – сам на молодого гетманенка напал. Три дня при устье Тясмина, у потока Желтые Воды, гремела битва, в которую втянулись все окрестные казацкие отряды, в том числе и безлошадные, гайдамацкие. Десятитысячный отряд Хмеля впятеро увеличился на глазах у ошалевших ляхов. Поражение было страшное, разве что десяток недобитков сумел сокрыться, но молодой Потоцкий не сокрылся, тут же умер от ран. Был месяц май, трава для коней хорошая. Покончивши с молодым гетманенком и накормив коней, Хмельницкий со всей возросшей силой двинулся навстречу старому, сошелся с ним у Корсуня – и наголову поразил; оба польских гетмана, и коронный великий и польный, попали в плен… Хмельницкий запродал их татарам, как собак негодных. На войне – и союзы-военные, приходилось дружить с ханом крымским, чтоб он не бил в спину.

После Корсуня – геть на Збараш!

Геть на Белую Церковь!

Геть на Львов! Огнем и мечом прошли бы и этот город, да обезумевшие от страха ляхи предпочли ободрать все свои ценности и умилостивить казаков от законного военного грабежа, под честное слово гетмана казацкого, которого и свои не смели ослушаться. Дальше – геть на Краков!…

Только тогда король Владислав спохватился и решил задобрить казацкого гетмана, возведя его в гетманы польские, коронные. Но Богдан Хмельницкий королевской милости не принял:

«Пусть будет вам известно, я решился мстить панам-ляхам войною не за свою только обиду, а за поругание веры русской и за поругание народа русского!»

Себя он уже не отделял от великороссов. Месть народная! Но хватило ума не лезть все-таки на Краков, в самое сердце Польши. Тем более из Москвы вослед его полкам взад-вперед сновали послы царя Алексея Михайловича. Тоже торговались, как и все в то время. Гетман Хмельницкий давно уже выражал желание встать под царскую руку, да что-то послы хитрили, многое не договаривали. Вроде как страшились побед казацкого гетмана. Он на белом аргамаке шел в битву, всегда впереди… и боже упаси какого казака отстать от гетмана!

«Не остановить движение скалы, которая оторвалась от горы, и не поднять Трои, когда она ввергнута в прах! Какой шум, какой хаос господствовал там, когда множество людей польских, не ведая даже, в чем дело, выскакивали из своих пристанищ, бросали оружие на землю, другие, только ото сна вскочив, хватались за что попало – кто за коня, кто за саблю, за узду, за седло. Раненых, больных – все бросали, а вверяли жизнь свою ногам. Все добро и богатство, которое имели тут поляки, все отдали во владение своим холопам…»

Крик ужаса шел до самой королевской Варшавы. Бога должны были молить поляки, что царь Алексей Михайлович поспешил остановить казацкую лавину: принял ее со всей землей украинской под свою державную руку.

«И мы, великий государь… изволили вас принять под нашу царского величества высокую руку… А наши ратные люди по нашему царского величества указу сбираются и ко ополчению строятся».

На помощь, на помощь братьям!

Уже не хитрил гетман Богдан Хмельницкий, когда все же маленько торговался, принимая царское подданство и оговаривая казацкие вольности:

«Чтоб Войско Запорожское само меж себя гетмана обирало, а его царскому величеству извещали, чтоб то его царскому величеству не в кручину было, понеже то давний извычай войсковой».

III

Государыня Елизавета Петровна переспросила:

– Извычай, говоришь? Двадцатидвухлетний гетман, еще не удостоенный

ни булавы, ни хоругви, в оправдание подтвердил:

– То не я, то старые хроники говорят, ваше императорское величество.

– Ах вы, грамотеи!…

Граф Кирилл Григорьевич извинительно поклонился: что поделаешь, мол, приходится. С хохлами – и жить по-хохлацки.

– Не собрать ли всю Малороссию в большой -большой такой степи да тебя в круг? Перекричишь ли всех-то?

Кирилл Григорьевич развел руками:

– Степь такая найдется, но мне Малороссию не перекричать, ваше императорское величество.

– Так что будешь делать?

– Ждать. Пока за меня это не сделают другие.

– О, султан турецкий! Гарем-то приготовил? Видя, как хорошо шутит Государыня, граф Кирила уже пресерьезнейше поклонился:

– А гарем у меня, ваше императорское величество, из единой Екатерины Ивановны состоит. Чаю, наследников нарожает.

– Ты гляди-ка на нашего султана… – обернулась она к занимавшемуся своим обычным делом – звоном бокальцев – Алексею Григорьевичу. – Самонадеян. И то сказать…

– И то, Государыня, – по своему праву перебил Алексей Григорьевич. – Скольких вы уже изволили окрестить?

– Да сколько? Наталья, Алексей… кто там еще на подходе?..

Будет ли время гетману делами-то заниматься? Дневными?..

Хорошо в таких случаях смеялась Елизавета Петровна. Дневные дела делались как-то сами собой. Зря, что ли, рядом с Алексеем звенел бокальцем граф Иван Симонович Гендриков? Да и нелюбимый ею канцлер Бестужев за тем же столом своей очереди дожидался. Он-то и встрял невпопад:

– А дневные дела, ваше императорское величество, никто лучше Ивана Симоновича не обделает.

Государыня вспылила:

– А то не знаю сама! Так чего он рассиживается?.. Граф Гендриков, ничуть не обижаясь, встал с прощальным поклоном:

– Сейчас же отправляюсь, ваше императорское величество.

– В ночь, что ли?..

– Вы сами любите в ночи скакать, а я слуга ваш покорный. – Пятясь в поклоне, чуть помедлил около дверей, но знал характер Государыни – ей надо маленько посердиться, – и без промедления вышел, сейчас же в путь. Собственно, не раз все было обговорено, выбор Государыня сделала самолично… ну, может, с некоторой подсказки не очень-то и любимого Бестужева да вот Алексея, – граф Гендриков пред таким важным заданием просто хотел получить последнее напутствие… и получил!

Его посольский обоз был отправлен вперед – долго ли налегке нагнать? Путь не близкий, в Малороссию, в гетманскую столицу, в Глухов. Во времена изменника Мазепы гетманской столицей был Батурин, но при неистовом штурме князь Меншиков сравнял его с землей – сейчас дворец в Глухове за неимением гетмана давно пустует…

Свой обоз он нагнал еще на подъезде к Москве, а казацкий – ветром вперед унесло. Ихним депутатам, обивавшим царские пороги все начало зимы, Государыня пожаловала по собольей шубе, каждая в пять сотен рублей, по бриллиантовому перстню по тысяче наличными… и последнее слово царское:

– Гетману – быть!

Так что депутаты на радостях умчались готовить сразу две встречи – вначале государеву послу, а потом и самому гетману. Елизавета Петровна долго телешилась, да круто решала.

В осыпанной бриллиантами шкатулце граф Тендряков вез малороссиянам жалованную грамоту за подписью: «Елизавет». Там как алмазом по стеклу было прописано:

«Быть в Малой России гетману по прежнему извычаю, как был при Петре Великом гетман Скоропадский».

Граф Гендриков, которого еще и Генриховым называли, прекрасно понимал, да и Государыне распрекрасно в ушки нажужжали, что никто лучше его не выполнит столь достойное и щекотливое поручение. Гетмана-то выбрали в Петербурге, а следовало все так обставить, чтоб всем казалось – в Малороссии, в самой Малой России казацкого предводителя избирают…

Эва! Не Хмельницкий, воитель малороссийский, не Скоропадский, сапогом втоптавший самую память о Мазепе, даже не последний гетман, доброхот и плакальщик всея Украины, Даниил Апостол, – о двадцати двух годах новоявленный царедворец, шаркун паркетный, если уж говорить всерьез. Но когда граф Гендриков-Генрихов говаривал всерьез? Будь так, не поручила бы Государыня ему столь занятное дело – возвести на престол второго царя. Пущай и с малороссийской придурью. Прозваньем то ж: гетман!

Последний гетман, миргородский полковник Даниил Апостол, не от сабли пал в 1734 году – от удара смертельного паралича и с миром был похоронен в Сорочинцах. Украиной правила бездельная и разбродная Коллегия: четыре российских хапужных сановника да четыре малороссийских, научившихся хапать не менее москалей. Кто в лес, кто по дрова, да каждый к себе. Обобрали хохлов под выжженную степь. К тому ж неурожаи прошлых лет, саранча, как не возопить:

– Ге-етьмана единородного!…

Не завидовал граф Гендриков Измайловскому подполковнику Разумовскому – на такой грязный шлях ступать! Чего бы лучше – при гвардейском полку да под рукой-то благоволившей к нему Государыни?..

Пути Господни неисповедимы!

Ему бы свое щекотливое поручение выполнить, только и всего.

Но – выполнить с достоинством, и к Разумовскому, и к Государыне, и к самому себе, разумеется. Малороссийские посланцы были до ушей задарены, инструкции, как вести себя на выборах, по дням и по часам расписаны. Царский посол не очень-то и беспокоился, попивал себе в зимнем, теплом возке дорожное винцо и ждал заранее обговоренной встречи.

И она как должно состоялась. При полном параде.

Уже на подъезде к Глухову, на морозном ветру, шпалерами выстроилось малороссийское духовенство. Тут же старшины, полковники всех казацких полков, прочие в пух и прах разодетые чины, с серебряным подносом, на котором торжественно переливалась в лучах солнца знаменитая горилка. Не стар был камергер и подпоручик Измайловского полка, мог бы прямо с подножки вскочить на коня, но – уважение, уважение к посольству! Он скинул на снег соболью шубу, остался в зеленом, ловком измайловском камзоле и в ответ на поклоны сам низко поклонился на все стороны православным малороссиянам. После чего принял на ладонь хрустально переливавшийся бокал, не сжимая его ладонью, опрокинул полковым залпом – и бокал с треском, под ноги. Знай наших! Знай, кто к вам следом грядет.

Изрядно и в гетманском, пустующем дворце его угощали. Но следовало поспешать, в гульбу не вдаваться. 22 февраля 1750 года и состоялось знаменательное избрание гетмана, уже на казацком кругу – по ихней же воле, а как же иначе!

На утренней февральской заре грохнули сразу три пушки. Сигнал! Казацкие полки, под главным начальством генерального есаула Якубовича, собрались на площади, у церкви Святого Николая, и встали полукругом, почти что полным казацким кругом, оставя только парадный проход от дворца. Там уже сооружено было возвышение о трех ступенях, покрытых гарусным[3] штофом[4] и обведенных перилами, под красным сукном. Народ малороссийский, по-за спинами полков ломился!

– Геть!…

– … Гетьман!…

Крики восторга, как перед каким-нибудь решающим штурмом.

Ждать? Дальше было невозможно. Радость казацкая непредсказуема.

– Геть!…

– … Гетьман!…

И в восемь часов утра пышным церемониалом, по второму пушечному залпу, явились во дворец к графу Гендрикову, царскому послу, генеральные и войсковые старшины. Киевский митрополит Тимофей Щербицкий с тремя епископами и целым церковным прит-чем повели посла в церковь Николая-Чудотворца. Не чудо ли было в казацкой столице?! В девять часов пушечная пальба возобновилась и началась церемония, которую граф Гендриков еще в Петербурге выучил до последнего копытца. Как без коней?! Со двора государева посла выехали шестнадцать вооруженных компанейцев, из привилегированной елизаветинской сотни, вознесшей ее на престол. За ними – гетманские войсковые музыканты с литаврщиком посередь. Секретарь Коллегии иностранных дел, Степан Писарев, в богатой карете о шести лошадях вез высочайшую грамоту, которую держал на вызолоченном блюде. Все полки отдавали ей честь, наклоняя знамена. За каретой двенадцать гренадеров несли гетманские клейноды[5] под белым знаменем с российским гербом. Булава на бархатной красной подушке, обложенной позументами. На такой же – гетманский бунчук. Гетманская печать. Главный войсковой прапор развевался на февральском ветру.

И только уже после всего этого – главная карета с царским послом графом Гендриковым. В сопровождении шестнадцати пеших компанейцев; меньше было нельзя, кто их, эти церемонии, знает?!

Над возложенными на возвышении, на покрытых красным бархатом столах секретарь Писарев взял с подушки высочайшую грамоту и зычно прочел ее. Как отбарабанил размеренным боем. Особенно главные слова:

– «Именем Ее Императорского Величества!…»

– «…изберите своего гетмана вольными голосами!…»

– «.. по стародавним словам своим!…»

– «…по своему извычаю!…»

Когда отгремели ответные ликующие крики: «По стародавнему!», «По извычаю!…» – опять принял граф Тендряков хрустальный бокал, так же лихо, с ладони, опрокинул его – и хлясть о помост, так что серебристые осколки во все стороны брызнули. Пока их незнамо для чего собирали, хватали со всех сторон, он успел передохнуть, чтоб уже не секретарским голосом – своим личным – трижды вопросить:

– Кого избираете в гетманы, козаченьки?! Со всех сторон, как по уговору:

– Земляка ридного! Графа Разумовского! Тысячный крик уши рвал, но требовалось блюсти традицию, которая еще от Богдана Хмельницкого шла.

– Кого, други-козаченьки?! Другой волной взрывной:

– Кирилу Розум… -…овского!…

Нет, и третьему бокалу суждено было, искрящемуся на солнце, искрами же и разлететься. Ибо последнее вопрошение:

– Избираете… кого под царскую руку?..

Уже немыслимо раскатистым залпом третий ответ:

– По извычаю!…

– …земляка ридного!…

– … Кирилу…

Пальба из 101 пушки. Беглый огонь во всех полках.

По стародавнему извычаю. По нему… Господи, благослови!…

Граф Гендриков миссию свою считал законченной.

Со спокойной совестью можно было принять, за такую-то милость, общеказацкое подношение: десять тысяч рублей графу Гендрикову лично и три тысячи свите. Ну а народу казацкому было выдано, «для обчей радости», вина более двух сотен ведер. Гуляй, православное казачество!

IV

Граф Кирилл Разумовский, гетман, еще не утвержденный Императрицей, не слишком-то доверял графу Гендрикову, хотя тот и служил в его полку, под непосредственным началом. Но служба есть служба. А услужил на славу, без сучка и задоринки провел щекотливое дело – самолично избрал малороссийского гетмана. Тут не столько самому Кириллу Разумовскому – Государыне честь. Что должен делать командир полка?..

Вот именно – пир задавать.

Уже в июне того же года, несмотря на всегдашнюю медлительность Елизаветы, был подписан Императорский указ, состоящий из нескольких пунктов:

«утвердить избрание гетмана малороссийского в лице графа Кирилла Григорьевича Разумовского;

пожаловать ему на уряд гетманский прежние гетманские маентности, как при гетмане Скоропадском было;

все доходы малороссийские собирать и употреблять по прежним обыкновениям, по извычаю петровскому и гетмана Скоропадского тож…»

Несмотря на Указ, гетман не спешил выезжать из Петербурга: два хомута на шее, Академия наук да Измайловский полк, третий успеется. С профессорами скучно, а с измайловцами погулять-то надо?

На одном из таких пиров не понравилось ему, что граф Гендриков стал пред офицерами хвастаться, как он ловко избрал подполковника Разумовского в гетманы. И все бы ничего, если б другие не подгуляли, – мало ли кого куда несет во хмелю. Некое хвастовство в сабельную строку не ставилось. Повздорят да помирятся, лишний повод чарку поднять. Так нет, Гендрикова уже занесло; под хохот офицеров он начал вещать, вроде бы шутя:

– И всего-то делов – десять тысяч! Именно столько, господа, и заплачено мне за избрание гетмана, десять! У кого есть десятка? Туда да обратно прогоны – и вся недолга! Гетман! Хотите, за эти десять тыщ по всей Украине гетманов целый десяток поставлю? Одно условие: каждый должен объявить себя хоть каким-нибудь, да мазаным казаком…

Гендриков не замечал, что смех уже давно затих, офицеры начали расходиться по другим комнатам, от греха подальше.

Его, хлыща немецкой крови, – не зря же его и Генриховым звали, – несло неудержимо:

– Казак-мазница – он кто? Он хлоп, свиней пасти пригодный…

За пиршественным столом почти уже никого не оставалось, все от стыда поразошлись, когда подполковник, говоривший с одним из своих офицеров, вдруг остановился, прислушался – неспешным шагом подошел к столу и взял непотребного за шиворот:

– Свинопас? Казак? Мазница? Во-он из полка!… Граф Гендриков уже летел носом к порогу, когда настигло его последнее слово:

– Секундантов!

Офицеры обомлели, прянули обратно в пиршественный зал. Добро бы кто подрался на кулаках или на чем другом, хоть и с командиром полка, – чести под добрый смех не убавилось бы. Забава еще с петровских времен. Правда, с тех времен начала и мода европейская проникать – дуэли показательные устраивать; мода укоренялась, от безделья забавляла. Лейб-гвардии Измайловский полк, под истинным командирством самой Императрицы, нечасто в походы из Петербурга выходил, сабли ржавели, потому что на боку болтались куцые, парадные шпажонки. Выгнать офицера из дамского полка?.. Граф Разумовский, конечно, был командиром этого полка, но назначать и выгонять офицеров мог только с соизволения Государыни. Это знал Разумовский, это распрекрасно знали и офицеры, многие из которых еще до него служили в полку. Измайловец – это особое звание, жалованное Императрицей, кто может отменить его?

Назревал скандал. Пир, само собой, был сорван.

Весть, как мокрый апрельский вихрь, разнеслась по салонам Петербурга. Когда на второй день Кирилл Разумовский зашел во дворец, предварительно к брату, тот хмуро посетовал:

– Да-а, жаль, что я не могу офицеру надрать потылицу…

Кирилл присел, но вина пить не стал: в добром виде следовало предстать перед Государыней. Он и то предварительно известил об этом барона Черкасова, чего раньше не делал. Барон немало удивился, но пообещал доложить Государыне, как она встанет ото сна. А когда встанет? Этого никто никогда не знал. Во всяком случае, не раньше пополудни. Может, сегодня и не слишком залежится, поскольку бала или чего другого ввечеру не происходило. Однако времени ой-ей-ей!… Чтоб убить его как-нибудь, да к тому же без вина, Кирилл заговорил о семейных делах, черниговских:

– Надо бы навестить нашу статс-даму… Да и сестер. Как-то они там?

Мать Наталья Демьяновна уже дважды живала при дворе. Первый раз – во время венчания голштинского племянника Елизаветы с Цербст-Дорнбургской нищей герцогинькой, при крещении названной Екатериной; второй раз – при коронации самой Елизаветы Петровны. Еще при первом свидании шинкарка Наталья Демьяновна, под шепот придворных дам, была возведена, наперекор всем, в придворный чин статс-дамы. Да и Елизавета Петровна, при своем путешествии к Киеву, успела побывать на родине Алексея Григорьевича, целый месяц провела в пирах и забавах и в Козельце, и в подаренном имении, названном в честь сына Алексеевщиной. Мало ли у сосланного фельдмаршала Миниха осталось имений в Малороссии?! Почти все они получили новых хозяев – Разумовских. Графов Разумовских! Поскольку оба сына Натальи Демьяновны были в этом звании, так и она ж графиня. Государыня при своем гостеванье на Черниговщине обласкала и дочек – Агафью, Алку, Верку. А племянница Авдотья, красивая и расторопная, была уже в Петербурге, во фрейлинах, и замужем за сынком канцлера Бестужева. Коль недолюбливала Елизавета Петровна канцлера за его настырный, деловой характер да коль сговорились они с «другом нелицемерным», Алексеюшком, – как откажешь в свадебке? Никак нельзя. К тому ж Авдотья так полюбилась, что Елизавета Петровна без нее и шагу ступить не могла.

Вот и сейчас, пока братья судачили о делах черниговских, фрейлина быстролетной птицей влетела, по-свойски и без чинов устами Государыни приказала:

– Нечего рассиживаться! Кирилла – к Государыне!

Обратно на той же легкой ножке. Кирилл одно успел сказать старшему брату:

– Пожалуй, у меня будет время погостить у матери… Не до скончания ли века?..

– Ну-у, заладил!… У Елизаветушки гнев на милость быстро сходит. Ненароком и я там объявлюсь. Однако ж веди себя подобающе!

С этим напутствием он и пошел догонять фрейлину Авдотью. Да разве догонишь! В приемной зале Государыня ждала, не в личных покоях, это не обещало ничего хорошего. И барон Черкасов, проведя к восседавшей за служебным столом Государыне, по обычаю вон не вышел, с письменными приладами устроился у бокового столика. Никак записывать разговор? Уму непостижимо!

Кирилл Григорьевич исполнил весь придворный этикет, то есть с тройным поклоном подошел к грозному столу и остановился в двух шагах. Сесть не предлагали. Елизавета Петровна, ласковая Государыня, в завзятого канцеляриста обратилась, что-то выводила пером на листе гербовной бумаги. Хоть и издали, но Кирилл рассмотрел: попусту водит, кляксы какие-то ставит. Наконец надоело – перо в его сторону стрелой татарской полетело, с вихревым вопросом:

– Не много ль берешь на себя, Кирила?

Ни камергерства, ни президентства, ни гетманства, ни подполковника – просто Кирила. Так обычно в ссылку угоняют. Он ниже, чем от порога, поклонился:

– Сколько повелите, ваше императорское величество. Не более того.

Спокойный тон только разозлил Государыню. Краем глаза Кирилл видел, что барон Черкасов скрипит пером. Не со зла своего, по должности.

– И Божий гнев не страшит?

– Божьего гнева, раб недостойный, боюсь, а еще больше – гнева вашего императорского величества.

– Кто повелел тебе выгонять из полка, да при всех-то офицерах позорить графа Гендрикова?

Заминка с ответом вышла. Страшно было выговорить необходимое слово.

– Кто?!

Тут уж с полным раболепством:

– Никто…

Взмах руки, изгоняющей из кабинета.

– Так признаешь вины свои? Поклон лбом до самой столешницы:

– Вины мои безмерны, признаю, ваше императорское величество…

На какой-то миг задумалась, потупилась Государыня, но тут же вскинула светло-золотистую голову, никогда не знавшую пудры:

– Ага, безмерные! Так что же мне с тобой делать?.. Увидел, увидел барон Черкасов что-то такое, приговорное, в изменившемся лице Государыни, обмакнул в чернильнице свою остро отточенную гусыню, – почему-то не любил гусаков, гусынь предпочитал, – вышколенный личный секретарь изготовился записать неизбежный приговор… но тут задняя Дверь, соединявшая эту половину дворца с половиной первого камерге-ра, бесшумно растворилась, и вошедший Алексей Григорьевич с беспечным смехом спросил:

– А помните ли вы, моя Государыня, что такое потылица?..

Елизавета, сбитая с толку, глянула было на него – но как можно было глядеть на своего домашнего камергера?

– Потылица? Что еще за оказия?..

– Оказия… вот именно так оказалась! – Алексей Григорьевич, не спрашивая дозволения, подошел к ручке, а потом, эту же ручку приподняв, приударил ею по своей вспененной кружевами шее. – Вот она, потылица всякого верноподданного. Не будь братец в офицерском звании, я бы его покрепче поучил, своей-то рукой! – Рука была хоть и белоснежно выхоленная, но мускульная. – Ох задал бы!…

Елизавета Петровна вспомнила рассказы про прежнее ученье Кирилла. Чуток, но улыбнулась:

– Так, поди, болезно?

– Как не болеть! Но ежели от царской ручки, так быстро заживает. Подь сюда!… – Левой притянул братца носом к столу, а правой, все еще державшей царскую ручку, преизрядно хлопнул по склоненной шее.

– Так ведь больно ж!…

– Ах, Государыня! Простите. Но как иначе можно показать эту экзекуцию?..

– Экзекуция, говоришь? – не спешила Елизавета Петровна выдергивать свою ручку из холеной ручищи домашнего камергера. – Так она на правах строжайшего наказания?

– Наистрожайшие права! Уж я ль вас буду обманывать, моя Государыня?..

– Знаю, что не будешь, друг нелицемерный… умора, право, с вами! А ты чего там торчишь? – барона Черкасова вдруг как впервые увидела. – Ступай… да фрейлин для отрады пощипли!

Барон Черкасов с облегчением ретировался. А Государыня с неким всполохом вспомнила:

– Все разговоры, разговоры, а обедал ли ты, Алек-сеюшка?

– Вас дожидался, Елизаветушка. Думал, как исполните государственные-то дела…

– Исполнила уже, не видишь? – чуть было опять не осердилась. – Прикажи подавать обед на своей половине.

– При двух приборах?

– При трех… дурак несообразный! – вздернула она от стола голову Кирилла и в лоб чмокнула. – Пойду пока переоденусь.

Алексей Григорьевич проводил до дверей, выводивших в будуар, и вернулся к торчавшему у стола братцу:

– Да-а, потылица… Выручает даже графьев. Пойдем – погуторим на пустые брюхи. Менее часу на сборы к обеду не уйдут.

Кирилл бессловесно побрел за братом на его половину…

V

Граф Гендриков посчитал за благо перевестись в другой полк, где не так известна его фамилия. Да и русских мужланов было поменьше. Например, кирасиры – они и при Елизавете Петровне почти сплошь управлялись немцами. Почему бы с сородичами не соединиться?

Конечно, Елизавета Петровна, по своему обыкновению, очень быстро забыла о графе Гендрикове, о его малороссийских услугах, о ссоре с командиром Измайловского полка. Все-то помнить!…

Указы ее были добрые, свойские. По одному из них графу Кириллу Разумовскому, гетману Малороссийскому, надлежало при торжествах, публичных церемониях и при столах царских занимать место с генерал-фельдмаршалами, считаясь с ними по старшинству. Например, будь фельдмаршал Миних не в ссылке, а при дворе, он непременно сел бы выше Кирилла Разумовского, тоже при том же придворном звании. Но Миниха никто не собирался вытаскивать из ссылки, Государыня Елизавета Петровна оставалась в добром здравии – чего заглядывать далеко? Она пешком до Троице-Сергиевой лавры вознамерилась сходить!

Правда, это хождение на богомолье, привлекшее к себе пол-Петербурга и пол-Москвы, растянулось на целое лето. Выйдя из Головинского дворца, шествовала по мосту через Яузу, через весь центр Москвы, а карета тащилась далеко в обозе. Разумеется, никто из придворных тоже не смел садиться в кареты, по пыли шлепали за Государыней, которая ходким петровским шагом шла да шла вперед по Ярославскому тракту. За первый день аж семь верст! Само собой, обед на коврах под дубками, с песнями и сельскими плясками… а потом в каретах обратный путь до Москвы. С тем, чтоб назавтра от этих же дубков и продолжить дальнейший пеший ход. Так вот – вперед назад. С многодневными остановками у своих застаревших придворных, которые коротали остаток жизни в просторных поместьях подмосковных! Лета могло не хватить!

Граф Кирила не слишком о том печалился. По болезни своей жены – опять была «чижолая» – он получил разрешение остаться в приданном нарышкинском поместье, в Петровском, которое теперь все чаще называли Петровское-Разумовское. Благо? Благо, при такой-то славной летней погоде.

По стечению обстоятельств одолела хворь и Великую Княгиню Екатерину Алексеевну. Она застряла тож вблизи Москвы, на Ярославской дороге, в имении елизаветинской комнатной приспешницы Чоглоковой. Раево – называлось это райское местечко. При первом взгляде очень плохонькое по сравнению с нарышкинским Петровским. Но вот поди ж ты! От Петербургской дороги, где стояло Петровское, ежедневно проделывал тридцать верст до дороги Ярославской, где прозябала в худеньком Раево Великая Княгиня. Да и обратно тридцать, не меньше же утрешнего.

Дом гофмейстерины Марии Симоновны Чоглоковой мало походил на Петровское; он даже не был помещичьей усадьбой. В кои-то годы строгая и напыщенная матрона завела здесь самую обычную подмосковную дачу, незнамо и для чего. Дача была низка и неказиста, почти без фундамента, хотя и просторна, с большой и удобной верандой. Но ведь не замышлялась для пристанища всего Малого двора, с его собственными фрейлинами и приживальщиками, хоть и молодыми. Так уж случилось: Государыня продолжала свое летнее шествие к Троице, а здесь застряла некая инвалидная команда, со всякой личной придурью. Что и на руку гофмейстерине. Мало кто знал – да и не знал никто, – что ей была дана личная «инструкция» Государыни, странная, если не сказать смешная. Но Мария Симоновна была в полном, домашнем доверии у Государыни и потому «инструкцию» даже во сне не забывала. Как забыть такую странность!… Голштинский племянник и Анг-Цербская принцесса, вытащенные из затхлого немецкого княжества, должны были непременно породить «России пожеланного наследника», как прямодушно выразилась Государыня, однако ж…жили четвертый год сухомятку, без единого дитенка. Да и откуда ему взяться, если спали-то на разных кроватях?! При венчании, при свадьбе роскошной, их было свели из разных дверей, под общий бархатный балдахин, но когда обвенчанная жена сунулась туда – нашла пьяного вдрызг муженька, который так и прохрапел калачиком всю ночь, не узрев плакавшей в подушку жены. После Государыня, скорая на слово, уж и самой женушке выговаривала, спрашивая: «Что наш чертенок по ночам-то делает?» Та отвечала, потупясь: «Спит, ваше величество». И то было истинной правдой, ведь знала ж Елизавета Петровна, сама-то… Разругав приватно и Екатерину, и Петра, она как самодержица, заботящаяся о своих наследниках, дала письменную «инструкцию» канцлеру Бестужеву да своему Алешеньке: как угодно, а сотворить «России пожеланного наследника!» Ладно, после нее-то поцарствует этот «чертушка», Петр Федорович, а дальше?.. У нее-то не было своих детей, да и быть не могло: при вступлении на трон дала клятву ретивым на такие дела придворникам-вельможам – не выходить замуж и не заводить новых наследников, кроме Петра, для чего и венчание с Алексеем Разумовским было тайное. Сколько путаницы наследной произошло после батюшки, Петра-то Великого! Истинно, следовало исправлять наследную линию. Елизавета не могла порушить данное слово… а наследник, «чертушка», собственного наследника не мог произвести… По недомыслию ли, по слабости ли физической, по дурости ли окаянной. Что оставалось делать? Камергер Алексей Григорьевич да канцлер Бестужев – выполняйте указ Государыни! Он ведь в письменную «инструкцию» был облечен. Вот откуда взялась Мария Симоновна Чоглокова. Исполнительница! Ей доверили щекотливое дело. Если мужики не могли исполнить – может, баба исполнит?..

Она уже получила изрядный нагоняй от Государыни, грозный выговор от канцлера, выдержала грозу от крутого на язык и на руку камергера Алексея Григорьевича – и явилось Раево. Следовало по-женски, с глазу на глаз, допросить Великую Княгиню:

Выбрав время, начала без обиняков:

– России пожеланный наследник – будет ли, ваше высочество?

Великая Княгиня без смущения ответила:

– Как Бог даст, Мария Симоновна.

– У русских говорят: Бог-то Бог, да и сам не будь плох.

– Правильно говорят.

Чоглокова решилась на полный допрос:

– Сережа-то Салтыков куда смотрит?

– Куда и положено смотреть камер-юнкеру – на Великую Княгиню.

– Вот-вот, – обрадовалась откровенности Чоглокова. – Денно ли, нощно ли?

– Ночные дежурства не входят в обязанности камер-юнкера.

– Вот как! – Чоглокова поняла, что слишком рано обрадовалась. – А Петр-то Толстый? В таком разе – не изволит подежурить… возле молодой да красивой женщины? А Репнин?..

– Репнин! Не смешите, Мария Симоновна!

Ей было не до смеха. «Инструкция» Государыни никак в эти ответы не помещалась.

– Лев Нарышкин, хоть и немолод?..

– Родич графа Кирилы… Господи, пустой пересмешник!

Оставалось последнее:

– Ладно уж, я не выдам. Неуж Кирилл Григорьевич? То-то он кажинный день с цветами шестьдесят верст делает!

Великая Княгиня иронично улыбнулась:

– И с шоколадом даже, с конфектами.

Это мало что проясняло. Надо было дожимать Великую Княгиню, для ее же собственного блага.

– Шоколад там, цветы… Гуляете, вижу, вдвоем?

– Случается… – вовсе уже без стеснения посмеялась Великая Княгиня, – вон опять прикатил! Извините, невежливо прятаться.

Она ушла навстречу графу Кириллу, оставив Чоглокову в полном недоумении.

На летней вороной паре, в легкой, открытой коляске. Несмотря на некоторую уже полноту, резво спрыгнул наземь, велев кучеру отвести запаренных лошадей в тень.

Но не успел руку поцеловать, как Великий Князь подбежал, обрадованно:

– Вот хорошо-то! Мы в жмурки играть собрались. А как без вас, любезный граф Кирила?

– Без меня никак нельзя, – отвесил Кирилл встречный поклон, оставляя Великую Княгиню на попечении подлетевших женщин. В Раево немало всякого народа под застряло. Кому хочется пыль клубить на Ярославской дороге? Находили причины, отговаривались. Кирилл знал, что брат Алексей себе подагру выдумал, в карете позади процессии тащится да от скуки венгерское попивает, свояк Нарышкин несварение желудка надумал, приплясывает возле самой хозяйки. Княжны Гагарины, Голицыны – на правах фрейлин Екатерины Алексеевны, канцлер Бестужев-Рюмин – на правах старости, Петр Репнин – уж и незнамо как, тут же в жмурки играет… Граф Кирила вышел из коляски и с поклоном вынес ведерко с роскошнейшими, росисто сверкавшими розами. Наверняка в дороге кропил, потому что и веничек из гусиных перьев тут же торчал. Великая Княгиня улыбнулась этой предусмотрительности и сама цветы покропила. Граф Кирила развел руками: что, мол, поделаешь? Он не мог отказаться от шаловливого приглашения Великого Князя. Убежали на поляну, под тенистые ели, откуда уже неслось игривое:

– Ау!… Ау!…

Скоро и голосок Екатерины Алексеевны приобщился. Ошибиться было нельзя.

Великий Князь унесся за фрейлинами, которые не слишком-то и скрывались за елками. Чоглокова, строгая матрона, приставленная-то соглядательницей к Великой Княгине, кажется, сама увлеклась Петром Репниным, да что там – своячок Нарышкин кого-то по кустам ловил…

Граф Кирила без труда отыскал Екатерину Алексеевну, у нее тоже не было желания шастать по кустам; и так темные волосы листовой прозеленью перемежались. Кирила снял один листок, с извинением:

– Кажется, без спроса… Она грустно посмеялась:

– А что, у женщины надо спрашивать?..

Не знала, что он не ведал, как сообщить ей скверную весть.

Но ведь нужно?..

Ага, чуткая душа, по лицу догадалась:

– У вас неприятности?

Он долго надувал щеки, и без того округлые. Понимал, что это не красит его, да ничего не мог поделать. Говорить трудно… и скрывать нельзя:

– Неприятности у вас, Екатерина Алексеевна. Граф Сергей Салтыков отправлен в шведское посольство… с глаз долой, как понимаете…

Она долго кусала горький осиновый лист, вычесанный пальцами из волос. Крепкая душа, на лице ничего не отражалось. Даже вроде бы с неудовольствием, после долгого молчания, ответила:

– Странно, граф Кирила, я, кажется, не давала вам поручения в отношении графа Салтыкова?

– Я только к тому, почему он не взят в этот раз к вашему двору, а Государыня хоть и в путешествии, но указы-приказы и с Ярославской дороги идут…

– И похвально, что даже на богомолье ее императорское величество не забывает своих государевых обязанностей. Оставим этот разговор, граф Кирила. Никак вас кто-то зовет?..

Да, из солнечного березняка слышались голоса княжон Голицыных:

– Граф Кири-ила… ay, ау!

Но прежде чем он отошел, Великая Княгиня положила ему свою ловкую ручку на плечо:

– Не обижайтесь на меня, Кирилл Григорьевич. Мне и без того тошно… Надеюсь вас и завтра… и после… видеть здесь…

Он поцеловал ее руку и, вместо того чтоб идти на призывные голоса, пошел к растянувшемуся под темным ельником кучеру.

– Лошади просохли?

Кучер удивился такому поспешному отъезду, даже без обеда:

– Немножко не того, ваше сиятельство, но ежели надо, я их тряпками еще протру…

– Протри, Павлыча, протри.

Он посмотрел в сторону Великой Княгини, в разгар игры понуро бредущей к дому, вздохнул и полез в карету. Прикорнул даже, чтоб не слишком высовываться из раскрытого верха.

Но кучер понимал настроение, из хохлов, как и у старшего брата. Собирался взять его с собой в Малороссию, нарочно натаскивал на ближних дорогах. Кучер торопливо запряг, торопливо же и погнал с места.

– Побереги лошадей. Некуда спешить.

Хоть правдой было и первое, но больше – второе. Екатерина Ивановна, которой он, с извинениями, обещал вернуться к вечеру, явно удивится неурочному возвращению.

Жене – да не все же знать о настроении мужа…

VI

Как ни тяни, оставаться дольше на петербургских паркетах было невозможно. 1751 год начался с беспокойств на степных границах Украины. Крымские и приазовские татары, без дела шлявшиеся по Дикому Полю, стали приискивать себе привычные дела. То есть скот угонять, жинок молодых да и мужиков зазевавшихся в полон утаскивать. От полковника киевского уже не первый гонец в панике прилетал; теперь вот от черниговского, а там жди и от полтавского. Что стоит у Татарского брода Днепр перемахнуть, хоть и на левую сторону? А генерал Бибиков, правивший вместе с хапужной Коллегией до этого времени, в связи с избранием гетмана от дел был отстранен. Гетман, ты где?

Почти так и Государыня сказала. И указала:

– Не мешкая привести гетмана к присяге. В придворной церкви.

28 февраля прискакал полтавский гонец, а 13 марта и присяга состоялась. В присутствии всего дипломатического корпуса. Езжай, гетман.

Государыня Елизавета Петровна сама поднесла гетманские клеиноды, булаву и жалованную грамоту. В апреле состоялась прощальная аудиенция, но только в конце июня тронулся в путь. Мало, с целым штатом – так и с целым домом, который Екатерина Ивановна без задержки пополняла. Она еще в апреле месяце, своим обозом, передом и пошла: двести подвод подставили – не шутка! Да полтораста под самого гетмана, считая, что часть домашних подвод еще под него оставят. Сенат все рассчитал: три рубля за каждую подводу было выделено из казны. Вначале порознь обозы двигались, а потом совместно. В столичный, гетманский Глухов надо было прибыть чин-чином.

Но еще в Ясмани гетмана встретили компанейские полки, запорожцы и целая малороссийская депутация. Если царского посла Гендрикова пышно встречали, то гетмана следовало попышнее!

Громоздкий обоз остался позади, гетман следовал в легком окружении своих измайловцев. И то сказать – зачем?

Когда подъезжал к Глухову – ведь Батурин со времен Петра Великого, взятый Меншиковым штурмом у изменника Мазепы, лежал в развалинах, – когда показалась за стенами города колокольня церкви Святого Николая, – навстречу выехал генеральный есаул Якубович с бунчужными товарищами и запорожскими казаками. Под радостный клич:

– Геть!…

– …гетьман!…

Казацкое белое знамя склонилось. Кирилл Разумовский еще в Петербурге досконально изучил церемонию, того ради без лишнего шума послал вперед Григория Теп лова с несколькими измайл овцами. Следовало избежать недоразумений. Вековой традиции гетманские клеиноды, булаву, бунчук, печать; знамя, хоть и белое, но с царской короной по полю, он получил из рук Императрицы, а надо – чтоб все вручили от казацкого войска. Накладка! Не попарно же выносить на казацкий круг. Того ради и поручено было Теплову заменить казацкое на государево. Ближние полковники, в том числе и генеральный есаул Якубович – главный казацкий генерал – знали это и подмене способствовали. Главное, чтоб подвох не вышел на широкий казацкий круг. Не с народного же ропота утверждать гетманскую власть.

Окруженная казацкими полковниками и старшиной гетманская карета медленно подвигалась к Невскому въезду. На пути ко дворцу стояло в два пестрых ряда шесть тысяч пеших казаков. Негоже было трясти конскими гривами – бог знает, что могли вытворить привыкшие скакать на звук пальбы казацкие кони. Пальбы-то не миновать по вековому извычаю!

Полки отдавали честь гетману – передние склоняли знамена, задние стреляли кто во что горазд, лишь бы собственные головы не посшибали. А там и пушки махнули, заволакивая дорогу привычным дымом.

Когда поразвеялось, во всем параде предстал гарнизонный Глуховский полк. Хотя опять и перед дворцом стрельба; почетная гетманская рота склонила знамена, лихо ударили барабаны. Само собой, барабанщики загодя приняли по доброй чаше горилки – «щоб руки не мякли при сустрэче».

Все шло как надо. Великолепная карета о шести лошадях, медленным шагом ведомая графским конюшим Арапиным – Арапом тож! Четыре скорохода, восемь лакеев в богатых ливреях. По сторонам кареты четыре гайдука, два сержанта гвардии Измайловского полка верхами, с саблями обнаженными. Из казаков один в седле – генеральный есаул Якубович. Близкая дорога, а на добрый час растягивалась. Чего спешить при такой «гарной сустрэче»!

Опередивший процессию Григорий Теплов уже держал на подушке, богато убранной, жалованную грамоту. Булава, бунчук и все такое – от казаков с поклоном. На них ведь не прописаны царские знаки. Казацкое! Прямая дорога в церковь Святого Николая, где весь церковный притч, встречавший еще Гендрикова. Киевский митрополит с тремя епископами, само собой. Прочая публика не влезала в церковные врата, обочь на площади толпилась. Гетман лишь краем глаза и мать-то свою, при трех сестрицах да свояках, мимоходом заметил. Слегка, незаметно поклонился; молча, оробело поклонилась и мать. Что уж говорить об остальной толпе! Гвардейская гетманская сотня еле сдерживала напор. Выпитой с утра горелкой за версту несло, а гетман не в карете же в церковь въезжал – сквозь ряды склоненные, сквозь толпу. Удержи-ка казачков да жинок казацких! Разговоры как на майдане:

– Гетьман, панеридный!…

– Мол о денек!…

– Усы б такие, як у есаула Якубовича!…

Верно, генерал-есаул усищами ступени Божьего храма подметал. И то хорошо: чистое дело на чистом же всполье и делаться должно. Так оно и есть: плиты храма каждый шаг гетмана отражают. Он в богато украшенном зеленом измайловском мундире при Андреевской ленте; отправляя в Малороссию, Государыня самолично вздела на плечо, вдобавок к Александру Невскому, и Первоапостольного Андрея Первозванного. Малороссы должны чувствовать, кто к ним прибыл.

– Гарный козак!…

– Молоденек тильки?..

– Чамусти не в гетьманском кафтане?..

Нет, придирчивы были козаченьки. Обычай! Бунт вековой против всякой власти. Даже самолично избранной. Своими же руками, своих же гетманов, как гусаков, щипали. Не говоря уже об изменнике Мазепе, не они ль сами укоротили славную жизнь Богдана Хмельницкого? Предали и даже в полон запродали его наследственного преемника, сынка Юрия Гетмана Грицько Черного казнили лютой смертью. Левку Ивановича… Орендаренко… Ивана Кулагу прямо в Каневе забили. Да и последний-то пред нынешними временами гетман, Даниил Апостол – от счастливой ли жизни с паралича помер?..

Поеживался граф Кирилл Разумовский, слушая Божье слово митрополита Арсения Щербицкого. Божественная литургия длилась долго и торжественно. Успокоился немного, когда под широкий алый кушак, повязанный по зеленому Измайловскому мундиру наподобие гетманского, в несколько рук засунули булаву, а в свою правую вложили бунчук – знаки непреложной верховной власти.

Но доживи-ка до заветного для всех гетманского пира!

Во дворце, на первом этаже, при распахнутых окнах.

Благода-ать!…

Митрополит и епископы, своими пышными ризами заслонившие правое плечо гетмана, и чубатые полковники, шумно примостившиеся слева, поначалу вели себя пристойно. День-то какой?!

Но ведь и тостов-то сколько?..

Первый, конечно, за нее…

– … Матушку-Государыню Елизавету Петровну! Второй, конечно же, за него…

– … Ясновельможного пана гетмана, графа Кирилла Григорьевича Разумовского, козака природного!… Матушка-то, матушка, не сумевшая в тесноте пролезть во дворец и стоящая под окном…

– За мати риднув яго, Наталью Демьяновну. А где яна?..

Спохватились, нашли в толпе, привели и, потеснясь, рядом с сыном усадили. А дальше, дальше?..

– За ридну Украину козацкую!…

Шум посильнее, явственнее, эхом отдался даже поза окнами:

– За Украину ридну!…

– Гарно кажуць там!…

А полковники, хоть киевский, хоть черниговский, хоть полтавский, хоть лубенский или там стародубский? Десять полков было, значит, и десять полковников и десять чарок немалых.

А сотников-то сколько?! Тут и не пересчитать и не перепить никому…

Да ведь старались, друг дружке вдогонку.

Да и по-за окнами? Если не чарки туда подавали – где стольких чарок наберешься! – так ведра служки выносили, с черпаками хорошими. И в ответ все то же:

– За ридну Украину!…

– За ридного гетьмана!…

– За ридных козаченьков!…

А их-то, козаченьков, кто когда считал?!

В гетманском парадном зале, маленько почищенном и отстроенном в последние месяцы, шум и гам, вперемешку русская, малороссийская и польская речь, да еще с каким-то татарским привкусом, а что за окнами?..

Там уже давно пляс настоящий пошел. Посвисты и уханье. Пальба из ружей под топот ног. Песнопенья все более ярые. Позывы все более настойчивые:

– Вядерца, вядерца ще больш!…

– Не жартуйте над козаченьками!…

Какие уж там жарты. Ведра совали через окна, чтоб только отделаться. Пальба не утихала – кто ее воспретит? Не найдется средь казаков такой татарин. Пробовали полковники, уважая гетмана, увести его в дальние, глухие покои, предназначенные для более узкого

круга, но Кирилл Григорьевич мотал отяжелевшей головой:

– Не… козаченьки пусть видят своего геть… гетьмана…

А уж за окнами:

Танцевала рыба з раком,
А петрушка з пустарнаком,
А цыбуля з часноком,
А дивчина з козаком…

Пальба под топот ног не прекращалась, уже дурная пальба. Пули-мухи настырные сослепу и в окна залетали. Опять «Господи помилуй!» – с митрополичьей стороны, уговоры – со стороны полковничей:

– Ваша ясновельможность – пора за крепкие стены? Окна раскрытые…

– А что, если закрыть?

Вот то-то, стекла дороги. Их из Польши да из Московии привозят. Ваше первосвященство?..

– Бог милостив, доживем до утра.

Верно, ваше первосвященство, не нарушать же вселюдное ликование?

А хто любит гарбуз,
А я люблю дыньку.
А хто господаря,
А я господыньку!

Дивчинок ли, господынек ли во кусты тащили – кто знает. Треск стоял, да и только! Сады вокруг гетманского дворца были обширные, а вход сегодня не возбранялся, казацкие полки в той же грешной гульбе в прах росистый рассыпались. Держалась маленько гетманская сотня, да хватит ли у нее сил до утра?

Слава богу, летняя ночь недолга, да и тепла. Кто уснул во росе, да ежели в обнимку. А кто плясал, так ведь затяжелелыми ногами. Рано ль, поздно ль – тоже падал на «ридну стэпу», хоть и застроенную маленько, но все равно остро пахнущую полынью. Взойди, сонейко ясное, осуши чубы казацкие. Вздунь ветерок утренний, бодренький, овей головы многогрешные, всегда под сабли готовые…

VII

Шинкарка Наталья Розумиха… пардон, графиня, при графских-то сыновьях… статс-дама ее императорского величества!., да, как бы там ни называть, жила привычной хохлацкой жизнью. То в Козельце, то в Алексеевщине любимой и названной-то так в честь старшего сына. Эти и другие поместья, отчужденные от фельдмаршала Миниха, пребывавшего в бессрочной ссылке, грели ее душу лучше, чем Москва и Санкт-Петербург. Живала она по статусу статс-дамы при дворе развеселой невестки и дивилась:

– Сынку, коханки ваши як бы зимним Днепром подмороженные?..

Побывав длительное время, дважды, при дворе, и в Москве, и в Петербурге, старшему сыну своей жальбы не выказывала, боялась, а с младшим была посмелее. Он не так далеко от материнского сосца отстал; по-житейски, так и увалень, хоть в золоте весь, но с матерью поласковее. Да что там, из Глухова гетманского ни за что не хотел отпускать:

– Мамо, тебе здесь плохо?..

– Хорошо, сынку, – отвечала она, – ды тильки… Не договаривала. На невестку жаловаться? Грешно.

Встречала ее еще в Петербурге, ничего не скажешь, гарная дивчина. Избалованная разве что… Все при дворе да при, дворе, то фрейлина, то гетманская жинка. Внучат, правда, исправно выметывает, кажинный год, считай, уже трое копошатся возле юбки… да ведь не у бабкиной и не у мамкиной – у нянюшки. При каждом чаде по нескольку нянюшек, какая мамка! Ей и сейчас-то едва двадцать исполнилось, плясать-танцевать на балах хочется. Не зря ж сынок все ремонтует да ремонтует огромный дворец, раскрашивает-украшает, из Петербурга вместе с собой целый театр притащил, разные италианки да кастраты. Сынок с невесткой таскали в этот театр – ничего хорошего. Разве так спивают? Она было, рассердившись, местных молодаек пригласила; после вина да доброго ужина пели и плясали гопака… эхма, стены дрожали! С подвохом, глядючи на бывшую винкарку, спивали:

Не бийся, матинко, не бийся,
В червоны чоботы обуйся,
Щоб твои пидкивки бряжчали,
Щоб твои вороги мовчали!

Ради такого случая сынок-гетман обул ее в красные, козловые чоботки, привезенные в подарок из Московии. И она вместе с молодайками выплясывала, после вишневки да сливянки-то. Взглядом невестку приглашала: ну а ты чего? чай, не стара, да и без брюха пока. Отворачивалась невестка, брезговала казацким танцем…

А хоть и петербургский, танец заведенный при дворце сынком, – кто из неповоротливых полковничьих жинок да дочек толстозадых мог составить компанию такой ладненькой, такой изворотливой невестке? Одной приходилось на дворцовом паркете выкручиваться.

Наталья Демьяновна и в Глухове не забывала, что она придворная статс-дама – генеральша на житейский-то лад. Пробовала поучать скучающую невестку:

– А що я тоби кажу, милая дивчинка…

– Я не дивчинка, – поджимая искусанные – не гетманом ли ненасытным? – подрумяненные, но все равно припухлые губки, отвечала невестка.

– Ага, жинка, можливо…

– Не жинка! – губки вздрагивали.

Наталья Демьяновна, хоть и придворная генеральша, в толк взять не могла, кто ж она такая.

– Кобета, неяк? Гарная, як гарбузик…

Это вконец злило невестку. Она топала ножкой, обутой в золоченую туфельку, и намеревалась сбежать от настырной свекровки, одетой в распашную клетчатую юбку, с намотанным на голове кокошником. Но всегда вовремя, позевывая, заявлялся сын-гетман. В бархатном дневном шлафроке, в мягких атласных сапожках. Румяный и веселый, маленько подрасполневший. Своей неторопливой походной являлся пред очи жены и истинно по-пански целовал у нее ручку. Наталья Демьяновна прямодушно замечала:

– Откуль у вас дитки берутся, коль вы так грэбно целуетесь? Вот меня покойный Розум…

Сынок не давал разговориться матери, тем же вальяжным шагом подходил и крепко целовал в щеку, тоже еще и в старости крепенькую:

– Ага, мати. Берутся. Иль мало?

Так душевно улыбался, что она терялась:

– Не… сами дитки негрэбные…

Он с довольным видом отходил к жене, сердившейся на излишнюю привязанность к матери.

– Катрин? – присаживаясь рядом, снова целовал ручку. – А не привести ли деток сюда?

Катерина Ивановна выбегала в детские покои, и через какое-то время детки являлись. Все на руках у нянюшек, хотя у старшенькой, Натальи, ножки уже низко свисали. Сынок любовно и церемонно представлял, как делал всегда, в редкие часы свиданий:

– Графиня Наталья Кирилловна, в честь бабушки названная. – Поклон в ее сторону. – Граф Алексей Кириллович, в честь нашего старшего камергера. – Тоже поклон, а как же. – Графиня Елизавета Кирилловна, в честь благодетельницы-Государыни! – Попискивавшей на руках у полногрудой кормилицы крохе поклонец самый нижайший.

Наталья Демьяновна в замешательстве оглядывалась на двери, сынок понимал ее взгляд, смеялся:

– Да других нет пока, мати!

– Можливо, будуць?

Сынок всегда был в добром настроении, а при детках прямо таял:

– Будут, будут, мати! Правда ведь, Катрин? – Оставив малышню при нянюшках, снова подходил к жене, посматривавшей на свое семейство с диванчика несколько отстраненно.

Там тары-бары на каком-то непонятном иноземной языке, а Наталья Демьяновна издали языком прицокивала:

– Це-це, дитки мои коханые! Ноженьки-то есть ли у вас? Да щоб по коверчику татарскому?..

Все ковры, турецкие иль персидские, во времена оные взятые из-под сабли, она татарскими называла. Так сказывали старые казаки.

VIII

У страха, особливо женского, глаза велики, но замятия на границах Украины с Диким Полем была явлением обычным. Еще с начала 1751 года орды татарские стали проноситься вдоль казацких разъездов, постреливая для устрашения. Но так, несерьезно. До травы зеленой шумные конные потоки не хлынут – жрать нечего. А вот с возросшей травкой да прослышав, что казачки у новоприбывшего гетмана во дворце пируют, смекнули: ага, самое время! В те дни, как гетмана с войсковыми знаменами встречали все казацкие полки, границы-то и оголились. Да и какие границы, кто их чертил? Где сила, там и грань войны и мира. Стала кочевая татарва проникать из Дикого Поля не только к Днепру, но через извечную, Большую татарскую переправу и на левый берег перебираться. Кони привычные, вплавь, а татарин за гриву держится, и будет держаться, пока его не собьют. Обратным ходом – скот, жинки казацкие да и сами зазевавшие иль похмельные казачки на волосяном аркане. Такое вековое право было по краю Дикого Поля.

Когда старшины и полковники протрезвели маленько после пиров, гетман собрал всех их. Хоть и не грозен по характеру, но грозно так вопросил:

– Что делать будем, козаченьки служивые? А что? Всем ясно: на коня садиться! Генеральный есаул Якубович, второй после гетмана военный начальник, лихо за всех ответил:

– Воевать, ясновельможный гетман!

Малую войну можно было и без Государева указа начинать. Такие войны никогда не прекращались, тем более что и поляки, и мадьяры, и трансильванцы, и даже молдаване не прочь были половить рыбку в мутной воде не только Днестра и Буга, но и в самом Днепре.

Граф Кирилл Разумовский и в Измайловском-то полку не научился отдавать четкие военные приказы, а здесь-то чего? Лишь посоветовал полковникам:

– Выводите полки в степь. Жалованье Государево надо отрабатывать, так?

– Так, батько, – по старой привычке отвечали седоусые полковники. – Зараз похмелимся – да на коней, геть!…

– Только не слишком долго. Я пока сербами займусь, вам же на подмогу.

Верно, не больше недели похмелялись служивые, реестровые то есть, козаченьки, стали отбывать в степь, на границу с Диким Полем. А гетман, как и говорил, ушел в сербские дела.

Об этом неслыханном деле он еще в Петербурге наслышался. Тоже дикость несуразная, да еще с австрийским душком. Известию, и там стало женское правление. На трон взошла Мария-Терезия и может в перекор Елизавете Петровне кой-что отцовское стала на свой лад кроить. Хотя знала: без российской подмоги им против пруссаков не выстоять. Тем более что пруссаки подкупами и уговорами поляков и турок стали опять на Россию науськивать. Императрице Марии-Терезии следовало бы вместе быть с Императрицей Елизаветой Петровной, так нет: фанаберия[6] заела! Мол, и сами оборонимся.

И той фанаберии ради сербские полки, которые прикрывали австрийскую империю с турецкой стороны, решили частью расформировать, а частью под венгерское управление отдать. Венгры же, хоть и подвластные Австрии, свой старый зуб на сербов держали. Мадьяры, что с них возьмешь! Сербы оказались зажатыми между турками и венграми. Стали пробиваться к России, прося у самодержицы поселиться на пустующих украинских землях. Разрешение такое было дано, и даже места определены по низовью Днепра: от устья реки Каварлык прямой линией до верховий реки Туры, до устья Каменки, от ее же устья на верховье Березовки, по Амельнику до самого низа днепровского, отойдя от польской границы на двадцать верст. Сербы обещали на свои деньги сформировать два гусарских полка и пехотный пандурский, по четыре тысячи человек каждый. Сила-то какая вставала на границе Дикого Поля! Новой Сербией прозвали, со своей столицей-крепостью, в честь российской самодержицы названной крепостью Св. Елизаветы.

Кое-что об этом слышал гетман еще в Петербурге, но более уразумел, когда к нему явился предводитель переселенцев, сербский полковник Хорват.

– Ясновельможный пан гетман! – гремя саблей, отдал он низкий поклон. – Препятствия нашим сербам чинят венгерцы, чинят австрияки, да и в Петербурге не все ладно, что-то зловредное нашептывают Государыне…

– Добре, поговорим, – ответил гетман.

Он знал 6 визите сербского полковника и был в полном Измайловском мундире, с гетманской булавой за алым кушаком. Не во шлафроке же посла встречать!

Когда изрядно закусили и не менее изрядно наговорились, гетман пожелал сербскому полковнику Хорвату доброй дороги, а такоже передать свой личный поклон Государыне. В довершение всего снабдил и письмом к канцлеру Бестужеву, чтоб дела вершил без промедления.

Свита у полковника Хорвата была невелика, отбыли с похвальным спехом.

А гетман разослал в сербские, разбросанные по украю Дикого Поля становища своих доверенных соглядатаев. Казаки ведь и раньше то мирились, то воевали с мадьярами, среди которых было немало и сербов, так что язык пришельцев маленько понимали.

Дело доброе. Если в ряд с казаками встанут еще сербские полки, за Днестровско-Бугский край Украины можно было не беспокоиться.

IX

Но что-то после отъезда полковника Хорвата взяло беспокойство. Слава богу, колебаниями и припадками не был заражен. Живи как живется, других не обижая, но больше помня о себе. Ан нет! Где-то полковники строили боевую линию в урез берегов Днепра, где-то беглые сербы свое построение там же вытягивали, где-то на дорогах к Петербургу пылил хваткий Хорват, а гетман думал:

«Гетманство?.. Да не отжило ли оно? Держава Российская все под себя подбирает-подминает… какой малороссийский царь-государь второй после самодержицы?! Поездил по лоскутной Германии, понасмотрелся на тамошние княжества, вроде бы самостийные, а корку обеденную со стола Фридриха высматривающие… Конечно, Украина не столь нищая, а не все ли едино? Может ли гетман пальцем шевельнуть, чтобы не потревожить дворцовую пыль?..»

Может, полковник Хорват на такие мысли навел? Ведь простое дело – поселить славянских беженцев на пустующих малороссийских землях – еще не весть чем обернется. Так, где замешаны австрияки, пруссаки, поляки да и петербургские чинуши, простое малороссийское дельце неизвестно как предстанет. Ого, сколько пересудов пойдет! Чего доброго, договорятся и до того, что под себя гетман лишних поместных людишек подгребает…

Пожалуй, не один день казнился бы несообразной мыслью, да тут опять двое киевских епископов, привеченных при первой встрече, с каким-то непонятным торжеством нагрянули. С пергаментными листами, исписанными старославянской вязью. Опять приказывай столы парадные накрывать, питье и еду зазывай вкушать, а самое забавное – забавные же и речи выслушивай.

Один начинал:

– Киевская Академия, освященная именем преславного Феофана Прокоповича, да и гетману ясновельможному усердствуя, составила для него гербовник на трех языцех: латинском, польском и славянском, в коем гербовнике открылась великая тайна рода…

Другому тоже не терпелось свое слово вставить:

– Да, ясновельможный пан гетман! – потрясал он пыльными пергаментными свитками. – Здесь чернилом древним прописано:

«А был в XVI веке Рожинский Богдан (Богом данный), князь и первый гетман Запорожский, потомок славного Гедимина, муж, великий душою, воспитанный с юных лет между казаками, и возмужав, принял он начальство над ними, желая отомстить неверным за причиненные опустошения в православном отечестве…»

– Похвально, что был, славно, что мстил, – перебил было гетман второго, слишком велеречивого епископа. – У меня голова кругом идет от сербских беженцев, от татар проклятых… от горилки… – потряс хрустальным петербургским бокалом о стол. – Здесь вина, венгерского иль какого, считай, и не пьют, а, владыки добрые?

– Не пьют, – в один голос. – От вина прекислого в животе тягота и у нас-то, грешных, а как воителю казацкому с тягомотным животом в седле скакать?..

Оставалось только смеяться да снова бокалы наполнять. Но все ж:

– Рожинский-то с какой нам стати?..

Тут первый епископ уже нонешний лист достал, с подклеенными к нему старыми листами:

– Родословную Рожинских мы с XVI века проследили, все заново прочертили, сличая позднее с позднейшим, а потом и с новейшим начертанием, вплоть до гетмана Апостола Даниила. Давно ль он умре-то? О!…

Многозначительно поднятый палец долго пикой казацкой в потолок торчал.

– Вышло совсем правильно и праведно: отец ваш, гетман ясновельможный, воевавший вместе с Апостолом, был не кто иной, как потомок Богдана Рожинского, стало быть, вы, ясновельможный…

Так было торжественно, что и договаривать не хотелось.- Стало быть, Розумы-Разумовские – суть Гедиминовичи-Рожинские! – один епископ перекрестился.

– Ясновельможного гетмана нам сам Господь от Богдана Рожинского прислал! – другой еще истовее крест в свою бородой сокрытую грудь вколотил.

Кирилл Разумовский, гетман Малороссийский, не знал, что и отвечать. Обижать старцев за труды архивные не стоило, но как все это всерьез воспринимать?

– Нет, – постучал он хрустальным бокалом о стол, – без вина сие дело не растолковать!

– Без горилки, – один архивный муж стук поддержал.

– Никак не можно, – другой еще увереннее и праведнее. Рассуждения о Рожинских-Разумовских затянулись далеко за полночь…

«В смутное время,

– рукой такого же дерзновенно грамотного монаха чертила «История руссов»,

– когда все были против всех – Малороссия против гонорливой Польши, а турки и татары против тех и других, - королем Польши стал Стефан Баторий, князь седмиградский, храбрый, красноречивый, величественный наружностью.

В сие же время князь Богдан Рожинский, потомок славного Гедимина, муж великий душою…»

Все знали, что он из гнезда Гедимина, но никто не знал – как он туда, в Приднепровье, залетел, саблей, однако ж, владел ловко, а это было самое близкое родство у казаков. Да никто и не спрашивал, откуда ты родом. Может, от новгородского боярина бежал, а может, от стрельца московского, которого ненароком собственным же стрелецким копьем и пришил к двери, от дурной бабы закрытой. Татарва кочевая – она все скажет о человеке. Э-гей, козаченьки! То ли они, татары, гостями незваными пришли, то ли за ними по Дикому Полю казацкая пьяная лава гонится. Бывало, и не разберешь, кто кого рубит, особливо по зимнему времени: в кунтуши, с убитых казаков содранные, и татары одевались, да и в шапки же. В Крыму-то потеплее, налегке прискакивали, а уж обратно, коли живы оставались, в теплых овчинах. Метели по степи, даже приморской, ой-ей-ей!… Сабли не только от мослов порубанных, но и от мороза ломались. Где ты, Богдане, какой снежный вихрь крутит тебя? Чего при одной сабле – сломалась?.. Негоже, Богдане, не отбиться. Как всякий лихой казак, на двух саблях рубился, что с левой, что с правой руки. Да правая-то на какой-то миг и без сабли оказалась, беззащитная. Лови, Богдане, хватай татарскую, пока кто-нибудь из своих не выронит вместе с отрубленной рукой. Там тоже не сосунки-жеребятки – шеи воловьи, холки лошадиные, ручищи бычьими жилами оплетенные. Будь послабее – давно бы извели их запорожские козаченьки, в прах по Дикому Полю развеяли. Много и других мест было для голов, в ярости орущих и скатывавшихся с седла, но Дикое Поле манило и тех и других. Там коням разбег и саблям разлет. Татарская покривее, казацкая в изгиб от меча гедиминовского все никак не уйдет – каждая на свой лад звенит. Уж и казаки железо в горячей ковке начали посильнее выгибать – ловчее скользит по плечам, особенно по-летнему голым, а Богдане, Богдане?.. Какая-то родовая память не дает ему выгнуть саблю под общий строй, все равно крушит без оттягу, наотмашь. Стоит ли казаку советы давать, как отгонять от себя черную смерть?

Многие тогда не смогли от черной ведьмы отмахаться, под копыта чужих коней свалились. Богдане хоть и привез на своем седле атамана, но почти надвое разрубленного…

Как без атамана, а лучше сказать – без гетмана, по польскому ежели прозванью? Знали, что с левой руки степью пылится, что с правой – березовыми косами завивается. Не успели с Дикого Поля возвернуться и кровавые сопли во Днепре-Славутиче омыть, как ляхи вместе с потомками лесного Гедимина нагрянули. Поди, не знали, что Гедиминовичи и среди казаков есть, разве что по сабле, больше на меч похожей, опознали. Конечно, только те, что на свою ляшскую сторону Удрать успели… Так, так! Отмахавшись и слева, и справа, зашумел казацкий круг:- Геть, мы не хужей ляхов!…

– …не разбойники…

– …не гайдамаки голодраные!… -…гетьмана!

– …гетьмана на ляшский обычай!… А как выбирать, кого выбирать?

Да так же, как и атамана, бывало. У кого дым из люльки круче да глотка крепче:

– Бог!…

– …данный!…

– … Богдане! Богдане!…

Отказывайся не отказывайся – здесь саблей не отмахаешься; в круг поставили и шапками закидали, что в копне вековой. Так атамана отмечали, так отметили и первого своего гетмана. Веди, гетман Богдане, через все Дикое Поле!

Смышлен был только что избранный гетман. От лазутчиков прознал, что ожегшись на казаках, татары всей ордой высыпали в Молдавию. Время самое подходящее. Всю Тавриду прошла казацкая густая лава, предавая смерти лютой всех без разбора. Несколько тысяч положили татарских жен и детей, чтоб вровень с саблей не вырастали. Сиськи вырывали, чтоб диким молоком не вскармливали дикую орду. Глаза кололи, чтоб не видели, в какой стороне Украина православная. Всех христиан, томившихся в неволе, за собой увели.

Стефан Баторий, кроль польский, на казацкий манер утихомирил свою шумную страну, свою горластую шляхту, но ведь надо тишину и на дальних границах установить? А кто лучше казаков это сделает? Несть бдительней стражи, чем днепровская! Неглуп был Баторий, с казаками, как его предшественники, ссориться не стал. Всех лучших приметил и приветил. Именем польской короны даровал казакам полное самоуправство. Войско? Так в войске должен быть порядок, разделил казаков на полки и сотни, чтоб каждый полк в своей области пребывал, для чего и старшин во главе поставил. А над старшинами, над полками поземельными – кто? Вами же избранный гетман, называвшийся теперь уже коронным и злотые вместе со своими казаками получающий. Собственной рукой поднес Богдану Рожинскому гетманские клейноды: королевское знамя с гербом Белого Орла, бунчук, означавший одержанные казаками победы над неверными, булаву – или жезл повелевающий, указующий казакам путь, ну и войсковую печать. Как такой великой польской окраине без своей печати? Да, Украина была на окраине польской… Живите, козаченьки… но под рукой кроля польского. С милостью, да в поел ушании.

Полки?

На этой стороне Днепра: Чигиринский, Корсунский, Черкасский, Уманский, Лодыженский, Богуславский, Киевский; да и на той стороне, к москалям поближе, три полка: Переяславский, Полтавский и Миргородский. Всех числом десять, а по головам да саблям – так двадцать тысяч. Это на жалованья. А как убыль военная, так другие подойдут. Ничего, жинки казацкие исправно рожают.

Да, умен и дальновиден был Стефан Баторий. Чтоб не бежали от безмозглых панов казаки, освободил их от работ и податей. Хватит панам и посполитых малороссиян – вот те пускай и пашут, и свиней пасут. А казаки – это стража пограничная; каждый при лошади, ружье и пике, для чего и жалованье королевское получал. И судился в случае какой заварухи от старшин в своих же полках и сотнях. Своя страна-сторона, хоть и под польской короной.

Но в стране, даже подвластной, своя столица быть должна? Не Краков, не Варшава, но все же?..

Батурин!

В честь кроля Стефана Батория.

Чтоб слишком-то козаченьки не забыва-ались!…

Получив для своих полков разные милости и преимущества, гетман Богдан Рожинский снова повел их в поход – кровь казацкая не должна застаиваться. На этот раз решили ударить по столице татарской. Кроме Тавриды, татары крымские в степи, поближе к украинским границам, построили город-крепость, названием Ислам. Ни больше ни меньше! Для вящей угрозы казакам и поддерживавшим их на тот час, при дальновидце Батории, вечно взбалмошным полякам. Крепость немалая, с высоченными стенами – за золотишко награбленное иностранные инженеры строили. С коня и сабли ее было не взять. Да ведь казаки в былые, до Батория, времена, осаждая польские крепости, тоже чему-то научились.

Подкоп?.. Подкоп! Инженеров не было, сами кротами подземными ход под стену вели. Думали, взлетит стена – а там геть козаченьки в пролом!…

Да ведь думали все-таки казацким умом… Стена взлетела, но рухнула на свою же сторону, подавив обломками неисчислимое число людишек подхмеленных, изготовившихся лезть в пролом. Передом, конечно, о двух же саблях, стоял сам гетман. Вот его-то главной вол ной и накрыло…

Не сразу это опознали, орущей массой хлынули в город, всякую шевелящуюся тварь, от собаки до последнего татарчонка, предавая огню и сабле. А когда отрезвели после штурма, долго сыскать своего гетмана не могли, думали, в гареме каком тешится. А тешился-то он с косой старухой при оторванной чубатой голове…

Везли в свою столицу, в Батурин на коне, покрытом лучшими татарскими коврами. Но в путь не раньше тронулись, как с землей сравняли Ислам. Пленных на этот раз не брали, ни единой татарской душе не удалось убежать – все прямиком попали к своему пророку.

X

«Рожинский… Разумовский… надо же!» – думал нынешний гетман, собираясь в вояж по своей стране. Пора! Надо было опознать ее, свою подвластную Украину.

Историю князя Рожинского ему завезли киевские монахи, а монахов он не очень любил, потому и забылось. Не до того. Гетман Разумовский осматривал свои владения.

Начал с ближних окрестностей. А что ближе достославного Батурина? Построенного Стефаном Баторием и названного его именем. Он ожидал увидеть крепости, вставшие несть когда, а разрушенные во времена изменника Мазепы. Да ведь поруха порухе рознь. Ну, проломы в стене, ядерным боем побитые окна, крыша там сгоревшая – даже каменные дворцы черепицы не имели. Гори, коли зажгут!

Было чему удивляться: не только крыш, но и стен не оказалась. Разве что глыбы камней, чертополохом и полынью поросших. Славно потрудился князь Меншиков! И то сказать: послал он ультиматум гарнизону, оставленному Мазепой для обороны своей столицы. Думалось, ни Петру, ни Меншикову не взять Батурина. Арсенал казацкий! Сколько пушек было, столько пороху, что хоть год сиди. С насмешкой отвергли ультиматум светлейшего князя, сыпали ядрами, что горохом. Отступаете? Ага, москали!… Но отступали только для вида, до покрова ночи. А там, под темное утро, общий штурм, со всех сторон. Пушки не успевали поворачивать да и прозевали самый решительный момент. В своем неизменном алом плаще влетел в город светлейший князь. А это значило: не быть пощаде… Никому. Ни воину, ни торгашу базарному. Ни старому, ни малому… Глядя на руины дворца Мазепы, гетман Разумовский, полтораста лет спустя, думая восстановить казацкую столицу, воочию убедился: восстанавливать здесь нечего, если так желается, надо строить заново. Упрям был Мазепа, упрямство двигало и саблей князя Меншикова, но разве он, гетман Разумовский, без упрямства? Тут и созрело окончательное решение: столице казацкой быть!

Круг он делал по солнцу, оставив за спиной две самых славных казацких земли: Стародуб и Чернигов. Побывал со своей конной свитой и в Конотопе, и в Путивле, и в Гадяче, и в Миргороде, где покоился прах предшественника Даниила Апостола, и в Полтаве, и в Кременчуге, и на достославной реке Тясмине, с Черкасами, Чигирином и Субботовым – родовым гнездом Богдана Хмельницкого, где он и нашел свою последнюю крепость. Где в карете, где в челнах – вверх по Днепру. Канев, Трактомиров, Переяславль, Борис-поль, а там и Киев. Следовало преклонить колени под благословение митрополита Арсения Щербицкого.

В Киеве же и посланцы сербские нагнали. В десяток коней, галопом на Соборную площадь. Он как раз с митрополитом да его многочисленным притчем беседовал – чуть копытами не стоптали. Сопровождавшие гвардейцы из гетманской сотни вовсе не шутя сабли выхватили, тем более что незнакомые всадники тоже были вооружены. Монахи, знавшие все и вся, под встречные сабли ринулись, с попреками:

– А-а, так-то, православные, своего благодетеля встречаете?..

Сербские гусары, в венгерских кунтушах, ни бельмеса не понимали местного языка. Еле сыскали в монастыре знающего человека, чтоб по-христиански объяснил их быструю, неласковую речь. Оказалось, по звуку только – не по смыслу. А когда новоявленные гусары спрыгнули с коней, встали на колени и сабли положили к ногам гетмана, стало ясно, чего хотят. Службы! Всякая служба, кроме чести, и жалованье ведь дает. Видно было, что изголодались гусары-переселенцы. Но он не мог их взять на службу без соизволения Государыни. Чужие люди, с чужого государства прискакавшие. С помощью толмача-монаха гетман растолковал: вот вернется ваш полковник Хорват – наверняка указ Государыни привезет. Потерпите, православные. В ответ сербы, с помощью все того же толмача, высказали свое положение: одеты вот так, да при оружии, всего несколько десятков человек, а остальные – кто бос, кто гол, кто при одном кинжале и без лошади. Нескольких жинок в полон уже татарский на арканах утащили – как жить дальше, пан гетман, как воевать?!

Будто он сам знал! Велел хорош сугостить и вытряс из дорожной сумы что было. Но разве накормишь этим многие сотни переселенцев?..

От Киева поднимался вверх по Днепру не в самом лучшем настроении. Гетман – тот же Государев служка, чем он может кормить такую огромную страну, как Украина, да еще с беженцами? А из Петербурга ни слуху ни духу; даже жалованье реестровым казакам задерживают. На западной окраине война со шведами, с Фридрихом и прочие неурядицы. Это можно объяснить гетману, а как объяснишь сербским женщинам и детишкам? Они начали обсыпать берега Днепра с детишками, на цыганский манер повязанными в шали, христа ради насущного…

Думал в Чернигове душой отдохнуть, тем более что и мать с сопроводителем, Григорием Тепловым, в Козельце попутно прихватил.

Тоже прогуляться захотелось? Учитель и ментор[7] непреходящий сделан был правителем гетманской канцелярии, хотя по старинному праву место это было за казацкой старшиной. Но кто лучше Григория сочинит самые важные бумаги и разрешит кляузы? Еще при отъезде из Петербурга Разумовский выхлопотал для своего любимца чин коллежского советника, поскольку в профессора адъюнкту было не пробиться – никакой наукой, собственно, ведь не занимался. Теперь канцелярия Академии оставалась на заместителе, а он здесь полную канцелярию сотворил. Вот чего не любил – так уж не любил Кирилл Разумовский. Бумаги! Душу вытрясут и по степи развеют. Даже в карету с бумагами было сунулся, но гетман замахал руками:

– Оставь, оставь! С матерью-то надо поразмовлять?

Не в Петербурге, где он строго за собой следил, – здесь местное словцо частенько проскальзывало. Даже на похвальбу гетману: «Ридно дитятко наше!» Дитятко было в Измайловском мундире, хотя по выходе из кареты засовывались за алый кушак с одной стороны булава, а с другой бунчук, для пущей важности. Сейчас не потребовалось: въехали в усадьбу матери, выстроенную с тароватой руки старшего брата, за семейным столом, с сестрами и уже осаждавшими их зятьями повечеряли, как следовало, а дальше на Чернигов. Старший из зятьев, Евфим Дараган, несколько верст верхом провожал – как же, такая честь! Как-то само собой определилось: быть ему бунчуковым товарищем, значит, при гетманском бунчуке. Но отослал его в Глухов:

– Ступай в Глухов, не зашалили бы наши ридные козаченьки…

Чего-чего, а шалости хватало. Жидков из шинка в драный челн посадили и вниз по Десне пустили, а шинок огню предали. Ищи-свищи ветра в поле степном! Казак умрет, а товарища своего не выдаст. Чего доброго, гетман, вдоль Десны же пыля, несчастных шинкарей и нагонит. Он бы и сам с удовольствием в челн пересел, да мать боится. Пыли бережком!

Мать едва дотащилась до устья Сейма, а там взмолилась:

– Сынку! Спроводи меня к внучатам в Глухов… Щоб нихто не журывся…

Странной показалась тоска по внучатам, а особенно по невестке, но выделил одну из сопровождавших карет, отправил с провожатыми. Не находит мать ни с кем общего языка… хоть с тем же и Григорием Тепловым. В карете, пока ехали, все на него косилась да что-то бурчала. Слава богу, Теплов плохо понимал малороссийский язык, но сын-то слышал: «Злы-ыдень… гайдамак, щоб яго…» Гайдамаки и для самого гетмана были сущей бедой; не то охранители степных окраин, и казакам-то неподвластных, не то самостийные разбойники. Руки до них не доходили, пускай пока по степным шляхам гуляют. Но какой гайдамак – Теплов? А уж как мать буркнула: «Сердюк заховный…» – маленько и прояснилось. При Мазепе были такие лихие гетманские живодеры-чистильщики, что все подчищали до своего кармана, под кнут да петлю… «Ну, матинаго-ворница!… – поворчал, провожая ее карету запыленными глазами. Можно было и в челн пересаживаться, без пыли и тряски.

Гетман подплывал к Чернигову, опасаясь увидеть, как и везде, развалины да неустройства. Саранча и неурожаи предшествовали его гетманству, а в Чернигове еще и пожар прошлой зимой истребил большую часть зданий. Известно, при постоянных войнах строили кое-как да кое из чего, а в этой стороне лес все-таки был – из дерева. Хоромы шляхетские, полковничьи и всякие другие, пока что мазанками подменялись… и опять стучали, стучали топоры! Каменные дома среди этой мазаншины крепостями выделялись, ну да сама крепость как оплот всей Черниговщины. Разве что дом гетмана Полуботка, одного из наследников Богдана Хмельницкого, своей двухэтажностью выделялся. Конечно, в Петербурге он никого бы не удивлял, а здесь дивом было то, что воинственный гетман, подавая пример, выстроил свой каменный дворец по-за крепостными стенами, городу в украшение. Ведь даже небогатые обыватели, боясь постоянных набегов то со стороны татар, то со стороны польской шляхты, предпочитали трудиться в тесноте крепости. А черниговский полковник Полуботок, в неурядицу избранный гетманом, всем назло выстроил свой дворец без всяких крепостных стен. Жить привольно на свежем степном воздухе, наплывавшем из-за Десны. В его доме и Петр I останавливался. Крепость новый "гетман с уважением осмотрел. Стены ого-го!… И теперешние пушки выдержат. Настроение улучшилось, когда смотрел с такой несокрушимой высоты. Ветер, налетавший с Десны, трепал парик, поигрывал Андреевской лентой, позванивал позолотой. Черниговский полковник, видя такое настроение гетмана, мигнул своим подопечным. Тем же ветром и серебряный поднос принесло, с наполненными уже кубками. Гетман не стал бросать их наземь, подобно графу Гендрикову, да и не разбились бы все равно: серебряные были. Под эти кубки он что-то вроде речи сказал:

– Черниговщина, да! И мы ж, Разумовские, Черниговские, как хорошо дома-то, а?..

Вдруг сильный вихрь налетел с Десны, сорвал на камни Андреевскую ленту. Бросились поднимать полковники, бросились другие окружающие, ничтоже сумняшеся, забыв свой чин, и архиепископ Черниговский, но всех опередил Григорий Теплов. Возможно, потому, что ближе всех к гетману стоял, иногда подсказывая, что и как делать. Ментор! Терпи с благодарностью к такому помощнику. Теплов хотел вздеть поднятую ленту обратно, но не захотел гетман – просто сунул в карман. После, когда уже пир в его честь задавали, сам незаметно и стыдливо одел.

Вроде бы неприметная мелочь, а по возвращении в Глухов матери почему-то рассказал. У старушки свои приметы:

– Гэта, можа знак якой? Бийся Гришки Теплова, сынку… Запазух яго не пущай, не!

Какой пазух? Чего туда лезть правителю канцелярии? Все равно ни единое письмо без гетманской подписи не выйдет.

В больших делах многое забывая, спросил:

– Письма Государыне все отправлены?

– Все как есть, – оторвался от своего стола Теплов, внимательнее обычного заглядывая в глаза ясновельможного ученика. Но глаза только на единый миг могли замутиться, а потом опять ясны и беспечно доверчивы.

Чего разными мелочами, вроде писем, беспокоить?

За гетманской подписью у него в столе лежало письмо к ее императорскому величеству:

«… Обывателям малороссийским несносно, и оттого уже несколько тысяч их в Польшу на житие перешло; а буде еще такие налоги продолжаться, то со временем и вся Малая Россия, к немалому вреду и убытку Империи, разориться может; того ради…»

Не слишком-то разбирался в хозяйственных делах гетман, но кое-что от сведущих людей перенес в письмо под это «того ради…».

По уходе своего ясновельможного начальника и начальник канцелярии повторил:

– Того ради!

Не засорять -же всякими кляузами душу Государыни. В Петербург пошел отчет, тоже под гетманской печатью, писанный под диктовку гетмана еще до осмотра своих владений:

«… Малая Россия во всех ея пределах, самодержавию В. В. подвластных, Богу благодарение, находится в верноприсяжной своей должности, и никаких посторонних ниже подсылок, ниже каких-либо сумнительств по сие время нигде и ни от кого не слышно, и не было».

Не было! Не бывало «сумнительств!».

А то, что полковник Хорват, бросив своих сербских беженцев и получив «понеже на обзаведение Ея Императорского Величества новых подданных» изрядную сумму из казны, не спешит возвращаться и раздает взятки высшим чиновникам, включая и Великого Князя… Да, да. С Елизаветой Петровной случился приступ по. выходе из придворной церкви, она долго была в беспамятстве, – стали поговаривать о смене правления российского. А кто ей на смену должен прийти? Великий Князь Петр Федорович, сейчас постоянно нуждавшийся в деньгах… Вот дела-то какие. Знал это коллежский советник, а гетман Малороссийский то ли не знал, то ли, по примеру старшего брата, уверовал в вечное блаженство при добрейшей Государыне Елизавете Петровне.

Сын истопника по своему худородству – не веровал ни в вечное блаженство, ни в бессмертие. Завет отца чтил: «Прислоняйся всегда к горячей печке!» Если эта печка остывает, самое время к другой плечом прислониться, а лучше всем задом покорнейшим. Прекрасно это понимал нынешний коллежский советник, считай, уже полковник. В самом деле, не вечно же ему быть при своем наивном ученике?

XI

Пустячное вроде бы дело – лента, сорванная с плеча малороссийского гетмана – породило немало слухов и толков. Знамение?! Может, и Наталья Демьяновна была виновата, слишком много судачила, недовольная самоуправством Теплова. Но ведь он мог сделать немного – того или иного чиновника отлучить от службы и назначить другого; для старшин и полковников руки у него были коротки. Но кто-то же слал в Петербург подметные письма? Гетман – он и распоряжался по-гетмански. Великий Князь попросил на его личную, голштинскую службу пару добрых казаков, чего не уважить? Послал в распоряжение Великого Князя двух братьев Скоропадских, произведя их в полковники; это были потомки гетмана, назначенного Петром Великим вместо изменника Мазепы. Тоже дело не порочное. Но возмутился канцлер Бестужев, решил подсолить. Как, уже и в полковники самочинно, без Государыни, возводит?!

Все же Бестужев не решился канцелярскую бумагу Государыне подавать – приватным письмом к гетману ограничился, с уважительным пересказом всего сущего:

«… Е. И. В. с удивлением о том уведомиться изволила, что в.с. двух братьев Скоропадских отпустить сюда, в постороннюю их службу, рекомендуете: ибо ежели Голштинскую за чужую не почитать, то, однако ж, и за Российскую признавать не можно; что так же никогда необыкновенно, чтобы мимо своей Государыни в чужом месте службы искать, и тем паче когда в том никакой надобности нет…»

Елизавета Петровна недолюбливала Бестужева, но в самом-то деле – не много ли на себя берет ею же поставленный гетман?! А старший брат, видать, на сей момент слишком увлекся венгерским, не удосужился погасить гнев своей Елизаветушки – вот и явился рукой барона Черкасова писанный, но за подписей «Елизавет» скоровременный Указ:

«Полковников Малороссийских гетману собою без указу впредь производить запретить!»

Еще во время путешествия гетмана по своей Малороссийской «Подимперии», как ее называла Елизавета Петровна, – поди пойми царские шуточки! – попалось ему в руки пасквильное письмо, да ведь он два месяца в разъездах пребывал, когда заниматься. Теплов уже по возвращении под руку толкнул: пора! Следуя наказу, он составил рапорт на имя Государыни. Письмо было из Полтавского полка полковника Горленки, да не сам же он такую кляузу сочинил. Гетман не так давно ревизовал Полтаву, принимали его преславно – откуда такая злость? Утверждалось, что избрание его учинилось узким кругом людей, а народ малороссийский не участвовал. Да как же он мог вместиться не только в церковь Святого Николы, но и в целый город Глухов, тож невеликий? Из предосторожности, из чего ли другого, Горленко не задержал подателя письма. Лишь приписку для гетмана сделал:

«Принявши я вышеупомянутое письмо, распечатал сам и в нем нашел пакет белый, такоже запечатанный…»

Пришлось и гетману, отсылая к Государыне, свою приписку делать:

«Во втором пакете оказия! Скверная бумажка, фальшивою рукою написанная. Открытая брань, поносные и язвительные слова матери нашей, брату моему графу Алексею Григорьевичу и мне собственно. От дерзновенного некоего злодея… жида, кажуть…»

Автора, конечно, не нашли, хотя по распоряжению канцлера была назначена целая комиссия. Ищи ветра в поле, во степи то есть! Время-то самое неподходящее, возмутительное. Казачки стали разбивать еврейские шинки, а самих хозяев кого в лодку да вниз по Сейму, Десне ли, а то и по Днепру, на съедение татарам; больше того, по оврагам прибрежным бренные тела разбрасывали. Конечно, в Петербурге никто не хотел защищать малороссийских жидов, но гетману-то почему не подсыпать сольцы под мягкое место?

Ага! Вот и открытый донос от жида, назвавшегося Аароном Якубовым. Сме-елый оказался! Мол, некоторые сотники торгуют под именем гетмана, с его же уряду, заповедными товарами, как то лесом, горилкой и быками. Через Польшу да Кенигсберг шлют, а денежки кому?.. Немалые деньги, да и личность немала, ратуйте нас и всю Малороссию!

Опять под руководством канцлера Бестужева шло долгое и тягомотное разбирательство. Гетмана вроде бы не беспокоили, но ведь сотники-то под чьим началом?.. Вот-вот!

Жида то ли повесили, то ливни по Днепру спустили, а Государыня, которой надоело все это… повелела добавить на гетманский уряд пятьдесят тысяч рублей ежегодных. То ли жидов оголодалых подкормить, то ли сербов беглых, то ли глотки кляузникам позатыкать. Царское ли дело – таким глупством заниматься? В доказательство чего и поскакал в Глухов нарочным вице-капрал лейб-кампании придворной сотни Василий Суворов, сынка которого Александра Васильева Елизавета самолично крестила, – пожалованный орден Св. апостола Андрея Первозванного, с лентой же наплечной, в драгоценной шкатулке вез доверенный капрал, армейским чином так капитан. Как раз перед злополучным восхождением гетмана на бастионы Черниговской крепости, когда ленту-то и сорвало с плеча. Опять же Божье дело – вихрь, а он с грязноватой пылью и до Петербурга допылил.

Но старший брат к тому времени, видать, покончил с венгерским, через капрала же и пришло приглашение:

«А как управитесь с делами поспешными, извольте, гетман, свою Государыню навестить…»

Он был рад проветриться от малороссийской пыли, обрадовалась было и Екатерина Ивановна… но как же, опять ведь «чижолая»?!

Он нежно огладил ее такой родной, детородный животик и успокоил тем, что пообещал: раньше чем через полмесяца ему не собраться. В Батурин опять надо. Задумано там, в потомственной казацкой столице, строить трехэтажный каменный дворец, соответствующий их положению, а можно ли без догляда?

– Не можно, – с облегченным вздохом согласилась Екатерина Ивановна.

Все-таки Батурин – не Петербург. Долго вальяжный муженек не задержится. Там и домов-то порядочных нет, чтоб гетману прилично было. Ну, ночку-другую как-нибудь перекоротает, и опять к жене под бочок. «Чижолость» – то пока не опасная, на третьем месяце всего. Пожалуй, удастся уговорить и для поездки в Петербург. Не растрясет, поди!

XII

Когда первый казацкий гетман, по приказу Стефана Батория, ставил город, его меньше всего интересовали красоты здешних мест. Батурину надлежит быть крепостью, а для того здесь все условия: высокий, обрывистый берег Сейма, а позади овраги, непроходимые для конницы. Крепость была что надо! Татары, прорывая вместе с казацкими заслонами Днепр, Десну и самый Сейм, могли пожечь только посады – на земляные, но грозные валы крепости, в самых опасных местах к тому же облицованные камнем, взойти не могли. Позднее камень наращивали, пока стены не образовались. Но ведь светлейший князь Меншиков-то – взошел?! Не на коне, а с яростью пехотной. Потому и порушено все, что можно было порушить, остальное взорвано с погребами, благо что пороху в крепости хватало.

Мертвое место, окруженное негустыми посадами. Даже сорок лет спустя боялись здесь селиться люди. Но красота, красотища-то!…

С берегового нагорья степь за Сеймом открывалась на десяток верст. И была она не пустая, как где-нибудь за Чигирином или Каменцом. Перемежали ее дубовые рощицы, да и сосняки не все были порублены на хаты. Местами – как наваждение, одиночные белые, старинные березы; здесь не так палило солнцем, как в низовом Заднепровье. Овраги, если их маленько почистить, обращались в гористые парки. Воздух – такой хмельной, что дух захватывало. После болотистой, низовой глухомани – не зря же прозванной Глуховым – просто рай земной. Все-таки сейчас можно не прятаться в глухомани от татарской конницы; ей не пройти сквозь полки упорядоченного казацкого войска. Пошалили на границах, а как два-три полковника со своими тысячными саблями отсекли орду вместе с головами, сразу откатились в Дикое Поле. Тот же полковник Горленко сетовал: по-настоящему и помахать-то не пришлось. Труслива стала татарва, а турки до этих мест уже и не суются, разве что по Днестру Молдову пограбят. Чегорке в глухомани себя запирать? Там, конечно, хороший дворец, к тому ж новым гетманом, ради молодой жены, порядочно обустроенный, а здесь только развалины да циклопическими взрывами разбросанные глыбищи крепостных стен.

Стены крепостные возводить не надобно, а дворец какой, в здешних краях не видали, на гребне утеса может возвести?..

Еще будучи в Киеве, он с польским архитектором сговорился, для чего и был послан загодя курьер, чтоб гонорливый пан не медлил сюда явиться. Пока что велел своей небольшой охране устроиться в посаде, а ему поставить шатер на берегу откоса. Нужные припасы были из Глухова прихвачены, здесь могли и двое-трое денщиков обслужить. Право, надоело многолюдное окружение, особливо при двухмесячной поездке по своей «Под-Империи». Стол с несколькими легкими креслицами – и то вослед пришли из Глухова. Хотелось поразмыслить наедине – стоит ли втягивать себя в такое огромное строительство? Часть издержек возьмет на себя, конечно, казна, но хлопоты, хлопоты! Что скрывать, не любил Кирилл Григорьевич хлопотливых дел. Разве что сами наваливались, когда не отбрыкаешься. Здесь-то чего хлопотать – пусть архитекторы хлопочут, им за это деньги будут платить, и немалые.

Он с удовольствием скушал из Глухова привезенный и здесь на жаровне подогретый обед и теперь сидел в кресле, поглядывал на синеющий… нет, голубеющий, как его Андреевская лента… издали спокойно извившийся Сейм. Эту ленточку не скомкаешь и в карман не спрячешь, как на черниговском бастионе. Красота!

При таком благодушном настроении привлек внимание какой-то невзрачный челн, барахтавшийся на реке, встреч течению. Явно не по силам было двум его гребцам, одним из которых, кажется, уселась женщина. Это с нагорья спокойным казался Сейм, а для четырех рук непроходим. Эк их угораздило! Течение прибило челн прямо к береговой круче, и гребцы напрасно табанили веслами. Единственное, что могли, – удерживаться на плаву, чтоб не относило вниз. Пройти вверх для них было немыслимо.

Для чего-то он, уползая камзолом вниз по осыпям, задумал спуститься к воде? Немногая оставшаяся охрана насторожилась – куда ж наш ясновельможный? Он махнул рукой, чтоб оставались наверху. Иногда ведь и гетману хочется каким-нибудь глупством заняться.

В челноке, прибитом к береговой круче, табанили веслами двое: старик в казацкой, не по росту длинной свите и девушка, тоже в слишком широкой юбке, с повязанной кое-как непомерной плахте8.

– Здесь водоворот! – крикнул. – Чуть пониже спуститесь, там можно пристать.

Они ослабили весла, тут же подхватило клокочущее течение, отжимая от берега.

– Да теперь-то жмитесь… несчастные гуляки! – вслед добавил, сам туда подвигаясь по узкой каменистой кромке.

Там была маленькая бухточка, которую гетман рассмотрел еще с нагорья, решив устроить причал для своих челнов. Они кое-как пристали, переводя дыхание. Когда подошел, в лодке обнаружилась и третья душа: старая женщина, ничком лежащая на днище. Стала понятна чужая одежда на плечах старика и девушки – женщина была в домашнем одеянии, в каком услужи-ют здешние шинкарки.

– Евреи, что ль? – спросил он помягче, чем подумал.

– Ага, жиды, пан добрый, – не заметя его снисхождения, привычным языком ответил старик. – Не губите, пане добродею! – пал он на колени, не замечая, что подхлестывает волна.

Кирилл Григорьевич при такой домашней поездке был, конечно, без мундира, да и в камзоле не самом лучшем. Все ж вид знатного пана повергнул в смятение и лежащую на днище женщину. Она приподнялась, обернулась носатым, чернявым, даже со следами усиков, лицом, с космами, подвязанными под горлом наподобие платка. Жидовка, сказал бы всякий, увидевший ее. Не от болезности, а для сокрытия ее лицом вниз упрятали. Вот жидов гетману только еще и не хватало!

Но сказал опять помягче:

– В Польшу или Литву бежите? По Сейму вам не подняться, быстр больно. Спуститесь на Двину, да по ней… поспокойнее…

– Там Чернигов, пане добродею, перехватят…

– Тогда нечего зря языком воду мутить! Отгребайте к тому берегу, там меньше течение.

Девушка, путаясь в чужих, длинных юбках, первой взобралась в лодку и взяла свое весло. Отца поджидала. Но он был разумнее женщин, потому низко поклонился, открывая истинное лицо:

– Мы не бежали б, пане добродею, да многих наших близких кого потопили, кого… – Договаривать не хотелось, и так ясно. – За доброе слово спасибо, пан незнаемый…

Он взял другое весло и сильно оттолкнулся от берега, прежде чем спустить его в воду.

Поднимаясь по круче, здесь более пологой, Кирилл Григорьевич заметил следы старых ступенек. Кой-где сохранились плоские камни. Значит, правильно он высмотрел бухточку для своих будущих кораблей.

Уже темнеть начало, пора было идти в шатер. Но с какой-то непонятной тревоги – а может, и жалости? – еще постоял на берегу, посматривая, как трудно дается течение слабосильным гребцам, даже и по тому, пологому берегу.

– Все равно утонут, ваше сиятельство, – за его плечом заметил наблюдавший все это охранник.

Кириллу Григорьевичу не понравилось:

– А ты чего здесь торчишь?

– Так служба моя такая… – в недоумении погремел охранник саблей по камням, разворачиваясь в сторону шатра.

Кирилл Григорьевич немного устыдился, садясь в шатре за накрытый стол, позвал сквозь парусное полотно:

– Поди сюда.

Когда охранник, распахнув полость, предстал, указал на свободный походный стулец:

– Посиди со мной. Испей. Немного можно. Те, что в посаде, накормлены?

Охранник видел добродушие гетмана: присел, выпил поданный бокал, подогретое жаркое зубами молодыми оценил по достоинству.

– Родом-то откуда?

– Отсюда, с Сейма ж, ваше сиятельство.

– А говоришь вроде как по-хохлацки?

– Так мы ж из Твери… беглые, сами понимаете, ваше сиятельство…

– Да, да, понимаю! – смутился Кирилл Григорьевич.

Как-никак, гетман должен знать, что казаки далеко не все хохлацкого роду. Да и спрашивать – кто, откуда – не принято. Извиняясь за свою оплошность, другую чарку предложил, но охранник отказался:

– Никак нельзя, ваше сиятельство. У шатра нас только трое и осталось. Снов вам хороших… – поклонился, уходя и плотно задергивая полость.

Хоть и на верховом ветру, но комары, конечно, попискивали. Кирилл Григорьевич разделся и залег на кровать, застланную толстым шелковым одеялом. В ногах и турецкий ковер был предусмотрительно скатан. Хотя зачем? Хватит и шелкового тепла. Накрылся с головой, чтоб ничего над ухом не пищало… и погрузился в сладкие сны, всего-то при одной ночной свече.

Сны ли то были? Розовая плахта[8] распахнулась над ним, какой-то яркой утренней зарей, потом белый потолок застило зеленым пологом, смолистое мокрое волосье под этим новым пологом взметнулось, под волосеем нечто смуглое, как бы шоколадцем натертое, еще не остывшим, крылышки того же шоколадного цвета протянулись к нему, с голоском отнюдь не птичьим – человечески жалобным:

– Пан приветный, я только что из реки, мокрая вся, озябла…

Сон не вязался с этим человеческим видением. Разбуженный, Кирилл Григорьевич оттолкнул мягкие крылышки:

– Кыш, несчастная! Откуда взялась. Ты – та жидовка?..

– Жидовка, пан пресветлый. Мои все утонули, а я вот выплыла.

– Чего им было тонуть? – начал он поворачиваться на другой бок, к свече.

– Они плавать не умели, а я маленько выучилась. На Днепре мы жили, как же…

Свеча ему подсказала: никакого розового или зеленого полога не было – грязные тряпки валялись под ногами у кровати, а тут было только мокрое волосье на голове да какая-то серая рубашонка, тоже промокшая.

– Скидывай и ее, нечего мне морось наводить. Хоть и на коленях перед кроватью стояла, а капало на него.

– Ой! – закрылась она крылышками, которые в худенькие ладошки обратились.

Он потянулся за ковром, раскатал его широкую полость и завернул вовнутрь, что оставалось от этого исчезнувшего видения.

– Вроде просохла?

– Просохлая я, пан добрый, и согретая…

– Ой ли? – повеселел он. – Лезь уж под одеяло, может, лучше согреешься…

И потянул-то слегка, а она так и нырнула под шелк, горячий от его собственного ночного тела. Нет, не хохлушка, все изворотливое и тонкое. Чего доброго, и помять можно!

– Да ты никак не девка… не в природной своей целости?..

– Не, пан добродей, – не стала отпираться, упираясь крылышками ему в грудь. – Казачки неделю назад постарались. Сестренку совсем заездили, я же увернулась, двое только прокатились по мне!

– Двое! И ты явилась ко мне? Бесстыдница!

Крылышки опали, не могла она оттолкнуть непомерный для худенького тельца вес, хотя -он и сдерживал свою огрузлость.

– Не злобьтесь и не чурайтесь, пан такой угретый… Я в реке хорошо ополоскалась… да лучше б с мамой и татой было утонуть… Куда сейчас идти? До Польши одной мне не добраться… хотя там, говорят, дома для порочных девиц есть…

Он долго молчал, отдуваясь. Ничего хорошего на ум не приходило. Хотя…

– Как звать тебя?

– Сарра!

– Это не пойдет. Будешь… Душица! Да, у сербов есть, кажется, такое имя. А ежели и нет, так сестрица моя не знает. Да!

Он присел к свече, где сума с некоторыми бумагами лежала. Сестрица одна недавно замуж вышла, теперь под фамилией Дараган. Не бедная при таких-то братьях. Служанки нужны. Если, конечно, эта утопленница добредет до Козельца и не укатают ее вновь по дороге…

– Читать, Душица, умеешь?

– Нет, пан ласковый…

– Это хорошо.

Он написал сестрице Вере записку, чтоб взяла беглую сербку в служанки. Неплохо говорит по-русски, раньше с отцом по купеческим делам и в Московии живала, да всех родных побили-пограбили. От страха немного чумная, так ты, мол, приучи к дому. Из благодарности будет хорошо служить.

– Прозяб я что-то, – найдя выход из положения, уже охотно посмеялся. Выпив вина, и новоявленную Душицу угостил. Ведь пивала в шинке-то?..

– Пивала, – ответила на его немой вопрос. – Но только всегда маленечко.

– Ну и мы маленечко, – привлек ее к себе уже по-мужски.

И она по-женски же к нему прильнула. Прямо наваждение, а не сон предутренний.

Полотно палатки со стороны Сейма уже начало розоветь. Он решительно выпихнул ее из кровати.

– Оденься пока во что есть, а там… – протянул денег. – Подсушись на солнышке, зайди к своим… ну, евреям вашим… пусть постригут поприличнее, платьишко купят, и беги в Козелец. Найдешь Веру Дараган и отдашь мою записку. Не потеряй смотри.

С прекрасным настроением прихлопнул ее по мокрому платьишку, и когда босые ноги отшумели по камешкам, вышел следом.

Да, заря над Сеймом загоралась. Храпели с трех сторон шатра как ни в чем не бывало. Вот стража гетманская! Из самой прикормленной сотни!…

А сам был рад, что проспали такое диво. Свои-свои, а ведь тоже, поди, посплетничать не прочь?

Часть четвертая СЛУГА ТРЕХ ГОСПОД

I

Президент Академии наук укреплял гетманские владения в Малороссии, но в Петербурге-то оставались и Миллер, и Шумахер, и конечно же Ломоносов. Передавали, опять стулья от гнева ломает. Добро, если не о головы немецких профессоров! С него станется.

Да и как иначе? Академические правила были поразительны. Ломоносову, не без вмешательства же президента, выделили наконец-то пятикомнатную квартиру по соседству с Академией. Благость для сорокалетнего профессора, уже с больными ногами. Не надо через весь город таскаться. Пройди через Ботанический сад, а там, если несносная грязь, и прыгай по дощечкам к крыльцу академическому… Как бы не так! Проход разрешался только самим работникам Ботанического сада, к коим профессор химии Ломоносов не принадлежал. Жалобы? А кому их лицезреть? Президент казаками и сербами занимается, так же у него под рукой и асессор академической канцелярии, возведенный в чин коллежского советника и от дел как бы отпавший. А ходить-то профессору Ломоносову в присутствие надо? Иначе жалованье перестанут платить. Чем кормить приехавшую из Германии жену и дочку-полунемку, при крещении названную Еленой? Гордец-процессор больными ногами тропку к президенту Академии не топтал – да и дотопчись-ка до малороссийского Глухова! Сами собой вести до президента дошли; изменить академические правила мог только он. Если не Указ, так прямое указание последовало: «…того ради профессору химии Ломоносову надлежит посещать Ботанический сад…» Не графское и не гетманское это дело – в таких мелочах разбираться. Пущай его шастает прямиком по дорожкам Ботанического сада! Не кругом же добрую версту обходить.

Как же отблагодарил профессор Ломоносов?.. Как всегда, своеобычно. Оды он Елизавете Петровне дарил, президенту же, имя его, впрочем, не называя, вирши весьма сомнительные. Под названием «Полидор». Там муза Каллиопа, «днепровская нимфа» Левкия и «тамошний пастух» Дафнис рассуждают о характере По-лидера. Таким вот образом:

Вчерась меня кругом обстали
Пастушки с наших красных гор
И с жадностью понуждали:
«Каков, скажи нам, Полидор?»
Я дал ответ: «Он превышает
Собой всех здешних пастухов».

Подлинный смысл этой пасторали как-то не приходил на ум гетману, да и президент Академии не слишком-то рассуждал о каком-то Полидора, но в светских кругах был повод для веселого шепота:

– Полидор? Пастух?..

– Он же превышает всех здешних пастухов!

– Как не превышать, дорогая, когда сам не так уж и давно был лемешевским пастухом…

– Но другие-то пастухи, выходит, и того хужей?

– Э! Их предки московские да и петербургские улицы сколько веков полами кафтанов мели, а нынешний Полидор…

– Да, да, и десяти-то лет не прошло!

– Так в «случай», как и его старший брат, попал…

– Ш-ш… Идут оба… Поклоны низкие, ниже некуда:

– Граф Алексей Григорьевич?..

– Ваше сиятельство, Кирилл Григорьевич!…

Как не склониться, когда из других дверей к ним совсем запросто, почти по-домашнему, подошла и Государыня. Ручку целуют, а она поощрительно:

– Ах, шалуны! Кирилл-то Григорьевич особливо… Можно насторожиться, но можно и вопросить:

– В чем же шалость, ваше величество?

– Как? Вы не знаете, что похвально вдохновляете пиита Ломоносова?

– Вы вдохновляете, ваше величество. Я как президент Академии обязан знать… – несколько льстиво потупился он, – я смею и публично напомнить:

Царей и царств земных отрада,
Возлюбленная тишина,
Блаженство сел, градов ограда,
Коль ты полезна и красна!
Вокруг тебя цветы пестреют
И класы на полях желтеют;
Сокровищ полны корабли
Дерзают в море за тобою;
Ты сыплешь щедрою рукою
Свое богатство по земли.

– Нет, шалу-ун, шалун отменный! – удовлетворенно вскинула Елизавета Петровна светло-золотистую голову, и без короны светящуюся. – Однако ж мне, господин президент, всезнающие слуги докладал и, что твой пиит, без всякого на то соизволения, инкогнито, в Москву грянул?..

Чувствуя приближение внезапной грозы, старший брат постарался ловко увлечь Государыню к другой группе придворных, тоже страждущих лицезреть свою пресветлую благодетельницу.

Граф Кирила остался в некотором раздумье, чего слишком много думать, в своем характере – вальяжности не поощрял. Он, гетман и президент Академии, не решился бы приехать в Москву без высочайшего соизволения, а какой-то профессор взял да и сиганул прямо в Головинский дворец. Видели, видели лиходея. А вскоре и он собственной персоной предстал. Парадно и чинно одетый, но все же?..

– Господин профессор?

– Я, ваше сиятельство. Понеже, надо же фабрику стекла до ума рачительного доводить.

– Но разрешение? – ни я, ни начальник канцелярии – не давали?

– Истинная правда, ваше сиятельство. Но разрешение, в отсутствие ваше и в отсутствие Государыни, дал главноначальствующий Петербурга князь Голицын, а сенатская контора выдала документы на проезд. Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство.

Профессор Ломоносов поднаторел в придворных поклонах, вельмож многих знал, иногда и раскланивался довольно ловко. Все ж пребывающий в Москве президент посчитал за лучшее уединиться с ним в одну из дальних комнат необъятного Головинского дворца и там поспрашивать. Честно говоря, он был рад встрече с неугомонным бузотером, так, под шуточку:

– Прослышал я, господин профессор, что вы опять стулья это… ломо… носите? о чьи же головы, смею просить?

Ломоносов понимал настроение графа Разумовского, тоже не от хорошей жизни сбежавшего из Малороссии. Отвечал с самой малой субординацией:

– О свою башку. Мысли мои опережают деяния. Задумал фабрику цветных стекол, чтоб мозаику портретную выпекать. А какой я фабрикант? Ни денег, ни людишек для работы. Да и землица потребна, не на воздусях же Господних фабрику ставить. Кто вспоможет нищему профессору?

Хорош он был хоть тем, что не хитрил. Граф Кирила со Свойственной ему прямотой пообещал:

– Мое вспомоществование непременно будет. Надеюсь, что и Государыня благоволит к вам. Не одногодня это дело, посему прошу вечерком на чай ко мне. В Петровское, поелику возможно.

– Благодарствую, ваше сиятельство, за доброту и заботу, – поклонился профессор, – но ноги, ноги мои болезные…

– До Москвы донесли, а из Москвы до ближнего Петровского?..

– Э, ваше сиятельство, не обессудьте неотесанного архангельского мужика. Мука смертная для меня – шаркать по паркетам. Лучше похлопочите за грешного… «поелику возможно»…

Вроде как передразнил. Можно мысленно обозвать его дубиной, как он гетмана пастухом обозвал, но далек ли от истины пиит?..

Не помня зла, пред Государыней в самый подходящий момент веселости свое заступничество славно изложил. Она покладисто ручкой махнула:

– Полно, граф Кирила, всяким глупством меня отягощать! Сотворите сию бумагу с бароном Черкасовым, а меня больше не тревожьте.

Граф Кирила знал, когда со всей вальяжностью подойти: барон Черкасов тут же у царских ноженек крутился, слышал устный приказ. Встречая в дальних коридорах своего профессора, он многозначительно вздымал палец. Профессор хоть и вздыхал, но терпения набирался.

И поделом. Еще в Москве ему вручен был Государев указ, в котором говорилось:

«… Понеже есть довольно отписных на нас по размежеванию в Ингерманландии земель и крестьян, того для повелеваем нашему Сенату дать ему, Ломоносову, для работ к той фабрике в Копорском же уезде от деревни Шишкиной сто тридцать шесть душ и из деревни Калише двадцать девять душ, из деревни Усть-Рудиц двенадцать душ, от мызы Горье-Валдай из деревни Перекусихи и Липовой тридцать четыре души, всего двести одиннадцать душ., со всеми к ним принадлежащими по отписным книгам землями. И повелеваем нашему Сенату учинить по сему нашему указу и о том куды надлежит послать наши указы».

Чтоб не смущать «помещика Ломоносова» излишними реверансами, его сиятельство президент откланялся и тотчас же ретировался.

А «помещик Ломоносов» на крыльях полетел в свое поместье выложить из новоиспеченной мозаики свой самый лучший портрет – Елизаветы Петровны.

Были портреты и Петра Великого, и другие, но до президента Академии наук не дошло. Жить «помещику Ломоносову», охватившему своими архангельскими ручищами все видимое и невидимое, оставалось лишь несколько лет…

II

Сидя в гостиной у старшего брата, по холодной погоде возле камина, Кирила загибал холеные, белые пальцы:

– Первое услужение – Академия, второе – Измайловский полк, третье – это самое гетманство… Если, к примеру, твой Грицько служил у тебя, у меня, да еще у какой-то кумы – что бы ты с ним сделал?

Старший брат стукнул бокалом о столешницу:

– Да прибил бы, только и всего.

– А я – то, смекай, слуга сразу трех господ. Утром был в партикулярном[9] платье, дурных профессоров мирил, сейчас вот вознамерился измайловцем явлением своим порадовать, для чего мундир надел, а ежели еще гетманство вспомнить… Жупан потребен!

– Ну, не в жупане ж овчинном гетману ходить. Бархат да шелка потребны. Булава опять же… Где булава?

– В Глухове, брат, в Глухове. Хорош я буду – в Петербурге-то с булавой! Истинно, слуга трех господ!…

– Четырех, граф Кирила. Четырех! Иль я не в счет?..

Тут вскочили от стола, оба смущенные. Государыне, да в двери еще стучаться? Исстари так повелось: со своей половины да на половину «друга нелицемерного» запросто взад-вперед ходила. Шаги хоть крепкие, да туфельки домашние, атласные, мягкие. Заговорились, не слышали. Даже каблуков ее нынешней тени, Ивана Шувалова. Скромно позади стоял, вроде бы ни на что не претендуя.

Елизавета Петровна посетовала, тоже вроде как извиняясь:

– Камер-юнкеру надлежит, по изрядной его грамотности, помочь барону Черкасову в писании указов спешных, а в этом окаянном дворце нет другой некоридорной да теплой дороги… окромя твоей, граф Алексей.

Поклонился как ни в чем не бывало:

– За честь принимаю, Государыня. Не изволите присесть к огню?

Она несколько замялась, но взяла себя в руки:

– Указы ж? Как-нибудь в другой раз… Прошла, не оглядываясь, в двери, выводящие в приемную. За ней тенью, почтительно и перед вставшими братьями голову преклоня, проследовал Шувалов.

Братья помолчали, сбитые с разговору. Да и что тут говорить? Фавор менялся, Иван Шувалов, и по сие время о двадцати годах всего, еще раньше в «случай» попал, привыкали все, неизбежных перемен ожидали. А перемен-то и не было!

Первый камергер Алексей Разумовский как жил на своей половине дворца, так и жил. Конечно, в огромном дворце нашлось место и для камер-юнкера Ивана Шувалова, но гораздо поскромнее. Он, казалось бы, не замечал, а Елизавета Петровна делала вид, что не замечает. Да и хлопот прибавилось, времени было мало: она неизбежно старела… Часы, остававшиеся от балов, приемов послов и своих заждавшихся министров, от сплетен, интриг, пересудов, раздоров с Великим Князем и Великой Княгиней, которая никак не могла разродиться наследником, – посвящались главному трону: туалетному столу. Мраморный и чисто шлифованный, он отражал не только возвышавшуюся над ним Государыню, но и всех ее суетящихся прислужниц. Свечи в огромных золотых шандалах пылали, золотом отливали многочисленные туалетные блюда и вазочки, гребенки, расчески, белила, румяна, примочки, разлетавшиеся наподобие живых игривые мушки, ожерелья, браслеты, разные заколки-наколки, перчатки, чулки в немыслимом количестве, – все приходило в движение, летало, парило, как садилась за этот трон Государыня. Графа Алексея Бог слухом не обидел, в певцах все-таки возрос, через несколько дверей знакомый голосок прошибал:

– Дур-ра!…

– Дур-рища! ты нос-то мне своротишь…

– Куда мушку в самый глаз суешь?!

– Румяна у тебя аль свекла какая? У-у, непотребные!…

Когда золотые тазы и вазы в унисон позванивали слезам, он приходил на выручку. Пока добирался до трона, иногда и ему попадало. Но на своих правах – мог ли он обижаться? И его венчанная «господынюшка» – могла ли не смириться пред «другом нелицемерным»? Иногда и сам Иван Шувалов прибегал с мольбой:

– Алексей Григорьевич, ведь нет никакого сладу! Даже Мавра Егоровна!…

Ну, если Мавра Егоровна, в девичестве Шепелева, а сейчас, пожалуй, самая главная в многоликом клане Шуваловых, обступивших трон, – если Она не могла совладать с расходившейся Государыней, так шабаш! Не мертвяков, так зело побитых повыносят. Безобразная с виду, сварливо-крикливая, злостная – она умела успокоить Елизавету Петровну. В фавор Шуваловы попали совсем недавно, через нее же. Мало что Государыня последнее время не могла до утра заснуть, так грезились ей еще и постоянные покушения. Особливо после того, как съездила с Алексеем Григорьевичем на тайное свидание с бывшим Императором Иоанном Антоновичем, дурачком-затворником, – в мрачный и грозный Шлиссельбург. Бог простил бы, если бы дитятю-Императора, которого Алексей Григорьевич на своих руках вынес из материнской спальни, для прекращения страданий смерти предали, – прощение было как избавление. Но указ такой Елизавета Петровна не могла подписать: при восшествии на престол пред Богородицей дала клятву смертной казни не чинить, и клятву свято держала. Как не тронуться умом после Шлиссельбурга! Для успокоения и заведен был целый штат ночных услужниц во главе с Маврой Егоровной. Они со всех сторон оглаживали Государыню, а Мавра так сладко пятки чесала, что в конце концов Елизавета Петровна забывалась утренним сном, который продолжался до полудня и далее.


Вот кто такая была Мавра Егоровна, возведшая своего недопеху в сенаторы – начальники Тайной канцелярии, а племянничка – в камер-юнкеры при Государыне. «Случай»! Ею же и улученный.

Известно, Елизавета Петровна любила ходить к Троице, не упускала возможности помолиться о грехах… каких?.. Человеческих, не более того. На одном из привалов и предстал перед ней девятнадцатилетний херувимчик, с книжицей в благостно сложенных руках. Единую ночь собиралась Елизавета Петровна заночевать здесь, а задержалась на неделю. Когда уходила дальше к Троице, по веселой Ярославской дороге, в ее свите весело шагал и новоявленный камер-юнкер, как оказалось, племянник Мавры Егоровны.

Чего не сотворит судьба! Но она ж и оградит от напастей – как оградила Алексея Григорьевича. Сверженные фавориты обычно падают замертво – он же не только уцелел, но и прежней власти не утратил. Хотя перешептывались при дворе, а особливо в приемных иностранных послов. С падением графа Алексея Разумовского неизбежно должен был пасть и канцлер Бестужев-Рюмин: свояки. Его сын женился на племяннице Разумовского, Авдотье, фрейлины Государыни. И хоть граф Кирила не очень жаловал Бестужева, однако ж замыслам старшего брата не препятствовал. Помнил завет: «Ты мне отца вместо!»

Вот так и устроились все распрекрасно. Государыне за сорок перевалило, Алексей Григорьевич того же возраста – чего делить двадцатилетнего камер-юнкера?

Они и не делили. Какое-то время спустя, попав под горячую ручку, Иван Шувалов возвратился к тому же камину, где братья как ни в чем не бывало попивали венгерское. В последние годы, под возраставшим влиянием русской императрицы, появилось и много других вин, австрийских и южно-немецких, без конца презентовал свою «Шампань» король Людовик, но Алексей Разумовский чтил первое винцо, со вкусом которого он прибыл в Петербург. Тогда полковник Вишневский был послан Анной Иоанновной закупать у мадьяр ихнее вино… да по какому-то Божьему промыслу на обратном пути и церковного певчего прикупил. Во-он когда было!… А ведь вкус не забылся – судьбоносный вкус. Потому и чтил старший брат давнюю младость, крестил каждую бутыль:

– Благослови, Господи… на шляху праведном!… Истово верил: праведны дороги. Потому и попридержал Шувалова, норовившего прошмыгнуть мимо:

– Постой, постой, Иван Иванович! Куда спешить? Вот наш Кирилл в полк к измайловцам спешит, а и то подзадержался, не так ли, братец?

– Да так оно, так, – не очень и сердился на задержку Кирилл. – Господа офицеры все равно до утра не разойдутся. И Хорват где-то там отирается, он не потребен…

– Какой хорват?.. – впервые слышал об этом Алексей Григорьевич, да и присевший к столу Иван Шувалов вопросительно вскинул пушистые бровки.

Пришлось рассказать о сербских беженцах и о полковнике Хорвате, который уехал в Петербург за правительственными субсидиями, да так еще и не вернулся.

– И ты веришь, что наши чиновнички, купно с вашим Хорватом, не прикарманят денежки, которые православная Государыня даст им от своих щедрот?

По правде сказать, сомнения такие уже поселились в голове у гетмана, но он заметил с осторожностью:

– Все может быть, Алексей Григорьевич… Но стоит ли беспокоить Государыню? – при этом он недвусмысленно посмотрел на Шувалова.

– Не стоит, – поспешил тот ответить.- Видишь, Кирилл Григорьевич? – с некоторой грустью посмеялся старший брат. – Узнаю умного человека!

В последних словах насмешки не было. Неглуп оказался камер-юнкер. В душу к прежнему фавориту не лез, а тем паче не подсиживал. Понимал ведь положение своего предшественника. Фавор фавором, а он, тоже учившийся за границей, ни больше ни меньше, как входил в сношения с Ломоносовым. Как уж ему удавалось уживаться с бузотером-профессором, но он решился воспользоваться дружеской беседой с президентом Академии наук:

– Профессор Ломоносов многолик и многообразен, так вот еще один прожект. Университет в Москве! Да, да. – Понял, что сам президент впервые об этом слышит. – По секрету со мной разговорился, да ведь братья Разумовские за болтовню меня перед Государыней не опозорят?..

Ответом был уважительный наклон двух париков: вороного и светлого.

– Не знаю, с какой такой стати со мной профессор советовался, но суть его прожекта: Петербургский университет под пятой Академии… не обижайтесь за прямодушие, граф Кирилл Григорьевич, – склонил извинительно голову. – Так говорит профессор Ломоносов. А Московский университет будет в полной самостоятельности. Не правда ли?

Он смотрел на одного, на другого брата, но те молчали, пока Алексей Григорьевич в ладоши не хлопнул:

– Так, Иван Иванович!

Торчавшие за дверями слуги восприняли это как зов, целой ордой ринулись в двери.

– Ну чего ломитесь? Настроение такое… Не стал распекать за суету. Снова повторил:

– Так, Иван Иванович, университет?..

– В прожектах пока, Алексей Григорьевич, в прожектах, весьма к тому ж далеких…

О ломоносовских прожектах Кирилл знал побольше старшего брата:

– Да у него если загорится!…

…то как Кунсткамера, вместе со всей его «Риторикой»?.. – не вовремя перебил старший брат.

Воспоминание об этом до сих пор давило память; Кирилл отмолчался. Следовало отдать должное Ивану Шувалову – перевел разговор на нынешнюю беду:

– Какие сейчас пожары! Вода в Неве поднялась уже на полторы сажени и держится на сей отметине шестые сутки. Слышите, как шторм-то в устье Невы бьет?..

Да, явственно слышалось, как бухает за стенами. В городе потоп, на лодках ездят. Все в воде и грязи, разве что кроме Невского. Ко дворцу подступает вода, мешками с песком вокруг обкладывают. Да где мешков, где песку наберешься?

Алексей пошел на балкон, выходящий к Неве, за ним и Кирилл потянулся, а Шувалов с опаской бросился в другую сторону:

– Государыню надо успокоить!

Они постояли, с уровня второго этажа наблюдая, как хлещут волны через бревенчатый парапет. Камнем только еще начали обкладывать, он мало что значат в этой осенней стихии.

– Узнаешь умного человека? – наедине пооткровеннее посетовал старший брат. – Государыню успокоить! Будто я не знаю… Но меня на сей раз не звали, а без зова я не хожу.

Он был внешне спокоен, но спокойствие это походило на Неву недельной давности. Тогда тоже не предвещало беды.

Был конец октября 1752 года.

Бушевал внизу невский шторм. Молча сутулились о балконные перила братья Разумовские, всего не договаривая и промеж собой.

III

Каки-ие заботы?.. Каки-ие дела?.. После бурь и штормов чернотроп установился!

Снежку так себе насыпало, а морозец поднажал, милое дело. Следы как в типографии академической печатаются, копыта не вязнут – скачи на все четыре стороны. К чернотропу и у Государыни хандра прошла, выздоровела. Сейчас же Мавра Егоровна пришкандыбала:

– Государыня кличет.

– Что, не спится? – потянулся Алексей Кириллович всем своим большим, еще сильным телом, вставая с дивана.

– Какой сон, батюшка? Уже ополуднилось.

– А то мы не знаем! Полдник и ввечеру бывает. Мавра Егоровна не стала дальше лясы разводить – ее дело передать приказ. Да и Алексей Григорьевич дворцовые порядки знал, не стал задерживаться.

К своему удивлению, Государыню он застал не за туалетным столом, а за примеркой охотничьих костюмов – и около десятка было разбросано по комнате. Один даже к свечам на люстру залетел, подгорел маленько. Паленым несло.

Привычно поцеловав ручку, привычно же и осведомился:

– Встать уже изволили?

– Изволила! Не видишь, что ли? Ты, батюшка, кажется мой оберегермейстер?

– Не забыл, Государыня. Приказывайте.

– И прикажу! Ввечеру выезжаем, чтоб с утра в поле. Он повернулся, чтоб начать сборы – дело нешуточное. Елизавета Петровна остановила:

– Да, как же быть?.. Кирилл Григорьевич давно меня упрашивал принять его настырного пиита, на сего дня, как на грех, и назначила…

– Э, господынюшка!… – Он помедлил, присматриваясь, поскольку в последнее время уже не называл ее старым домашним прозвищем; она не заметила промашки, повторил: – Господынюшка, стоит ли над этим ломать голову? Пущай скачут следом.

– Пущай! Как ты легко, Алексеюшка, снимаешь все мои заботы…

С этой похвалой он и пустился в сборы. Конечно, сразу же послав за Кириллом. Тот не замедлил явиться.

– На охоту? – сразу понял. – А как же с моим Ломоносовым быть?

– Приказано вам обоим скакать следом. Кирилл фыркнул. Мало того, что он и сам-то редко садился в седло, предпочитая карету, разве что уж перед полком повальяжничать, – так Ломоносов-то, поди, под брюхом у лошади седло будет искать? Пришлось успокоить озадаченного братца:

– Мы ввечеру выезжаем, день проведем в Гостилицах, а к следующим сумеркам, даст Бог, и вернемся. В охотничий загон тащить вас не приказано, значит, катите прямо в Царское Село. В колясочке, в колясочке!

Кирилл распрекрасно знал старшего брата: ничего больше объяснять не станет. Да и времени у него не будет. Обергермейстер – это высшее придворное звание, какое только имелось в империи. Камергеров, сенаторов, даже фельдмаршалов – много, а обергермейстер один. У него под рукой целый полк охотников, доезжачих, загонщиков, собачников, пикинеров, со связками коротких заплечных пик, чтоб добычу добивать, не портить шкуру собак о волчьи, хотя бы и лисьи предсмертные зубы. Всех надо оповестить, всех вразумить, хотя бис похмелья крепкого. Да и придворных будет целая орда. Гонцов не наберешься!

По примеру старшего брата, он к профессору Ломоносову тоже гонца послал. Тот панталоны, видно, долго натягивал, поздним вечером уже приехал.

– Ваше сиятельство, что приключилось? – озабоченно раскланялся.

– Хорошее приключение будет, – посмеялся ободряюще. – Добрая охота назначена. Завтра я за вами, господин профессор, свою карету пришлю. Поедете в Царское Село. Там аудиенция назначена.

Профессор ничего не мог взять в толк:

– Село? Царское? Как же так?..

– Так, господин профессор. Не мешкайте, как прибудет карета.

Ломоносов ушел, даже и сейчас мало что понимая. В голове у него прожекты разные ворочались, а в глазах мозаика всеми цветами переливалась. Над портретом Государыни работал, как раз на свою фабрику, в Копорье, должен был выезжать поутру, – когда ему о живой Елизавете Петровне думать?

Но президент Академии – большой начальник, спорить не приходилось. Со вздохом, но убрался восвояси.

А Кириллу так или иначе следовало в своем полку побывать: извиняйте, мол, господа офицеры, царская охота – не шуточки!

IV

Охота как охота. Она мало интересовала гетмана, почти что не интересовала командира полка, и уж ни капельки – президента Академии наук. Он протаскался целый день в хвосте царской кавалькады и мог только удивляться выносливости болезной Государыни. Она и сейчас-то, после сорока, скакала как оглашенная по просекам братниных охотничьих Гостилиц; хоть и в дамском седле, но стремя в стремя с обергермейстером. Иван Шувалов трясся вповалку на лошади совсем уж в необозримой дали, рядом с такими развалинами, как Трубецкой или Апраксин. Уму непостижимо. Государыня собиралась назначить последнего главнокомандующим! Это против Фридриха-то, который сутками с коня не слезал?!

Но посмеяться можно было и над собой: тоже мне, командир лейб-гвардии Измайловского полка! Хотя его ли вина, что назначили?..

Так, между тряской в седле, бивуаками с преизобильным питием, несносным собачьим лаем, хлопками арапников, под всеобщий восторг – будто Фридриха одолели! – стащенными на просеку тремя матерыми волками, – кое-как под вечер и в кареты расселись. В Царское Село, под те же лихие охотничьи крики!

Там в приемной, как где-нибудь в Академии, восседал в полудреме Михайло Ломоносов. Но ничего и после не узрел. Государыню не узнал. Да и мудрено! Не в царской короне, не в бриллиантах – в зеленом, Измайловского покроя мундире и с хлыстом в руке.

На поклон Ломоносова – а он кланялся во все стороны – сказала следовавшему за ней Кириллу Разумовскому:

– Приведите профессора в гостиную… как только переоденусь.

Переодевание затянулось, само собой, на добрый час.

Но ведь и самый длинный час имеет конец. Кирилл Разумовский умолял Государыню учинить аудиенцию наедине, ссылаясь на нелюдимый нрав профессора. Но когда тот вошел, расшаркался и предстал в ожидании царственной ручки, Елизавета Петровна не удержалась от похвалы:

– Нет, каков наш пиит! Хоть сейчас в камергеры! Профессор Ломоносов уже сбросил с себя дрему и ответствовал весьма смело:

– Благодарствую, ваше императорское величество, за фабрику цветных стекол, мозаику для царского портрета изготовляющую, но науки для – потребна химическая лаборатория, которой споспешествует и господин президент, его сиятельство…

– Как? – забавы ради перебила Государыня. – Вы в обоюдном заговоре?

– В обоюдном согласии, – с улыбкой поправил Кирилл Разумовский.

– А ты не перебивай господина профессора! – не заметила Елизавета Петровна, что перебивает-то сама. – Так о чем это мы?..

– О химической лаборатории, – не потерявшись в придворной перепалке, напомнил Ломоносов.

– Так за чем дело стало? Химичьте! – Кажется, и самой понравилось, что столь научно изъяснилась.

Не того мнения был профессор:

– Химичат, ваше императорское величество, несвойственные еще науки университетские студиозы, профессора же суть опыты наиважнейшие ставят. Не можно без хорошей лаборатории…

Государыня задумалась, не предлагая профессору сесть. Да разве знала она о его больных ногах? А если б и знала?.. Стоит вон перед ней гетман Малороссийский, выстаивает под нотацией великобрюхий фельдмаршал Апраксин, канцлер Бестужев опять же, иногда и первый камергер Алексей Разумовский, из вежливости тож. Не Государыне же перед ними вскакивать!

Что-то ее начинало сердить, а что – не могла понять. Причина сама собой явилась:

– И дорого стоить будет?

На все у профессора был готовый ответ:

– По смете, мною же исчисленной, строительство обойдется в 3244 рубля 15 копеек…

Настроение у Елизаветы Петровны могло меняться мгновенно.

– Вы слышали, господин президент? Дешевизна какая! Не тридцать, не двадцать копеек – всего пятнадцать! Может, и двенадцати хватит?

Ломоносов набычился и без того тяжелой, но еще и париком отягченной головой:

– У меня, ваше императорское величество, вышло пятнадцать…

Президент Академии дергал его за фалду камзола, давясь от смеха и нетерпения. Он-то понимал: только смех и может погасить гнев Государыни:

– Мы поторгуемся, ваше величество, авось и до семи копеек собьем…

– Торгуйтесь пока… мы вон еще и не обедали после такой знатной охоты. Вино-то, господин профессор, имеет отношение к химии?..

– Понеже перегонка, Петром Великим узаконенная и в рамки дозволенности введенная…

Уже решительно вмешался президент Академии:

– Мы с господином профессором обсудим сей предмет без утруждения вашего величества…

Она вздохнула с облегчением:

– Право дело, не утруждайте слабую женщину… Когда она маленько умаляла себя, это значило, что поднадоело о делах говорить. Президент дернул профессора за фалду, разворачивая лицом к дверям. Поклон следовало отдать, отступив немного от стола.

– Все пропало, а, ваше сиятельство? – в коридоре совсем стал заплетаться ногами профессор.

– Все прекрасно! – был самый легкомысленный ответ. – Хвала Господу, что вы не пустились в рассуждения о графе Воронцове…

Михаил Илларионович Воронцов, бывший в то время вице-канцлером, привез из Рима образцы итальянской мозаики. Что-то побудило его посвятить в это дело Ломоносова, тот со свойственной ему горячностью увлекся «стеклоделанием». Захотелось воспроизвести образцы. Но итальянцы предусмотрительно хранили секрет изготовления смальты, то есть непрозрачных цветных стекол. На Руси за войнами и неурядицами секреты их изготовления были давно утеряны. Но видел же Ломоносов, в юности своей посещая Киев, ту древнюю, «киевскую мусию» в сохранившихся соборах? Оказывается, и помнил. Расшевелил Воронцов юношеские впечатления, обет дал: воспроизвести! Ошалело ведь ко всякому делу подходил. Более четырех тысяч опытов поставил, прежде чем «выпек стеклышко». Даже добился рубинового стекла, окрашенного соединениями золота; его умели делать только древние ассирийцы, а больше никто. Но волосы Елизаветы Петровны разве не отливали золотом? Что за портрет без него!

Нет, правильно сделал президент Академии, утащив профессора в один боковой буфетец, где они и покончили с дельцем. Профессор Ломоносов мог сколько угодно хмуриться, не получив ясного ответа от Государыни, однако ж ее камергер не сомневался в успехе.

– За ваш успех, господин химик! – поднял бокал.

– За ваше старание, господин президент, ежели… Он не хотел слушать никаких возражений, а просто хорошо угостил своего профессора и отправил в Петербург с камердинером.

Пора было возвращаться к придворным обязанностям. Чего доброго, с собаками начнут искать. С охоты возвернулись, собачий запал еще не вышел.

Он пошел на стук ножей и вилок. И неожиданно столкнулся с Великой Княгиней. Она, как всегда, была скромна, тиха и скрытна. Ручку подала по-дружески, но спросила с подвохом:- Как, опять меня бросаете? Ради какой-то Малороссии?

Он никому не объявлял о своем отъезде – объявилось само собой.

– Великая Княгиня…

– Екатерина Алексеевна.

– Да, Екатерина Алексеевна. Давно не встречались, отвык.

– Плохо, ясновельможный гетман. Не находите? Сплетнями он был полон по уши, бередить живую рану не хотел, но все же предложил:

– У меня трое по гетманским лавкам, сейчас четвертый куренок… или курочка… проклюнется – не хотите взаймы?

Такие отношения были почти невозможны, но они же существовали. Екатерина без тени обиды ответила:

– Благодарствую за предложение. Но, сама с этим делом управлюсь…

– «России пожеланный наследник» – будет?

– Бог даст…

Разговор заходил слишком далеко, а Екатерина умела все сводить к житейским будням.

– Я видела, вы спровадили пиита в Петербург. Опять ода?

– Стишки! Лишь стишки вечерние. Изволите послушать?

– С удовольствием изволяю.

Она до сих пор иногда странно переиначивала русские слова. Как-никак немка.

– Не воспринимайте только всерьез, Екатерина Алексеевна… Какой я декламатор? Суть передаю, не больше…

Мне петь было о Трое,
О Кадме мне бы петь,
Да гусли мне в покое
Любовь велят звенеть.
Я гусли со струнами
Вчера переменил
И славными делами
Алкида возносил;
Да гусли поневоле
Любовь мне петь велят,
О вас, герои, боле,
Прощайте, не хотят…

Она не проронила ни слова. Железная, если не сказать больше…

Кирилл сам достаточно ясно изъяснился:

– Изволите, конечно, видеть, Государыня стареет. Хотя все еще шутливо любит напевать при князе Кантемире сложенные стишатки… как их?.. Да! «Отчего не веселиться, бог весть где нам завтра быть?» Согласитесь, даже в свои семнадцать лет прозорлива была Государыня. Где нас всех настигнет судьба?..

Екатерина и на это ничего не ответила, давая ему возможность договорить.

– Я слуга трех господ: Академия, Измайловский полк да гетманство. Государыня – четвертый, то бишь первее-первый. Куда мне в случае чего?..

– Вы сами знаете, Кирилл Григорьевич, – куда. И не преминете власть свою выказать. Меня-то, во всяком случае, не оставите?..

Он припал к ее руке, но тут налетела целая орава придворных, во главе с Великим. Князем. Тот бесцеремонно потащил за рукав:

– Настоящие мужики, как это?.. С бабами не вожжаются!

Он любил иногда выражаться по-русски. Слишком по-русски…

Супругу свою то ли не заметил, то ли мимо глаз пропустил. Фрейлины окружали – какая супруга?..

Граф Кирила, разумеется, подчинился воле как-никак наследника. Вместе с фрейлинами и строившим гримасы Великим Князем поскакал на одной ноге.

Великая Княгиня осталась где-то там, в темени бесконечных дворцовых коридоров.

V

Все было хорошо, пока гетман пребывал при дворе. Но стоило ему оказаться в глухом Глухове, как пошли странные приказы. Один другого забавнее! Из Сената:

«Приказуем гетману Малороссийскому выставить 200 запорожцев для прикрытия крепости Св. Елизаветы».

Вот так. Будто он, посылая по Указу Ее Императорского Величества малороссиян на строительство этой сербской крепости, не озаботился охраной. Да там татары давно бы все кирки и заступы перековали на свои кривые сабли; конечно, не своими неумелыми руками: кузнецами были те же малороссияне, только заполоненные. Отвечать на сей запоздалый рескрипт было легко: к исполнению принято, и казаки направлены же. Теплов, писавший ответные бумаги, посмеивался:

– Если так далее дело пойдет, мы заранее писульки изготовим, на все случаи жизни.

Ан нет! Как будто слышали сенатские канцеляристы непотребные насмешки.

И посему:

«… Понеже своевольство может быть, рачению казны неугодное, угодность же казны ежегодно увеличивая, того для надлежит исключить из ведомства Малороссийского гетмана малоконтрольный индуктный сбор…»

Слова-то какие ученые! А суть – зависть. Эк его, какое своевольство!

Верно, своя воля должна быть. Случись саранча, случись неурод, наводнение или пожар – гетман должен подать народную милостыню? Вот-вот, не подай-ка!… Со времен гетмана Сагайдачного повелось: мошну неприкосновенную держать. А чтоб пополнять ее… Случай, наваждение какое, да хоть и своевольство. Народ, он малой вытряски своих кошелей не осудит. Коль меду много – медовый-то побор не грешно учинить? Коль рыба по берегам на хвостах пляшет – дополнительную гетманскую сеть закинуть можно?.. Вот-вот, от случая к случаю. Все же прикрыть своевольство маленько следовало – кто-то еще в давние времена надоумился индуктностью обозвать. Видать, с польским ветром занесло. А если без денежного ветра, чем тех же сербов беглых подкормить? Полковник Хорват как уехал в Петербург, так и след его простыл. Чего доброго, казенное вспомоществование, и без того небольшое, еще и прогуляет. Индуктивный сбор отменить – шиша не хотите ли, господа сенаторы?!

Что-то такое он и изобразил пред Тепловым, тот хохотнул:

– Воочию-то в Петербурге не изображали?..

Тут не изображать – тут плакаться надо. Прямо в письме Государыне, помимо оглоедных сенаторов:

«По высочайшему В. И. В. именному всемилостивейшему указу отданные мне на уряд гетманские маентности явились весьма опустошены…»;

А в Батурине гетманский дворец со всеми прилегающими службами строится, а Чернигов после пожара никак из пепла не восстанет, а канатный перевоз через Днепр под Киевом совсем сгнил, а землекопов да каменщиков в крепости Святой Елизаветы кормить чем-то потребно, а другое чего…

На другое «как скарбу национального для, так и на собственное содержание мое всемилостивейше пожалованных доходов крайне недостаточно. Того ради В. И. В. всенижайше прошу…»

Маленько старший брат споспешествовал, хоть Иваном Шуваловым и отодвинутый в сторону, но власти над Государыней не потерявший. Проклятый индуктный сбор был оставлен за гетманом. В такие времена, когда война с Фридрихом зачинается, и собственные-то штаны руками держи, а ежели штаны всей Украины?..

Он хитрованил, само собой. Были ведь еще и штанцы семейные, разросшегося рода Разумовских. В Петербурге – Государыня, а в Козельце – ее статс-дама, именем Наталья Демьяновна. Хоть Козелец, хоть и родимые Лемешки – все они по Киевскому тракту, хорошо ухоженному; когда Елизавета Петровна куп-но с камергером Алексеем Разумовским в 1744 году совершала свой знаменательный вояж со всем неисчислымим двором, дорожка была под скатерку выглажена, мосты везде новые учинены, да и верстовые столбы поставлены, еще не погнили с той поры. Кати на вороных, статс-дама, к сынку-гетману! Проста-проста, а ведь индуктный сбор-побор по-своему верно поняла. После первых поклонов гетману, отдаче поклонов невестке, причитаний возле внуков, она денежный причет начинала:

– Сынку добрий! Изнишчила нас неплатежа. Со-би-то потребно?..

Что оставалось – отвечать:

– Потребно, мати. Дай срок…

– Дам, сынку, дам, а даст ли Вера, знов кобета брюхатая?..

Статс-дама, по ухваткам своим так и оставшаяся шинкаркой, умильно пред паном-гетманом складывала ручки, когда-то не раз трепавшие его потылицу. Он по-своему любил мать и прощал ее семейное попрошайничество. Поди, не обеднеет Украина!

Являлся очередной гетманский универсал:

«Мы, ЕМ. В. Малыя России и обеих сторон Днепра и войск Запорожских гетман, действительный камергер, Имп. Санкт-Петербургской Академии наук Президент, лейб-гвардии Измайловского полка подполковник и обоих российских Императорских орденов святых Апостола Андрея и Александра Невского, також польского белаго Орла и голштинскаго Св. Анны кавалер, Российской Империи граф Кирила Разумовский…»

Уф!… Многовато вроде титулов накопилось? Но ведь все прописать надо. В надлежащем порядке. Польский орден – непоперед же российского?

А и всего-то сути после этих титлов, если по понятиям статс-дамы Натальи Демьяновны, – родственника Семена Васильевича Кочубея определить обозным Генеральным. Это министр над всем казацким имуществом. Но со времен гетмана Богдана Рожинского и по сю пору министров в казацком обиходе не было – слово

Генеральный все заменяло. Генерал то бишь. Главноначальствующий.

Гетман? Он волен казнить и миловать. В отличие от Государыни Елизаветы Петровны, здесь казни никто не отменял. Хотя миловать приятнее. А по сему:

«Объявляем сим нашим универсалом… респект к сестре нашей Вере Григорьевне и мужу ея бунчуковому товарищу Евфиму Дарагану… для лучшего им содержания дому своему и исправления себя… Местечко Борис-поль, со всеми в том местечке жительствующими свободными посполитыми людьми и с принадлежащими к нему грунтами, плецами посполитскими и угодьями и всеми принадлежностями в вечное им и наследникам их владение…»

Кто оспорит гетманский универсал? Может – только один человек, Самодержица Елизавета Петровна. Старший брат – и тот не властен, хотя в письме побубнил:

«Ты там, братец, поосторожнее. Твои универсалы кто-то в копиях Государыне пересылает. Не крутенько ли берешь…»

Брат – он на то и старший, чтоб иногда пожурить. Другим-то чего мешаться?

Так нет же, бориспольцы затеяли тяжбу. Местечко Борисполь, почитай, в пригородах Киева, там горлопаны известные. Да и поляками-иезуитами нашпандоренные. Как, свободных посполитых хотят закабалить?! Само собой, не с гетманом же судиться стали – с Верой, ее мужем Драгой, для благозвучия названного Дараганом. Нашла коса на казацкий камень! Жители-то к тому ж городовые – не сельские, чтоб их в холопов обращать? Суд! Но Евфим Дараган знал, кого управляющим ставить. В день ли пьяный, в ночь ли темную – людишки незнаемые, при оружии, в Борисполь нагрянули, все документы и другие городские знаки похитили – судитесь, голодранцы! Евфим Дараган при гетманском бунчуке состоит, смекаете?!

Бориспольцы дело проиграли, но слух дошел до Петербурга. Елизавета была в гневе. Канцлер Бестужев ей вторил – со смертью сына родство с племянницей Авдотьей прерывалось. Алексей-то ведь благость Елизаветы теперь на пару с Иваном Шуваловым делил, Бестужев мог перед ним и не заискивать. Старший брат, пужливостьго не отмеченный, все ж с тревогой отписывал:

«… Да, а Елизаветушка бумагу, списанную с твоего универсала, разорвала и в гневе бросила в каминец. Со словами гневливыми: «Маентки раздает! Сестриц ублажает! Слыхано ль дело? Он что, мое право дарить да миловать узурпировал?..»

Под нехорошее настроение решил гетман прокатиться до Борисполя. Версты, понатыканные еще во время елизаветинского вояжа, мелькали, как стоящие в карауле измайловцы. В белых киверах и в белых же повязках по зеленым мундирам. Пораненные, что ли? Но кони быстро несли, все в единый строй сливалось. Несколько десятков верст по Киевскому шляху.

Сам он тоже был в измайловском мундире – незадолго перед тем смотрел свою привезенную из Петербурга гвардию, не хотелось переодеваться. К слову, и ехать-то – зачем?

Да вот так, приехалось. Даже не предупредил вестовым. Дараганы были дома. Родственник, родственник, а для бунчукового товарища – грозный начальник.

– Бунчук не пропили еще? – не слишком ласково ответил на приветствие.

– Как можно, наш ясновельможный?.. – в некотором страхе попятился Дараган, подзабывший свою родовую фамилию – Драга; страх разве что напомнил.

– Как доехали, братка ридный? – с почтением, но без всякого страха самолично приняла с его плеч подбитую соболями зимнюю епанчу10 сестрица. – Не ждали, не гадали! Душица!… – крикнула в глубь комнат. – Щетки давай!…

Душица как дожидалась – ринулась в прихожую с двумя щетками – большой и малой. И на епанче, и на мундире, и на меховом кивере – пыль со снегом пополам. Не хотелось ему в закрытом возке тащиться, в легких санках прискакал. Снегу было мало, кой-где санки и по песку скребли. Работы для служанки хватало, но все ж она своей дотошной медлительностью вроде как выжидала, когда отойдут родичи. Верно, хозяйка распоряжаться убежала, хозяин слуг в погреба погнал.

– Я теперь знаю, кто вы, пан ясновельможный!…

– Вот и хорошо, – оборачиваясь к ней другим боком, приобнял даже немного.

Вернувшийся из погребов Евфим по-мужски похвалил:

– Так, так, наш ясновельможный! Вера Григорьевна меня и то ревнует. Добра душа-Душица!

– Чего?.. – сестра появилась.

– Епанча[10], говорю, добрая, – бровью не дрогнул муженек.

– А-а… – Сбитая с толку, помяла сестра в руках французское сукно, под которым теплым пологом полыхали соболя. – Да хватит драть-то! – на служанку прикрикнула. – Иди по столу помогай.

Сестра была всего на год моложе старшего брата, так что дело уже к внукам шло – две племянницы, жеманно приседая, из дальних покоев к дядюшке выходили. Он расцеловал их и в обнимку увел в зал. Был у них в гостях впервые, осматривался. Что ни говори, умела сестрица устраиваться! Дом принадлежал когда-то сбежавшему польскому шляхтичу, располагался по-пански. Не как в казацких, даже богатых, домах, где хозяева и служки вперемешку жили. Здесь панская половина глухо отделялась от служб; всякие чоботы, кожухи, плахты выселены на задворки; сообщение с дворней лишь через прихожую. Кухня, и та со столовой сообщалась дальней дверью. И где она, сестрица Вера, всему этому научилась? Кирилл, носивший то же отчество, и не подозревал, что Вера Григорьевна тот же вопрос могла бы задать и ему самому; в «люди» она вышла допреж его, при посещении Государыней Малороссии в царской свите прокатилась аж до Петербурга и там несколько месяцев пожила. Во фрейлины, как племянница Авдотья, не вышла. Стара, поди. Что Бога гневить: зато при дворе гетмана. Бунчуковый товарищ, ее Драга-Дараган, из первой десятки гетманской свиты. Нет, судьбой была довольна. Старшенький сынок руками братцев в Петербурге в конногвардейцы записан. Дочки, как подрастут, пущай с гувернантками по Европам прокатятся. Авось!…

Она не знала, как услужить брату-гетману. Приказав в соседнем зальце накрыть стол для своей охранной «гетманской корогвы», он и мундир скинул по примеру Евфима, да разве угонишься за бунчуком – так звала муженька. Когда ясновельможный братец тоже стал плечом заваливаться на стол, кликнула:

– Душица!

Служанка от гвардейцев, которых обслуживала, прибежала как встрепанная.

– Я туда других пошлю. Ты доведи ясновельможного братца до спаленки да хорошенько взбей постель. Хороше-енечко! Поняла ли, душа моя?

– Поняла, моя пани, – с видом покорной служанки потупилась Душица.

С двух сторон подхватили ясновельможного, довели до двери, а там сестрица игриво кивнула:

– Дальше одна справляйся. Братец?.. – ущипнула его за увядшую при таком застолье щеку. – Что, Катерина Ивановна опять в тяжести?

– Опять?.. – начал он что-то вспоминать, но Вера ушла, а служанка знала свое дело: до кровати довела, разула-раздела, улежисто на бочок обернула.

Только тут и вспомнил:

– Ага, чижолая. Ты-то не?..

Она присела в прикроватное кресло, склонилась, чтоб и шепот дальше его ушей не шел:

– Была… да я незаметно для хозяйки скинула… не выдавайте меня ради бога!… Выгонит хозяйка…

Под такой горячий шепот он начал приходить в себя:

– Это кто ж мою Душицу может выгнать? Никто не может. Услужение?.. Ты меня услужливо раздела – теперь и я в службу тебе…

Под такое настроение он и в этот вечер позабыл поругать Дараганов, и назавтра не вспомнил. Завтрашний-то день уже около полудня наступил, когда сестрица со служанкой, нарочно громыхая, принесли поднос со всяким таким питвом и яством. Сестрица посетовала:

– Уж один, мой ясновельможный братец, управляйся. Мойгто бунчук никак с утра не оховается. Пойду потолкаю! Душица, ты, чего трэба, услужи. Да порасторопнее, неторопа!

Окрик не был грозен, скорее игрив…

VI

«России пожеланный наследник» появился в зиму 1754 года; Великая Княгиня Екатерина Алексеевна стала после того никому не нужна. Елизавета Петровна прямо от родильной кроватки унесла малютку, еще до рождения ею же названного Павлом, и про мать совсем забыла. Муженек, разумеется, и не вспоминал. И в самый-то болезный и торжественный день Екатерина Алексеевна до вечера одна лежала на холодной родильной кровати, все еще распятая, брошенная и повивальной бабкой и горничными – во дворце шел пир горой, – лежала с застрявшими слезами в горле, пока не наскочил на нее Алексей Разумовский и не пригнал за ширмы женщин, в том числе фрейлин и статс-дам, чтоб они вспомнили, по какому случаю пир. А следом за братом осмелился явиться на женскую половину Малого двора и Кирилл. Нашел роженицу уже на кровати привычной – наконец-то под окрики Алексея Григорьевича обиходили и уложили. Он и ушел, с пониманием кивнув Кириллу, который в темном уголке сидел с большой игрушкой – мохнатым зайчиком, склонившимся над барабаном. Если подергивать за шелковый шнурок, зайчик начинал колотить палочками. Кирилл сам не понимал, с чего он выбрал именно эту игрушку. Но время вручить ее роженице не выпадало; приведенные в чувство окриками первого камергера, женщины долго и показно суетились вокруг Великой Княгини. От какой-то тоски Кирилл иногда в забывчивости потягивал шнурок… и сейчас же в испуге гнул вниз заячью мордашку, чтоб приглушить звук.- Ступайте… – из-за бархатного полога кровати прошелестел совсем незнакомый голос.

Обрадованный топот ног, голоса, уносившиеся на звук пира, начавшегося еще с утра. При трех свечах осталась одна сиделка – старушка, души не чаявшая в Великой Княгине. Кирилл думал о судьбе людей ееликих… и в сущности никому не нужных. Интересно, если б он так же лежал, какой-то болезнью распятый, уже не способный подписывать щедрые универсалы, – много ль возле него людишек крутилось? Впервые такое непотребное раздумье нашло. Голос из-за бархатного балдахина попросил:

– Кирилл Григорьевич, подойдите… только не смотрите на меня…

Оказывается, полог и не был задернут – в такой радости убегали женщины – фрейлины и статс-дамы. Сиделка, мало что стара, так была еще и глуха. Барабанных палочек не слышала, когда увидела мужика, то вскричала привычное:

– Чур, чур меня!…

Кирилл поставил зайца на прикроватный столик, шнурком невольно к Екатерине Алексеевне. Укрытая одеялом по самые глаза, она слегка пошевелила вытянувшейся из-под шелка рукой, бледной и совершенно негнущейся. Но палочки все-таки издали солдатски-четкий звук.

– Барабарщик…

Кирилл с ужасом осознал, кого несчастная роженица увидела в безобидной, казалось бы, игрушке… нет, нет!

– Я заменю, я сейчас сбегаю, принесу другую!…

– Не утруждайтесь, мой друг… меня это веселит… Посидев недолго и не зная, как себя вести, он ткнул под бок задремавшую старушку:

– Вы уж тут приглядите, вот в благодарность… – сунул ей денег и скорым шагом вышел из спальни.

Интересно, что подумала старая душа, увидев у кровати роженицы не мужа, – тот до сего времени так и не удосужился навестить…

VII

Зима пролетела незаметно, в пирах, балах, поездках на охоту в братнины Гостилицы, в донесениях с осиротевшей Украины, а потом и в донесениях на Украину, из Петербурга и Москвы. Между всеми хлопотами еще один сынок народился, Андреем назвали – чтоб ленту Андреевскую поскорее получал. Екатерина Ивановна не была Великой Княгиней, но ее при родах окружала истинно княжеская суета. Мужу-гетману и ступить на женскую половину не позволяли, с десяток прислужниц, в том числе сестра Вера и неустанная Душица, дневали и ночевали. Любая Великая Княгиня – не только брошенная мужем и на монастырь обреченная Екатерина Алексеевна – могла бы позавидовать: надышаться не могли, а муженек завалил всякими игрушками-безделушками. Вспомнил и про зайчика-барабанщика, с нарочным велел срочно из Петербурга доставить. Думал, удивит и порадует. Но Екатерина Ивановна, уже совсем оправившаяся и лишь по привычке капризничавшая, мохнатого барабанщика брезгливо оттолкнула:

– Фу, какая гадость!

Можно бы было и обидеться на ее, нарышкинскую, невоспитанность, да к чему? С какой-то грустью вытащил Кирилл барабанщика во двор и зашвырнул через забор в весеннюю грязь. Туда ему и дорога!

Дела были здесь, но дела были и в Москве, в своем родном Петровском, а особливо в Петербурге. Мало Академия, полк Измайловский, так еще и дом новый строился. Хоромы на Мойке были и велики, и украсис-ты, да не по гетманскому же чину. По примеру старшего брата каменный дворец строился; у брата-то целая усадьба, город в городе – со своими садами, оранжереями, теплицами, конюшнями, собачьими дворцами, разряженными в камзолы гайдуками… и целой казачьей сотней, при оружии всенепременном. Словно ждал старший брат каких-то неизбежных перемен, загодя к осаде готовился.

И младший брат готовился, хотя при небольшой охранной свите. Гетману и здесь гетманские знаки требовались. Нева – тот же Днепр, хоть и пошире. По Днепру и Десне, с заплывом на Сейм, под строившийся Батурин, летал у него легкий на весла атаманский катер. Почему бы и здесь подобный катер не завести?..

Собираясь на торжественное заседание Академии наук, перед роспуском на каникулы, он еще не задумывался, кого будет катать на колыхавшемся под гетманским флагом катере. Причален он был перед парадным входом Академии, а гетман приехал в карете, вместе с Великой Княгиней. Дело скучное – заседания, но нельзя же отказать просьбе. Сколько мог, скрасил приезд. Придворные, некоторые измайловцы, статс-дамы, то ли не нашедшие, то ли потерявшие своих кавалеров. Даже иностранные послы, француз и английский интриган Вильяме. Даже попавший в камер-юнкеры молодой Дараган – отнюдь не сынком пьянчуги отца смотрится. Блеск, позолота мундиров, Андреевские и прочие ленты через плечо; нарочито громкие, чтоб могли дойти до ушей, восхищенные шепоты:

– Как она прекрасна!

– Просто поразительно, сколь быстро оправилась!…

– …справилась со всем…

– …со многим еще управится, попомните мое слово!…

Великую Княгиню окружили сиятельные мундиры, оттеснили в сторону. Послы едва ли знали, что малороссийский гетман прекрасно понимает по-французски – продолжали прерванный разговор:

– Слышал я, мой уважаемый лорд, что она стремится укрепить свое влияние в народе…

– …в гвардии!

– Да, но к чему? Роль свою она сыграла, наследник произведен… хе-хе, не наше дело от кого! Отстрелянная гильза, не так ли?

– Кто знает, кто знает… Ее любят больше, чем того вертуна, – недвусмысленный кивок в сторону пробегавшего Великого Князя; он было тоже восхотел присутствовать на торжественном заседании Академии, но какая-то новая фрейлина увлекла.

– Во всяком случае, у российской Государыни недостатка в наследниках нет!

– Кто ведает российский политикёс…

Серебряный колоколец позвонил, разговор оборвался. Кому-кому, а президенту Академии нельзя было опаздывать. Для него было поставлено особое кресло, в центре небольшого возвышения. Он попросил спустить пониже, туда, где сидели академики и робко жавшиеся возле них адъюнкты. Великая Княгиня вместе с послами сидела наособь, чуть бочком к кафедре. Президента одно утешало: отговорился от приветственной речи, все должно идти как обычно. Пусть Михайло Ломоносов, пусть академик Миллер, вернувшийся из Сибири с пространным описанием тех краев. Даже пиит Тредиаковский, всеми битый и мысленно, и ручно. Пущай и немец Шумахер, созданный-то для рычанья Михаилы Ломоносова. Не разнимать же их президенту. Он был больше озабочен обедом, который с его тароватой руки давала Академия. Речи? Приветствия? Стихотворные и прочие славословия? Они отзвучали как положено, ничуть не задержав парадный обед. Какая же конференция без обеда! При послах, при Великой Княгине. Слава богу, послы «политикёс» не пережевывали – президент позаботился, чтоб было что и получше сухомятины. Даже опаленный Сибирью академик Миллер о мамонтах не упоминал – охотничье жаркое, для сего дня отстреленное у старшего брата в Гостилицах, с аппетитом запивал французским вином. Француз-посол мог гордиться: в России знают толк, любимое вино Людовика славно попивают. На его родине таким вином академиков не балуют. Он мог отнести это на счет своего присутствия. Президент же посмеивался: это за обычай ведется. Не правда ли, ваше высочество?

Колкость про французского посла он сказал по-русски. Даже хорошо, что в языке страны, куда посланы, ни бельмеса не понимают. Екатерина Алексеевна смеялась, через стол отвечая косточками отменных слов. Была б Елизавета Петровна, она б подбросила и словцо своего придворного истопника – тот умел по-петровски ругаться, приучив и Государыню. Но Государыня болезненно отсиживалась в своих покоях, здесь Великая Княгиня царствовала. Несколько месяцев всего и прошло со дня родин, а расцвела, как и во сне не могло присниться. Прелестная очаровательница! Неужто она не так давно лежала распятой на грязной родильной кровати, всеми забытая и брошенная? Темная, изящная «адриена» верхней полуоткрытой подтянутостью прекрасно подчеркивала всю скрытую женскую сущность. Если президент излишне часто посматривал через стол, то английский лорд весь «политикёс» перезабыл, жаловался французскому послу, что их усадили через стол, а не рядом с Великой Княгиней, – там усердствовали неотесанные академики, под шумок выпрашивая какие-то льготы и привилегии для себя. Назло послам, она говорила по-русски:

– Но, господа академики, это не в моей власти. Власть, она у Государыни…

– Власть переменчива… – влез Михайло Ломоносов. – Не голштинцам же ее занимать!

Можно понять его гнев, тем более многие немцы-академики, как Миллер, давно обрусели. Но президенту Академии следовало в зародыше подавить русский бунт. Он встал с двумя бокалами в руках:

– Господа, у нас присутствуют посланцы… великой Англии, великой Франции – за них, господа!

И по-французски, и по-английски это повторил, но те как дети – стали делить, почему Англия на первом месте, почему Франция на втором?..

Он еще раз встал и теперь уже в обратном порядке тост провозгласил. Но все же, когда прохаживались по музейным залам, созерцая кости мамонтов и остовы китов, англичанин Вильяме оттеснил француза, взял Великую Княгиню под руку и опять впал в свой «политикёс»:

– Канцлер Бестужев говорит: будущее России за вами, а?.. Принцесса, вы слышите меня?

Нет, французское вино не затмило мозги старому лису; бесцветные глаза посверкивают, выпытывают, выжидают.

– Слова ваши слишком рискованны, – доносится издали до президента.

Мало ли рискованных, то бишь глупых слов говорят при дамах. Мешать не надо. Великая Княгиня, пожалуй, сама отделается от настырного англичанина.

– Как у вас говорят: ума палата?.. Да! Целая пала-, та лордов в одной прекрасной женской головке. Вы на равных разговариваете даже с академиками…

– Стараюсь, стараюсь.

– Ваше положение не из лучших… я имею не слишком-то любезного к вам супруга…

– Ах, оставьте! Семейное белье ворошить?.. Стыдитесь!

– Не белье меня беспокоит, принцесса… как и моего короля…

– Договаривайте, коль начали.

– Пожалуй, принцесса… С вами нельзя хитрить. Государыня больна, Великий Князь… он может ли управлять Россией? Вы! Только вы, принцесса! Решайтесь! Наша поддержка вам обеспечена…

– Пока что меня хочет поддержать… спросить о чем-то господин президент? – Она сама обернулась к нему, а и всего-то два шага; по-русски сказала: – Спасите меня от допроса!

Президент Академии правой рукой взял ее под локоть, а левую прижал к сердцу, извиняясь по-английски:

– Опять будут просьбы за кого-то… Ах, дамы, дамы!

Отдавать Екатерину Алексеевну на съедение английскому послу не хотелось. Но и распоряжений от него разных ожидали. Хорошо, что подвернулся академик Миллер. Этот обрусел, да и англичан не любит. Государыня Елизавета Петровна не зря же сетует: слишком много позволяют себе! Забрались на свои острова – ну, и Сидите, мол. Кирилл не без стыда вспоминал, как Елизавета Петровна разыгрывала его насчет проливов, будто не знала, где англичане! Но ведь и немцы в каком-то странном обольщении? Он не без труда отбил Екатерину Алексеевну от велеречивого академика Миллера. Да еще и гофместерина за ней по пятам ходила, что-то выслеживала.

– Бежим из плена?..

– А-а… бежим! – лихо махнула ручкой, так что чуть задралось нарукавное кружево «андриены».

Кирилл поправил его, пожалуй, излишне аккуратно. Она излишеств не заметила. Вполне была в его власти. А власть эта увлекала вниз, к катеру.

Шестивесельный атаманский катер стоял наготове. Весла подняты вверх в знак приветствия. Но стоило ступить на кормовую палубу, как эти же вздыбленные весла в двенадцать рук ударили по тихой сегодня невской волне. Катер стрелой вылетел на стрежень.

– Вниз!

Катер был другой, гораздо лучше какой-то лодки, гребцы другие, а выплыли на ту же стрелку, к тому же плоскому столешнику-камню. Даже застеснялся Кирилл Григорьевич, будто нарочно устроил:

– Право, не думал…

– А если б и думали? – Екатерина Алексеевна выжидательно смотрела в его глаза, чуть припухлые от полноты лица.

– Подумав, не решился бы… – нашелся он. – Кажется, знаю вас – а ведь совершенно не знаю…

– Не знаю и я вас, гетман… но совершенно доверяюсь… Больше, чем самой себе.

– Возможно ли такое, Екатерина Алексеевна?

– Возможно, Кирилл Григорьевич. Когда меня повезут в монастырь, отобьете по дороге, как сейчас – от Вильямса?

– : Отобью еще раньше. Монастыря не будет!

– Да, не слишком ли мы заговорились?..

Она имела в виду расторопность матросов. Атаманский катер имел кормовую каюту, а там было все заранее припасено – камердинер изнутри подавал на руки матросам. Он же и пригласил привычным поклоном:

– Кушать подано… ваше высочество, ваше сиятельство!

Высочество подшучивало, сидя на поданном стуле, а сиятельство не слишком-то «сияло» разговором. Екатерина Алексеевна, конечно, знала причину его напряженного молчания. Кто их тут слушает? Матросы, получив гетманское разрешение, пошли бродить по берегу, камердинер в каюту убрался. Она сама навела на разговор:

– Помните то лето в Раево?.. – Он кивнул. – Что заставляло вас, Кирилл Григорьевич, делать ежедневно шестьдесят верст? Уму непостижимо! И что я от вас слышала? Вздохи да взгляды раненого оленя. Кто вас поранил?

Он вдруг широко, широким же лицом, улыбнулся:

– Будто не знаете, Екатерина Алексеевна!

– Не знаю, Кирилл Григорьевич…

Она все-таки слишком испытывала его терпение. Он припал к рукам, берущим с подноса кусок сладкого пирога; нос пропахал борозду и окрасился желтым кремом.

– Хоть облизывай вас, Кирилл Григорьевич!

– Извольте…

Она выставила было язычок, в самом деле намереваясь что-то такое сотворить, но безмерная покорность остановила – лишь пальчиком провела да свой же пальчик и полизала. Обоим стало неловко. Он утерся платком, она невпопад вспомнила:

– Я спросила сегодня профессора Ломоносова – кому он посвящает столь любезные вирши. Смутился… Не забыли?

– Да, старый ловелас!

О чужих делах ему было легче говорить. В стихах он не очень-то разбирался, чужими словами было проще риторить.

Мне петь было о Трое,
О Кадме мне бы петь,
Да гусли мне в покое
Любовь велят звенеть.
Я гусли со струнами
Вчера переменил…

Екатерина Алексеевна перчаткой зажала ему рот:

– Молчите! Зачем же менять?..

Может, он и ответил бы что-нибудь, да цокот копыт помешал. Ага, сокроешься тут от глаз гвардейских!…

Спрыгнувший на землю камер-юнкер Дараган лихо отрапортовал:

– Министр двора приказал найти вас и…

– …арестовать, что ли? – грустно посмеялась Екатерина Алексеевна.

– …и быть при вас неотлучно!

Гетману оставалось похвалить бойкого родича:

– Молодец, камер-юнкер. Неотлучным и будь. Но как же с лошадьми по воде?..

За Дараганом еще пятеро в седлах. При дворе Великую Княгиню не жалуют, а потерять боятся.

– Трудно быть Великой Княгиней, – подавая ей руку, чтоб взойти на катер, вздохнул он.

– Трудно быть и гетманом?.. – Она глянула внимательно.

Катер весельными крылами взлетел на невскую невысокую волну. Распашные весла в сильных руках шумно бороздили воду. За кормой реет гетманский белый штандарт; скрещенные сабли на нем, кажется, позванивают в такт весел. А все ж грустно, печально даже…

Чего не хватает?!

Гуслей!

Я гусли со струнами
Вчера переменил…

VIII

Слуга трех господ? Да нет, первым господином, а точнее госпожой, была все та же Украина. Стоило ему отлучиться в Москву иль Петербург, как там начинались непонятные кляузы. Подвохи. Подкопы. Вот велено было от Сената – само собой, и с благословения Государыни, – отправить две тысячи казаков для построения крепости Святой Елизаветы. А какие из казаков строители? Ихнее дело саблями Махать – не лопатами же. Схитрил маленько гетман, дал спуску своим старшинам: ладно уж, отправляйте самых ледащих, которые ни к чему другому не пригодны. Отправили, в степь голую, под бок татарской орде. Дальше?.. Два года не могут выбрать место, где строить крепость; полковник Хорват, бросив своих сербов, где-то в Петербурге околачивается. А хоть и казаков, хоть и тех же сербов – кормить-то надо? Вот тебе и индуктный сбор, который у гетмана чуть не отхапали! Благо, что с помощью старшего брата устоял. Зиму продержались, лето на траве зеленой, а как в следующую зиму идти? Новых налогов неоткуда было взять. Бедного хохла щипал всяк кому не лень. Опять помчал взмыленных коней к ногам Елизаветы Петровны. Припал со всей прилежностью. Почти что по-сыновьи:

– Матушка Государыня! Мои хохлы – твои ли детки?

За кофеем дело было, удивилась напасти:

– Что с тобой, граф Кирила?

– Не со мной. Государыня, с твоими детками, которые шлют свои просьбы со слезьми напополам. Известно ли вашему величеству, сколько налогов одновременно сваливается на каждую душу?

– Да откуда мне знать, граф Кирила? Мое ли то дело?

– Дело мое, ваше величество, но для вящей пользы я напомню все-таки. Великороссы освобождены от внутренних пошлин, а у нас с каждого чиха… пардон, пардон… деньгу дерут. Еще со времен гетмана Самойловича, под видом войсковых надобностей, завели разные сборы-поборы. Не поверите, моя Государыня, есть покухонный сбор, с каждой кухни то есть. Вдобавок «схатный сбор», с каждой хаты опять же – будто кухня может быть без хаты, а хата без кухни! «Поковшовый», Государыня! Неважно, горилки или там квасу вы выпили. «Попчелиный», будто кто считал тех пчел! «Бахчовый», с арбузика каждого. «Огуречный». «По-рыбный…», если даже ты в степи лягушку поймал… «Потельный», с теленочка, еще не родившегося, ибо если не заплатишь, так теленочку и родиться будет нельзя…

Елизавета Петровна, мало что в этом понимая, жалостливо вздохнула:

– Ну, граф Кирила, совсем ты меня расстроил… Уж и кофе в горло не идет. Может, и «покофейный сбор» у вас есть?

– Есть, Государыня! – видя, что дело складывается, уже веселее вскочил малороссийский ходатай. – Но когда вы в другой раз изволите осчастливить малороссийский народ своим посещением, мы угостим вас прекраснейшим кофе… беспошлинно и невозбранно!

– Да как же так?.. – почувствовала облегчение Елизавета Петровна.

– Контрабандно, ваше величество! – залился счастливейшим смехом юродствующий гетман.

– Так отмените все эти поборы!

– Не могу, ваше величество. Не в моей власти. Указами прежних Государей сей порядок установлен.

– Так Указом же и отменится! – круто, как всегда, вспылила Елизавета Петровна. – Барон Черкасов!

Сколько ни бывал во дворце граф Кирила, еще ни разу не лицезрел, чтоб зов Государыни застал барона Черкасова врасплох. То ли под диваном, то ли еще где обретался кабинет-секретарь.

– Ты слышал, барон? Понял?

– И слышал, и понял, ваше величество, – не выразил никакого удивления кабинет-секретарь. – Прикажете исполнять?

– И побыстрее, милый барон, – тут же смягчилась Елизавета Петровна. – Гетман спешит к своим делам.

Граф Кирила улыбнулся, ибо ни о каких делах он не говорил, но стоило барону повернуться к двери, как она погрозила пальчиком:

– Ой, шалу-ун!…

Под это настроение ходатаю не терпелось еще одно маленькое дельце провернуть:

– С вашего разрешения, Государыня, я подскажу ему некоторые формальности?.. В един миг вернусь!

Елизавета Петровна не нашлась что сказать, как он вылетел вслед за бароном Черкасовым и все нужное в един миг нашептал. А речь-то шла ни больше ни меньше как одновременно с отменой внутренних пошлин, отмене пошлин между Малой и Великой Россией, в том числе разрешить и беспошлинный ввоз леса из польско-литовских земель. Все лесные угодья оставались на западной границе, а что могло расти по степному Днепру? Не одни же мазанки строились в Малороссии. Установившаяся тишина на Украине способствовала и более серьезному строительству. Тот же дворец в Батурине – хоть и каменный, а сколько дерева требует.

На этот раз возвратился с такими указами, что можно было гопака плясать. Но ведь указы-то царские, измышленные Сенатом или кем-то из недоброжелателей, – они и вослед шли. Знай поворачивайся!

Не успел доехать – ведь и в Москве еще надо было свои именьица проверить, как грозное повеление, все за той же милостивой подписью: «Елизавет»: «А гетману Малороссийскому, графу Кирилле Григорьевичу Разумовскому надлежит выставить в Прусский поход 5-тысячный отряд отменных реестровых казаков под начало главнокомандующего графа и генерал-фельдмаршала Апраксина». Ни о провизии, ни о походном содержании этого отряда и речи не шло, словно были то птицы небесные.

Да, война с Пруссией и ее союзниками разгоралась все сильнее. На севере, под Петербургом, шведы зубы точили. А турки и татары, видя, как Россия увязает в западной войне, здесь щерили клыки. Под самым боком Украины, да еще при таких непостоянных соседях, как Молдавия, Валахия, Венгрия, да и недалекая Трансильвания. Надежда на несколько пограничных сербских полков не оправдалась, ибо деньги были разворованы еще где-то в Петербурге и до сербов не дошли. Кто окраину Украины будет охранять?

Об этом у графа Кирилла Разумовского был крупный разговор и с графом Степаном Апраксиным, хотя тот по старшинству голоса, да и прежнего гонора, имел против него вес. Ну, уж тут кто кого. Эта семипудовая туша задергалась у него под шпагой, как простая свинка. Кирилл Разумовский – невелик вояка, сам мог бы задергаться на вертеле, но он, слава богу, пока не был главнокомандующим, хотя Государыня экивоками не раз заводила о том разговор. Апраксин-то без экивоков был назначен главнокомандующим и принародно жарился под шпагой у гетмана. Хорошего мало, если б состоялась дуэль двух медведей, да ведь разняли, свели все к шутке, под шампанское. Но слова гетмана всем запомнились: «Если вы, граф, позволите своим мародерам грабить малороссиян, я прикажу своим казачкам заточить вас в каталажку. Поверьте, они сделают это с удовольствием». Не так давно отошла турецкая война, и все российское воинство проутюжило Украину. Кто платил, кто не платил за прокорм и провиант, но всяк грабил. Чем же лучше москаль пруссака, поляка, турка или татарина?

Сейчас больше половины войск гужевалось на Украине, чтоб оттуда, через Австро-Венгрию, ударить на Фридриха. У прусского короля падали ближние к России города и крепости, но не сдавались северные, приморские. Там были такие генералы, как Румянцев, но здесь!… Свои мародеры! Гетман Разумовский учредил им путь помимо Глухова, Батурина, Чернигова, само собой помимо Киева, – на Австро-Венгрию! Нечего побираться малороссийскими галушками.

Не всем нравилось такое поведение гетмана, ой, не всем… Можно приставить шпагу к пузу главнокомандующего… но не к грудям же Самодержицы?! Если приказ исходил за ее подписью: «Елизавет», – тут уж ничего не поделаешь. Исполняй!

Не пять тысяч, но тысячу казаков все-таки он послал в Прусский поход. Под начальством генерального есаула Якубовича. После гетмана не было второго такого начальника. Эта тысяча участвовала в знаменитой Гросс-Егерсдорфской битве, когда Фридрих ускакал на седле одного из своих адъютантов, запомнили казачков на прусской земле! Обратно не вернулись ни генеральный есаул Якубович, ни гетманские старшины – Скоропадский, Волкевич, Оболонский… Хуже того, почти никто из казаков обратно не вернулся. Армию-то, от Балтики до Днепра хлынувшую на запад, нужно было чем-то кормить? За подписью «Елизавет» приказано было выставить 8000 казаков в погонщики скота. Следом за армией, по ошибке зачастую и опережая, двигались громадные мясные стада. А кто давал им корм, кто готовил укрытие от бурь и непогод? Да и защиту от всех мыслимых и немыслимых мародеров? Казаков пало больше от голода и болезней, чем от сабель. Да и не можно же всамделишно воевать, если ты погонщик скота!

Гетман уже и сам плохо понимал, во что оборачивается победоносная война, которая двигается вроде бы на запад, но в своих тылах обдирает всю Украину и Белую Русь. Митрополит Белорусский Георгий Конисский, имевший резиденцию в Могилеве, но уроженец Нежина, воспитанник Киевской духовной академии, с печалью сердечной извещал:

«Ясновельможный пан гетман, что се есть? Я не могу объяснить своей обездоленной пастве, что нашествие великорусских войск оборачивается не меньшим бедствием, чем нашествие орд татарских…»

И гетман объяснить этого не мог. Сколь позволял случай, пытался через старшего брата, через нового фаворита Ивана Шувалова, через Бестужева, Воронцова, Панина вразумить: если так дальше пойдет, мы поднимем на дыбы не только Малороссию, но и Белую Русь. Позади наступающих войск остается пустыня. Кому потребна голая, выжженная земля?..

Война шла, задевая всю западную Россию, в том числе Украину. А главнокомандующий Апраксин преспокойно пребывал в Петербурге, довольствуясь реляциями[11] своих генералов. Он был пожалован в генерал-фельдмаршалы одновременно с графом Алексеем Разумовским, из чего следовало, что Елизавета Петровна никак не могла остановить выбор – кого же поставить во главе армии, которая уже вступила на прусскую землю, но никем вроде бы единолично не управлялась. Кирилл при свидании со старшим братом уже на правах ясновельможного гетмана посмеивался:- Ну ты, старшенький, уж точно стал бы победителем Фридриха!

Тот без обиды парировал:

– А ты, младшенький, уж точно сгодился бы ему в сержанты…

Вот такие фельдмаршалы были у Государыни Елизаветы Петровны во время этой смешной Семилетней войны. Ведь еще и генерал-аншеф Бутурлин в то же звание возведен. Государыня, кажется, всерьез решилась всех испытать на бездарность. Все обозы были забиты личными экипажами, телегами, фургонами, среди которых пушкам было и не развернуться. Апраксин продолжал обедать за столом у Императрицы и тут чувствовал себя как на командном пункте. С трудом удалось наконец выпроводить поближе к действующей армии, но сердобольная Государыня не оставила его своим вниманием; следом пустился паж, который от имени Императрицы вручил подбитый соболями и крытый богатой парчой дорожный плащ – все-таки уже октябрь месяц был, не простыл бы русский главнокомандующий. Это же не Фридрих, который в седле носится по всей Европе. Новоиспеченный фельдмаршал чайку попить горазд, а для сего «послан был к нему серебряный сервиз в 18 пудов весом».

Главнокомандующие менялись, победы в этой войне как-то сами собой давались, и Государыня могла даже посердиться – уже на другого предводителя войск, кстати, своего любовника незабвенной шестнадцатилетней молодости – Бутурлина:

«… Мы с крайним огорчением слышим, будто армейские обозы умножены невероятным числом лошадей. Лошади эти, правда, взяты в неприятельской земле; но кроме того, что у невинных жителей не следовало отнимать лошадей, лошади эти взяты не на армию, не для нашей службы, не для того, чтоб облегчить войско и возить за ним все нужное: они возят только вещи частных людей в тягость армии, к затруднению ее движений… Повелеваем сократить собственный ваш. обоз, сколько можно…»

А сколько – можно?!

Когда к главнокомандующему, возлежащему на пуховиках в карете, громадной как дом, прискакал генерал Румянцев, герой всех последних баталий, и попросил еще одну дивизию – только одну! – чтоб окончательно добить Фридриха и самого его взять в плен, – что он получил в ответ? «Генерал, у нас полно отличного вина, которое Фридрих отбил от Людовика, а мы отбили у Фридриха, – чего еще потребно? Полезайте ко мне в карету, да здесь и продолжим баталию».

А между тем падал один город за другим, падали самые неприступные крепости, и Фридрих метался по лесам, как загнанный заяц. В самом деле, зачем его добивать?

О, русское великодушие!…

…и русское разгильдяйство!

IX

А малорусское?..

Полки, собиравшиеся в Малороссии, чтоб идти дальше на Запад, требовали не только овса и сена для лошадей, хлеба и сала для солдат, но и несметное число ведер «горячительного вина», сиречь горилки. Шинки росли как навозные кучи на месте лошадиных стоянок. А кто шинки те содержал? Немного было местных шинкарок, вроде Натальи Розумихи. Вместе с сербами война погнала в Приднепровье и других неприкаянных – евреев, которых иначе как жидами не звали. Вот они-то вдоль всех военных дорог и ставили свои шинки. А где шинки, там и винокурение. В связи с войной и проходом несметных войск приняло такие размеры, что трезвых в Малороссии уже и не оставалось. Один гетман разве?.. Хорошо опохмелившись, он засел за писание злосчастного универсала. Как ангел-хранитель для всех пьяниц. Под «горячительное» и универсал гетманский получился горячим:

«Малороссияне не только пренебрегают земледелием и скотоводством, от которого проистекает богатство народное, но еще, вдаваясь в непомерное винокурение, часто покупают хлеб по торгам, дорогою ценою не для приобретения каких-либо себе выгод, а для одного пьянства, истребляя лесные свои угодья и нуждаясь от того в дровах, необходимых к отапливанию их хибо избежание происшедших от того беспорядков определяем:

1) чтобы винокурением занимались одни только владельцы и казаки, имеющие грунты и лесные угодья, кроме духовенства, купечества, посполитого народа и нахлынувших с театра военных действий жидовинских шинкарей;

2) полковникам и сотникам, под опасением в противном случае лишения мест, надзирать за точным исполнением сего;

3) запрещается иметь в Малороссии винокурни и шинки великороссиянам, и вообще не тамошним владельцам, сербам, мадьярами жидам тож…»

На этом месте Универсала, который и самому-то жег душу, гетман вспомнил о несчастной Душице… что Саррой звали?.. Что же, топить в Днепре или Сейме, как ее родителей? Но выхода не оставалось. Так ли, иначе было при других гетманах, но его Малороссию захлестывало пьянство. Войной усугубленное. А конца войне не предвиделось. Ему – писать Универсалы, а Сенату – писать Указы о посылке все новых и новых казачьих смертников. Правда, подслащали маленько те Указы:

«… А казаки и служат для того, чтоб неприятеля беспрестанно тревожить, присматривать за ним и держать в страхе. Командующий генерал совсем о том не думает, много или мало их пойдет в поход и сколько возвернется. Поелику всегда ж убыль восполнят…»

Неподписанный еще Универсал валялся на столе, а гетман, вопреки своему же запрету, не венгерского, а горилки хватил и Сенату кулаком погрозил:

– У-у, окаянцы! Поелику восполнят!…

Не дочитал со злости, а там ведь маслица было подлито:

«Но там, где атаманы хороши, и казаков же берегут тож. У атамана Краснощекова напрасно со смертью не играют. Сказывают, он и сам копьем или стрелою попадает в цель на пушечный выстрел, а такоже сказывают, что ни от кого он пардона не принимает, казаков своих бережет. Известности его больше всего способствует свойство с Разумовским…»

Ах, Краснощек-атаман! Гетман спознал его еще при первом объезде своих владений, где-то уже за Полтавой, на границе с Донским казачеством. Никто ведь толком не знал границ между Малороссией, низовой Запорожской Сечью и казацким же Доном. Гуляли, где гулялось. Война стала сбивать в отряды, чем-то похожие на полки. А что это за полки, если одет кто во что горазд и при оружии, которое у неприятеля же в бою удалось перехватить? Задумал он ни больше ни меньше как приодеть казачков в одинаковые кафтаны и с разными, у разных полков, приметными шапками. Деньги? Да кто их когда давал, хотя и считались казаки реестровыми, то бишь на государевом содержании?

С началом же войны Сенат Указы слал:

«… Малороссийских Украинских гетманского уряду казаков с потребною старшиною таким образом нарядить, чтоб оные всяк каждый о дву-конь по первому указу в две или три недели собраться могли и по крайней мере на месяц провианта с собою имели, однако ж без обозу».

Читать такие указы – одно удовольствие: можно всласть поругаться. Будто здесь никто не знал, что такое «дву-конь!» Но между руганью гетман и свое разумение имел. Не дело это, чтоб казаки разношерстной толпой по Европам скакали. О форме казацкой он со старшиной давно рассуждение имел. Деньги! Но если поискать… да горилки пить поменьше… найти можно. В конце концов порешили: быть мундиру казацкому! Чтобы везде одного цвета и покроя…

Вот в таком настроении он и выехал на гетманский плац, чтоб проводить в прусскую землю очередной казацкий отряд. Еще две тысячи человек, из которых… кто вернется на «ридну Украину?..»

Командовал отрядом его родственник полковник Галаган. Отсалютовал шпагой, хотя при седле имел тяжелую казацкую саблю. Гетман подал старую, короткую команду:

– С Богом!

Речей и объятий не принято было и при прежних гетманах, а чего ему заводить? Рысью, по четыре в ряд, пошел сводный полк.

В сторонке жалась сестра, не смея при людях прильнуть к седлу мужа. Гетман тоже не обращал на нее внимания. Лишь дома, скидывая мундир, наказал своим прислужникам:

– Присмотрите за ней.

Полковник Галаган, как водится, не оглянулся. Плохой знак – оглядываться.

X

Молва о щедрости гетмана опережала его доходы, но что делать? Доходы, конечно, немалые, но где им угнаться за молвой. Это как степная зимняя завируха – от моря Черного до Днепра-Славутича метет. Человека подхватывает живьем, да хоть и с конем вместе, крутит-вертит, пока носом в снег не кинет.

А хоть и летом: те же ветра. Знай души распаляют, а что с ней, душой-то, поделаешь? Мать, Наталья Демьяновна, хоть и статс-дама двора ее величества, а попросту советовала:

– Ты, Кирилка, построже управителей набери. Хай кнутом за тоби машут. Усю стэпу украиньску не накормить.

По ее совету и взял Шишкоша Годянского. По происхождению шляхтича, по характеру гайдука. От Мазепы еще пошли они, гайдуки. Личная полиция, личная расправа и личный разбой. Когда видели на дороге к своей хате гайдука, так стар и млад прятался, шепча друг другу:

– Злыдень иде!

Конечно, времена не те, не те и гетманы. Шишкош Годянский кнутом никого не порол, а копейку панскую берег. Не без своей же выгоды. Но больно уж жить хорошо стало! Тем же степным ветром никчемное попрошайничество и отмело от пана-гетмана. Вроде бы все довольны и все низко кланяются при встрече.

Беда в том, что земли степные никем не меряны и никем не межованы. Кто сколько отхватил во времена оные, тем и владел. Саблей ли, судом ли полковым – другого не было, – права свои защищал, и то дело. Без защиты земли уносило степным ветром. Чересполосица была такая, что не пойми, где чье. Управитель, он же и гайдук гетманский, пришелся как раз впору. Пан ясновельможный вздохнул свободно. Имения его, подаренные Государыней в свое время, в разные годы и по разным поводам, прикупленные тож, были разбросаны по Киевщине и Черниговщине в невообразимом беспорядке. Управитель Шишкош Годянский старался земли гетманские упорядочить. Где округлить, где прикупить, где и самочинно отрезать-прирезать.

Так и наскочил на него черниговский помещик Будоляха. Когда-то служил в реестровых казаках, да был отсечен татарской саблей по локоть. Однако ж не запропал, не занищенствовал, как многие такие. Удел ему от отца по Десне достался, он тоже его маленько округлил, хозяйствовал хорошо и думал, что так до скончания века. Ан нет! Удел-то свиной кишкой в гетманские угодья завивался. Даже дорога через Будоляху шла. Управитель попробовал было поговорить с паном-гетманом, да куда там! Отмахнулся:

– Не с руки мне судиться.

Зато с руки было управителю. Он пригрозил:

– Смотри, Будоляха! И вторую руку отмахну.

По весне свою дорогу через кишку провел, а вдоль нее бахчу знатную разбил. Гетман добился свободной торговли между Малороссией и Великороссией – гар-бузы прямиком до Тулы и Москвы шли, а там и далее, до Петербурга. Будоляха год смотрел, второй упрашивал и подал в суд. Глупый! Суд-то полковой, значит Черниговский. Будет ли полковник судиться с гетманом, да хоть и с его управителем?

Не добившись в суде толку, стал грамотей-помещик писать на судей жалобы. Само собой, аппелируя к ясно-вельможному гетману. Опять же глупец! Как дойти его бумагам до гетмана? Застревали еще в первых канцеляриях. Добро, что Шишкош Годянский хоть и гайдуком себя считал, но в кнуты не брал. А жить-то надо Будоляхе. Пятеро дочек, одна красивше другой, а кто их замуж возьмет? Старшая, Ганнуся, и надоумила:

– Татко, сходи к ясновельможному.

Легко говорить! И до ворот гетманских не доберешься…

– Татко, после полудня пан-гетман выходит в сад прогуливаться. Сама видела. Перехвати его там, под вишнями. Как поменьше я была, мы с дивчинами за вишенками лазили. А ты-то? Иль не казак, татка?..

Чего не сделаешь для любимой дочери! Написал заново прошение, все изложил до точности и побрел до гетманской усадьбы. Недалеко и было-то, версты три всего. Не зря же девки за вишнями лазили. Время выбрал как раз послеобеденное. Глухими задворьями, через огорожу, пробрался до расчищенных, посыпанных песочком дорожек. Ага, здесь, видать, и гуляет ясновельможный пан. Сам-то на песочек ступить не решался, по-за вишенками прятался, где они ближе к дорожке подходят, чтобы сразу выпрыгнуть да бумагу на коленях подать… и задремал от волнения и усталости. Уже издали спину гетманскую, от жары только белой рубашкой прикрытую, увидел… и всплакнул было, собираясь ни с чем возвращаться. Да как вспомнилось личико дочкино, бесприданное, так откуда и смелость взялась! Вышел на дорожку и прямиком пошел ко дворцу, уже не таясь. Одет ради такого визита был прилично, а у гетмана на усадьбе столько челяди, что никто и внимания не обратил. Многие, наверно, и друг дружку-то не знали. Да и время послеобеденное. Гости у гетмана, конечно, были – стол он держал всегда открытый, – да кто в бильярд играл, кто в шахматы, а кто и подремывал по разным комнатам. Так что Будоляха беспрепятственно взошел на парадное крыльцо, по коридорам каким-то чутьем прошел к кабинету. Откуда и смелость взялась! В соседних апартаментах кто-то хлестко шары бильярдные гонял. Тупик здесь был, дверь заперта. С какой-то другой стороны подходили люди, галдели, может, после вина обеденного.

– Двойной в лузу!

– Режь в правую!

– Да не мажь, не мажь!…

Под эти крики хотел уже убраться прочь, да полоска света, выбивавшаяся под дверью кабинета, приковала внимание. Право, как не в себе был. Личико дочки в том ярком луче просвечивало, да и шаги тяжелые, хозяйские. Хоть издали, но видывал Будоляха гетмана – тот не таился от людей, хоть и при охране всегда. Шаги проследовали из бильярдной в кабинет, потом – мурлыканье басовитое. На голос гетман был не силен, бубнил:

Да гусли поневоле
Любовь мне петь велят…

Такой диковинки, как любовь, однорукий казак Будоляха не знал. То воевал, то землю пахал, то дочек в темной ночи заводил. При чем тут любовь, если жинка толстенькая под боком! Вот эта насмешка-то над самим собой и придала новую смелость. Гетманский тяжелый шаг уже в кабинете чувствовался; даже в коридоре половицы, видно, соединенные с половицами кабинетными, пружинисто подрагивали. Там, может, и паркет, а здесь доски крашеные. Да лучик света, как с дочкиного лица…

Он к этому лучику пригнулся и ловко так сунул туда бумагу. Сам настолько затаил дыхание, что на той стороне шаги затихли. Может, минута, может десять, а может, и целый час прошел. Только бумага-то тем же манером обратно к нему шмыгнула. Будоляха схватил ее – и бежать по дорожке на зады гетманской усадьбы, а через забор и домой.

Там уже развернул и, не веря глазам своим, прочитал:

«Шишкош Годянский, сукин сын! Возверни помещику отобранные земли и удовлетвори все протори и убытки». Он сидел над бумагой, лил слезу счастливую, как неслышно вошла дочка и обняла его сзади за шею:

– Тато?..

Небогато жили, но она маленько училась, сама прочитала.

– Так чего же ты плачешь?

– Сожрет меня теперь пан-управитель…

Зря в дочкину душу тревогу посеял. Еще не стемнело, как на бричке прикатил управитель Годянский.

– Покажь бумагу!

– Так ты ж отберешь, пан-управитель?..

– Дурак! Гетманское слово не отбирается. Давай! Судом установлено, судом и отменится.

Что делать, пришлось отдать бумагу. Думал, пропало дело…

А на другой день другой чин, уже из суда, прикатил. Пакет на стол положил и сказал:

– Ну, Будоляха!… А если б другой гетман был?

– Другого не надо, пан судья…

– Пожалуй, и так. Мне что? Приказано всю прежнюю землю тебе вернуть и еще столько же прирезать. Я исполняю гетманскую волю, и только. Пакет-то?.. Разверни!

Там было годовое казацкое жалованье. Хоть сейчас Будоляха и не получал ничего, но знал же, сколько казаку причитается. Прямо культяшкой отрубленной и хлопнул по столу:

– Геть в таком разе!… Имеем мы право выпить за здоровье ясновельможного?..

– Это гетман не возбраняет… мне в приказе ничего такого не сказано.

– Вот и я говорю. Ганнуся! – прежним казацким голосом прокричал. – И тебе – геть! До шинка!

Легкая была на ногу Ганнуся, быстро слетала. До глубокой ночи из хаты помещика Будоляхи, мало чем отличавшейся от всех других хат, слышалось:

– Геть, наш ясновельможный!…

– Геть, пан судья!…

– Геть и дочку твою… замуж с таким-то приданым!…

XI

Если бы ясновельможный пан гетман предполагал, что выйдет из его скоропалительной резолюции, он наверняка бы отказался от нее.

А вышла самая что ни есть настоящая свадьба, причем такая же скоропалительная, как и сама резолюция.

Молва!

Она так быстро облетела не только Глухов и Батурин, но и все окрестности, так красочно описала внезапно открывшуюся дружбу Будоляхи с самим ясновельможным, такое богатство пророчила вдруг расцветшей невесте, что на второй же день повалили женихи, а через неделю сквозь их спины было и не пробиться. Вот дела!

Так именно и сказал своему сыну Тарасу управитель Шишкош Годлянский. Прибавив многозначительно:

– Моя справа. Не упускай такую дивчину, сынку.

А чтоб лучше уразумел отца, и в потылицу ему наддал, да так направленно, что и не служивший еще в казаках сынок истинно по-казацки полетел на неприступную, как ему казалось, крепость.

Хотя какая неприступность? Управитель ясновельможного пана гетмана – это почти что сам гетман. Может, и поболее того, если на дело глазами простого хохла глянуть. Ясновельможный витает где-то в ясных облаках, а управитель – вот он, тут, всем и вся заправляет. Немудрено, что никому не ведомый шляхтич Будоляха поначалу перепугался: а ну как подвох?..

Но Ганнуся была дивчиной мало что красивой, так еще и смышленой: от добра-то добра не ищут?.. Девичий возраст кончался, к двадцати уже подходило. Она и скажи:

– В рожь, что ли, зовешь?

Тарас никуда и не звал, но вышло, что само позвалось.

– В рожь, можливо…

Пока другие женихи осаждали старого Будоляху, на крыльцо ломились, эти через окно да в поле. Там и в самом деле рожь колосом шумела. А во ржи шумящей, да при теплой ночи – как не оженихаться?..

Очнулись-то на зорьке вроде как мужем да женой. И тут на два голоса вскрикнули:

– Батько будоляху мне выдерет!…

– Управитель мой… плеткой управится!… Парня хоть и записали в казаки, но был еще зелен;

Ганнусю хотя никогда еще и не сватали, но она знала: осоромят на всю Черниговщину, если про ночку эту узнают, а матери хомут на шею оденут. Если новобрачная окажется нецеломудренной, то по обычаю поведут мать с хомутом по улице. За слабое смотрение над дочерью.

Может, так бы оно и вышло, будь Ганнуся дурехой. Но она сразу же нашлась:

– Я где была? Я теляти шукала, поплутала и сама маленько. Ты, Тарасюк, где пропадал? Да горилку с хлопцами пил. Так-то, мати! Так-то, тата! Наша тайна, дурень. По звычаю засылай сватов.

Так все и вышло. Управитель, потаскав сынка за чуприну, что пьянчужит в такое время, велел приодеться, а сам к своякам: будьте старостами! Сватами то есть.

Покряхтели старосты-сваты, горилки для храбрости выпили, оделись во все лучшее, ручники через правое плечо повязали – и на двор к шляхтичу Будоляхе. Без горилки и без храбрости нельзя. Ведь в случае отказа, да если еще девка лихая да жениха не любит – проставят на столе вместо угощения кабак иль тыкву, овощ презренный, на отказ и приготовленный, да и скажут: «Кушайте, шановные панове!»

Но ведо не поставили, еще по ручнику повязали, поверх прежнего, да и жениха кликнули:

– Гайда, хлопче!

Он тут как тут, потому что батька в спину подталкивал. И жениха вслед за сватами повязали – красным платком по правой руке, чтоб всяк видел, к чему дело идет. Домой жених уже в окружении подгулявших старост шел.

А назавтра и в церковь – чего откладывать. У казака так: сегодня время гулящее, а завтра татарва налетит, не до свадеб будет. Это даже дружки-подружки знают, по дороге в церковь поют:

Да кланяйся, Ганнуся, своему батькови низко.
Бо к серденьку его ты близько,
А матери да кланяйся ище низче.
Бо к серденьку ее ище ближче.

Может, и опустили в спешке, что церковь-то на подворье гетманском. Как раз и сам ясновельможный вышел на крыльцо, поразмяться.

– Как? – вскричал. – Без меня?

Какое там! Ему кланялись пониже, чем отцу да матери. Может, кто из домашних сказал, что управитель сына женит; тот уже на стременах подбежал:

– Ясновельможный пан гетман! Стыдно было вас по такой малости беспокоить…

– Стыдно… что не обеспокоили заранее… Ладно! Без меня не начинать. Геть – уже выскочившим следом денщикам. – Мундир! Парадный!

В сорочке шелковой был по летнему времени, так что мундир уже пришлось следом нести.

Он выстоял всю службу в церкви, вперед не вылезая. Обряд венчания долгий, дотошный, а церковь невелика, народу при такой оказии набилось невпроворот, едва несколько денщиков вкруг гетмана уместилось. Совсем-то без охраны нельзя. Начальник «гетманской корогвы» особо не церемонился, самолично распихивая зевак. Гетман ему выговаривал: уймись, свои здесь все. Так вот, запросто, его нечасто видели. Вроде как стеснялся своего положения.

Ко времени выхода из церкви несколько старшин подоспело, один из полковников. Свадьба грозила превратиться в какое-то гетманское шествие. Он нарочно протолкался к отцу невесты и тихо вопросил:

– Не ты ль ко мне под дверь лез, пан Будолях?

– Я, ваше сиятельство, – робко, но внятно ответил смущенный отец, склоняя голову.

– Выходит, помирились с моим управителем?

– Породнились, ваше сиятельство…- Чего ж на свадьбу не пригласил, шановный Панове?

– Только по робости, ваше сиятельство, по малости своей…

– Робость! А, говорят, был не из робких казаков? – тронул его обвисшую в рукаве культю.

Будолях припал к низошедшей на его небогатый кафтан руке.

– Ну, ну, я не поп все-таки… – отдернул гетман руку. – В дурацкое положение поставил ты меня, пан Будолях. – Он пригнулся к одному из своих сопроводителей, зашептал: – Скажи графинюшке: на свадьбу иду… пусть срочно пришлет с девками все такое…

Дорога от Глуховской церкви до помещичьей хаты Будоляха неблизкая: успел и денщик слетать обратно, и девки поспели вовремя, передали объемистый сверток, в золотой парче, перевязанной красной лентой. Гетман придирчиво осмотрел, но разворачивать, разумеется, не стал. Трем домовым дивчинам., принесшим подарок, кивнул:

– Можете оставаться при свадьбе.

Прислуга была из местных, им в радость. Поклонились и где-то сзади пристроились.

Будолях откланялся с извинениями:

– Побегу, ваше сиятельство, обряд блюсти… Ему надлежало вместе с женой встретить молодых.

С образами. С хлебом и солью.

По теплому времени столы были приготовлены на улице – куда ж всех в хату вместить. Лавки, само собой, из тесин, но для гетмана вынесли хоть и старенькое, но застланное ковром креслице. Знайте, мол, наших, ваше сиятельство! Все-таки мы помещики.

Гетман за столом оказался обочь невесты, вместо отца, чуть отодвинувшегося в сторонку. Понравилась невеста, хоть-видел ее впервые. Она склонила головку на хлеб, имевший форму большого бублика. «Це дивен», – шепнул сбоку польщенный таким вниманием Будолях. Невеста смотрела сквозь этот «дивен» на окружавших ее людей, на жениха и, конечно, дивилась своему новому положению. Два раза жених поднимал ее головку – она опять роняла. Только на третий раз села прямо возле него.

Гетман уже подзабыл, как здесь свадьбы делаются, толкнул локтем Будоляху:

– Чего ж они не едят?..

– Исстари не едят, ваше сиятельство…

Действительно, новобрачные ничего не ели за свадебным столом. Да и как было есть? Ложки их повязали вместе красной лентой.

За невестой стоял ее брат, уже с казацкими усиками. Он-то и расплел косу. А потом стал махать саблей вкруг ее головы, как бы обороняя. Все громко, кто в лад, кто не в лад, запели:

А татарин, братец, татарин
Продав сестрицу за талер,
А русую косочку за шестак,
А биле личенько пишло и так.

Брат саблей подцепил с головы папаху и ловко кинул ее на стол.

– Куп!

– Выкуп!…

По рядам понеслось давно ожидаемое. Польский иль немецкий талер, малороссийский шестак, стоивший шестьдесят копеек – в половину талера. В папахе забрякало-зазвякало. Гетман денег с собой не носил, стыдливо заозирался. Один из денщиков, стоявших за его креслом, сообразил и выгреб, что было, из своего кармана. Видно, немало, с руки гетмана звонким серебром посыпалось.

Вот когда и пляски начались! По кругу, друг за дружкой. Это называлось – «водить журавля».

Та внадився журавель,
Та до наших конопель…

За столами почти никого не осталось, все толкли необъятную, в степь уходящую землю. Матери невесты с поклоном поднесли красные чоботы – как награду занепорочность дочери. В противном случае был бы на шее хомут…

Молодые лукаво переглянулись, но ничего.

Не бийся, матинько, не бийся,
В червоны чоботы обуйся,
Щоб твои пидкивки бряжчали,
Щоб твои вороги мовчали!

Ясновельможному было невмочь сидеть за столом, почти одному.

– Ге-еть ты! – скинул он на руки денщикам мундир и остался в одной шелковой сорочке.

Уж и забыл, когда плясал-то, да общие крики помогали. Под шелком сорочки так и ходило брюшко. Он этого не замечал, крепкими ногами крепко же и землю травянистую утаптывал, словно дорожку к кому-то торил. А к кому, как не к невесте? Жених не мог противиться натиску гетмана, потеснился маленько. Вот так-то, мил-женишок! Гетман начал припоминать, как плясывали в Лемешках, на посиделках. В присядку он уже не мог, ноги так низко не сгибались, но руки-то крылами орлиными вкруг невесты кружили, иногда и перышками крепкими пощипывая плечики. Что говорить, хороша была орлица, если бы не…

Не конник вестовой, ворвавшийся прямо в круг с криком:

– Нема кого с Батуринской сотни?.. Приказано в ночь выступать!

За всей этой свадьбой гетман и позабыл, что еще вчера подписал приказ – Батуринской сотне срочно выступить к Чернигову. Там формировался очередной сводный полк, чтоб вдоль Припяти, через польские, в этой войне союзные, земли идти в прусские края…

Там командовал Апраксин, Фермор, Бутурлин, а сейчас вместо главнокомандующего заступил граф Салтыков. Впрочем, какая разница? Никто из казаков, несколькими полками туда отправленных, обратно еще не возвращался. В том числе и муженек родной сестрицы, полковник Галаган. Да и возвратится ли кто?

Увидев, как побледнел и остановился середь пыльного круга жених, гетман догадался:

– Хлопче, ты к Батуринской сотне приписан? Жених, подбитый на лету, ничего не мог ответить.

Один из денщиков кивнул:

– Батуринскийон… Ему и наказал гетман:

– Скачи к писарю. До завтрашнего утра отсрочку! Догонит.

Невеста уже ревела и плохо видела, что клонит голову не к жениху, а к гетману на плечо. Он поцеловал ее, толкнул на руки каменно застывшему парню и пошел домой. Впрочем, и сотни шагов не сделал: в тени стояла припасенная для него коляска. Он вскочил как был, в одной сорочке; денщик уже набросил мундир на плечи.

«Ах ты, Господи! Как это скверно – быть гетманом! Таких вот хлопцев с пиками наперевес посылать под пушки! Вернется ли к своей невесте?..»

Даже Господь-Бог не мог ответить на этот вопрос.

Часть пятая РОССИЕЙ ПРАВИТ «ЧЕРТУШКА»

I

Приступы и припадки у Государыни Елизаветы Петровны следовали один за другим. А это обещало скорую перемену власти и смену всех фаворитов.

Великий Князь Петр Федорович уже открыто называл Лизку Воронцову своей «государыней». У нее была сильная подпора в лице дядюшки, Михаила Илларионовича, который после отставки Бестужева-Рюмина – добились все-таки неприятели, сослали в глушь смоленской деревеньки, – занял канцлерское кресло. Он был более удобен Великому Князю и наследнику, нежели несговорчивый Бестужев; Государыня, занятая своими болезнями и неизбежной старостью, ничего не могла этому противопоставить; за дурной, а проще сказать глупый, нрав открыто называла «чертушкой», но лишить царского трона не решалась. Тут был свой «политикес»; внук Павел Петрович слишком мал, неизбежно вставал вопрос о регентстве. А кому же и быть регентшей, как не матери, Екатерине? Четверо Шуваловых, один из которых был теперь в «фаворе», а другой заведовал Тайной канцелярией, оттеснили от трона братьев Разумовских. Алексей сокрылся, как во времена Бирона, в своих Гостилицах, а Кирилл пропадал в Малороссии; взять там его было нелегко, все-таки была своя «гетманская корогва» – стража надежная, усиленная к тому же Измайловскими сержантами.

Но приходилось правде смотреть в глаза. Всяк понимал, что дни государыни Елизаветы Петровны сочтены; нелюбимый Бестужев был публично и с позором арестован при входе во дворец – Тайная канцелярия и не таких ломала – вспомнить хотя бы давнего Артемия Волынского. Брат канцлера, сенатор Михаил с глаз долой отослан за границу; его жена после кнута и вырыванья языка сослана в Якутск, просто за женскую болтовню. Смещен и от унижения умер на заштатной станции Четыре Руки главнокомандующий Апраксин. Над братьями Разумовскими нависла смертельная опасность.

Не доверяя официальной почте, хотя связь между Киевом и Петербургом действовала исправно, Алексей послал к брату своего доверенного гонца, с устным приказом: «Лошадей не жалеть, гнать во весь опор ко мне!» Незадолго. перед тем Елизавета пожаловала ему высший военный чин – генерал-фельдмаршала, так что он имел некоторое право и на приказ. Доверять свои мысли бумаге не решился. Всего можно было ожидать. 17 ноября 1761 года у Елизаветы случился страшнейший приступ. Кроме докторов и Ивана Шувалова у ее постели дежурил старый, преданный духовник, протоиерей Дубянский. Он доверительно шепнул:

– Не уходите, Алексей Григорьевич, далеко, всякое может случиться. Особливо в ночи-то…

Алексей покорно склонил голову:

– Все вруце Божией… Бог-то Бог, но тихонько шепнул:

– Все ж я послал за гетманом… В его руках Измайловский полк. Напрямую я приказать не могу, а он командир полка, он может.

– Не понимаю я Государыню… – вздохнул Дубянский. – Пока не поздно, ей надо решиться… Назревает какое-то совещание.

Кажется, Елизавета уже склонялась к тому, чтоб изменить высочайшее завещание. Позвали нового канцлера, Воронцова, прибыл его святейшество митрополит Новгородский Амвросий и воспитатель Павла Никита Иванович Панин. Этот был не прочь и сам регентом послужить. Но при живой-то матери? Теряющих фавор Разумовского и Ивана Шувалова не пригласили; они ушли во дворцовый буфет, чтобы там горе размыкать. Положение Шувалова теперь было еще хуже. Его родственнички постарались разогнать всех единомышленников. Панин и Воронцов напрасно теряли время, споря – кому быть регентом. У Панина как воспитателя Павла было больше шансов, да единым голосом такое дело не решить. Митрополит как держатель церковного престола – патриаршество еще Петром Великим было ликвидировано – Панину не очень-то доверял: неглуп, да ведь интриган, каких поискать. Ему по старости тоже такие дела не решить. Тут нужен патриарх Никон с его железной хваткой. Где они, нынешние Никоны?

Время тянулось с ноября по декабрь. Весь в мыле, как и его лошади, прискакал с Украины гетман. Он был всецело за Великую Княгиню. Наедине Алексей заметил:

– Не по себе сук рубишь, Кирилл.

– Да мне, что ли, этот сук нужен?.. – взъярился тот, обнажая душу.

– Дайне мне… Мое время прошло.

– А время Великой Княгини?..

Все шептались, все друг от друга таились. Петр жил открыто с Лизкой Воронцовой, жене при всех обещал монастырь. Она тоже как тать по дворцу бродила. У Алексея уже был выстроен громадный особняк, занимавший целую городскую усадьбу. Город в городе, со своими гайдуками и охранниками. Но последние дни он, как и Кирилл, ночевал во дворце, поближе к спальне Елизаветы Петровны. При ней были женщины, но ведь и мужики на что-то могли сгодиться. Кирилл не очень-то любил военную форму, но тоже, как и старший брат, был в мундире Измайловского полка и при шпаге. Все привыкли к сокрытому шепоту и тихим стукам за дверью. Вот опять кто-то поскребся коготками.

Великая Княгиня!

Опустившись в первое попавшееся кресло, она долго молчала. Было не до этикета. Братья тоже выжидали.

– Кирилл Григорьевич, – подняла наконец голову, – из вашего, Измайловского, полка передают, что меня могут арестовать в любую минуту…

– Молодцы измайловцы! – вскочил он на ноги. – Знают больше своего командира! Дашкова вести разносит?..

По молчанию Екатерины понял, что именно так и есть.

– Эта весталка[12] поначиталась французских романов и сейчас в революцию играет! Но наша Государыня-то еще жива?

– Я до последнего момента надеялась на ее царскую волю. Все утряслось бы, если б она сама назначила Павла наследником. Вопрос о регентстве сам собой бы решился. Не люблю Панина, но пусть бы он. Не вечно Павлу пребывать в детстве… Он ведь не глуп, хотя избалован бабушкой и по сути дела отнят у меня… Чего же лучше?

– А лучше вы… ваше высочество! – прорвалось у Кирилла.

При этих словах Алексей вскочил и подошел к двери, а вернувшись, приложил пальцы к губам:

– Ш-ш… здесь и стены имеют уши… Кто-то отскочил в коридоре за угол, все женщины стали носить мягкую обувку, с чего бы это?

Екатерина тоже прислушалась, но ей надо было выговориться.

– Помните, братья мои, я говорила: если жизнь повернется совсем дурным боком, я хватаю Пуничку на руки, не спрашивая разрешения Панина, и бегу… с Пуничкой…

Это смешное, совсем не царское прозвище дала сама Елизавета Петровна, иначе будущего наследника и не называла.

– Да, Алексей Григорьевич, сдаю Пуничку вам на руки, а сама дальше, к Кириллу Григорьевичу в полк, с криком «Спасите бедную мать!» А теперь поняла: не сделаю этого. Елизавета Петровна приютила нищую немку, и не ее вина, что жизнь моя не сложилась. Не могу переступить через волю моей… пока что… Государыни. Не смогу растоптать ее тень. Императором будет, конечно, Петр Федорович, а уж как дальше… Не воля моя сломлена -сломлена гордыня. Может, и к лучшему. Будущее покажет, что нам делать. Не осуждайте меня, братья. Выпейте вина за мое здоровье, – кивнула она на нетронутые бокалы, – а я помолюсь за здоровье Государыни. Да продлятся дни ее!

Но длились дни недолго. Елизавета Петровна, пособоровавшись, с миром отошла 25 декабря 1761 года. В день Рождества Христова, в третьем часу пополудни.

Месяц спустя, в двадцать пятый день января, прошло и погребение Государыни Елизаветы Петровны. Стоял морозный туман. Снег был истоптан ботфортами, сапогами, женскими сапожками, лаптями, чухонскими чунями. Шпалерами войска на всем пути. Ружья «на погребение», стволами приспущены вниз. Скорбь медных труб. Флейты. Барабаны. Народ с плачем рвался сквозь оцепления, чтоб взглянуть «на матушку, на касатушку». Но гроб был уже заколочен. Прощальная панихида проходила во дворце – какие стены могли вместить народную ораву? Новый, Зимний дворец так и не успели достроить – все деньги отнимала непутевая война. Хотел мэтр Расстреляй отделать хоть часть комнат, чтоб Государыня могла закончить там свои дни, – но деньги, деньги?..

В том же году умерла и статс-дама Государыни, бывшая шинкарка Розумиха, благодаря сыновьям ставшая графиней Разумовской. В ее честь тоже ломился народ в маленькую церковь Алексеевщины. Ожидалось знатное угощение. Денег братья не пожалели, но сами прибыть на похороны матери не смогли. Новый царь-государь держал дисциплину в своих войсках. По прусскому образцу, безукоризненно. Каждый день марш-парады и всякие воинские занятия. Не бывать отныне женской расхлябанности!

II

Слухи о тайных сношениях Петра Федоровича с королем прусским давно ходили в армии, особливо же в гвардейских полках. В самый день восшествия на престол, при гробе приютившей его тетушки, Петр скакал по комнатам дворца и чуть не сшиб с ног канцлера Воронцова, идущего спросить – посылать ли гонцов с известием к иностранным дворам, тем более к прусскому королю, с которым уже семь лет велась война? Новоявленный русский царь с детской резкостью ответствовал:

– К королю прусскому – с особливой почтительностью!

– Через генерал-фельдмаршала Бутурлина? Или через находящегося при австрийской армии графа Чернышева? – решил уточнить канцлер.

– Как бы не так! Они будут отозваны! Безграмотны и ленивы!

Положим, канцлер Воронцов знал о беспробудном пьянстве и невежественности Бутурлина, но Чернышев?.. Он был молод, умен, напорист и наряду с генералом Румянцевым, героем победы при Грос-Егерсдорфе, много способствовал успехам русской армии – как мог, подгонял неповоротливых союзничков, австрийцев. Однако ж Воронцов не обладал характером Бестужева, да и болезен был, с трудом встал с постели, спорить не стал. Какие споры с царями!

В тот же день, 25 декабря – эк не терпелось! – к Фридриху поскакал ловелас и любимец Петра Андрей Гудович. В грамоте, спешно изготовленной Воронцовым, говорилось:

«Не хотели мы через сие ваше королевское величество уведомить, в совершенной надежде пребывая, что ваше величество по имевшейся с нашими предками дружбе в таком новом происшествии не токмо участие восприять, но особливо в том, что до возобновления, распространения и постоянного утверждения между обоими дворами к взаимной их пользе доброго согласия и дружбы касается, с нами единого намерения и склонности быть Изволите…»

Фридрих – изволил. Отвечал в столь же витиеватых выражениях:

«Особенно я радуюсь тому, что ваше импер. величество получили ныне ту корону, которая вам давно принадлежала не столько по наследству, сколько по добродетелям, и которой вы придадите новый блеск».

Вот так: у российского «чертушки» и добродетели появились…

Что шептала вечность почившей в бозе Елизавете такая беспримерная кощунственность? Но командиру Измайловского полка и гетману малороссийскому она нашептывала: остерегайся! Подвоха, измены, а особливо любови царской. Ибо не было сейчас ничего святого ни на престоле, ни возле него. Тем более странной казалась привязанность нового Государя к графу Кириллу Разумовскому. У него умирала в Малороссии мать, ждали неотложные гетманские дела, а Петр ни на шаг не отпускал от себя. Словно начисто позабыл, что граф Разумовский – слуга трех господ, как поладить с четвертым?.. Петр приказал гвардии снять красивые и свободные елизаветинские кафтаны и обряжал полки в куцые немецкие мундиры. Изменил строевой устав и лично экзаменовал командиров. Полевые полки потеряли имена, прославленные в прежних походах; именовались теперь по фамилиям полковых командиров, сплошь немцев. На ученьях Петр орал, что разгонит гвардейские полки и пошлет всех на войну; разумеется, не с Фридрихом – захотелось повоевать с далекой Данией, которая ущемляла Голштинию.

Идя на учения к своему полку, который еще не потерял прежнее название – лейб-гвардии Измайловский, – граф Кирилл Разумовский совсем не по-военному вздыхал: «За что мне такая напасть?» Было от чего! На дворцовой площадке был выстроен развод гвардейский, а ему велено командовать этим разводом.

В пешем строю. С эспантоном[13] наголо. В прежние времена этим занимался кто-нибудь из боевых офицеров, а командир полка был как бы почетным гостем, шефом гвардейцев. Он попробовал отшутиться:

– Ваше величество! Я и в строю-то никогда не ходил! Мне приятнее командовать за столом, особливо в вашем присутствии…

– В моей армии не рассуждают! В моей армии исполняют приказы! – ответом был нешуточный гнев.

Гетман и командир Измайловского полка давно уже начал полнеть. Предпочитал карету вместо седла, а уж пешим-то шагом… Будучи человеком совершенно штатским, солдатской муштры, тем более муштры прусской, не знал, все путал и оттого смущался. Эспантон в его руке ходил, как палка для выбивания шуб. Петр Федорович стоял на крыльце и развязно смеялся. Вокруг него по обычаю было немало угодников, дам. Всем хотелось угодить новому Императору, смешки разносились как боевые команды:

– Что он делает, что делает, Господи!…

– И это командир полка!…

– Даведь лейб… бабского!…

– Ничего, Государь их научит!… Государь под этим смешки крикнул:

– Подполковник Разумовский! Выше ножку! Ко мне!

Разумовский, пока криволапо и развалисто чеканил шаг, помянул теперь уже покойного главнокомандующего Апраксина. Тому тоже вздумалось с чего-то посмеяться, и Разумовский, всего лишь командир полка… отменно его отдубасил на глазах у всех. И жирный боров, возивший в сражения восемнадцать пудов столового серебра и прочего добра, для чего использовалось двести с лишним армейских подвод, – генерал, помнивший ученую дубинку Петра Первого, ученье подполковника воспринял как должное. Извиниться извинился, а на дуэль не вызвал. Все свел к шутке: «Граф Кирила платит мне за то, что и я его намеднись оттузил! Что нам Франция – у нас русская дуэль!»

Но тут могла быть дуэль прусская… Он сделал эти сто проклятых метров и остановился, салютуя.

– Все путаешь, подполковник? Путаник и есть!

– Не дается ученье, ваше величество…

– Ничего, научишься. Прусский устав – самый лучший в мире. Можешь поздравить: король Фридрих произвел меня в генерал-майоры! Не шутка!

– Вы можете с лихвой отплатить ему, ваше величество: произведите короля в русские фельдмаршалы.

– Да?.. Сегодня встретимся у твоего брата. Я там и свою шуточку тебе покажу. Сам оценишь – чья лучше.

От нечего делать – ведь до вечера было еще далеко – вздумалось пройти рядом комнат, где толпились, как всегда, придворные. Немудрено, всем хотелось попасться на глаза новому Государю. Моды менялись, а вместе с ними и люди. Уму непостижимо, сколько появилось военных мундиров! Маскерад, да и только. Граф Разумовский поклонился князю Трубецкому. Этот обломок Петровской эпохи с какой-то стати был назначен лейтенант-полковником Измайловского полка, следовательно, находился в подчинении у графа Разумовского. В полку он всем надоел своими советами и указаниями – что теперь носить и как лучше носить. Командир измайловцев еле сдержал улыбку. Старый придворный всегда сказывался больным, а тут предстал в полном вооружении – хоть сейчас в бой. Лет за семьдесят уже ему было, подагрические ноги, в сапогах-раструбах, еле держали округлое, грузное тело, затянутое в полный мундир, перевязанное галунами. Истинный полковой барабан, со шпагой на обвисшем боку – мундир все-таки не мог сдержать всех телес. Графу Кириллу Разумовскому пришлось остановиться и посторониться: его скачущей походкой нагонял Государь, а подчиненным не пристало идти впереди. Глаз уловил забавную сцену: князь Трубецкой, присевший было на кушетку, шариком скатился с нее и встал во фрунт. Вот стоял – и стоял, не падал, а упал обратно уже по прошествии Государя. Видимо, непрошеная улыбка и привлекла внимание Петра.

– Рано улыбаетесь, граф, – напомнил он, пробегая мимо; сзади тянулся длинный хвост придворных.

Граф Кирила обругал себя хохлацким волом, на некотором отдалении следуя за Государем. Тут кого угодно можно было встретить, в том числе и весталку, которая приняла его улыбку благосклонно и заинтересованно. Опасная молодая дама! Родная сестра Елизаветы Воронцовой и племянница канцлера – она все и обо всех знала, везде совала свой аккуратный, симпатичный носик. Да и в выражениях не стеснялась, зачастую опасных для постороннего слуха.

– Вы слышали, граф?.. – таким громким шепотом заговорила, что не только ближнее окружение – Государь мог оглянуться.

– Что такое? Землетрясение? Комета пролетела? Моя Малороссия сквозь землю провалилась?..

– Хуже, граф! Фельдмаршал Миних возвращен, из Ярославля прибыл бывший герцог Бирон. А Бестужев пребывает в ссылке! Каково?

– Княгиня, спросите об этом своего дядюшку-канцлера, – хотел пройти мимо, да этикет не позволял; Екатерина Дашкова, кукольного вида семнадцатилетняя дама, была у всех на виду и на слуху.

Но ей хоть бы что!

– Дядюшка в нашем заговоре не участвует. О Бестужеве пред Государем не станет ходатайствовать. Как, свое канцлерство терять?

Вот те раз! Стоит пройти по коридорам дворца, тебя и в заговорщики определят. А там ведь и до Шлиссельбурга недалеко…

Еле отделался от прекрасной весталки, проходя мимо прежних покоев брата. Алексей перебрался в свое городское поместье, прослышал, что его хотят назначить главнокомандующим заграничными войсками, – и убрался восвояси. Если Кирилл не был военным, так брат-то и подавно. Вот умора будет, если и его заставят маршировать!…

Алексей Григорьевич плохих обедов не задавал. Вельможа оставался вельможей, хотя от дел был вроде бы отстранен. С первой попытки просьба об отставке неудалась – совестно стало Петру Федоровичу за все прошлые обеды и угощения. Но настырный хохол не отставал: у него имелось все, что душе угодно, а чего мозолить глаза завистникам? Новые люди трон окружили, пинками вышибают прежних фаворитов. Значит, дожимай Государя – и он дожал. Уже 6 марта появился указ:

«Генерал-фельдмаршалу графу Разумовскому быть уволенным и вечно свободным от всей военной и гражданской службы, с тем что, как у двора, так и где б он жить ни пожелал, отдается ему по чину его должное почтение, обещая его импер. величество сами сохранить к нему непременную милость и высочайшее благоволение».

Указ был только что обнародован, и Кирилл Разумовский понимал, что Государь не хитрит в своих намеках. Старшему брату он помирволил, но почему бы не бросить в заграничный поход брата младшего? Отдувайся по своему родству!

Пока же все шло должным порядком. Хотя на Петра Федоровича нельзя было положиться – вдруг выкинет какую-нибудь внезапную, дикую штуку? Но, видимо, роскошные блюда располагали к умиротворению. Два оркестра играли на хорах, пели итальянские кастраты, мода на них в Петербурге пошла. Тосты гремели. При имени Государя грохали пушки за окном. Так было в Гостилицах, так узаконилось и в городском поместье – только заряды в жерла пушек запихивали холостые; Елизавета Петровна еще на том настояла, говоря: «Город не разнесите, граф Алексей Григорьевич!» – «Не разнесу», – обещал он и в память о ней слово держал.

По желанию Государя датского посланника посадили напротив. И вот в конце обеда он пристально посмотрел на датчанина, будто впервые видел, и бесцеремонно изрек:

– Дания захапала мою Голштинию, пора выгнать ее оттуда.

Датский посланник был как рак красный, не в силах ничего возразить. А когда встали из-за стола, Государь подошел к графу Разумовскому, который сидел чуть поодаль.

– Не забыл, гетман, что я утром тебе говорил? Слыхал, что я сказал датчанину? Поделом ему! Какая-то Дания!… Ты, гетман, возьмешь тридцать полков и поведешь в эту проклятую страну. Сделаешь там пуф-пуф, только уже не холостыми зарядами! – Он издали зло посмотрел на датчанина. – Ты будешь командовать моей армией. Гордись!

Граф Кирилл Разумовский, к которому сейчас обращались как к гетману, решил отделаться шуткой, понимая, что Государь не шутит.

– Благодарю за честь, ваше величество, – отдал он должный поклон. – Но ежели так, повелите вслед за моей армией пустить другую…

– Это еще что? – резко остановился Петр Федорович, предчувствуя подвох.

– Вторая армия будет подгонять моих солдатиков, иначе я не вижу другого способа заставить их идти вперед.

Ясно, что эти слова слышали многие окружающие. У некоторых лица побелели, а брат резко толкнул в бок:

– Ты отдаешь отчет, что говоришь?! Младшенький?..

– Отдаю, старшенький, – шепнул тихо.

Обед для Государя был испорчен. Он приказал закладывать своих лошадей.

Слух о резкой отповеди гетмана разошелся по Петербургу – как от камня, брошенного в Неву.

Ждали последствий. Но их пока не было…

Невозможно предположить, что такое забывается.

Какой ангел-хранитель отвел от гетмана карающую Руку?

Называли ни больше ни меньше как Миниха. Старый фельдмаршал, возвращенный из ссылки, лучше своего благодетеля слышал и понимал ропот, который назревал в войсках. Ведь в Данию хотели сослать и всю гвардию, чтоб она не моталась по Петербургу.

А пойдет ли гвардия по такому нелепому приказу?! Мудрец Миних в этом сильно сомневался…

III

Дела в Академии наук были заброшены – Петр Федорович и слышать не хотел, чтоб заниматься «какими-то академиями». Малороссийские дела и того хуже: гетман занят ежедневной маршировкой, жена со всем семейством оставалась в глухом Глухове. О семейных делах можно было кое-что писать – но что письма! Семья-то росла: уже семеро по лавкам плакало! Ну, не от бедности – от захолустной скуки и полнейшей заброшенности. Опасался он в такое время вызывать семью в Петербург, но решился: будь что будет!

Заодно и Григория Теплова сюда: пусть хоть Академией займется… пока президент на плацу прусской шагистикой забавляется.

Хороша забава: даже нанял голштинского офицера, чтоб на дому проклятой экзерции обучал.

Офицер, дома в сержантах пробавлявшийся, чувствовал свое превосходство. Полеживая на диване, покрикивал:

– Нога! Плохо нога тяни!

За этим криком и застал старший брат младшего. Капитан-голштинец, конечно, не знал брата-фельдмаршала, а если б и знал, так не удосужился поприветствовать. Войдя, Алексей присел у дверей на стуле, давая голштинцу накричаться.

– Как марш-марш парад делать? Экзерциций не знай!

Кирилл, расхаживавший по огромной зале с эспантоном на боку и с ружьем на плече, был весь в поту, но и при виде брата не остановился. Алексей уже сам прикрикнул:

– Гони ты этого болвана прочь! Надеюсь, по-русски он ни бельмеса?..

– Какой бельмес!… Неделю назад из своей сраной Голштинии приехал!

Кирилл с треском бросил на пол ружье, которое слуга сейчас же подхватил и унес с собой, при виде старшего брата прибавил:

– Право, я его багинетом заколю…

– Коли, милый, коли, а я помогу! – Он выхватил у брата эспантон и угрожающе пошел на голштинца.

Тот со стола одну из бутылок под мышку и – к дверям.

– Смелы… в наших-то гостиных! При том, что калмыки и твои казачки, Кирилл, поят коней в Одере и Шпрее…

– Уже не поят, Алексей Григорьевич. Мне доподлинно известно: по высочайшему приказу отходят войска к русским границам.

– Одно хорошо, – посмеялся Кирилл. – Наш Государь грозится и самого Бутурлина на плацу в строй поставить. Я, говорит, этого кабана заставлю марш-марш делать! Представляешь?

– Представляю… но мне-то что? Я теперь в полной отставке.

– Как тебе, брат, удалось?..

– Государю… марш-марш!., миллион в карты проиграл!

– Дожили, нечего сказать…

Кирилл умылся из поданного таза, слуга старательно вытер ему лицо и зажиревшую шею.

– Мне-то ни за какой миллион не уйти в отставку. Слуга трех господ…

– Четырех?..

– Ну, четвертый не в счет!

– Погоди со счетов сбрасывать. Все-таки развязка приближается… Ни в коем раза не выпускай из своих рук Измайловский полк!

– Наша весталка на сорочьем хвосте принесла.

– Не ругай ее. Она делает, что не может сделать сама Екатерина. Хорошо, что сударь-Государь всерьез ее не воспринимает. Да как-никак и сестра Лизки Воронцовой…

– А если эта Лизка, толстозадая, императрицей станет?..

– Чтоб не стала – держи Измайловский полк! Вот за твой полк и давай выпьем!

Но посидели недолго. Алексей был не в настроении. Засобирался:

– Поеду-ка я в свои Гостилицы… да поплачу-ка там о Елизаветушке!…

Брат уехал, а слуга вскоре доложил:

– Какой-то хорватец просится. Хай ему в потылицу… пускати?..

Кирилл встрепенулся. Хорватец – это небось запропавший полковник Хорват. Вот еще нелегкая принесла!

– Впусти, Юрко… этак через полчасика. Чтоб прочувствовал наше к нему отношение. В самой плохонькой передней подержи.

Хитрованец-хохлюк с полуслова понимал своего ясновельможного. Кирилл знал: Юрко подержит в черной передней до посинения.

Тут тоже были какие-то подкопы под него, гетмана. За Сенатом числились большие деньги, выделенные на обустройство сербских беженцев, но деньги-то выделялись под ответственность полковника Хорвата. За этого запропавшего было Хорвата не то чтобы прямо, но все ж поручился гетман – попросил в свое время ускорить дело. Только и всего. Но кто-то же должен отвечать за это? Тем более новый Государь трясет и трясет казну, которая и без того пуста. Почему бы с больной головы не свалить все на здоровую, гетманскую? Очень кому-то хотелось угодить новой власти…

Шли и шли назначения на освободившиеся места. Истинно: из грязи да в князи! Возник какой-то непонятный никому не подвластный «Государев кабинет»: «Чтоб многие его импер. в-ства к пользе и славе империи его и к благополучию верных подданных принятые намерения наилучше и скорее в действие произведены быть могли…» Дядя Петра III принц Георгий, вызванный в Россию, произведен в генерал-фельдмаршалы и полковники лейб-гвардии Конного полка с жалованьем 48 000 рублей в год. Принц Голгтейн-Бекский сделан фельдмаршалом и петербургским генерал-губернатором. Никому ранее неведомый Вильбоа – генерал-фельдцейхмейстером. Канцлер Воронцов, даже князь Трубецкой не остались в накладе. И… несть числа приближенным советникам! Деньги – где взять деньги?!

Доходы составляли 15 350 636 рублей и 93 копейки. А расходы? На войско: 10 418 747 рублей. В комнату императора: 1 150 000… На содержание двора, придворные отпуски и канцелярию: 603 333 рубля… Ну, и малость – малороссийскому гетману: 98 147 рублей, правда, еще 85 копеек. И все прочее… Приходов недоставало. Надо пошерстить всяких-яких!

Когда прикинул гетман все это, так и позвонил вполне спокойно. Точной цифры, выделенной сербским беженцам, он не знал – да и кто мог знать? Но едва ли цифирька была мала. На такие дела Елизавета Петровна не скупилась.

Полковник Хорват был разодет не хуже только что уехавшего генерал-фельдмаршала Разумовского. Он подошел к столу и без обиняков изложил цель своего визита:

– Ясновельможный пан гетман, сербы понимают, в сколь трудном положении оказалась украинская власть, а потому собрали малую толику вспомоществования на гетманские и всякие прочие расходы, поручив мне передать вам…

Он еще говорил что-то, по своей глупости не понимая, что у гетмана заложило уши и он уже не владеет собой…

– Все?

– Разве этого мало? Столько же и господам сенаторам. По две тыщи, как и положено…

Только сейчас гетман малороссийский заметил, что перед ним уже лежит повязанный красной ленточкой, аккуратный пакетец.

– Ага, -для чего-то сказал он. – Две тысячи?

– Две, ни копейкой меньше. Можете пересчитать, пан гетман…

– Пересчитаешь ты сам… ступени мри! Полковник Хорват раскрыл от удивления рот… и гетман, вскочив, прямо в рожу ему вбил этот воровской пакетец, вместе с красной ленточкой.

– Во-он!…

Нет, сила в руках еще была. Хотя подбегали слуги, он самолично схватил его за бархатный воротник и про-волок по паркету к дверям, лишь там наддав таким пинком, что под сапоги слугам он подпал уже на изгибе лестничной площадки. Славно доколачивали! Голоса не слышалось, наверно, потому, что подавился беженскими деньгами.

Господи! Что делается в этом мире?!

Думал, на том и покончилась история с Хорватом. Но вечером, за картами у Государя, услышал нечто такое, что затмило и собственное оскорбление.

Играли в новомодный «Дампис». Игру занесли во дворец те же голштинцы, но разве можно отказаться, если сам Государь приглашает? Не хватило смелости даже у длинноязыкой весталки, княгини Дашковой. Она было стала противиться, ссылаясь на то, что сестра за игральным столом, а она-де с сестрой не дружит, ей больше хочется поговорить с ее величеством Екатериной Алексеевной. Государь обошелся с неразлучными подругами вполне по-своему.

– Величество?.. – сделал такие глаза, будто видел ее впервые. – Неужели я ее тоже приглашал? Гм… Но если вы, дружок, послушаетесь моего совета, то дорожите нами немного побольше. Придет время, когда вы раскаетесь за всякое невнимание, показанное вашей сестре. Поверьте мне, я говорю ради вашей же пользы. Вы можете устроить вашу карьеру в свете, не иначе как изучая желания и стараясь снискать расположение и покровительство ее… а не нынешнего надутого величества!

Екатерина Алексеевна вспыхнула и хотела выйти вон, но он столь же бесцеремонно вскричал:

– Куда? Я вас не отпускал.

Она села на свое место в уголку зала, а княгиня Дашкова посчитала за благо пересесть за игральный стол.

После некоторого затишья игра продолжалась. Суть голштинского «Цамписа» заключалась в том, что каждый имел несколько «жизней». Кто «переживет», тот и выигрывает. На каждый очок ставилось десять червонцев – сумма для многих непосильная. Тем более если Император проигрывал, он вместо того чтобы отдать свою «жизнь», вынимал из кармана империал, бросал его в пульку и с помощью этой уловки оставался в выигрыше. Штрафных очков не набиралось.

Одна партия следовала за другой, и Екатерина Романовна, под хохот своей сестры, проигралась в пух и прах. Хотела уже с плачем встать из-за стола, но Кирилл, участие в игре не принимавший, отдал свой кошелек, шепнув на ухо:

– Держитесь той же тактики.

Брать в долг при картежной игре не возбранялось, да и шептаться из-под парика с милой дамой – эка невидаль!

– Продолжим, ваше величество, – лихо согласилась она.

Всем стало интересно такое поведение сестры фаворитки. Один мухлеж наскакивал на другой. Прелестная куколка и в свои семнадцать лет была дамой находчивой. Картежная игра явно благоволила к ней, и скоро Государь оказался в проигрыше. После некоторого замешательства он полез в другой карман камзола, достал и развернул пакетик, ни для кого не примечательный, кроме графа Разумовского. Был он рядом, узнал. Мало того, как бы идя ему навстречу, Государь стал хвастаться:

– Я-чуть было не забыл про эти две тысячи. Взятка! Некто полковник Хорват, находящийся под следствием по делу сербских беженцев… Не так ли граф Кирил-а?.. – Он выразительно посмотрел на Разумовского, тот учтиво кивнул. – Вот, и гетман малороссийский признает. – Да, этот Хорват дал троим моим сенаторам по две тысячи рублей взятки, а один из слуг донес мне об этом. И что же? Двое-то успели сбежать, а у третьего я денежки самолично отобрал. Взятка – дело государственное, следовательно, Государево. Деньги принадлежат мне по праву, милостивые господа. Игра продолжается!

Не веря ушам, не веря глазам, граф Разумовский спросил:

– Позвольте, ваше величество, бумажную облатку я уберу со стола? Обочь стояла оплетенная шелковым шнурком корзина – при затяжной игре всегда бывал какой-нибудь мусор, не звать же всякий раз слуг. На облатке четко отпечатался след зубов, даже с пятнами крови. Видно, несчастный Хорват прикусил язык…

И Государь, нынешний Самодержец, не побрезговал этими грязными деньгами!

Добро бы миллион, который брат Алексей Григорьевич, ради своей отставки, нарочито проиграл… Такое часто бывало – подношение под благовидным предлогом. Но собственной рукой полезть в карман сенатору… и всего-то за двумя тысячами?!

Гетману стало так плохо, что он от игрального стола перешел прямо к столу закусочному – и уж там дал волю своим чувствам.

– Россия… несчастная Россия! – плакался он по дороге домой на плече у своего камердинера. – Как жить-то будем?

– А так, – ласково оглаживал его понимающий камердинер… то ли Гнат, то ли Юрко, кто их разберет в третьем часу ночи. – Як гаворяць: динь да ничь – и сутки причь! Хуть бы графинюшка хутчей приихала… А тось замаетесь, ваше сиятельство.

При полном сиянии многих фонарей, освещавших парадный подъезд со стороны Мойки, его внесли на руках в дом. Выбежавший навстречу домашний, ливрейный камердинер, радостным голосом возвестил:

– Их сиятельство Екатерина Ивановна со всеми чадами, и в добром здравии, прибыть изволили!

Эту добрую весть, несколько раз повторенную, муженек Кирилл Григорьевич уразумел лишь поздним утром, этак далеко пополудни. Да и то под звонкие детские голоса:

– Па-а!…

– Приехал!…

– Ма, заболел наш па!…

Сколько их было? Семь? Восемь. А может, и того более?..

Прямо беда с этими детками! Откуда только берутся!

IV

Оказалось, все-таки девять. Он пересчитал их отцовскими поцелуями, несколько смущенно. Эк надрался вчера! Под какого-то дурного Хорвата и не менее дурной «Цампис». Старшие уже были с понятием, на отца посматривали с сожалением; вид был не из лучших, хотя слуга еще в постель принес опохмелочку. Но ведь возраст детишек! Первенцем выдалась Наталья, ей уже к пятнадцати шло. Почти в таком же возрасте выходила замуж за князя Дашкова нынешняя весталка, Екатерина Романовна. Ну, как и Наталья Кирилловна последует ее примеру? Не приведи Господи – отец ножницами язычок отстрижет… Но повадки уже женские, а характер нарышкинский, язвительный; книксен сделала явно с умыслом, чтоб позлить отца. Злиться ему не хотелось, запросто облобызал, лишь заметив:

– Ой-ей, погоди невеститься. Пусть время поуспокоится…

– Как ты, па? – не смогла удержаться от скрытого попрека.

Поругать бы маленько, да ведь вон их сколько, всех перецеловать надо. По старшинству. Следующий, Алексей, не более года отставал. За картами у Елизаветы Петровны, осьми лет от роду, был записан в военную службу, а за пуншем с Петром Федоровичем произведен в ротмистры; еще до последних размолвок, под звон горячих бокалов. При хорошем настроении оказался Государь, похвалил:

– Молодец, гетман! Годик-другой, да можно и в Конный полк переводить?

– Как Бог даст и как вы изволите, ваше величество, – скромно ответствовал под общий похвальный шумок.

– Да, но у тебя и другие подрастают? Преображенцы? Семеновцы? Или твои, измайловцы?

– Опять же – как изволите…

– Вот заладил! Похвально, что поставляешь мне солдат, да непохвально, что медленно растут. Солдаты, они сейчас потребны. Можно ускорить?- Можно, если прикажете, ваше величество.

– И прикажу… не смей спорить, гетман!

Но разве он спорил? Это сейчас у него разговор вихрем пронесся в голове. Спешить приходилось, в сторонке жена стояла, своей очереди ждала. Но ведь и дальше…

… Петр да Елизавета…

… Андрей да Дарья…

… Лева да Аннушка…

… Григорий…

– Всех ли перецеловал? – подошел он к жене, под поцелуй склоняясь к ее животу. – Не шумит там еще что?

– Да шумишь-то больше всех ты, Кирилл Григорьевич, – без особой ласки ответствовала жена.

Он присмотрелся, поднимая глаза. Да, сур-рова!…

– Что такова, Екатерина Ивановна? Случилось что?

– Дарьюшка по зимней вьюге заболела. Ты не заметил?

Вроде было какое-то сомнение – чего и ее, как малышей, нянюшки на руках выносят? В девять-то годиков уже и плясать при виде отца можно. Да только в одной ли Дарьюшке дело?

– Ага, – понял он. – Обиделась, что вас в Глухове бросил? Так я ж на государевой службе. Государь не отпускает. Из-за вас же, семейства ради, поклоны бью. Иль не надо?

– Семейства ради! В Глухове? С кучей детей? Без мужа, который где-то шляется?..

Он понял, что остановить Екатерину Ивановну не удастся. Нарышкинский характер только кнутом… Да разве теперь жен в кнуты берут?

Отошел к старшему сыну, с мужской серьезностью спросил:

– Ну, где служить будем, ротмистр? В Конном?..

– Нигде, – был безликий ответ. – Лошадей я не люблю.

– Гм… В пушкари?

– Пушки? Они людей убивают!

Можно бы в этом возрасте и понимать, что пушки и созданы для убийства людей. Вот несколько лет неприступная крепость Кольберг, на взбережье Балтики, русским войскам не сдавалась, да были усовершенствованы пушки уральские – все-таки генерал Румянцев штурмом взял; в день смерти Государыни Елизаветы Петровны гонец от генерала Румянцева и привез ключи от злосчастного Кольберга. Брат говорил, что положил те ключи в гроб, к ногам Елизаветы… Вот что такое пушки! А конные полки галопом мчались по Берлину и поили своих лошадей в прусской Шпрее. Какого ж рожна ротмистру нужно? Сосунок!

Уже с явным гневом отошел и от него. Невесту за подвитые локоны дернул:

– Ну, тебе-то, Наталья, не в ротмистры, ни в полковники не нужно. Поди, в генеральши сразу?

– В царицы! – отрезала и невеста.

Он пришлепнул ее по вздувшейся юбке и остановил нянюшку, которая тащила Дарью к выходу из гостиной:

– Постой, постой. Что, очень приболела?

– Бог даст… Дорога стужная, в сугробах сидели. Пойду уложу ее, ваше сиятельство, в постельку. Самое милое дело…

Нянюшка была старая, говорила ласково, но все ж чего-то недоговаривала. Остальные разбрелись по своим комнатам. Детям не до него, у жены слов не находилось… В самом деле, как же при такой остуде дети зачинались?

Он все равно бы не нашел ответа на этот вопрос, добро, что помешали: вестовой из дворца.

– Приказано, ваше сиятельство, на плац!

Он и плацу от такой семейной встречи был рад. С некоторой даже лихостью отчеканил шаг навстречу Государю. Тот благодушно похвалил:

– Я же говорил, подполковник, что вы научитесь прусскому строю.

Стыдясь похвалы, подполковник Разумовский ниже обычного склонил голову.

V

Весна уже подходила к концу, яркая, веселая. Семилетняя война фактически закончилась со смертью Елизаветы Петровны, русские войска отводились в сторону Риги, и оставалось последнее: обменяться ратификационными грамотами. С этим и приехал прусский министр барон Гольц – виновник торжества, которое давал Петр III в Куртажной зале Зимнего дворца. Там собрали весь сановный и военный Петербург. Гетману малороссийскому еще Елизаветой Петровной на таких торжественных обедах было установлено место среди генерал-фельдмаршалов. Но он сел поодаль, чуть ли не на конце стола, никто не вспомнил про его законное место. Оно и к лучшему: не придется кричать «Виват!» – можно для показухи лишь раскрывать рот. Застолье посередь простых генералов было самое милое. Одно твердил себе гетман: «Не надерись опять, хохол малохольныи, не то выкинешь какую-нибудь штуку…» Немного задевало перешептывание, что-де гетмана затолкали в самый угол, но надо же позлословить?

Здесь обед шел своим чередом; мало прислушивались к тому, что говорят в центре стола. Кирилл бычился над жареным поросенком и неспешно попивал пенное французское винцо, когда уши ожег резкий выкрик:

– Ду-ра!…

Несомненно, крик принадлежал Государю и относился к Екатерине Алексеевне, которая пока что была «ее величеством».

Приближенные холуи, вроде генерал-адъютанта Гудовича, пытались немного смягчить скандал, бегая между Петром и Екатериной, но Государь уже орал, не помня себя:

– Ее величество? Арестовать! Без всякого величия! Я разгоню весь сброд, который толпится возле нее! Всех – арестую!… Сошлю, куда Макар телят не гонял!

Адъютанты ничего не могли поделать, уже голштинский дядя Георг, да и другие голштинцы-пруссаки окружили русского императора, обнимали, уговаривали, по-родственному нашептывали – повременить с этим делом.

Только под их дружным натиском сдался победитель побежденной России:

– Так и быть – повременить с арестом ее величества! Успеем еще…

Гетман Разумовский возблагодарил Бога за то, что не было за столом бесстрашной весталки, которая могла только подогреть чуть затихший скандал.

Сам он незамеченным приехал – и столь же незаметно, по-военному с денщиком, восвояси уехал. Дома ведь и стены исцеляют беду.


Но как бы не так! Со всеми этими торжествами его не было с утра, а беда, как известно, одна не ходит…

Катерина Ивановна встретила пронзительным криком:

– Убивец! Погубитель своих деток! За что мне такое наказание?!!

Он уже обо всем догадался и, не снимая дорожного плаща, опустился в кресло, стоящее почему-то посередь гостиной. Шум и плач был далеко за стенами, в комнате Дарьюшки. Туда вместе с проклятиями убралась и жена.

Темно уже было, но никто не зажигал свечей, никто не подходил. Наверно, он был страшен. Возможно, и заглядывали в щелочку двери, да боялись его вида.

Наконец осмелился подойти с бокалом вина старый дядька-солдат, служивший еще до отправки за границу. Странно, этот пропитой старикан был еще жив; по дому ничего не делал, жил по старой памяти, из милости. Ведь и собаку убогую не всякий на улицу выгонит. Его-то и послали к хозяину.

Кирилл выпил вино, прислонился к сухонькому плечу и задрожал всем своим налитым телом:

– Убивец? Значит, погубитель?..

– Не гневайтесь, батюшка, на графинюшку, она совсем без ума. Куклицу в детскую кроватку положила и баюкает… Осподи!…

– Так и ты меня, старый, отбаюкай. Чего дерьмом поишь? Петровской! С черпаком медным!… Медный или какой другой черпак был, но вестовой весь следующий день не мог добудиться, хотя нешуточно тыкал в бок.

Что он знал, этот сосунок, о трех смертях, которые в несколько месяцев рухнули на это, казалось бы, несокрушимое тело?..

Первая – смерть благодетельницы-Государыни Елизаветы Петровны…

Вторая – матери, похороненной без сыновей…

Третья – Дарьюшки, получившей в ласковый дар вот что…

Видимо, послали за братом, в Гостилицы, потому что вечером Кирилл увидел именно его, неприкаянно сидящего в соседнем кресле.

В самом деле, почему бы братьям и не посидеть рядом, в строгом и бесконечном молчанье? Хватит, наговорились за последние деньки.

VI

После дворцового переворота 1742 года, приведшего на трон Елизавету, дочь Петра Великого, прошло двадцать лет. Ушла в небытие правительница Анна Леопольдовна, почила в Бозе Елизавета Петровна, шатко ли, валко ли правил Петр III, непутевый «чертушка», по выражению той же Елизаветы, передавшей ему трон, но ведь оставался еще и законный Император, Иоанн Антонович. Тоже как-никак внук Петра Великого, в силу своего необузданного характера перепутавшего все нити царствования. И жил-пребывал не где-нибудь, а в Шлиссельбургской крепости; безымянно, как «узник номер один». Имени его не мог произносить даже начальник крепости, полковник Бередников.

Нынешний гетман, тогда еще четырнадцатилетний хохленок, только что вызванный старшим братом с Черниговщины, как раз угодил на запятки саней, которые уносили ко дворцу Елизавету Петровну, в кирасе поверх домашнего платья. Ее верного, негласного муженька Алексея Григорьевича и несколько человек ближней свиты. Все со шпагами, а то и с саблями – пистолями. Дальше парадных дверей старший брат младшего не пустил, да и недолго там переворот совершался: получаса не прошло, как выхватили из постели правительницу Анну Леопольдовну и ее ревущего сынка, Императора Всероссийского. Брат Алексей и нес его на руках; не зная, чем успокоить, собственный палец в роток засунул…

Следы младенца-самодержца затерялись было где-то на Севере, а потом обнаружились в Шлиссельбурге. По великому секрету старший брат рассказывал, как они с Елизаветой Петровной тайно ездили навещать узника… страшно горько было слушать! Так уж вышло: при вступлении на престол Елизавета Петровна перед образом Богородицы дала клятву никогда не применять смертной казни. Ну, кнут там, рванье языков, дыба, Сибирь, само собой, но смертных казней действительно не было.

Так и дожил Император Иоанн Антонович до царствования Петра III… тоже Императора и своего двоюродного брата!

О, Россия, чего только не случалось!

Но если Елизавету Петровну не очень-то тревожила тень узника-Императора, так Петр III жил постоянно в тени этой тени. Гетман Разумовский ни о чем его не спрашивал, и он ни о чем не говорил. Просто по сухому уже весеннему времени подкатил в карете к крыльцу, всего-то с несколькими верховыми голштинцами, и велел:

– Одевайтесь, граф, по-дорожному. Со мной!

У Государей не спрашивают – куда и зачем. В пять минут собрался, без всякой парадности. Сверху накинул синий офицерский плащ, заметив, что в плаще был и Государь.

– Правильно, – похвалил тот, самолично открывая дверцу дорожной, отнюдь не парадной кареты; Петр Федорович был один, лишь на запятках стояли два голштинца.

Карета понеслась по неведомой для Кирилла Григорьевича дороге. Лишь каким-то чутьем он догадывался, что это отнюдь не праздная прогулка. Не в пример своему обычному шутовству Петр Федорович был молчалив и сосредоточен. Лишь отстегнул кожаный карман с боковины, достал серебряную флягу и две серебряных манерки; сам й налил, ничего не говоря. Не французское, не венгерское – во фляге была петровская крепчайшая водка. Значит, и дело предстояло крепкое.

Пока так, без всякой закуски, причащались, впереди открылись мрачные каменные бастионы. Земляные валы. Ворота. Блеск штыков у часовых.

Кирилл Разумовский никогда здесь не был, но сразу догадался: «Шлиссельбург!…»

Еще хватило духу пошутить:

– Не меня ль туда?..

– Не заслужили… пока, – тоже мрачноватой шуткой ответил Петр Федорович.

Он кивнул одному из голштинцев и, когда тот, спешившись, подскочил, протянул запечатанный конверт:

– Лично коменданту Бередникову. Не перепутай! Голштинец четким маршем прошагал к воротам, было видно, что ему пришлось что-то доказывать часовым. Однако какое-то время спустя его провели во внутренний двор и дальше, на крыльцо.

Гетман не знал, что там в конверте, но догадался, что Петр Федорович хочет пройти инкогнито, под видом Государева посланца. Государей ведь так не встречают. В крепости не торопились. С полчаса прошло, прежде чем к карете вернулся посланный часовой. Не сам комендант!

– Разрешают, – не слишком-то вежливо пригласили.

– Свою охрану возьмите, – шепнул гетман.

– Только вы, – спрыгнул на землю Петр Федорович.

– Но мне приказано одного… – замялся в нерешительности часовой.

– Пойдите и скажите коменданту Бередникову, что там прописаны фамилии двоих! – начал терять спокойствие Петр Федорович.

Часовой опять ушел, на этот раз не надолго.

– Разрешают двоим.

Шли вслед за тупоголовым исполнителем. За спиной примостился другой часовой. Как под конвоем!

Шаги четырех человек гулко раздавались по каменным плитам коридора, слабо освещенного масляными плошками. Окон не было. Кирилл успел еще подумать: «С нашим Государем не соскучишься!» – прежде чем в раскрытой боковой двери мелькнул свет. Опять двое часовых с примкнутыми штыками. Прошли в хорошо освещенный свечами тамбур – нечто вроде прихожей, даже с двумя стульями. Там стоял, широко расставив ноги, мрачноватый, невыспавшийся полковник. Он хотел, видимо, что-то сказать… но вдруг побледнел и встал навытяжку:

– Простите, Государь, я делаю все по инструкции, письменно мне заверенной Государыней Елизаветой…

– Оставь нас, болван. Закрой дверь!

Петр Федорович был недоволен, что инкогнито раскрылось. Да как полковнику не знать Государя! Вероятно, присягал.

Полковник как ошпаренный выскочил в коридор. Через следующую дверь прошли в камеру, довольно просторную и чистую, освещенную несколькими свечами. Да и полоска дневного света сквозь верхнюю фрамугу зашторенного оконца пробивалась. Минутного взгляда было довольно, чтоб все понять. Железная кровать у боковой стены, аккуратно застланная, стол в изголовье, на нем остатки еды, несколько книг, в том числе и приметная Библия, у порога прибитая к стене вешалка, под ней тумбочка, таз с водой… больше ничего, кроме иконки Богородицы, повешенной над столом. Да, еще один стул…

Кирилл не успел сообразить, что им втроем делать с одним стулом, как через распахнувшуюся дверь две полковничьих руки просунули еще два стула – и, будто ожегшись, спрятались обратно.

Кирилл взял стулья, поставил их возле стола, с нескрываемым любопытством рассматривая узника. Если это Он – а кто же иначе? – ему двадцать первый год кончается. Брат Алексей- говорил, что Елизавета Петровна навещала его в пятнадцать лет, нетрудно посчитать. Жутковато смотреть… Юноша монашеского вида, почти без возраста… и без признаков бороды – или хорошо побритый? Высок ростом, худой и очень бледен, как росток подвялый. Господи, вся жизнь в этих каменных стенах! Что-то романовское есть… Удлиненное лицо с заострившимся продолговатым подбородком, синь в глазах, хотя уже и поблекшая. Взгляд загнанной в угол мыши… Призрак, призрак!

Петр Федорович тоже не мог оторваться взглядом и не знал, что делать.

– Садитесь, – наконец сказал и первым сел к столу. Прошло еще несколько минут, тягостных, как сама смерть, прежде чем он спросил:

– Вы кто? Вы знаете себя?

Узник вздрогнул и вскочил было со стула.

– Сказано – сидите!

Нет, такие психологические опыты были не для Петра Федоровича…

– Говорите! Узник заговорил:

– Была когда-то одна тетя… красивая, как Богородица… она солнышка обещала, птичек, травки зеленой… где моя Богородица?..

Петр Федорович не знал о посещении своей тетушки, но Кирилл по рассказам брата обо всем догадался, в том числе и о впечатлении, какое она произвела на узника, тогда пятнадцатилетнего.

– Вот твоя Богородица! – поднял Петр Федорович перст к иконке. – Говори, да не заговаривайся! Кто ты?

Странно было ждать ответа на этот вопрос, но он последовал, хотя и сбивчивый, отрывочный:

– Жаль Богородицу… она ведь не могла умереть, не могла?.. О себе?.. – почувствовал он требовательный взгляд. – Я не всегда здесь жил, кажется, на ножки вставал с тетей, которую мамой называл… на руках меня носили, целовали… потом куда-то в холод везли, на санях, в шубе кислой, да, как щи здешние… где та тетя, которую мамой звали, не знаю… я здесь вот оказался… стены каменные, а мышка ко мне откуда-то пролезает, вот-вот, радость-то какая!…

Мышка и в самом деле пробежала по полу, по его ногам взобралась на колени, а потом на стол и стала доедать остатки мяса.

Петр Федорович вскочил:

– Это все? Что ты еще знаешь о себе?..

Узник погладил мышку, спустил ее на пол и жестом почти таким же, как Петр Федорович, поднял свой исхудалый перст:

– О, дядя, я все знаю, все… стражи мои бывают пьяны и спорят – настоящий я Император или не настоящий… они ведь ту книгу не читают, – положил он бледную ладонь на Библию, – а я – то читаю, не знаю, как научился, там сказано: настоящий Император… должен быть в царских одеждах, в парче и золоте… не знаю, что такое парча, но не это же?.. – потряс он полами опрятной, чистой суконной куртки, – мне ее меняют, меня даже иногда моют в большой такой лохани, вот только парчу мышка, видать, съела… кушать хочет, кыш, ненасытная!… Вот придет моя тетя-Богородица, я на тебя пожалуюсь!… – мышке погрозил пальцем, а Петру Федоровичу показалось – ему грозят…

– Не придет твоя тетя! Никогда не придет! – уже с нервной дрожью в лице бросил он. – Пошли! – дернул за рукав своего тоже дрожавшего спутника.

… Обратный ход был скорым и быстрым, под эскортом самого полковника, который вышагивал сбоку с обнаженной шпагой, как на параде.

– Оставьте нас, – у ворот отмахнулся Петр Федорович. – Узнику дайте вина… и вообще каждый день давайте! Будет прислана подробная инструкция!

Он уже не видел, как полковник салютует шпагой, как у ворот каменно застыли часовые – прыгнул в карету, даже не оглядываясь на своего спутника, выхватил из кожаного кармана серебряную флягу, без всякой манерки припал к ней трясущимися, бледными, как у узника, губами…

«Два Императора… двоюродные братья… и оба юродивые… Господи! Господи! До чего ты дожила, Россия?!»

Видно, лицо нехорошо исказилось, потому что Петр Федорович оторвался от фляжки:

– Что, гетман, страшно?

– Страшно…

– Мне вот тоже, а потому… – он выхватил из кожаного кармана другую флягу, – потому веселись, душа!

На этот раз манерки появились. Чокнулись.

– Разумеется, гетман, ни слова?

– Никому ни единого, ваше величество.

Карета мчалась в Петербург как от погони. Призрак за ними гнался, что ли?..

VII

Бессмысленная поездка в Шлиссельбург немного отвлекла от черных мыслей. Да и где черное, а где белое? Дарьюшка была похоронена, оплакана, а плач в доме продолжался… со смехом напополам. Когда Екатерина Ивановна рвала на себе волосы и ночные рубашки – это было по крайней мере хоть понятно; хуже, когда на нее накатывало совершенно неожиданное веселье. Тогда она вскакивала середь ночи с постели, босоногая и растрепанная, топотала по ковру и звала к себе:

– Кирюша, милый… иди ко мне! Покряхтывая, он тоже спускался босыми ногами на ковер. Бог весть что! Не мальчик, чтоб с женой, да при такой-то ораве детишек, миловаться на полу, пускай и турецкими коврами застланном… Она валилась в изнеможении, после своей рубашки и его шелковый балахон раздирая.

– Дарьюшку! Дарьюшку давай!…

От этих валяний на ковре опять в «тяжесть» впала. Может, ей казалось, а может, и на самом деле так было. Одно хорошо: графинюшка успокоилась и даже похорошела. После десятой-то «тяжести»… Она начала выезжать к ближним подругам, до дворца, конечно, не добираясь.

Да и где теперь двор? Все двинулись с зимних квартир на летние. Зимний дворец, в котором так и не довелось пожить Елизавете Петровне, был частью уже отделан, однако ж нового Государя тянуло на простор, поближе к войскам, которые шли под Ригу – то ли садиться на корабли да плыть в Данию со всеми пушками, то ли для маневров каких. Желания Государя были столь изменчивы и противоречивы, что никто не решался гадать. Одно вскоре стало ясно: войны пока нет, как нет и коронации, просто устанавливается новый порядок вещей. Одну половину громадного Ораниенбаумского дворца занял Государь с фрейлиной Лизкой Воронцовой и всем своим голштинским двором, на другую, отдаленную часть дворца отселяют Екатерину Алексеевну. Кто теперь Императрица – пойди пойми!

Екатерину Алексеевну пока еще не арестовывали, не отправляли в монастырь, не высылали за границу, но всем показывали ее ненужность. Весталка Дашкова, встречаясь с графом Кирилой, трагически закатывала красивые, кукольные глазки:

– Милый граф! Когда же вы очнетесь? Ее в Монплезир хотят упрятать!

– Ну, это не самое страшное, – со спокойной флегматичностью отшучивался Кирилл Григорьевич. – Во всяком случае, у нас будет место где посудачить.

Дашкова смотрела на него как на предателя:

– И это вы, вы говорите?! А мне казалось, что вы влюблены в Екатерину Алексеевну, как Орлов… или…

– Как Понятовский?

Весталку только и можно было сбить с речи вот таким прямым ударом. Понятовский! Ему прочили польскую корону, а в жены…

– Да! – договаривала весталка.

Слухи, домыслы – все вместе сплеталось. Дома истеричная жена, здесь такая же истеричная весталка. Промеж всего – или над всеми? – не менее истеричный Государь, который напрочь забыл, что Кириллу Разумовскому надлежит быть в Малороссии, поскольку он гетман. Да и сам-то Кирилл о своей принадлежности стал забывать – все малороссийские дела были отданы на откуп старшинам, во главе с генеральным обозным Кочубеем. Родственничек как-никак! То-то понахапают в отсутствие гетмана…

Сейчас ежедневные парады и разводы на дворцовом плацу. А вечером, если не во дворце каком-нибудь – Летнем ли, Зимнем ли, – так вечер открытый, с неизменным присутствием Станислава Понятовского, пока что и не короля польского, и не любовника, пожалуй. Метая банк красивыми, холеными руками, он жаловался:

– Матка Боска! Жещинам нельзя доверять не только сердце, но и…

– …корону?

С польской короной у Станислава Понятовского пока что не получалось, а с какой такой радости он поселился в Петербурге – тоже никто не знал. Кроме Екатерины Дашковой, разумеется.

– Это лучше, чем неотесанный Орлов! – заговорщицким тоном шептала она на ухо, неизменно проигрывая.

Нарочито флегматично Кирилл Разумовский, ее более везучий партнер, уточнял:

– Это который? Их же трое, даже четверо, если московского считать.

Екатерина Дашкова категорично закрывала глазки кукольными ручками:

– Григорий!

– Герой Грос-Егерсдорфа. Так ведь он же пораненный вроде?

Иногда в слезах отбегала от него весталка, бросая карты. А чего судьбу делить, она сама придет, когда надо. Если о Понятовском еще и в прошлые годы знали, так что могли знать об Орловых? Полгода назад и слыхом не слыхали. Кто они?.. Говорили, по фамилии – Адлеры. Вроде как из немецких колонистов. Без роду, без племени. И вдруг выскочили. Григорий состоял при пленном немецком генерале Шверине и через то приблизился к Петру Федоровичу; Алексей, прозванный Алеханом, просто силач и красавец; младший Федор – прапорщик Измайловского полка. Однако храбры и отчаянны были братья, а Григорий еще и ранен при Грос-Егерсдорфе, хотя будто он один, сколько там положили народу! Но вели себя братья так, словно век жили во дворцах. А уж куролесили!…

Дашкова с восторгом оповещала:

– Нет, вы послушайте, что они этой ночью вытворили! В Фонарном переулке, где беспутные девки живут, вывеску над вторым этажом подняли: «Институт для благородных девиц». А будочников, которые вывеску хотели снять, избили, а потом вином упоили!

– Эко диво, – пытались возразить. Она находилась еще пуще:

– Намедни же у гробовщика, что на Мойке, еще хлестче вывесили: «Свадебные обеды»…

Ей и тут хотели возразить, но Кирилл Разумовский жил на Мойке, поддержал:

– Сам видел, превосхитительно!

Ему становилось скучно при таких разговорах. Понятовский ли, Орлов ли… ему-то какое дело?..

Одно понимал: краем уха и Екатерина Алексеевна эти пересуды слышала. Когда она входила, смешки стихали. Весталка принималась ее обнимать и увлекала на какой-нибудь дальний диван, чтобы наедине вволю пошептаться.

Часть шестая ГРОЗА НЕБЕСНАЯ

I

Разразилась над Петербургом страшная июньская гроза. В ее огненном сиянии неширокая Мойка казалась Невой, вышедшей из берегов. С крыш, захлестывая водостоки, лилась вода. Окатывало сияющими брызгами и балконы. Многочисленная челядь, наполнившая новый, каменный дом Кирилла Разумовского, металась по этажам, словно обычный кабацкий люд; грозный хозяин в отсутствии хозяйки на них не покрикивал. Он стоял на балконе, хорошо укрытом архитекторами; небушко гневалось не на шутку. Старый, ко всему привыкший слуга, выйдя из комнат, накинул на плечи офицерский суконный плащ.

– Промокнете, Григорьич.

Ему разрешалось так называть графа. Обязанностей по дому у него никаких не было, разве вот плащ накинуть да успокоить свои древним, как небо, присутствием.

– Принеси вина, Платоша.

– Принес уже, Григорьич, – лукаво пошамкал беззубым ртом слуга, зная, что его сиятельство не обнесет бокальчиком.

Маленький серебряный подносик сам собой оказался на балконном столике. Кирилл присел в кожаное креслице, слуга остался стоять; если бы хозяин даже приказал, приказ не исполнится. Место свое старик знал: у плеча хозяина, на своих слабых, но верных ногах. Одно давал себе послабление – называть ясновельможного Григорьичем. Наверно, потому, что слуга был подарен старшим братом, а тот ведь тоже Григорьич. Людей по всем городским и загородным домам скопилось столько, что братья не знали, куда их девать. По доброте давали приют в старости.

– Как думаешь, Платоша, успела Катерина Ивановна доехать? – давненько вынутое из погреба вино тревожным вопросом охладил.

– До Гостилиц мы, бывало, с тем Григорьичем… – под такое раздумье пришлось маленько повременить. – Мыслю, что на подъезде, а тамо лес укрывает, под елями ничего.

– Ну ладно, выпей еще да и ступай на печь. Значит, в нижние кухни. Успокоил старик своим кряхтением, и ладно. Есть о чем подумать…

По замыслу или по случаю отправил семью подальше от страшных дворцов? Одно – жена не изводит своими причудами, а другое – остережение неизбежное. Июнь не окончится ласковым солнцем. Сыновей еще раньше отселил в особый, нанятый для них дом, чтоб не цеплялись за женские юбки, не заражались истерикой, а дочки хоть и при матери, но пускай побудут у старшего брата. И безопаснее, и брату в радость; со смертью Елизаветушки он стал быстро стареть. Хватит с него и одного переворота!

«Револю-цья!» – говорит воспитанная на французский лад Екатерина Дашкова. Он говорит проще: «Божья кара». После поездки в Шлиссельбург это уже стало ясно. Страшится короны Петр Федорович, да, страшится… Не потому ли медлит с коронацией? Умудренный и любимый им Фридрих ведь чуть не кнутом подгоняет: пора! Майн Гот! Он занимается реформами этой необъятной, непонятной страны, когда и Государем-то в полном смысле не является. Известно, русские не примут Государя некоронованным, назовут его самозванцем; чего доброго, в пушку вместо ядра затолкают да пальнут на Красной площади. Так нет же: не успели похоронить его дражайшую тетушку, очень ревностную к православию, как он издает Указ, разрешающий всем бежавшим раскольникам вернуться в Россию, и более того – свободно исповедовать свою веру и совершать обряды. Чудо! Чудеса у русских в чести; внук Петра Великого сам попал в раскольничью секту, искупает грехи деда. В самых глухих углах уже нарисовали и облик этого внука: праведник-схимник, с черной раскольничьей бородой, вожеватый да ласковый. Даже царице-немке грехи прощает…

Не успели раскольники возрадоваться, как новый Указ: ать-два – отобрать у православных церквей и монастырей земельное имущество и лишить их права пользоваться крепостными крестьянами. Ни Иван Грозный, ни Алексей Михайлович, ни Петр Великий – на то не решались; он росчерком пера все уничтожил! Заволновалось и черное, и белое духовенство; слух пошел – грозит иконы повыкидывать из церквей. Лютеранская церковь строится незнамо для чего, сам в эту церковь ходит. Неуж в России введут лютеранство?!

Дальше – больше. «Указ о вольности дворянства». Хотя оно, дворянство-то, в любой момент могло подавать в отставку, а при Елизавете Петровне и вообще чувствовало себя вольготно. Но уничтожая эту привилегию – служить, как бы уничтожали и само дворянство. Само собой, говорили и в темном народе, и в паркетных залах, скоро последует освобождение крестьян…

Пожалуй, самым ретивым защитником русской «самости» стал прусский король Фридрих. Он был постарше и помудрее. Без всякого уважения к русскому престолу советовал – да что там – повелевал! – не торопиться со всякими нужными и ненужными реформами, а поскорее короноваться, чтоб власть свою укрепить. Его верноподданный русский Государь по-мальчишески глупо отвечал: «Как можно! Венцы не готовы».

Что-то слишком долго делали в России царские венцы…

Содранные с гвардейских плеч красивые и удобные петровско-елизаветинские кафтаны заменили куцыми немецкими мундирами. Ну, скажите, как выглядит телесно могучий командир Измайловского полка в таком мундиришке?..

Кирилл Разумовский, разумеется, вынужден был завести и себе такой мундир; когда собирался на плац-парад, денщики чуть ли не со слезами натягивали на плечи. Смех и грех! Один из денщиков вез в лубяном коробе запасной мундир – на случай, если первый лопнет по плечам.

Чего ж удивительного, что отправил под крыло старшего брата свою семью, наказав ему-то на старости лет не соваться в такие дела. Не прежние годы, когда брат потылицу драл; сейчас жил от всего отстраненным вельможей, и только.

Но младший-то брат едва за сорок перешагнул. За ним, ко всему прочему, были и Малороссия, и полк Измайловский, и заброшенная в этих делах Академия наук.

Единая наука оставалась – выжить!

II

Так убеждал он себя, а пока оделся этаким вольноопределяющимся барчонком и поехал в сторону Петергофа, в несчастный Монплезир.

В главном Петергофском дворце шел ремонт. Цариц много, много и забот. Екатерину Алексеевну пока не изгоняли. Возможно, письма Фридриха влияли; он-то понимал: в случае какого дурацкого казуса его любимец с треском вылетит из царского кресла, троном называемого. В Петербурге бесконечные разговоры и сплетни; дело дошло до того, что по улицам бродят солдаты и открыто поносят своего Государя, называя его изменником и приспешником короля прусского. Возможно ли такое в Берлине или королевском Потсдаме?! Фридрих шлет шалопаю одно письмо за другим, где рефреном звучит: коронация, в первую очередь коронация! Но некоронованный Император как дитя. Готовя в Большом Петергофском дворце особые покои для новой императрицы Лизки Воронцовой – а иначе ее и не называли, – Петр Федорович временами впадал и в заискивающие отношения с законной Императрицей. Так, взяв с Кирилла Разумовского слово никому не говорить о поездке в Шлиссельбург, сам в тот же день проболтался. И кому?.. Именно Екатерине Алексеевне. Я, мол, не понимаю, как в России могут уживаться два Императора?! Он даже поцеловал ее руку. Что же делать-то, царица?.. Всерьез ли, нет – она ответила:

– Повели отрубить голову, а без головы какая корона?

– Разве что?.. – всерьез принял ее совет.

Но голова осталась на плечах у несчастного узника-Императора. Собственной воли у его двоюродного, правящего брата совершенно не было, а многочисленные советники, в большинстве своем не знавшие русского языка, только сбивали с толку. За пиршественной болтовней открывались ужасные вещи; личный секретарь Волков похвастался, а Петр Федорович самодовольно подтвердил: да, в царствование покойной Государыни все депеши в войска прочитывались Волковым и передавались в копиях Великому Князю, а уж от него – естественно, Фридриху. Где, в какой стране возможно, чтобы наследник был шпионом иностранного, воюющего к тому же короля?!

В последний год своей жизни Елизавета Петровна уже склонялась объявить наследником Пуничку любимого, то есть Павла Петровича, хотя злые языки утверждали, что его следовало называть Павлом Сергеевичем, – за домашние услуги графа Сергея Салтыкова, по исполнению которых пылкий любовник был сослан в шведское посольство. Братья Разумовские немало потрудились, чтобы этот план созрел в стареющей голове Елизаветы. Во все был посвящен даже канцлер Бестужев. Даже воспитатель Павла, великий хитрец и царедворец Никита Иванович Панин. В этом случае без всяких передряг и переворотов регентшей становилась бы мать Павла – Екатерина Алексеевна. А дальше как

Бог даст. Но «заговоры», «революции», как разносила весталка Екатерина Дашкова, преждевременно открылись; Бестужева сослали в смоленскую деревню Горетово, слишком пылкого любовника графа Понятовского прогнали в родную Варшаву, ближайших советников Екатерины Алексеевны, Ададурова и Елагина, сослали – одного в Казанскую губернию, другого в Оренбург. А ведь все знали: они же были и первыми наставниками Кирилла Разумовского. Можно только удивляться, как устояли, при засилье к тому же Шуваловых, братья Разумовские!

За карточным столом, как всегда громогласно, Дашкова тыкала своим изящным пальчиком в грудь то одному, то другому:

– Вы в рубашках родились!

Старший брат похмыкивал, младший демонстративно – великий шутник! – расстегивал камзол:

– Да, ничего рубашка. У тебя как, Алексей?.. Тот, не будучи шутником, тоже поддерживал, теребя батист манишки:

– В порядке, как видите.

Теперь время всех этих шуток отошло в прошлое. Граф Кирилл Разумовский ехал, по сути, к затворнице – как недавно ездил в Шлиссельбург.

Монплезир был недалеко от Большого Петергофского дворца, дорога одна и та же, поэтому он оставил карету и своих сопроводителей еще на подъезде.

Маленький, старый, теперь уже очень сырой, Монплезир строился Великим Петром, конечно, не для дворцовых приемов. Место уединений и раздумий, куда и царям не грешно уединиться. Петр, само собой, не предполагал, что Монплезир станет местом заточения жены его внука. Чуть получше Шлиссельбурга, но в общем-то одно и то же. Одно могло утешать: ни стражи, ни огорожи. Немногие слуги и прислужницы Кирилла в лицо знали, с поклонами провели во внутренние покои, ни о чем не спрашивая. Правда, с какими-то намеками и ужимками. Суть стала ясна, когда дежурившая у покоев фрейлина слишком громогласно объявила:- Граф Кирилл Григорьевич Разумовский!

Там был и другой Григорий, а он что же – сотоварищем ему? Поздоровались как старые приятели, запросто, и Кирилл запросто же поцеловал ручку у ее величества – так называть Екатерину Алексеевну можно было только с доброй иронией. Какое «величество», когда в Петергофском дворце сидит толстым задом Лизка Воронцова?! Не было секретом, что именно она и научила «чертушку» любовным утехам. Что не дано было герцогине Фике – дано племяннице графа Воронцова. Кто подсматривал в замочную скважину, но ведь твердили все: голая Лизка, голожопого же Петрушку бьет плетью, чтоб он воспламенился. Вот история российского царствия…

Кирилл пожалел, что явился не вовремя, но и Орлов, и сама Екатерина Алексеевна были другого мнения. Речь и между ними, видимо, шла не о любовных утехах.

– Как хорошо, Кирилл Григорьевич!

– Вы на огонек, граф, прилетели.

Он сел, удивляясь такому миропониманию. Первым открылся Григорий Орлов:

– Граф Кирилл Григорьевич, вы ведь понимаете, что время дальнейших отсрочек не терпит. Надо ли объяснять?

– Не надо.

– Вот и прекрасно. Мой брат Федор не в великих чинах, но он служит в вашем полку. Можно ему доверить роль связного?

– Если старший брат подтверждает, я не имею ничего против.

– Старший брат ручается за него. Что бы ни случилось – доброй ли, злой ли его вести верить неукоснительно. О вас, Кирилл Григорьевич, я не говорю: без вас вообще ничего не может совершиться…

– …«революция», как говорит княгиня Дашкова, да?

Ироничный тон выдавал Екатерину Алексеевну: она-то такими словами не бросалась.

– Мне иногда кажется, что его величество, сажая на трон Лизку, более влюблен в Катю Дашкову, ее сестрицу. А?..

Орлов отхлебнул вина, по-мужски рассмеялся:

– Будь так, князь Дашков давно бы пропорол шпагой брюхо «чертушке»!

– Не забывайтесь, Гриша… – по-свойски забыла чины Екатерина Алексеевна. – «Чертушка», как вы изволили выразиться, мой законный супруг. Оскорбляя его – вы оскорбляете меня.

Вот и пойми женщин!

– Прекрасно! Но мы ведь собираемся свергнуть его?..

– Свергать – еще не значит убивать. Ой, Гриша!…

Она осеклась, видимо, поняв, что слишком проговаривается. Кирилл потупился, ожидая, чем закончится эта перепалка, но закончилась она более чем в его пользу. Орлов вспомнил:

– Опять опаздываю! Служба при генерале, в бою с которым меня самого чуть не пропороли штыком… Надо везти его на обед к Государю.

Он грубовато чмокнул ее величеству руку, схватил отстегнутую и приставленную к стене шпагу и вышел.

Кирилл внимательно посмотрел на Екатерину Алексеевну:

– Не слишком ли показушно он уступил место сопернику?

Теперь она изучающе подняла на него свои серые глаза:

– Вы – соперник? Будь так, возле меня не было бы ни Орлова, ни…

– … Понятовского?

– А вы злы, оказывается.

– Что же мне остается, ваше величество…

– Екатерина Алексеевна!

– Не гневайтесь, я помню. – Он совсем иначе, чем Орлов, припал к ее аккуратной, захолодавшей ручке. – Июнь, а вы озябли, Екатерина…

– Можно и не договаривать. Ведь так и жену вашу зовут? Когда вы успеваете? Кажется, десять?..

– Девять со смертью Дарьюшки… Но ведь ожидается прибавка!- Счастливый вы человек, Кирилл…

– Тоже не договаривайте. По крайней мере, будет чем утешиться в вечернее одиночество…

– При такой-то огромной семье?

– Ребятишек я отселил в специально для них нанятый дом, чтоб не цеплялись за женские юбки, а Екатерину Ивановну с дочками отправил в Гостилицы.

– Тылы к обороне готовите, мой гетман?

– Да, ваш, Екатерина… – Он опустился на колени и склонил голову в подол ее простенького, домашнего роброна[14], договорив уже в глухоту подола:… Алексеевна. Всегда – Алексеевна!

Она просунула уже согревшуюся ладошку под зачес его парика.

– Видите, какие мы откровенные? А все потому, что вы никогда не порушите уготованной вам границы.

– Не порушу, ваше…

– …величество, да, да! Дальше, граф! Не слишком ли вы боготворите меня?

– Лишку тут не может быть, ваше величество. Добро бы чинов ожидал, а то…

– …а то нас ждет одинаковая участь. Вы же не отступитесь?

– Нет.

– И я не отступлюсь. Давайте посидим спокойно, – подняла она его голову. – Бежать мне отсюда незачем… да и некуда…

– Как это – некуда? В полк Измайловский!

– Вот именно, только в полк… Погодите. Встаньте. Кто-то идет?

– Не идет, а летит!

Влетела Дашкова. Разрумянившаяся от быстрой ходьбы, как всегда решительная и многоголосая.

– Мало, измайловцы! В Преображенском полку целая рота отказалась выходить из казарм! Там, где командир Пассек! Я только что от него. Он говорит: чего они медлят? Кирилл Григорьевич, вы-то хоть ее подтолкните. Революцья не терпит промедления!

Она принялась целовать Екатерину Алексеевну и что-то нашептывать ей на ушко. Это грозило затянуться надолго. Кирилл встал, чтобы откланяться.

– Я все понял, княгиня. С ее величеством мы обо всем договорились. Самое время мне идти в полк. Место командира возле солдат.

Екатерина Алексеевна лукаво выглянула из-за головы Дашковой:

– А у нас самое время – поболтать. Спасибо, граф, что навестили затворницу.

Он поцеловал ручку и ушел к карете, посмеиваясь: «Заговорит насмерть!»

III

В Академии наук был вечный адъюнкт Иван Андреевич Тауберт. Он заведовал типографией, библиотекой, а главное – в его ведении оставалось настроение президента, отлученного от всяких научных дел. Плац-парады, психозы жены, подраставшие сыновья – мало, чтоб и самому сойти с ума. Положим, четверо дочек так или этак оставались при матери, но сыновья-то – как пятеро необузданных коней. Маленькие, и те топали ножками, когда мать кричала: то не делай, это не трожь, туда-сюда не ходи! А между тем старшему, Алексею, исполнилось уже тринадцать, он с легкой руки отца и сущего в военных науках Императора был произведен в ротмистры Конногвардейского полка. Разумеется, видя лошадей только запряженных в коляски. Служба могла идти и при подоле матери, дело обычное. Этого гетман-отец не отрицал – но мужской характер? Маменькины сынки и подраться-то как следует не могли; за каждым из них следовала толпа слуг и служителей, все в юбках, ужимках, кривляний. Прямо беда!

И вот, в кои-то дни вырвавшись в Академию, гетман-президент и разговорился с отменным семьянином, русским немцем. С главного слова и начал:

– Беда!

– Это у вас-то, ваше сиятельство? – опешил рассудительный немец.- У меня, Иван Андреевич. Ума не приложу, что делать с сыновьями! Хоть разлучай их с матерью…

С какой-то стати рассказал о семейном бедламе. А кому больше? Старшему брату? У того одно хмыканье:

– Да надери ты космы своей графинюшке! А что юбок слишком много… так ты, братец, почаще их задирай, которые, конечно, помоложе.

Вот и весь совет. Тауберт – нет. У него и сыновей-то не было, одни дочки, а ведь что присоветовал:

– Отселить надо. Подвести их под мужское управление. Смею думать, ваше сиятельство, что средства ваши позволяют нанять для сыновей отдельный дом, с чисто мужской прислугой. Женский визг не будет разрывать им уши.

Вначале посмеялся над таким советом, потом призадумался, а в последнее время, при всех несуразных-то дворцовых делах, взял да и исполнил. Чисто по-мужски, даже не совещаясь с графинюшкой. Просто нанял дом – да что там – дворец – на Васильевском острове, устроил все службы и кухни и в одно прекрасное утро согнал всех своих мужиков в общую карету. Цок-перецок копыта – вот ваш дом, ротмистры и все прочие!

Истерика была, конечно, знатная, но графинюшка даже адреса не знала, а слуги не осмелились бы ябедничать на своего гетмана. Любили его к тому ж. Он понавез их из своих имений и тоже выходить из дома воспретил. Ну, там учителя, гувернеры-французы или немцы, танцоры, фехтовальных дел мастера. Нанятый дворец гудел, как казарма. Сыновья, не знавшие, что такое потасовка, теперь ходили с разбитыми носами, синяками подглазными. Милое дело, как приедешь их навестить! Главное, ни единой юбки в хоромах, ни единого женского душка. Уборку, и ту крепостные делали. Разве что барское бельишко к прачкам отвозили, а слуги сами управлялись. Места всей мужской орде хватало, спали кто на циновках, кто на лежанках, кто по лавкам. Барские спальни и классы, конечно, наособь, на втором этаже. Отцом-гетманом руководило воспоминание о своем юношеском воспитании, под рукой старшего брата. Ведь вышел же толк? Значит, надо выбивать толк и из душ испорченных бабами ребятишек.

Пример был настолько заразителен, что он присоединил к своим ребятишкам сынка Григория Теплова, одного младого Алсуфьева, еще нескольких лоботрясиков. Пансионат, да и только!

Управителем этого гетманского пансионата, по совету все того же Тауберта, назначил, конечно, немца. В лице Карла Зиберта. Этот недавно в Россию прибыл, пьянством еще не заразился. Слуг-то надо держать в добронравии? Хотя бы того же Николашу? Он не имел никакой определенной должности при доме, а между тем ничего без него не делалось, будь то вечернее застолье или разниманье драк. Только и слышалось:

– Никола-аша?..

– Где Николаша? У Андрюшки юшка опять…

– Раму шпагой вышибли… Никола-аша?.. Прикатив из Монплезира в самом раздражительном состоянии – Академия была ведь только для отговорки, – гетман застал Николашу за очень серьезным занятием. Тот держал Левушку между ног со спущенными штанишками и нешуточно порол, приговаривая:

– А будешь ли обижать Олсуфьюшку, а будешь ли драться?..

– Не бу-уду!… – вопил Лева, которого в отцовском дворце бабы на руках таскали.

– Громче отвечай, – требовал старый солдат, видя вошедшего отца, но в то же время вроде как и не видя. Такое воспитание не то чтобы поощрялось, но и не возбранялось.

Кончив экзекуцию, солдат сам надернул Левушке штанишки и наказал:

– Пойди умойся, а потом уж с отцом поздравишься. Поклонился без всякой вины пред озабоченным гетманом, да того и не сынишка беспокоил – не задерет же Николаша Левушку, тем более Андрея или Петра; тринадцатилетний ротмистр Алексей и сам может дать сдачи. Вот живет и живет калека, трижды пропоротый шведским штыком еще во времена Петра Великого. И за что его возлюбил отнюдь не сентиментальный гетман? Во времена его учебной молодости Николаша был стар, а теперь чего же?.. Наставников возле ребятишек было немало, но кто-то же должен и жизни учить. Президенту Академии – да нуждаться в учителях! Положим, Михайло Ломоносов весь в трудах и копоти при изготовлении цветных стекол, но Тауберт плохих не посоветует. Так явился адъюнкт-математик Румовский, адъюнкт Шлецер, раскопавший русские летописи. Благодаря Шлецеру явился в домашнем гетманском институте такой предмет, как «Познание отечества». Это во вторую смену уроки солдата Николаши, а в первую его ученики дотошно разбирали вопрос: «Как велика Россия сравнительно с Германиею и Голландией)?» Немец Шлецер должен был иметь большое мужество, чтобы при Императоре-Голштинце вбивать в головы своих питомцев такие истины. И то сказать, за немалые деньги. Граф Разумовский отпустил на домашний институт десять тысяч ежегодных. Может, по аналогии: дом-то находился на 10-й линии Васильевского острова. Приезд графа – это праздник для учителей, для управителя Карла Зиберта, особливо для Николаши, который ничуть не боялся выговора за спущенные у Левушки штанишки. Хотя было полно прислуги и камердинеров, он не меньше их суетился у стола, всем, конечно, мешая. Но попробуй-ка отгони старого солдата! Он и графу попенял:

– А вы бы, ваше сиятельство, в креслице пока посидели. Лицо-то ваше что-то сегодня хмурое. Опять немцы?

При немцах же и спрашивал. Что возьмешь? Застолье, оно всех уравняет.

Да только не вышло сегодня по-прежнему: графинюшка нагрянула с целым сонмом прислужниц. Где уж она узнала адресок – Бог весть. Но прикатила же! Со слезами:

– Да где ж мои милые детушки?..

Навстречу ей Левушка, умытый и аккуратно поддернувший штанишки. С родительским поклоном:

– Здесь мы, матушка. Науки постигаем весьма похвально.

Вид старого солдата, с ремешком, подвешенным к кушаку, поверг в шок:

– Так он жив, что ли, еще?..

– Жив, ваше сиятельство, и не помру, пока деток ваших в люди не выведу.

– Он главный профессор, что ли?.. Кирилл Григорьевич?

– Главный, – пресерьезно отвечал застигнутый врасплох муж. – Вам, графинюшка, нечего беспокоиться. Наука гораздо подвигается. Вот сегодня был урок «Познание отечества». Похвальбы достойно. А посему я провожу вас до кареты?..

– Гнать? Деток материнской ласки лишивши? Смертоубивец ты, граф Кирила!

Истерика грозила затянуться, а в столовой жаркое остывало. Да и вино? Оно ж согреться могло!

Гетман решительно взял Екатерину Ивановну под локоток и повел к карете. Усадил со всей нежностью, ручку на прощание поцеловал, ручкой же и помахал вослед и только уже потом себе попенял:

– Шабаш! Испортила аппетит. И кто в ее честь шпионит?..

Вот так: везде заговоры, шпионы…

И по такому прекрасному июньскому времени никуда не сокроешься. Надо наказать брату Алексею, чтоб покрепче держал Екатерину Ивановну в Гостилицах… Накрепко чтоб запирал!

IV

Июнь подходил к концу. Над Петербургом и его дачными окрестностями гремели грозы. Они в этом году были почему-то особенно сильны. А когда хлестали ливни, балы и увеселения поневоле убирались под крыши дворцов. Так было и в этот день в Ораниенбауме. В Японской зале давался большой обед, а после него маскарад в театре. Вот тоже мода отчаяния: маскарады. Все хотели спрятаться под какой-нибудь личиной и невыдавать себя до поры до времени. Муж Екатерины весталки, князь Дашков, состоял – якобы – в тесной дружбе с Петром Федоровичем, тот частенько гостевал то у старшего, то у младшего Разумовского, канцлер Воронцов из-за своей племянницы Лизки был вроде заодно с Императором, тот вроде бы гневался на сплетни сестрицы своей любовницы, грубая и неотесанная Елизавета Романовна на большее и не претендовала, как быть постоянно у плеча Петра Федоровича – он публично прочил ее в новоявленные Императрицы. Если в России два Императора – Петр Федорович и Иоанн Антонович, то почему бы не быть двум Императрицам? Все делали вид, что так и надо. А потому – маски, маски, маски!

Екатерине Алексеевне не было смысла совершенно скрываться – все равно бы узнали. Да и негоже ее величеству впадать в клоунаду. Так, изящная картонка на лице, раскрашенная под фею. Весь остальной убор вполне бальный. Вот Елизавете Романовне, с обликом петербургской кухарки, – той, может, и пристало представать восточной царицей! Так Петр Федорович захотел, а ему не откажешь. Изящно, как ей казалось, плавала по залу восточная толстуха; не то что фея, даже не прикрывшая какой-нибудь мишурой фамильные, подаренные еще Елизаветой Петровной бриллианты. Ну, да ведь каждому свое. Гордыня феи представала и на маскараде; она сама ни с кем не заговаривала, исполняла некий вечерний ритуал.

Да так оно и было; в ее положении, хоть и брошенной, но все еще супруги Императора не пристало манкировать маскарадом. Она исполняла некий заданный ритуал, тихо кружа по залу, полному капуцинов, паяцев, разбойников и просто смешных рож. Всеми узнаваемая, но никем вроде не узнанная. Что было под веселой маской феи, знали немногие. Разве что широкоплечий татарин, в халате поверх гвардейского мундира и в укутавшей голову, даже глаза, чалме. Он незримо для других, но для феи понятно, преследовал ее; на то и татарин. Впрочем, все друг за другом ходили. Любовные игры даже в старости не мешали. Ничего удивительного, что в какой-то момент татарин поклонился фее; значит, понравилась дочь лесов.

– Будьте сегодня, милая фея, особенно осторожны! Пузатый капуцин мимо проплывал, речь татарина оборвалась. Потом снова:

– Заметили, насколько мрачен был Император за обедом?

Фея слегка склонила голову.

– Перед самым обедом полковник барон Будберг доложил Императору, что обнаружен заговор, во главе которого…

Теперь италийский пират помешал, явно прислушиваясь. У татарина хватило терпения молчаливо покружить по залу.

– .. стоят две Екатерины, одна…

Католический монах, в низко надвинутом башлыке, заинтересовался татарином, приостановился, будто ему мешали проходить. Татарин с несвойственной крымцу вежливостью посторонился – монах засеменил толстыми ляжками, приплясывая на месте, но дольше оставаться возле феи и ее собеседника не посмел.

– Имя называть не буду, ибо и – стены здесь имеют уши. Но вот что имейте в виду, милая фея: кого-то из Екатерин полковнику Будбергу приказано арестовать и поместить под караул до выяснения обстоятельств…

Черт, с картонным крючковатым носом и размалеванной рожей, тут как тут, запрыгал обочь, как и полагается черту, с похабными ужимками. Он, кажется уловил что-то своим накладным ухом. Ну, татарин и повел себя как татарин – дал хорошего пинка; черт взвизгнул старческим плаксивым голосом, а фея покачала увитой цветами головкой:

– Так вы, добрый татарин, всех православных перебьете…

– …кроме вас, милая фея!

В этом слишком громком восклицании не было ничего интересного. Оказавшийся рядом гусар, явно женской комплекции, фыркнул и проскакал на одной ножке.- Не ваша ли соперница?..

Фея в знак согласия склонила головку.

– Но я не договорил: Будбергу приказано отложить исполнение до конца маскерада, ибо здесь где-то прыгает и канцлер, и дипломаты иноземные, так, чтобы не было скандала…

Как ни тихо ато говорил татарин, склонясь к увитому цветами ушку, – цыгана принесло, а может, и цыганку, кто их разберет, все в цветных лохмотьях.

Ждать пришлось долго, нарочито громко проговаривая пустые слова, вроде того: «милая фея», «прикажите умереть», «превратиться в глыбу бесчувственного льда…»

Но даже и неотесанному цыгану нельзя же было торчать на одной паркетине, с утробным вздохом потащился дальше.

– Я пойду заниматься своими делами, а вы поскорее и незаметно убирайтесь в Монплезир и никуда оттуда не выходите, вас найдут, когда надо… милая… несчастная фея…

Не мог же татарин бесконечно объясняться в любви; татары – они такие: хватают баб, бросают поперек седла – и вскачь по степи! Но у этого татарина, вероятно, не было ни коня, ни седла, да и какая тут степь – летний роскошный парк за окнами Японской залы, а недалече и море, вместо степи-то. Впрочем, и море, и степь, и лес, шумящий за окнами, – все едино: воля! Фее пора было убегать в свою природную стихию. Но ведь некоторый порядок в своем одеянии надо навести? А туалетными комнатами и феям не возбранялось пользоваться; она юркнула в одну из дамских дверей. Стоп цыгане! Стоп монахи… и всякие прочие черти! Вас не пустит за эти двери запах духов, не чуждых и феям. Она склонилась над серебряным тазом с водой и омочила разгоряченные, вспотевшие щеки. Глядь, с другой стороны таза – другие щечки, знакомые!

– Ах, Катя! Тяжко мне…

– Знаю, что тяжко, хоть и не называю имени, ведь даже здесь?..

Нет, пока никого не было.

– Пассека арестовали.

Это – капитана Преображенского полка; той самой роты, которая отказалась выходить из казарм.

– В Измайловском полку все готово, чтобы принять вас, моя милая…

– Мне только что сказали это, и теми же самыми словами…

– Да? Как он посмел явиться сюда?! Ему надо быть в полку!…

Крестьянская насурмленная девочка, в лапотках к тому же, а затопала ножками, как какая-нибудь разгневанная княжна. Вот какие превращения случаются в Японской зале…

– Он уже полетел к себе. Пора и мне. Я думаю, крестьянской девочке не возбраняется общаться с феями… Проводи меня через дверь прислужницы на заднее крыльцо, а там пешочком…

Эти дамские комнаты имели так называемый черный ход. Не могли же выносить горшки через парадные залы!

Они успели захлопнуть скромную заднюю дверь, прежде чем раздались хоть и дамские, но сердитые голоса:

– Но куда могли деться?

– Разве что?..

Пара крепких ног затопала к задней двери, но там уже щелкнул засов, и тихое напутствие:

– Ступайте… через меня они не пройдут!…

Фея чмокнула в щеку какую-то незнакомую бабу и столь быстро пустилась, что лапотки ее сопроводительницы явно не поспевали.

– Что, Катя, непривычно в таких щегольских башмачках?

– Ах, непривычно! Мы их просто скинем… У меня тут рядом карета, а в карете… догадайтесь – кто?

– Орлов?

– Вы догадливы… но не совсем, Величественная фея. Младший Орлов. У старшего более важные дела… позаботиться о вашей безопасности… Оставайтесь пока в Монплезире. До утра вас не тронут… ибо маскерад рано не закончится, пить будут до утра да отмываться от всякой накраски. Мне так сказали.

– Так же сказали и мне, Катя.

Она опять была немного разочарована, поскольку ее явно обходили с новостями. Ох, уж эти мужики!

– Не обижайся, Катя. Не одна же ты в моих охранниках. Передай, кому надо: я буду сидеть в своей тюрьме и никуда не выйду до утра.

Она повелительно чмокнула, как и ту женщину, босую девчушку, и быстро пошла к сегодняшней тюрьме. Монплезиром ее Петр Великий назвал, надо же! Шутник был Государь-воитель, предназначал Монплезир для тихого уединения, значит, так тому и быть: уединимся до утра. А там как Бог даст!…

V

Боги имели вполне человеческие лица. Скинули шелковые татарские халаты и пропотевшие чалмы, умылись, успокоились немного вином, насторожились и притихли.

Граф Кирилл Григорьевич Разумовский был именно насторожен своим одиночеством. Громадный дворец набит слугами, но все они, за исключением нескольких камердинеров, похрапывали на задней половине. Сыновья обретались на 10-й линии Васильевского острова. Графиня Екатерина Ивановна вместе с дочерьми была отправлена к старшему брату в Гостилицы. Как и Петергоф, и Ораниенбаум, и несчастный Монплезир, в той же, Курляндской стороне, но в лесной глуши. Собственно, Гостилицы стали гостевым дворцом, где любила проводить время Елизавета Петровна, с доброй руки брата, Алексея, при Петре Великом это была всего лишь дорожная изба на пути к Риге. «Нас здесь пушками не возьмешь», – любил в последнее время шутить отставной фельдмаршал, никогда не воевавший. У него вкруг дома-дворца и были собственные пушки, салютовавшие каждой доброй рюмке. Да ведь пятком пушек в случае чего не отобьешься… Гетман наказал фельдмаршалу: «Сиди-ка, братец, не высовывайся». Вот так, младший командовал старшим.

Тихо было в доме, тихо в окрестностях Мойки. Под окнами пошумливал молодой еще сад. Не гроза ли опять собирается? Замучили в нынешнем году грозы. Как наказание Господне!

В эту ночь город долго укладывался спать. Кирилл и на царском маскераде побывал, и со многими масками переговорил, а ясности в голове не прибавилось. Что-то должно было случиться под утро… Но что?

Вино было с ледника, хорошее, холодное. Но душу все равно жгла тревога. Раскрытое окно не охлаждало. Да, так оно и есть: опять грозу натягивало с побережья. Совсем бы ни к чему… Какое-то предчувствие подсказывало: под утро ли, в самую ли ночь – все равно придется скакать – добро бы не по грязи. В ливень в окрестности Петербурга увязали по колено; не в торфяниках, так в глине, не в глине, так в песке. Хуже места не мог сыскать Петр-воитель. Многие поругивали неугомонного воителя, а попробуй-ка выгони кого из Петербурга. Карау-ул! Опала!

Под такое настроение пьется хорошо. Кирилл Григорьевич только наполнил из кувшина бокал, как осторожно скрипнула бронзовая ручка двери; маленькая хитрость – он не велел ее часто смазывать, чтоб звонками лишний шум не поднимать. По легкому скрипу понял: ночной камердинер, Никита.

– Входи, – сказал, не поворачиваясь. Камердинер был в мягких, с войлочной подошвой туфлях, в них мог ходить по всему дому, как мышь, хотя пребывал о шести пудах. Он нагнулся к самому уху, словно чего-то остерегаясь:

– Ваше сиятельство, прапорщик Измайловского полка.

– Орлов?

– Да. Дело, говорит, неотложное.

– Впусти.

Прапорщик был при шпаге и с засунутыми за пояс двумя пистолетами. Сущий разбойник. Но командиру полка отсалютовал шпагой вполне по-гвардейски. Камердинер, разумеется, сразу же вышел. Его сиятельство подслухов не любит.

– Говори, – обернулся от окна, сесть, однако, не предлагая.

Негромко, но четко:

– Пассека в Преображенском арестовали. По приказу из Ораниенбаума. В нашем полку тоже опасаются. Офицеры ждут распоряжений командира… так мне велели передать, ваше сиятельство, – с некоторым извинением добавил: – Брат Григорий. Он сбежал от своего генерала Шверина и теперь у нас… вернее, был у нас, сейчас поехал к княгине Дашковой. Простите, ваше сиятельство, Алехан без вашего разрешения поехал к Государыне, чтоб привезти ее прямо в Измайловский полк. Встречь ей выедет с Екатериной Романовной брат Григорий… надо, чтоб при женщине женщина же и была сопутницей. Мне наказано спросить, ваше сиятельство: правильно ли мы поступили? Не оставалось времени для сношений с вами, вести плохие из Ораниенбаума, там пьянка, говорят, закончилась…

Дальше прапорщик Федор Орлов не знал, что докладывать, глянул на своего командира.

Командир встал, давая понять, что дальнейших разговоров не будет:

– Все правильно, господин прапорщик. Благодарю за службу.

Тот шпагой отдал честь и зашагал к двери.

– Я еду вслед за вами. Готовьтесь к встрече. Прапорщик обернулся и склонил голову, прежде чем выйти за дверь. Она сама собой открылась под рукой вышколенного камердинера.

Легко сказать – еду вслед за вами! Не с пустыми же руками ехать.

Он кашлянул погромче. Камердинер знал – это срочный сигнал.

– Подними, Никита, одного из сержантов. Одного! – предостерег от излишней ревности.

Сержант тотчас же явился, отирая рукой измятое лицо.

– Бери мою карету, скачи в Академию. При ней квартира адъюнкта Тауберта, он содержатель академической типографии. Без всяких отговорок – немедленно в карету и ко мне.

Сержанта унесло приказным ветром, камердинер опять скрылся за дверью, где был для него, как и для всех ожидавших, небольшой диванчик.

Кирилл Григорьевич помолился Богородице, икона которой была в ряду небольшого кабинетного чина. Лицо, как и всегда, оставалось спокойным, даже флегматичным. Но кто мог проникнуть в суть хохлацкой флегмы? Слезы жгли душу, наружу не проникая. Он прекрасно понимал, что делает, быть может, смертельный шаг… но не сделать его не мог! Не только громкие мысли… о России там, Отечестве, об униженном и попранном народе… нет, теснилось в груди нечто личное, такое, что и самому себе признаться стыдно… сколько лет, сколько зим он мается этой душевной дурью? Иначе не назовешь. Любовь?.. Да он не слишком и слово-то это понимает. Не больше, чем немецкий колонист Адлер, ставший Григорием Орловым; тот любовь не выпрашивает – берет! Можно понять свою милую фею: нахал, красавец, гвардейский мужлан, ловелас, каких поискать! Что еще бабе надо? Княгини ли, императрицы – они ж все равно бабы. Вот старший брат Алексей сразу это понял и назвал свою Елизаветушку «господыней», а она в ответ окрестила его «другом нелицемерным» и «ночным Императором». Жизнь, какая и у царей редко бывает. Он-то, младший братец, – трус, что ли? Да нет вроде, если собирается сделать первый шаг, зная, что у Орлова-то шаг будет вторым. А в итоге?.. На первые роли Кирилл Разумовский никогда не попадет… потому что не в старшего брата уродился…

«Пресвятая Мати-Богородица, помоги! Все у меня есть в жизни, что человеку потребно, но нет только одного – сердечного жару. Я не зажгу свою фею, хотя вполне возможно, что сам сгорю. Без ропота, Мати-Богородица, без сожаления. Такие, как я, недотепы, жизнь кончают на плахе – отврати ее, холодную дубовину от моей выи. Деток своих многоликих я не забыл, я им вечный отец и кормилец… если жив буду! Пожалей их, Пресвятая Мати – ничего не могу с собой поделать… Я пойду… я уже иду!…»

Странно, что за всей этой сумятицей мысль работала ясно и четко. Не случайно же первым делом послал сержанта в типографию, а пока он объявится, надо сесть за письменный стол. Это лучше бы сделал Григорий Теплов, но он сейчас на гауптвахте, выйти с гауптвахты сможет, если все будут живы. Тогда и подправит слог, если корявый выйдет. Сейчас не до красивостей, сейчас суть важна. А суть в трех словах:

«Манифест…»

«Самодержавный…»

«Екатерина…»

Вот эти три слова и следует связать воедино. Не вызывая слуги, исполнявшего секретарские обязанности, – зачем свидетели лишние? – он достал из стола бумагу, поскреб пером в бронзово-ясной чернильнице и размашисто, широко зашагал: по белому листу, как по каменным плитам плаца:

«Божией милостью мы, Екатерина Вторая, Императрица и Самодержица Всероссийская и пр., и пр., и пр. Всем прямым сынам Отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому государству начиналась самым делом…»

Получалось не очень складно. В таких бумагах он был не силен. Привык, чтоб лукавые письмена сочинял Теплов, но ведь он на гауптвахте… Посажен за оскорбление голштинцев. Говорят, крепким матом их обкладывал, думая, что ничего не смыслят по-русски, да один оказался грамотей! Перевел все на немецкий, пред командирами выслужиться хотел, сразу Петру III доложили. Судить, видимо, было некогда, просто упрятали на гауптвахту. Да это же совсем близко от Мойки, при Штабе!

Все же он некоторое время колебался, прежде чем опять громко покашлял. Камердинер не замедлил поскрестись в дверь.

– Давай еще двух сержантов.

И те проворно вскочили с диванов, совсем не по служебному растирая ладонями лица.

– Вот что, братцы! На центральной гауптвахте, при Штабе, сидит адъюнкт Академии, по фамилии Теплов. Он очень мне потребен. Нужно его освободить… но пока без лишнего шума. Поняли?

Едва ли все понимали сержанты, но бросились исполнять приказ своего командира.

А командир, бросив заляпанное чернилами перо, схватил новое и продолжал круто шагать по булыжнику бумаги:

«… Закон наш православный греческий перво всего возчувствовал свое потрясение и истребление своих преданий церковных, так что церковь наша греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменою древняго в России православия и принятием иноверного закона…»

Да, он тут никаких основ не потрясал: шепот такой по городу шел, что не уничтожь Петр III Тайную канцелярию, стены ее от гнева содрогнулись бы.

«… Слава российская, возведенная на высокую степень своим победоносным оружием, чрез многое свое кровопролитие заключением новаго мира с самым ея злодеем отдана уже действительно в совершенное порабощение; а между тем внутренние порядки, составляющие целость всего нашего отечества, совсем испровержены. Того ради убеждены будучи всех наших верноподданных таковою опасностью, принуждены были, приняв Бога и Его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных ясное и нелицемерное, вступили на Престол наш всеросссийской, самодержавной, в чем и все наши верноподданные присягу нам торжественную учинили.

Екатерина…»

В последний момент одолело сомнение: Екатерина-то знать о том не знала. Не слишком ли много на себя берет… не слишком ли ретиво ложится голова на плаху?..

Но вернулись сержанты, с весело улыбающимся Григорием Тепловым. Кирилл Григорьевич пошел к нему навстречу, розымая свои широкие, сильные руки:- Ну вот, ученый муж наш! А то я замаялся с письмоделаньем. Никого там не прибили? – это сержантам.

Те замялись маленько, Теплов за них заступился:

– Не без того, но, кажется, живы… Заперты пока. На всякий случай.

Вникать в это мелкое дело не было времени.

– Григорий Николаевич, прочитай побыстрее, подправь, ежели…

Но подправлять особо было некогда: очередной солдат волок Тауберта. У старика подкашивались ноги, видимо, от какого-то нехорошего предчувствия.

– Иван Андреевич, – выхватил бумагу из рук Теплова, ему сунул. – Подымай лучшего наборщика, под личным доглядом пускай срочно набирает и печатает сотню экземпляров. Так, чтоб умещалось на одном листе.

Тот стал читать, все более и более бледнея.

– Выпейте вина для бодрости… – не успел сказать, а камердинер уже вносил поднос. – С Богом! Займемся каждый своим делом.

При последних словах Тауберт упал на колени, вздымая руки:

– Ваше сиятельство! У меня семья, жена больная… Пощадите, ваше сиятельство!

– Поздно, Иван Андреевич, – без церемоний поднял его за воротник и хорошо встряхнул. – Ты теперь знаешь содержание сего Манифеста, отпустить тебя не-можно. К рассвету листы должны быть готовы… или секир башка!

С настенного ковра, на котором висело разное оружие, выдернул турецкий ятаган и протянул сержанту:

– В случае какого запирательства или упрямства – от моего имени руби! Со шпагой долго возиться!

Лихо засунув ятаган за пояс, сержант повел Тауберта к дверям.

– Скажите моему кучеру: лошадей не жалеть. Еще раз: с Богом!

Всех разнесло по своим местам. Они остались с Тепловым вдвоем.

– Нам тоже, Григорий Николаевич, засиживаться некогда, – поднял бокал. – После расскажешь… как ты материл голштинцев! Я сейчас в полк, а ты студиозов буди. Каждому по десяти рублей. Империал! – выхватил он из бюро кожаный мешочек. По мере печатания пускай клеют на воротах казарм, на воротах Сената, на площадях. Покрепче, клею не жалеть! Никак опять гроза собирается? Не отмокли бы листы…

В небе бухнуло раз и другой, разорвалось несколько почти осадных снарядов, затарабанил крупный летний дождь.

– Ну, да такие дожди не затягиваются. Правда, я не спросил: ты-то, Григорий Николаевич, с нами? Сержанта приставлять надо?

– Не надо, Кирилл Григорьевич, – махнул тот свой бокал. – В случае чего места ведь на плахе хватит?

– Хватит-то хватит, но не каркай, Григорий Николаевич!

Теплов едва ли видел когда своего гетмана и президента таким сердитым. Кажется, понял, какое производит впечатление и его начальник:

– Устал я до смерти… А мне ведь еще к солдатам… Теплов коротко поклонился и быстро вышел. Надо бы прилечь на часок, чтоб главное дело с рассветом начать…

Гроза пронеслась в пять минут и затихла, словно чего-то выжидая. Духоту петербургских улиц она не размела. Раскрытые окна, выходящие в сад, не давали прохлады. Кирилл Григорьевич покашлял громче обычного. Вошедший камердинер не понял, чего хочет хозяин.

– Умыться.

Гетман прошел в туалетную комнату, где уже гремел тазом кто-то из слуг, сбросил пропотевшую сорочку:

– Похолоднее полей, Никита.

Пока камердинер растирал его плечи, решился: полчаса надо все-таки подремать. Спальня была рядом. Запрокидываясь на кровать, наказал:

– Не больше получаса. Поднимай хоть кулаками!. Город спал, ни о каких передрягах не думая. И он так же бездумно ткнулся головой в подушку, и…

…словно в этот же момент забарабанили по плечам кулаки:

– Ваше сиятельство! Я и так пяток минут прибавил… грешен…

Добрым слугам такой грех можно было простить.

VI

Гроза пощадила это тревожное утро. Она несколько раз собиралась, истинно грозилась, швыряя в ночных путников пригоршни воды, но всякий раз лишь шаловливо смеялась. Солнце прорывалось сквозь тучи, а потом и вовсе выкатило во весь шар. Благо как омыло землю, не натворив грязи!

Кирилл Григорьевич с двумя сержантами быстро докатил до деревни Калинкиной, где стоял его полк. Это на той стороне Петербурга, по Петергофской дороге. Он знал, что за Екатериной Алексеевной послан экипаж с Алексеем Орловым; возле Монплезира могло не найтись ни лошадей, ни колес. Экипаж был простой, наемный, навстречу, на смену ему, был выслан другой, получше, с четверкой лошадей, во главе с Орловым Григорием, который в Ямской слободе нанял для себя еще и парную коляску. С Екатериной Алексеевной могли быть прислужницы, куда всем деваться.

Командир Измайловского полка прибыл в коляске, но ему тут же подвели полкового коня. Он не был лихим наездником и, чуть покряхтывая, поднялся в седло. Из-под руки посмотрел, как раз на солнце. Были высланы впередсмотрящие, но пока дорога пустовала. Весь полк высыпал на плац, и порядка, конечно, не было. Солдаты вперемешку с сержантами и офицерами. Какой порядок во время бунта? Вокруг лошади командира крутилось живое кольцо, пехотное, с примкнутыми штыками, которые называли по-гвардейски: багинетами. Так ли, этак, суть одна: выпад вперед да и пыряй противника, коль не сдается. Но громоздкое оружие даже командирской лошади несколько раз по бокам задели. Ординарцы пытались оттеснить возбужденную толпу, но командир покладисто разрешил:

– Пускай разомнутся, пока некому присягать.

Переговариваясь с ближними офицерами, он упустил момент, когда коляска, довольно невзрачная, нанятая в Ямской слободе, въехала в ворота и стала приближаться к полковой избе. Бежавший впереди Григорий Орлов напомнил:

– Государыню встречайте!

Солдаты опередили и командира полка, и своих ротных, хлынули ощетиненной толпой навстречу, крича:

– Здравствуй, наша матушка!…

– … благодатная Екатерина!…

– …виват, виват!…

К одиноко остановившейся у полковой избы коляске было уже не протолкаться. Рослая лошадь командира полка с трудом пробивала грудью солдатскую толпу. Пешие ординарцы взяли под уздцы уже у самой коляски. Командир полка грузно спрыгнул на песок плаца и, отсалютовав шпагой, опустился на колени перед скромно сошедшей с подножки женщиной. В ней не было ничего царственного; запыленное черное платье, и только. Чего ж так раскатисто покатилось «ура»? Не обращая внимания на стоящего коленопреклоненно командира, люди силились поцеловать подол дорожного платья, толклись бестолково рядом, пока Кирилл Разумовский громко и четко говорил:

– Императрица и Самодержица Всероссийская, тебе с полной ответственностью за себя и свой полк присягает командир Измайловского полка Кирилл Разумовский!…

Подоспевшие офицеры, каждый на свой голос, стали строить роты:

– Пе-ервая рота… направо-о!…

– Вторая рота, ко мне!…

– Третья рота!…

В несколько минут беспорядок на плацу сменился четкими линиями железно блестевших прямоугольников. Офицеры заняли места впереди своих рот, с обнаженными шпагами на откинутой руке. Поднялся с колен и командир полка, требовательно спросил:

– А за батюшкой послали? Кто-то весело ответил:

– Идет… но не так чтоб шустро!…

Отец Алексей Михайлов состоял полковым священником Измайловского полка восемнадцать лет; он благословлял полкового командира на служение полку лет четырнадцать назад. Постарел, но довольно бодро поспешал в полном облачении, с крестом и Евангелием. Солдат-причетник тащил за ним налой, покрытый парчой. Тишина установилась такая, что воркотня скворцов на березах парка давила дыхание. В этой тишине Екатерина Алексеевна опустилась на колени, приложилась ко кресту и Евангелию и скромно стала за спиной священника. Солдатские головы обнажились; в переполохе не все успели похватать ружья, но те, у кого они были, взяли «на молитву».

Отец Алексей Михайлов знал свое дело. Старческий голос его звучал громко, пасхально:

– Присягнем же службой честной Государыне нашей Екатерине Алексеевне… персты как для крестного знамения… повторяйте за мной слова присяги воинской…

Взметнулись рукава мундиров над белыми париками, раздался многоустый хор:

– Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред святым Его Евангелием!…

Когда обряд присяги закончился, командир полка снова отдал честь Екатерине Алексеевне:

– Ваше величество, куда прикажете вести полк?.. Ответил Григорий Орлов, вставший по правую руку

Государыни:

– К семеновцам, известно!

Кириллу Разумовскому не понравился ответ, данный за Государыню, да и ей стало неловко. Подсаженная Орловым, она села в коляску. Обочь в седле пристроился командир полка с несколькими офицерами. Впереди полка священник; без команды, едино по взмаху его креста двинулся полк. Улицу захлестывало, подметало это великое воинское шествие. На подходе к Фонтанке уже слышались барабаны, бьющие тревогу. По мостам Сарскому и Новому встречь бежали возбужденные семеновцы. Полки смешались под крики «ура!». В их массе совсем затерялась женщина, в посеревшем от пыли платье. А там еще пуще – от Аничкова моста бежали гиганты-преображенцы; это радовало, пожалуй, больше всего: командиром полка был сам Петр III. Преображенцы возбужденно сообщали, как они урезонивали своих слишком ретивых офицеров:

– Ворота запирать стали!

– Поручик Воронцов!…

– Капитан Измайлов!…

– Майор Воейков шпагой стал с коня рубить… чаго там, в штыки взяли, еле живой в реку кинулся!…

В белых колетах[15], со шпагами у плеча вынеслась Конная гвардия. Там много было родовитых отпрысков, но Кирилл Разумовский залюбовался, конечно, своим родственничком-племянничком – Ильей Дарагаком, сынком сестрицы Веры Григорьевны. Тот изогнулся с седла и ловко поцеловал руку новоявленной Государыни. Знай наших хохлов!

VII

Пока присягал Измайловский полк и длилось все нарастающее шествие, с заходом в другие полки и в Казанский собор, где Императрицу поджидал Преосвященный Вениамин, архиепископ Санкт-Петербургский со всем своим притчем, – академические и университетские студиозы обежали город. Сырые еще от типографской краски листы манифеста появились на стенах всех присутственных мест, у Сената, Синода, на рынках, в купеческих рядах, на парадных дверях Зимнего дворца. После долгого шествия по городу усталая Императрица невольно остановилась.

– Манифест? За подписом Екатерины?.. Кирилл Разумовский, по площади сопровождавший ее уже пешим, хотел было отбыть к своему полку, чтобы не создавать лишней сутолоки, но приостановился за ее спиной.

– Да, ваше императорское величество. Боялись упустить момент. Немного торопливо, но при подготовке к печати Академическая типография внесет все поправки, сделанные вашей самодержавной рукой. Иль плохо сделали?..

– Еще Петруша не арестован! – лениво и устало зевнул Григорий Орлов, не отстававший теперь от Государыни ни на шаг. – Черт, ногу натер от этой беготни!… – дрыгнул он запыленным ботфортом.

– У меня сапоги просторные, ничего, – повертел носком Кирилл Разумовский.

– Да, но я с чего должен пехтурой?..

– Можно и верхом, двери в Зимнем дворце высокие, – без тени видимой иронии подсказал Разумовский.

Слышалось, как хмыкала, читая Манифест, Екатерина Алексеевна. К кому и к чему это относилось?.. Она решила прекратить ненужные разговоры:

– Я отдохну часок и займусь бумагами, прежде чем выступать в поход.

Бумаги – это прежде всего Манифест. Взойдя на второй этаж, в приготовленные для нее покои, Манифест был подписан еще прямо в дорожном платье. Какой там отдых!

В новом Зимнем дворце сидели в полном собрании Сенат и Синод. Некоторые сенаторы, исстари привыкшие к многодневным проволочкам, очень удивились, узнав, что Манифест лишь сей момент подписан. По чьему же приказу они сюда собрались? Некоторые старчески молчали, некоторые осмелились вслух о том вопросить. Екатерина, душевно улыбнувшись, тут же выгородила неизвестных сочинителей Манифеста:

– Содеялось то по моему повелению. Бумаги переписываются, доколе не дойдут в кондиции до типографии.

Неужели непонятно? Старая канцелярия развалилась, а новой еще не было. Секретарь! Прежде всего требовался личный секретарь. Не имея сейчас никаких официальных порученцев, Екатерина остановила первого попавшегося поручика – а тут все бегали сверху вниз и обратно, не зная, зачем, – ласково придержала рукой готовую взметнуться в приветствии шпагу и сказала:

– Господин поручик, найдите мне подполковника Измайловского полка графа Разумовского.

Убегая с поручением, шпагу он все-таки радостно взметнул. А чего искать графа Разумовского? Его измайловцы в строю стояли перед Зимним дворцом. Захлебываясь от восторга, что исполняет такое поручение, поручик передал слова новой Государыни. Разумовский тяжелой рысью поспешил на второй этаж Зимнего. По пути из какого-то бокового-коридора к нему так же рысисто примкнул Григорий Орлов. Так они, на пару, и влетели в широко раскрытые двери.

– Истинно, конногвардейцы, – не смогла сдержать Екатерина улыбки. – Но мне потребно знать, – наклон головы в сторону Разумовского, – кто сочинитель сего Манифеста? – подняла только что подписанный типографский лист.

Орлов далек был от бумажных дел, отвечать пришлось Разумовскому. Однако ж он не знал, хвалить или ругать будут. Ни Тауберта, ни Теплова решил пока не выдавать.

– Вестимо, я со помощниками…

– Фамилии, граф! Дальше хитрить было нельзя.

– Адъюнкт и смотритель типографии Тауберт…

– Но он же старик? Кто писал… пускай и под вашу диктовку?

– Другой адъюнкт, начальник академической канцелярии, а по совместительству – и начальник канцелярии гетманской, Григорий Теплов.

– Не тот ли, что истинно по-русски ругал голштинцев и был посажен на гауптвахту по приказу Петра?

– Тот, ваше величество.

– Так что ж он – сочинял Манифест, сидя на гауптвахте?

Начав говорить, пришлось и договаривать:- Мои сержанты еще с вечера отбили его. Потребен был, ваше величество…

– Ну, и сейчас потребен. Срочно пришлите ко мне. Разумовский пустился вниз, чтоб исполнять приказание.

Так вот и запродал своего давнего учителя и личного секретаря. Но разве Государям отказывают?.. И вдруг навстречу – Теплов.

– Кирилл Григорьевич, вы меня вызывали?

– Государыня вызывала, – ответил, недоумевая: как же пострел успел поперед приказания?!

А следовало бы принять во внимание: хоть и жалуется новая Государыня на недостаток услужающих, а их вокруг нее пруд пруди. Григорий-то Орлов – разве не командует новыми служками? Гремя по ступенькам; шпагой, он опять куда-то побежал, насвистывая. Все предчувствовали фавор, все льнули не только к Екатерине Алексеевне, но и к ее окружению. Словно забыли: в Ораниенбауме, поди, еще пьянствует вчерашний Император, ни сном ни духом не знающий о сегодняшнем перевороте. Да и шлиссельбургский узник – тоже Император… Трех-то – не многовато ли даже для такой огромной страны, как Россия?!.

Разумовский, конечно, знал, что часть казаков, посланных с Украины в Пруссию, для каких-то целей была отозвана Петром III под Петербург. Цели!… Не надеясь на войска – почему же не потрафить казачишкам? О судьбе полковника Галагана, заброшенного на окраины империи с двухтысячным полом, о судьбе других полков гетман понятия не имел, поскольку Петр о том не распространялся. Но эта встреча?..

Еще на подходе к своим измайловцам, которым разрешено было отдохнуть в тени деревьев, Разумовский встретил широко шагавшего… кто бы мог подумать – атамана Степана Даниловича Ефремова! И тот не ожидал встретить гетмана.

– Ясновельможный пан гетман?..

– Атаман запропавших казаков?..

Они обнялись, так что казацкая сабля с Измайловской шпагой в перезвон пошли.

Ефремов не входил в число близких гетманских друзей, был даже излишне непослушен – а кто из казацких старшин и полковников отличался послушанием? Тем более в походах; казацкая конница не столько для штурма, сколько для устрашения неприятеля. Носится перед ощетинившимися полками яко вихрь неуправляемый. Где атаман, где есаул, где и сам полковник – не разберешь. Отсюда и страх рождался. В плен казака разве мертвого возьмешь. Конечно, пытались их приучать к боевому строю, да приучи-ка!

Залюбуешься при взгляде на такого атамана. Красив и статен не по годам. Не мальчишка, но как не пофорсить в Петербурге, перед дворцом Государыни.

– Какими судьбами, атаман? Сказывал мне обиняками Петр Федорович, Государь… да, бывший, считай… что все казаки остались по-за Двиной-рекой на прусской земле…

– Были и там, пан гетман, но нас оттянули поближе к Риге, ни довольствия, ни денег не давая. Да и главнокомандующего нет, не поймешь, кого слушать. Фельдмаршал Бутурлин то ли отозван, то ли в крепости где- простому атаману не докладывают…

– Ну, не так ты прост, Степан Данилович, раз здесь оказался.

– Мы ж не пехота, мы ж конь-два. Аллюр три креста! Поближе к Петербургу, чтоб спознать, что тут у вас замышляется.

– И спознали?

– А как же, Кирилл Григорьевич. Фельдмаршал Миних именем Государя приказал готовиться к датскому походу, со всеми стреноженными конями на корабли… да мы-то не подчинились. Мы прямым ходом на Петербург. Вести до нас доходят быстро, пан гетман. Будем присягать новой Государыне.

– Да где ж твои казачки? – удивился Кирилл Григорьевич, видя всего лишь одного разудалого ординарца.

– Казачки?.. А они по Нарвскому тракту. Отдыхают пока. Вот я иду присягать. Чтоб все законно.

– Но я – то присягал со всем своим полком! Атаман Ефремов рассмеялся:- Иль не знаете наших казачков, ясновельможный пан Гетман? Такую разведут в Петербурге бузу, что и Государыню перепугают. Лучше, чтоб я один за всех. Мне поверят. Так скорее и надежнее.

Кирилл Григорьевич видел, что атамана не переспорить. Да ведь так испокон веков водилось: казачий круг присягал атаману иль полковнику, а тот присягой поручался пред гетманом, царем или каким российским генералом.

– Не сомневайся, ясновельможный. Я ведь не только похмелялся по петербургским кабакам, – красиво отер атаман еще не седые усы, – я все здешние разговоры слушал. Прежний-то Государь еще в Ораниенбауме сидит? Не гнать же всю армию туда. Казаки да вот еще гусары летучие – вполне хватит нас, чтоб по-пужать Петрушку и заставить отречься его от непосильного дела.

– Ну, атаман, да ты политик! – истинно восхитился гетман. – Ступай к Государыне… да присягай за всех живых и мертвых казачков! Меня найдешь на Мойке, когда возвернусь. Мы следом за вами – у Петра еще много войск, при нем такой воитель, как Ми-них, – кто знает, что они выкинут. Мой Измайловский полк пойдет в полном составе". На одних и тех же дорогах встретимся, атаман.

– На одних, ясновельможный!

Ефремов круто развернулся и зашагал по парадным ступеням, гремя тяжелой саблей.

«А ведь его кто-то вызвал?..» – дошло до гетмана. Некая ревность даже появилась…

VIII

«Господа сенаторы. Я теперь выхожу с войском, чтобы утвердить и обнадежить престол, оставляя вам, яко верховному моему правительству, с полною доверенностью, под стражу: отечество, народ и сына моего.

Екатерина».,

Хотя уже был личный кабинет-секретарь Теплов, эту записку она писала собственноручно.

– Ты оставайся при бумагах, – кивнула склонившемуся в ожидании Теплову. – Мы идем…

– Воевать! – влетела в кабинет княгиня Екатерина Дашкова.

Она была великолепна. В гвардейском офицерском мундире, подтянутая, ловкая. Видно, что готовилась для такого случая.

– А где же мой мундир?.. – вспомнила Екатерина, за утренними делами позабывшая о том. – Екатерина Романовна, найди Шаргородскую, поторопи с мундиром.

Разумовский оказался при этом переодевании случайно: Екатерина спрашивала, в каком порядке вести гвардию, и он просто не успел уйти, как влетела весталка Дашкова. Гусар летучий!

Шаргородская прибежала и заохала:

– Оюшки, наша матушка! Гардероб-то весь ваш в Ораниенбаум отправили! Забыли, небось, сёдня большое гулянье и охота намечались, конную одежонку я вместе с другими платьями в короб сложила. Как быть-то?.. Ума не приложу.

Екатерина растерянно оглянулась, Дашкова гарцевала рядом, как гусарская лошадка, а ей что же – в запыленном походном платье, в котором вчера выбежала из Монплезира, в царский поход выступать?..

Бог или случай послал Кирилла Разумовского.

– Не беспокойтесь, ваше величество! Найдем должный мундир.

На этажах еще частью неотделанного Зимнего дворца толпились и слонялись офицеры всех родов войск. Да ведь верзилы такие, что в любой мундир запихнешь Государыню, Дашкову, еще и в придачу с Шаргородской. Разумовский был в затруднении. Никто ж запасных мундиров с собой не таскает. Да и рост, рост!

Наконец внимание его привлек молодой поручик Семеновского полка. Совсем еще дитя. Розовощекий, светловолосый, голубоглазый. Девчушка ясноглазая, да и только!

– Господин поручик, не изволите вы поменяться с Государыней мундирами?..- Мне… в платье? – позабыв про всякий этикет, пришел в ужас поручик, когда Разумовский привел его к женщинам.

– Успокойтесь, мой милый, – матерински погладила его по склоненной головке Екатерина, – вас отведут в соседний кабинет, чтобы переодеться… подходящий мундир, надеюсь, мои камердинеры подыщут. Я-то, видите, в спешке. На коня садиться, не в платье же, господин поручик?

– Как можно в платье, ваше величество?.. – Поручик побежал раздеваться.

Немного времени прошло, как Екатерина вышла. В мундире Семеновского полка. В подтянутости и ловкости не уступала семнадцатилетней Дашковой. Кирилл Разумовский, видимо, слишком восторженно глядел.

– Господин подполковник, вы позаботьтесь, чтоб подпоручика не оставили голышом, да и догоняйте меня. Я сама буду командовать гвардией… конечно, при вашем верховном…

Немного требовалось времени, чтоб поручить кому-то одевание поручика. Разумовский сбежал вниз, к выстроившимся парадно гвардейским полкам.

Был десятый час вечера, но белая петербургская ночь подсвечивала, солнце еще не зашло. В парадном строю Измайловский полк, Семеновский. Рослые преображенцы, пока без своего арестованного командира – кто-то из старших офицеров командовал. Конногвардейцы чуть поодаль светили своими белыми колетами – Кирилл Разумовский даже своего племянника штабс-ротмистра Илью Дарагана различил. Алексей Орлов выводил легкоконные гусарские полки к Петергофу. Разумовский знал диспозицию, утвержденную Государыней: казакам и гусарам надлежит занять окрестности Петергофа, Ораниенбаума, Царского Села и вообще все выходы к Нарве, пока подойдут пехотные полки. Правильное решение: конница отсекала Петра, который все еще сидел в Ораниенбауме, от напольных полков и особенно от кирасирских, которыми командовали верные немцы. При всей дурости Петра с ним был Миних, постигавший военную науку еще при другом Петре, Великом. Следовало отрезать им соединение с основной армией, стоящей в Курляндии.

Когда Екатерина вышла на дворцовое крыльцо, ей подвели прекрасную голштинскую лошадь, серо-гнедую, под офицерским седлом. Фельдмаршал князь Трубецкой, генерал-аншеф Волконский, по-хмеленной тушей восседал на коне и прятавшийся от Петра главнокомандующий Бутурлин. Гетман Разумовский тоже пристроился к свите. Ему надлежало быть там, где Государыня, пожелавшая сама возглавить гвардейские полки. Петровского покроя кафтан Семеновского полка сидел на ней прекрасно. Треугольная шляпа. Возбужденный румянец под шляпой – будто и не было тревожной ночи и не менее тревожного дня.

Екатерина сразу взяла в галоп, сопровождаемая выскочившей к ней Дашковой, в ладном мундире Преображенского полка. Видя, что подъезжает Григорий Орлов, Разумовский отступил на полкорпуса от дамских предводительниц; Орлов занял место с другой стороны. Чуть поодаль скакал эскадрон Конной гвардии; опять мелькнул белый колет штабс-ротмистра Дарагана. «Молодец, Илюшка!» – мысленно похвалил дядюшка, опять с тем же присловием: «Знай наших хохлов!»

Глухо, с расчетом на долгий шаг, били барабаны. С Невского гвардия сошла на Садовую улицу и дальше к Калинкину мосту. Где-то в хвосте длиннющей колонны тащились даже пушки. Ленивый, старый, вечно пьяный, главнокомандующий Бутурлин мог подтвердить: не всегда такой силой ходили и на Фридриха. Впрочем, помаячив в свите Государыни и не приглашенный для дальнейшего следования, он сполз со спины лошади и был отнесен в карету. Колонна войск, ведомая Государыней и гарцевавшей рядом с ней Дашковой, потери старых пьяниц не замечала. Хватало и своих, молодых. Целый день на улице, на солнце, при восторженных подношениях петербуржцев – кого угодно валили с ног. Даже крепкий конь Кирилла Разумовского – шатался. Пришлось уговаривать:

– Ты смотри, коняга, ты посма-атривай! Водицей колодезной иль петровской я тебя поил?..

На другой стороне дамской парной гвардии Григорий Орлов затянул выразительно кем-то в последние дни сочиненную песенку:

Но чтоб орлов сдержать полет,
Таких препон на свете нет!…

Теперь уже не командир Измайловского полка – президент Академии наук – вспомнил: ба, да это ж ломоносовские стихи! Кто-то напев присочинил, приладившись к шумной фамилии братьев Орловых!…

Вначале Преображенский, потом Семеновский, потом и Измайловский – подхватили:

Им воды, лес, бугры, стремнины,
Глухие степи – равен путь.
Где только ветры могут дуть,
Проступят там полки ор-р-лин-н-ны!…

Президент академии наук даже возревновал: что же о нем-то любимый пиит ничего такого не сочинит?..

Но время шло. Ноги солдат вязли в дорожном песке, багииеты цокались один о другой, кони фыркали недовольно, кабаки по пути как-то сами собой раскрывали двери, за спиной Государыни Орлов все чаще перекидывал фляжку к седлу своего соперника Разумовского, а тот, в соперничество не вступая, посылал обратно свою, уже плохо соображая, куда они бредут конно-пешим строем, в непроглядной пыли, в начавшемся безалаберном песнопении, ибо не одни же орлы взлетали – разгульный дух стлался над головами колонн:

Чего ты устрашился?..
Я, мальчик, чуть дышу,
Я ночью заблудился,
Обмок и весь дрожу…

Верно, мокрым полотенцем хлестнула по колоннам гроза. Но кто ее видел, кто слышал? Разве что пушка – в далеком хвосте растянувшейся колонны. Кому-то угораздило фитиль в пьяном угаре зажечь. Ядро просвистело над самыми головами. Ругать было некого… да и некому. Офицеры тоже люди, телом даже послабее солдат, валились с седел. Кирилл Разумовский, оттолкнув стременем с той стороны Орлова, склонился к уху Государыни:

– Ваше величество! Полки не могут дальше идти… дальше будет просто толпа, сброд. Устали. А вы?..

– Я? – переглянулась с Дашковой. – Да мы вроде ничего. Мы сплетнями заняты, нам весело. Ты что-то, Кирилл Григорьевич, хотел сказать?..

Он понял, что его не слышат.

– Я говорю: пора на ночлег! Ваше величество, полки устали!…

С боку к седлу Дашковой притерлась лошадь Орлова.

– Я устал, пить хочу, и лошадка моя… – похлопал по уныло опавшей гриве Григорий.

Вот это Екатерина услышала.

– Так что ж, Кирилл Григорьевич? Повели на бивуак!

Разумовский, западая в седле, поскакал в голову колонн, чтобы именем Государыни остановить на ночлег.

Колонны радостно сваливались на обочины и укладывались кто где мог. Некоторые из расторопных офицеров успели все же занять немногие светящиеся огнями избы. Разумовскому при всей своей власти еле удалось очистить одну избу для Государыни и Дашковой.

– Спокойной ночи, – взял он под руку Екатерину Алексеевну и вел к дверям, где уже были выставлены часовые – не в опасении неприятеля, а в опаске своего подгулявшего войска.

– Спокойной и вам, княгиня, ночи, – пробурчал Орлов, церемонно ведя к крыльцу другую Екатерину, Дашкову…

IX

Утром, чуть забрезжил свет, Бог послал гонца. Поскольку у всех часовых гонец спрашивал «ясновельможного гетьмана», его после некоторых проволочек и подзатыльников – что за настырный какой-то хохол? – провели-таки к командиру измайловцев. Сыскать его было немудрено: он полеживал при свете костра на плаще рядом с Григорием Орловым и время от времени бубнил:

Необходимая судьба
Во всех народах положила,
Дабы военная труба…

На соседнем синем офицерском плаще богатырски храпел Орлов. Он-то знать не знал академических пиитов; хорошо поразмялись в седле, хорошо при ночном костре закусили, чего же боле? Но неугомонный измай-ловец, отхлебнув подогретого вина, не очень уверенным голосом продолжал:

Дабы военная труба
Унылых к бодрости будила!…

Не труба – собственный доверенный денщик, ухмыляясь, под бок толкнул:

– Ваше сиятельство! Какой-то дурной хохляк «гетьмана» спрашивает. Мы уж в шею его было…

Кирилл Разумовский очнулся от бездумных песнопений:

– Гетьмана, говоришь?.. Зови сюда.

Привели хохляка. Знакомым оказался: один из служек старшего брата. Склонившись непокрытой головой – казацкую шапку в потасовке где-то сбили, – подал запечатанный конвертик.

– Сейчас прочту, а пока испей, – в свой же бокал и налил.

Служка служкой, а махнул_по-казацки, безбоязненно вопросив:

– Яще можливо?..

– Можно! – не глядя, подтолкнул флягу, читая коряво, в спешке набросанное послание.

Старший брат не был великим грамотеем, но тут уж слишком…

«Вести до нас доходят поганые… незнамо, что гар-бузят… мы оказались в заложниках татарских… твоя графинюшка и дочки в Ориен.бауме, да! Там же бал намечался, ей нельзя было отказаться, а сей час за мной голштинцев послали, чтоб я тебя сюда вызвал и отговорил от глупства… как же, тебя отговоришь! Выручай нас, брат, коль жив!…»

Дальше не читал, пнул сапогом под бок Орлову. Тот лишь новую громовую руладу носом пустил, пришлось пинок повторить, покрепче.

– Что? Опохмеляться пора?

Кирилл сунул было бумагу ему под нос, но Орлов отмахнулся:

– Разве так опохмеляют?..

Был он не больший грамотей, чем граф Алексей Разумовский.

– Слушайте!…

Слушать Орлов мог, лишь дважды приложившись к бокалу. Зато диспозицию понял сразу:

– Хочете поднимать Измайловский полк? Но как можно без Государыни? Мы присягу давали…

– Верно, давали, а ежели там погибают…

– Погибнуть – не дадим! Вы же, граф, после Государыни второй командир. Одному полку в Гросседорфскую баталию втягиваться безрассудно… Пошлите одного конца к Алехану, чтоб поторапливался со своими гусарами, а второго к казачкам, нечего им чухонок щипать, пускай выручают заложников… как мы выручали бедолаг при Гросседорфе…

Говорил Орлов дело. Кирилл Разумовский тут же кликнул ординарца, велел ему подобрать двух парных, надежных концов – чтоб парно скакали, на случай какой нескладухи.

Едва цокот копыт затих, как он толкнул, теперь уже рукой, улегшегося было вновь Орлова:- Не выдадите, если я немного раньше уговоренного срока зарю пробью?

Орлов обиженно вскинулся:

– За кого вы меня принимаете, граф? Бейте! Кирилл кивнул ординарцу:

– Трубите общий сбор! И Орлову:

– Подремите еще, пока собираются… Тот и без подсказки уже храпел.

Ни Орлов, ни Разумовский знать не знали, что происходило в это время в Ораниенбауме…


На 29 июня был назначен большой бал, всеобщее придворное гулянье, катанье на лодках, пиры в дворцовых залах и на лужайке. Жене гетмана Екатерине Ивановне, которая в это время находилась у Алексея Разумовского в Гостилицах, поступило, разумеется, персональное приглашение еще накануне. Алексей Григорьевич скрывал свои опасения, объясняться не стал; чего доброго, пришлют нарочных голштинцев. В конце концов, в пику мужьям не станут же воевать с женами. В Ораниенбауме находился почти весь двор; канцлер Воронцов с братом Романом, фельдмаршал граф Миних, граф Александр Шувалов, князь Никита Трубецкой, вице-канцлер князь Голицын, трое Нарышкиных. Все мужья – при женах; под покровительством Елизаветы Романовны. От царских приглашений даже гетманшам нельзя отказаться. Нет, надо ехать. Одно присоветовал многомудрый Алексей Григорьевич: дочек с собой не брать. Не будут связывать руки, так, графинюшка? Екатерина Ивановна в одиннадцатый раз разродилась, сынком Иваном, но была в добром телесном здравии. Если не принимать во внимание бесконечных нервных припадков; Алексей Григорьевич называл сие «поздним девством».

В то время как Измайловский, Семеновский, Преображенский и другие полки присягали новой Императрице, в Ораниенбауме шло безудержное веселье. Поэтому не сразу хватились Екатерины Алексеевны. Как, она еще в Монплезире?! Петр Федорович решив самолично туда нагрянуть и дать взбучку.

Каково же было его удивление, когда Монплезир оказался пуст. Петр Федорович ботфортом распахнул зазвеневшую стеклом дверь и пошел по маленьким и низким комнатам дворца, точнее павильона, вовсе не предназначавшегося для увеселений. За ним робко жалась многочисленная свита, уже предыдущими сумбурными днями приготовленная к чему-то необычному. Петр Федорович, как обманутый мальчишка, требовательно звал:

– Ее величество? Где ее величество?

Наконец решили сказать, что ее величество принимает в Петербурге присягу от гвардейских полков и что во главе присягающего воинства стоит гетман Кирилл Разумовский, он же командир главного бузотерского, Измайловского полка. И еще сказали: гусары и казаки перекрыли все дороги на запад, к действующей армии, которая новой Государыне не присягала, следовательно, осталась верна вам, Государь!

Однако старик Миних, фельдмаршал петровской закалки, в сказки не верил и потому предложил:

– Ваше величество, призовите сюда старшего Разумовского, пускай повлияет на младшего брата… чтоб отошел от бунтарей!

Это тоже была сказка, но если Миних поверил в нее, почему же не верить Императору? В своем императорском величии Петр Федорович не сомневался.

Вот и прискакал целый отряд голштинцев в Гостилицы, которые недалеко от Петергофа, хотя и на отшибе. Приказ устный, но умудренный жизненным опытом фельдмаршал Разумовский цену приказам, подтвержденным выдернутыми из ножен саблями, хорошо знал.

– Сей момент, господа офицеры! Только запрягут мою карету… для седла я слишком стар.

Делать нечего, пришлось голштинцам маленько подождать. А пока запрягали вороную четверку – он двух гонцов послал, одного к гусарам, другого к казакам. Сам-то решил на хитрость глупого Императора взять. По прибытии в Ораниенбаум Разумовский по всему придворному этикету отдал честь вертлявому голштинцу, все еще мнящему себя Императором:

– Я слушаю вас, ваше величество.

Петр Федорович был рад такой преданности второго человека Империи времен его тетушки.

– Граф, – многозначительно взял он за отворот камзола, – в полной доверенности пребывая к вам, мы предлагаем: отговорите от глупостей младшего братца. Что, бунт? Против нас? В вашей власти, граф, сделать так, чтоб неразумный гетман не пострадал. Обещаю полное прощение… и забвение всех обид!

– Вы великодушны, ваше величество, – опять поклонился елизаветинский фельдмаршал. – Я постараюсь должным образом исполнить ваше повеление. А чтоб оно прошло еще лучше, решаюсь похитить графиню Екатерину Ивановну – как наглядный укор его благоглупостям. Вы не возражаете?..

– Как можно возражать против такого наглядного доказательства? – даже шаркнул носком ботфорта повеселевший голштинец, снова почувствовав себя царем.

Не отличавшаяся великим умом Екатерина Ивановна было запротестовала:

– Но я хочу… веселиться!…

Тут уж Петр Федорович притопнул:

– А я хочу… как хочу! Без разговоров в коляску!

Четверка вороных, с личными гайдуками фельдмаршала Разумовского покатила навстречу гетману Разумовскому.

Немного и отъехали, как коляску нагнал казачий атаман Ефремов, тяжелой саблей отсалютовал фельдмаршалу:

– Ваше сиятельство! Все выходы из Петергофа заперты. Алексей Орлов остальные дыры своими гусарами затыкает. Мы уж хотели было графинюшку, – он отдал поклон дремавшей на подушках Екатерине Ивановне, – за неимением ничего лучшего, освободить своими сабельками, да прознали, что вы…

– И хорошо, что прознали, – выйдя из кареты, пригнул Алексей Григорьевич к своему высокому плечу атаманскую голову. – Для такой оравы голштинцев ваших сабелек маловато. Ступайте к своим. Дальше мы сами доберемся. Встреченные путники говорят, что Государыня купно с братом Кириллом и всеми полками уже вышла из Красного кабака?..

Атаман Ефремов этого еще не знал, на радостях крикнул своим сопроводителям:

– Геть, козаченьки!

Они ускакали в сторону Петергофа, а коляска покатила в сторону петербургскую, к Красному кабаку.


Кирилл Разумовский не мог поспешать быстрее, чем пехотные полки. Да и артиллерия на конной тяге, но с тяжелыми пушками, увязавшими в дорожном песке.

Опять прошла бурная пятиминутная гроза. По прошествии ее едва теплый пар повалил от земли, как выскочила встречь карета со знакомым гербом графа Алексея Разумовского: две скрещенные сабли над поникшей головой подсолнуха. У Кирилла почти то же самое на гербе было: две сабли, поднятые в двух руках, а промеж них храм охраняемый. То – да и не то, большая разница. Гетман считал себя все-таки охранителем, не в пример старшему брату, но охранял-то сейчас именно старший. Утренняя труба еще хрипела, поднимая самых заспанных, как наскочила на них карета. Общий шум и топот поднял с подушек и Екатерину Ивановну. Она высунулась в окно кареты, увидела мужа и, вместо того чтоб обрадоваться, закричала истерично:

– А дочки? Дочки где?

С седла один из гайдуков ответил:

– Дочери, ваше сиятельство, под охраной следом едут.

Алексей Григорьевич, оторвавшись тоже от сиденья, подтвердил:

– Да, так приказано.

Но Екатерина Ивановна, ничего не слыша и не видя, продолжала тыкать пальчиком в сторону мужа:

– Ты всех забросил, всех побросал!… Под эти крики Алексей Григорьевич высунулся из кареты, узрел двух воинственных амазонок и гусаром молодцеватым выскочил на дорогу, чуть ли не под копыта дамских коней.

Он был, конечно, при шпаге, полоснул приветственно воздух и встал на колени у первого стремени:

– Ваше величество! наконец-то!… Примите присягу у верноподданного старого фельдмаршала!

Екатерина стянула с правой руки офицерскую белую перчатку и милостиво опустила руку вниз, к вороному парику фельдмаршала:

– Охотно принимаю, граф. Встаньте.

Он поцеловал так хорошо знакомую руку и отступил на шаг, не желая задерживать движение колонны. Потом еще на шаг, потом уж на самую обочину, под купы берез. Полки мерно били землю тяжелыми сапогами. Взблескивали на ярком утреннем солнце орошенные дождем багинеты. Зеленые елизаветинские мундиры, незнамо когда и явившиеся после мундиров немецких, нагоняли слезу. Старый, никогда не воевавший фельдмаршал вслух напутствовал:

– Шибче, шибче, ребятушки! Гоните к черту… «чертушку» российского!

Поотстав, не в лад всему настроению, возмущалась перед стременем мужа выскочившая из кареты Екатерина Ивановна:

– До-очек порастеряли! Где дочки, муженек?! Солдаты смеялись, подполковник измайловцев хмурился, оказавшись в роли скверного муженька. Хорошо, гайдуки из свиты Алексея сообразили: просто подхватили на руки и запихнули в мягкое нутро кареты. А там и сам Алексей Григорьевич, кряхтя, поднялся, грузным телом закрыл выход. Голос его и сквозь стены кареты услышали:

– По-ошел!…

Каждый в свою сторону – карета к Петербургу, а полки под Петергоф.

Предстояли еще долгие переговоры, нудная переписка, угрозы с одной стороны и мольбы с другой, скачки гонцов туда-сюда, прежде чем Император Петр III подписал отречение в пользу Императрицы Екатерины И. Унизительное и глупое. Сочиненное новым кабинет-секретарем Григорием Тепловым, собственной рукой переписал:

«Того ради, помыслив я сам в себе, беспристрастно и непринужденно чрез сие объявляю не токмо всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что я от правительства Российским государством на весь мой век отрицаюся, не желая ни самодержавным, ниже иным каким-либо образом правительства, во всю жизнь мою в Российском государстве владеть, ниже онаго когда-либо или через какую-либо помощь себе искать, в чем клятву мою чистосердечную перед Богом и всецелым светом приношу нелицемерно, все сие отрицание написав и подписав моею собственною рукою. Июня 29-го дня, 1762 года. Петр».

Имя было выписано тщательно, раздельными буквами: ПЕТР. Чтоб ни у кого сомнения не оставалось…

Грохнул где-то запоздалый небесный гром. Или пушка какая сдуру выстрелила? Чего теперь стрелять, когда отречение уже подписано. Петр обрел даже некое душевное спокойствие. Свобода по самый гроб жизни! А жить-то оставалось всего семь дней!…

Часть седьмая ВЛАСТЬ ПРЕДЕРЖАЩАЯ

I

Бывший император Петр Федорович был отвезен в заштатную Ропшу. Это была небольшая мыза, служившая, при многих здешних дворцах, бог знает для чего. Сейчас вот пригодилась. Он просил, умолял отпустить с ним Елизавету Романовну; Екатерина отвечала: «Ишь чего захотел! Алехана с тебя довольно». Алексей Орлов с небольшой командой офицеров и был назначен в сотоварищи… или охранники, понимай как знаешь. Не велик теперь царь, подали тяжелую почтовую карету; и то дело, людей набралось все-таки многовато. Подсели Алексей Орлов, капитан Пассек, князь Федор Барятинский и поручик Баскаков. На подножки и на запятки встали гренадеры. Взвод Конной гвардии сопровождал последний выезд бывшего Императора.

Екатерина пожаловала себя в полковники Преображенского полка; со времен Петра этот полк возглавляли Государи – лишь Елизавета предпочла измайлов-цев. Судя по всему, измайловцы теперь отходили на второй план. Кирилл Разумовский мог молчаливо хмуриться, не более того. Он принимал самое деятельное участие в подготовке соответствующего мундира. Разумеется, мерки снимали дамы: Екатерина Дашкова и главная гардеробщица Шаргородская.

Спровадив Петра Федоровича с оравой подвыпивших офицеров, все под вечер тоже двинулись в обратный путь. Но посчитали за лучшее заночевать под Петербургом, чтоб со свежими силами предстать пред горожанами. Кстати, подвернулась дача Куракина, недалеко от Лиговки.

Полка дамы поутру примеряли мундир, Орлов и Разумовский, два негласных Соперника, стояли у дверей опочивальни. Первый держал Преображенскую шапку, второй дубовую ветвь. Когда Екатерина вышла в прекрасном Преображенском мундире, со знаками штаб-офицерского отличия, Разумовский вдел в шапку дубовую ветвь и сказал:

– Ваше величество, символ прочности и крепости всего сущего есть дуб.

Пока Орлов надевал Екатерине на голову «гренадер-ку», та благодарно согласилась:

– Да будет так!

Прозвучало как клятва, поскольку подошли и другие генералы. Так, с дубовой ветвью на «гренадерке», красивая и величественная в своем новом мундире, Екатерина и въехала в столицу. Толпы людей встречали, барабаны били, полковая музыка гремела, мерно стучали каблуки и копыта. Государыня? Императрица? Лицо ее сияло торжеством. И едва ли; кто смог, посмел бы заглянуть в душу… Екатерина ни на минуту не забывала, что она всего лишь одна из трех Государей. Один в Шлиссельбурге, второй в Ропше. Молву не упрячешь, а Россия живет молвой. Для России Петр оставался законным Императором, Екатерина же – немка по крови, не имеющая никаких корней в этой непонятной стране… Когда после торжественного въезда в покоренную ее волей столицу с помощью горничных она стянула Преображенский мундир и осталась одна в спальне старого деревянного дворца – в новый Зимний пока не тянуло, – одиночество со страшной силой напомнило о себе. Все ждут благоволения, все чают надежд, а кто вспоминает о человеческой сущности? Растравляя душу, Екатерина, пожалуй, тешила свое одиночество, иначе к чему бы назначать в придворные дежурные графа Разумовского? «Ах, Кирилл Григорьевич, на вас уповаю и с мыслью о вашей бескорыстной преданности засыпаю…»

Но сон был короток. За окнами несусветный ор, бряцание ружей. Не иначе как поставленный в караул Измайловский полк ломился сквозь внутреннюю охрану. Бояться вроде бы нечего, а дрожь пробирает. Если командир полка не может ничего поделать, то что может она, слабая женщина? Полки поголовно пьяные, тем более измайловцы, требующие к себе Императрицу:

– Ваше величество!…

– …не забывайте, что!…

– …мы первые присягнули вам!…

– …вы к нам же первым и приехали!…

Не надеесь даже на такого человека, как граф Разумовский, Екатерина с помощью ночных горничных быстро опять натянула на себя Преображенский мундир и вышла на крыльцо. Разумовский посторонился, пропуская ее вперед. Встретили ночные, ликующие крики:

– Матушка наша!…

– .. умрем за тебя!…

– …подтверди, что мы самый любимый полк!… Внутренне ругнула Екатерину Дашкову, которая уговорила обрядиться в Преображенский мундир. Общую славу каждый тащит на себя как изодранное одеяло… Но говорить надо другое:

– Ребятушки, я ваша, ваша! Спасибо за службу, спасибо за верность! Вы впереди всей гвардии! У вас такой славный командир!…

Повинная голова графа Разумовского маленько встрепенулась. Как и во время присяги, он встал на колено, а маленькая ручка легла на его светлый парик. Этот жест вызвал уж совершенно оглушительный взрыв восторга. Сквозь бессвязный ор и успокоительное прорвалось:

– Спокойно почивати!…

– …мы на стороже!…

– в трезвой дисциплине пребываем!…

Рядовой гвардеец, впоследствии знаменитый пиит Гавриил Державин не зря же вспоминал:

«Кабаки, погреба и трактиры, для солдат растворены: пошел пир на весь мир; солдаты и солдатки в неистовом восторге и радости носили ушатами вино, водку, пиво, мед, шампанское и всякие другие дорогие вина и лили все вместе без всякого разбору в кадки и бочонки, что у кого случилось. В полночь на другой день с пьянства Измайловский полк, обуяв от гордости и мечтательного своего превозношения, что Императрица в него приехала и прежде других им препровождаема была в Зимний дворец, собравшись без сведения командующих, приступив к Летнему дворцу, требовал, чтоб Императрица к нему вышла и уверила его персонально, что она здорова; ибо солдаты говорили, что дошел до них слух, что она увезена хитростями прусским королем, которого имя всему российскому народу было ненавистно».

Ну как, при такой-то верности, воспретить гульбу?!

Конца не предвиделось. Сенат не успевал собирать жалобы купцов и торговцев, пограбленных в роковую ночь, один только купец Дьяконов подал челобитную на 4044 рубля… А всего-то в Сенат нанесли бумаг на 24 331 рубль…

Самая жестокая баталия с Фридрихом обошлась бы подешевле.

II

Но не это удручало: Кирилл Разумовский не узнавал прежней Великой Княгини. Став Императрицей, она оказалась в странных сетях. Никакой казны не хватало, чтоб удовлетворить все действительные и мнимые претензии участников переворота; они кружили, как стадо гиен над поверженной ланью. Им бросали жирные куски – по пятьсот, восемьсот, по тысяче душ; они рычали – мало, мало, мало!… Денежные награды: по десять, двадцать, тридцать тысяч рублей – хотим больше, больше, больше!… Даже секретарь Григорий Теплов, отшатнувшись от своего гетмана, ухватил двадцать тысяч под мурлыканье указов и манифестов, которые сочинял действительно в поте лица. Княгиня Екатерина Дашкова, возомнившая себя главой переворота, получила орден Св. Екатерины и знатную денежную награду. Все трое Орловых получили по восемьсот душ крестьян, Алексей и Федор вышли из дворца с Александровскими лентами, а Григорий – во дворец, камергером. Зайдя по делам, Кирилл Разумовский как раз и попал на поздравления. Григорий при всем честном народе лежал на диване и, будучи под хмельком, интимно постанывал:

– Вы ж видите, вашество, вы ж понимать должны…

Екатерина, занятая бумагами и наградами, мимоходом поглаживала его сбившийся набок парик, а он требовал еще каких-то знаков внимания:

– Никто меня не пожалеет, право, никто!…

Этот богатырь, трижды раненный при Грос-Егерсдорфе, сейчас натер ноженьку в походе на Петергоф и лежал с голой, забинтованной ступней на дворцовом диване, все равно как в казарме. Екатерина стыдливо опускала голову, встречаясь глазами со своими приверженцами, особенно с Разумовским. Полагалось благодарить за награды и знаки внимания, но вместе с Паниным и Волконским получил пожизненную пенсию в пять тысяч рублей годовых. Зная, что казна пуста, едва пробормотал:

– Благодарю, ваше величество… не спешите, ваше величество, с выплатой…

Разумовский увидел тайные слезы в ее прекрасных, тихих глазах; придворные гиены без стеснения драли на части загнанную лань. Лицезреть это было страшно… и стыдно! Он поспешил высказать свою просьбу:

– Ваше величество, я давно уже слуга трех господ: Измайловский полк, Академия, Малороссия на мне! Смилуйтесь, разрываюсь на части, особливо в отношении Малороссии: она пребывает без управительства, едино в поручении моих старшин и полковников. Мздоимство, казнокрадство при таком удалении гетмана. Позвольте удалиться к исполнению своих главных обязанностей. Вы счастливо, и для нашего же счастия, обрели российский трон, теперь слуга трех господ может…

– Не может, – тихо остановила Екатерина, склоняясь головкой к его уху. – Есть приватный разговор, пройдите, граф, в мой кабинет…

Она быстрым шагом, словно убегая от стаи гиен, прошла из общей дворцовой гостиной в приватный кабинет, а дворцовый камердинер ловко захлопнул за спиной Разумовского дверь.

Еще и не садясь, строго и внимательно устремила на него взгляд:

– Нет, вы не бросите меня, Кирилл Григорьевич. Кругом разброд и шатание, а"вблизи трона еще два Императора. Двое! Вокруг которых быстро может собраться шайка негодяев. Думаете, я смогу удовлетворить все алчущие души? Уже раздала почти все деньги… Откуда их брать? Откуда… ничего не просящий Кирилл Григорьевич?!

– Ваше величество!

– Назовите меня как прежде!

– Да, Екатерина Алексеевна. Я сделаю все, что прикажете!

– Не приказываю – прошу. Не отдаляйтесь пока, до времени. Как вся уляжется, не стану держать долее… Но чего ж мы стоим? – спохватилась она. – Императрица и гетман!

Она опустилась в кресло, решительным жестом указав на соседнее.

– Вот так-то лучше. Слушайте, Кирилл Григорьевич… столь Государыню, столь же и женщину. Боюсь беззакония, боюсь нового какого-нибудь переворота. Полки? Гвардейцы?.. Они стихии подвластные. Небось, вам тоже страшновато стало, как ваши дражайшие измайловцы не очень-то и слушались, перепившись, своего командира? Так что будьте и четвертым слугой…

Он в знак покорности склонил голову: думая: «Что еще судьба грядет?!»

– Вот Указ, мною уже изготовленный, хотя еще и не подписанный, – из стопки бумаг выдернула нижний, как бы припрятанный лист. – Видите? «Гетману Малороссийскому надлежит иметь в своей команде все пехотные полки, близ Петербурга расположенные, и гарнизоны Петербургский и Выборгский, впредь до нового моего распоряжения». Понимаете, что это такое?

– Понимаю, – выдавил он из стесненной груди. – Это назначение меня главнокомандующим.

– По сути – да. Но понимаете, почему слово «главнокомандующий» я не употребляю?

– Я ведь человек, собственно, не военный… Чтоб не возбуждать амбиции и страсти?

– Глупые амбиции! Глупые страсти! Ведь крутится тут же при дворце не смещенный еще главнокомандующий Бутурлин, да и другие, страждущие этого великого поста… А у меня нет никого на примете, Кирилл Григорьевич!

Он ничего не отвечал, уже предвидя, каков будет его ответ.

– Как только подыщу кого-нибудь, я освобожу вас, Кирилл Григорьевич, для дел малороссийских. Подписывать? – подняла она, как иконку, обычный канцелярский лист.

– Подписывайте… ваше величество, – докончил Разумовский, видя, как в кабинет без стука, с босой ногой входит Григорий Орлов.

Екатерина хотела вспылить, но вместо этого лишь кивнула, заметая следы разговора: – Надеюсь, подполковник, что Измайловский полк не выйдет больше из препозиции и дисциплины?

– Не выйдет, ваше величество! – с поклоном заверил он. – Виновные понесут надлежащее наказание.

Орлов, театрально прихрамывая забинтованной ногой, пьяненько махнул:

– Э, граф! Не портить же измайловцам такую знатную победу! Уходите? Но мы еще не выпили за мое камергерство!…

У Екатерины все-таки сошла с лица показная благость.

– Но не здесь же!

Так обычно жена прикрикивает на зарвавшегося муженька…

Орлов покачал красивой, величественной головой, но бессловесно вывел своего соперника через другую, заднюю дверь. За несколько дней новый камергер уже, видно, хорошо изучил дворцовые коридоры.

– Эк ее разобрало! – высказался уже в небольшой буфетной комнате, о существовании которой не знал даже Кирилл, во времена Елизаветы забегавший во дворец, как к себе домой.

По-дружески посидеть – подсказывала вся дворцовая традиция. Благо!

III

Пока гетман Кирилл Разумовский входил в свою новую, непонятную должность – Господи, за всеми полками и гарнизонами смотреть! – пока со старшим братом в уединенных Гостилицах обсуждал, как дальше-то жить, в соседней Ропше тоже дела обсуждали, да так шумно, что…

Но это станет известно только на следующее утро, когда Кирилл возвратится в Петербург. Пока у братьев шел чуть ли не научный спор. Благо, что слуга трех… нет, теперь уже четырех господ… был к тому же и президентом Академии наук. Он кое-что помнил из разговоров с несговорчивым профессором Михаилом Ломоносовым:

– Флюиды! Наука немецкая о том оповещает. Вот ты сидишь в Гостилицах, а я, к примеру, на Мойке – далеко? Далече, изволь понимать, хитромудрый брат. Чего ж я шкурой своей хохлацкой ощущаю тебя?

– Э-э!… – ничего всерьез не воспринимал брат. – Да потому, что шкура-то именно хохлацкая. У нее нюх особый…

– Флюиды!

– Растолстел ты, вот с чего твои немецкие флюиды. Что сие? Фьють! – дунул с ладони старший брат, будто нюхательный табак сметая.

– Тебя не переспоришь. А я вот вздрогнул, когда Екатеринушка Алехана с его пьяной братией в конвоиры изгнанному муженьку снаряжала. Право!

– Как не вздрогнуть при Екатеринушке, когда ты на нее уж сколько годков любвеобильно посматриваешь? Очнись, младшенький!

– Очнулся и тогда, после дрожаний. Говорила Екатеринушка одно, Алехан же чуял совсем другое. Мне, к примеру, она не могла такое поручение дать, в столь щекотливом деле на Алехана со компанией положилась… Ей-богу, чую: в Ропше нечто нехорошее происходит! Не смейся, старшенький. Екатеринушка не так проста, как нам представляется. Не ужиться ей с двумя-то здравствующими Императорами. Что с того, что один в Шлиссельбурге, другой в Ропше?

Алексей долго молчал, позванивая ногтем по своему любимому, по-петровски плоскому бокалу. В постоянных битвах с этими бокалами постарело его лицо, но ум не постарел. Ум давал дельный совет:

– Чем толковать о непонятных каких-то флюидах, ты поскорей отделайся от петербургских да дворцовых дел – и кати в свою Малороссию! Я-то в случае чего отсижусь в Гостилицах, по старости меня не тронут, а тебя могут…

– Могут, в том-то и беда! Утром опять буду просить Екатеринушку, чтоб уволила от главнокомандования. Мое ли дело!

– Истинно, не твое, Кирилл. Другие времена, другой фавор. Не путайся ты под царскими ножками. Пущай, Орловы правят… и творят, что им эти самые флюиды повелевают… Пожил я предовольно при дворе… нафлюидился! Давай выпьем, спать пора.

– Пора. Мне с утра к Государыне скакать самым скорым ходом.

Братья в последний раз бокалами позвонили и под этот умиротворяющий перезвон разошлись по своим спальням. Кирилл денщику наказал, чтоб с первой зарей поднимал…

Екатерина была не в духе и после ничего не значащих приветствий сказала с откровенностью:

– Кирилл Григорьевич, у меня плохое настроение… предчувствия, и все такое. Вы единственный, кто это поймет. Приходите вечером, до всенощной. Тогда и поговорим.

Кирилл поклонился, сожалея, что зря пришел. Дела? Вот они – дела!

Сразу за дверями наткнулся на своего бывшего секретаря, который поспешал с секретарскими бумагами – но уже к Императрице. Судьба!

– Григорий Николаевич, было ли сегодня письмо из Ропши?

– Н-не было, Кирилл Григорьевич, – смутился тот от столь странного вопроса. – Стоит ли беспокойства?..

– Верно, Григорий Николаевич, не стоит, – замял разговор, пропуская кабинет-секретаря к заветным дверям.

Они обращались друг с другом по-прежнему, без титулов, но ничего прежнего не было. Теплов прошел за белую, в золотых разводах дверь, Разумовский сошел на крыльцо, бормоча:

– Флюиды, да, флюиды…

Караульные офицеры отдали честь, подскочил денщик, чтоб подсадить в карету, но он не спешил садиться, знаком показав, чтоб карета попросту следовала за ним. Моцион, известный денщикам. Граф не хочет дальше толстеть, дело благое.

Но дело и мыслительное. Он, пожалуй, догадывался о причине плохого настроения Государыни. От супруга и недавнего Императора каждое утро поступали подробные доклады. Не сам он, конечно, писал – Алексей Орлов корябал строчки. Как вот намедни:

«Мы, теперь по отпуск сего письма и со всею командою благополучны, только урод наш занемог и схватила ево нечастная колика, и я опасен штоб он севоднишную ночь не умер, а больше опасаюсь, штоб не ожил. Первая опасность для того што он все здор говорит и нам ето несколько весело, а другая опасность, што он действительно для нас всех опасен для тово што он иногда так отзывается хотя в прежнем состоянии быть…»

Прежнее-то состояние – император всея Руси?!

Экие мысли!

Екатерина не чуралась показывать Кириллу Разумовскому сии безграмотные рапорты. Вот пойми женщин: при ней были такие головы, как Воронцов, канцлер, и Панин, воспитатель наследника Павла. Вызволенный из ссылки Бестужев, по дряхлости на канцлерство обратно не возвращенный, тоже был при Государевом совете, однако же гетман Разумовский?.. Умная Екатерина знала, что он хитрить-финтить не будет. И однако ж сегодня не удостоила разговором?

– Флюиды… – бормотал Кирилл, следуя по набережной впереди кареты.

Проще говоря – предчувствие, не оставлявшее и Екатерину. Весь вопрос: ее ли к чему-то такому неизбежному подталкивали эти безграмотные писульки – она ли мысли подобные навевала в башку Алехана?..

Побывав в гарнизонном штабе, в одном из пехотных полков, заехав по пути в Академию и подняв там неурочную суматоху, Разумовский возвратился в свой дворец на Мойке и заперся в кабинете. Напрасно за дверями Екатерина Ивановна Психею из себя изображала: он на ее раздражительные крики не отвечал. Беда в том, что и напиться-то было нельзя: опять ведь во дворец, теперь для явных разговоров. Так и просидел бездумно до урочного часа, повторяя, как заклятие:

– Флюиды… черт их побери!…

Но черт не побрал навеянное флюидами предчувствие. Когда Разумовский, намеренно задолго пред всенощной, куда Екатерина собиралась пойти – за какие ж грехи молиться?! – через приемную прошел в рабочий кабинет, почти тотчас же в сопровождении кабинет-секретаря Теплова проследовал гонец-рейтар и после поклона извинительно гаркнул:

– Приказано лично! Я исполняю, ваше величество!… Екатерина с какою-то брезгливостью взяла засургученный пакет и махнула, чтоб уходили. Рейтар с удовольствием попер к двери, за ним Теплов и Разумовский, но последнего остановили:

– Останьтесь, Кирилл Григорьевич.

Чтоб не мешать, он присел поодаль. Екатерина долгую минуту смотрела на неряшливо запечатанный пакет, потом все же вскрыла острым костяным ножичком. По мере чтения лицо ее дурнело, бледнело и теряло всякие краски. От растерянности, видно, Разумовский не подавал голоса и вообще делал вид, что ничего не замечает.

Сколько она просидела над письмом и сколько мыслей пронеслось в его голове?..

– О письме никому – но прочитайте. Странное дело, он почти дословно знал, что там будет…

«Матушка, милосердная Государыня… как мне изъяснить, описать, что случилось; не поверишь верному своему рабу; но как перед Богом скажу истину. Матушка!… Готов идти на смерть; но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка - его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя… Но Государыня, совершилась беда. Он заспорил за столом с князем Федором Барятинским: не успели мы разнять, а его уже не стало. Сами не помним, что делали; но все до единаго виноваты, достойны, казни. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную тебе принес, и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил; прогневали тебя и погубили души навек. По смерть ваш верный раб Алексей Орлов».

Екатерина Дашкова по-свойски впорхнула в кабинет и, видя Государыню в страшном смятении, опустилась перед ней на колени, обнимая. Та подняла глаза и отстраненно сказала:

– Он умер.

Разумовский еще до вторжения Дашковой успел вернуть письмо на стол и теперь лишь спросил:

– Мне прикажете удалиться? Екатерина слабо отмахнулась.

Он выплел. Сигнальный колокольчик уже звал кабинет-секретаря, Григорий Теплов летел сломя голову. Разговаривать ему с бывшим начальством было некогда. Да и к чему? Разумовский знал, что в самые ближайшие часы выйдет Государственный Манифест… и что он будет совсем другого рода, нежели в безграмотном рапорте Алексея Орлова.

С некоторой похвальбой своей проницательности читал:

«Бывший Император Петр Третий, обыкновенным и прежде часто случавшимся ему припадком геморроидальным, впал в прежестокую колику… Чего ради не презирая долгу нашего христианского и заповеди святой, которою мы, одолжены к соблюдению жизни ближняго своего, тот час повелели отправить к нему все, что потребно было к предупреждению следств, из того приключения опасных в здравии его, и к скорому вспоможению врачеванием…»

Не заезжая на Мойку, погнал лошадей в Гостилицы, бормоча в темноте кареты все то же:

– Да-а, флюиды… судьба!…

А какова могла быть иная судьба в компании Алеха-на, который серебряные монеты одной ладонью сплющивал в лепехи?..

Флюиды из Петербурга в Ропшу донесли невысказанные, тайные мысли Екатерины, как-никак венчанной супруги Петра Федоровича… Земля ему пухом и отпущение грехов. Так думал Кирилл Разумовский. Да после и брат Алексей то же самое сказал:

– Не судите – да не судимы будете. Мы-то с тобой грехи отпущающе – отпустит ли молва людская? Помянем раба Божьего Петра!

Помянули по-христиански, а как же иначе?

IV

«Сие приключилось», как тогда говорили, в воскресенье 7 июля, а в ночь на понедельник тело Петра Федоровича перевезли в Александро-Невскую лавру. Обрядили усопшего как подобает: в светло-голубой мундир голштинских драгун. Не преминули и самих голштинцев пригласить, даже прощеного старика Миниха, который верой-правдой, до последнего служил усопшему.

Государыня была великодушна, простила. Может, и печалился старик, что ни регалий, ни орденов не было при покойнике. Но и так велика честь: хоронили по всем православным канонам. Даже народ допустили ко гробу. Хотя дежурные офицеры слишком уж торопили, окриками подхлестывали народ, который при виде мертвеца в страхе перекликался:

– Ужасть какой!…

– Шея-то чегой-то шарфом замотана?

– Душили, никак…

– Сама-то, небось, не придет?..

– Злодейство истинное…

Хотела быть на погребении супруга и Екатерина Алексеевна. Дело столь опасное, разговоры на улицах столь откровенные, что Сенат по сему поводу собрался. Престол был еще непрочен, стоило ли раздражать народ? Сенат в полном составе в покои Государыни вступил, с просьбой, «чтобы Ее Величество шествие свое в невский монастырь к телу бывшего Императора Петра Третьего отложить изволила». Через президента Академии наук, в академической же типографии, такое же слезное прошение. В ответ согласие Государыни на просьбу… Тем самым погребение низводилось до похорон частного лица. Ничего не выражали лица сенаторов, только слезную покорность. Екатерина редко поднимала глаза; лишь один взгляд заставил ее взметнуться – граф Кирила! Самый молодой, только что назначенный сенатор явно не соглашался со стариками. Одному ему понятным кивком Екатерина ответила: да, ты прав…

И вот вопреки решению Сената к монастырскому зданию подъехала траурная императорская карета. Государыня без всякой свиты, в сопровождении лишь одной фрейлины. Черное платье, вуаль, строгость и величие во всем облике; так перед самым выносом гроба и прошла в покои, поклонилась телу мужа.

Та же фрейлина, без всякого придворного парада, вывела обратно и усадила в карету. Императрица в бесстрашном одиночестве проехала сквозь молчавшую толпу. Перед глазами мелькнул креповый бант на зеленом мундире графа Разумовского, дальше кони рванули крупной, размашистой рысью.

Куда она спешила? К кому?..


Седьмой день Григорий Орлов полеживал на диванах, хотя потертая в походе на Петергоф нога давно зажила. Но ему нравилось положение болящего, он прилюдно требовал к себе внимания. Как же, главный герой переворота!…

– Ревлюции! – на свой французский лад поправляла неотступно крутившаяся в покоях графиня Дашкова. -

Спор за тело и душу Екатерины велся непрестанный. И – только третий спорщик, Кирилл Разумовский, молча и насупленно посматривал со стороны. Он чаял и вовсе не появляться во дворце, но как можно? Под его командой состоял весь петербургский гарнизон, включая Выборг и окрестности. Императрица все еще не находила верного командующего. При таком-то сонме сенаторов, генералов и фельдмаршалов! Вот поди ж ты…

Казалось бы, не хочешь старого – назначь молодого. Фавор в трудах ратных добывается. Если граф Разумовский бежал от ратной славы, так и фавора сторонится. И не только потому, что отец одиннадцати деток – знал свое место: возле трона, но не в сердце сидящей на троне женщины… Впрочем, сидела-то она больше в мягком и удобном кресле, за письменным столом; окружающие лишь мешали. Кабинет-секретарь Теплов назойливо подсовывал бумаги; слуга четырех господ, то бишь граф Разумовский, затаенными вздохами отвлекал, а друг Гриша придворные манеры путал с манерами казарменными. Он считал себя уже мужем Императрицы, следовательно, Государем при Государыне. В словах и изъяснениях не считал нужным и скрываться. В офицерском кружке, за пирушкой, то и дело слетало с красивых, мужественных губ: «Катеринушка», «Катя» и даже – «моя немочка». Был Орлов из немецких колонистов Адлеров – знатность для русских князей и графьев сомнительная, но вот поди ж ты – угоден, даже слишком угоден Императрице! Открыто намекал: пора ему уже быть и законным Императором. В кружке офицеров, участвовавших в заговоре против Петра Третьего, назревал новый заговор; сговаривались решительно, убеждая прежде всего самих себя: «Господа, пора нам, офицерам гвардии, собраться всем и просить Ее Величество, чтоб она изволила сии побуждения рассеять…»

Гвардейские пересуды – не шутка; гвардия меняла царей как перчатки. Оставшись наедине с графом Разумовским, Екатерина доверительно спросила:

– Кирилл Григорьевич, правда ли, что Орлов себя супругом моим мнит?

Вопрос щекотливый, но щекотно, со страхом напополам, и отвечать на него. Как всегда, выручила хохлацкая изворотливость. Кирилл усмешливо поклонился:

– Ой, хотела меня мати, за першаго, за другого…
… За третьего отдать,
А тот третий, як у поли ветер -
ой, не отдай меня мать!

Осердившись на песнопения, Екатерина взглядом повелела тотчас же откланяться и остаток дня хмуро и невразумительно занималась делами. Истинно, все из рук, то есть из-под пера, валилось. Песенный совет Кирилла Разумовского не забывался. И вечером, когда в ее личные покои вальяжно завалился Григорий Орлов, слава богу, хоть в обоих сапогах, напрямую спросила:

– Слышала, ослышалась ли я – говорят, что ты на мне венчаться хочешь?..

Орлов бестрепетно и нагловато посмотрел на Екатерину. Томный взгляд его предвещал самые глубины женского счастья. Слова были излишни, хотя он и напомнил:

– Венчался же Алексей Разумовский с Елизаветой Петровной.

Это были, конечно, придворные догадки, никто ведь сути не знал.- Не тревожь, сударь, вечный сон истинно богоданной Государыни, – парировала доселе уступавшая Екатерина. – Да и в моральных благостях графа Алексея Григорьевича я не сомневаюсь.

Орлов вышел в недоумении, при всем своем ограниченном уме понимая, что потерпел сегодня фиаско. Екатерина тотчас послала за канцлером Воронцовым. А пока того поднимали с диванов, одевали и привозили, в переходах дворца опять встретился Кирилл Разумовский. Гнева в прекрасных глазах Екатерины как не бывало. Она пальчиком смахнула с отворота его камзола пылинку:

– Скажите, Кирилл Григорьевич, дома ли любезный граф Алексей?

– Дома, ваше величество, – ответил он с вопросом во взгляде. – Чаю, заскучал без гостей…

Она кивнула, не дослушав, да и пора было: канцлера Воронцова доставили во дворец и сопроводили в кабинет двое камер-юнкеров. Она поспешила опередить, чтобы встретить с подобающей важностью.

В таких случаях лучше было не ходить вокруг да около.

– Михаил Илларионович, вы издавна дружны с графом Алексеем Разумовским. А меня, как всякую женщину, вдруг разобрало любопытство: верна ли молва, что он был повенчан с покойной Государыней? Ведь в таком случае должны остаться какие-то бумаги?..

Воронцов был истым царедворцем, на всякий случай ответил уклончиво:

– Граф Алексей Григорьевич по сему поводу никогда не распространялся. Но почему бы нам с ним не поговорить по-стариковски?..

– Поговорите, друг любезный, со старым приятелем, поговорите… Я не смею вас больше задерживать, – осталась довольна Екатерина ответом.

Воронцов тотчас же поехал к Алексею Разумовскому, не зная, конечно, что Кирилл уже опередил его. По сырой погоде братья сидели у камина и попивали венгерское – исстари любимый напиток брата старшего. Кирилл как раз рассказывал о тайных тревогах Екатерины и о странных к нему вопросах, когда камердинер доложил о приезде графа Воронцова. Усмехнувшись, Кирилл сказал:

– Я, пожалуй, в соседней комнате побуду? Алексей согласно кивнул, будто предвидя щекотливость разговора.

Дружба дружбой, но Воронцов явно спешил и долго рассиживаться не собирался. После первого бокала и после первых дворцовых сплетен несколько неуклюже раскрыл цель своего визита:

– Скучаете? Как не скучать по смерти такой богоугодной Государыни… Чай, вы ведь повенчаны были?

Не отвечая на последний вопрос, на первый Алексей ответил со вздохом:

– Скучаю…

– Плохо, когда Бог не оставляет нам деток… – Воронцов тоже вздохнул. – Они ведь наследники наши?

Разговор о наследниках был слишком прозрачен. Будь у Елизаветы Петровны наследники – разве Екатерина Алексеевна имела бы право на трон?

От вкрадчивого вопроса старого канцлера что-то грохнуло в соседней комнате. Воронцов отстранил ладонью закрывавший ухо парик, Разумовский чертыхнулся:

– Вроде вышколил слуг, а они… ч-черт!… вечно не вовремя уборку затеют!

Благостную тишину все-таки расстроило. Старые други некоторое время сидели молча, вперившись на огонь. Затем Алексей встал, достал спрятанный под нагрудным крестом золотой ключик и отпер неприметную для стороннего глаза боковую дверцу бюро. Маленькая, осыпанная бриллиантами шкатулка явилась. Тот же ключик, с тем же вздохом, повернулся. Близко бюро стояло, боковым взглядом Воронцов видел: в золотой парче сверток, перевязанный красной лентой, со свисавшей, знакомой печаткой…

Алексей подержал на ладони парчовый пакетец, поцеловал и швырнул в огонь, едва слышно прошептав:

– Прости, Елизаветушка…

Старое, лисье ухо канцлера расслышало эти слова. Задерживаться не имело смысла.- Вижу, нездоровится вам, Алексей Григорьевич. Как-нибудь в другой раз по-стариковски посидим…

Благопристойно откланялся граф Воронцов, благопристойно же проводил его до двери и граф Разумовский. Лишь третий граф вылетел из боковых дверей ошарашенно:

– Ты с ума сошел?!

Он даже схватил кочергу, норовя ворошить пепел.

– Поздно, братец, поздно…

– Глупо, ох, глупо!

– Мудро, братец, мудро…

Больше ни о чем не говорили. Пиши венгерское, а потом и петровскую.

Водочка петровская очень хороша во всякой горести!…

V

На седьмой день нового воцарения отпал «Император всея Ропши» Петр Федорович; отпали, пропали в огне мнимые ли, сущие ли наследники Елизаветы Петровны; но оставался еще Иоанн Антонович, сущей тенью пребывающий в Шлиссельбурге.

Императрица Екатерина Алексеевна знать не знала, что эта прошлая тень тревожила и Елизавету Петровну, и Петра Федоровича, а знавшие о том братья Разумовские ум имели, не выставляли свое знание. Но тревога царская была одна и та же: не может существовать самодержавие при многих Императорах… С первого дня своего вступления на престол думала о том Екатерина Алексеевна. И дума ее опять же уперлась в графа Разумовского – Кирилла, поскольку он-то представлялся ей самым надежным.

Этому предшествовала странная стычка между Григорием Орловым и Кириллом Разумовским.

Был, как обычно, небольшой обед в кругу самых близких людей. Ну, там княгиня Дашкова, оба брата Орловых, гетман Разумовский – семейный в общем-то обед. Чем ближе дело подходило к коронации – а она назначилась на первые числа сентября, – тем уже становился круг друзей. Кто возгордился наградами, кто зажирел на подарках, а кто и в обидах пребывал. Обычная придворная история. Екатерине некогда было во все тонкости вникать; одно понимала: с коронацией не шутят, как шутил Петр Федорович, за полгода не удосужившийся вздеть на голову корону. И потому это был, вероятно, последний обед перед поездкой в Москву. Он прошел бы как всегда, не перепей Григорий слишком много. Тут налетело на него прежнее сумасбродство. Бахвальство, хвастовство, непомерное выпячивание своих заслуг. Кирилл Разумовский похмыкивал, своих заслуг не выпячивал. Алексей Орлов, прощенный и даже повышенный в чине, в обнимку посиживал с гетманом, Дашкова туда-сюда метала колкие взгляды, она же, хозяйка стола, и за весельем показным пребывала в заботах. Кто мог знать ее мысли? Очнулась, когда Григорий Орлов стал уж слишком томно посматривать в ее сторону и говорить:

– Как хотите, а гвардия в моих руках. Вот они, – насмешливо указал на обнимающихся друзей, – ревниво отрицают сие – что с того! Брат да сват – здесь не указ. Гвардия понимает, ваше величество, – тот же томный взгляд в другую сторону, – что вы сделаете все, что я скажу. Женская душа – мягкая. Захочу – и через месяц-другой и вас можно свергнуть с престола…

Иногда Григория заносило, но тут было уж слишком. Вызов не только Екатерине, но и мужчинам. Разумовский набычился сильнее обычного и, упреждая Екатерину, по своей привычке хмыкнул:

– Як говорят хохлы, горазд брехать! Разумовскому тоже прощалось многое, но все-таки офицер офицера обвинял публично в брехне, да еще при Государыне. Орлов взвился:

– Меня подозревать?.. Как изволите понимать, гетман?

– Да так и понимать, – не шелохнулся Разумовский. – Случись такое, мы с твоим братом, – он крепче сжал плечо Алехана, – тебя через неделю же и повесим. Унижаешь ты, братец, нашу Государыню, своими глупыми речами ниц роняешь. И терпеть-то тебя не-можно!

Поскольку Григорий Орлов вскочил и через стол рванулся к Разумовскому, тот привстал, выставив навстречу кулаки, все это под визг княгини Дашковой, под звон падавшей посуды. Могла веселая драчка в императорских покоях произойти – но Алехан!… Он встал между Разумовским и Орловым – и отвесил славную братнюю оплеуху со словами:

– А пока граф Кирила натягивал веревку, я бы тебя за ноги попридержал…

Под взвизги Дашковой было самое время вмешаться Екатерине:

– Право, я вас всех троих на гауптвахту отправлю! Пьяны-пьяны, а очнулись:

– Ваше величество, да мы что…

– Да я пошутил…

– Дамы сами разберемся…

Она и повелела разобраться и впредь таких глупостей не говорить.

Но разве мысль об Иоанне Антоновиче – не та же глупость? Тот же Панин, тот же Воронцов, уладивший дело с Алексеем Разумовским – не подталкивали Екатерину? Ей надлежало как-то устроить свою человеческую судьбу. Она – не Елизавета Петровна, которая могла и невенчанной править, она – иностранка, не имеющая российских корней.

Вот откуда явилась и стала сгущаться мысль о возможном венчании с Иоанном Антоновичем, которому к этому времени было уже двадцать два года. Разница в возрасте? Эка беда! Была же дерзкая фанаберия Петра Великого – повенчать тринадцатилетнюю дочь Елизавету с пятилетним французским принцем Людовиком, будущим королем? Придворные браки – не посиделки на деревенской завалинке; это «государственный политикёс», – утверждали толпившиеся вкруг трона великочиновные доброхоты.

В конце концов и Екатерина Алексеевна, уставшая от казарменных шуток Григория Орлова, стала склоняться к тому же самому. Смотрины? Да!

Кому она могла довериться? Само собой, только Кириллу Разумовскому, воздыхателю вечному и верному; он не проболтается хотя бы потому, что на ответный шаг надежду потерял, а в сторону отойти не может. Бедный, бедный Кирилл!… Странной жалостью его жалела – была ведь помоложе, а жалость являлась истинно материнская. В ее власти было – турнуть куда подальше гетмана-воздыхателя, даже за окрайную Украину. В таких случаях, не желая намертво казнить, ссылали послом, чтоб поохладилось слишком горячее сердце. Как Сергея Салтыкова, например; время прошло, юно-красивый граф остепенился, женских телес накушался, кой-где и детишек разбросал – как не сказать спасибо прозорливой Елизавете Петровне?

Но ехать прямиком в Шлиссельбург Екатерина не решилась. Она, конечно, не знала о похождениях бывших Государей, да и об участии в том братьев Разумовских, но по наитию какому-то решила так. Будучи теперь командиром Преображенского полка, послала доверенного офицера с запечатанным Императорским приказом: привезти узника номер один в имение Мурзинку, подле Петербурга. Оно было пожаловано когда-то Елизаветой Петровной в личное пользование Великой Княгине. Почему бы княгинюшке, ставшей Императрицей, не навестить свое именьице?

Некое лукавство, а все остальное – как и при прежних Государях: таинственность и внезапность. Кириллу Григорьевичу прислали придворную карету, когда он собирался в Академию, навестить болящего Михаилу Ломоносова. Сколько еще протянет старик… ведь несколькими годами старше президента. Но титул – «старик» – уже закрепился за профессором. Чего в том плохого? Плохо было лишь то, что посещение опять откладывалось.

– Прости, старина, – про себя пробормотал, – как-нибудь потом…

Следовало поспешать во дворец – Екатерина все еще жила в старом, бревенчатом Летнем, не жалуя новый, Зимний. Присланная карета пристала к другой, тоже весьма скромной, без всяких гербов. Разумовский предчувствовал это событие и сейчас верно угадал: едут не иначе как к «узнику номер один!» Видно, улыбка была на лице – не та ли каретица, в которой они с Петром Федоровичем катили к Шлиссельбургу? – видно, забыл некие приличия, когда шумно полез в карету. Из глубины голос Екатерины отрезвил:

– С чего такой веселый, граф?

Он припал к ручке, неохотно протянутой:

– В карты вчера продулся! Что остается, ваше величество?

Карты были хорошим оправданием. Только подчеркивали нежадность Разумовского. В бытность еще Княгиней Екатерина подмечала, что он нарочно проигрывает ей, всегда сидящей на скудном пайке. Сейчас можно было и пожурить:

– Не увлекайтесь, граф. Все свободные деревеньки я пораздала, помочь ничем не смогу.

– Что вы, ваше величество! Я и без того вспоможен больше заслуг.

– А это уж мне позвольте решать. Трогай! – кивнула стоящему у дверцы офицеру.

Видно, маршрут был заранее указан. Офицер без лишних слов вскочил к кучеру на козлы, сзади пристроился десяток конногвардейцев. Карета вынеслась за город, на шлиссельбургскую дорогу, но вскоре свернула на более узкую, идущую прямиком к Неве. Кирилл не подавал вида, что удивлен: куда ж едут? В заштатном именьице Княгини он не бывал, дорог не знал. Екатерина ничего не объясняла, ради дорожного разговора спросила:

– В добром ли здравии Екатерина Ивановна? Секретов тут не было, Кирилл пожал плечами:

– Болезнь сия чисто женская… скука, ревность ли какая, не знаю.

– Знать бы должно, муженек! – погрозила она затянутым перчаткой пальчиком, впервые чуть улыбнувшись.

– Слушаюсь, ваше величество.

Из соснового леса выехали к Неве. Плашкоутный[16] мост. Баржи и плоты справа и слева. Волны мотали настил. Дождь хлестнул. Кирилл посмотрел на Екатерину: неужто осмелится ехать? Она, веселя себя, указала сопровождавшему офицеру: вперед! Все же тот пустил карету не прежде, чем по плашкоуту проскакали пяток конногвардейцев. Кирилл все больше и больше недоумевал: куда несет?..

В не меньшем недоумении был, наверное, и тот, кого из Шлиссельбуга везли на свидание с Императрицей. Ему-то путь был неблизкий. Вначале в лодке по Ладожскому озеру да не в приволье, а в устроенной на корме конуре, чтоб гребцы не могли его видеть. Немалая лодка оказалась, ялик, с четырьмя парами гребцов. Им-то и вовсе не полагалось знать, кого везут через бурную Ладогу. Не утопли, и ладно. Видели только двух сопровождающих офицеров, суровых и хмурых, как сама Ладога. Гребцам обратная дорога, а офицеры усадили узника в закрытую кибитку. Проселочные дороги, тряска по корневищам сосен. Дальше пески верески. По сторонам села, но кибитка по-воровски их объезжала. Узрел узник дождливое небушко – и по такому в крепости-то соскучился, – когда вывели его во дворик неказистого домика. То ли дача какая, то ли заброшенное поместьице. Ни жизни здешней, ни названий он не ведал, хотя проще было бы назвать Мурзинку мызой. Чухонская мыза, явившаяся вместе с Петербургом, для летнего времяпрепровождения не очень богатых обывателей. Тут давно никто не бывал: под ногами поросший травкой песочек, вороны на крыше, бродячая собака гавкает. И большая карета, оставившая следы на песочке…

Государыня и сопровождавший ее Кирилл Разумовский были уже устроены в просторной комнате, на два окна. Несвежий диван, круглый стол, несколько креслиц да ваза с наскоро собранными полевыми цветами – вот и вся обстановка. Кирилл взглядом испросил разрешения удалиться, но Екатерина взглядом же приказала: остаться. Было ей, видно, страшновато одной. Сопровождающих офицеров еще раньше выслала. Присела лицом в угол. Разумовский понял женскую хитрость: кто бы ни вошел, ему из прихожей трудно будет разглядеть затененное лицо. Вошел, подпихнутый в спину… тот же самый шлиссельбургский узник, к которому ездили с Петром Федоровичем!

Нечто подобное и ожидал Разумовский – но все же… Кресло под ним тяжело заскрипело. Екатерина недовольно покосилась и, откинув вуаль, пристально уставилась на вошедшего.

Он был в длинном сером кафтане, суконных панталонах, чулках и башмаках. И сам весь длинный, нескладный. Рост выдавал петровскую породу, но крепости не было. Хилое, вытянувшееся растеньице, которое Кирилл видел полгода назад, пожалуй, больше прежнего истончившееся. Синяки под глазами – били иль от жизненной, вечной печали? Лицо выражало еще меньше смысла, чем прежде. Опухшие, красные веки – от слез, поди?

При всем бессмыслии он узнал сидящего рядом с женщиной мужчину и сделал к нему два робких шага, бормоча:

– Вы? Опять… навестить несчастного?..

Кирилл растерянно указал на женщину, вздрогнувшую при этом обращении. Узник неохотно отвел взгляд от знакомого лица и перевел на незнакомое, женское. Но Екатерина уже справилась с первым смущением, покивала головой как-то по-матерински; красивые глаза ее засветились радушной печалью. Кириллу показалось – вот-вот обнимет несчастного. Но нет – остался только пристальный интерес. Вероятно, она сравнивала узника со своим мужем-уродцем, сравнение было не в пользу узника. Кирилл понимал, что долго эта немая сцена продолжаться не может. И верно, Екатерина спросила:

– Знаешь ли ты себя?

Лицо узника задрожало, нижняя челюсть отвисла, он плохо владел речью, заикался, но что-то понимал:

– Я знаю… я п-принц, а может… ам-ампиратор, да?.. Чего от мени с-скрывают? Богородица б-была, еще к-кто-то б-был… в-вы тоже Б-богородица, да?..

В нем жили как бы два человека. Один в детских воспоминаниях, пьяных намеках тюремщиков, долгих дум, догадок, прозрени скудеющего ума… другой, сотканный из мышиного страха, грубости, грязи, ругани, окриков, с завистью взирающий на убегавшую мышку… ему-то куда бежать?! Он готов был расплакаться, лицо пошло судорогами, слюна потянулась с нижней губы…

Кирилл, вторично видя его, понимал: никакого Императора Иоанна Антоновича здесь нет, есть несчастный, погибший при жизни идиот… Кажется, поняла это Екатерина, она холодно и отстраненно теперь уже смотрела. И вопрос был чисто царский, последний:

– Что тебе желательно? Проси.

Ответ был, при таком-то состоянии души, вполне резонный:

– В… монастырь хочу… к л-людям… Екатерина опустила вуаль, встала, на ходу пообещав:

– Пожалуй…

В карете ее чувства прорвались более открыто.

– Вы видели, Кирилл Григорьевич? Вы все поняли? Хотя вы-то и раньше с ним встречались?..

– Вместе с Петром Федоровичем, ваше величество.

– Почему ж мне не сказали?

– Если б я пересказывал все разговоры и встречи… – начал было Разумовский, но закончил без обиняков: – При таких моих хитросплетениях разве б вы доверились мне, ваше величество?..

Екатерина догадалась о неуместности попрека:

– Вы, как всегда, правы… мой дорогой Кирилл Григорьевич!

Он припал к ее руке, чуть повыше перчатки. На открытом запястье Екатерина, вероятно, ощутила слезы, руку не отдернула, другой рукой погладила взмокший парик:

– Полно, полно, я не забываю верных друзей… Негоже гетману, утритесь, – выдернула из-за кружевного обшлага платочек.

Кирилл махнул им по лицу, поцеловал… и без всякого спросу засунул за свой обшлаг, суконный.

– Ах, сантименты!… – начала отходить от недавнего наваждения Екатерина. – Извольте, граф, быть у меня к вечеру.- Слушаюсь, ваше величество, – и он взял подобающий тон…

Все же как ни хорошо знал гетман Императрицу Екатерину Алексеевну, и он бы вздрогнул, прочитав данную этим же вечером Инструкцию. Но того ему было не дано. Наисекретнейшую Инструкцию прямо с голоса Императрицы писал Григорий Теплов. Пространно и веско говорилось о судьбе узника номер один; между прочими там был и такой пункт:

«… Ежели, паче чаяния, случится, чтобы кто пришел с командою или один, хотя б то был и комендант или иной какой офицер, без именного, за собственноручным Ее Императорского Величества подписанием повеления или без письменного от меня приказа, и захотел арестанта у вас взять, то онаго никому не отдавать и почитать все то за подлог или неприятельскую руку. Буде ж так оная сильна будет рука, что опастить не можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать. В случае же возможности, из насильствующих стараться ежели не всех, то хотя некоторых захватить и держать под крепким караулом и о том рапортовать ко мне немедленно через курьера скоропостижного…»

VI

Екатерина не хотела, подобно Петру III, тянуть с коронацией. Шел второй месяц после дворцового переворота, а взаимные дрязги не утихали. Все жаждали получить больше того, что они уже получили. Григорий Орлов полеживал на дворцовых диванах с видом разобиженного дитяти. Как же, претендовал на титул Государя при своей возлюбленной Императрице, а остался всего лишь фаворитом! У него не хватало ни ума, ни такта Алексея Разумовского. Княгиня Екатерина Дашкова жила теперь с мужем во дворце, на правах статс-дамы, но тоже вроде как была обнесена честью; в порыве всеобщей славы она возомнила себя первой организаторшей «революции» на французский лад – ни больше ни меньше. Но назойливее всех вел себя Бецкий – поговаривали, отпрыск прежних коронованных дам. Кирилл Разумовский, на правах какого-то непонятного главнокомандующего, вынужден был тоже бывать во дворце – время после переворота шло смутное, тягостное. Околачивался граф Кирила там, не зная, что делать. Еще из прошлого царствования знал он все закоулки громадного деревянного дворца; из какой-то опаски Екатерина не решалась перебраться со всем своим двором в новый Зимний, где шли бесконечные отделочные работы.

Вскоре произошла эта смехотворная история. Влетев в приемную, где кроме Екатерины была одна лишь Дашкова, Бецкий повалился на колени с воплем: «Скажите, ваше величество, кому вы обязаны вашим воцарением?!» Зная его непомерную экзальтацию, Екатерина спокойно ответила: «Я обязана своим воцарением Богу и избранию моих подданных». Бецкий начал стаскивать с себя Александровскую ленту со словами: «Разве не я настроил к этому умы гвардейцев? Разве не я бросал деньги в народ?» В это время в кабинет вошел Разумовский – уж и не припомнить, по какому поводу; последние слова он услышал и со своей обычной флегмой посоветовал: «Ваше величество, вы ищете достойного человека, кому можно поручить изготовление короны, – вот он перед вами!» Бецкий был в восторге от такого предложения.

В общем, корона была готова, и медлить дальше не имело смысла. Двор засобирался в Москву. Из двадцати пяти сенаторов двадцать должны были сопровождать Императрицу, а пятеро, во главе со старшим сенатором Неплюевым, оставаться на страже Петербурга. Кирилл Разумовский опасался, как бы ему не угодить на эту почетную должность, но Бог миловал. В сутолоке Императрица позабыла, что он своего рода главнокомандующий над всеми окрестными полками и гарнизонами. Вновь назначенный сенатор – где ж ему быть, как не в свите Государыни? Ко всему прочему было решено до торжественного въезда в первопрестольную остановиться в подмосковном имении, Петровском. Лучшего пристанища не сыскать. Одно – что на Петербургской дороге, а другое – что и обширно, и удобно для пребывания.

Государыня Елизавета Петровна скакала из одной столицы в другую, как батюшка, – за сутки. Двенадцать лошадей, запряженных попарно цугом, несли ее экипаж, больше похожий на походный дворец, да две запасных пристяжки следом скакали со вздетой на них упряжью. Если падала лошадь, пяти минут было довольно, чтоб заменить одну упряжку на другую. Екатерина спешить не любила. Выехав из Петербурга 1 сентября, она лишь 9-го остановилась в Петровском, которое давно уже называли Разумовским. Личный обоз, со всей дворней, тащился еще медленнее. Единственное, многочисленные слуги и курьеры давно были отосланы вперед и лучшие хоромы готовили для Государыни. Да и не только для нее. 11 сентября в Петровском собрались члены Синода и высшее духовенство, придворные дамы, знатные особы – для поднесения всеподданнейших -поздравлений. Недостатка в речах не было. Первым выступил по праву старшинства в Синоде новгородский архиепископ Димитрий: «Се царствующий град Москва вместо возженных светильников с горящими любовью сердцами усретает вожделенную матерь и государыню свою, преславныя дела и заслуги отечеству и церкви показавшую. Гряди, защитница отечества, гряди, защитница благочестия, вниди во град твой и сяди на престоле предков твоих».

Гетман стоял чуть поодаль, переговариваясь с запорожским кошевым атаманом и со всею казацкою старшиною. Тоже надлежало выступить, то больно уж неречист был атаман, да и что греха таить: успел хватить привезенной с Украины горилки. Бог знает чего мог наговорить! А без малороссийских приветствий нельзя было обойтись; решили генерального писаря выпустить. Ничего, по заготовленной бумажке складно прочитал:

«Вся премудростию сотворивый Господь вечно и непоколебимо узаконил рекам ведать свой юг, магниту – север, туче – восток, солнцу – запад, нам же, человекам, – учрежденную над собою власть».

Перегуд голосовой шел, да и сабли непременные бряцали, до ушей Государыни, может, и не долетало, но гетман-то слышал – как на казацком кругу гудели:

– А разве не мы власть учреждаем… что ты кажешь, Грант?..

– Эк сказал новгородец: сяди на престоле предков своих! А предки, батька… немчура дальняя, а, Юрко?..

– Можливо, тако и лучше…

– Ты яще тэта туркам кажи!…

Не в первых рядах погудывал неурочный казацкий круг, позабыв, что он не в Глухове и не в Киеве, да кое-кто из ближних придворных навострил уши. Гетман Разумовский пробился к говорунам, одному-другому саданул под бок, а там и наказал неотступно следовавшим измаиловцам: а выкиньте-ка их в сад да вдарьте нагайками! Разговорились! В един миг тихо стало. Писарь вполне пристойно дочитал казацкую речь.

Следующим был уроженец города Нежина и выпускник Киевской Духовной академии, а ныне архиепископ Белорусский Георгий Конисский. Он не побоялся приехать из польско-литовских земель, из Могилева, где была его кафедра. Ветры и с той стороны дули теперь в унисон ветрам российским. Униаты все еще давили православных, но уже всходила звезда Станислава Понятовского, которого не случайно считали любовником Екатерины. А раз русская корона хочет, что ему пора быть польским королем – кто может это воспретить? Удержать православного архиепископа от коронации Екатерины было невозможно. Поздравление его стало поистине солнечным:

«Оставим астрономам доказывать, что земля округ солнца обращается: наше Солнце вкруг нас ходит, и ходит для того, дабы мы в благополучии почивали. Исходиша, милосердная Монархиня, яко жених от чертога своего; радуетися, яко исполин, тещи путь. От края моря Балтийского до края Эвксинского шествие твое, да тако ни един из подданных твоих укрыется благодетельные теплоты Твоея! Хотя же мы и покоимся Твоим беспокойствием, и не горькими хождениями твоими сидим сладко, всяк под виноградом своими под смоковницею своею, яко же Израиль во дни Соломона…»

Гетман казачками своими неотесанными в это время занимался, но передали ему: Государыня привстала и преклонила колени перед столь красноречивым пастырем. Он обещал покой православным, вс