Рискованный флирт (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Лоретта Чейз Рискованный флирт

Пролог

Весной 1792 года эпидемия тифа унесла жену и четверых детей Доминика Эдварда Гая де Ат Баллистера, третьего маркиза Дейна, графа Блэкмора, виконта Лонселза, барона Баллистера.

Несмотря на то, что лорд Дейн женился по приказу отца, он проявлял некоторое расположение к жене, которая родила ему троих красивых мальчиков и девочку. Он их любил, насколько был к этому способен – по обычным меркам не слишком. Лорду Дейну вообще не свойственно было любить кого бы то ни было. Что он действительно любил, так это свои земли, особенно Аткорт, родовое поместье в Девоне.

Его привязанность обходилась ему дорого, а он был не самым богатым человеком. И потому в возрасте сорока двух лет лорд Дейн вынужден был еще раз жениться, причем на мешке денег.

В конце 1793 года он познакомился, а затем женился на Люсии Узиньоло, семнадцатилетней дочери богатого флорентийского дворянина, шокировав своим поступком общество. Род Баллистеров прослеживался с саксонских времен – семь столетий назад один из них женился на нормандской леди и в награду получил от Вильгельма I титул барона. С тех пор ни один Баллистер не женился на иностранке. В обществе заключили, что маркиз Дейн от горя повредился в уме.

Несколько лет спустя и сам его светлость начал подозревать нечто подобное. Он думал, что женится на красивой девушке с черными как смоль волосами, которая с обожанием смотрит на него и ловит каждое слово, а оказалось – что на дремлющем вулкане. И еще не высохли чернила на брачном свидетельстве, как вулкан начал извергаться.

Люсия была избалованная, гордая, страстная и вспыльчивая. Она была безрассудно экстравагантна, много и громко говорила и смеялась над его приказами. Что хуже всего – его приводила в ужас ее несдержанность в постели.

Только страх, что род Баллистеров прервется, заставлял его скрепя сердце выполнять свой долг. Когда Люсия, наконец, забеременела, он стал неистово молиться о сыне, чтобы не пришлось продолжать эти упражнения.

В мае 1795 года Провидение вняло его молитвам.

Однако когда лорд Дейн увидел наследника, он решил, что ему ответил сатана.

Младенец был морщинистый, оливкового цвета, с большими черными глазами, непропорциональными руками и ногами и огромным носом. К тому же непрерывно ревел.

Если бы можно было заявить, что ребенок не от него, он бы это сделал. Но он не мог, потому что на левой ягодице новорожденного было такое же родимое пятно в форме арбалета, которым лорд Дейн любовался на собственном теле. Баллистеры поколениями носили эту отметину.

Не имея возможности отказаться от чудовища, маркиз решил, что это неизбежное следствие похотливых и противоестественных актов совокупления. В более мрачные минуты он думал, что его жена – служанка сатаны и мальчик – отродье дьявола.

Больше лорд Дейн не приближался к спальне жены.

Мальчик получил имя Себастьян Лесли Гай де Ат Баллистер и по правилам – второй из высших титулов отца: граф Блэкмор. Подходящий титул, шушукались за спиной маркиза. Блэкмор – значит «черный мавр», а ребенок унаследовал от матери обсидиановые глаза и волосы цвета воронова крыла. Ему также достался нос семейства Узиньоло – крупный, благородный флорентийский нос, из поколения в поколение передававшийся по материнской линии. Такой нос вполне подходил средней мужской особи Узиньоло, но у маленького, непропорционально сложенного мальчика он казался чудовищным клювом.

К несчастью, ему досталась также повышенная чувствительность Узиньоло. И потому к семи годам он остро ощущал, что с ним что-то не так.

Мать накупила ему красивых книжек с картинками. Никто из нарисованных в книгах людей не был похож на него – только горбатый чертенок с кривым носом, который сидел на плече маленького Томми и подбивал его на всякие пакости.

И хотя Себастьян никогда не замечал у себя на плече никакого чертика и не слышал шепота, он понимал, что, должно быть, он грешный мальчик, потому что его все время ругали или секли. Себастьян предпочитал, чтобы его высек учитель, а не отругал отец. От брани отца его бросало в жар и липкий холод, а потом возникало такое ощущение, будто в животе полно птичек и они бьют крыльями, стараясь вырваться. У него тряслись ноги, но он не смел плакать, потому что был уже большой и плач еще больше разозлил бы отца, у него стало бы такое лицо, которое страшнее всех бранных слов.

На картинках в книгах родители улыбались своим детям, обнимали их и целовали. Его мама иногда так делала, когда была в хорошем настроении, но папа – никогда. Отец с ним не разговаривал, не играл. Он не сажал Себастьяна на плечи или хотя бы на коня перед собой. Себастьян катался один на своем пони, а научил его этому конюх Фелпс.

Он знал, что не может спросить у матери, что с ним не так и как это исправить. Себастьян научился с ней помалкивать, говорил только о том, что он ее любит и что она – самая красивая мама на свете; все остальное вызывало у нее раздражение.

Однажды, отправляясь в Дартмур, она спросила, что ему привезти. Он попросил братика, чтобы с ним играть. Она заплакала, потом разозлилась и прокричала по-итальянски плохие слова. Себастьян не знал их значения, но понимал, что это дурные слова, потому что когда папа их слышал, он ее ругал. Потом они ссорились, и это было еще хуже, чем крик мамы и сердитый взгляд папы.

Себастьян не хотел становиться причиной ссоры. Особенно он старался не провоцировать маму на дурные слова, потому что Бог может рассердиться, и она умрет и попадет в ад. И тогда никто уже никогда не будет его тискать и целовать.

Так что Себастьяну не у кого было спросить, что с ним не так и что ему делать. Только Отца Небесного, но тот никогда не отвечал.

А потом, когда Себастьяну было восемь лет, его мать уехала вместе с горничной и не вернулась. Отец был в Лондоне, и слуги сказали Себастьяну, что мать поехала к нему.

Но отец вскоре вернулся, а мамы с ним не было.

Себастьян был призван в мрачный кабинет. Папа сидел за столом и выглядел очень угрюмым, перед ним лежала раскрытая Библия. Он велел Себастьяну сесть. Тот, трепеща, повиновался. Только это он был способен сделать, говорить он не мог – сердце его бешено колотилось.

– Прекрати приставать к слугам с расспросами о матери, – приказал отец. – Ты больше не должен о ней заговаривать. Она злая безбожница. Имя ей Иезавель, и «псы съедят Иезавель за стеною Изрееля».[1]

В голове Себастьяна кто-то громко закричал, так громко, что он почти не слышал отца. Но отец, кажется, не услышал крика. Он смотрел в Библию.

– «Потому что губы чужой женщины – как медовые соты, а рот слаще масла, – прочитал отец. – Но конец ее горше полыни, острее обоюдоострого меча. Ее ноги ступают по земле, и шаги ведут в ад», – Он поднял глаза от книги. – Я отрекся от нее, и в моем сердце радость, что дом моих отцов очистился от порчи. Больше мы не будем об этом говорить.

Он встал, дернул шнур звонка, и лакей увел Себастьяна. Даже когда закрылась дверь кабинета, когда они торопливо поднимались по лестнице, крик в голове Себастьяна не прекращался. Он пытался заткнуть уши, но крик продолжался, и тогда он сделал то, что мог: открыл рот и издал ужасающий вопль.

Лакей попытался его успокоить, но Себастьян ударил его, лягнул, и у него изо рта хлынули плохие слова. Он не мог их остановить. В нем взбесился какой-то монстр, с которым ему было не справиться. Монстр схватил вазу со стола и запустил ее в зеркало. Он грохнул об пол гипсовую статую. Он помчался в большой зал и принялся с криком бить все, до чего мог дотянуться.

Слуги сбежались на шум, но не решались тронуть ребенка, – всем и каждому было понятно, что он одержим дьяволом. Они стояли и, замирая от страха, смотрели, как наследник лорда Дейна крушит большой зал. Со второго этажа не доносилось ни звука, ни слова упрека. Дверь его светлости оставалась плотно закрытой – видимо, от дьявола, бушевавшего внизу.

Наконец толстая кухарка приковыляла из кухни, взяла на руки воющего ребенка, не смотря на то что он лягался и щипался, и прижала к груди.

– Ну-ну, деточка, хватит, – пробормотала она.

Не боясь ни лорда Дейна, ни демонов, она отнесла Себастьяна на кухню, выгнала помощниц, села на огромное кресло возле печки и качала рыдающего ребенка до тех пор, пока у него не осталось сил плакать.

Как и все в доме, кухарка знала, что леди Дейн бежала с сыном богатого кораблеторговца. Она поехала не в Лондон, а в Дартмур, где села на корабль любовника и отбыла с ним в Вест-Индию.

После истерических рыданий мальчика из-за того, что псы сожрут его мать, кухарке очень хотелось дать молодому хозяину разумное наставление. Молодой граф Блэкмор был самым уродливым мальчиком в Девоне, а может, и в Корнуолле, и в Дорсете. А еще он был угрюмый, вспыльчивый и обычно неприступный. Другими словами, он был всего лишь маленький мальчик, заслуживавший лучшей участи, чем та, что ему досталась.

Она сказала Себастьяну, что его папа и мама между собой не ладили и мама была так несчастна, что сбежала. К сожалению, для взрослой леди побег – еще большая ошибка, чем для мальчика, объяснила кухарка. Такую ошибку не прощают, и леди Дейн не сможет вернуться домой.

– Она попадет в ад? – спросил мальчик. – Папа сказал… – Его голос задрожал.

– Господь ее простит, – убежденно сказала кухарка. – Если он милостив, то он простит.

Потом она отвела Себастьяна наверх, прогнала суровую няньку и уложила мальчика спать.

Когда она ушла, Себастьян сел и снял с изголовья кровати иконку, Богородицу с маленьким Иисусом, которую ему дала мать. Прижав ее к груди, он стал молиться.

Его учили молитвам по вере отца, но сейчас он повторил ту, которую слышал от матери, когда сидел рядом и зажимал в руке прядь ее длинных волос. Себастьян так часто ее слышал, что выучил наизусть, хотя не настолько знал латынь, чтобы понимать слова.

– Аве Мария, гратиа плена, Доминус текум, бенедикта ту ин мульерибус, – начал он.

Он не знал, что отец стоит за дверью и слушает. Он не знал, что для лорда Дейна католическая молитва стала последней каплей, переполнившей чашу его терпения.

Через две недели Себастьяна посадили в карету и отвезли в Итон.

После недолгого разговора с директором его втолкнули в необъятный дортуар, отдав на милость однокашников.

Лорд Уорделл, старший и самый важный в ближайших окрестностях, долго разглядывал Себастьяна, потом расхохотался. Остальные с готовностью подхватили. Себастьян замер и слушал то, что ему казалось воем тысячи гиен.

– Неудивительно, что его мать сбежала, – отдышавшись, сказал Уорделл приятелям. – Небось она завизжала, когда ты родился, а, Черный Мавр?

– Блэкмор, – поправил Себастьян, сжав кулаки.

– Я так и сказал, насекомое, – подтвердил Уорделл. – И еще сказал, что твоя мать дала деру, потому что не смогла вынести твоего вида. Потому что ты – в точности вонючая уховертка. – Он заложил руки за спину и обошел вокруг Себастьяна. – Что на это скажешь, Черный Мавр?

Себастьян оглядел усмехающиеся лица. Конюх Фелпс сказал, что в школе он найдет друзей. Себастьян, которому всю жизнь не с кем было играть, цеплялся за эту мысль всю долгую дорогу.

Он не увидел здесь друзей, только насмешливые лица; и все были выше его на голову. Любой мальчик из длинной спальни был старше его и гораздо крупнее.

– Я задал вопрос, Уховертка, – сказал Уорделл, – Когда тебя спрашивают, надо отвечать.

Себастьян в упор посмотрел на своего мучителя.

– Stronzo, – сказал он.

Уорделл слегка вздернул подбородок:

– Кончай тарабарщину макаронников, Черный Мавр.

– Stronzo, – упрямо повторил Себастьян. – Лентяй, дерьмо.

Уорделл вскинул бесцветные брови и оглядел товарищей.

– Вы слышали? Мало того что он страшен, как Вельзевул, у него еще грязный язык. Что будем делать, ребята?

– Поддай ему, – сказал один.

– Замочим его, – сказал другой.

– Он сам ищет дерьма, верно? – добавил следующий. Предложение было встречено воплем восторга. Все в одно мгновение накинулись на Себастьяна.

По дороге к месту казни ему несколько раз давали шанс отречься. Надо было только облизать ботинки Уорделлу и попросить прощения, тогда его пощадят.

Но в Себастьяне вновь проснулся монстр, и он отвечал всеми английскими и итальянскими ругательствами, которые когда-либо слышал.

На тот раз упорство ему не помогло, помогли законы физики. Он был хоть и маленький, но очень нескладный. Например, костлявые, но широкие плечи не пролезли в очко уборной. Все, что смог сделать Уорделл, это держать его голову над дырой, пока Себастьяна не вырвало.

К раздражению Уорделла и его товарищей, этот инцидент не научил Уховертку почтению. Большую часть своего свободного времени они посвящали обучению Себастьяна, а он не поддавался. Они высмеивали его внешность, его смешанную кровь, пели гнусные песни о его матери. Они свешивали его за ноги из окна, заматывали в одеяло, подсовывали в кровать дохлых мышей. Оставаясь один – а в Итоне мало возможностей для уединения, – он плакал от горя, ярости и одиночества. На людях Себастьян ругался и дрался, хотя всегда бывал бит.

Благодаря постоянным унижениям вне классной комнаты и регулярным поркам внутри, Итону понадобилось меньше года, чтобы выбить из него все привязанности, мягкость и доверчивость. В некоторых мальчиках итонские методы воспитывают лучшие качества, в нем они пробудили все худшее.

Когда ему было десять лет, директор вызвал его с урока и сказал, что его мать умерла в Вест-Индии от лихорадки. Себастьян выслушал его в каменном молчании, потом ушел и вызвал на драку Уорделла.

Уорделл был на два года старше, в два раза выше и тяжелее, к тому же имел быструю реакцию. Но сейчас монстр в Себастьяне был холоден и преисполнен ярости, и Себастьян упорно дрался, молча, пока не сбил с ног противника с расквашенным носом.

Сам избитый в кровь, Себастьян глумливо обвел глазами кружок зрителей.

– Кто еще? – спросил он, едва дыша.

Никто не проронил ни звука. Он направился к выходу, и перед ним расступились.

Когда Себастьян прошел полдвора, неприятную тишину прервал голос Уорделла:

– Хорошая работа, Блэкмор!

Себастьян остановился и оглянулся.

– Иди к черту! – крикнул он.

Уорделл с приветственным криком подбросил шапку в воздух. В следующий миг в воздух взлетели десятки шапок, все кричали слова приветствия.

– Тупые мерзавцы, – пробормотал себе под нос Себастьян, мысленно подкинул шляпу – его была затоптана и не подлежала восстановлению – и сделал шутовской поклон.

В следующее мгновение его окружили смеющиеся мальчики, а еще через минуту он сидел на плечах у Уорделла и чем больше ругал этих идиотов, тем больше они радовались.

Вскоре он стал закадычным другом Уорделла. А потом, естественно, было уже поздно вспоминать о добродетелях.

Из всех озорников Итона, которых поркой и пинками загоняли в зрелость, кружок Уорделла был наихудшим. Помимо обычных итонских проказ и задирания несчастных местных жителей, они играли в карты, курили и пили, приближаясь к возрасту половой зрелости. Затем к забавам добавлялись посещения проституток.

Себастьян был посвящен в тайны эротики в тринадцать лет. Уорделл и Мэллори – мальчик, который некогда предложить замочить Себастьяна в сортире – напоили Себастьяна джином, завязали ему глаза, долго водили по городу и, наконец, одолев один лестничный пролет, втолкнули в затхлую комнату. Они раздели его догола, сняли с глаз повязку и вышли, заперев за собой дверь.

В комнате кадила вонючая керосиновая лампа, на полу лежал грязный матрас, на котором сидела пухлая девчонка с кудряшками, голубыми глазами и носом-пуговкой. Она уставилась на Себастьяна, как на дохлую крысу.

Ему не надо было объяснять почему. С прошлого дня рождения он вырос на четыре сантиметра, но по-прежнему походил на домового.

– Я не буду это делать, – сказала она и надулась. – Хоть бы и за сто фунтов.

Себастьян обнаружил, что в нем еще остались кое-какие чувства, иначе это его не задело бы. В горле стало горячо, захотелось плакать, и он ее возненавидел. Глупая шлюшка! Будь она мальчишкой, он бы как следует поколотил ее.

Но Себастьян уже научился скрывать свои чувства.

– Плохо, – холодно сказал он. – У меня сегодня день рождения, и я был в таком хорошем настроении, что думал заплатить тебе десять шиллингов.

Себастьян знал, что Уорделл не дает проституткам больше шести пенсов.

Она бросила на Себастьяна мрачный взгляд, опустила его вниз, на его мужское достоинство. И там задержалась и оно мгновенно отозвалось, стало набухать. Ее нижняя губа задрожала.

– Я сказал, что у меня хорошее настроение, – повторил Себастьян, прежде чем она смогла бы посмеяться над ним. – Так что даю десять и шесть. Не больше. Если тебя это не устраивает, я всегда могу найти другую.

– Я могу закрыть глаза, – сказала она.

Он презрительно улыбнулся:

– Закрывай или открывай, мне все равно – за свои деньги я получу все, что надо.

Он и получил, причем она не закрывала глаза и проявила такой энтузиазм, какого только может пожелать парень.

Позднее до Себастьяна дошло, что это было ему уроком – он усвоил урок так же быстро, как делал все на свете. Отныне его девизом станет лозунг Горация: «Делай деньги законными способами, если можешь; а если не можешь, то с помощью денег».

Со времени поступления в Итон все, что Себастьян получал из дома, – это короткие, в одно предложение записки, сопровождавшие плату за четверть. Их писал отцовский секретарь.

Когда время пребывания в Итоне подходило к концу, Себастьян получил письмо в два параграфа, извещавшее, что дальше он будет учиться в Кембридже.

Он знал, что Кембридж – прекрасный университет и многие считают его более прогрессивным, чем монашеский Оксфорд.

Но Себастьян также знал, что не по этой причине отец избрал для него Кембридж. Баллистеры обучались в Итоне и Оксфорде практически со времени основания этих заведений. Послать сына в другое место было для лорда Дейна способом отречься от него, сказать миру, что Себастьян – мерзкое пятно на древнем гербе. Чем он, разумеется, и был.

Он не только вел себя как монстр, – правда, не настолько, чтобы его отчислили, – но у него была и внешность монстра: рост выше шести футов, смуглый до черноты, твердый как кремень.

Он всегда старался, чтобы о нем вспоминали как о монстре. Он гордился тем, что приличные люди называли его проклятием рода Баллистеров.

До сих пор лорд Дейн не подавал признаков заботы или хотя бы интереса к тому, что делает его сын. Это краткое письмо говорило об обратном. Его светлость вознамерился наказать и унизить сына, отправив его в университет, куда не ступала нога Баллистеров.

Наказание запоздало. Себастьян научился нескольким приемам, с помощью которых отбивал попытки манипулировать им, наказать или устыдить. Он обнаружил, что во многих случаях деньги эффективнее физической силы.

Приняв девиз Горация, он научился удваивать, утраивать и учетверять выдаваемые ему деньги, играя и делая ставки. Половину выигрыша он тратил на женщин и другие пороки, а также на частные уроки итальянского языка – последнее для того, чтобы никто не заподозрил его в болезненной чувствительности к матери.

На другую половину выигрыша он планировал купить скаковую лошадь.

Он написал отцу и посоветовал ему выделенные на учебу деньги отправить в Кембридж какому-нибудь нуждающемуся парню, потому что граф Блэкмор будет посещать Оксфорд и сам за себя платить.

После этого деньги, скопленные на покупку лошади, он поставил на игрока в соревновании по борьбе. Выигрыш и влияние дядюшки Уорделла привели его в Оксфорд.

В следующий раз весточку из дома он получил в двадцать четыре года – в ней коротко сообщалось, что его отец умер.

Вместе с титулом новый маркиз Дейн унаследовал огромные земли, несколько домов – включая Аткорт, великолепное потомственное скопище зданий на краю Дартмура, – и все сопутствующие долги и закладные.

Отец оставил дела в удручающем состоянии. Себастьян ни секунды не сомневался почему. Не в силах управлять сыном, дражайший отец решил его разорить.

Но если благочестивый старый ублюдок в потустороннем мире с улыбкой ждет, когда четвертого маркиза Дейна повезут в ближайшую богадельню, ждать ему придется очень долго.

К этому времени Себастьян освоил мир коммерции, направил свой ум и отвагу на преодоление ее премудростей. Каждый фартинг своего безбедного существования он заработал или выиграл сам. Не одно предприятие, находившееся на грани банкротства, он сумел превратить в доходное дело так что разобраться с жалкой отцовской неразберихой было для него детской забавой.

Он продал все, кроме имущества, не подлежавшего отчуждению, заплатил долги, реорганизовал отсталую финансовую систему, уволил секретаря, камердинера и семейного нотариуса, на их место поставил толковых людей и объяснил, чего ожидает от них. Потом в последний раз объехал вересковые пустоши, которые не видел с детства, и отбыл в Париж.

Глава 1

Париж, март 1828 года


– Нет, не может быть, – в ужасе прошептал сэр Бертрам Трент. Выпучив круглые блеклые глаза, он прижался лбом к стеклу и смотрел на рю де Прованс.

– Я уверен, что это так, сэр, – сказал его слуга Уитерс. Сэр Бертрам взъерошил каштановые кудри. Было два часа дня, но он только что вылез из халата.

– Женевьева, – глухо сказал он. – О Господи, это она!

– Вне всякого сомнения, это ваша бабушка леди Пембури, а с ней ваша сестра мисс Джессика. – Уитерс еле сдержал улыбку. Ему сейчас приходилось много от чего удерживаться, например, от желания скакать по комнате и кричать «аллилуйя».

Спасены, думал он. С мисс Джессикой дела быстро поправятся. Он пошел на огромный риск, написав ей, но это необходимо было сделать на благо всей семьи.

Сэр Бертрам связался с дурной компанией, по мнению Уитерса, самой дурной во всем христианском мире – с кучкой никчемных дегенератов под предводительством этого монстра, четвертого маркиза Дейна.

Но мисс Джессика быстро положит этому конец, убеждал себя старый слуга, торопливо повязывая хозяину галстук.

Сестре сэра Бертрама было двадцать семь лет; от бабушки ей досталась весьма соблазнительная внешность: иссиня-черные волосы, алебастрово-белое лицо и изящная фигурка. В случае леди Пембури все это оказалось не подвластно времени.

Что еще важнее, по мнению практичного Уитерса, мисс Джессика унаследовала ум своего отца, живость и мужество. Она скакала верхом, фехтовала и хорошо стреляла из пистолета. Что касается пистолета, она стреляла лучше всех в семье, а это кое о чем говорит. За два недолгих брака леди Пембури родила четверых сыновей от первого мужа, сэра Эдмунда Трента, и двоих от второго, виконта Пембури, так что дети росли в избыточном мужском окружении. И все же ни один из этих прекрасных парней не мог победить в стрельбе мисс Джессику. Она с двадцати шагов сбивала пробку с бутылки, Уитерс сам видел.

Он был не прочь посмотреть, как она собьет спесь с лорда Дейна. Это животное, мерзость, позор для страны, негодяй и бездельник, совести у него не больше, чем у навозного жука. Он завлек сэра Бертрама – к прискорбию, не самого умного из джентльменов – в свой нечестивый кружок, и теперь хозяин катится по наклонной плоскости. Еще несколько месяцев дружбы с лордом Дейном – и сэр Бертрам станет банкротом, если раньше его не доконают их нескончаемые оргии.

Но теперь не будет никаких нескольких месяцев, понял счастливый Уитерс, подталкивая упирающегося хозяина к двери. Мисс Джессика все расставит по местам. Ей всегда это удавалось.

Берти ухитрился изобразить восторг от встречи с сестрой и бабушкой. Последняя немедленно удалилась в свою комнату отдохнуть от поездки, а он затащил Джессику в комнату, служившую гостиной в его тесных – и чересчур дорогих, как раздраженно отметила Джессика – апартаментах.

– Черт возьми, в чем дело, Джесс? – осведомился он. Джессика сгребла с мягкого кресла возле камина кипу спортивных газет, бросила их в топку и со вздохом опустилась на подушки.

Путь из Кале был неблизкий. Учитывая состояние французских дорог, она не сомневалась, что у нее вся задница в синяках.

Ей очень хотелось наставить синяков братцу, но, к сожалению, он хоть и младше ее на два года, но на две головы выше и на пару пудов тяжелее. Давно миновало то время, когда его можно было воспитывать розгами.

– Подарок ко дню рождения, – доложила она.

Нездоровая бледность Берти на миг сменилась румянцем, по лицу расплылась знакомая дружелюбно-тупая ухмылка.

– Знаешь, Джесс, это ужасно мило с твоей… – Он нахмурился. – Но у меня день рождения в июле, не будете же вы здесь жить до…

– Я имела в виду день рождения Женевьевы.

Одной из многих причуд леди Пембури было требование, чтобы дети и внуки обращались к ней по имени.

– Я женщина, – говорила она тем, кто настаивал, что это неуважительно. – У меня есть имя. Мама, бабушка… – Она жеманно передергивала плечами. – Это так анонимно…

Берти забеспокоился:

– Когда?

– Ее день рождения, как ты обязан помнить, после завтра. – Джессика сбросила туфли, придвинула скамеечку и положила на нее ноги. – Я хотела, доставить ей удовольствие. Она сто лет не была в Париже, а дома дела складываются не слишком приятно. Тетки подумывают запереть ее в психиатрическую лечебницу. Меня это не удивляет – они никогда ее не понимали. Ты знаешь, что только за последний месяц она получила три предложения выйти замуж? По-моему, Номер Третий был соломинкой, переломившей спину верблюду, – лорд Фангьерс, сорок три года. Семья сказала, что это уже ни в какие ворота не лезет.

– И правда, это не очень достойно в ее возрасте.

– Женевьева пока не умерла, Берти. Не понимаю, почему она должна вести себя как древняя старуха. Хочет выйти за сосунка – ее дело. – Джессика пристально посмотрела на брата. – Конечно, это означает, что муж будет распоряжаться ее деньгами. Смею думать, только это всех и волнует.

Берти покраснел:

– Нечего так на меня смотреть.

– Да ну? Похоже, ты разволновался. Думал, она выведет тебя из всех твоих затруднений?

Он подергал галстук.

– У меня нет затруднений.

– О, значит, они есть у меня! Когда управляющий делами заплатит все твои долги, у меня до конца года останется ровно сорок семь фунтов, шесть шиллингов и три пенса. Это значит, я опять должна буду жить с тетками и дядьями или идти работать. Я десять лет была бесплатной нянькой при их детках и не желаю повторения. Выходит, остается пойти работать.

Берти вытаращил бесцветные глаза:

– Работать? Ты имеешь в виду за жалованье?

Она кивнула:

– Не вижу приемлемой альтернативы.

– Ты свихнулась, Джесс? Подцепи какого-нибудь типа с набитыми карманами. Если бы не была такой разборчивой…

– Но я такая. К счастью, я могу сама себя содержать.

Они с Берти рано осиротели и оказались на попечении теток и дядьев, которые едва справлялись с собственными выводками. Семья могла бы жить благополучно, если бы детей не было так много. Но Женевьева была плодовита, особенно по части мужского потомства, а ее отпрыски унаследовали этот дар.

В этом была одна из причин, почему Джессика получала много предложений – в среднем по шесть за год, даже сейчас, когда ей следовало бы надеть чепец старой девы. Но пусть ее повесят, если она выйдет замуж, чтобы стать племенной кобылой для какого-нибудь богатого, титулованного мужлана, или станет носить уродливые чепцы по такому случаю.

Она, как никто, умела отыскивать необыкновенные сокровища на аукционах или в лавках старьевщиков, а также прибыльно их продавать. Пусть она на этом не разбогатела, но последние пять лет могла покупать себе модные вещи, а не донашивать обноски родственников. Это был самый скромный вид независимости, ей же хотелось большего. Целый год она размышляла, как этого достичь.

Наконец Джессика скопила достаточно, чтобы арендовать помещение и открыть собственный магазин. Там у нее будут элегантные эксклюзивные вещи, рассчитанные на солидную клиентуру. Она провела много часов на светских раутах, развивая в себе тонкое понимание богатых бездельников, знала не только, что они любят, но также чем их заманить.

Она собиралась приступить к делу сразу после того, как вытащит брата из трясины, в которую он залез. Потом она проследит за тем, чтобы его ошибки больше никогда не нарушали ее отлаженную жизнь. Берти – безответственный, ненадежный пустомеля. Она содрогнулась при мысли о том, какое ее ждало бы будущее, если бы она полагалась на него хоть в чем-нибудь.

– Ты прекрасно знаешь, что мне не надо выходить замуж ради денег. Все, что мне нужно, – это открыть магазин. Я уже выбрала место, накопила…

– На магазин старья?! – закричал Берти.

– Сколько раз я тебе объясняла…

– Я не дам тебе стать хозяйкой магазина. – Берти выпрямился. – Моя сестра не пойдет в торговки.

– Посмотрим, как ты меня остановишь, – сказала Джессика.

Берти состроил грозную мину. Она откинулась в кресле и с презрением посмотрела на него.

– Ох, Берти, ты стал похож на свинью, даже глазки заплыли. Прибавил полпуда весу, а может, полтора. И все в живот. Глядя на тебя, все время вспоминаешь про короля.

– Этого кита? – взвизгнул он. – Ну нет! Возьми свои слова обратно.

– А то что? Сядешь на меня? – Джессика засмеялась. Берти отошел и плюхнулся на диван.

– На твоем месте, – сказала она, – я бы думала не о том, что говорит и делает сестра, а о своем собственном будущем. Я могу позаботиться о себе сама, а вот ты, Берти… Знаешь, я убеждена, что это тебе надо жениться на женщине с набитыми карманами.

– Браки – для трусов, дураков и женщин, – сказал он. Джессика улыбнулась:

– Так заявляют одни пьяные болваны, перед тем как упасть мордой в тарелку, куче других пьяных болванов посреди обычных мужских острот о блуде и процессе испражнения.

Она думала, что вряд ли Берти отыщет в мозгу значение редких для него слов, и объяснила:

– Я знаю, что мужчины считают смешным, я жила рядом с тобой и вырастила десяток кузенов. Пьяные или трезвые, они любят шутки про то, что они делают – или хотят делать – с женщинами, и беспредельно очарованы процессом пускания ветров, мочи и…

– У женщин нет чувства юмора, – сказал Берти. – Оно им ни к чему. Всевышний их создал для постоянных насмешек над мужчинами. Из чего следует логический вывод, что Всевышний – женщина.

Он произносил слова медленно, словно припоминая.

– Откуда такие философские глубины, Берти?

– Скажи еще раз.

– Кто тебе это сказал?

– Да уж не пьяный болван, мисс Насмешница, – самодовольно сказал он. – Может, у меня не самый большой в мире коробок с мозгами, но я различаю, кто болван, а кто нет. Лорд Дейн – не болван.

– О нет! Он говорит как умный парень. Что еще он имеет сказать, дорогой?

Наступило долгое молчание. Берти раздумывал, не ехидничает ли сестра. И, как всегда, пришел к неправильному выводу.

– Он и правда умный, Джесс. Я был уверен, что ты поймешь. То, что он говорит… Ну, мозги у него работают со скоростью экспресса. Не знаю, чем он их подпитывает. Рыбы ест не так много, так что не из-за нее.

– Делаю вывод, что он подпитывает их джином, – пробормотала Джессика.

– Скажи еще раз.

– Я сказала: «Я полагаю, его мозг похож на паровой двигатель»

– Может быть, – сказал Берти. – И не только при разговорах. С помощью мозгов он делает деньги. Ребята говорят, он играет на размене, как на скрипке. Но единственная музыка, которую Дейн издает, это чинк-чинк-чинк – звон монет. И этих чинков у него полным-полно, Джесс!

В этом она не сомневалась. Маркиз Дейн считался одним из самых богатых людей Англии. Он мог себе позволить любые экстравагантности. А бедный Берти, который не мог себе позволить самое скромное излишество, склонен подражать своему идолу.

Это и вправду идолопоклонство, как заявил Уитерс в своем бессвязном письме.

И то, что Берти напряг свои небогатые возможности на запоминание высказываний Дейна, было неопровержимым доказательством, что Уитерс не преувеличил.

Лорд Дейн стал властелином вселенной Берти и вел его прямиком в ад.

Когда звякнул колокольчик у двери, лорд Дейн не поднял глаза. Ему было безразлично, кто этот новый покупатель; тем более не беспокоился Шантуа, поставщик антиквариата и художественных диковин, потому что самый важный парижский покупатель уже был в лавке. В качестве самого важного Дейн ожидал и получал эксклюзивное внимание хозяина магазина. Шантуа не только не посмотрел на дверь, но даже не показал виду, что видит, слышит или думает хоть о чем-то, что не относится к маркизу Дейну.

К сожалению, безразличие – не то же, что глухота. Еще не отзвенел колокольчик, как Дейн услышал знакомый мужской голос, бормотавший по-английски, и незнакомый женский, пробормотавший что-то в ответ. Слов было не разобрать. Впервые Берти Трент ухитрился держать голос ниже так называемого шепота, который слышен на другом краю футбольного поля.

И все-таки это был Берти Трент, самый ничтожный простофиля в Северном полушарии, а значит, лорду Дейну придется отложить свое дело. Он не намерен заключать сделку, когда Трент будет стоять над душой, считать и взвинчивать цену, искренне полагая, что помогает ее снизить.

– Ну вот, – раздался голос, зычный, как у игрока регби. – Неужели? Ну да, клянусь Юпитером, так и есть.

Тяжелые шаги приближались. Лорд Дейн подавил вздох, повернулся и в упор посмотрел на прилипалу.

Трент подошел вплотную.

– Так сказать, не имел намерения прерывать, особенно когда приятель торгуется с Шантуа, – сказал он и дернул головой в направлении поставщика. – Как я сказал Джесс секунду назад, этот малый себе на уме и не даст больше половины того, сколько готов заплатить. Не говоря о том, что он следит, где «половина», а где «вдвое», когда надо не запутаться в франках и су, когда невнятно называют другие монеты и надо умножать и делить, чтобы получить нормальные фунты, шиллинги и пенсы, которыми французы почему-то не хотят пользоваться, разве что из вредности, чтобы досадить нашему брату.

– Кажется, я тебе уже объяснял, Трент, что ты будешь меньше досадовать, если не станешь подрывать баланс своего деликатного телосложения попытками считать, – заметил Дейн.

Он услышал шорох и приглушенный звук где-то слева от себя. Взгляд его сместился в ту сторону. Женщина, чье бормотание он слышал, наклонилась над витриной с драгоценностями. Лавка была плохо освещена – нарочно, чтобы покупателям было труднее оценить то, что они видят. Все, что разглядел Дейн, – что на этой особе надето нечто голубое плюс шляпка, перегруженная по моде украшениями.

– В особенности рекомендую, – продолжал он, не сводя глаз с особы, – подавлять в себе искушение делать подсчеты, если ты задумал купить подарок своей пассии. Женщины обитают в более высоких математических сферах, особенно когда это касается подарков.

– А это, Берти, следствие более высокого уровня развития ума у женщин, – сказала особа, не поднимая головы. – Женщина сознает, что выбор подарка требует установления равенства в уравнении, в которое входят моральные, психологические, эстетические и чувственные аспекты. Я бы не рекомендовала простому самцу пытаться внедриться в деликатный процесс уравнивания, в особенности таким примитивным способом, как счет.

На какой-то момент лорду Дейну показалось, что его голову снова сунули в уборную. Сердце забилось, он покрылся мурашками, как в тот незабываемый день в Итоне двадцать пять лет назад.

Он сказал себе, что его подвел завтрак – наверное, масло было прогорклым.

Немыслимо, чтобы его повергла в замешательство презрительная отповедь особы. Не может быть, чтобы его сбило с толку открытие, что эта особа не проститутка, как сначала подумал Дейн.

Ее произношение говорило о том, что она леди. Хуже того – хотя чего уж хуже? – судя по тону, она «синий чулок». Лорд Дейн в жизни своей не встречал женщин, которые хотя бы краем уха слышали об уравнениях, тем более о том, что надо что-то уравнивать.

Берти подошел и в своей игривой манере спросил:

– Вы поняли, что она сказала, Дейн?

– Да.

– Что?

– Мужчины – грубые животные.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

Берти тяжело вздохнул и повернулся к незнакомке, которая по-прежнему любовалась содержимым витрины.

– Ты обещала не оскорблять моих друзей, Джесс.

– Не знаю, когда я успела это сделать, ведь я здесь ни с кем не знакома.

Кажется, она на чем-то остановилась: шляпка в цветах и фруктах наклонялась туда-сюда, когда она разглядывала объект под разными углами.

– Ну и как, хочешь познакомиться? – нетерпеливо спросил Трент. – Или так и будешь таращиться на эту дребедень?

Она выпрямилась, но не повернулась.

Берти прокашлялся.

– Джессика, – решительно сказал он. – Дейк. Дейн… черт побери, Джесс, ты можешь на минуту оторвать глаза от этой ерунды?

Она повернулась.

– Дейн – моя сестра.

Она подняла глаза.

Быстрый свирепый жар окатил лорда Дейна с головы до ног, упрятанных в ботинки цвета шампанского.

– Милорд, – сказала она, коротко кивнув.

– Мисс Трент, – сказал он. Ценой жизни Себастьян не смог бы выдавить из себя ни звука больше.

Под чудовищной шляпой было овальное личико, безупречно белое, будто фарфоровое. Густые, черные, как сажа, ресницы обрамляли серебристо-серые глаза, слегка раскосые, повторявшие изгиб высоких скул. Тонкий прямой нос, чуточку полноватые розовые губки.

Ее красота не была классически английской, но это было в своем роде совершенство, а лорд Дейн не был слепым или невежественным и обычно узнавал качество, когда его видел.

Если бы она была предметом севрского фарфора, или картиной, или гобеленом, он бы тут же купил ее, не торгуясь. Созерцая это совершенство, он на какой-то сумасшедший миг подумал, сколько она может стоить.

Но уголком глаза он увидел свое отражение в стекле. Темное лицо – жесткое, грубое, лицо самого Вельзевула. В данном случае о книге можно было судить по ее обложке, потому что внутри он был такой же мрачный и жесткий. Он был духом Дартмура, где дуют свирепые ветры, дождь колотит по серым скалам и где пятна приятной на вид зелени оказываются трясиной, засасывающей быков.

Каждый, имеющий хотя бы половину мозгов, увидит надпись: «Оставь надежду всяк сюда входящий», или ближе к теме: «Осторожно. Зыбучие пески!»

Существо, стоявшее перед ним, – безусловно, леди, не надо и вешать предупредительных знаков. В его словаре леди значились под грифами: «Досада», «Чума» и «Фемина».

К Дейну вернулось сознание. Он понял, что, видимо, давно стоит и сосредоточенно разглядывает ее, потому что Берти, заскучав, принялся изучать деревянных солдатиков.

Дейн собрался с мыслями.

– Разве не пришла очередь вашей реплики, мисс Трент? – осведомился он. – Вы не собираетесь высказаться о погоде? Кажется, это считается подходящей, вернее, безопасной темой для разговора.

– У вас очень черные глаза, – сказала она, глядя на него с совершенным спокойствием. – Разум мне подсказывает, что они просто очень темно-коричневые. Но иллюзия полная.

Что-то его кольнуло, он не понял, в сердце или в живот. Но выражение лица ни на йоту не изменилось. Он прошел суровую школу владения лицом.

– Разговор с удивительной скоростью перешел на личности, – процедил он. – Вы очарованы моими глазами.

– Ничего не могу поделать – они экстраординарны. Такие черные! Но я не желаю причинять вам неудобство. – И она со слабой улыбкой отвернулась к витрине.

Дейн не мог точно сказать, что с ней не так, но что-то было. Ведь он лорд Вельзевул, верно? Она должна была упасть в обморок или в лучшем случае прийти в ужас. А она смотрит дерзко, в какой-то момент ему даже показалось, что она с ним флиртует.

Надо уходить. Он вполне может разобраться с этим несоответствием на улице. Себастьян направился к двери, но Берти поспешил за ним и жарко зашептал, так что было слышно до собора Нотр-Дам:

– Ты легко отделался. Я был уверен, что она порвет тебя. А если она захочет, то порвет любого, ей все равно, кто он. Ты-то мог бы с ней справиться, но у нормального парня от нее голова болит, так что если ты решил пойти выпить…

– Шантуа получил в свое распоряжение автомат, который ты найдешь интригующим, – сообщил Дейн. – Почему бы тебе не попросить его запустить? Посмотришь, что он делает.

Квадратное лицо Берти засветилось восторгом.

– Правда? А что он делает?

– Может, сам посмотришь? – предложил Дейн. Берти потрусил к хозяину лавки и начал бубнить что-то такое, от чего у истинного парижанина появится мотив для самоубийства.

Избавившись от Берти, который явно вознамерился его сопровождать, лорд Дейн сделал еще несколько шагов к двери, но взгляд сам собой сместился к мисс Трент, поглощенной разглядыванием витрины, и он остановился, снедаемый любопытством.

Глава 2

За жужжанием и клацаньем автомата Джессика отчетливо услышала, что маркиз остановился. Потом опять послышались шаги – наглые, самоуверенные. Он все решил и двинул на нее тяжелую артиллерию.

«Дейн сам – тяжелая артиллерия», – подумала она. Ни Берти, никто другой не сказал ей того, что могло бы подготовить ее к встрече. Угольно-черные волосы, дерзкие черные глаза, нос Цезаря и зловеще-чувственный рот – одно только лицо возвещало о его прямом родстве с Люцифером, как заявил Уитерс.

А тело…

Берти ей говорил, что Дейн – крупный мужчина. Она ожидала встретить гориллу. И оказалась не готова увидеть породистого жеребца: большого, великолепных пропорций, с мощной мускулатурой, если свидетельством могут служить плотно облегающие брюки. Не надо было смотреть туда, даже вскользь, но такое телосложение прямо-таки требовало внимания. После этого мгновения, недостойного леди, ей понадобилась вся сила воли, чтобы больше не отрывать взгляд от его лица. Но и это требовало большого искусства, она боялась потерять остатки здравого смысла и сделать что-то неподобающее.

– Отлично, мисс Трент. – Низкий голос раздался откуда-то сверху. – Вы возбудили мое любопытство. Что, к чертям, вы нашли там такого завораживающего?

Его голова была вознесена на милю в высоту, но остальная часть тела находилась в неподобающей близости. Она чувствовала запах сигар, которые он недавно курил. И слабый запах очень дорогого мужского одеколона. Внутри опять появилась легкая дрожь, которую Джессика испытала несколько раньше и еще не совсем от нее избавилась.

Надо будет поговорить с Женевьевой. Ощущения были совсем не такие, каких Джессика ожидала.

– Часы, – сдержанно сказала она. – На которых женщина в розовом платье.

Он наклонился к витрине:

– Стоит под деревом? Эти?

Он положил на стекло руку в чрезвычайно дорогой перчатке, и у нее пересохло во рту. Рука огромная, могучая. Одной такой рукой он может поднять Джессику в воздух.

– Да, – ответила она, подавив желание облизнуть губы.

– Уверен, вы хотите рассмотреть их вблизи. – Он снял с гвоздя на балке ключ, обошел витрину сзади, отпер ее и достал часы.

Шантуа не мог не заметить такой наглости, но не издал ни звука. Джессика оглянулась. Казалось, он был поглощен беседой с Берти. Здесь ключевое слово – «казалось». Обычная беседа с Берти едва ли находится в сфере вероятных событий, а уж углубленная, тем более по-французски, совершенно исключена.

– Может, лучше я продемонстрирую, как эта вещь работает? – спросил Дейн.

В басовитом голосе Джессика уловила тот преувеличенно невинный тон, который всегда предшествует идиотским мужским шуточкам. Она не вчера родилась и отлично знала, как работает этот хронометр. Но искра в его глазах говорила о том, что он мечтает позабавиться, и она не хотела портить ему удовольствие. Пока.

– Вы очень любезны, – пробормотала она.

– Если вы повернете эту шишечку, – сказал он, демонстрируя, – видите, ее юбки раздвигаются, а там, между ног… – Он сделал вид, что вглядывается. – Господи! Ну и ну. Я уверен, что там парень стоит на коленях. – Он поднес часы к ее лицу.

– Я не близорука, милорд, – сказала она, отбирая у него часы. – Вы правы. Это парень, по-видимому, ее любовник, потому что оказывает ей любовную услугу.

Она открыла ридикюль, достала маленькую лупу и подвергла часы пристальному изучению, прекрасно сознавая, что сейчас сама является объектом пристального исследования.

– На парике джентльмена потерта эмаль, на юбке леди слева небольшая царапина, – сказала она. – Но в целом часы в отличном состоянии, учитывая их возраст, хотя я сильно сомневаюсь, что они показывают точное время. В конце концов, это не брегет.

Она отвела лупу и встретила его взгляд из-под тяжелых век.

– Как думаете, сколько за них попросит Шантуа?

– Вы хотите их купить, мисс Трент? Я сильно сомневаюсь, что старшие одобрят такую покупку. Или за время моего отсутствия английские правила приличия претерпели существенные изменения?

– О, это не мне, – сказала она. – Это для бабушки.

– А, тогда ладно. Это другое дело.

– На день рождения, – объяснила Джессика. – А теперь извините, мне надо отвлечь Берти от торгов. Судя по его голосу, он пытается считать, а как вы тонко заметили – это не к добру.

Он может подхватить ее одной рукой, думал Дейн, глядя, как она скользит по магазину. Ее голова едва доходит ему до ключицы, и даже вместе с этой огромной шляпой она весит не больше пятидесяти килограммов.

Он привык возвышаться над женщинами – да и вообще почти надо всеми – и комфортно чувствовал себя в огромном теле. Спорт – бокс и особенно фехтование – сделал его легким на ногу.

Рядом с ней он почувствовал себя огромным увальнем. Огромным, безобразным, тупым увальнем. Она прекрасно знала, что собой представляет эта окаянная вещица. Вопрос в том, что собой представляет она сама? Эта крошка смотрела ему, мерзавцу, прямо в лицо и не моргнула глазом. Он нарочно встал слишком близко к ней, а она не тронулась с места.

Потом она достала лупу – ничего себе! – и разглядывала непристойный хронометр, как редкое издание «Книги страстей» Фокса.

Он пожалел, что уделял мало внимания рассказам Трента о сестре. Беда в том, что если обращать внимание на все, что говорит Берти, то сойдешь с ума.

Лорд Дейн не додумал мысль до конца, как Берти закричал:

– Нет! Ни в коем случае! Ты ей потворствуешь, Джесс! Шантуа, не продавайте!

– Нет, вы продадите, Шантуа, – сказала мисс Трент на прекрасном французском. – Не стоит прислушиваться к моему маленькому брату, у него нет надо мной власти. – Потом она старательно перевела все брату, и тот покраснел.

– Я не маленький! Я глава этой чертовой семьи! Я…

– Берти, пойди поиграй на детском барабане, – сказала она. – Или еще лучше – может, пригласишь своего очаровательного друга выпить?

– Джесс, – Берти заговорил умоляюще, – ты же знаешь, она будет их показывать людям – и я умру со стыда.

– Ох, какой ты стал педант после отъезда из Англии!

У Берти глаза чуть не вылезли из глазниц.

– Какой – что?

– Педант, дорогой. Ты стал педантичный и гордый – настоящий методист.

Берти издал нечленораздельные звуки и повернулся к Дейну, который и думать забыл об уходе. Прислонившись к витрине с драгоценностями, он зачарованно наблюдал за сестрой Берти.

– Нет, ты слышал, Дейн? Ты слышал, что сказала эта дрянная девчонка?

– Не пропустил ни слова, – заверил его Дейн.

– Я! – Берти ударил себя кулаком в грудь. – Педант.

– Действительно, шокирующее заявление. Я буду обязан прервать знакомство с тобой. Не могу позволить, чтобы меня развращали целомудренные компаньоны.

– Но, Дейн, я…

– Твой друг прав, дорогой, – сказала мисс Трент. – Люди не должны видеть вас вместе. Если слухи об этом просочатся, его репутация погибнет.

– А, так вам знакома моя репутация, мисс Трент? – спросил Дейн.

– О да! Вы самый порочный из людей. Вы едите на завтрак маленьких детей, если они плохо себя ведут, так утверждают их няньки.

– Но вас это не тревожит?

– Сейчас не время для завтрака, и я не маленький ребенок. Хотя понимаю, что вы могли по ошибке, с высоты своего чердака, принять меня за ребенка.

Лорд Дейн осмотрел ее сверху донизу:

– Нет, не думаю, что мог бы совершить такую ошибку.

– Не мог, потому что слышал, как ты ругаешься и обзываешься, – встрял Берти.

– С другой стороны, мисс Трент, – продолжал Дейн так, будто Берти не существовало, – если вы будете плохо себя вести, у меня может появиться искушение…

– Quest-ce que cest, Champtois?[2] – спросила мисс Трент Она двинулась к прилавку, где на подносе лежали вещи, отобранные Дейном еще до прихода в магазин этой парочки.

– Rien, rien. – Шантуа закрыл рукой поднос и нервно посмотрел на Дейна. – Pas interessant.[3]

Она посмотрела на поднос:

– Это ваша покупка, милорд?

– Отнюдь, – сказал Дейн. – На какой-то миг меня заинтересовала серебряная чернильница. Как вы понимаете, это единственная вещь, на которую можно взглянуть во второй раз.

Однако она направила свою лупу не на чернильницу, а на маленькую грязную картину в толстой заплесневевшей раме.

– Кажется, женский портрет, – сказала она.

Дейн отошел от витрины с драгоценностями и встал рядом с ней у прилавка.

– Ах да, Шантуа заявил, что это человек. Вы испачкаете перчатки, мисс Трент.

Берти тоже подошел вразвалочку.

– Воняет как не знаю что. – Он сморщил нос.

– Потому что гниет, – объяснил Дейн.

– Потому что она довольно старая, – продолжила его мысль мисс Трент.

– Скорее, десять лет пролежала в сточной канаве, – сказал Дейн.

– У нее интересное выражение лица, – сказала по-французски мисс Трент хозяину. – Не могу понять, грустное или счастливое. Сколько вы за нее хотите?

– Сорок су.

Она положила картину.

– Тридцать пять, – сказал он. Она засмеялась.

Шантуа сказал, что сам заплатил за картину тридцать су и не может продать дешевле.

Она посмотрела на него с жалостью. У него на глаза навернулись слезы.

– Тридцать, мадемуазель.

Она сказала, что в таком случае берет только часы.

В конце концов, она заплатила десять су за грязную, вонючую картинку, и Дейн подумал, что если бы она поторговалась подольше, Шантуа сам ей заплатил бы, чтобы она ее взяла.

Дейн никогда еще не видел, чтобы неуступчивый Шантуа пребывал в таком замешательстве, и не мог понять почему. Когда мисс Джессика Трент наконец ушла – слава Богу, забрав с собой брата, – единственное мучение, которое осталось у лорда Дейна, это головная боль, и он приписал ее тому, что почти час провел в обществе Берти.

В тот же вечер в отдельном кабинете своего любимого притона порока под безобидным названием «Двадцать восемь» лорд Дейн услаждал товарищей описанием этого фарса, как он его назвал.

– Десять су? – засмеялся Роуленд Ваутри. – Сестра Трента уговорила Шантуа с сорока су до десяти? Жаль, меня там не было.

– А что, зато теперь стало ясно, как все было, – сказал Малкольм Гудридж. – Она родилась первой и забрала себе весь интеллект, а Тренту остались одни крохи.

– Внешность она тоже себе забрала? – спросил Френсис Боумонт, подливая Дейну вина.

– Я не нашел, ни малейшего сходства в лице, фигуре и цвете волос. – Дейн глотнул вина.

– Это все? – спросил Боумонт. – Предоставляешь нам гадать? Как она выглядит?

Дейн пожал плечами:

– Черные волосы, серые глаза. Рост примерно пять футов, вес – килограммов пятьдесят.

– Ты ее взвешивал? – с ухмылкой спросил Гудридж. – Как скажешь, эти пятьдесят килограммов хорошо распределены?

– Откуда мне знать? Как, к черту, можно что-то узнать со всеми этими корсетами, турнюрами и что еще там нацепляют на себя фемины? Все ложь и увертки, пока не разденешь их догола. – Он улыбнулся. – Тогда начнется другая ложь.

– Женщины не лгут, милорд Дейн, – с легким акцентом сказал от двери другой голос. – Простоим так кажется, потому что они обитают в другом мире. – Граф Эсмонд вошел и мягко прикрыл за собой дверь.

Хотя Дейн приветствовал Эсмонда небрежным кивком, он обрадовался его приходу. У Боумонта были потрясающие способности вытягивать из людей то, что они больше всего желали бы скрыть, и хотя Дейн приготовился к его трюкам, его возмущала необходимость быть настороже и отгонять эту шавку.

В присутствии Эсмонда Боумонт ни к кому не сможет приставать. Даже Дейна граф иногда приводил в смущение, хотя по другим причинам. Эсмонд был красив, как может выть красив мужчина, похожий на женщину: изящный, белокурый, голубоглазый, с лицом ангела.

Когда на прошлой неделе его впервые представили, Боумонт, смеясь, предложил попросить его жену-художницу написать их двойной портрет и назвать его «Рай и ад».

Боумонт очень хотел Эсмонда. Эсмонд хотел жену Боумонта. А она не хотела никого.

Дейну ситуация казалась восхитительно забавной.

– Вы вовремя, Эсмонд, – сказал Гудридж. – Сегодня у Дейна было приключение. В Париж приехала молодая леди и первым делом наткнулась на Дейна. И он с ней разговаривал.

Всему миру было известно, что Дейн отказывался иметь хоть какое-то дело с респектабельными женщинами.

– Сестра Берти Трента, – пояснил Боумонт. Возле него был пустой стул, и все понимали, для кого он оставлен. Но Эсмонд подошел к Дейну и облокотился на спинку его кресла. Чтобы помучить Боумонта, разумеется. Он только с виду был ангелом.

– А, да, – сказал он, – она совсем на него не похожа. Пошла в Женевьеву.

– Я мог бы догадаться, – сказал Боумонт, наливая себе бокал. – Ты с ней уже познакомился? Она похожа на тебя, Эсмонд?

– Я столкнулся с Трентом и его родственницами у Тори-тони, – сказал Эсмонд. – Весь ресторан разволновался. Женевьеву, то есть леди Пембури в Париже не видели со времени подписания мира в Амьене. И ее не забыли, хотя с тех пор прошло двадцать пять лет.

– Клянусь Юпитером, так и есть! – закричал Гудридж и хлопнул рукой по столу. – Конечно! Я был так ошеломлен поведением Дейна в отношении этой девушки, что не увидел связи. Женевьева! Этим все объясняется.

– Что объясняется? – спросил Ваутри.

Гудридж встретился глазами с Дейном, видно было, что чувствует он себя несколько неуверенно.

– А что, естественно, ты был несколько… необычный. Женевьева выпадает из общего ряда, и если у мисс Трент того же рода… ну, аномалия, то ей должны нравиться вещи, которые ты покупаешь у Шантуа. Так она оказалась в этой лавке. Как троянский конь с аптечкой внутри, которого ты купил в прошлом месяце.

– Имеешь в виду, необычная вещь, – сказал Дейн. – Блестящая аналогия, Гудридж. – Он поднял бокал. – Я сам не выдумал бы лучше.

– Все равно я не верю, что парижский ресторан разволновался из-за парочки необычных фемин, – сказал Боумонт, переводя взгляд с Гудриджа на Дейна и обратно.

– Когда встретите Женевьеву, поймете, – сказал Эсмонд. – Это не просто красота, месье. Это роковая женщина. Мужчины в ресторане так прониклись, что перестали обращать внимание на еду. Наш друг Трент очень осерчал. К счастью для него, мадемуазель Трент сразила ресторан своим обаянием, иначе началось бы кровопролитие. Две такие женщины… Для французов это слишком много. – Он удрученно покачал головой.

– У ваших соотечественников странное представление об обаянии, – заметил Дейн, подавая графу бокал. – Все, что я в ней заметил, – острый язычок и надменность «синего чулка» и старой девы.

– Мне нравятся умные женщины, это стимулирует. У каждого свой вкус. Меня восхищает, что вы находите ее язвительной, милорд Дейн. Налицо соревнование.

Боумонт засмеялся:

– Дейн не соревнуется, он обменивается. И, как мы знаем, у него один предмет обмена.

– Я плачу проститутке несколько монет, – сказал Дейн. – Она дает мне то, что я требую, и делу конец. Поскольку нам не грозит, что все шлюхи в мире переведутся, зачем мне идти на лишнее беспокойство, только другого сорта?

– Но есть любовь, – сказал Эсмонд. Его собеседники покатились со смеху. Когда шум затих, Дейн сказал:

– Кажется, возникло языковое расхождение, джентльмены. Разве я не о любви говорил?

– По-моему, вы говорили про блуд, – сказал Эсмонд.

– В дейновском словаре это одно и то же, – сказал Боумонт. Он встал. – Пожалуй, прогуляюсь вниз и брошу несколько франков в крысиную нору под названием «Красное и черное». Кто со мной?

Ваутри и Гудридж последовали за ним.

– Эсмонд? – спросил Боумонт.

– Может, позже, – сказал граф, – Решу, когда допью вино. – Он сел на стул, который освободил Ваутри, рядом с Дейном.

Когда остальные не могли их слышать, Дейн сказал:

– Эсмонд, ничего, кроме любопытства: почему ты просто не скажешь Боумонту, что он лает не на то дерево?

Эсмонд улыбнулся:

– Не будет никакой разницы, даю слово. Я думаю, со мной у него те же проблемы, что и с женой.

Боумонт возбуждался и кидался на все, до чего мог дотянуться. Несколько лет назад жене это опротивело, и она решета, что он к ней больше не притронется. И все равно держала его на крючке. Боумонт был свирепым собственникем, сходил с ума от ревности, видя интерес Эсмонда к своей жене. Жалкое зрелище, думал Дейн. И смехотворное.

– Может быть, со временем я пойму, почему ты тратишь на нее время, – сказал Дейн. – Знаешь, за несколько франков ты мог бы иметь что-то очень похожее на Лилию Боумонт. А здесь как раз то место, где можно найти все, что пожелаешь, не так ли?

Эсмонд осушил бокал.

– Пожалуй, мне больше не стоит приходить сюда. Это место вызывает у меня… нехорошее чувство. – Он встал. – Во всяком случае, сегодня я предпочту Итальянский бульвар.

Он пригласил Дейна пойти с ним, но Дейн отказался. Время было без четверти час, а в час у него наверху назначена встреча с белокурой амазонкой по имени Хлоя.

Может быть, «нехорошее чувство» Эсмонда обострило инстинкты Дейна, а может быть, он выпил меньше обычного, но после того как Хлоя впустила его в комнату с красными занавесками, маркиз внимательно оглядел обстановку.

Глазок в стене он обнаружил, когда собирался снять сюртук, – слева от кровати, на несколько дюймов ниже уровня его глаз.

Он взял Хлою за руку, поставил прямо напротив глазка и велел раздеваться, очень медленно. Сам быстро выскочил в коридор, распахнул дверь соседней комнаты, похожей на склад белья, толкнул ногой дверь в противоположной стене. В каморке было очень темно, но она была маленькая, и ему не составило труда услышать, что какой-то человек пытается двигаться, видимо, к следующей двери. Но недостаточно быстро.

Дейн дернул его на себя, развернул, схватил за узел галстука и прижал к стене.

– Мне не надо видеть, я узнал тебя по запаху, Боумонт, – сказал Дейн угрожающе тихим голосом.

От одежды и дыхания Боумонта всегда несло спиртом и опиумом.

– Думаю заняться искусством, – продолжал Дейн, в то время как Боумонт пыхтел и задыхался. – Свою первую картину я думаю назвать «Портрет мертвеца».

Услышав сдавленный звук, Дейн слегка ослабил галстук.

– Собрался подглядывать, свинья?

– Не можешь… меня убить… хладнокровно, – выдохнул Боумонт. – Гильотина.

– Верно. Не хочешь, чтобы я лишился головы из-за такой мрази, как ты?

Дейн выпустил галстук, правым кулаком с силой ударил Боумонта в лицо, левым – в живот. Боумонт мешком свалился на пол.

– Не досаждай мне больше, – сказал Дейн. И ушел.


В это время Джессика сидела на кровати у бабушки. В первый раз они смогли спокойно поговорить без того, чтобы Берти не приставал и не надоедал. Час назад он уехал за какой-то чепухой, и Джессика воспользовалась случаем и забрала его любимый коньяк. Она только что закончила рассказ о столкновении с Дейном.

– Все ясно, звериная привлекательность, – сказала Женевьева.

И этим быстро и жестоко убила маленькую отчаянную надежду Джессики на то, что ее внутренний кавардак был вызван миазмами из открытой сточной канавы перед лавкой Шантуа.

– Черт, – сказала она, глядя в серебристо-серые глаза бабушки. – Это не только унизительно, это неудобно. Я испытываю вожделение к Дейну. Некстати, что именно сейчас. Что из всех мужчин – к нему.

– Согласна, в этом есть некоторое неудобство. Но интересная, трудная задача, ты не находишь?

– Трудная задача, – отвадить Берти от Дейна и его кружка придурков, – жестко сказала Джессика.

– Гораздо полезнее было бы привадить Дейна к тебе, – сказала бабушка. – Он очень богат, у него прекрасная родословная, он молодой, сильный, здоровый, и ты чувствуешь к нему непреодолимое влечение.

– Он – не материал для мужа.

– То, что я описала, – наилучший материал для мужа.

– Я не хочу мужа.

– Джессика, ни одна женщина не хочет мужа, если она объективно смотрит на мужчин. А ты всегда была восхитительно объективна! Но мы живем не в стране утопии. Открыв магазин, ты, безусловно, будешь зарабатывать деньги. Но семья отвернется от тебя, твой социальный статус канет на дно, люди из общества будут тебя жалеть, даже если сами они разорены и не могут покупать твои вещи. И каждый лондонский хлыщ будет делать тебе непристойные предложения. Да, когда человек находится в отчаянном положении, такое стремление говорит о его мужестве, Но ты не в отчаянном положении, дорогая. Если на то пошло, я могу тебя содержать.

– Мы то и дело к этому возвращаемся, – сказала Джессика. – Ты не Крез, и у нас обеих дорогие вкусы. Не говоря о том, что ты усилишь болезненные желания в семье, а я буду казаться лицемеркой, потому что годами твердила, что ты не должна давать нам ни фартинга и что ты не несешь за нас ответственности.

– Ты очень гордая и храбрая, я это уважаю и восхищаюсь тобой, дорогая. – Бабушка похлопала ее по коленке. – И ты единственная, кто меня понимает. Мы всегда были скорее сестры и подруги, чем бабушка с внучкой, верно? Так вот, как твоя сестра и подруга я говорю тебе, что Дейн – великолепный улов. Советую навесить крючки и изловить его.

Джессика сделала большой глоток коньяка.

– Это тебе не треска, Женевьева. Это большая голодная акула.

– Тогда тебе нужен гарпун.

Джессика покачала головой.

Женевьева откинулась на подушки и вздохнула.

– Ладно, не буду тебя пилить, это несимпатично. Я просто надеюсь, что его реакция на тебя не такая, как твоя на него. Этот человек всегда получает то, что хочет, Джессика, и как бы тебе не попасться ему на удочку.

Джессика передернулась:

– Такой опасности нет. Он не хочет иметь никаких дел с леди. По рассказам Берти, Дейн считает респектабельных женщин разновидностью поганок. Единственная причина, по какой он со мной разговаривал, стремление развлечься, попытаться меня шокировать.

Женевьева хохотнула:

– Ты имеешь в виду часы? Восхитительный подарок ко дню рождения. Еще восхитительнее из-за выражения лица Берти, когда я открыла коробку. Я никогда не видела у него такого красного лица.

– Видимо, потому, что ты ее открыла в ресторане, когда граф Эсмонд на нас смотрел.

Что ее больше всего раздражает, подумала Джессика, так это почему она не могла воспылать похотью к Эсмонду? Он тоже очень богат. И красив до умопомрачения. И он цивилизованный человек.

– Эсмонд – весьма забавный молодой человек, – сказала Женевьева. – Жаль, что он уже занят. В его глазах появлялось нечто интересное, когда он говорил о миссис Боумонт.

Женевьева рассказала Эсмонду о картине за десять су и о том, что Джессика уверена, что она значительнее, чем кажется. Эсмонд предложил попросить миссис Боумонт назвать им экспертов, которые почистят и оценят вещь, а также представить ей Джессику. Они договорились о встрече на завтра, когда миссис Боумонт будет помогать на бенефисе в пользу вдовы ее бывшего учителя.

– Посмотрим, появится ли что-то интересное в ее глазах завтра, вернее, уже сегодня, – сказала Джессика. – Хотела бы я быть уже там. Чувствую полное нежелание ложиться спать. У меня гадкое ощущение, что мне приснится акула.

Глава 3

Джессике было бы гораздо легче, если бы она узнала, что стала причиной ночных кошмаров Дейна.

То есть начинались сны вполне нормально, доскональными сценами похоти и сладострастия. Поскольку ему часто снились фемины, то при пробуждении его не трогало возбужденное состояние его вошедшего в поговорку «дышла», и маркиз не беспокоился, что видит во сне вызывающую раздражение сестру Берти Трента. Наоборот, Дейн с удовольствием ставил на место надменную гордячку, «синий чулок»: на спину, на колени и не раз в такие позы, какие вряд ли возможны с точки зрения анатомии.

Беда в том, что каждый раз, когда во сне он был на грани того, чтобы залить девственное лоно горячим семенем Баллистеров, он просыпался. Иногда он оказывался по горло в трясине, иногда в кандалах в вонючей камере, и по нему ползали твари, которых он был не в состоянии стряхнуть. Иногда лежал в морге на столе, подготовленный к вскрытию.

Будучи человеком немалого интеллекта, Себастьян не трудился разъяснять себе эти символы. Все, что происходило в ночном кошмаре, было в переносном смысле отражением того, что происходит с мужчиной, когда его подцепит на крючок фемина. Однако он не понимал, зачем мозг предъявляет ему во сне мерзкие картины того, о чем он и так знает.

Годами ему снились женщины, с которыми он не собирался связываться. Несчетное число раз он просыпался и воображал, что проститутка рядом с ним – леди, которая ему нравилась. Совсем недавно он сделал вид, что чувственная французская шлюха была Лилией Боумонт, и он ушел настолько удовлетворенный, как будто она и вправду была той ледяной стервой. Нет, более удовлетворенный, потому что проститутка проявила энтузиазм, а настоящая Лилия Боумонт прочистила бы ему мозги каким-нибудь тупым инструментом.

Короче, до сих пор у Дейна не было противоречий между фантазией и реальностью. Он встретил Джессику Трент и почувствовал совершенно нормальное вожделение. В воображении он жаждал каждую красивую женщину, которую видел. У него был чудовищный сексуальный аппетит, унаследованный, он не сомневался, от шлюхи-матери с ее горячей итальянской кровью. Когда он желал респектабельную фемину, он находил ей на замену проститутку, платил и имел ее.

Что он и сделал во сне с сестрой Трента – вернее, попытался сделать, потому что у него никак не получалось дойти до конца.

Его расстраивали не только сны. Инцидент в заведении «Двадцать восемь» не убил в нем потребности в продажных женщинах, но оставил кислый привкус во рту. Он не вернулся к Хлое, чтобы взять ее там, где оставил, и с тех пор не брал других проституток. Он говорил себе, что извращенное любопытство Боумонта не может быть причиной для полного отказа от услуг проституток. И все-таки Дейн чувствовал крайнее нежелание входить в комнату с какой-нибудь fille de joie,[4] что создавало серьезную проблему, потому что он был слишком привередлив, чтобы поиметь женщину в зловонном парижском переулке.

И потому при несговорчивых снах и противном вкусе во рту он не мог изгнать вожделение к мисс Трент испытанным способом. А потому через неделю у Дейна заметно испортился характер.

И значит, Берти Трент выбрал самое неудачное время, чтобы сообщить ему, что грязная заплесневелая картина, которую мисс Трент купила за десять су, оказалась исключительно ценной русской иконой.

Было несколько минут после полудня, и лорд Дейн только что увернулся от воды, которую выплеснули из лохани с верхнего этажа дома на рю де Прованс. Он был так поглощен процессом спасения своего костюма, что не заметил приближения Трента, а когда заметил, тот был уже рядом и с жаром излагал свои волнующие откровения.

Когда Берти на долю секунды замолк, чтобы набрать в грудь воздуха, маркиз, сдвинув брови, спросил:

– Русская что?

– Акон. То есть это не дрянь какая-нибудь, а их языческая картина с массой золотой краски и золотого листа.

– Думаю, ты имел в виду икону. В таком случае, боюсь, твою сестру разыграли. Кто ей сказал такую чушь?

– Лефевр, – сказал Берти.

Лорд Дейн почувствовал холодок в груди. Лефевр был самым уважаемым оценщиком в Париже. С ним приходили консультироваться даже от Акерманна и «Кристи».

– На свете не счесть икон, – сказал Дейн, – но если эта хорошая, то твоя сестра провернула отличную сделку за десять су.

– В раму вставлены маленькие драгоценные камушки: рубины, жемчуг и прочее.

– Полагаю, подделка.

Берти сморщился, как часто делал, когда тщился что-нибудь осмыслить.

– Знаешь, это было бы странно, скажи? Втыкать пустышки в красивую золотую раму.

– Картина, которую я видел, была в деревянной раме. – У Дейна в голове уже бил молот.

– Так умно сделано, ты себе не представляешь! Деревянная рама была частью кейса, в который ее упрятали. Вот почему она была такая отвратительная. Разве не смешно? Этот хитрый попрошайка Шантуа понятия не имел, что надо снять деревяшку. Он будет рвать на себе волосы, когда узнает.

Дейн размышлял, не оторвать ли Берти голову. Десять су! И Дейн ее отверг, только мельком посмотрел, даже когда его сестрица наставила на нее свою чертову лупу. У нее интересное выражение лица, видите ли. И Дейн отвлекся на живую фемину и ничего не заподозрил.

Потому что там нечего подозревать, сказал он сам себе. У Берти мозгов меньше, чем у павлина, он, как всегда, чего-то не понял. Его «акон» – просто дешевая картинка, которая висит в углу у каждого русского религиозного фанатика; а на раму налеплена блестящая краска и вставлены цветные стеклышки.

– Я, конечно, не скажу Шантуа, – продолжал Берти, понизив голос. – Она просила никому не говорить, особенно тебе. Но я не дрессированный медведь, у меня нет кольца в носу, за которое меня можно водить. Так что я побежал прямо к тебе и нашел в последний момент, потому что она собирается пойти в банк, как только Женевьева приляжет поспать, – и тогда картину запрут в подвале, и ты ее никогда не увидишь, понял?

Маркиз Дейн был в ярости, как и думала Джессика. Он вытянулся в кресле, скрестил руки на груди, полуприкрытыми обсидиановыми глазами медленно обвел кофейню. Таким мрачным, язвительным взглядом Люцифер обводил землю после падения.

Она удивлялась, что этот взгляд не оставляет за собой обугленный след. Посетители кафе только отводили глаза, но как только Дейн, «дыша серой», обратил свое неудовольствие на нее – тут же уставились на него.

Джессика уже решила, как будет разбираться с проблемой, она с раздражением подумала, что было бы легче, если бы Берти был хоть чуточку осмотрительнее. Напрасно она взяла его с собой, когда пошла к Лефевру за картиной, но кто мог знать, что та окажется ценнейшей русской иконой, а не просто работой талантливого художника?

Даже Лефевр удивился, когда приступил к работе и нашел инкрустированную золотую раму, замаскированную деревянной.

Естественно, когда Лефевр закончил и икона стала красивой, блестящей и сверкала камнями, Берти пришел в такое возбуждение, что ничего не желал слушать. Джессика пыталась ему объяснить, что рассказать, об этом Дейну – все равно что помахать красной тряпкой перед быком. Но Берти только фыркал, а потом сказал, что Дейн не опускается до подлостей, не говоря уж о том, что у него дюжина таких икон, а если он захочет то купит еще дюжину.

Что бы там ни было у маркиза Дейна, Джессика не сомневалась, что оно не идет ни в какое сравнение с ее редкостной Богородицей. Когда она утром показала ему икону, у него был скучающий вид, и поздравил он ее в самой снисходительной манере, и смеялся, настаивая, что пойдет с ней и Берти в банк, чтобы отгонять возможных грабителей. Однако Джессика понимала, что ему хочется ее убить.

После того как икону заперли в подвале банка, Дейн предложил зайти в кофейню.

Как только они сели, он отослал Берти найти сигары особого сорта. Джессика подозревала, что такого сорта в природе не существует, и тогда Берти здесь не появится до полуночи. Насколько она знала, в поисках фиктивных сигар он отправится хоть в Вест-Индию, как будто Дейн и вправду Вельзевул, а Берти – его преданный слуга.

Убрав с дороги ее брата, Дейн молча предупредил посетителей кафе, чтобы занимались своими делами. Если он схватит ее за горло и начнет душить, вряд ли хоть один из них придет ей на помощь. Джессика не сомневалась, что они не посмеют даже пикнуть.

– Во сколько оценил ее Лефевр? – спросил Себастьян. Это было первое слово, которое он обронил после того, как заказал кофе хозяину. Когда Дейн вошел в это заведение, обслуживать его кинулся сам владелец.

– Он посоветовал мне ее не продавать. Сначала он хочет связаться с русским клиентом. Это не то кузен, не то племянник, не то какой-то другой родственник царя, и он…

– Пятьдесят фунтов, – сказал лорд Дейн. – Если это один из многочисленных безумных родственников царя, он не даст вам ни фартинга больше.

– Тогда он действительно должен быть безумным, – сказала Джессика. – Лефевр назвал куда более значительную цифру.

Он посмотрел на нее в упор. Глядя в это темное суровое лицо, в черные неумолимые глаза, Джессике легко было представить, как он сидит на эбонитовом троне в самой глубине ада. Она бы нисколько не удивилась, если бы, посмотрев на дорогие блестящие башмаки, находившиеся в нескольких дюймах от ее туфель, увидела, что они превращаются в копыта.

Любая женщина, имеющая хоть каплю здравого смысла, подхватила бы юбки и бежала со всех ног. Беда в том, что Джессика ничего такого не чувствовала. По нервам бежал магнетический ток, он скользил по всему телу, кружил, вызывал странное звенящее тепло в животе и переплавлял мозги в жидкий суп.

Ей хотелось сбросить туфли и провести пальцами ног по дорогому черному башмаку. Хотелось просунуть руку под манжету накрахмаленной рубашки, найти вену и пощупать пульс. Но больше всего ей хотелось прижаться губами к жесткому распутному рту и целовать его до беспамятства.

Конечно, подобное безумие приведет ее в позицию лежа на спине, и она мигом лишится девственности – вполне возможно, на глазах у посетителей кафе. Потом, если он будет в духе, он шлепнет ее по заду и прикажет убираться.

– Мисс Трент, – сказал Дейн, – возможно, вашим одноклассницам понравится ваше остроумие. Возможно также, что если вы на время перестанете хлопать ресницами, у вас прояснится зрение и вы заметите, что я не школьница.

Она не хлопала ресницами. Когда Джессика кокетничает, она делает это обдуманно и целенаправленно. И не такая она идиотка, чтобы столь откровенно заигрывать с Вельзевулом.

– Хлопала ресницами? – переспросила она. – Я никогда не хлопаю ресницами, милорд. А делаю вот как. – Джессика перевела взгляд на красивого француза, сидевшего неподалеку, потом стрельнула в Дейна коротким косым взглядом. – Это не хлопанье ресницами, – сказала она Дейну, не удостаивая вниманием восхищенного француза.

И хотя в это было трудно поверить, но его лицо помрачнело еще больше.

– И все же я не школьник, – повторил он. – Советую приберечь игривые взгляды для зубрилок, которые на них отзовутся.

Француз уже смотрел на Джессику с обожанием. Дейн повернулся и смерил его взглядом. Мужчина мгновенно отвел глаза и оживленно заговорил с компаньонами.

Джессика вспомнила предупреждение Женевьевы. Она, не была уверена, что Дейн задумал поймать ее на удочку, зато видела, что он вывесил знак: «Здесь рыбу не ловить».

Ее охватила дрожь, но этого следовало ожидать. Первобытная реакция женщины на красивого мужчину, который с обычной для них бесцеремонностью объявляет о том, что эта вещь – его. Джессика осознавала, что ее чувства по отношению к нему – самые что ни на есть первобытные.

С другой стороны, она не совсем выжила из ума.

Она видела, что надвигается мистер Большая Неприятность.

Увидеть нетрудно, ведь скандал следует за ним по пятам. Джессика не собиралась оказываться в его эпицентре.

– Я просто провела демонстрацию тонких различий, которые, по-видимому, от вас ускользнули. Как я понимаю, тонкость вообще не самая сильная ваша сторона.

– Если это тонкий способ напомнить мне, что я проглядел то, что вы увидели под слоем грязи…

– Видимо, вы не очень пристально ее разглядывали, когда она была уже чистая. Потому что тогда вы заметили бы, что это работа русской школы иконописи, и не предложили за нее оскорбительную сумму в пятьдесят фунтов.

Его губы цинично изогнулись.

– Я ничего не предлагал. Я выразил мнение.

– Чтобы меня проверить, – сказала Джессика. – Однако я, как и вы, знаю, что это не просто строгановская школа, это ее редкая разновидность. Даже самые сложные миниатюры обычно обрамляли в серебро. Не говоря о том, что у Богородицы…

– Глаза серые, а не карие, – скучным голосом сказал Дейн.

– И она почти улыбается. Обычно они выглядят очень несчастными.

– Злыми, мисс Трент. Они выглядят раздраженными. Полагаю, из-за того, что они девственницы: испытали все неприятности беременности и родов, но никакой радости.

– Что касается девственниц, милорд, – сказала Джессика, наклоняясь к нему, – могу вам сказать, что у них много радостей. Например, получить редкую работу религиозного содержания, которая стоит минимум пятьсот фунтов.

Он засмеялся.

– Нет нужды сообщать мне, что вы девственница. Это видно невооруженным взглядом.

– К счастью, в других вопросах я не так неопытна, – сказала Джессика, не смущаясь. – Я не сомневаюсь, что сумасшедший русский заплатит мне пятьсот. Я также не сомневаюсь, что этот русский – хороший клиент, которому Лефевр желает услужить удачной покупкой. А это означает, что лучше я устрою аукцион. – Джессика разгладила перчатки. – Я много раз видела, как в азарте аукциона мужчины доводят себя до разорения. Нечего и говорить, что результатом будут выдающиеся цены.

Дейн прищурился.

В этот момент появился хозяин с напитками. При нем были четыре официанта, которые с болезненной точностью раскладывали салфетки, серебро и фаянсовую посуду. Ни одной случайной крошке не дозволено было упасть на тарелку, ни единому пятнышку – замутить поверхность серебра. Даже сахар был распилен на кубики размером в полдюйма – а это немалый подвиг, потому что средняя голова сахара по шкале твердости находится где-то между гранитом и алмазом. Джессика всегда удивлялась, как на кухне их разбивают, не прибегая к взрыву.

Она приняла кусочек желтого кекса с пенистой белой глазурью.

Дейн дал раболепному хозяину нагрузить свою тарелку мелкими фруктовыми пирожными, художественно уложенными кругами.

Они ели молча, пока Дейн не уничтожил столько пирожных, что у него вдруг заболели все зубы. Он положил вилку и хмуро уставился на руки Джессики.

– Неужели с тех пор, как я уехал из Англии, изменились все правила? Я понимаю, что леди не выставляют напоказ публике голые руки. Но, как я понимаю, им разрешается снимать перчатки за едой?

– Разрешается, – подтвердила она, – но это невозможно. – Джессика подняла руку и показала длинный ряд перламутровых пуговок. – Горничная полдня их застегивала.

– К чему носить такие мерзкие надоедливые вещи?

– Женевьева купила их специально под эту ротонду, – сказала Джессика. – Если бы я их не надела, она бы страшно обиделась.

Он все еще смотрел на перчатки.

– Женевьева – это моя бабушка, – объяснила она. Дейн с ней не встретился, он приехал, когда Женевьева легла спать после обеда, – хотя Джессика не сомневалась, что бабушка быстренько встала и принялась подглядывать, как только услышала низкий мужской голос.

А сейчас обладатель этого голоса поднял на нее черные блестящие глаза.

– А часы?

– Это тоже была мудрая покупка, – сказала Джессика, положила вилку и с деловым видом продолжала: – Она была в восторге.

– Но я не похож на вашу убеленную сединами бабушку, – сказал Дейн, продолжая игру. – Я не в таком восторге от иконы, даже строгановской, чтобы платить за нее больше того, что она стоит. По-моему, не больше тысячи. Но если вы обещаете не утомлять меня, торгуясь и строя глазки, я с радостью заплачу полторы тысячи.

Джессика надеялась обрабатывать его постепенно. Его тон говорил, что он не намерен терпеть, чтобы его обрабатывали. Значит, следует идти прямо к цели, той цели, которую она поставила несколько часов назад, поймав выражение его глаз, когда он рассматривал выдающуюся находку.

– Я с радостью отдам ее вам, милорд, – сказала она.

– Никто мне никогда ничего не отдает, – холодно сказал Дейн. – Играйте в свои игры с кем-нибудь другим. Мое предложение – полторы тысячи. Мое последнее и единственное предложение.

– Если вы отошлете Берти домой, икона ваша, – сказала Джессика. – Если нет, она пойдет на аукцион «Кристи».

Если бы Джессика понимала состояние Дейна, она остановилась бы на первой фразе. Нет, если бы она полностью понимала, она вскочила бы и бежала без оглядки. Но она не могла понимать того, что сам лорд Дейн никак не мог осмыслить. Он хотел получить нежную русскую Богородицу, с ее полуулыбкой, полутоской, с хмурым младенцем Иисусом, хотел, как ничто другое в жизни. Когда он смотрел на икону, у него почему-то перехватывало горло.

Работа была выдающаяся – и как произведение высокого искусства, и по человеческим меркам. До этих пор его всегда трогало искусство. Но то, что он испытывал сейчас, даже отдаленно не напоминало те приятные чувства. Он не знал им названия – как не знал в восьмилетнем возрасте. Он и не трудился давать им имя, просто раз за разом отпихивал их со своего пути, как и одноклассников, пока они не перестали его мучить.

Он не давал этим чувствам созреть, и они остались на примитивном уровне. И когда они сейчас захватили лорда Дейна, он не мог реагировать на них по-взрослому. Не мог сказать себе, что Берти Трент – чертовски назойливый человек, которого давно надо было отослать паковать чемоданы. Маркизу это не приходило в голову, коль тупоголовая сестрица была готова за него щедро платить – для Дейна это скорее означало откупиться.

Все, что Дейн сейчас видел, – это исключительно красивую девушку, которая дразнит его желанной игрушкой. Он предложил ей взамен солидный выкуп, а она засмеялась и пригрозила выбросить свою игрушку в уборную.

Много позже лорд Дейн поймет, что в тот момент ему сверлило мозг именно такое сравнение, или какое-то столь же идиотское.

Но это – позже.

А пока он был восьмилетним внутри и тридцатитрехлетним снаружи, а значит, сам не свой.

– Мисс Трент, никаких других условий, – сказал он угрожающе тихим голосом. – Я плачу полторы тысячи фунтов, вы говорите: «Идет», – и все, довольные, расходятся по домам.

– Нет, – сказала она, упрямо вздернув подбородок. – Если вы не отошлете Берти домой, я никаких дел с вами иметь не буду. Вы губите его жизнь. Это не компенсировать никакими деньгами. Я не продам вам икону, даже если буду на последней стадии голодания.

– Легко говорить на полный желудок, – сказал он, Потом насмешливо процитировал по-латыни Публия Сира: – «Каждый может держать руль, когда море спокойно».

Она на том же языке процитировала того же мудреца:

– «Нельзя надеть один ботинок на обе ноги».

Дейн ничем не выразил своего удивления.

– Оказывается, вы углублялись в Публия. В таком случае странно, что умная женщина не видит того, что у нее перед глазами. Я не играю с вами в мертвые языки, мисс Трент. Вы правите кораблем в рискованной близости от опасных вод.

– Потому что в них тонет мой брат, – сказала Джессика, – потому что вы держите его голову под водой. Я не настолько сильна, чтобы выдернуть вашу руку, но у меня есть то, что вы хотите и что даже вы не можете отобрать. – Ее глаза сверкнули. – У вас есть только один способ получить эту вещь, милорд Вельзевул. Отошлите его в Англию!

Если бы Дейн был способен рассуждать по-взрослому, он понял бы, что ее объяснение разумно, более того, он сам так же поступил бы, окажись на ее месте. Может, даже похвалил бы ее за то, что внятно и точно сказала, чего хочет, а не пыталась манипулировать им с помощью женских уловок и ужимок.

Но он не мог рассуждать по-взрослому.

Вспышка в ее глазах должна была безвредно встретиться с его взглядом. Вместо этого она прострелила его насквозь и подожгла внутренний фитиль. Он подумал, что этот фитиль – злость, что если бы она была мужчиной, он вышвырнул бы ее саму прямо сквозь стену. Он подумал, что коль она женщина, он найдет другой, равно эффективный способ преподать ей урок.

Он не знал, что вышвырнуть ее – значит, поступить противоположно тому, чего он хочет. Он не знал, что урок, который он желает преподать, – это урок Венеры, а не Марса. «Искусство любви» Овидия, а не «Записки о галльской войне» Цезаря.

Следовательно, он сделал ошибку.

– Нет, вы плохо видите, мисс Трент, – сказал Дейн. – Всегда найдется другой способ. Вы думаете, его нет, потому что полагаете, что я играю по милым правилам, принятым в обществе. Например, думаете, что, поскольку мы в общественном месте, я буду заботиться о манерах. Возможно, даже думаете, что меня заботит ваша репутация. – Он злобно улыбнулся. – Может, передумаете, мисс Трент?

Джессика прищурилась.

– По-моему, вы мне угрожаете, – сказала она.

– Позвольте пояснить, как вы прояснили мне свою угрозу. Я могу за тридцать секунд погубить вашу репутацию. За три минуты – стереть ее в порошок. Мы оба знаем, не так ли, что, будучи тем, кто я есть, я без труда это проделаю. Вы стали предметом спекуляций уже потому, что замечены в моем обществе. – Дейн сделал паузу, чтобы до нее дошло.

Она промолчала. В прищуренных глазах сверкали злобные искры.

– Вот как это будет, – продолжал он. – Если вы принимаете мое предложение в полторы тысячи, я веду себя прилично, провожаю вас до кабриолета и слежу за тем, чтобы вы благополучно доехали домой.

– А если я его не принимаю, вы сделаете попытку погубить мою репутацию, – сказала Джессика.

– Это будет не попытка, – сказал Дейн.

Она выпрямилась и сложила на столе руки в изящных перчатках.

– Я бы хотела посмотреть, как вы это сделаете.

Глава 4

Дейн предоставил мисс Трент более чем достаточно возможностей увидеть свою ошибку. Предупреждения не могли быть яснее.

В любом случае медлить в такой ситуации – значило бы показать свою неуверенность, хуже того – слабость. Вести себя так с мужчиной опасно. С женщиной – фатально.

И потому лорд Дейн наклонился к ней ближе, так что его огромный итальянский нос Узиньоло был в дюйме от нее, и тихо сказал:

– Молитесь, мисс Трент.

Он просунул руку, голую руку, потому что снял перчатки перед тем, как приступить к еде – под рукав ее ротонды и добрался до верхней пуговки легкомысленной серой перчатки.

Дейн расстегнул перламутровую пуговку.

Джессика посмотрела на руку, но не шелохнулась.

Потом, прекрасно понимая, что на них устремлены взгляды всех присутствующих и шумные разговоры стихли до шепота, Дейн заговорил по-итальянски. Тоном любовника он говорил о погоде, о серой кобыле, которую задумал купить, о состоянии парижских сточных канав… Хотя сам он никогда не соблазнял женщину и не нуждался в этом, он видел и слышал, как это делают другие несчастные, и точно повторял их смехотворные интонации. Пусть все подумают, что они любовники. При этом он ловко работал над пуговками, приближаясь к ее запястью.

Джессика не издала ни звука, только время от времени переводила взгляд с его лица на руки с заторможенным выражением, которое он интерпретировал как бессловесный ужас.

Может, его интерпретация была бы более точной, если бы он безраздельно владел собой. Его лицо выражало чувственное влечение, голос звучал тихо и обольстительно.

Внутри он с беспокойством чувствовал, как пульс начал ускоряться начиная с пуговицы номер шесть. На номере двенадцатом пульс был скачущий. На номере пятнадцатом ему пришлось напрячься, чтобы сохранять ровное дыхание.

Он освобождал проституток от платьев, корсетов, подвязок и чулок. Никогда в жизни ему не приходилось расстегивать перчатки на руке благородной девушки. Он неоднократно совершал непристойные деяния, но никогда не чувствовал себя таким развратником, как когда расстегнул последнюю пуговку и, немного стянув лайковую перчатку, обнажил запястье и положил темные пальцы на нежную кожу.

Он был слишком занят поиском слова, которое определяло бы его состояние, и потому не заметил, что серые глаза мисс Трент приняли выражение замешательства респектабельной старой девы, которую соблазняют.

Даже если бы он понял это выражение, он бы не поверил; тем более не поверил бы в то, что придет в возбуждение из-за чертовой перчатки и кусочка женской плоти. И не то чтобы хорошего кусочка, из тех, каких не бывает у мужчин, – нет, только из-за дюйма кисти руки.

Хуже всего, что он не мог остановиться. Хуже всего, что страстная внутренняя экспрессия каким-то образом стала искренней, и Дейн заговорил по-итальянски не о сточных канавах, а о том, что он хочет расстегнуть все пуговицы и крючки, развязать все завязки… и снимать с нее одежды одну за другой, и гладить своими чудовищными руками мавра ее белую девственную плоть. Расписывая по-итальянски подробности своих фантазий, Дейн медленно стягивал перчатку, обнажая нежную ручку. Потом он тихонько дернул перчатку за кончики пальцев. И остановился. Еще раз дернул. И остановился. Еще один рывочек – и перчатка сползла с руки. Он дал ей упасть на стол, затем взял маленькую холодную белую ручку в свою огромную и теплую. Джессика легонько вздохнула. И все. Никакой борьбы, ничего, что говорило бы о сопротивлении.

Ему не хватало воздуха, сердце стучало так, как будто он долго за чем-то бежал. И когда сделал то, что хотел, оказалось, что не может ее отпустить. Пальцы сомкнулись на ее руке, он свирепо посмотрел на нее: пусть только посмеет, хотя бы попробует вырваться.

Широко открытыми глазами Джессика уставилась на Себастьяна. Потом моргнула, опустила глаза на их сомкнутые руки и тихо сказала:

– Я очень сожалею, милорд.

Еще не совсем контролируя себя, Дейн сумел произнести:

– Не сомневаюсь. Но, как видите, уже поздно.

– Вижу. Боюсь, теперь вам никогда не восстановить свою репутацию.

Он почувствовал беспокойство. Он его проигнорировал, засмеялся и оглядел зачарованную аудиторию.

– Cara mia, это ваша репута…

– Маркиз Дейн был замечен в обществе леди, – сказала Джессика. – Люди видели и слышали, как он за ней ухаживал. – Она подняла на него мерцающие глаза. – Это было чудесно! Я и не знала, что итальянский язык такой… волнующий.

– Я говорил о сточных канавах, – с непроницаемым видом сказал Дейн.

– Я не знала. Уверена, что и никто не узнает. Все думали, что вы объясняетесь мне в любви. – Она улыбнулась. – Старой деве, сестре недоумка Берти Трента.

Только тут Дейн с запозданием увидел изъян в своих рассуждениях. Потом вспомнил замечание Эсмонда о легендарной Женевьеве. Все присутствующие легко поверят, что крошка пошла по стопам своей бабушки, роковой женщины, эти чертовы парижане будут думать, что он попал под ее чары.

– Дейн, – тихо и твердо сказала Джессика, – если вы сейчас же не отпустите мою руку, я вас поцелую. На глазах у всех.

У него появилось сумасшедшее подозрение, что он тогда поцелует ее в ответ – на глазах у всех. Дейн – сам Вельзевул! – целующий леди, девственницу… Он подавил панику.

– Мисс Трент, – сказал он также тихо и твердо, – я хотел бы посмотреть, как вы это сделаете.

– Ну надо же, – раздался сзади знакомый противный голос. – Мне пришлось пройти до самого негодяя Буи Биллона. Я знаю, это не совсем то, что ты хотел, но я одну попробовал, и, осмелюсь сказать, ты не будешь разочарован.

Не замечая напряжения, пульсирующего рядом с ним, Берти выложил маленькую сигарную коробку на стол в дюйме от руки Дейна, которая все еще накрывала руку мисс Трент.

Взгляд Берти упал на руку сестры, и он вытаращил голубые глаза.

– Черт тебя побери, Джесс, – сварливо сказал он. – Ни на минуту нельзя оставить! Сколько раз я тебе говорил, чтобы не трогала моих друзей!

Мисс Трент холодно отняла руку.

Трент кинул на Дейна извиняющийся взгляд.

– Не обращай внимания, Дейн. Она со всеми парнями это проделывает. Не знаю зачем, потому что на самом деле ни одного из них не хочет. Как дурные кошки тети Луизы – гоняются за мышами, суматошные твари, ловят их, а потом не желают их есть. Оставляют трупы лежать где попало.

У мисс Трент дрогнули губы.

Намек на смех – лорду Дейну только этого не хватало, чтобы кавардак непонятных чувств превратился в бессильную ярость. Его «урок» обернулся тем, что его самого сунули головой в уборную. Его высмеяли, а перед тем помучили. Но недолго.

– У тебя, Трент, есть счастливая привычка появляться в самое подходящее время. Не могу выразить словами свою благодарность, громче скажут дела. Может, приковыляешь ко мне, после того как отвезешь домой свою неотразимую сестрицу? Придут Ваутри и еще несколько человек, чтобы распить бутылочку-другую и сыграть в кости.

Выслушав бессвязное выражение восторга, лорд Дейн холодно оставил эту пару и не спеша вышел из кофейни с мрачной решимостью держать голову Берти Трента под водой, пока тот не захлебнется.

Лорд Дейн еще не доехал до дома, как слух о его тет-а-тет с мисс Трент разнесся по Парижу.

К тому времени, ближе к рассвету, как оргия пьянства и игры в его доме подходила к концу и обедневший на несколько сотен фунтов Берти в объятиях слуг отправился спать, спорщики уже делали ставки о намерениях маркиза Дейна в отношении мисс Трент.

В три часа дня у Торнтони Френсис Боумонт предложил Роуленду Ваутри пари в сто пятьдесят фунтов на предмет того, что Дейн скует себя кандалами с мисс Трент еще до королевского дня рождения в июне.

– Дейн? – повторял Ваутри, тараща глаза. – Женится? На дворянке, старой деве? На сестре Трента?

Через десять минут, когда Ваутри отсмеялся и стал нормально дышать, Боумонт повторил свое предложение.

– Это слишком просто, – сказал Ваутри. – Я не могу отбирать у тебя деньги. Это будет несправедливо. Я знаю Дейна с Оксфорда. То, что было в кафе, – одна из его шуток, чтобы все разволновались. В эту самую минуту он хохочет над тем, скольких он одурачил.

– Двести, – сказал Боумонт. – Ставлю двести, что через неделю он перестанет смеяться.

– Я понял, – сказал Ваутри. – Ты хочешь выбросить деньги в крысиную нору. Ладно, дружище, излагай условия.

– Не пройдет и недели, как кто-нибудь увидит, что он за ней волочится, – сказал Боумонт. – Он выйдет с ней из комнаты, поведет по улице, возьмет под руку… Черт, мне все равно – может, схватит за волосы, это больше в его стиле, согласен?

– Боумонт, волочиться за женщиной – не в стиле Дейна, – терпеливо объяснял Ваутри. – Дейн говорит: «Беру эту», потом кладет деньги, и фемина идет за ним.

– За этой он пойдет сам, – сказал Боумонт. – Как я сказал. Заметь – заранее сказал. Двести фунтов, что он это сделает в течение семи дней.

Глубокое понимание натуры Дейна уже не раз приносило деньги Роуленду Ваутри. В сущности, половину своего дохода Ваутри получал, предсказывая поведение Вельзевула. Он считал, что Боумонту следовало бы об этом помнить, и самодовольная улыбка превосходства на его лице начала раздражать Ваутри. Изобразив глубокую жалость, чтобы позлить Боумонта, Ваутри принял пари.

Шесть дней спустя Джессика стояла у окна в апартаментах брата и хмуро смотрела на улицу.

– Я убью тебя, Дейн, – пробормотала она. – Пущу пулю точно в лоб, туда, где сходятся твои брови.

Было почти шесть часов. Берти обещал быть дома в половине пятого, чтобы помыться, одеться и сопровождать сестру и бабушку в гости к мадам Врайсис. В восемь часов снимут покрывало с портрета хозяйки дома работы миссис Боумонт. Поскольку Берти требуется не меньше двух с половиной часов на туалет, а вечерние улицы забиты каретами, они пропустят великое событие.

И все по вине Дейна.

Со времени стычки в кафе Дейн не выпускал Берти из виду. Что бы он ни делал, куда бы ни ходил, он не мог развлекаться, если с ним не было Берти.

Конечно, Берти не сомневался, что завоевал наконец вечную дружбу Дейна. Легковерный, с куриными мозгами, он не догадывался, что эта якобы дружба была местью его сестре.

Это показывало, какой Дейн негодяй! Поссорился с Джессикой, но не сражается честно, а мстит тому, кто не может оказать ему сопротивление.

Берти не знал, как не напиваться до бесчувствия, или когда прекратить карточную игру, или как отказаться от пари, которое он неминуемо проиграет, или возразить, когда проститутка запрашивает втрое больше, чем положено. Если Дейн пил, Берти тоже должен был пить, хотя не так крепок на голову. Если Дейн играл, или бился об заклад, или брал шлюху, Берти нужно было делать то же самое.

Джессика в принципе не возражала против всего этого. Она сама не раз бывала навеселе, случалось, проигрывала в карты или в споре – но в разумных пределах. Что касается проституток, она думала, что если бы была мужчиной, то время от времени пользовалась бы их услугами, но, конечно, не платила бы ни фартингом больше текущих расценок Она не очень верила, что Дейн платит столько же, сколько Берти, но Берти поклялся честью, что сам видел деньги в его руках.

– Если это правда, – только вчера раздраженно втолковывала она ему, – значит, у него повышенные требования. Женщинам приходится больше работать, понимаешь?

Все, что понял Берти, – он не такой могучий жеребец, как его идол. Она поставила под сомнение его мужскую силу, и он взбрыкнул и не приходил домой до семи утра – вернее, его принесли.

А она почти до того же времени лежала без сна, думая, чего Дейн требует в кровати от партнерши.

Спасибо Женевьеве! Джессика понимала основы того, что требует нормальный мужчина – или обеспечивает, судя по тому, как на это смотреть. Например, она знала, что делал джентльмен в парике, спрятанный под юбкой леди, а также знала, что это не обычная поза – потому и купила те гадкие часы.

Но поскольку Дейн не был нормальным, и, конечно, платил за нечто большее, чем за основную позу, она вертелась в кровати в смущении, страхе и любопытстве… Ну если уж быть до конца честной перед собой, а она обычно была, то она всего этого очень хотела, помоги ей небо!

Джессика не переставая думала о его руках. Нельзя сказать, что она не размышляла также о других частях его тела, но большие опытные руки она испытала на себе.

Даже сейчас, в разъяренном состоянии, при одной только мысли о его руках внутри что-то заболело, от диафрагмы до низа живота.

И от этого Джессика разозлилась еще больше.

Сначала она убьет Дейна! Потом убьет брата.

Вошел Уитерс.

– Швейцар вернулся из особняка маркиза, – сказал он.

Следуя парижским обычаям, Берти возлагал на швейцара задачи, которые в нормальных домах выполняют лакеи, горничные и мальчики на побегушках. Час назад швейцара Тессона отправили к лорду Дейну.

– Как видно, он не привез Берти, иначе я бы услышала его приветствия из прихожей.

– Слуга лорда Дейна отказался ответить Тессону, – сказал Уитерс. – Когда Тессон стал вежливо настаивать, наглый, лакей столкнул его со ступенек. Слуги лорда Дейна, мисс Трент, омерзительны и от того идеально подходят своему хозяину.

Джессика подумала: одно дело, когда Дейн пользуется слабостями ее брата, и совсем другое – позволять лакеям оскорблять перегруженного работой швейцара за попытку передать сообщение.

«Прощая одно оскорбление, ты поощряешь совершить много других», – сказал Публий.

Джессика не собиралась прощать. Сжав кулаки, она направилась к двери:

– Мне плевать, пусть даже слугой у него сам Мефистофель. Посмотрим, как он выгонит меня.

Вскоре Джессика усердно стучала молотком в дверь лорда Дейна. Испуганная горничная Флора укрылась в грязном наемном экипаже.

Ей открыл одетый в ливрею лакей шести футов росту. Он нагло оглядел ее с головы до ног. Любой слуга, имеющий хоть на грош мозгов, поймет, что она леди. С другой стороны, ни одна леди не станет колотить в дверь к неженатому джентльмену. Беда в том, что Дейн – не джентльмен. Джессика не стала дожидаться, когда лакей разберется с этой головоломкой.

– Мое имя Трент, – сухо сказала она. – И я не привыкла ждать, когда неотесанный остолоп-лакей впустит меня в дом. У вас три секунды на то, чтобы уйти с моего пути. Раз. Два…

Лакей отступил, и она прошла в холл.

– Приведите моего брата, – приказала Джессика. Он с недоверием таращился на нее:

– Мисс… мисс…

– Трент, сестра сэра Бертрана. Я хочу его видеть. Немедленно!

Джессика усвоила эту манеру и тон – весьма эффективные, – когда ей приходилось общаться с непослушными мальчишками больше ее размерами и со слугами ее дядей и теть, когда те делали бессмысленные замечания типа: «Хозяину это не понравится» или «Миссис говорит, что нельзя». Ее тон и манеры убеждали слушателя, что у него есть один выбор – подчиниться или умереть. Приобретенные навыки не подвели ее и сейчас.

Лакей бросил панический взгляд в сторону лестницы.

– Я… я не могу, мисс, – прошептал он. – Он… он меня убьет. Вмешиваться нельзя. Нет, мисс, ни за что.

– Понятно, – сказала она. – Вашей храбрости хватает только на то, чтобы выбросить на улицу швейцара ростом вдвое меньше вас.

Послышался выстрел.

– Берти! – закричала Джессика и, уронив зонтик, бросилась вверх по лестнице.

Обычно, услышав выстрел, Джессика не паниковала, даже если он сопровождался женскими криками, как сейчас. Но беда в том, что ее брат был там, где стреляли. Если Берти находился поблизости от канавы, он в нее падал. Если Берти был поблизости от открытого окна, он из него вываливался.

Следовательно, если Берти был поблизости от летящей Пули, можно было предположить, что он непременно нарвется на нее.

Джессика знала своего брата и не надеялась, что пуля его не заденет. Она молилась только о том, чтобы остановить кровотечение.

Она взбежала по длинной лестнице и кинулась по коридору на женский визг и пьяные мужские вопли.

Распахнула дверь.

Первое, что она увидела, – брат, лежащий навзничь на ковре.

Джессика кинулась к телу. Только она присела, чтобы его исследовать, как грудь Берти тяжело приподнялась и раздался громкий, пропитанный винными парами храп. Джессика отпрянула.

И тут заметила, что в комнате стало тихо, как в гробнице.

Джессика огляделась.

На креслах, диванах и за столами были рассеяны около дюжины мужчин разной степени раздетости. Некоторых она никогда не видела, других узнала: Ваутри, Шеллоуби, Гудридж. С ними были женщины, все – древнейшей профессии.

Потом ее взгляд упал на Дейна. Он сидел в необъятном кресле с пистолетом в руке и двумя полногрудыми проститутками на коленях: одна черная, другая белая. Женщины уставились на Джессику и застыли, кажется, в тех позах, в каких их застало ее вторжение. Та, что потемнее, вытягивала у Дейна рубашку из-под ремня, вторая помогала процессу тем, что расстегивала на нем брюки.

Джессику нисколько не смутило окружение полуголых пьяных мужчин и женщин. Ей приходилось видеть, как мальчишки носились по дому голые – чтобы заставить визжать служанок, и она не раз видела голый низ подростков, такое уж у них представление об остроумии.

Так что ее не смутила и не разозлила эта обстановка. Ее не тревожил даже пистолет в руке Дейна – после выстрела его надо было перезарядить.

Единственное чувство, которое она испытала, – это неистовое желание выдрать волосы у двух проституток и переломать им все пальцы. Она говорила себе, что это глупо они на работе, делают то, за что им платят. Она говорила себе, что жалеет их, и только поэтому чувствует себя такой несчастной.

Она в это почти поверила. Так это было или не так, но она хозяйка себе и, следовательно, хозяйка любой ситуации.

– Я думала, что он умер, – сказала Джессика, кивнув на брата, – но он просто мертвецки пьян. Я ошиблась. – Она направилась к двери. – Продолжайте, месье и мадемуазель.

И с тем ушла.

До этого все шло как по маслу, считал Дейн. Он, наконец, решил свои временные проблемы с проститутками. Раз он может иметь их в борделе или на улице, он будет иметь их дома.

Ему это не впервой. Девять лет назад, на похоронах отца, его фантазиями овладела круглолицая местная девчонка имени Черити Грейвз, и через несколько часов он поимел ее в огромной кровати предков. Она была достаточно веселая, но он веселился еще больше, думая о том, что его недавно почивший папаша переворачивается в гробу в склепе своих благородных предков и большинство предков вертятся вместе с ним.

Досадный результат проявился через девять месяцев, но с ним легко разобрались. Управляющий делами Дейна все уладил за пятьдесят фунтов в год.

С тех пор Дейн ограничивался проститутками, которые трудились по правилам, сходным с торговыми, и знали, что не следует производить на свет горластых младенцев, а также шантажировать его ими.

Дениза и Маргарита соблюдали правила, и он собрался перейти, наконец, к делу.

Но опять вмешалась мисс Трент.

Дейн был уверен, что рано или поздно она к нему обратится, только не ожидал, что она ворвется в комнату. Но это совпадало с его планами. После того как Дейн принялся за ее брата, тот стал разваливаться на куски с веселящей душу скоростью.

Мисс Трент, конечно, знала почему. И, будучи умной женщиной, она быстро признает свою ошибку в том, что попробовала выставить маркиза Дейна дураком. Он решил, что ей придется признать это, стоя на коленях. А потом она должна будет просить о милости.

Но, кажется, дело оборачивалось скверно.

Все, что она сделала, – бросила на брата недовольный взгляд, другой – на гостей, затем, забавляясь, посмотрела на самого Дейна. А потом это невыносимое создание равнодушно повернулось к нему спиной. Она просто ушла.

Дейн шесть дней почти все свое время проводил с ее проклятым братцем, притворяясь, что принимает благоговение этого трясущегося недоумка. Шесть дней Трент тявкал ему в уши, лизал пятки, пыхтел и раболепствовал, привлекая к себе внимание, путался под ногами и сметал с его пути случайные предметы или незадачливых людей. И после недели терпения, когда этот безмозглый щенок ее брат истрепал ему нервы, все, чего Дейн добился, – стал объектом забавы для мисс Трент.

– Allez-vous en,[5] – тихо сказал он. Дениза и Маргарита мгновенно соскользнули с коленей и кинулись в разные углы.

– Знаешь, Дейн… – начал Ваутри успокаивающим тоном. Дейн бросил на него испепеляющий взгляд. Ваутри схватил бутылку и налил себе стакан вина.

Дейн положил пистолет, вышел за дверь и с грохотом ее захлопнул.

Потом он двигался очень быстро. Он попал на лестничную площадку вовремя, чтобы увидеть, как сестра Трента остановилась перед входной дверью и оглядывается, как будто что-то ищет.

– Мисс Трент, – позвал он. Ему не надо было повышать голос, его бас разнесся по холлу подобно раскату грома.

Джессика дернула дверь и выскочила на улицу.

Он проследил, как дверь закрылась, и велел себе сходить за пистолетом, вернуться и отстрелить носы гипсовым херувимам под потолком, потому что если он пойдет за ней, то убьет ее. А это неприемлемо, потому что Дейн никогда не допустит, чтобы представительница низшего пола спровоцировала его.

И, рассуждая подобным образом, он сбежал вниз, подбежал через широкий холл к двери, распахнул ее и вихрем вылетел на улицу. Дверь с грохотом захлопнулась за ним.

Глава 5

Он чуть не сбил ее с ног, потому что по неведомой причине мисс Трент не бежала вдоль по улице, а маршировала обратно к дому.

– Пропади он пропадом, этот наглец! – ворчала она. – Я сломаю ему нос. Сначала выгнал швейцара, потом мою горничную – да еще извозчика! Это уж слишком.

Дейн встал на ее пути, загородив вход своим массивным телом:

– О нет! Не знаю и знать не хочу, в какие игры вы играете…

– Я играю? – Джессика отступила на шаг, подбоченилась и уставилась на него. По крайней мере, казалось, что уставилась, потому что под большой шляпой и при тусклом свете это было трудно понять.

Солнце еще не село, но тяжелые тучи хмуро нависли над Парижем. Издалека доносились раскаты грома.

– Я играю? – повторила она. – Этот ваш хулиган-лакей, как я понимаю, следует примеру хозяина – срывает зло на невинных людях. Он, конечно, думал, что это очень смешно – запугать извозчика с моей горничной в карете и оставить меня без средства передвижения, после того как он украл мой зонтик.

Если Дейн правильно интерпретировал ее пылкую речь, то Герберт прогнал горничную мисс Трент и наемный экипаж, который ее сюда доставил.

Он улыбнулся.

– Адью, мисс Трент, – сказал он. – Желаю приятной прогулки до дома.

– Адью, лорд Дейн, – ответила Джессика, не повернув головы. – Желаю приятно повеселиться с вашими коровами.

Коровами?

Она просто его провоцирует, сказал себе Дейн. Жалкая попытка ответить на его отпор. Обидеться – значит признать, что он почувствовал укол. Он велел себе засмеяться и вернуться к своим… коровам.

Несколько огромных шагов – и он был возле нее.

– Интересно, в вас говорит стыдливость или зависть? Вас задела их профессия или то, что они щедрее одарены природой?

Джессика на ходу сказала:

– Когда Берти сообщил, сколько вы им платите, я подумала, что их услуги ужасно дороги. Однако теперь я поняла свою ошибку – вы платите за объем.

– Возможно, это чрезмерная цена, – сказал Дейн, а руки так и ткнулись ее встряхнуть. – Но я не столь умело торгуюсь, как вы. Возможно, в будущем вы захотите вести переговоры вместо меня. В таком случае я должен изложить вам свои требования. Что мне нравится, так это…

– Вам нравятся большие, толстые и тупые, – сказала Джессика.

– Интеллект здесь едва ли уместен, – сказал он, подавив желание сорвать с нее шляпку и растоптать. – Я нанимаю их не для того, чтобы дискутировать о метафизике. Но раз уж вы понимаете, чего я хочу от внешности, спешу объяснить, что они должны будут делать.

– Я знаю, вы любите, чтобы они вас раздевали, – сказала Джессика. – Или снова одевали. В тот момент мне было трудно решить, это начало представления или его завершение.

– Мне нравится и то и другое, – сказал Дейн. – А в промежутке я…

– Я вам советую самому застегивать брюки. Иначе они могут упасть в самый неподходящий момент.

До этого времени Дейн не осознавал, как он одет – или, скорее, раздет. Теперь он обнаружил, что манжеты рубашки болтаются вокруг запястий, полы вздымаются на холодном ветру.

И хотя слова «скромность» и «застенчивость» не относились непосредственно к нему самому, с другой стороны, его внешний вид в отличие от характера всегда был комильфо. Не говоря уж о том, что он шагал по улицам города, где наиболее критично относятся к портновскому искусству. У него даже шея покраснела.

– Благодарю, мисс Трент, – холодно сказал Дейн, – что привлекли к этому мое внимание. – Сосредоточенно, продолжая идти рядом с ней, он расстегнул все пуговицы на брюках, засунул рубашку в штаны и снова лениво застегнул.

Мисс Трент издала сдавленный звук.

Дейн быстро взглянул на нее. Из-за шляпы и сгустившейся темноты он не был уверен, но, кажется, она покраснела.

– Вам дурно, мисс Трент? Вы поэтому пропустили поворот?

Она остановилась.

– Я пропустила поворот, потому что не знала о нем, – сдавленным голосом ответила она.

Дейн улыбнулся:

– Вы не знаете дорогу домой?

Она пошла в сторону той улицы, на которую он указал:

– Найду.

Дейн вместе с ней свернул за угол.

– Вы пошли пешком среди ночи к дому брата, не имея ни малейшего представления о том, где он находится. У вас Куриные мозги?

– Действительно, стемнело, но еще не ночь. В любом случае я не одна, и нельзя считать меня особой с куриными мозгами, если мой эскорт – самый ужасный человек Парижа. С вашей стороны это очень галантно, Дейн, даже мило. – Джессика остановилась перед переулком. – Так, надо собраться с мыслями. Эта улица ведет на рю де Прованс?

– Что вы сказали? – враждебно переспросил он.

– Я сказала: эта улица…

– Мило, – сказал он, сворачивая за ней в переулок.

– Да, очень мило. – Она ускорила шаги. – Я вижу фонарь.

Если бы она была мужчиной, он обеспечил бы ее голове близкое знакомство с этим фонарем.

Дейн понял, что сжимает кулаки. Он замедлил шаг и велел себе идти домой. Сейчас же. Никогда в жизни он не поднимал руку на женщину. Такое поведение говорит не только о достойной сожаления потере контроля над собой, но и о трусости. Только трус направит смертельное оружие на безоружного..

– Кажется, вашей прогулке по Парижу не грозит неминуемая опасность, возбужденное население не поднимет бунт, – напряженно сказал он. – Уверен, что могу с чистой совестью позволить вам закончить путешествие в одиночестве.

Джессика остановилась и с улыбкой повернулась к нему:

– Я вас понимаю. В это время на рю де Прованс обычно полно народу, там может оказаться кто-то из ваших друзей Лучше бегите, обещаю, что ни слова не пророню о вашей галантности.

Дейн велел себе засмеяться и уйти. Никто не может пинать и подкалывать Дейна, когда он смеется человеку в лицо. Бывало, его и более злобно кололи и пинали. А это – так, небольшое раздражение.

Но засмеяться почему-то не получалось, и он не смог повернуться к ней спиной.

Она уже скрылась за углом.

Он вихрем кинулся за ней, схватил за руку, остановил.

– А теперь придержите свой болтливый язык и послушайте, – сдержанно сказал он. – Я вам не светский бездельник, над которым может насмехаться дешевая девчонка с преувеличенным мнением о своем уме. Мне дела нет до того, что кто-нибудь увидит, подумает или скажет. Я не кавалер, мисс Трент, и я не милый, будь проклята ваша наглость!

– А я вам не одна из ваших тупых коров! – выпалила она. – Мне не платят, чтобы я делала то, что вам угодно, и никакие законы на свете не обязывают меня это делать. Я буду говорить то, что хочу, а в данный момент я хочу привести вас в бешенство. Потому что это то, что чувствую я. Вы погубили мой вечер. Я хочу погубить ваш, испорченное, эгоистичное, злобное животное!

Она ударила его по ноге. Дейн так удивился, что выпустил ее руку. Он посмотрел на ее маленькую ножку в изящной туфельке.

– Господи, вы подумали, что можете нанести мне вред вот этим? – Он засмеялся. – Вы сумасшедшая, Джесс?

– Вы огромный пьяный осел! – крикнула она. – Как вы смеете? – Она сорвала с головы шляпу и хлестнула его по груди. – Я не давала вам разрешения называть меня по имени. – Она еще раз хлестнула его шляпой. – И я вам не дешевая девчонка, бык тупоголовый!

Дейн озадаченно смотрел на нее. Он видел тонюсенькую девушку, которая, видимо, старалась избить его дамской шляпкой.

Кажется, она в ярости. Щекоча его грудь нелепой шляпкой, она вещала о каком-то приеме, о чьей-то картине, о миссис Боумонт, и что он все испортил, и что он об этом пожалеет, потому что теперь она ни цента не будет давать Берти, от которого никому никакой пользы на земле, а она поедет прямо в Англию и откроет магазин, сама выставит на аукцион икону и получит за нее десять тысяч, и она надеется, что Дейн подавится.

Дейн не очень понимал, чем он подавится, разве что смехом, потому что никогда в жизни он не видел ничего изумительнее мисс Трент в ярости. У нее разрумянились щеки, глаза метали искры, гладкие черные волосы накрывали плечи.

Они были очень черные, как и у него, но все-таки другие. У него волосы толстые, грубые и вьются, а у нее струятся шелком. Несколько прядей упали вперед и заманчиво качались над грудью.

От этой картины Дейн обезумел.

Ее ротонда застегнута до самого горла. Очень туго застегнута, облегает грудь.

Если ее сравнить, скажем, с пышными формами Денизы, у мисс Трент грудь незначительная. Но по соотношению с гибкой, тонкокостной фигурой и осиной талией ее женские округлости кажутся изобильными.

Лорд Дейн почувствовал боль, внизу живота змеей заволновался, закружился огонь.

Шляпка стала его раздражать. Он ее схватил, бросил на землю и растоптал.

– Хватит, вы начинаете мне надоедать.

– Надоедать? Я? Вам? – закричала Джессика. – Я вам покажу, что такое надоедать, чванливый олух! – Она размахнулась и ударила его кулаком в солнечное сплетение.

Это был хороший, сильный удар, и если бы он достался мужчине меньших размеров, тот не устоял бы на ногах.

Дейн же его почти не почувствовал. Столько же беспокойства причиняли ему редкие капли дождя, падавшие на голову.

Но он видел, что она поморщилась, убирая руку, понял, что ей больно, и готов был завыть. Он схватил ее руку, но тут же поспешно отбросил, опасаясь, что нечаянно ее сломает.

– Черт, тысяча чертей, пропадите вы пропадом! – взревел он. – Почему вы не оставите меня в покое, чума вы этакая. Божье наказание!

Бродячая собака, обнюхивавшая фонарный столб, испуганно тявкнула и скрылась в какой-то подворотне.

Мисс Трент глазом не моргнула. С угрюмой настойчивостью она смотрела на то место, в которое его ударила, как будто чего-то ждала.

Он не знал чего. Но это было неотвратимо, как надвигающийся шторм: она еще не получила чего-то, и она не уйдет, пока это не получит.

– Какого черта вам надо? – закричал он. – Что с вами?

Джессика молчала.

Беспорядочные шлепки капель перешли в устойчивый стук дождя по тротуару. Капли блестели на ее волосах, стекали по розовым щечкам. Одна капля прокатилась по боковой стороне носа и попала в уголок рта.

– Проклятие, – пробормотал Дейн.

И вдруг ему стало все равно, раздавит ли он ее, сломает ли. Огромными руками монстра он схватил ее за талию, поднял и, когда мокрое упрямое личико оказалось прямо перед ним, прижался к ее губам.

Небеса разверзлись над ними, хлынул ливень.

Дождь бил по голове, по маленьким кулачкам, молотившим его по плечам и груди. Это его не задевало – он Дейн, он сам Вельзевул. Он не боялся буйства природы и цивилизованного общества. Его не трогало возмущение мисс Трент.

Говорит, милый? Нет, огромный, отвратительный мужлан, развратник, и если она думает, что отделается одним мерзким поцелуем его оскверняющих губ, пусть не обольщается.

В его поцелуе не было ничего милого или галантного. Это было жесткое, наглое нападение, бой, где пленных не берут. У нее запрокинулась голова, и на какой-то ужасный момент он испугался, что сломал ей шею.

Но нет, она не умерла, потому что извивалась и продолжала молотить кулаками. Он одной рукой обнимал ее за талию, другой поддерживал голову.

И вдруг она замерла. Губы разжались, поддавшись нападению так неожиданно, что Дейн отступил на шаг и уперся в столб. Она мертвой хваткой обняла его за шею.

Матерь Божья!

Эта безумная отвечает на его поцелуй!

Джессика прижимала к нему теплый, мягкий рот, свежий, как весенний дождь. От нее пахло мылом, мокрой шерстью и женщиной.

У Дейна подкосились ноги.

Он прислонился к фонарному столбу и ослабил сокрушительную хватку, потому что мышцы стали как резиновые. Джессика повисла на нем, гибкое тело с его дивными округлостями медленно сползало вниз, пока ноги не коснулись тротуара. Но и тогда она не отпустила его шею. Ее поцелуй был сладкий и невинный настолько же, насколько его – наглый и похотливый.

Он таял под ее девственным пылом, как соль под дождем.

За все годы с тех пор, как отец изгнал его в Итон, ни одна женщина ничего для него не делала даром. Или как было восемь лет назад, когда одна респектабельная дама, которой он по глупости домогался, потребовала, чтобы он подписал бумаги, отдававшие в упомянутые руки его душу, тело и имущество.

Мисс Трент держалась за него так, как будто от этого зависела ее жизнь, и целовала так, как будто если она остановится, миру придет конец, и при этом не говорила никаких «если» и «пока не…»

Смущенный, он неуверенно передвинул свои большие руки по ее спине и положил дрожащие пальцы на талию. Ему никогда еще не приходилось держать ничего подобного. Тонкое, нежное, гибкое и идеально закругленное. У него сдавило грудь, хотелось плакать.

Sognavo di te. – Ты мне снилась.

Ti desideravo nelie mia braccia dal primo momenta che ti vedi. – Я хотел обнять тебя с того момента, как встретил.

Дейн беспомощно стоял под проливным дождем, не в силах совладать с онемевшим ртом, с беспокойными руками, и сердце билось от понимания устрашающей правды:

Но bisogno di te. – Ты мне нужна.

И как будто последняя мысль была слишком чудовищна даже для обычно невнимательного Всевышнего, вспышка молнии прорезала темноту, и за ней последовал сокрушительный гром, от которого содрогнулась мостовая.

Джессика отшатнулась и прижала руки ко рту.

– Джесс, – сказал Дейн, протягивая руки. – Сага…

– Нет. О Господи! – Она откинула с лица мокрые волосы. – Черт тебя побери, Дейн! – И убежала.


Джессика Трент умела смотреть правде в глаза.

Первое: она ухватилась за первый же предлог, чтобы пуститься преследовать лорда Дейна.

Второе: она впала в глубокую депрессию, мгновенно перешедшую в ревнивую ярость из-за того, что у него на коленях сидели две женщины.

Третье: она чуть не заплакала, когда он пренебрежительно отозвался о ее привлекательности и назвал «дешевой девчонкой».

Четвертое: она подстрекала его к оскорблениям.

Пятое: она чуть не задохнулась, требуя продолжения его атаки.

Шестое: понадобился удар грома, чтобы привести ее в чувство.

К тому времени как она подошла к двери, у нее было сильнейшее искушение разбить об нее голову.

– Идиотка, идиотка, идиотка, – бурчала она, стуча в дверь.

Открыл Уитерс и разинул рот.

– Уитерс, я вас потеряла. – Она переступила порог. – Где Флора?

– О Господи! – Уитерс беспомощно смотрел на нее.

– Так, понятно, не возвращалась. Меня это не удивляет. – Джессика направилась в комнату бабушки. – Вообще-то, если моя бедная горничная направилась в Кале и оттуда за Ла-Манш, я ее нисколько не виню. – Она постучалась к Женевьеве.

Бабушка открыла, одарила ее долгим взглядом и повернулась к Уитерсу:

– Мисс Трент требуется горячая ванна. Побыстрее, пожалуйста.

Потом она за руку втащила Джессику в комнату, усадила и сняла с нее промокшие туфли.

– Я пойду на вечер, – сказала Джессика, борясь с пряжкой. – Пусть Дейн выставляет меня дурой, если хочет, но он не испортит мне вечер. Мне плевать, если весь Париж нас видел, это он должен стесняться – бегал по улице полуголый. А когда я ему напомнила, что он полуголый, знаешь, что он сделал?

– Дорогая, не могу себе представить. – Женевьева быстро снимала с нее чулки.

Джессика рассказала, как он застегивал штаны. Женевьева расхохоталась.

– Мне было очень трудно сохранять суровое выражение лица, но это было еще не самое тяжелое. – Джессика вздохнула. – О, Женевьева, он был такой очаровательный! Я так хотела его поцеловать. Прямо в его большой прекрасный нос. А потом везде. Ужасно! Я настраивалась не терять голову, но потеряла. И стала его бить, и била до тех пор, пока он меня не поцеловал. А потом продолжала бить, чтобы он поцеловал по-настоящему. Скажу тебе честно, как ни страшно в этом признаться: если бы в нас не ударила молния, или почти так, он меня погубил бы. Прямо под фонарем на рю де Прованс. А самое ужасное, – она застонала, – я этого хотела. – Я знаю, – нежно сказала Женевьева. – Поверь, дорогая, я знаю. – Она стянула с нее остальные мокрые вещи, закутала ее в халат, усадила возле камина и приказала принести бренди.


Примерно через час после того, как Джессика Трент от него сбежала, лорд Дейн, промокший до нитки, с мятой шляпкой в руке, вошел в дверь, которую открыл трясущийся Герберт. Не взглянув на лакея, маркиз поднялся по лестнице и прошел в свою спальню. Он швырнул шляпку на стул, снял мокрую одежду, досуха вытерся, надел свежий костюм и присоединился к гостям.

Никто из них, включая проституток, не был настолько дерзким или пьяным, чтобы спросить, где он был и что делал. Дейн редко утруждал себя объяснениями. Он ни перед кем не отчитывался.

Дейн сообщил им, что проголодался и хочет сходить дообедать, а они вольны делать, что им угодно. Все, кроме Трента – он был способен только на то, чтобы дышать, и делал это с большим шумом, – отправились с Дейном в ресторан. Они пришли в «Двадцать восемь» и обнаружили, что в этот день он закрыт. Поскольку ни одно другое заведение не предоставляло таких разнообразных развлечений, как «Двадцать восемь», компания разделилась. Дейн со своими двумя… коровами отправился играть в карты, к нему присоединился Ваутри со своей коровой.

В три часа ночи Дейн вышел на улицу – один. Блуждания привели его к дому мадам Врайсис, гости которой как раз начали разъезжаться. Он стоял под деревом за одиноким, слабо тлеющим фонарем и наблюдал.

Только через двадцать минут он увидел, как на улицу вышел Эсмонд под руку с Джессикой Трент. Они разговаривали и смеялись.

На ней не было идиотской шляпки, но прическа была еще более смехотворной. От самой макушки спускались завитки и узелки, а из них свисали жемчуга и перья. По мнению Дейна, ее парикмахерша была полной дурой.

И только поэтому ему хотелось выдернуть все перья, жемчуга и шпильки… и посмотреть, как шелковая черная вуаль накроет ей плечи… белые плечи, блестящие в свете лампы.

«Этого белого слишком много», – в приливе раздражения подумал Дейн. Серебряно-голубое платье с пышными рукавами-баллонами даже не имело плеч. Рукава начинались на полпути к локтю, дальше платье закрывало все на свете, но смело оставляло открытой ту часть, которую следовало бы скрывать от глаз негодяев, блуждающих по Парижу.

Каждый мужчина на этой вечеринке пристально изучил вблизи эти белые изгибы.

В то время как Дейн, Князь Тьмы, как его здесь называют, стоит в засаде в тени.

В этот момент он не находил в себе ничего сатанинского. По правде говоря, Дейн чувствовал себя как голодный мальчик, прижимающий нос к окну булочной.

Он смотрел, как она садилась в карету. Дверь закрылась, экипаж прогромыхал по мостовой.

Никто не мог его видеть и слышать, но он смеялся не вслух, а про себя. В эту ночь он очень много смеялся, но избавиться от истины никак не удавалось.

Он понимал, что она мучается – должна мучиться, как любая респектабельная женщина.

– Жена или любовница – все едино, – часто говаривал он приятелям. – Как только ты даешь леди тебя зацепить, ты становишься обладателем беспокойной собственности, где жильцы вечно бунтуют, куда ты без конца вкладываешь деньги и труд. За единственную привилегию – получать то, что можешь за несколько шиллингов получить от любой уличной бродяжки.

Да, он ее хотел, но не в первый раз его возбуждали неподходящие ему женщины. Он их желал, но всегда понимал, в какую ловушку они его заманивают – потому что их как раз для этой цели родили и вырастили.

Ненавистная правда заключалась в том, что он шел прямо в эту ловушку, обманывая себя, что не идет, а если идет, то ему нечего бояться, потому что яма не очень глубокая, трясина не очень вязкая, он не провалится.

«Тогда что же тебя здесь держит? – спрашивал он себя. – Какая могучая сила притащила тебя сюда, чтобы ты подобно щенку тупо таращился на дом только потому, что она там? Какие цепи тебя держат, почему ты ждешь, чтобы она хотя бы мелькнула перед глазами?»

Прикосновение. Поцелуй.

«Это отвратительно», – сказал он себе.

Отвратительно, но правда, и он ненавидел Джессику за то, что она сделала с ним.

Дейн подумал, что надо было вытащить ее из кареты, выдернуть из прически все претенциозные штучки, взять от нее то, что он хочет, а потом уйти смеясь, как бессовестное чудовище, каким он и был на самом деле.

Кто или что его остановит? До революции так делали все аристократы. Даже сейчас кто посмеет его обвинить? Все знают, кто он такой. Все скажут, что она сама виновата, потому что встала у него на пути. Закон не отомстит за нее, предоставит это Берти Тренту… пистолет, на двадцати шагах.

Дейн с хмурой улыбкой вышел из своего убежища и побрел по улице. Он угодил в ловушку, но такое случалось и раньше, напомнил он себе. Он и раньше так стоял, страдающий и одинокий, потому что его не впускали. Но, в конечном счете, всегда побеждал он, Дейн. Он заставил одноклассников уважать его и завидовать. Он десятикратно отплатил отцу за все унижения и боль. Он стал кошмаром для этого старого ублюдка при его жизни и, надо надеяться, самой страшной пыткой после смерти.

Даже Сюзанна, которая полгода водила его за нос, теперь за это терпит – ее трут об стенку ее собственным хорошеньким носиком. Правда, в то время Дейн так не думал, ко мужчина не может все видеть правильно, когда женщина запускает в него коготки и рвет на части.

Теперь он отчетливо видел летний день 1820 года, год спустя после смерти отца, другие похороны.

На этот раз в блестящем гробу лежал Уорделл, засыпанный цветами. Во время пьяной драки за шлюху в конюшне при трактире он упал под копыта лошади, и она проломила ему череп.

После похорон Сюзанна, старшая из пяти сестер Уорделла, отвела маркиза Дейна в сторонку и поблагодарила за то, что он проделал путь от самого Парижа. Ее бедный брат – она храбро смахнула слезу – очень хорошо отзывался о нем. Она накрыла его руку своей. Потом, покраснев, убрала ее.

– Ах, мой краснеющий бутончик, – цинично сказал себе Дейн. – Ловко проделала.

Так оно и было, потому что этим прикосновением Сюзанна его завлекла. Она втащила его в свой мир, изысканное общество, которое он несколько лет назад научился избегать, потому что стоило ему посмотреть на юную леди, как лицо у нее становилось серым, а у ее компаньонки начиналась истерика. Танцевали с ним только сестры его друзей, это была для них неприятная обязанность, и они избегали ее как могли.

Но не Сюзанна. Она не могла танцевать, поскольку носила траур, но она разговаривала с ним, смотрела на него так, будто он рыцарь в сверкающих доспехах, сам сэр Галаад.

Через четыре месяца ему было позволено подержать ее руку в перчатке в течение двадцати секунд. Еще два месяца ушло на то, чтобы он решился ее поцеловать. В розарии ее дяди галантный рыцарь запечатлел мимолетный поцелуй на щеке своей дамы.

В тот же миг из кустов с визгом выскочили женщины – Мать, тетка, сестры. В следующее мгновение он сидел в кабинете дяди Сюзанны, который жестко потребовал от него объявить о своих намерениях. Наивный, одурманенный щенок, Дейн заявил, что намерения самые благородные.

В следующий момент перед ним лежала куча документов, которые он обязан был подписать.

Даже сейчас Дейн не понимал, как у него тогда хватило духу сначала их прочесть. Видимо, две команды последовали одна за другой, а он не привык исполнять приказы любого рода.

Каковы бы ни были причины, он отложил перо и прочел.

Дейн обнаружил, что в ответ на привилегию жениться на краснеющем бутончике ему позволено заплатить все долги ее брата, дяди, тети, матери и ее собственные отныне и вовеки веков, пока смерть не разлучит их. Аминь.

Дейн решил, что это глупое вложение капитала, о чем и сказал. Ему жестко напомнили, что он скомпрометировал Невинную девушку.

– Тогда застрелите меня, – ответил он. И ушел.

Никто не попытался его убить. Через несколько недель, вернувшись в Париж, он узнал, что Сюзанна вышла замуж на лорда Лингли.

Лингли было шестьдесят пять лет, выглядел он на девяносто, коллекционировал непристойные табакерки, щипал и шлепал каждую девушку, имевшую неосторожность пройти в пределах его досягаемости. Никто не ожидал, что он переживет брачную ночь.

Он не только ее пережил, но ухитрился обрюхатить невесту и в дальнейшем продолжал это делать с невиданным упорством. Она едва успевала родить одного, как была уже беременна следующим.

Лорд Дейн стоял и воображал свою бывшую любовь в объятиях накрашенного, параличного, слюнявого, потного супруга, наслаждался подробностями – и тут услышал дальний звон колоколов собора Нотр-Дам.

Он понял, что звон кажется более отдаленным, чем ему следовало быть, если бы сам он находился на рю де Риволи, где живет.

Потом он увидел, что стоит на незнакомой улице в незнакомом окружении.

Озадаченный взгляд упал на фонарный столб, показавшийся ему смутно знакомым. Настроение, приподнятое картиной вечной беременности Сюзанны, снова упало и затащило в трясину душу, тело и ум.

Потрогай меня. Подержись за меня. Целуй меня.

Он свернул за угол в темную, узкую улицу, где стены без окон могли смотреть па него и молчать. Прижавшись лбом к холодному камню, он терпел, потому что ничего другого ему не оставалось. Он не мог остановить то, что крутилось внутри и мучило.

«Ты мне нужна».

Ее губы, впившиеся в него… ее руки, крепко державшие его… Нежная, теплая, со вкусом дождя, и невыносимо сладко было думать, что она желала его объятий.

Он на секунду в это поверил, хотел бы верить и дальше, ненавидел себя за то, что хотел, ненавидел ее за то, что заставила хотеть.

Итак, лорд Дейн сжал зубы и отправился своим путем, терпя и говоря себе, что она за это заплатит.

Все платили. В свое время.

Глава 6

На следующий день после приема у мадам Врайсис несчастный Роуленд Ваутри заплатил долг Френсису Боумонту.

– Я сам видел, – сказал Ваутри, качая головой, – из окна. И все равно не поверил бы, если бы то же не видели все остальные. Он вышел и помчался за ней по улице. Полагаю, чтобы напугать. Скорее всего сейчас она пакует чемоданы.

– Вечером она была на приеме у мадам Врайсис, – улыбаясь, доложил Боумонт. – Холодная, собранная, с апломбом влезла в кучу поклонников художницы. Если мисс Трент решит собирать чемоданы, то только с приданым. А на белье будут вышиты буквы «Д», что значит Дейн.

Ваутри задрал нос:

– Все было не так! Я знаю, в чем дело. Дейн не любит, чтобы его прерывали, не любит непрошеных гостей. А когда он чего-то не любит, он уходит. Или крушит это. Если бы она была мужчиной, он бы ее уничтожил. А раз это не так, то он ушел.

– Триста, – сказал Боумонт. – Ставлю триста фунтов, что до королевского дня рождения она станет маркизой.

Ваутри подавил улыбку. Сделал Дейн что-то мисс Трент или не сделал, но он на ней не женится.

Это не значит, что Дейн вообще никогда не женится. Но его брак будет нагромождением чего-то шокирующего, отвратительного и постыдного для семьи – как для немногих живущих, горстки дальних родственников, так и для легиона умерших. Его невестой, конечно же, станет любовница, вдова или дочь известного предателя или убийцы. Также она может быть знаменитой шлюхой. Идеальной невестой для него была бы содержательница борделя, помесь ирландки с евреем, у которой последний любовник был повешен за то, что изнасиловал и удушил единственного законного отпрыска герцога Кента – девятилетнюю Александрину Викторию.

Женитьба Дейна на ком бы то ни было в течение двух месяцев так же нереальна, как путешествие к другой галактике.

Ваутри принял пари.

Это было не единственное пари, которое заключалось в Париже на той неделе, и не самое большое, в котором фигурировали имена Дейна и Трент.

Проститутки, ставшие свидетельницами прихода мисс Трент в гостиную Дейна и последовавшего за тем преследования, рассказали об этом подругам и клиентам. Мужчины, гости Дейна, тоже выбалтывали эту историю – с обычными для таких случаев преувеличениями – каждому, кто хотел слушать, а хотели все.

И все, конечно, имели свое мнение. Многие подкрепляли его деньгами. В течение недели Париж бурлил и волновался, как римляне, с нетерпением ожидающие боя между двумя самыми могучими гладиаторами.

Проблема была в том, чтобы заманить их на одну арену. Мисс Трент вращалась в респектабельном обществе, лорд Дейн рыскал среди полусвета. Они умышленно избегали друг друга. Ни одного из них ни уговорами, ни хитростью не удавалось вызвать на беседу о втором.

Леди Уоллингдон, которая прожила в Париже полтора года и большую часть этого времени с переменным успехом старалась стать главной хозяйкой салона, увидела для себя возможность, которая предоставляется раз в жизни, и ухватилась за нее.

Она дерзко объявила бал на тот самый день, когда одна из ее конкуренток устраивала маскарад. Это было через две недели после представления «Погоня за мисс Трент по улицам Парижа». Хотя леди Пембури и ее внучка и внук не принадлежали к сливкам парижского или лондонского общества и в других обстоятельствах леди Уоллингдон этого бы не сделала, она пригласила их на бал.

Она также пригласила лорда Дейна.

Потом она постаралась, чтобы все об этом узнали. Хотя леди Уоллингдон верила, что мисс Трент поработила лорда Дейна, она не ожидала, что он придет. Все знали, что заставить маркиза Дейна посетить светское мероприятие – все равно, что заставить его пригласить палача проверить остроту топора гильотины на его шее.

С другой стороны, по отношению к мисс Трент Дейн вел себя необычно, и это давало шанс. А где есть шанс на совершенно невозможное событие, там всегда будут люди, желающие при этом присутствовать.

У леди Уоллингдон такими оказались все, кого она пригласила. Она не получила ни единой записки с отказом. Даже от лорда Дейна.

Но он не прислал и записки с подтверждением, так что ей не придется притворяться, что она не знает, придет он или нет, а потом беспокоиться, что ее уличат во лжи. Она могла с чистой совестью держать приглашенных в тревожном ожидании. А пока вдобавок к собственным лакеям она наняла дюжину дородных французов.

Тем временем Джессика переживала свое поражение. После трех стычек с Дейном простое животное влечение перешло в безоглядную влюбленность. Симптомы стали не просто опасными, а устрашающими.

На приеме у мадам Врайсис мистер Боумонт сделал несколько скользких замечаний о Дейне, и Джессика, нервы которой еще вибрировали после пылких объятий, ответила ему слишком резко. Понимающая улыбка Боумонта говорила о том, что он догадался о ее проблеме и не преминет доложить Дейну.

Но через неделю Боумонт внезапно уехал из Парижа, а Дейн на милю не приближался к ней после того сокрушительного поцелуя в грозу.

А значит, даже если ему сказали, что он вскружил голову Джессике Трент, ему это безразлично. Вот и хорошо, уверяла себя Джессика.

Потому что маркиза Дейна женщина заботит только до тех пор, пока он не затащит ее в кровать или на стол в таверне; потом он расстегнет штаны, сделает свое дело и снова застегнется.

Влюблена она или нет, но лучше не искушать судьбу новым столкновением, когда он может сам увидеть, как она обмирает, и ему придет в голову позаботиться о ней известным способом.

Она почти убедила себя, что самое умное – это немедленно уехать из Парижа, и тут поступило приглашение от леди Уоллингдон.

В течение суток Джессика, как и весь Париж, думала о том, что Дейн тоже приглашен.

Нетрудно было догадаться: главным развлечением будут она и Дейн. Джессика также понимала, что много денег будет ходить по рукам на предмет ее подвигов с его светлостью – или отсутствия таковых.

Она решила, что не пойдет.

Женевьева решила иначе.

– Если он придет, а тебя не будет, он почувствует себя униженным. Даже если он только пожелает пойти, но узнает, что ты не пойдешь, он почувствует то же самое. Я знаю, это нерационально и несправедливо, но мужчины таковы, особенно когда воображают, что задета их гордость. Лучше пойти, иначе он обрушит на тебя свою ярость, чтобы успокоить раненые чувства.

Джессика сильно сомневалась, что у Дейна есть чувства, чтобы их можно было ранить, но она также понимала, что Женевьева на семьдесят лет опытнее ее в том, что касается мужчин. Причем большого количества мужчин. Приглашение было принято.

Лорд Дейн не мог решить, что делать с приглашением леди Уоллингдон.

Рассудок рекомендовал сжечь его.

Другая часть мозга советовала затолкать его в глотку ее светлости.

В конце концов, он сунул его в сундук, где уже лежала растоптанная шляпка и зонтик в оборочках. Он сказал себе, что через полгода будет смотреть на эти вещи и смеяться. А потом он их сожжет, как некогда сжег перчатки, которые были на Сюзанне, когда он впервые коснулся ее руки, и перышко, упавшее с ее шляпы, и записку с приглашением на тот роковой обед у дяди.

В настоящее время ему нужно было решить, как свести счеты с мисс Трент, а также с благочестивыми ханжами, которые желают посмотреть, как она совершит чудо – поставит лорда Вельзевула на колени.

Он знал, что для того леди Уоллингдон и пригласила его. Для респектабельного Парижа нет ничего лучше, чем лицезреть его падение. А то, что убийцей будет худенькая английская старая дева, делает такую перспективу еще заманчивее. Он не сомневался, что каждый самодовольный болван в Париже мечтает о его поражении, и чем оно будет унизительнее, тем лучше.

Они хотели увидеть нравоучительную пьесу «Торжество добродетели» или что-то подобное.

Он мог не пойти, оставить их ждать, пусть всей толпой сдерживают дыхание, пока не задохнутся, глядя на пустую сцену он наслаждался картиной: несколько сотен душ умирают в тревожном ожидании, а Вельзевул развлекается, смеется, пьет шампанское, держа на коленях размалеванных шлюх.

С другой стороны, с каким восторгом он смеялся бы им в лицо, выйдя на сцену и угостив их таким представлением, какого они не забудут. Подобная картина тоже имела свою привлекательность: около часа сатанинского разгула в одном из самых роскошных бальных залов Сен-Жермена, потом, в высшей точке, он хватает мисс Трент, топает копытом и исчезает вместе с ней в клубах дыма.

Он еще не досмотрел эту сцену, как отбросил ее, поскольку она противоречила его целям. Он должен игнорировать мисс Трент, чтобы и она, и окружающие поняли, что она не имеет над ним никакой власти. Лучше собрать в охапку несколько случайных женщин и утащить их на кладбище, пусть сходят с ума от ужаса.

Слишком хлопотно, Париж не заслуживает такого развлечения. Лучше пусть умирает от разочарования.

Дейн метался, то и дело возвращаясь мыслями к балу.

Джессика приехала на бал в отвратительном настроении, и последующие события его не улучшили. Она несколько часов потратила на прическу, платье и аксессуары. После приезда на бал она два часа терпела слабые намеки от женщин и далеко не слабые – от мужчин.

К половине двенадцатого Берти проиграл несколько сотен фунтов, напился до бесчувствия и был отправлен домой. Тем временем Женевьева во второй раз танцевала с герцогом д’Абонвилем. Блаженство на лице бабушки говорило о том, что она не собирается приходить кому-нибудь на помощь. Французский аристократ произвел на нее впечатление. Когда мужчина производил на Женевьеву впечатление, она ни на что другое не обращала внимания.

Обычно Джессика смотрела на романтические фривольности бабушки отстранение, слегка забавляясь. Сейчас она прекрасно понимала, что чувствует Женевьева, и ей было не смешно.

Не смешно быть напряженной, беспокойной, одинокой и нестерпимо усталой, потому что время почти полночь, а один презренный негодяй не соизволил приехать. Не смешно думать: вот и хорошо, что он не приехал, – в то же время хотеть, чтобы приехал, и ненавидеть себя за это.

Она даже оставила два танца незанятыми в отчаянной надежде, что его сатанинскому величеству придет в голову прихоть вытащить ее на танцпол. И теперь при виде бабушки с ее красивым французом у Джессики ныло сердце. У нее с Дейном так никогда не будет.

Он никогда не будет на нее смотреть с тающей улыбкой, как д’Абонвиль, а если Джессика посмотрит на него с таким же обожанием, как Женевьева, Дейн рассмеется ей в лицо.

Джессика подавила бесполезное отчаяние и призвала своих самых настойчивых кавалеров. Один зарезервированный танец она отдала Малкольму Гудриджу, другой – лорду Шеллоуби.

– Я вижу, вы не оставили танец для Дейна. Вы так уверены, что он не придет? – спросил Шеллоуби, записывая свое имя на последней пластинке ее веера.

– Вы думаете иначе? – спросила Джессика. – Или вы почувствовали запах серы и клубы дыма, сопровождающие его приближение?

– Я поставил сто фунтов на его прибытие. – Шеллоуби вынул часы. – Ровно в… а, сейчас мы его увидим.

Джессика увидела, что минутная стрелка часов встретилась с короткой часовой, и в тот же миг послышался отдаленный бой стенных часов.

На десятом ударе все головы стали поворачиваться в сторону входной двери зала, гул голосов начал стихать. С двенадцатым ударом наступила мертвая тишина.

Джессика с бьющимся сердцем тоже повернулась к входу.

Это был арочный, необъятный, богато украшенный проем.

Он не казался достаточно большим для темной фигуры, застывшей под ним.

Наступила долгая драматическая пауза. И в полном соответствии с репутацией Князя Тьмы Дейн был одет во все черное, только сверкали белизной манжеты и верх груди, но это лишь усиливало эффект. Даже жилет на нем был черный.

Джессика не сомневалась, что мрачный взгляд, лениво обегающий собрание, исполнен презрения, а твердый рот чуть-чуть изогнут в язвительной усмешке.

Горячей волной ее окатило воспоминание о том, что этот непреклонный рот делал с ней две недели назад. Она быстро замахала веером, стараясь отогнать воспоминание, в то же время подозревая, что Шеллоуби искоса следит за ней. Она сказала себе, что не имеет значения, что подумает Шеллоуби или кто другой, кроме Дейна.

Он пришел, а она здесь, так что у него нет причин обижаться. Ей остается выяснить, в какую игру он собрался играть, и подыграть по его правилам – если эти правила окажутся в рамках цивилизованного поведения. Потом он успокоится и пойдет дальше своей дорогой, а она сможет вернуться домой, в Англию, не опасаясь, что он бросится за ней вдогонку. Она продолжит свою жизнь с того момента, на котором остановилась, и вскоре забудет о его существовании. Или же вспомнит, как дурной сон, и с облегчением вздохнет, что он закончился.

Так должно быть, сказала себе Джессика. Альтернативой было разрушение, а она не даст погубить свою жизнь из-за временного помешательства, каким бы буйным оно ни было.

Дейну понадобилось девять секунд, чтобы заметить мисс Трент. Она стояла рядом с Шеллоуби и еще несколькими известными волокитами в дальнем конце зала. На ней было серебристо-голубое платье, блестевшее при свете, и множество блестящих штучек в волосах. Он предположил, что она опять завила волосы нелепыми колечками. Но такая прическа, как и необъятные рукава и перегруженная украшениями шляпа, сейчас была в моде, и ее – не более отвратительна, чем райские птицы, торчавшие из пучка на голове леди Уоллингдон.

На толстом лице леди Уоллингдон застыло приветливое выражение. Дейн подошел к ней, сделал преувеличенный поклон, улыбнулся и заявил, что он очарован, польщен – в общем, вне себя от восторга.

Он не дал ей возможности ретироваться, попросил представить его гостям и получил злобное удовольствие при виде ее оцепенения, вытаращенных глазок и побледневшей толстой морды.

К этому времени собрание замерших статуй вокруг них пришло в движение. Трясущаяся хозяйка подала знак, музыканты заиграли, и постепенно бальный зал пришел в состояние, близкое к нормальному, насколько этого возможно при наличии сатаны в его центре.

Хозяйка вела его от одной группы гостей к другой, и Дейн все время чувствовал напряжение в воздухе, понимал, что все они ждут, когда он сделает что-нибудь возмутительное – возможно, даже побились об заклад, что это будет.

Ужасно хотелось так и сделать. Прошло восемь лет с тех пор, как он в последний раз входил в это общество, и хотя все они выглядели и вели себя так, как по его воспоминаниям должны выглядеть и вести себя вежливые члены общества, он успел забыть, что значит чувствовать себя чудаком, изгоем. Он помнил натянутую вежливость, которая не могла скрыть страх и отвращение в их глазах. Он помнил, как женщины бледнели при его приближении, помнил фальшивую сердечность мужчин. Однако он забыл, какое его охватывало одиночество. Он забыл, как внутренности сворачиваются в узел и хочется выть и крушить все вокруг.

Через полчаса его самообладание дошло до точки кипения, и он решил уйти – как только раз и навсегда поставит на место особу, послужившую причиной его страданий.

Кадриль закончилась, Малкольм Гудридж повел мисс Трент к кружку поклонников, толпившихся под огромным папоротником в кадке.

Дейн оставил в покое леди Уоллингдон. Он усадил ее в кресло и промаршировал к гротескному папоротнику. Он продолжал идти, не дожидаясь, когда мужчины вокруг мисс Трент уступят ему дорогу или отойдут. Они его пропустили, но не ушли.

Он бросил на них тяжелый взгляд:

– Уйдите.

Они ушли.

Он пристально посмотрел на мисс Трент. Она ответила тем же.

Игнорируя трепет, который вызвали в нем серые глаза, он опустил взгляд на лиф, нагло осмотрел белые плечи и грудь.

– Должно быть, это держится на проволоке. Или же ваша портниха нашла способ опровергнуть закон притяжения.

– Прошито укрепляющим материалом и косточками, как корсет, – спокойно ответила Джессика. – Это ужасно неудобно, но на пике моды, а я не рискнула вызвать ваше неудовольствие, явившись немодно одетой.

– А, так вы были уверены, что я приду, – сказал Дейн. – Потому что считаете себя неотразимой.

– Надеюсь, я не настолько склонна к суициду, чтобы желать быть неотразимой для вас. – Она обмахнулась веером. – Суть в том, что фарс развивается и мы с вами в нем ведущие актеры. Я готова принять меры, чтобы помочь покончить с ним. Сценой в кофейне вы развязали языки спорщикам, но я признаю, что спровоцировала вас, – быстро добавила она, не дожидаясь возражений. – Признаю так же, что сплетни могли бы уже затихнуть, если бы я не ворвалась в ваш дом. – Она покраснела. – Что касается дальнейшего, кажется, нас никто не видел, что делает произошедшее несущественным.

Дейн заметил, что она крепко сжимает веер и что грудь у нее вздымается с такой частотой, которая говорит о возбуждении. Он улыбнулся:

– В настоящее время вы ведете себя не так, словно это несущественно.

– Дейн, я вас поцеловала, – ровным голосом сказала Джессика. – Не вижу причин раздувать событие. Видит Бог, у вас это не первый раз и не последний.

– Господи, мисс Трент, уж не угрожаете ли вы сделать это снова? – Дейн в комическом ужасе вытаращил глаза. Она вздохнула.

– Я знала, что не стоит надеяться на ваше благоразумие.

– Благоразумным женщины называют такого мужчину, которым могут управлять. Вы правы, мисс Трент, не стоило надеяться. Я слышу, кто-то пиликает на скрипке. Оказывается, нам предлагают вальс.

– Действительно, – натянуто сказала она.

– Значит, будем танцевать, – сказал он.

– Нет, не будем. Я оставляла в запасе два танца, потому что… Не важно. На этот танец у меня уже есть партнер.

– Это, конечно, я.

Джессика поднесла к его лицу веер, чтобы показать мужские имена, нацарапанные на планках:

– Посмотрите внимательно. Где вы видите надпись «Вельзевул»?

– Я не близорукий, – сказал Дейн и выдернул веер из ее напряженных пальцев. – Что, вот этот? – Он показал на планку. – Рувьер?

– Да, – сказала она, глядя мимо него. – Вот он идет.

Дейн обернулся к ним нерешительно приближался француз. Дейн обмахнулся веером, мужчина остановился. Дейн с улыбкой двумя пальцами надавил на планку с именем Рувьер. Дерево хрустнуло.

Рувьер ушел.

Дейн повернулся к мисс Трент и, все еще улыбаясь, переломал все планки одну за другой. Потом бросил сломанный веер в кадку с папоротником и подал руку Джессике.

– Сейчас мой танец.

Это было первобытное действие. На шкале социального развития оно стояло на одну зарубку выше того, как если бы он ударил ее дубиной по голове и потащил за волосы.

Только Дейн мог в этом преуспеть, так же как ему удалось расчистить поле от воздыхателей, одним словом, без всяких тонкостей приказав им убираться. И только она, одурманенный лунатик, могла посчитать это безумно романтичным. Джессика взяла его за руку.

Оба были в перчатках. Все равно контакт был похож на удар электрического тока. Разряд промчался по конечностям, и колени превратились в желе. Подняв глаза, она увидела испуг у него на лице и призадумалась, не почувствовал ли он то же самое. Но если и так, это его не задержало: он дерзко ухватил ее за талию и на следующем же такте сделал оборот.

Ахнув, она поймала его за плечо.

И мир закружился, размытый, несуществующий, когда они заскользили в вальсе, не похожем ни на что прежнее в ее жизни.

Не размеренное английское вальсирование, а напористый, нагло чувственный танец в континентальном стиле – она предположила, что так танцуют на вечеринках полусвета. Наверное, так он танцует со шлюхами.

Но Дейн не станет подлаживаться под социальные ханжеские условности. Он будет танцевать так, как хочет, и она только счастлива, что он выбрал для этого ее.

Он двигался с присущей ему грацией – сильный, мощный и бесконечно уверенный в себе. Ей не приходилось думать, она просто отдалась бесконечному кружению по залу, а тело звенело, отзывалось на широкие плечи под ее рукой, массивное тело в дюйме от нее, мучительный запах дыма, одеколона и мужчины; теплая рука на талии притягивает ее все ближе, вот уже юбка обвивает его ноги, еще оборот, и ее бедра задевают за его…

Джессика посмотрела в угольно-черные глаза.

– Не очень-то вы сопротивляетесь, – сказал он.

– Как будто от этого будет толк, – сказала она, проглотив вздох.

– Не хотите даже попытаться?

– Нет. Пошло все к черту!

Долгую секунду он изучал ее лицо, потом его рот скривился в издевательской улыбке.

– Понятно, вы находите меня неотразимым.

– Переживу, – сказала она. – Завтра я уезжаю.

Рука на ее талии отвердела, но он ничего не сказал.

Музыка подходила к концу. Еще момент – и он засмеется и уйдет, и она сможет вернуться к реальности, к жизни, в которой его нет, не может быть, не должно быть, иначе у нее не будет жизни совсем.

– Извините, что я подорвала вашу репутацию, – сказала Джессика. – Но я это делала не одна. Вы могли бы меня игнорировать. Уж конечно, вы не обязаны были сюда приходить. Все же вы еще можете кое-что сделать: засмейтесь, повернитесь и уйдите, и они поймут, что я для вас ничего не значу и что они ошибались.

Дейн прокрутил ее в последний раз, музыка уже кончилась, и задержал чуть дольше, чем требовалось. Даже когда он, наконец, ее выпустил, он ее выпустил не совсем, продолжал держать за руку.

– Джесс, – сказал он севшим голосом, – что, если они правы?

Скрытый трепет в низком баритоне заставил ее поднять глаза. В ту же секунду она пожалела об этом, потому что увидела смятение в глубине черных глаз. Не может быть, это ее собственное смятение отражается в его глазах, так что сердце напрасно заболело.

– Не правы, – дрожащим голосом сказала Джессика. – Вы пришли сюда, чтобы выставить всех дураками, особенно меня. Вошли, завладели, и все вокруг начали раболепствовать, хотите вы того или нет. Вы и меня заставили танцевать под вашу дудку.

– Мне показалось, вам это нравилось.

– Не имеет значения, что вы нравитесь мне. Лучше отпустите мою руку, пока люди не подумали, что я нравлюсь вам.

– Не важно, что они думают. Andiamo.[6] Крепко держа ее за руку, он пошел, и ей ничего не оставалось, кроме как пойти с ним – чтобы он ее не тащил.

Дейн направлялся к двери.

Джессика в отчаянии оглянулась, не зная, стоит ли звать на помощь, и тут из комнаты для карточной игры послышался треск мебели, кто-то заорал, раздались другие крики и снова треск. В следующий миг все, кто был в зале, побежали на шум.

Все, кроме Дейна – он только прибавил шагу, продолжая идти к выходу.

– Кажется, там драка, – сказала она и попыталась вырвать руку. – Судя по звукам, буйная. Вы пропустите развлечение, Дейн.

Он засмеялся и вытолкнул ее за дверь.

Глава 7

Дейн знал этот дом. Раньше он принадлежал маркизу Эйвори и был местом пьяных оргий. Он мог бы стать самым знаменитым домом в Париже, если бы не преждевременная смерть маркиза. Это случилось два года назад. Мебель теперь была совершенно другая, но Дейн без труда нашел маленькую солнечную гостиную на первом этаже, двери которой выходили в сад.

Туда он и привел Джессику. На переговоры. Потому что он должен был это предвидеть и подготовиться, дела пошли не совсем так, как он спланировал.

Он планировал устроить разгром и опустошение. Через пять минут после прихода он понял, что совокупная гордость Баллистеров и Узиньоло не позволят ему так поступить.

Сколько бы он себя ни подстрекал, он не мог унизиться до того, чтобы вести себя как животное. Во всяком случае, перед ней.

Дейн помнил презрительный взгляд, которым она одарила брата две недели назад, и высокомерно изумленный взгляд, направленный на него самого, после чего он стал вести себя как последний идиот.

Он пытался это забыть, но в памяти отпечатался каждый момент, каждая эмоция того эпизода: унижение, ярость, огорчение, страсть… и мгновение ошеломляющего счастья. Этим вечером он испытал неприятные чувства – и забыл о них в тот же миг, как начал с ней танцевать.

Она была гибкая, легкая, податливая. Ее было просто Вести в танце. Юбка завивалась вокруг его ног, и он подумал о белых ножках, которые сплетутся с его ногами под Шорох простыней. Голову кружил ее запах, провокационно Невинный запах мыла и женщины, и он думал о том, как жемчужное тело будет сиять в лучах единственной свечи, длинные черные волосы рассыплются по подушке, а сам он будет окутан ее чистой, сладкой женственностью, будет ее трогать, пить…

Он сказал себе, что все это нелепые фантазии, что ни одна чистая, сладкая женщина не лежала еще в его кровати и не ляжет добровольно.

Но она, кажется, охотно танцевала с ним… Не могла она этим наслаждаться, наверняка у нее был типично женский мотив к тому, чтобы такой казаться, она заставила его поверить, что наслаждается и счастлива! А когда он вгляделся в выражение приподнятого к нему лица, он на мгновение поверил, что ее серебристо-серые глаза светятся восторгом, не отвращением, и она дает ему притягивать ее к себе, потому что сама этого хочет.

Конечно, все это ложь, но есть способы сделать ложь полуправдой. Дейн знал эти способы. Она, как любой человек со времен творения, имеет свою цену.

Следовательно, ему остается выяснить, что это за цена и хочет ли он платить.

Он завел ее в самый дальний угол сада. Большая часть коллекции римского искусства последнего лорда Эйвори оставалась красоваться среди кустов – несомненно, потому, что передвинуть гигантские статуи стоило огромных денег.

Дейн подхватил свою спутницу и посадил на каменный саркофаг. Сам он стоял на резном подножии, но был настолько высок, что их глаза оказались на одном уровне.

– Если я в ближайшее время не вернусь, моя репутация разлетится вдребезги, – напряженно сказала она. – Вам это безразлично, но предупреждаю, Дейн, я не приму это с кротостью, я…

– Моя репутация уже разбита вдребезги, и вам это безразлично.

– Неправда! – крикнула она. – Я пыталась сказать: я вам сочувствую; я хотела помочь вам исправить дело. Естественно, в разумных пределах, но вы отказались слушать. Потому что, как все мужчины, умеете держать в голове только одну мысль, и то обычно неправильную.

– В то время как женщины способны держа в голове одновременно двадцать семь противоречивых мнений, – парировал он. – Вот почему они не могут придерживаться принципов.

Он взял ее руку и начал стягивать перчатку.

– Лучше остановитесь, – сказала Джессика. – Вы только окончательно все испортите.

Он сдернул перчатку, и при виде тонкой белой ручки все мысли о переговорах вылетели у него из головы.

– Я не знаю, как может быть хуже, – пробормотал он. – Я опьянен самонадеянной языкастой кривлякой-леди.

Она широко раскрыла глаза, вскинула голову:

– Опьянен? Ничего подобного. Вам больше подойдут слова «месть» и «злоба».

Он успешно расправлялся во второй перчаткой.

– И все-таки я опьянен, – ровно проговорил он. – У меня появилась безумная идея, что вы – самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. За исключением прически, – добавил он и с отвращением посмотрел на завитки, перышки и жемчуга. – Она ужасна.

Джессика нахмурилась:

– Ваши романтические излияния приводят меня в восторг.

Он приподнял ее руку и прижался губами к запястью.

– Sono il tuo schiavo, – пробормотал он. Губами Дейн почувствовал скачок ее пульса. – Это означает – я твой раб, – перевел он.

Джессика выдернула руку.

– Carissima. Моя дорогая.

Джессика проглотила ком в горле.

– По-моему, вам лучше придерживаться английского.

– Но итальянский так выразителен! Trbo voluto dal primo momenta che ti vedi. – Я хочу тебя с первого момента, как только увидел.

– Mi tormenti ancora. – С тех пор ты меня мучаешь.

Он продолжал говорить на языке, которого она не понимала, о том, что он думает и что чувствует. Глядя, как смягчается ее взгляд, слыша, как учащается дыхание, он сдернул с себя перчатки.

– О нет, – выдохнула Джессика.

Он наклонился ближе, продолжая на языке, который ее завораживал.

– Не надо пользоваться мужскими уловками, – надтреснутым голосом сказала она и коснулась его рукава. – Что я сделала такого непростительного?

– Заставила меня хотеть тебя, – сказал он на языке своей матери. – Сделала удрученным, одиноким. Заставши жаждать того, что я поклялся не желать и не искать.

Она должна была услышать ярость и тоску в его словах, но она не отшатнулась, не попыталась сбежать. И когда он обвил ее руками, только задержала дыхание, потом выдохнула, и он уловил этот выдох, когда их губы соединились.

Джессика слышала смятение в его голосе; не надо быть прорицательницей, чтобы понять, что это не к добру. Она уже сто раз велела себе бежать. Дейн ее отпустит. Он слишком, горд, чтобы принуждать к объятиям или преследовать.

Она просто не могла этого сделать.

Она не знала, чего он хочет, а даже если бы знача, сомневалась, что сможет ему это дать. Но Джессика чувствовала – чувство было такое же определенное, как понимание неминуемой катастрофы, – что он хочет этого отчаянно.

Но, и, несмотря на здравый смысл и доводы рассудка, она не могла от него отказаться.

Вместо этого она отказалась от себя; такое искушение у нее возникло при первой встрече, усилилось, когда она смотрела, как он расстегивал ее невообразимые перчатки, и стало нестерпимым, когда они целовались в, грозу.

Дейн был большой, темный и прекрасный, от него пахло дымом, вином, одеколоном и мужчиной. Сейчас она узнала, что никогда в жизни ничего не хотела с такой неистовой силой, как слушать его низкий голос, от которого мурашки бегут по спине, ощущать на себе его сильные руки и развратные губы.

Она не смогла удержаться и ответила на его свирепый и нежный поцелуй, руки сами собой начали блуждать по шерстяной ткани и полотну, согретому теплом его тела, пока не нашли место, где билось его сердце, билось так же тяжело и часто, как ее собственное.

Он содрогнулся, зажал ее между ногами и опалил поцелуями лицо и шею. Она ощущала горячий орган, вдавившийся ей в живот, он вызывал пульсирующий жар в интимном месте между ногами. Рациональный голос убеждал ее не торопиться, побуждал отодвинуться, уйти, пока она еще может, но она уже не могла.

Джессика была воском в его руках, таяла под его поцелуями.

Она считала, что понимает, что такое желание сильный магнитный ток между мужчиной и женщиной, их притяжение друг к другу. Она считала, что понимает, что такое соблазн: сродни голоду, жажде. Она пылала по ночам, видя его во сне, была нервной и беспокойной днем, думая о нем Она называла это животным влечением, первобытным, безумным.

Выяснилось, что она ничего не понимала.

Желание было горячим черным водоворотом, оно разрывало ее на части и в то же время неумолимо, с рискованной быстротой затаскивало ее вниз, туда, где нет интеллекта, воли, стыда…

Джессика почувствовала, что он нетерпеливо дергает шнурки лифа, тот расстегивается, и ей захотелось закричать, дать ему то, чего он требует. Она чувствовала, как его дрожащие пальцы пробегают по оголенной коже, и она тоже задрожала, изгибаясь под этим сокрушительно нежным прикосновением.

– Baciami. – Голос был хриплый, прикосновение – сама нежность. – Поцелуй меня, Джесс. Еще раз. Как ты хочешь.

Она подняла руки, вплела пальцы в его густые кудри и притянула к себе его рот. Она целовала его со всем бесстыдством, которое в ней было. Она ответила на наглый толчок его языка так же горячо, как ее тело отвечало на мягкое насилие его ласк, поднимаясь и прогибаясь, чтобы вдавить ноющую грудь в его большую теплую руку.

Это ей было необходимо, этого она жаждала с того момента, как впервые его увидела. Он был монстр, но ей все равно его не хватало. Не хватало всех его ужасных штучек… и всего замечательного: вибрирующей мощи массивного мускулистого тела, самонадеянности, звериной грации… наглых черных глаз, то каменно-холодных, то пылающих адским пламенем… громыхания низкого голоса, колеблющегося от томления.

Она хотела его с самого начала, не понимая, что такое желание. Теперь он ее этому научил и заставил хотеть большего.

Она отодвинула его голову и поцеловала его прекрасный надменный нос, высокомерную бровь, очертила ртом твердую челюсть.

– О, Джесс! – Он застонал. – Si. Ancora. Baciami. Abbracciami.

Она ничего не слышала, только звучащую в его голосе потребность. Она ничего не чувствовала, только жар его желания. Она осознавала только упругую мощь его фигуры, теплые руки, двигавшиеся по ней, когда рот завладел ее ртом, и шорох шелка, когда он поднял юбки и скользнул рукой по колену, и тепло этой руки, когда она погладила ногу повыше чулка.

Затем рука замерла, а тело его обратилось в камень.

Он дернулся, и Джессика в испуге открыла глаза – как раз вовремя, чтобы увидеть, что огонь в его глазах умер и они стали холодными, как оникс на булавке в его галстуке.

И тогда, слишком поздно, она услышала и другие звуки: шелест платья, трущегося о кустарник, приглушенное перешептывание.

– Кажется, мы имеем зрителей, мисс Трент, – сказал Дейн. Голос был пропитан язвительностью.

Он холодно вздернул ее лиф, рывком опустил юбки. В этих жестах не было ничего от галантности или желания защитить. Как будто он посмотрел на то, что хотел, и решил, что приобретать это не стоит. Как будто она была тряпичной куклой на прилавке у Шантуа.

Так, по его плану, и должны были подумать наблюдатели, поняла Джессика. Он собирался бросить ее на съедение волкам. Это была его месть.

– Вы знаете, что мы виноваты в равной мере, – сказала она так тихо, чтобы не услышали зрители. – Я оказалась здесь с вашей помощью, Дейн. Вы можете помочь мне выбраться.

– Ах да, – заботливо сказал он. – Я должен объявить о нашей помолвке, не так ли? Но зачем, скажите мне, мисс Трент, я должен расплачиваться обручальным кольцом за то, что мог бы получить даром?

Она услышала, как за его спиной кто-то ахнул, потом хихикнул.

– Я погибну, – напряженно сказала она. – Это недостойно вас – и непростительно.

Он засмеялся:

– Тогда пристрелите меня. – И бросив насмешливый взгляд на фигуры, стоящие в кустах, ушел.

Унижение и ярость сверлили мозг. Ничего не видя, Дейн прошел через сад, сорвал с петель запертые ворота, по узкой аллее вышел на улицу, прошел ее, я следующую, и еще одну. Только когда он приближался к Пале-Роялю, дыхание стало возвращаться в норму, а черная ярость уступила место бурным мыслям.

Она как все женщины, как Сюзанна, только хуже, она оказалась лучшей актрисой и с большим мастерством расставила ловушку. И несмотря на многолетний опыт, он в нее угодил. Опять. Только обстоятельства стали хуже.

С Сюзанной было просто: он чмокнул ее в щечку на глазах у жадной семейки. На этот раз несколько самых утонченных зрителей из парижской элиты слушали, как он стонет, пыхтит, бормочете желании и преданности, словно охваченный горячкой школьник. Но даже тринадцатилетним школьником он не вел себя как одуревший щенок. Даже тогда он не плакал от желания.

О, Джесс!

У него сжалось горло. Он остановился и проглотил жгучую боль, взял себя в руки и продолжил путь.

В саду Пале-Рояль он подхватил трех пышных проституток и пеструю компанию мужчин и ударился в кутеж. Потаскушки, карты, шампанское – вот его мир. Здесь его место, говорил себе Дейн. Здесь он счастлив, уверял он себя.

И он пил, играл в карты, говорил похабные шутки, глотал отвращение от привычного запаха духов, пудры и краски, держал на коленях шлюх и, как всегда, прятал сердечную тоску за раскатистым смехом.

* * *

Еще не затих смех Дейна и он не скрылся в темноте, а Джессика уже вытаскивала себя из ямы унижения и отчаяния, куда он ее столкнул. Ей ничего не оставалось, кроме как вскинуть голову и встретить следующий момент и все, что будет дальше. Она посмотрела на зрителей, вызывая их на словесные оскорбления. Они повернулись к ней спиной и молча ретировались.

Только один выступил вперед. Глядя, как Джессика сползает с саркофага, сжимая края лифа, Ваутри стянул с себя сюртук и кинулся к ней.

– Я пытался, – убитым голосом сказал он, отводя глаза, пока она закутывалась в его сюртук. – Я им сказал, что Дейн ушел один, а вы пошли проведать бабушку, но один из слуг видел, как вы входили в солнечную гостиную… Извините.

– Я бы хотела уехать незаметно, – сказала она, выдерживая безразличную интонацию. – Не могли бы вы найти леди Пембури?

– Я не могу оставить вас одну.

– Я не потеряю сознание, не впаду в истерику. Все будет нормально.

Ваутри с беспокойством взглянул на нее и поспешил к дому.

Как только он ушел, Джессика сбросила с плеч сюртук и надела перчатки, насколько это было возможно сделать без горничной. Ей не удалось дотянуться до всех застежек, большая часть была на спине, но она нашла достаточно для того, чтобы можно было не держать лиф руками. Борясь с завязками и крючками, она с жестокой объективностью оценила ситуацию.

Она поняла – не имеет значения, что Дейн ее не изнасиловал. Важно то, что ее застали с Дейном, – этого достаточно, чтобы в глазах всего мира она стала порченым товаром.

Менее чем через сутки эта история достигнет каждого уголка Парижа. Через неделю она попадет в Лондон. Она хорошо видела, какое будущее ее ожидает.

Ни один уважающий себя джентльмен не запятнает имя семьи женитьбой на отбросах Дейна. У нее не будет шансов привлечь в свой магазин богатых респектабельных людей, от которых зависит успех и ее собственная респектабельность. При встрече леди будут придерживать юбки, чтобы не запачкаться о нее, или переходить на другую сторону улицы. Джентльмены перестанут быть джентльменами и начнут обращаться с ней пренебрежительно, как с последней уличной девкой.

Короче, Дейн погубил ее жизнь. Намеренно.

Все, что от него требовалось, – это скользнуть по ним своим смертельным взглядом и сказать, что они ничего не видели, и они решили бы, что для здоровья полезнее с ним согласиться. Все его боятся, даже так называемые друзья. Он может заставить их говорить, делать и верить во все, что он захочет.

Но он жаждал мести – за то, что ему сделала Джессика, как он решил своим искривленным рассудком. Только для этого он затащил ее в сад. Он не преминул заранее кого-то предупредить, чтобы разоблачение состоялось в самый унизительный момент, когда расстегнутый лиф сполз на талию, его язык был у нее во рту, его гнусная рука – у нее под юбкой.

От этого воспоминания у нее разгорелось лицо, но Джессика отказалась стыдить себя за то, что сделала. Ее поведение не отвечало правилам приличия в обществе, было ошибочным, согласно ее личным правилам, но это не было злом. Она молодая, здоровая женщина и поддалась тем же чувствам, которым поддается бесчисленное количество женщин – при условии, что они замужем, овдовели или проявляют осторожность.

И хотя она не была замужем и не овдовела и по обычным меркам можно было считать, что она преступила границы осторожности, она не могла по справедливости обвинять его, что он взял то, что ему добровольно предлагалось.

Но она обвиняла его и будет обвинять за то, что он ее не защитил. Ему было нечего терять, и он знал, что она теряет все. Он мог ей помочь. Ему это ничего не стоило бы. Вместо этого Дейн оскорбил ее и бросил.

Вот это было зло. Основной непростительный поступок.

И он за это заплатит, решила Джессика.

В половине пятого утра Дейн устроил прием в «Антуане», ресторане в Пале-Рояле. К этому времени кружок его приятелей расширился, в него вошла группа гостей леди Уоллингдон – Шеллоуби, Гудридж, Ваутри и Эсмонд. Все старательно избегали темы Джессики Трент, зато в подробностях обсуждали карточное сражение между пьяным прусским офицером и французским республиканцем и последовавшие за этим действия.

Даже проститутки сочли себя обязанными высказать мнение: та, что сидела на правом колене Дейна, была за республиканца, та, что на левом, – за немца. Уровень спора был безграмотным с политической и грамматической точки зрения, в сравнении с ними Берти Трент казался одаренным человеком.

Дейн желал бы не думать о Трент. Но как только на глаза попадался ее брат, в голове возникали картины: Джессика, глядящая ему в глаза из-под огромной шляпы… выжидательное лицо, когда он расстегивает ее перчатку… она бьет его шляпой и маленьким кулачком… целует, когда над головой гремит гром и сверкают молнии… кружится в вальсе, юбки шуршат по ногам, лицо сияет восторгом… А потом в его руках… вихрь образов, чувств, один мучительный момент… когда она целует его в большой отвратительный нос, разрывая ему сердце на куски и соединяя вновь, заставляя верить, что для нее он не монстр. Она заставила его поверить, что он прекрасен.

Ложь, сказал он себе.

Все это ложь, трюки, чтобы заманить его в ловушку. Он погубил ее брата, у нее ничего не осталось. Значит, ей, как и Сюзанне, у которой брат проиграл семейное состояние, ничего не оставалось, кроме как подстроить старейшую в истории ловушку, чтобы изловить, богатого, титулованного мужа.

Но Дейн поймал себя на том, что оглядывает кружок мужчин вокруг себя и видит: все они лучше, чем он, хорошо себя ведут и имеют лучшие перспективы.

Взгляд остановился на Эсмонде, сидевшем рядом. Самый красивый мужчина на трех континентах и намного богаче маркиза Дейна, хотя никто не знает точно насколько. Почему она не выбрала Эсмонда? Если ей был нужен богатый супруг, почему сообразительная фемина вроде Джессики Трент выбирает Вельзевула, а не ангела? Ад, а не рай?

Голубые глаза Эсмонда встретились с его глазами.

– Любовь слепа, – пробормотал он по-итальянски с прекрасным флорентийским произношением.

Дейн вспомнил, что сказал ему Эсмонд насчет «дурных ощущений», которые он почувствовал в кабачке «Двадцать восемь», и о событиях, последовавших за этим. Сейчас, глядя на него, Дейн сам получил неуютное ощущение, что этот ангелоподобный граф читает его мысли, как в свое время прочел невидимые другим подсказки об этой обители греха.

Дейн открыл было рот, чтобы дать сокрушительный отпор, но Эсмонд вдруг замер, слегка повернул голову, глядя на что-то, и улыбка сошла с его лица..

Дейн посмотрел туда же, в сторону двери, но сначала ничего не увидел, потому что в это время Шеллоуби наклонился, чтобы калить вина.

Потом Шеллоуби выпрямился.

Тогда он ее увидел.

На ней было темно-красное платье, застегнутое доверху, черная шаль накрывала ей голову и плечи, как мантилья. Лицо бледное и твердое. Она подошла к большому столу, высоко держа голову и сверкая серебряными очами, и остановилась в нескольких футах от него.

Его сердце скакало в неистовом галопе, так что он не мог дышать, не то что заговорить.

Она обвела взглядом его компанию.

– Пошли вон, – тихо и твердо сказала она.

Шлюхи соскользнули с его коленей, попутно разбив бокалы. Приятели повскакивали с мест и заторопились, опрокинув кресла.

Только Эсмонд не потерял голову.

– Мадемуазель… – начал он успокаивающим тоном. Она откинула шаль и подняла правую руку. В руке был пистолет, он был нацелен прямо в сердце Дейну.

– Уходите, – сказала она Эсмонду.

Дейн услышав щелчок – она взвела курок – и скрип отодвинутого стула. Эсмонд встал.

– Мадемуазель… – попытался он еще раз.

– Молись, Дейн, – сказала она.

Он перевел глаза с дула пистолета на ее пылающие яростью глаза.

– Джесс, – прошептал он. Она выстрелила.

Глава 8

Выстрел опрокинул Дейна на спину вместе с креслом. Джессика опустила пистолет, выдохнула, повернулась и вышла. Зрителям понадобилось время, чтобы сообразить, о чем им сообщили глаза и уши. За это время она беспрепятственно прошла через ресторан, за дверь и дальше на улицу.

Вскоре она отыскала извозчика, которому было приказано ее дожидаться, и велела ехать в ближайший полицейский участок.

Там она попросила позвать дежурного офицера. Она отдала ему пистолет и рассказала о своем поступке. Офицер ей не поверил. Он послал в «Антуан» двух жандармов, а ей налил стакан вина. Через час жандармы вернулись и привезли пространные заметки, сделанные на месте происшествия, а также графа Эсмонда.

Эсмонд приехал ее освободить, как он сказал. Все это – недоразумение, несчастный случай. Рана маркиза Дейна несмертельна. Царапина, и все. Он не будет выдвигать обвинений против мадемуазель Трент.

Еще бы, конечно, не будет. В судебных баталиях он проиграет. Это все-таки Париж.

– Тогда я сама выдвину против себя обвинение, – сказала она, вздернув подбородок. – Вы можете сказать своему другу…

– Мадемуазель, я почту за честь передать любые послания, какие вы пожелаете, – ласково сказал Эсмонд. – Но, по-моему, нам будет удобнее поговорить в моей карете.

– Разумеется, нет. Я настаиваю на том, чтобы меня заключили в тюрьму для моей же защиты, чтобы он не мог меня убить, дабы успокоить. Потому что, месье, это единственный способ заставить меня успокоиться. – Она обратилась к дежурному офицеру: – Я буду счастлива написать полное и подробное признание. Мне нечего скрывать. Я с восторгом поговорю с репортерами, которые, как я уверена, столпятся здесь через полчаса.

– Мадемуазель, я уверен, что дело можно уладить, – сказал Эсмонд. – Но я рекомендую вам остудить свои чувства перед тем, как с кем-то разговаривать.

– Очень мудрый совет, – сказал дежурный офицер. – Вы возбуждены. Это понятно, дела сердечные.

– Верно, – сказала она, глядя в загадочные голубые глаза Эсмонда. – Преступление страсти.

– Да, мадемуазель, это каждому понятно, – сказал Эсмонд. – Если полиция немедленно вас не отпустит, будет нечто большее, чем толпы журналистов, штурмующих это помещение. Весь Париж встанет на вашу защиту, в городе поднимется мятеж. Вы же не хотите, чтобы из-за вас погибали невинные люди.

Снаружи послышался гвалт – Джессика предположила, что это авангард репортеров. Она еще немного потянула, давая накалиться обстановке, потом пожала плечами:

– Хорошо, я поеду домой. Ради безопасности невинных.

В полночь граф Эсмонд был возле Дейна, лежавшего на диване в библиотеке.

Дейн был уверен, что рана пустяковая. Он ее почти не чувствовал. Пуля прошла навылет. Правда, крови было много, но Дейн был привычен к виду крови, в том числе собственной, и не собирался терять сознание.

Все-таки он несколько раз его терял и с каждым разом, приходя в себя, становился все горячее. Приехал врач, осмотрел рану, сделал перевязку и сказал, что Дейну исключительно повезло. Кость не задета, мышцы и нервы понесли минимальный ущерб, опасности заражения нет.

Следовательно, у Дейна не должно быть высокой температуры, но она была. Сначала горела рука, потом плечо, шея. Теперь пылала голова. В этом адском пожаре до него доносился голос Эсмонда, как всегда спокойный.

– Она, естественно, знает, что ни один судья во Франции ее не осудит. Скорее верблюд пройдет в угольное ушко, чем суд приговорит красивую женщину за преступление, хоть как-то связанное с любовью.

– Конечно, знает, – проскрипел Дейн. – Так же как я знаю, что она это сделала не под влиянием момента. Видел ее руку? Ни намека на дрожь. Холодная, устойчивая, любо-дорого посмотреть. Она точно знала, что делала.

– Она хорошо знает, что делает, – согласился Эсмонд. – Стрелять в вас – только начало. Она хочет сделать из вас посмешище. Должен сказать, она вынесет на публику все детали эпизода – в суде, если его добьется, а если не сможет, то в газетах. Она говорит, что повторит все, что вы ей сказали, и в подробностях опишет все, что вы делали.

– Другими словами, все преувеличит и извратит, – злобно сказал Дейн понимая, что ей будет достаточно говорить правду. И в глазах всего мира лорд Вельзевул скатится до положения школьника, который томится, стонет, пыхтит и обливается потом. Его приятели будут выть от восторга, узнав о его излияниях, пусть даже на итальянском языке.

Она вспомнит, как звучали слова – ведь она знаток латинского языка, не так ли? – сделает приемлемую имитацию, потому что умна и сообразительна… и мстительна. Потом его унизительные секреты, фантазии, мечты будут переведены на французский и английский, а потом и на все известные человечеству языки. На карикатурах его слова будут впечатаны в пузыри над головой. На сценах театра будут разыгрываться фарсы.

Дейн понимал, что это только часть того, с чем он столкнется.

Достаточно вспомнить, как пресса пригвоздила к позорному столбу Байрона лет десять назад, а ведь в сравнении с маркизом Дейном поэт был образцом нравственности. Более того, Байрон не был неприлично богатым, как он, ужасающе уродливым и возмутительно могущественным.

Чем человек крупнее, тем ему тяжелее падать. И тем больше миру нравится смотреть на его падение.

Дейн хорошо понимал этот мир, он видел, какое его ждет будущее. Мисс Джессика Трент, несомненно, тоже видела. Вот почему она не убила его. Она хотела, чтобы он прошел через все муки ада, пока живет.

Она знала, что он будет страдать, потому что ударила в единственное место, где он уязвим: в его гордость.

И если для него это будет нестерпимо – а она, конечно, знала, что так и будет, – она, разумеется, получит личное удовлетворение.

Она поимела его, дьяволица.

Адский огонь охватывал все тело, в голове бил набат.

– Лучше я разберусь с ней напрямую, – сказал он. Язык распух, речь была невнятной. – Переговоры. Скажи ей… – Горло тоже горело. – Условия. Скажи…

Он закрыл глаза я поискал в пульсирующей голове слова, но их не было. Голова была раскаленной наковальней, по которой адский кузнец бил молотом, выколачивая из нее интеллект, мысли, память. Дейн слышал далекий голос Эсмонда, но не понимал смысла слов. Потом сатанинский молот нанес сокрушительный удар, и Дейн погрузился в забытье.

В следующие четыре дня Дейн то и дело терял сознание, горя в лихорадке, которой у него не должно было быть. Утром пятого дня он проснулся и почувствовал, что более-менее здоров. То есть прошли жар и пульсация в голове, но левая рука не двигалась, бесполезно висела сбоку. Ощущения в ней были, но он ничего не мог ею делать.

Пришел врач, осмотрел его, глубокомысленно покачал головой.

– Я не нахожу ничего плохого.

Он призвал коллегу, который тоже не нашел ничего плохого, они призвали третьего – с тем же результатом.

За день его осмотрели восемь врачей, и все говорили одно и то же. Дейн вышел из себя. Весь день его толкали, выспрашивали, что-то бормотали, он зря потратил на шарлатанов кучу денег.

В довершение всего через несколько минут после ухода последнего эскулапа явился судебный клерк. Герберт принес доставленную клерком записку, когда Дейн пытался налить себе вина. Бросив взгляд на серебряный поднос с запиской, Дейн промахнулся и облил вином халат, тапочки и восточный ковер.

Он с проклятиями швырнул в Герберта поднос, вихрем вылетел из гостиной в свою комнату, где довел себя до бешенства, пытаясь одной рукой сломать печать и развернуть письмо. А потом пришел в такую ярость, что уже ничего перед собой не видел.

Смотреть особенно было не на что. Мистер Эндрю Геррард желал встретиться с адвокатом его светлости по поводу мисс Трент.

Внутренности лорда Дейна превратились в олово.

Эндрю Геррард был знаменитым лондонским адвокатом с клиентурой из могущественных английских эмигрантов в Париже. Он был оплотом честности – неподкупный, лояльный и неутомимый. Лорд Дейн, как большинство людей, осознавал, что за изысканным экстерьером адвоката маячит железный капкан и акульи зубы. Капкан был нацелен в основном на мужчин, потому что мистер Эндрю Геррард был галантным рыцарем в служении слабому полу.

Для него не имело значения, что закон был прерогативой мужчин, что по их законам женщина не имела прав и не могла объявить, что ей хоть что-то принадлежит, включая отпрысков.

Геррард создавал им права, уверенный, что женщины должны их иметь, и все тут. Даже Френсис Боумонт, какой бы он ни был свиньей, не смел тронуть ни фартинга из доходов жены – благодаря Геррарду.

Короче, мисс Трент не только собралась сделать из Дейна пресмыкающееся, но грязную работу за нее проделает Геррард, все будет по закону, не останется такой лазейки, в которую Дейн мог бы пролезть.

«Нет животного более непреклонного, чем женщина, – говорил Аристофан. – Ни огонь, ни рысь не будут столь безжалостны».

Безжалостна. Непреклонна.

– О нет, не выйдет, – пробормотал Дейн. – Никаких посредников, дьявольское отродье. – Он скатал записку в твердый шарик и запустил его в горящий камин. Потом подошел к столу, схватил лист бумаги, накорябал ответ и крикнул камердинера.

В записке к мистеру Геррарду Дейн заявил, что встретится с мисс Трент сегодня в семь часов в доме ее брата. Он не станет посылать на эту встречу адвоката, как того требовал мистер Геррард, поскольку маркиз Дейн не желает, чтобы «по доверенности за него расписались, привели к присяге и обобрали до нитки». Если мисс Трент желает диктовать условия, она чертовски хорошо может это сделать лично. Если ее это не устраивает, пусть присылает к Дейну своего брата, добро пожаловать, он будет счастлив решить дело на двадцати шагах – на этот раз когда оба противника будут вооружены.

Ввиду последнего предложения Джессика решила, что брату лучше провести этот вечер вне дома. Он все еще понятия не имел о том, что происходит.

Вернувшись из полицейского участка, она нашла брата страдающим от головной боли после неумеренных возлияний на балу у леди Уоллингдон.

После нескольких месяцев беспутной жизни его здоровье пошатнулось, он пал жертвой диспепсии и вчера до чая не вставал с постели. Даже и в лучших обстоятельствах нельзя было положиться на его мозги, сейчас же усилие постичь аномальное поведение Дейна может вызвать рецидив болезни, если не апоплексический удар. Не менее важно, что Джессика не хотела рисковать: Берти мог начать приставать к Дейну с ошибочной идеей мести за ее поруганную честь.

Женевьева согласилась. Она взяла Берти с собой на обед к герцогу д’Абонвилю. На герцога можно было положиться, он не проболтается – именно он посоветовал Джессике придержать язык, пока не поговорит с адвокатом.

И герцог же платил адвокату за услуги. Если бы Джессика на это не согласилась, д’Абонвиль сам вызвал бы Дейна на дуэль. Такое предложение сказало Джессике все, что ей следовало знать о чувствах французского аристократа к Женевьеве.

Итак, к семи часам Берти был устранен с пути. Вместе с Джессикой в гостиной был только мистер Геррард. Когда Дейн вошел, они стояли у стола, на котором лежала аккуратная стопка документов.

Он скользнул по Геррарду презрительным взглядом, и язвительные обсидиановые глаза устремились на Джессику.

– Мадам, – сказал он с коротким кивком.

– Милорд, – сказала она с еще более коротким.

– Позаботьтесь о социальных тонкостях, вас могут привлечь за вымогательство, – сказал Дейн.

Мистер Геррард поджал тонкие губы, но промолчал. Он взял со стола бумаги и отдал Дейну; тот отошел к окну, положил их на широкий подоконник, взял верхний лист и лениво прочел. Дочитав, положил лист и взял следующий.

Потекли минуты. Джессика ждала, ее раздражение нарастало.

Наконец примерно через полчаса Дейн поднял глаза от документов, которые мог бы усвоить за несколько минут.

– Интересно, как вы собираетесь это разыграть, – Сказал он Геррарду. – Если придерживаться буквы закона и латинизмов, то в сжатом виде это сводится к делу о диффамации – если я не соглашусь уладить его в частном порядке, в соответствии с вашими непомерными условиями.

– Слова, сказанные вами в присутствии шести свидетелей, можно истолковать единственным образом, милорд, – Сказал Геррард. – Этими словами вы разрушили социальный и финансовый кредит моей клиентки. Вы сделали для нее невозможным выйти замуж или зарабатывать на респектабельную независимую жизнь. Вы сделали ее изгоем общества, в котором она выросла, которому по праву принадлежит. Следовательно, она будет вынуждена жить в отрыве от своих друзей и любимых. Вы вынуждаете ее начинать все сначала.

– И как вижу, платить за это должен я, – сказал Дейн. – Уплатить долги ее брата в размере шести тысяч фунтов. – Он просмотрел бумаги. – Выделить ей содержание две тысячи в год… Ах да, было еще что-то о безопасности и сохранности места проживания. – Он листал страницы, роняя их на пол.

Только тут Джессика поняла, что он совсем не пользуется левой рукой и держит ее как-то странно, как будто с ней не все в порядке. Такого не должно было быть, у него должна быть несерьезная рана. Она тщательно целилась, и вообще она отличный стрелок. Не говоря уж о том, что он очень крупная мишень.

Дейн посмотрел в ее сторону и увидел, что она его разглядывает.

– Восхищаетесь своей работой, мисс Трент? Полагаю, вам не мешало бы иметь зрение получше. А так не на что смотреть. Шарлатаны говорят, ничего с рукой не случилось, просто она не работает. Все же мне повезло, мисс Трент, что вы не целились ниже. Я просто безрукий, но не лишен мужского достоинства. Но я не сомневаюсь, что мистер Геррард увидел бы в этом случае кастрацию.

Джессика проигнорировала голос совести.

– Вы получили – и получите – именно то, чего заслуживаете, злобное, лживое животное.

– Мисс Трент, – ласково сказал Геррард.

– Нет, я не буду сдерживаться, – сказала она. – Его светлость для того и пригласил меня, чтобы устроить ссору. Он прекрасно знает, что не прав, но слишком упрям, чтобы это признать. Он хочет выставить меня хитрой, жадной…

– Мстительной, – сказал Дейн. – Не упускайте мстительность.

– Я мстительная? – воскликнула она. – Не я подстроила вызвавшую грандиозные сплетни «случайность» в момент, когда я была полураздета и меня, дуру, прямиком вели к потере девственности.

Он слегка приподнял бровь:

– Вы подразумеваете, мисс Трент, что я организовал весь этот фарс?

– Мне не надо подразумевать! Все очевидно Ваутри там был. Ваш друг, между прочим. И другие изысканные парижские язвы. Я знаю, кто их собрал посмотреть, как меня опорочат. И знаю почему. Как будто все, что случилось – все сплетни, каждая зазубрина на вашей драгоценной репутации, – моя вина!

Наступило короткое напряженное молчание. Потом Дейн бросил на пол оставшиеся бумаги, подошел к подносу с графином и налил себе бокал вина. Он сделал это одной рукой и одним глотком осушил бокал.

Когда он повернулся, его лицо опять имело насмешливое выражение.

– Кажется, мы оба попали в затруднение из-за одинакового ошибочного понимания. Я считал, что вы организовали это… прерывание.

– Не удивляюсь. Вы кажется, находитесь в затруднении также из-за ошибочной уверенности, что вы – великолепный улов, а я – сумасшедшая. Если бы мне отчаянно требовался муж, а он не требовался и не потребуется впредь, мне бы не пришлось прибегать к такому древнему и жалкому трюку. – Джессика выпрямилась. – Может, вам я кажусь иссохшей старой девой, милорд, но уверяю вас, вы со своим мнением в меньшинстве. Я не замужем по собственному желанию, а не из-за отсутствия предложений.

– Но теперь вы их не будете получать, – сказал он. Язвительный взгляд лениво проследовал по всей фигуре, вызывая покалывание кожи. – Благодаря мне. И в этом все дело.

Он поставил пустой бокал и обратился к Геррарду:

– Я повредил товар и теперь должен заплатить установленную вами цену, иначе вы завалите меня документами, нашлете клерков и нотариусов и будете таскать меня по судам до бесконечности.

– Если бы закон с уважением относился к женщинам, процесс не был бы бесконечным, – невозмутимо сказал Геррард. – Наказание было бы суровым и быстрым.

– Но мы живем в темные времена, – сказал Дейн. – А я, и в этом вас заверит мисс Трент, самый темный из людей. Среди прочих причудливых верований у меня есть старомодное убеждение, что если я за что-то плачу, это должно будет принадлежать мне. Поскольку у меня нет другого выбора, кроме как заплатить за мисс Трент…

– Я не карманные часы, – резко ответила она. Она велела себе не удивляться тому, что этот самоуверенный олух предложит свой выход из ситуации – сделать ее своей любовницей. – Я человек, и сколько бы вы ни заплатили, вы никогда не будете мной владеть. Вы можете меня обесчестить в глазах мира, но не погубите на деле.

Он поднял бровь:

– Обесчестить? Моя дорогая мисс Трент, я предлагаю возвратить вам вашу честь. Мы должны пожениться. А теперь будьте умницей, посидите тихо и дайте мужчинам обговорить детали.

На момент Джессика онемела, потом его слова коротко и сильно ударили по голове. В глазах потемнело, комната зашаталась.

– Пожениться? – Голос прозвучал слабо, жалобно, издалека.

– Геррард требует, чтобы я взял на попечение вашего брата, ваш дом и содержал вас до конца жизни. Отлично! Я согласен, но при таких условиях любой мужчина будет настаивать на эксклюзивном владении и праве размножения.

Он уронил на нее взгляд, и по ее телу пробежал жар, как будто не глаза, а руки коснулись ее груди. Джессика заставила себя собраться.

– Понимаю, к чему вы ведете. Это не искреннее предложение, а способ связать нам руки. Вы знаете, что мы не сможем вас преследовать по суду, если вы предлагаете якобы честную сделку. Вы также знаете, что я не пойду за вас замуж, И думаете, что таким образом приперли нас к стенке.

– Думаю, – сказал он улыбаясь. – Если вы мне откажете и обратитесь в суд, то только унизите себя. Все будут считать вас потаскухой.

– А если я приму ваше предложение, вы будете играть до последней минуты, а потом бросите меня у алтаря. И все-таки унизите.

Дейн засмеялся:

– И открою дверь долгому и дорогостоящему делу о нарушении обещания? Чтобы упростить работу Геррарду? Подумайте еще раз, Джесс. И посмотрите на это проще: или женитьба, или ничего.

Она схватила первое, что попалось под руку, – маленькую, но тяжелую фигурку лошади. Мистер Геррард шагнул к ней.

– Мисс Трент, – тихо сказал он. – Умоляю, сдержите свой темперамент.

– Заодно и силу поберегите, – сказал Дейн. – От метательного снаряда я увернусь, это не пуля.

Она поставила фигурку и повернулась к Геррарду:

– Нет, вы видели? Это не в порядке компенсации, потому что он считает, что ничего мне не должен. Все, что он хочет, – это получше меня достать, а победа над вами сделает его триумф еще слаще.

– Вряд ли имеет значение, что вы обо мне думаете, – сказал Дейн. – У вас только две возможности. А если вы ждете, что я встану на колени и буду просить вашей руки, Джесс, чтобы сделать вам приятное, то вы прождете до Судного дня, – со смехом добавил он.

И тогда она это услышала – слабое, но знакомое. Она слышала это раньше в мальчишеских подначках и хвастовстве: тихую диссонирующую ноту неуверенности, спрятанную за смехом. Она быстро пересмотрела все, что он говорил, и удивилась, как гордость позволила ему это сказать. Мужская гордость – чрезвычайно ценная и хрупкая вещь. Вот почему мужчины окружают ее крепостью практически с младенчества.

«Я не боюсь», – говорили мальчишки смеясь, когда умирали от ужаса. Они смеялись во время порки, притворяясь, что им не больно. Они бросали грызунов и ящериц на колени девочкам, в которых влюблялись, и так же неуверенно смеялись, когда девчонки с визгом убегали.

Возможно, его предложение – эквивалент дарения грызунов и лягушек. Если она с презрением отвергнет дар, он засмеется и скажет себе, что как раз этого и хотел.

Но может быть, все не так.

Джессика напомнила себе, что «может быть» – ненадежное основание для брака. С другой стороны, Женевьева советовала поймать его на удочку. Даже сегодня утром, после всего случившегося, Женевьева не изменила свое мнение.

– Я знаю, он вел себя гадко, и не виню тебя, что ты в него стреляла. Но вспомни: его прервали в такой момент, когда мужчина больше всего не хочет, чтобы его прерывали. Он не рассуждал рационально, просто не мог. И все равно я уверена, что ты ему нравишься. Когда он с тобой танцевал, он не выглядел циничным и надменным.

– Женитьба – или ничего, – нетерпеливый голос Дейна прервал ее мысли. – Таково условие, единственное условие. Делайте выбор, Джесс.

Дейн сказал себе, что это не важно. Если она согласится, он, по крайней мере, утолит идиотскую похоть в обмен на грабительскую сумму, которую должен будет платить. Потом он бросит ее в Девоне и продолжит прежнюю жизнь. Если она откажется, он ничего платить не будет, она уйдет и перестанет его донимать, а он забудет и похоть, и ее.

Но сердце все равно тяжело забилось, живот скрутило от холодного пульсирующего страха, какого он не испытывал с детства.

Он сжал зубы и напрягся, глядя, как она отходит от Геррарда к креслу. Но она не села, она просто смотрела, и ее прекрасное лицо ничего не выражало.

Геррард нахмурился.

– Мисс Трент, возможно, вам нужно время подумать. Несколько минут наедине. Я уверен, его светлость согласится. – Он хмуро взглянул на Дейна. – В конце концов, от этого зависит все будущее леди.

– Мне не нужно дополнительное время. Нетрудно подсчитать актив и пассив каждой стороны. – Она посмотрела на Дейна и, к его удивлению, улыбнулась. – Перспективу жить в нищете и безвестности на задворках цивилизации я нахожу непривлекательной. Не могу придумать ничего более абсурдного, чем жить таким образом из гордости. Лучше быть богатой маркизой. Конечно, вы ужасны, Дейн, и я не сомневаюсь, что вы постараетесь сделать мою жизнь жалкой. Однако мистер Геррард проследит, чтобы я ни в чем не нуждалась. Я также извлеку особое удовлетворение из понимания того, что вам придется подавиться всеми презрительными словами, сказанными вами о мужчинах, которые позволяют респектабельным женщинам заманить себя в ловушку и женятся. Я бы все отдала, чтобы стать мухой на стене, когда вы будете объяснять друзьям свою помолвку, милорд Вельзевул.

Он смотрел на нее, боясь поверить тому, что услышал.

– Мой ответ – да, – нетерпеливо сказала она. – Думаете, я такая дура, чтобы сказать «нет» и позволить вам уйти безнаказанным?

– Я понимал, что это было бы слишком хорошо, – ответил Дейн.

– Она подошла к нему:

– Что вы скажете своим друзьям, Дейн? Полагаю, что легче жениться, чем постоянно ждать очередного нападения?

Она притронулась к рукаву на его левой руке, и от такого ничтожного жеста у него сдавило грудь.

– Вам следует повесить ее на перевязь, выставить напоказ. Не говоря о том, что так меньше шансов ее нечаянно повредить.

– Перевязь нарушит силуэт сюртука, – натянуто сказал Дейн. – И мне ничего не нужно выставлять или объяснять.

– Ваши друзья будут нещадно вас высмеивать. Я бы многое отдала, чтобы послушать.

– Сегодня вечером в «Антуане» я объявлю о нашей помолвке. И пусть они делают что хотят. Мне все равно, что думают эти слабоумные. А вам советую начинать укладываться. Нам с Геррардом надо кое-что обсудить.

– Укладываться? – напряглась Джессика.

– Послезавтра мы уезжаем в Англию, – сказал Дейн. – Дорожные хлопоты я улажу, поженимся в Лондоне. Мне не нужна толпа черни, спустившейся из Дартмура и подгоняющей скот. После свадебного завтрака мы сможем уехать в Девон.

У нее потемнели глаза.

– О нет! Можно пожениться здесь. Вы могли бы дать мне какое-то время понаслаждаться Парижем перед ссылкой в Девон.

– Венчание в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер, – сказал Дейн. – Через месяц. Будь я проклят, если пойду к отупевшему архиепископу Кентерберийскому за специальной лицензией на брак. Огласят наши имена, и вы можете наслаждаться Лондоном. В Париже вы не останетесь, так что выбросьте эту мысль из головы.

Мысль о том, что маркиза Дейн будет жить в печном горшке на рю де Риволи, который он называл своим домом, приводила его в неистовство. Его респектабельная жена не будет сидеть за столом, за которым парижские дегенераты кутили, ели и пили, а потом блевали на ковры и мебель. Она не будет вышивать или читать в гостиной, где происходили оргии, которым позавидовали бы римляне.

Дейн сделал мысленную заметку заказать новый матрас для наследственной кровати в Девоне и сжечь все постельное белье и занавески. Он не даст осквернить маркизу Дейн вещами, среди которых он наградил внебрачным ребенком девицу Черити Грейвз.

– Благодаря вам мое пребывание в Париже было исключительно скверным, – сказала Джессика, сверкнув серыми глазами. – Я не мечтаю о том, чтобы помыкать вами, но я думаю, мне должно быть разрешено походить по гостям, насладиться вновь обретенным честным именем и…

– Вы можете ходить в гости в Лондоне. Вы можете устроить такой грандиозный свадебный завтрак, какой пожелаете. Вы можете купить столько платьев и побрякушек, сколько захотите. Какого черта вы беспокоитесь о том, где это будет, если я плачу по счетам?

– Как можно быть таким бесчувственным! – закричала Джессика. – Я не желаю, чтобы меня выталкивали из Парижа, как будто вы меня стыдитесь!

– Стыжусь? – Он повысил голос. – В церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер? Где еще можно набрать столько чертовой публики и столько респектабельности для чертова брака?

Поверх ее головы он посмотрел на Геррарда, который сидел за столом, укладывал бумаги в кожаный портфель и старательно изображал безразличие.

– Геррард, может, вы объясните, какое душераздирающее преступление я совершаю, проводя свадьбу в Лондоне?

– Такой диспут вне моей юрисдикции, – сказал Геррард. – А также вопрос о том, сколько звать гостей и прочие разногласия, возникающие при помолвке. Вам придется самому вести переговоры.

Лорд Дейн подумал, что на сегодня с него хватит «переговоров». Он пришел не для того, чтобы жениться на источнике своих неприятностей. Во всяком случае, сознательно. Он считал, что сделал предложение только потому, что терпеть не может, когда его загоняет в угол, разоряет и лупит мстительная старая дева со своим дьяволом-адвокатом.

Пока он это не предложил, он не догадывался, как много для него значит ее ответ. Дейн не осознавал, какими утомительными, давящими станут недели и месяцы в Париже, после того как она уедет… навсегда.

И хотя она дала согласие, он беспокоился, потому что пока она не была его и могла в любую минуту сбежать. Гордость не позволит ему уступить. Дай женщине палец, она отхватит всю руку. Он должен начать так, как собирался, а собирался он быть хозяином в доме. Он не свернет со своего пути ни для кого, даже для нее. Дейн отдает приказы, остальные подчиняются.

– Сага, – сказал он и взял ее за руку. Она нерешительно посмотрела ему в глаза.

– Укладывай чемоданы, – ласково сказал он.

Она попробовала выдернуть руку. Он ее отпустил, но обхватил за талию, привлек к себе, приподнял и впился в губы поцелуем. Все произошло мгновенно, она не успела дать отпор. Один быстрый дерзкий поцелуй – и он поставил ее на пол. Она поскорее отошла, пылая.

– Вот и все переговоры, Джесс, – сказал он, поспешно успокаивая жар и волнение, вызванные кратким объятием. – Если будешь спорить и дальше, я решу, что ты хочешь большего.

– Ладно, пусть Лондон, но ты за это заплатишь, Дейн. – Джессика отвернулась. – Мистер Геррард, не проявляйте к нему снисхождения. Если он хочет слепого повиновения, пусть это ему дорого обойдется. Я требую королевский кущ на булавки, собственные кареты и лошадей. Изобилие прислуги, женщин и мужчин. Заставьте его взвыть, мистер Геррард. А если он не начнет реветь и топать, как слон, будьте уверены, ваши требования недостаточны.

– Я заплачу огромные деньги, – злобно осклабился Дейн, – за слепое повиновение. Сегодня же начну составлять список команд. – Он сделал шутовской поклон. – Итак, до завтра, мисс Трент.

Она сделала реверанс:

– Идите к черту, Дейн.

– Пойду, конечно, не исключено. – Он посмотрел на нотариуса. – Геррард, можете зайти завтра часа в два за своими дьявольскими документами.

Не дожидаясь ответа, Дейн фланирующей походкой выплыл из комнаты.

Глава 9

По дороге в Кале Дейн и Берти ехали верхом рядом с каретой. В трактире Дейн и Берти отправились в бар, а Джессика с бабушкой обедали в номере. Переезжая Ла-Манш, его светлость держался на другой стороне французского парохода. По пути в Лондон он опять скакал на лошади рядом с нанятой им роскошной каретой. В Лондоне Дейн высадил Джессику, Берти и Женевьеву у дверей дома дяди Артура и тети Луизы, и с тех пор они не виделись.

Прошло полмесяца после отъезда из Парижа – четырнадцать дней будущий муж игнорировал ее существование, и вдруг в два часа дня он заявился и ждет, что она все бросит и поедет с ним.

– Он хочет покататься со мной? – возмутилась Джессика, когда раскрасневшаяся тетушка принесла послание от Дейна. – Это правда? Он вдруг вспомнил о моем существовании и думает, что стоит ему щелкнуть пальцами, и я побегу за ним? Почему ты не сказала ему, чтобы он убирался к черту?

Тетя Луиза упала в кресло и прижала пальцы ко лбу очевидно, за те несколько минут, что она провела с Дейном, он ухитрился подорвать, даже ее аристократическую выдержку.

– Джессика, пожалуйста, выгляни в окно, – сказала она.

Джессика отложила перо – она составляла меню свадебного завтрака – встала и подошла к окну. Возле дома стояла красивая коляска черного цвета. В нее были впряжены два очень больших, очень норовистых жеребца, и Берти изо всех сил старался их удержать. Они фыркали и плясали на месте.

– Его светлость говорит, что без тебя не уедет. – Голос Луизы дрожал от возмущения. – Советую поторопиться, пока эти смертоносные звери не убили твоего брата.

Через три минуты взбешенная Джессика была в шляпке и застегнутой доверху ротонде. Еще через две минуты Дейн подсадил ее в карету – или скорее затолкнул, потому что всем весом плюхнулся рядом на сиденье, и ей пришлось забиться в угол, чтобы не соприкасаться с ним плечами. Но избежать контакта в тесной карете было невозможно, его бесполезная левая рука лежала на колене, и мощные мышцы ноги давили на нее, как и эта якобы искалеченная левая, рука. Тепло его тела проникало сквозь толстую ткань ротонды и муслиновое платье, отчего кожу покалывало.

– Удобно? – с насмешливой вежливостью, спросил он.

– Дейн, эта коляска мала для нас двоих, – сварливо сказала Джессика. – Ты меня раздавишь.

– Тогда, может, сядешь ко мне на колени? – предложил он.

Подавив порыв пощечиной сбить ухмылку с его лица, Джессика обратила свое внимание на брата, который все еще топтался возле лошадей.

– Черт тебя побери, Берти, сейчас же отойди! Хочешь, чтобы они размазали твои мозги по мостовой?

Дейн засмеялся, тронул лошадей, а Берти отскочил в безопасное место на тротуаре.

Через миг их коляска с головокружительной скоростью мчалась по запруженным улицам Уэст-Энда. Зажатая между мягкой боковой стенкой коляски и жестким телом своего демонического жениха, Джессика понимала, что опасность быть выброшенной из кареты ничтожна. Она откинулась на спинку сиденья и стала разглядывать скакунов Дейна.

Это были кони самого дурного нрава из всех, с какими она сталкивалась. Они фыркали и шипели на все и вся, попадавшееся на пути. Они пытались толкать прохожих. Они общались оскорбительным ржанием с каждой встречной лошадью. Они старались лягнуть фонарные столбы и бордюр тротуара и столкнуться с каждым экипажем, который имел неосторожность двигаться по той же улице, что и они.

Даже доскакав до Гайд-парка, лошади не проявляли признаков усталости. Они попытались задавить рабочих, заканчивавших новый арочный вход. Они угрожали промчаться по Роттен-роу, куда позволялось въезжать только монарху.

Однако они ни в чем не преуспели. Дейн, хотя и ждал до последней, минуты, успешно пресекал все попытки к бунту. К восторгу и раздражению Джессики, он делал это без усилий, хотя править приходилось одной рукой.

– Полагаю, не было бы ничего страшного, если бы твои кони вели себя прилично, – сказала она, размышляя вслух.

Он плавно отвернул правую лошадь от неминуемого столкновения со статуей Ахиллеса и направил сатанинских животных к западу, на Драйв.

– Возможно, им передалось твое дурное настроение, и они испугались. Не знают, куда бежать, что делать. Верно, Ник, Гарри? Боитесь, что она вас пристрелит?

Лошади дружно повернули головы и ответили злобным ржанием.

– Ты бы тоже был в дурном настроении, если бы всю неделю разбирался со списками гостей, и с меню свадебного завтрака, и с обустройством, и с докучными родственниками. Ты бы тоже злился, если бы каждый торговец ломился в твой дом, а гостиная стала похожа на склад, заваленная каталогами и образцами. Они атакуют меня с того утра, когда в газетах появилось объявление о нашей помолвке.

– Я бы и не подумал расстраиваться, – сказал Дейн, – потому что у меня не пробковая голова, чтобы я позволил кому-то досаждать мне.

– Это ты настоял на церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер, – сказала она, – а потом все свалил на меня. Даже не делаешь вид, что помогаешь.

– Чтобы я стал помогать? – изумился Дейн. – На кой черт тогда слуги, маленькая недотепа? Разве я не велел тебе посылать ко мне все счета? Если никто из домашних не может делать эту работу, найми человека. Если хочешь быть богатой маркизой, почему не ведешь себя соответственно? Рабочий класс работает, – с преувеличенным терпением разъяснил он. – Высшие классы говорят им, что делать. Не нарушай общественный порядок. Посмотри, что случилось во Франции. Несколько десятилетий назад они свергли установленный порядок. У них король, который одевается и ведет себя как буржуа, открытые канализационные стоки и плохо освещенные улицы, кроме Пале-Рояля.

Джессика уставилась на него:

– Я понятия не имела, что ты такой сноб и консерватор. Никогда бы не сказала, судя по твоему выбору компаний.

Не отрывая взгляда от коней, Дейн сказал:

– Если ты о проститутках, то могу напомнить – это платная помощь.

Меньше всего Джессике потребовалось напоминание о его партнершах по постели. Она не хотела думать о том, как он забавляется ночами, пока она лежит в кровати без сна, мучаясь мыслями о брачной ночи, не говоря уж об отсутствии у нее рубенсовской фигуры, к каковым он имеет отвратительное пристрастие.

Джессика была уверена, что ее брак будет невыносимым, что бы там ни говорила Женевьева, и потому не желала волноваться, что может не понравиться ему в постели. Однако ее гордость страдала, женское самолюбие не могло стерпеть перспективу проигрыша в деле пленения мужа. У Женевьевы ни один из супругов даже не мечтал сбиться с пути, как и любовники, которых за время долгого вдовства она выбирала весьма привередливо.

Но сейчас не время ломать голову над этой устрашающей проблемой, решила Джессика. Полезнее воспользоваться случаем и извлечь практическую пользу из встречи. Например, поговорить о списке гостей.

– Я знаю, как расположены женщины на твоей социальной шкале, – сказала она. – Другое дело – мужчины. Например, мистер Боумонт. Тетя Луиза говорит, что его желательно не приглашать на свадебный завтрак, но он твой друг.

– Черт, лучше его не приглашать, – согласился Дейн. – Этот мерзавец пытался шпионить за мной, когда я был со шлюхой. Пригласишь его на свадьбу – и эта свинья решит, что он приглашен также на брачную ночь. Из-за опиума и пьянства он недееспособен как мужчина, вот и подглядывает, как это у других.

Образ рубенсовских проституток на коленях у Дейна померк перед будоражащей картиной: двухметровый, темный, голый, возбужденный самец.

Джессика представляла, как выглядит возбужденный мужчина, видела кое-что из эротических гравюр Томаса Роулендсона. Лучше бы не видела. Ей не хотелось живо представлять себе, что Дейн делает с пышнотелыми шлюхами то же, что и мужчины на картинках Роулендсона.

Но избавиться от видений никак не удавалось, и Джессике захотелось кого-нибудь убить.

Она не просто ревновала – она ревновала безумно, а он даже не обратил внимание на ее состояние. Джессика понимала, что он вряд ли станет что-либо менять в своей жизни ради нее, так что скорее всего это неизбежно сведет ее с ума.

Джессика решила, что не даст ему это сделать. Она не будет ревновать к проституткам. Она возблагодарит за них свою счастливую звезду, потому что он будет проводить с ней как можно меньше времени, а она будет богатой аристократкой, свободной вести такую жизнь, какую захочет. Она повторяла это тысячу раз с тех пор, как он нагло предложил ей пожениться, а она так глупо размякла и согласилась.

Что толку читать себе нотации? Джессика знала, что он ужасен, что он гнусно использовал ее, что он не способен к привязанности, что он женится на ней из мести… и все же она хотела, чтобы он желал только ее одну.

– Неужели я, наконец, тебя поразил? – спросил Дейн. – Или ты просто задумалась? Молчание становится угрожающим.

– Ты меня поразил, – согласилась Джессика. – Мне бы не пришло в голову, что ты против наблюдения. Мне казалось, ты в восторге от публичных сцен.

– Боумонт подглядывал в глазок, – сказал Дейн. – Во-первых, не выношу доносчиков. Во-вторых, я заплатил за шлюху, а не за бесплатное представление для публики. В-третьих, определенные действия я предпочитаю совершать приватно.

Дорога начала сворачивать на север, в сторону от берега Серпентайна. Но лошади продолжали свой бег вдоль озера, нацелившись на рощу впереди. Дейн слегка их подправил, казалось, он не замечал, что делает.

– Во всяком случае, я почувствовал себя обязанным разъяснить мои правила с помощью кулаков, – продолжа и Дейн. – Более чем вероятно, что Боумонт затаил злобу. Я не могу дать ему сорвать ее на тебе. Он трус и доносчик, и у него есть мерзкая привычка… – Он нахмурился и замолчал. – В любом случае тебе не следует иметь с ним никаких дел.

Когда до Джессики дошел смысл приказа, весь мир вокруг стал ярче, на сердце – легче. Она подвинулась в сторону, чтобы посмотреть на его угрюмый профиль.

– Неужели ты заботишься обо мне?

– Я за тебя заплатил, – холодно ответил Дейн. – Ты моя. Я забочусь о том, что мое. Я бы и Нику с Гарри не дал к нему приблизиться.

– Господи… ты хочешь сказать, что я для тебя так же важна, как этот скот? – Джессика прижала руку к сердцу. – О, Дейн, ты так романтичен! Ты сразил меня окончательно.

Мгновение все его внимание было обращено на нее, потом мрачный взгляд упал туда, где была ее рука, и она поскорее положила ее обратно на колени.

Он опять стал смотреть на лошадей.

– Эта одежда сверху… Как там она называется… – натянуто сказал он.

– Ротонда. Что с ней не так?

– В Париже она облегала тебя плотнее, когда ты ворвалась на мою вечеринку и все испортила. – Он повернул упряжку вправо. – Когда штурмовала мою добродетель. Помнишь, конечно. Или мне показалось, что ротонда была мокрая?

Она помнила. Что важнее – он помнил и заметил, что она похудела. Настроение просветлело еще на несколько степеней.

– Можешь окунуть меня в Серпентайн и выяснить, – сказала она.

Они выехали к маленькой круговой дорожке, скрытой густой тенью. Деревья укрывали ее от остальной части парка. Вскоре начнется пятичасовой променад, и эту уединенную часть парка, как и весь Гайд-парк, заполнят светские гуляки. Но пока здесь было пусто.

Дейн остановил коляску и поставил ее на тормоз.

– Стойте спокойнее, – обратился он к лошадям. – Не надоедайте, а то мигом отправитесь таскать баржи в Йоркшире.

Он говорил тихо, но тон подавал четкий сигнал: покорность или смерть. Животные ответили на него чисто по-человечески – мгновенно стали самой смирной и послушной парой, какую Джессике приходилось видеть.

Дейн устремил на нее мрачный взгляд.

– Что до вас, мисс Мегера Трент…

– Как я люблю ласкательные имена, – сказала она, заглядывая ему в глаза. – Недотепа. Олух. Мегера. От них мое сердце трепещет!

– Тогда ты придешь в восторг от нескольких новых, которые есть у меня на уме, – сказал Дейн. – Как можно быть такой идиоткой? Или ты это делаешь нарочно? Посмотри на себя! – Последнее было адресовано ее лифу. – С такими темпами к свадебному дню от тебя ничего не останется! Когда ты в последний раз по-настоящему обедала?

Джессика предположила, что это определяется как выражение заботы.

– Я не нарочно, – сказала она. – Ты не представляешь себе, что творится под крышей тети Луизы. Она ведет подготовку к свадьбе, как генерал – к бою. Со дня нашего приезда дом напоминает лагерь. Я могу оставить прислугу сражаться друг с другом, но тогда не поручусь за результат. У тети ужасный вкус, а значит, я должна во все вникать – днем и ночью. Это отнимает волю и энергию, и я слишком устаю и раздражаюсь, чтобы нормально поесть. Даже если бы слуги были в состоянии сделать обед, а они не могут, потому что она и их измучила.

Наступило короткое молчание.

– Ладно, – сказал Дейн и повозился, как будто ему стало неудобно сидеть.

– Ты сказал, я могу нанять помощников, – сказала Джессика. – Какой смысл, если она и в их работу будет вмешиваться? Я по-прежнему должна буду всем заниматься…

– Да-да, я понял. Она тебе досаждает. Я ее остановлю. Надо было раньше сказать.

Джессика разгладила перчатки.

– Я не подозревала, что у тебя есть заклинания против драконов.

– Нету, но надо быть практичной. Тебе понадобятся силы для брачной ночи.

– Не могу придумать, зачем мне силы. Все, что от меня потребуется, – это лечь.

– Голой, – хмуро добавил Дейн.

– Неужели? – Джессика стрельнула в него взглядом из-под ресниц. – Ну, надо так надо, у тебя преимущество – ты опытен в таких делах. Но ты тоже должен был сказать мне раньше, я бы не заставляла модистку заботиться о неглиже.

– О чем, о чем?

– Оно ужасно дорогое, но шелк тонкий, как паутина, и вышивка по вороту великолепна. Тетя Луиза пришла в ужас. Она сказала, что только киприотки носят вещи, которые не оставляют места для воображения.

Джессика услышала всхлип, прижатая к ней мужская нога напряглась.

– Но если бы я предоставила это тете Луизе, я была бы с головы до пят укутана в толстое хлопковое уродство с оборочками, на которых вышиты розочки. Это нелепо, потому что даже бальные платья открывают больше, не говоря о…

– Какого цвета? – хрипло спросил Дейн.

– Винно-красного с черными ленточками по вырезу. Вот здесь. – Она провела на груди букву U. – И прелестная ажурная строчка под… вот здесь. – Она провела пальцем под выпуклостью груди на дюйм, ниже сосков. – И ажур на правой стороне подола. Отсюда, – она показала на бедро, – и до низу. И я купила…

– Джесс. – Имя прозвучало сдавленным шепотом.

– …тапочки им в пару. Черные с…

– Джесс. – Одним стремительным движением Дейн бросил вожжи и затащил ее себе на колени.

Это испугало лошадей, они повернули головы, фыркнули и ускорили шаг.

– Стоять! – резко приказал Дейн.

Сильная правая рука прижала Джессику. Это было похоже на сидение на колеблющейся кухонной плите: его жесткое горячее тело сотрясалось от напряжения. Рука скользнула по бедру, вцепилась в верхнюю часть ноги.

Джессика подняла глаза. Он недоброжелательно смотрел на свою руку в перчатке.

– Ты, – прохрипел он. – Чума тебя побери!

Она запрокинула голову.

– Если хочешь, могу повторить. Ночная рубашка…

Свирепый черный взгляд сместился на ее рот. Дыхание у него вырывалось со свистом.

– Ну нет! – Стремясь наказать, Дейн впился в ее губы.

Но для Джессики это был вкус победы. Она ее чувствовала в горячности, которую он не мог скрыть, в пульсирующей напряженности фигуры, она ее услышала яснее любых заявлений, когда язык толкнулся, требуя впустить его.

Он ее хотел. Все еще хотел.

Возможно, он сопротивлялся, но ничего не мог с собой поделать – как и она.

В этот момент ей не нужно было притворяться, и Джессика извернулась и обняла его за шею, прижалась, жадно целуя, а он целовал ее.

Как будто две враждующие армии сошлись в битве не на жизнь, а на смерть. Он не давал пощады. Она ее не просила ей все еще было мало его грешных губ, обжигающего давления его руки, которая впивалась ей в бедро, нагло хватала за грудь.

Ее руки также властно блуждали по массивным плечам, спускались, впивались в могучие мышцы рук. «Мой!» – думала она, чувствуя, как под ее прикосновением сокращаются мускулы.

Мой, поклялась она, распластав руки на широкой, твердой груди. Она его возьмет и удержит, даже если это будет стоить ей жизни. Пусть он монстр, но он ее монстр. Она ни с кем не станет делить его поцелуи. Она ни с кем не поделится его большим великолепным телом.

Джессика теснее прижалась к нему. Дейн напрягся, из глубины горла донесся стон, он подставил руку ей под ягодицы и приподнял.

Она бы хотела, чтобы он дотрагивался до голого тела, чтобы большие темные руки двигались по ней, добирались всюду. Грубые или нежные, все равно. Лишь бы он хотел ее. Лишь бы он целовал ее так, как сейчас, и трогал, как сейчас… словно он голоден, как и она, и ему всего этого мало, как мало ей.

Дейн оторвал от нее свой рот и пробормотал что-то похожее на итальянское ругательство.

– Отпусти меня, – севшим голосом приказал он.

Джессика проглотила плач, опустила руки, сложила их на коленях и уставилась на стоящее впереди дерево.

Дейн смотрел на нее со свирепым отчаянием. Он должен был знать, что нельзя приближаться к ней и на милю. Через тринадцать дней они поженятся, у него будет брачная ночь и потом столько ночей, сколько понадобится, чтобы утолить похоть и покончить с этим. Он говорил себе, что не важно, как она в это время будет ему досаждать, он терпел и худшее за меньшую награду и, уж конечно, вытерпит несколько недель расстройства.

Придется потерпеть, потому что слишком живо он воображал альтернативу: маркиз Дейн, пыхтя, околачивается возле будущей невесты, как голодная дворняжка возле тележки мясника. Вертится и лает под ее дверью днем, воет под окном ночью. Трусит за ней к портнихе, шляпнику, сапожнику, парикмахеру, огрызается и рычит на вечеринках.

Он привык получать то, что хочет, в тот же миг, как захотел, и игнорировать или отвергать то, что не может получить мгновенно. Он обнаружил, что пренебречь ею он может не больше, чем голодная дворняга – куском мяса.

Должен был догадаться в тот день, когда ее встретил, когда мотался по магазину Шантуа, не в силах отвести от нее глаз. Должен был хотя бы отметить проблему в тот день, когда изнывал, снимая с нее проклятую перчатку.

В любом случае теперь от правды не убежишь, после того как он дал себе – и ей – такое красноречивое доказательство. Все, что ей потребовалось, это описать предмет нижнего белья, и он потерял голову и попытался на нее наброситься.

– Хочешь, чтобы я слезла с коленей? – вежливо спросила Джессика, продолжая смотреть прямо перед собой.

– А ты хочешь? – раздраженно спросил Дейн.

– Нет, мне вполне удобно, – ответила она.

Хотел бы он сказать то же самое о себе. Из-за маленькой круглой попочки, удобно, видите ли, разместившейся у него на коленях, его чресла испытывали адские муки. Он понимал, что избавление – в нескольких дюймах, надо только повернуть ее к себе, задрать юбку и…

Шансов на это столько же, как если бы она находилась в Китае, с горечью подумал Дейн. Вот в чем беда с леди, одна из миллиона бед. Ты не можешь сделать свое дело, когда захочешь. Ты должен ухаживать, уговаривать, а потом делать это в подходящей кровати. И в темноте.

– Тогда оставайся, – сказал он. – Только больше не целуй меня, не провоцируй. И не говори про ночное облачение.

– Отлично, – сказала Джессика и беспечно огляделась, как будто сидела за чайным столиком. – Ты знаешь, что первая жена Шелли утопилась в Серпентайне?

– Моя первая жена обдумывает то же самое? – спросил он, глядя как-то неуверенно.

– Разумеется, нет. Женевьева говорит, что самоубийство из-за мужчины – непростительная бестактность. Я просто беседую.

Дейн подумал, что, несмотря на мучение, очень приятно держать на коленях приятно пахнущую леди, которая ведет бездумную беседу.

– Значит, ты временно прекратила злиться?

– Да. – Джессика посмотрела на его бесполезную левую руку, которая во время их пылких объятий соскользнула на сиденье. – Все-таки носи перевязь, Дейн, чтобы рука не болталась. Заденешь за что-нибудь, серьезно повредишь и не заметишь.

– Пару раз задел, – сказал он и хмуро посмотрел на руку. – И заметил, могу тебя уверить. Она все чувствует, только не работает. И не будет. – Он засмеялся. – Что, совесть замучила?

– Нет. Я думала отхлестать тебя кнутом, но ты бы ничего не почувствовал.

Он изучил ее нежную ручку.

– Для этого нужно больше мускулов, чем у тебя когда-нибудь будет. И ты никогда не будешь достаточно проворна, я увернусь и только посмеюсь.

Она подняла на него глаза.

– Ты будешь смеяться, даже если я сумею ударить. Ты будешь смеяться, если у тебя будет исполосована спина. Ты смеялся после моего выстрела?

– Пришлось, – весело ответил он, – потому что я потерял сознание. Смешно.

Это было смешно, понял он сейчас, глядя в холодную глубину серых глаз. Это было нелепо – возмущаться ею. Сцена в саду у Уоллингдонов была не ее затеей. Он начал подозревать, кто это устроил. Если его подозрение верно, то он вел себя не просто гадко, но непростительно глупо.

Он заслужил, чтобы в него стреляли. И она отлично это проделала. Вспоминая, он улыбнулся:

– Ты это великолепно проделала, Джесс, отдаю тебе должное.

– Признай – блестяще придумано и выполнено, – ответила она.

Он отвел глаза в сторону Ника и Гарри, которые с сонным видом изображали, что находятся в мире со всем миром.

– Было проделано очень хорошо, – сказал он. – Теперь я это понимаю. Красно-черный наряд, голос леди Макбет. – Дейн хохотнул. – При виде тебя мои отважные товарищи в ужасе разбежались – как дамочки на чаепитии при виде мыши. Может, стоило быть подстреленным ради этого зрелища? Шеллоуби, Гудридж в панике перед маленькой разъяренной феминой.

– Я не маленькая, – возразила Джессика. – Если ты такой неуклюжий остолоп, это не значит, что можешь делать из меня посмешище. К вашему сведению, милорд Голиаф, я выше среднего роста.

Он похлопал ее по руке:

– Не беспокойся, Джесс, я все равно на тебе женюсь и как-нибудь с этим справлюсь. Кстати, я купил доказательство.

Он сунул руку в глубокий карман кареты, нашарил сверток, и этого мгновения хватило, чтобы сердце у него тревожно забилось.

Он три часа выбирал подарок. Он скорее согласится быть растянутым на дыбе, чем вернется на Ладгейт-Хилл, дом тридцать два, и повторит эту треклятую процедуру. Пальцы сомкнулись на маленькой коробочке.

С бьющимся сердцем Дейн вытащил ее и неуклюже сунул Джессике в руки.

– Открой сама, – напряженно сказал он. – Одной рукой это дьявольски трудно.

Серые глаза метнулись к коробочке. Джессика ее открыла. Наступило короткое молчание. Он покрылся липким потом.

– О, – сказала она. – О, Дейн!

Беспомощная паника, слегка утихла.

– Мы же помолвлены, – натянуто сказал он. – Это обручальное кольцо.

Клерк задавал ему ужасные вопросы. Камень по дню рождения – Дейн понятия не имел, когда у нее день рождения. Камень под цвет глаз – нет такого камня, в природе не существует.

Подобострастный червяк даже осмелился предложить выложить ряд камней по начальным буквам послания: диамант – опал – рубин – опал – гранат – аметист – янтарь – «дорогая». Дейн чуть не лишился своего завтрака.

Наконец, когда он дошел до крайней степени отчаяния, наглядевшись на изумруды, аметисты, жемчуга, опалы, аквамарины и прочие чертовы камни, которые ювелир сможет вставить в кольцо… на последнем из тысячи обитых бархатом подносов Дейн его нашел.

Рубиновый кабошон,[7] отполированный так чисто, что казался жидким, в окружении потрясающих бриллиантов.

Он сказал себе, что ему плевать, понравится ей кольцо или нет. В любом случае ей придется его носить.

Оказалось, гораздо легче притворяться, когда ее нет. Легче убеждать себя, что выбрал это кольцо просто потому, что оно лучше всех. Легче спрятать на черном пустыре сердца истинную причину: это дань, и символическое значение этой дани так же слащаво и сентиментально, как любые из предложений клерка ювелирной лавки.

Кроваво-красный камень для храброй девушки, которая пролила его кровь. А феерическое сверкание бриллиантов – потому что молнии сверкали, когда она в первый раз его поцеловала.

Джессика подняла глаза. Их застилал серебряный туман.

– Оно прекрасно, – тихо сказала она. – Спасибо. – Джессика сняла перчатку, вынула кольцо из коробочки. – Ты должен сам мне его надеть.

– Должен? – Дейн постарался, чтобы это прозвучало с отвращением. – Какая-то сентиментальная чушь!

– Никто не видит, – сказала она.

Он взял кольцо, надел ей на палец и отдернул руку, боясь, что она заметит дрожь.

Джессика поворачивала руку так и этак, и бриллианты переливались.

Она улыбнулась.

– Хорошо, что подходит, – сказал Дейн.

– Идеально подходит. – Она повернулась, чмокнула его в щеку и быстро вернулась на место. – Спасибо, Вельзевул, – очень тихо сказала она.

Его сердце болезненно сжалось. Он взял вожжи.

– Поехали отсюда, пока не началось гулянье. – Голосу него был очень сердитый. – Ник! Гарри! Можете прекратить играть в мертвецов.

Они могли играть во что угодно. Их тренировал цирковой наездник, они любили выступления, отзывались на еле заметные подсказки, которым Дейн битых три дня учился у их прежнего хозяина. И хотя он знал, как это делается, даже он иногда должен был напоминать себе, что они реагируют на определенное движение поводьями и на интонацию, а не слушаются слов.

Больше всего они любили ту роль, которую играли по дороге к Гайд-парку, и Дейн дал им играть всю обратную дорогу. Это отвлекло внимание нареченной от него к молитвам о том, чтобы живой доехать до дома тети Луизы.

Обеспечив Джессику занятием, Дейн на досуге собрался с мыслями и сложил два и два, что следовало бы сделать давным-давно.

Зрителей было шесть, как сказал Геррард.

Дейн постарался вспомнить лица. Ваутри, да, он выглядел потрясенным. Рувьер, человек, которого Дейн явно смутил. Два француза, которых он часто видел в «Двадцати восьми». И две француженки: одна из них – незнакомая, вторая – Изабель Каллон, самая злобная сплетница Парижа… и любимая подруга Френсиса Боумонта.

Что Джессика сказала той ночью? Что-то насчет того, что сплетни бы умерли, если бы она не ворвалась в его дом.

Но может, и не умерли бы, понял Дейн. Может быть, интерес публики к его отношениям с мисс Трент достиг безумных размеров потому, что кто-то лил воду на мельницу слухов. Кто-то постоянно раздувал сплетни и поощрял спорщиков, зная, что Вельзевул придет в ярость.

Все, что требовалось от Боумонта, – это обронить словечко в нужной компании. У Изабель Каллон, например. Ей много не надо, потому что она ненавидит Дейна. Потом, посеяв семена, Боумонт мог бы ретироваться в Англию и наслаждаться местью с безопасного расстояния. И до упаду смеяться, когда будут приходить письма от приятелей с описанием последних событий в драме «Дейн—Трент».

Когда такое подозрение возникло впервые, Дейн подумал, что оно притянуто за уши, что это продукт воспаленного ума.

Сейчас это выглядело убедительнее любых других объяснений. По крайней мере, этим объяснялось, почему пресыщенный Париж проявил небывалый интерес к стычке одного уродливого англичанина с одной красивой английской феминой.

Он посмотрел на Джессику.

Она пыталась игнорировать «пляску смерти» в исполнении Ника и Гарри, разглядывая обручальное кольцо. Она не надела перчатку, вертела рукой, и бриллианты вспыхивали радужным огнем.

Ей понравилось кольцо.

Она купила красную шелковую ночную рубашку с черной оборочкой. Для брачной ночи.

Она целовала и трогала его. И не возражала против того, чтобы он ее целовал и трогал.

Красавица и Чудовище. Так их назвал бы Боумонт, ядовитая гадина.

Через тринадцать дней Красавица станет маркизой Дейн. И ляжет в кровать к Чудовищу. Голая.

Тогда Дейн сделает то, о чем мечтает уже целую вечность. Тогда она станет его, и ни один мужчина к ней не притронется, потому что она будет принадлежать исключительно ему.

Правда, на то, во что ему обойдется это «эксклюзивное владение», он мог бы купить Португалию.

С другой стороны, она – экземпляр высшего качества.

Леди. Его леди.

И весьма возможно, что Дейн получил ее во владение именно благодаря подлому, развратному, трусливому, злобному Френсису Боумонту.

В таком случае, решил Дейн, будет бессмысленным делом, а также напрасной тратой энергии, которую лучше приберечь для брачной ночи, рвать Боумонта на части.

По сути, Дейну следует поблагодарить его. Но маркиз Дейн – не очень вежливый человек. Он решил, что этот олух не стоит того, чтобы о нем беспокоиться.

Глава 10

Ярким воскресным утром одиннадцатого мая года тысяча восемьсот двадцать восьмого от Рождества Христова маркиз Дейн стоял перед настоятелем церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер с Джессикой, единственной дочерью сэра Реджинальда Трента, баронета.

Вопреки всеобщим ожиданиям крыша не рухнула, когда лорд Дейн вошел под священные своды, и молния не ударила во время церемонии. Даже в конце, когда он притянул к себе невесту и поцеловал так звонко, что она уронила молитвенник, гром не потряс стены церкви, хотя несколько пожилых дам упали в обморок.

Как следствие вечером того же дня мистер Роуленд Ваутри дал Френсису Боумонту расписку на триста фунтов. Мистер Ваутри уже написал и отослал подобные расписки на различные суммы лорду Шеллоуби, капитану Джеймсу Бертону, Огастусу Толливеру и лорду Эйвори.

Мистер Ваутри не знал, где и как достанет деньги на покрытие расписок. Как-то десять лет назад он сходил к ростовщику. Он узнал, что это такое. Знание обошлось ему двумя годами прозябания. Суть в том, что если тебе дают пятьсот фунтов, отдавать придется тысячу. Надо выжить из ума, чтобы повторить подобный эксперимент.

Он с жалостью думал, что без труда покрыл бы долг чести, если бы перед отъездом из Парижа не пришлось заплатить другие долги. А нынешнего долга могло не быть вовсе, если бы он извлек урок из парижского опыта: не заключать пари ни на что, связанное с Дейном.

Один раз он победил, хоть невелика была победа. Сначала он проиграл Изабель Каллон двести фунтов – та утверждала, что Дейн затащит мисс Трент в сад, чтобы заняться любовью.

– Ваутри отыгрался, когда вопреки предсказанию Изабель, Дейн, будучи пойманным, не стал разыгрывать из себя рыцаря-обожателя. Он повел себя как ему и подобало.

К несчастью для финансов Ваутри, так было только раз. Потому что не прошло и недели после того, как он поспорил, что Дейн не возьмет за себя мисс Трент, даже если ее подадут ему на золотом блюде – после того как эта сумасшедшая в него стреляла, – как Дейн пришел в «Антуан» и холодно объявил, что женится. Он сказал, что кому-то надо на ней жениться, потому что она представляет угрозу для общества, и только он настолько большой и подлый, что сможет с ней справиться.

Уныло размышляя о том, кто с кем справится, Ваутри с Боумонтом устроились за угловым столом в устричном домике мистера Пирка в Винигар-Ярде, что на южной стороне театральной Друри-Лейн.

Заведение не было элегантным, но Боумонт был к нему неравнодушен, поскольку это было любимое место артистов. Здесь также было очень дешево, что в данный момент не оставляло равнодушным Ваутри.

– Слышал, Дейн устроил вам представление, – сказал Боумонт после того, как официантка таверны налила им вина. – Запугал настоятеля. Засмеялся, когда невеста дала обет повиноваться. И чуть не раздавил ей челюсть, целуя.

Ваутри нахмурился:

– Я был уверен, что Дейн будет тянуть до последнего момента, а потом громко скажет «нет», засмеется и уйдет.

– Ты предполагал, что он будет обращаться с ней как с остальными женщинами, – сказал Боумонт. – Ты, видимо, забыл, что все остальные его женщины были проститутками, а для Дейна проститутки – приятные женщины, с которыми надо покувыркаться и забыть о них. А мисс Трент – девица благородная. Совсем другая ситуация, Ваутри. Хочу, чтобы ты это понял.

Теперь Ваутри понял. Все казалось так очевидно, что он удивлялся, как сам не сообразил. Леди – совершенно другая порода.

– Если бы раньше понял, ты бы сейчас не получил триста фунтов, – сказал Ваутри. Говорил он беспечно, но на сердце было тяжело.

Боумонт поднял стакан и посмотрел на свет, осторожно попробовал.

– Приемлемо, – сказал он. – Но едва-едва.

Ваутри сделал большой глоток.

– Чего бы я на деле желал, – продолжал Боумонт, – так это своевременно знать факты. Тогда дела пошли бы не так, как сейчас. – Он хмуро уставился на стол. – Если бы я тогда знал правду, то хотя бы намекнул тебе. Но не знал, потому что жена мне ничего не рассказывает. Видишь ли, я был уверен, что у мисс Трент нет ни гроша. Думал так до вчерашнего вечера, но меня просветил знакомый художник, который делает наброски для аукциона «Кристи».

Мистер Ваутри нерешительно воззрился на приятеля:

– Что ты хочешь сказать? Всем известно, что у сестры Перти Трента из-за его расточительности нет таких денег, чтобы швыряться ими на аукционах.

Боумонт огляделся по сторонам, пригнулся к столу и тихо сказал:

– Помнишь полусгнившую картину, про которую рассказывал Дейн? Которую эта ведьма купила у Шантуа за десять су?

Ваутри кивнул.

– Оказалось – русская икона, одна из самых прекрасных и необычных работ строгановской школы иконописи.

Ваутри тупо смотрел на него.

– Конец шестнадцатого века, – объяснил Боумонт. – Иконописная мастерская. Художники делали миниатюры для домашнего пользования. Искусная, кропотливая работа, дорогостоящие материалы… В наше время очень высоко ценится. Ее икона сделана на золоте. Золотая рама, инкрустированная драгоценными камнями.

– Понятно, что это дороже десяти су, – сказал Ваутри, стараясь сохранять безразличный вид. – Дейн говорил, что она проницательная особа. – Он в два глотка осушил бокал и налил еще. Уголком глаза он видел, что к ним приближается официантка с заказом. Скорее бы подошла. Он не хотел слушать дальше.

– Цену, конечно, дадут зрители, – продолжил Боумонт. – Но я оценил бы ее минимум в полторы тысячи фунтов. На аукционе выйдет в несколько раз дороже. Я знаю, по меньшей мере, одного русского, который за эту икону отдал бы первородство. Десять, а может, и двадцать тысяч.

Леди Гренвилл, дочь герцога Сазерленда, одного из богатейших людей Англии, принесла мужу приданое в двадцать тысяч фунтов.

Такие женщины, дочки пэров, вместе с их непомерным приданым были недостижимы для мистера Ваутри. Но мисс Трент, дочь незначительного баронета, принадлежала к тому же классу мелкопоместного дворянства, что и мистер Ваутри.

Он увидел, что имел прекрасную возможность обработать ее после того, как Дейн ее публично оскорбил и унизил. Тогда она была уязвима, и вместо того чтобы просто отдать ей свой сюртук, он мог бы разыграть галантного рыцаря. И тогда это он стоял бы с ней перед священником, в тот же самый день.

И тогда икона стала бы его, а умный Боумонт помог бы превратить ее в деньги… которые он знает куда девать. Роуленд Ваутри мог бы поселиться с довольно красивой женой в покое и комфорте и больше не зависеть от госпожи Фортуны, или, точнее, от прихотей маркиза Дейна.

А вместо этого Роуленд Ваутри наделал долгов на пять тысяч фунтов. Может, для некоторых это небольшие деньги, но для него – все равно что миллион. Его не очень заботили долги перед торговцами, но расписки, данные друзьям, крайне тревожили. Если он в ближайшее время их не погасит, у него не будет друзей. Джентльмен, который не заплатил долг чести, перестает быть джентльменом. Такая перспектива терзала больше, чем угроза долговой тюрьмы от ростовщиков или от владельца дома.

Он с отчаянием смотрел в будущее.

Определенные люди могли бы ему сказать, что Френсис Боумонт за двадцать шагов распознает отчаявшегося человека и получает огромное удовольствие растравляя его отчаяние. Но таких мудрых людей рядом не было, а сам по себе Ваутри был не слишком умным парнем.

Так что к тому времени, как они покончили с едой и опустошили полдюжины бутылок плохонького вина, мистер Боумонт выкопал глубокую яму, и мистер Ваутри провалился в нее с головой.

Примерно в то время, как Роуленд Ваутри проваливался в яму, новоявленная маркиза Дейн начала ощущать признаки трупного окоченения в седалище.

Вместе с супругом она с часу дня тряслась в элегантной колеснице, оставив гостей за свадебным столом.

Для человека, который смотрит на брак и на респектабельную компанию с видимым отвращением и презрением, Дейн вел себя на удивление добродушно. Казалось, он находил процедуру бесконечно смешной. Три раза он просил трясущегося священника говорить погромче, чтобы публика ничего не упустила. Дейн также решил, что будет хорошей шуткой устроить цирковое представление из поцелуя. Как еще он не перекинул ее через плечо и не унес из церкви, словно мешок с картофелем!

Джессика, скривившись, подумала, что если бы он так сделал, он все равно ухитрился бы выглядеть аристократом до кончиков ногтей. Скорее даже монархом. Она уже усвоила, что Дейн имеет преувеличенное представление о своей значимости и для него не играют никакой роли стандартные понятия о превосходстве.

Он отчетливо донес свою точку зрения до тетушки в тот день, когда вручил Джессике потрясающее обручальное кольцо. Привезя Джессику домой и проведя с ней час за просмотром списка гостей, меню и перечнем прочих свадебных неприятностей, он отослал ее из гостиной и долго разговаривал наедине с тетей Луизой. Он ей объяснил, как следует обращаться с будущей маркизой Дейн. Правила довольно простые. Джессике нельзя надоедать. Ей нельзя противоречить. Она ни перед кем не должна отчитываться, кроме Дейна, а он подотчетен только королю, и то когда в хорошем настроении.

На следующий день прибыл личный секретарь Дейна с кучей слуг и взял на себя дела. После этого Джессике оставалось только давать случайные распоряжения и привыкать к тому, что с ней обращаются как с чрезвычайно ценной и деликатной, всезнающей и вообще идеальной принцессой.

Все, кроме ее мужа.

Они ехали уже восемь часов, и хотя часто останавливались для смены лошадей, это бывало минутной задержкой.

Часа в четыре в Багшоте ей понадобилось в уборную, и, вернувшись, она увидела, что Дейн расхаживает возле кареты, нетерпеливо поглядывая на карманные часы. Он серьезно возражал против того, что она потратила на естественные нужды больше пяти минут, за которые конюх выпряг четверку лошадей и поставил новую.

– Все, что нужно сделать мужчине, – терпеливо разъяснила Джессика, – это расстегнуть пуговицы и прицелиться. Однако я женщина, и моя уборная и одежда не так хорошо приспособлены.

Он засмеялся, подсадил ее в карету, сказал, что она дьявольски надоедлива, но для того она и рождена, не так ли, чтобы быть надоедливой феминой? Тем не менее, когда ей в следующий раз понадобилось облегчиться через несколько миль после Андовера, он ворчливо сказал, что она может не спешить. Когда Джессика вернулась, он терпеливо потягивал пиво. Смеясь, он предложил ей глотнуть, и засмеялся еще веселее, когда она допила оставшуюся четверть пинты.

– Это было ошибкой, – сказал он, когда они уже были в пути. – Теперь ты захочешь останавливаться возле каждого заведения вплоть до Эймсбури.

Затем последовала серия шуток про уборные и горшки Джессика раньше не понимала, почему мужчины надрываются от смеха над такими анекдотами. Несколько секунд назад выяснилось, что они могут быть смешными в устах испорченного, но умного рассказчика.

Джессика приходила в себя после припадка смеха. Дейн откинулся назад – он, как всегда, занимал большую часть сиденья. Полуприкрытые глаза щурились, твердый рот изгибался в чудесной улыбке.

Она хотела рассердиться на него за то, что заставил ее смеяться над совершенно пустой, грубой историей, но не могла. Он был так очаровательно доволен собой.

Хуже того – она нашла Вельзевула очаровательным! Ничего не могла с собой поделать, ей хотелось заползти к нему на колени и покрыть поцелуями грешное лицо.

Он заметил, что она его изучает. Она понадеялась, что не выглядит такой уж влюбленной.

– Тебе удобно? – спросил он.

– Зад и ноги онемели, – сказала Джессика и слегка отодвинулась. Далеко отодвинуться не удалось бы даже в этой карете много просторнее, чем его коляска. Здесь тоже было только одно сиденье, и он занимал его большую часть, но к вечеру похолодало, а он был такой теплый.

– Надо было попроситься размять ноги, когда мы остановились в Уэйхилле, – сказал он. – Теперь не будет остановки до самого Эймсбури.

– Я почти не заметила Уэйхилл – в это время ты рассказывал самый дурацкий анекдот, который я когда-то слышала.

– Если бы он был более содержательным, до тебя не дошел бы юмор. А так ты очень смеялась.

– Не хотела тебя обижать. Думала, ты пытаешься произвести на меня впечатление, показывая выдающуюся ограниченность своего интеллекта.

Дейн ответил со зловещей усмешкой:

– Когда я решу произвести на тебя впечатление, миледи, поверь, интеллект не будет иметь к этому никакого отношения.

Она стоически выдержала его взгляд, хотя внутри поднялась буря.

– Не сомневаюсь, что это относится к брачной ночи, – с полным самообладанием сказала Джессика. – «Право первой ночи», за которое тебе пришлось заплатить грабительскую цену. Что ж, тебе будет легко произвести на меня впечатление, потому что у тебя большой опыт, а я ни разу этого не делала.

Он сдержанно ухмыльнулся:

– Но ты все-таки об этом знаешь. Тебя нисколько не озадачило, что делали леди и джентльмен на картинке в бабушкиных часах. И ты, кажется, прекрасно осведомлена, какие услуги оказывают проститутки.

– Между теоретическим знанием и практическим опытом большая разница, – сказала Джессика. – Признаюсь, последнее меня слегка беспокоит. Но ты человек, не скованный предрассудками, я уверена, ты не постесняешься меня инструктировать.

Джессика надеялась, что он не будет слишком нетерпелив в этом вопросе. Она быстро учится, она за относительно короткое время узнает, как доставлять ему удовольствие, если он даст ей шанс. Вот о чем она по-настоящему беспокоилась. Он привык к профессионалкам, которые умеют удовлетворять. Он запросто может устать и разозлиться на ее невежество и бросить ее ради женщин… менее надоедливых.

Она знала, что он везет ее в Девон с намерением оставить там после того, как насытится.

Она знала, что может до головной боли надеяться и делать попытки получить от него больше.

Весь мир, кроме горстки гостей на свадьбе, считает его монстром, а ее брак с проклятием рода Баллистеров – участью чуть лучше смертного приговора. Но когда он обнимал ее, он не был монстром, и потому Джессика не могла перестать надеяться на лучшее. А надеясь, решила, что должна попытаться.

Он отвел взгляд. Тер пальцем колено, хмуро смотрел на него, как будто какая-то морщинка имела наглость появиться на брюках.

– Думаю, мы обсудим это позже, – сказал он. – Я не… Господи, я думал, все довольно просто. Не то, что в университете первый раз пойти на экзамен по латыни или математике.

«Трудно только войти в твое черное сердце», – подумала Джессика.

– Когда я что-то делаю, я хочу делать это хорошо, – сказала она. – Вообще-то я всегда стремилась быть лучшей. Я ужасная спорщица. Наверное, потому, что вырастила так много мальчишек. Во всем, в том числе и в спорте, я должна была побеждать брата и кузенов, иначе они бы меня не уважали.

Дейн оторвал глаза от колена, но посмотрел не на нее, а в окно.

– Эймсбури, – сказал он. – Чертовски вовремя. Я проголодался.

От чего в настоящее время проклятие рода Баллистеров приходил в ужас, так это от брачной ночи.

Слишком поздно он понял свою ошибку.

Да, он знал, что Джессика – девственница. Как можно забыть, если в этом состояла самая чудовищная особенность ситуации: один из величайших дебоширов Европы потерял голову от страсти к жалкой английской старой деве.

Дейн знал, что она девственница, как знал, что ее глаза имеют цвет дартмурского тумана и так же изменчивы, как атмосфера этих предательских просторов. Знал так же хорошо, как то, что ее волосы – шелковистый черный янтарь, а кожа – бархат. Он это знал, и ему это было приятно, когда они стояли перед священником. На ней было серебристо-голубое платье, щечки нежно розовели, и она была не только самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел, но и самой чистой. Он знал, что ни один мужчина не обладал ею, она была его, и только его.

Он также знал, что будет с ней спать. Он давно об этом мечтал. Более того, дожидаясь этого в течение шести или семи вечностей, Дейн настроился сделать это подобающим образом – в роскошной гостинице, после вкусного ужина и нескольких бокалов доброго вина. Он как-то не принял в расчет, что «девственница» означает не только «нетронутая». Во всех своих жарких фантазиях он упускал один критический фактор: до него этим путем не проходила вереница мужчин. Он должен сам вломиться в нее.

Дейн боялся, что так и выйдет – он сломает ее. Карета остановилась. Подавив желание крикнуть кучеру, чтобы продолжал ехать – возможно, до Судного дня, – Дейн помог жене выйти.

Она взяла его под руку. Ее рука в перчатке никогда еще не казалась такой горестно маленькой, как в этот момент. Джессика настаивала, что она выше среднего роста, но что в этом за утешение, если мужчина величиной с дом и скорее всего так же по ней ударит, когда упадет на нее.

Он ее раздавит. Он что-нибудь ей сломает, разорвет. И если она не сойдет с ума, то с криком убежит, когда он попытается хоть когда-нибудь еще раз до нее дотронуться. Она убежит и никогда больше его не поцелует, не обнимет…

– Поднимите меня и дайте пинка, но то ли на меня угольная баржа надвигается, то ли это Дейн.

Хриплый голос вернул Дейна к действительности. Он не заметил, как вошел в гостиницу, как его приветствовал Хозяин; так же рассеянно он пошел за ним к лестнице, ведущей в заказанные Дейном комнаты.

Вниз спускался его старый одноклассник по Итону – Мэллори, или, скорее, теперь уже герцог Эйнсвуд. Прежний Герцог, девятилетний мальчик, год назад умер от дифтерии. Дейн вспомнил, что подписывал составленное секретарем письмо с соболезнованиями его матери, тактично объединенные с поздравлениями Мэллори, его кузену. Расходовать тактичность на Вира Мэллори – пустой труд.

Дейн не видел его с похорон Уорделла. Тогда его бывший однокашник был пьян, пьян он был и сейчас. Грязные волосы Эйнсвуда были похожи на крысиное гнездо, глаза покраснели и опухли, подбородок зарос двухдневной щетиной.

Нервы Дейна и так были напряжены. Сознание, что нужно представить это пресмыкающееся своей нежной, элегантной, чистой жене, переполнило чашу его терпения.

Он отделался коротким кивком.

– Эйнсвуд, какой сюрприз.

– Не то слово! – Эйнсвуд потопал до подножия лестницы. – У меня мозги набекрень! Последний раз, когда я тебя видел, ты сказал, что не вернешься в Англию ни ради кого, а если кто-то хочет, чтобы ты был на его похоронах, пускай приезжает околевать в Париж. – Налитые кровью глаза остановились на Джессике, он непристойно осклабился. – Э, разрази меня гром, в аду стало холодно? Дейн не только в Англии, но и разъезжает с пучком муслина в придачу.

Нити, сдерживавшие Дейна, начали лопаться.

– Я не спрашиваю тебя, в какой пещере ты живешь, если не знаешь, что я здесь уже месяц и сегодня женился, – холодно сказал он, сдержав раздражение. – Дело в том, что эта леди – миледи. – Он обратился к Джессике. – Мадам, имею сомнительную честь представить вам…

Его прервал грубый хохот герцога.

– Женился? Скорее поправься. Может, эта райская птичка – твоя сестра? Нет, скорее твоя двоюродная бабушка Матильда.

Каждая школьница знала, что «райская птичка» – синоним слова «потаскуха», и Дейн не сомневался – жена понимает, что ее оскорбили.

– Эйнсвуд, ты только что назвал меня лжецом, – сказал он угрожающе спокойно. – Ты оклеветал мою леди. Дважды. Даю десять секунд, чтобы попросить прощения.

Секунду Эйнсвуд смотрел на него, потом усмехнулся.

– Ты всегда был мастер запугивать, но этот наскок у тебя не пройдет. Я всегда распознаю мистификацию. Где ты в последний раз выступала, голубка? – спросил он Джессику. – В «Театре ее величества» на Хеймаркете? Видишь, я на тебя не клевещу. Я говорю, что ты выше его обычных штучек «Ковент-Гардена».

– Три раза, – сказал Дейн… – Хозяин…

Хозяин гостиницы, забившийся в темный угол холла, выполз наружу:

– Милорд?

– Будьте добры, проводите леди в ее комнату.

Джессика вцепилась в его руку:

– Дейн, твой приятель в подпитии. Ты ведь не можешь…

– Наверх, – сказал он. Она вздохнула и сделала как было приказано. Он проводил ее глазами до лестничной площадки, потом повернулся к герцогу, который тоже смотрел вверх. На его лице отражались похотливые мысли.

– Высший класс, – сказал его светлость и подмигнул Дейну. – Где ты ее нашел?

Дейн схватил его за галстук и припер к стене.

– Тупица, вонючий кусок лошадиного дерьма, я давал тебе шанс, кретин. Теперь придется свернуть тебе шею.

– Трясусь от страха, – сказал Эйнсвуд, загораясь воcторгом от перспективы подраться. – Если победа за мной, я получу эту крошку?

Немного позже Джессика, не слушая возражений горничной, стояла на балконе и смотрела на двор гостиницы. – Миледи, умоляю вас, отойдите, – ныла Бриджет. – Это зрелище не для вашей светлости. Вам станет плохо, я знаю, и в брачную ночь будет плохо.

– Я уже видела драки, но никогда в мою честь, – сказала Джессика. – Не то чтобы я ждала больших повреждений, я прикинула, соперники примерно равны. Дейн, конечно, больше, но он может драться только одной рукой. А Эйнсвуд не слишком силен, да к тому же изрядно пьян.

Булыжный двор внизу быстро заполнялся мужчинами, некоторые были в халатах и ночных колпаках. Известие о драке быстро распространилось, и, несмотря на поздний час, мало кто из мужчин устоял перед соблазном посмотреть. Не простую драку – соперники были королевскими пэрами. Редкое удовольствие для любителей бокса.

Каждый имел группу поддержки. Полдюжины хорошо одетых джентльменов были за Дейна. Пока камердинер Дейна Эндрюс помогал хозяину раздеться, они высказывали обычные громкие и противоречивые советы. Бриджет взвизгнула и удрала с балкона.

– Боже сохрани, они голые!

Джессику не интересовали «они», ее глаза были прикованы к одному мужчине, а он с обнаженным торсом был потрясающ.

Под светом факела блестела гладкая оливковая кожа, широкие плечи, сильные мускулы; свет любовно заливал твердые углы и гибкие полукружия грудных мышц. Он повернулся, и ей стали видны ослепительные глаза, блестящие, как черный мрамор, и скульптурные линии фигуры. Дейн вполне мог быть мраморным римским атлетом, воз родившимся к жизни.

Внутри все сжалось, ее охватила знакомая гремучая смесь томления и гордости.

«Мой!» – подумала она. Эта мысль была горько-сладкой, она несла с собой надежду и отчаяние. Он был ее по имени, по закону, церковному и светскому. Но не было такого закона, чтобы он стал ее по-настоящему, полностью ее. Для этого потребуется долгая и упорная борьба.

Джессика с жалостью подумала, что пьяный Эйнсвуд имеет больше шансов на победу, чем она. С другой стороны, он кажется не слишком умным, а для ее борьбы нужно не столько упорство, сколько ум.

Джессика не страдала нехваткой ума, а соблазнительное зрелище внизу давало более чем вескую мотивацию.

О на увидела, как один из мужчин вложил левую руку Дейна в самодельную перевязь. Соперники встали лицом друг к другу, чуть не соприкасаясь носами сапог.

Подали сигнал. Эйнсвуд мгновенно кинулся на противника, опустив голову и молотя кулаками. Дейн с улыбкой отступил, беззаботно уклоняясь от шквала ударов, давая герцогу наступать, Сколько хватало сил.

Но сколько бы ни было у того сил, он ничего не достиг, Дейн был легок на ногу, рефлексы у него были молниеносные, как и следовало, потому что Эйнсвуд был удивительно быстрым, несмотря на подпитие. Дейн вовлек его в веселую гонку. Удар за ударом сыпались, но били, кажется, только по воздуху, что приводило герцога в ярость.

Но он продолжал, вкладывая еще больше силы в нападение, пробуя под разными углами. Один удар пришелся Дейну по руке. Последовало стремительное движение – и Эйнсвуд пошатнулся, из носа потекла кровь.

– Боже мой, удар в нос, – пробормотала Джессика. – Никогда такого не получала. Его светлость тоже, можете быть уверены.

Эйнсвуд засмеялся и настырно ринулся в следующую атаку.

К этому времени Бриджет уже вернулась к новой хозяйке.

– Помилуй Бог, разве ему мало, что его ударили? – Она с отвращением сморщила нос.

– Они не чувствуют, пока все не кончится. О, отлично, Дейн! – закричала Джессика, когда мощный удар правой руки ее лорда обрушился герцогу в бок. – Так ему! Бей по корпусу, дорогой! Голова у этого олуха твердая, как наковальня!

К счастью, ее крик был не слышен за воплями собравшихся зрителей, иначе Дейн отвлекся бы на кровожадные советы жены – с печальным для себя результатом.

Во всяком случае, он выработал собственную манеру, и один – два – три жестоких удара по корпусу, наконец, повалили Эйнсвуда на колени.

Двое кинулись поднимать его светлость. Дейн отошел.

– Сдавайся, Эйнсвуд! – крикнул кто-то из кружка Дейна.

– Ага, пока он тебя не доконал.

Со своего привилегированного места Джессика не видела, какой урон нанес Дейн противнику, он был в крови, но кровь из носа всегда течет обильно.

Эйнсвуд встал, покачнулся.

– Продолжаем, Большой Клюв, – пыхтя, сказал он. – Я с тобой еще не закончил. – Он неуклюже замахал кулаками.

Дейн пожал плечами, шагнул вперед, проворным движением отбросил молотящие руки и вклинил кулак в живот противнику.

Герцог сложился, как тряпичная кукла, и опрокинулся. К счастью, друзья успели его подхватить, прежде чем голова его стукнулась о булыжник. Когда его привели в сидячее положение, он глупо ухмыльнулся, глядя на Дейна. По лицу текли пот и кровь.

– Извинения, – напомнил Дейн. Эйнсвуд несколько раз вздохнул.

– Прошу прощения, Вельз, – крякнул он.

– При первой возможности извинишься перед моей леди.

Эйнсвуд сел, кивнул, отдышался. Потом, к досаде Джессики, задрал голову к балкону и хрипло прокричал:

– Прошу прощения, миледи Дейн!

Тогда и Дейн поднял взгляд. Черные кудри упали на мокрый лоб, тонкий слой пота блестел на шее и плечах. Его глаза удивленно расширились, лицо болезненно исказилось, но в следующий миг вернулось знакомое насмешливое выражение.

– Миледи, – сказал он и театрально поклонился.

Джессика кивнула ему.

– Милорд. – Она готова была спрыгнуть с балкона к нему в руки. Одной рукой он дрался со своим другом, и все из-за нее. Он дрался умно, блестяще. Он был великолепен. Ей хотелось плакать. Она выдавила из себя дрожащую улыбку, отвернулась и поспешила уйти. Бриджет держала для нее открытую дверь.

Поначалу Дейн не понял, почему его невеста так улыбнулась, но потом оценил ситуацию и свой внешний вид и пришел к наихудшему выводу.

Он решил, что улыбка и холодное самообладание были выставлены для зрителей. Улыбка – это маскировка, как част о бывает и у него, и он легко мог вообразить, что за ней скрывается.

Еe муж – животное.

Он скандалил во дворе, как деревенский хам.

Он грязный, забрызган кровью Эйнсвуда, потный и вонючий.

А еще он полуголый, и факелы представили ей зловещую картину того, что он собирался скрыть в темноте, – тучное тело арапа.

Наверное, сейчас она склонилась над горшком, ее тошнит, а может, она запирает дверь и с помощью Бриджет придвигает к ней тяжелую мебель.

Дейн решил, что не будет отмываться в комнате, а сделает это снаружи, не слушая предостережений камердинера, что ночь холодная и сырая.

Чтобы не дать превзойти себя, Эйнсвуд присоединился к нему. Они молча обмывались, а друзья стояли вокруг, приветствовали их и спорили о перипетиях драки.

Закончив омовение, они стояли, таращились друг на друга, пожимали плечами, чтобы скрыть, что дрожат от холода.

Эйнсвуд заговорил первым:

– Надо же, женился. Кто бы мог подумать?

– Она в меня стреляла, – сказал Дейн. – Надо было ее наказать, иначе за мной начали бы гоняться с пистолетами все обиженные на меня женщины.

Он обвел собравшихся суровым взглядом:

– Если одной фемине простить, что она стреляла в Вельзевула, то другие подумают, что им простится стрельба по любому мужчине, под любым предлогом.

Мужчины замолкли, обдумывая возмутительную перспективу. У всех стали сосредоточенные лица.

– Я женился на ней ради служения обществу, – сказал Дейн. – Бывают случаи, когда мужчина должен подняться выше собственных мелких интересов и действовать на пользу друзьям.

– Должен, – сказал Эйнсвуд и расплылся в улыбке. – Но зачем ты пожертвовал мной? Она высший… Я хотел сказать, твоя леди чрезвычайно красива.

Дейн изобразил безразличие.

– Я бы сказал, прекрасна, – сказал Карругерс.

– Высшего качества, – сказал другой..

– Одета очень элегантно, – высказался еще один доброжелатель.

– Грациозна, как лебедь.

У Дейна распрямились плечи, раздулась грудь, но он ухитрился изобразить отвращение:

– Оставляю вас дубасить друг друга по мозгам, сочиняя оды ее совершенству. А я намерен пойти выпить.

Глава 11

Джессике принесли обед минут через двадцать после драки. Ее мужу – нет. Трактирщик сказал, что он пошел в бар вместе с приятелями и велел ее светлости не ждать.

Джессика не удивилась. Опыт говорил ей, что мужчины после неистовых усилий вышибить друг другу мозги становятся лучшими друзьями и празднуют свое сближение, напиваясь вусмерть.

Она съела обед, помылась и переоделась на ночь. Джессика не стала надевать красно-черную ночную рубашку. Его светлость придет не в таком состоянии, чтобы ее оценить. Она надела менее интересную кремовую, сверху – парчовый халат и уселась в уютное кресло возле камина с «Дон Жуаном» Байрона.

Далеко за полночь она услышала тяжелые шаги в коридоре и трио пьяных голосов, исполнявших похабную песню. Она встала и открыла дверь.

Дейн ввалился в комнату, шатаясь, подошел к ней.

– Видишь, жених пришел, – невнятно объявил он и обхватил Джессику рукой за плечи. – Убирайтесь, – сказал он двум своим приятелям. Они попятились, и он толчком закрыл дверь.

– Тебе было сказано не ждать.

– Я подумала, может, ты захочешь, чтобы тебе помогли. Эндрюса я отослала, он засыпал на ходу, А я все равно не сплю, читаю.

Сюртук и некогда белоснежная рубашка были помяты, галстук он потерял. Измазанные в крови брюки были влажными, сапоги хлюпали от налипшей на них грязи.

Дейн ее выпустил, покачнулся и уставился на сапоги, потом сквозь зубы выругался.

– Может, сядешь на кровать? – предложила Джессика. – Я помогу тебе разуться.

Он неуверенно двинулся к кровати. Ухватившись за столб, осторожно сел на матрас:

– Джесс.

Она подошла к опустилась на колени.

– Да, милорд.

– Да, милорд, – повторил он и засмеялся. – Джесс, миледи, я потерпел крушение. Повезло тебе.

Она стаскивала с него левый сапог.

– Насчет того, как мне повезло, мы еще посмотрим. Здесь только одна кровать, и если ты спьяну храпишь, как дядя Артур, мне предстоит скверная ночь – или то, что осталось от нее.

– Храплю, – сказал Дейн. – Беспокоится о храпе. Куриные мозги!

Она сняла сапог и взялась за второй.

– Джесс, – сказал Дейн.

– Хорошо, хоть узнаешь меня.

Правый сапог не поддавался. Она старалась не очень дергать, но все-таки Дейн повалился вперед и придавил ее.

– Ложись на кровать, – твердо сказала она. Он глупо ухмыльнулся.

– Ложись. – Он оглядел комнату с той же пустой ухмылкой. – Это как?

Она встала, уперлась руками ему в грудь и сильно толкнула. Он упал на спину, матрас застонал. Дейн хохотнул.

Джессика возобновила сражение с сапогом.

– Утонченная, – сказал он, глядя в потолок. – Утонченная леди Дейн. По вкусу как дождь. Моя большая боль в заднице.

Она сдернула сапог.

– He рифмуется. Байрона из тебя не выйдет.

В ответ раздался храп.

– Видишь, жених пришел, – передразнила она. – Спасибо, кровать большая. Моя вечная преданность не распространяется на то, чтобы спать на полу. – Джессика подошла к умывальнику, вымыла руки, сняла халат, повесила его на спинку стула. Потом обошла кровать с другой стороны и как можно дальше сдвинула постельные принадлежности. Далеко не получилось, его верхняя часть тела лежала по диагонали.

Она толкнула его в плечо:

– Подвинься.

Бормоча, Дейн повернулся на один бок, потом на другой. Джессика толкнула сильнее:

– Подвинься, черт возьми.

Он что-то буркнул и чуть-чуть подвинулся. Она продолжала толкать, и, в конце концов, он бессознательно положил голову на подушку и оторвал ноги от пола. Потом свернулся на кровати, словно ребенок.

Джессика залезла на кровать и сердито натянула на себя одеяло.

– Значит, я для тебя – боль в заднице? Лучше бы я столкнула тебя на пол.

Она посмотрела на него. Спутанные черные кудри упали на лоб, лицо во сне было гладким, как у невинного младенца. Правая рука сжимала угол подушки. Он сопел, но очень тихо – как будто ровно, медленно мурлыкал. Джессика закрыла глаза.

Хотя их тела не соприкасались, она чувствовала прогиб матраса под весом его тела… его запах – смесь дыма, спирта и его самого… и тепло, излучаемое большим телом.

Она ощущала совершенно неразумное огорчение… и обиду, если уж на то пошло.

Она ожидала, что Дейн опрокинет с друзьями несколько бокалов. Она ожидала, что он придет пьяный, но это было не важно. Он не первый и не последний жених, который приходит к невесте навеселе, она даже думала, что из-за этого он будет терпимее к её неопытности.

Если уж говорить правду, то она предпочла бы, чтобы он был пьян до бессознательного состояния. Дефлорация девственницы – не самая эстетичная процедура. Женевьева ей говорила, что часто самые толстокожие мужики впадают в истерику при виде крови девушки. Она также объяснила, как справляться с их истерикой, и многое другое.

Понимая, что ее будущее с Дейном зависит от первой ночи, Джессика приготовилась к ней, как генерал к решительному сражению. Она была хорошо информирована и решительно настроена сделать все наилучшим образом. Она приготовилась быть жизнерадостной, проявлять желание, отклик и внимание.

Но к такому она не была готова.

Дейн не школьник, он знает свои пределы. Знает, после какой дозы спиртного станет непригодным. И все-таки не остановился. В брачную ночь. Разум говорил, что для такого поведения должна быть какая-то типично мужская причина, и рано или поздно она ее узнает, и окажется, что это не имеет отношения к намерению показать, что он ее не желает, что он не собирался ее обидеть или вызвать другие мрачные чувства, одолевавшие ее в этот момент.

Но сегодня был длинный день, и большую его часть Джессика провела в напряженном ожидании того, чему не суждено было случиться.

Она была так измучена, что не могла заснуть, а завтра предстояло проехать миллион миль с той же неистовой скоростью, в том же возбужденном состоянии. Хотелось плакать. Больше того, хотелось кричать, бить его, вцепиться в волосы и вызвать у него такую же боль и злость, как у нее.

Она открыла глаза, села и огляделась в поисках чего-то такого, чем можно его ударить, не покалечив. «Можно вылить на него воду из кувшина на умывальнике», – подумала она.

Потом она поняла, что не должна была бы видеть умывальник. А она оставила гореть лампу возле кровати. Подвинувшись к краю, она погасила лампу.

Снова села, глядя в темноту. С улицы донеслось предрассветное чириканье птиц.

Дейн заворчал, беспокойно завозился.

– Джесс. – Голос был пьяный и сонный.

– По крайней мере, знаешь, что я здесь, – пробормотала она. – Уже кое-что. – Она со вздохом легла обратно. Когда она натягивала одеяло, то почувствовала, что матрас колышется. Неразборчивое ворчание, и он закинул руку на середину ее тела, а ногу – на ее ноги.

Он лежал поверх одеяла, она – под одеялом. Его руки были тяжелые, но очень теплые. Джессика почувствовала себя неизмеримо лучше. Через несколько секунд она заснула.

Первым осознанным ощущением Дейна была маленькая мягкая попочка, уткнувшаяся ему в живот, и круглая грудь под рукой. Он мгновенно связал эти приятные части тела с феминой, которой они принадлежали, на него нахлынули прочие воспоминания, и от отвращения к себе с него мигом слетело настроение сонного умиления.

Он скандалил во дворе, как неотесанный мужлан, а его жена на это смотрела. Он выпил столько вина, что по нему можно было бы доплыть до Индии, и вместо того чтобы благоразумно выйти из бара в прихожую, он дал своим придурковатым приятелям затащить себя в комнату к невесте. И словно невесте мало было видеть его противным и вонючим, он должен был продемонстрировать себя во всей пьяной непристойности. Даже после этого он мог бы из вежливости свернуться на полу подальше от нее, но нет, он завалился на кровать всем своим слоноподобным проспиртованным телом, и его утонченная леди-жена снимала с него сапоги.

Его лицо горело.

Дейн откатился и уставился в потолок.

По крайней мере, он ее не тронул. Именно с этой целью он выпил больше того, к чему привык. Чудо, как он одолел лестницу.

Мог бы обойтись без этого чуда. Он еще много без чего мог бы обойтись, например, без всяких воспоминаний. Он желал, чтобы его всего парализовало, как левую руку.

Сатанинский кузнец опять воспользовался его головой, как наковальней. Повар Люцифера перемешивал отвратительное рагу у него во рту. Пока Дейн спал какие-то жалкие несколько часов, Князь Тьмы, видимо, приказал стаду разъяренных носорогов пробежаться по его телу.

Рядом с Дейном завозился источник его неприятностей. Он осторожно сел и поморщился, когда тысячи иголок пронзили левую руку и прожгли кисть. Каждая кость, каждый мускул, каждый внутренний орган бурно протестовал, но он встал и проковылял к умывальнику.

Сзади послышался шорох, потом сонный женский голос спросил:

– Дейн, помощь нужна?

Сознание, все, какое было у лорда Дейна, кануло вниз по роковому склону и угасло где-то на уровне десятого дня рождения. При звуке голоса жены, предлагавшей помощь, оно воскресло, как Лазарь из мертвых. Оно впилось скрюченными пальцами в сердце, издало такой вопль, от которого должно было вдребезги разлететься окно, и кувшин с водой, и зеркало на умывальнике, куда смотрелся Дейн.

«Да, – молча ответил он. – Мне нужна помощь. Я хочу заново родиться на свет именно в эту минуту».

– Осмелюсь предположить, у тебя зверски болит голова, – сказала Джессика после долгого молчания. – Бриджет скоро встанет, я пошлю ее вниз приготовить для тебя лекарственную смесь. И закажем легкий завтрак, хорошо?

Пока она говорила, слышался шорох. Он не глядя понимал, что она встает с кровати. Когда дна подошла к стулу взять халат, он отвернулся к окну. Тусклое солнце пятнами покрывало подоконник и пол. Он предположил, что время – после шести утра. Понедельник. Двенадцатое мая. День после свадьбы.

А также день его рождения, с неприятным удивлением вспомнил Дейн. Ему тридцать три года. И он проснулся в том же состоянии, в каком приветствовал этот день последние двадцать лет и будет приветствовать двадцать следующих, уныло подумал он.

– Лекарства нет, – пробормотал он.

Она шла к двери, при его словах остановилась и обернулась.

– Может, поспорим?

– Ты только ищешь повод, меня отравить. – Он взял кувшин и неуклюже налил воду в таз.

– Если не боишься попробовать, я обещаю почти полное выздоровление до отъезда, – сказала она. – Если к тому времени ты не почувствуешь себя лучше, объявишь штраф по своему выбору. Если тебе станет лучше, отблагодаришь тем, что мы остановимся в Стоунхендже и ты дашь мне его осмотреть без язвительных замечаний и жалоб на задержку.

Взгляд устремился на нее и быстро отскочил. Но недостаточно быстро. Спутанные черные волосы лежали на плечах, щеки еще розовели со сна, как перламутрово-розовые мазки краски на белом фарфоре. Никогда еще она не казалась ему такой хрупкой. Растрепанная, неумытая, с поникшим от усталости гибким телом, никогда она не была так прекрасна.

«Красавица и Чудовище», – подумал Дейн, глядя на себя в зеркало.

– Если мне не станет лучше, твои колени мне послужат подушкой на пути к Девону, – сказал он.

Она засмеялась и вышла.

В половине восьмого утра в двух милях от Эймсбури Дейн сидел, прислонившись к огромному камню над равниной Солсбери. Перед ним расстилалось зеленое волнистое одеяло с редкими желтыми прямоугольниками созревших полей. Пейзаж был утыкан отдельными домиками, местами попадались стада овец и коров, словно их лениво разбросала рука гиганта. Та же небрежная рука воткнула рощицы на горизонте и на небольших полянках между склонами холмов.

Дейн поморщился: одеяло, полянка, неуклюжая рука… Не надо было глотать благовонную жидкость, которую дала Джессика. Только он начал себя чувствовать лучше, как его снова охватила жажда.

У него не было женщины несколько недель… месяцев. Если он в ближайшее время не получит облегчение, придется кого-нибудь покалечить. Побольше народу. Избиение Эйнсвуда ни на йоту не улучшило его состояние. Пьянство только ненадолго оглушило. Может, можно было подыскать проститутку подходящих габаритов, но Дейн подозревал, что толку будет не больше, чем от пьянства и драки.

Он хотел свою нежную, прискорбно хрупкую жену и был не способен трезво мыслить с той минуты, как ее встретил. Было тихо. Когда она двигалась, он слышал шелест дорожного платья. Дразнящий шорох приближался, и Дейн старательно смотрел прямо перед собой, пока она не остановилась в метре от него.

– Как я понимаю, один из камней упал не так давно, – сказала она.

– В тысяча семьсот девяносто седьмом году, – сказал он. – Мне говорил итонский приятель. Он заявил, что камень подняли в тот день, когда я родился. Так что я подсчитал. Он не прав. Мне в то время было уже полных два года.

– Осмелюсь предположить, ты кулаками вбиваешь истину в своих школьных друзей. Ведь это был Эйнсвуд?

Несмотря на короткую утреннюю прогулку, она выглядела усталой. Слишком бледная, вокруг глаз – тени. Его вина.

– Кто-то другой, – коротко сказал он. – И не думай, что я скандалю с каждым дураком, который пытается упражнять на мне свой слабый умишко.

– Ты не скандалил, – сказала она. – Ты самый умный боец из всех, кого я видела. Я бы сказала, интеллектуальный. Ты раньше самого Эйнсвуда знал, что он сделает.

Она отошла к упавшему камню.

– Не понимаю, как ты управился с одной рукой. – Джессика бросила зонтик на камень и встала в стойку, сжав кулаки. – Я думала: как он сможет защищаться и бить одновременно? Но ты сделал иначе. – Она отвела голову в сторону, будто уклоняясь от удара, и прыгнула назад. – Ты уклонялся, отступал, завлекал его, чтобы он впустую расходовал силы.

– Это было нетрудно, – сказал Дейн, опешив от удивления. – Он был не такой подвижный, как мог бы быть. Не такой быстрый, как в трезвом состоянии.

– Я трезвая. – Джессика вспрыгнула на камень. – Иди сюда, посмотришь, насколько я быстрая.

На ней была шляпа из итальянской соломки с цветами и атласными лентами, которые она завязала под левым ухом огромным бантом. Дорожное платье – обычное модное безумие из оборок, кружев и пышных рукавов. Над локтями рукава были стянуты атласными завязками, так что они становились похожими на шары. Внизу завязки болтались до середины локтя.

Дейн не помнил, чтобы видел что-либо столь же смехотворное, как эта глупая фемина в боксерской стойке на камне. Он подошел, кривя рот:

– Расслабься, Джесс. Ты выглядишь совершенно безмозглой.

Она выбросила вперед кулак. Он рефлекторно отклонил голову, и она промазала, но всего на волосок.

Дейн засмеялся, и что-то ударило его по уху. Он прищурился. Она улыбалась, в серых глазах вспыхнули искры, близнецы-проказницы.

– Тебе не больно, Дейн? – с преувеличенной заботой поинтересовалась она.

– Ты думаешь, что можешь причинить боль вот этим? – Он схватил ее за руку.

Она потеряла равновесие, споткнулась и уцепилась за его плечо.

Ее рот был в нескольких дюймах от его.

Дейн впился в нее свирепым поцелуем, выпустил ее руку и обнял за талию.

Голову пригревало утреннее солнце, но он ощущал его как дождь, как летнюю грозу, гром желания гремел в ушах, колотилось сердце.

Он углубил поцелуй, он пил сладкий жар ее рта, и его опьянил ответный поцелуй. Языки сплетались в дразнящем танце, у него кружилась голова. Нежные руки обвили его за шею и сдавили. Круглые груди прижимались к его груди. Его рука скользнула вниз и подхватила округлые ягодицы.

«Моя!» – подумал он. Легкая, нежная, скругленная до сладостного совершенства – и его. Его собственная жена соблазняет его невинным, распутным ртом. Как будто хочет его, как будто чувствует то же, что и он, – безумную, изматывающую потребность.

Не размыкая губ, Дейн снял ее с каменного пьедестала, положил на твердую землю… и тут хриплый крик откуда-то сверху вернул его к действительности.

Отвратительная ворона бесстрашно опустилась на камень и повернула к Дейну носатый профиль, одним глазом поглядывая с насмешливым изумлением.

Большой Клюв – так назвал его вчера Эйнсвуд. Одна из его старых итонских кличек – Уховертка, Черный Мавр и прочие нежности.

Дейн покраснел и отвернулся от жены.

– Поехали, – сказал он, в резком голосе слышалась горечь. – Не можем же мы весь день тут околачиваться.

Джессика слышала эту горечь, видела, как покраснела оливковая кожа. Несколько мгновений она боялась, что чем-то его обидела или вызвала отвращение, но он наклонился и подал ей руку. Взяв его за искалеченную руку, она ее сжала, а он посмотрел на нее и сказал:

– Ненавижу ворон. Горластые, грязные.

Джессика предположила, что лучшего объяснения он просто не нашел.

– Как я понимаю, это потому, что ты очень высокородный, породистый. Для меня она – часть пейзажа. Я нахожу все это очень романтичным.

Он усмехнулся:

– Думаю, ты хотела сказать «очень варварским».

– Нет. Я была в руках мрачного, опасного героя среди руин Отоунхенджа, на древнем месте, полном загадок. Сам Байрон не написал бы более романтичную сцену. Я знаю, ты уверен, что в тебе нет ничего романтичного, а если бы нашел хоть косточку романтизма, ты бы ее сломал. Но можешь не беспокоиться, я никому не скажу.

– Я не романтичный, – упрямился Дейн. – И уж конечно, не высокородный. А что касается «породистый» – так ты знаешь, что я наполовину итальянец.

– Твоя итальянская половина тоже голубой крови, – сказала она. – Герцог д’Абонвиль сказал мне, что твоя мать из древнего флорентийского дворянского рода. Кажется, именно это примирило его с нашим браком.

Он выдал серию незнакомых слов, она предположила, что это ругательства на языке его матери.

– Он собирается жениться на Женевьеве, – утешая, сказала Джессика, – поэтому так обо мне заботится. В их союзе есть свои плюсы. Он будет держать Берти в руках, а это значит, что в будущем тебя не будут беспокоить финансовые затруднения моего брата.

Дейн задумчиво молчал, пока они не вернулись в карету. Вздохнув, он откинулся на спинку диванчика и закрыл глаза.

– Романтичный. Высокородный. Порода. И тебе служит утешением, что любовник бабушки будет держать в руках твоего безмозглого брата. Знаешь, Джессика, ты умалишенная, как и другие члены – в том числе перспективный член – твоей семьи лунатиков.

– Ты собираешься спать? – спросила она.

– Мог бы, если ты попробуешь помолчать три минутки.

– Я тоже устала. Не возражаешь, если я прислонюсь к тебе? Я не могу спать, выпрямившись.

– Сначала сними эту идиотскую шляпу, – пробормотал Дейн.

Она сняла шляпу и положила голову ему на руку. Через мгновение он чуть-чуть подвинулся, чтобы ее голова легла ему на грудь. Так было удобнее.

Это также было утешением, в котором Джессика сейчас нуждалась. Позже она разберется, что оттолкнуло его во время их объятия и почему он так напрягся, когда она заговорила о семье его матери. А пока она была довольна тем, что было восхитительно похоже на внимание к ней со стороны мужа.

Они проспали большую часть пути вплоть до границы Дегона. Несмотря на задержку, к концу дня они доехали до Эксетера. Потом пересекли реку Тейн, свернули к Буви-Треиси и переехали через реку Буви. Несколько извилистых миль к востоку – и Джессика впервые увидела странные каменные образования Дартмура.

– Хейторские скалы, – сказал Дейн, показав в свое окно на выход скальных пород на вершине холма. Джессика уселась к нему на колени, чтобы лучше их рассмотреть. Он засмеялся:

– Не беспокойся, не упустишь. Тут такого много, куда ни посмотри. Скалистые вершины, пирамиды из камней, курганы, болота. Ты вышла за меня замуж, и тебя занесло в «отдаленный форпост цивилизации», которого ты желала избежать. Добро пожаловать, леди Дейн, в унылый, дикий Дартмур.

– По-моему, он прекрасен, – тихо сказала Джессика. «Как и ты», – хотелось ей добавить. – Придется побить тебя еще в одном пари, – сказала она в угрюмую тишину пейзажа, – чтобы ты сводил меня в скалы.

– Где ты подхватишь воспаление легких, – сказал Дейн. – Там холодно, ветрено и сыро и по десять раз за час климат меняется от свежей осени к зиме и обратно.

– Я никогда не болею. Я не высокородная знать – в отлитие от определенных индивидов, которых не буду называть по имени.

– Ты бы лучше слезла с моих коленей, – сказал он. – Скоро будем в Аткорте, слуги выйдут навстречу при всех боевых регалиях. У меня будет бледный вид, потому что ты меня всего измяла, больше вертелась, чем спала. Я едва сомкнул глаза за всю дорогу.

– Значит, ты храпел с открытыми глазами, – сказала она, сползая на свое место.

– Я не храпел.

– Несколько раз всхрапнул прямо мне в ухо.

Даже его басовитый храп ее совершенно очаровал. Дейн нахмурился.

Не обращая на это внимания, Джессика снова обратила взгляд на пейзаж.

– Почему ваш дом называется Аткорт? В честь битвы при Бленхейме?

– Первоначально Баллистеры жили севернее, – сказал Дейн. – Одному из них взбрело в голову взять земли Дартмура, а также дочку и единственную выжившую наследницу сэра Гая де Ата, крутого парня этих мест. Раньше его звали Гай Смерть, потом он поменял имя – по понятной причине. Моему предку отдали дочь и имение на тех условиях, что он сохранит это причудливое имя. Вот почему мужчины моей семьи ставят Гай де Ат перед Баллистер.

Джессика читала это имя на многочисленных документах, касающихся свадьбы.

– Себастьян Лесли Гай де Ат Баллистер, – сказала они с улыбкой. – А я думала, у тебя так много имен, потому что тебя самого очень много.

Лицо его вдруг омрачилось. Сжались в тонкую линию губы. Что за нерв она нечаянно задела?

У нее не было времени подумать, потому что Дейн схватил забытую шляпку и напялил ей на голову задом наперли и ей пришлось поправить шляпу и завязать ленты. Потом она стала приводить в порядок платье, в котором она ехала с самого утра, потому что карета сворачивала к воротам и плохо скрытое волнение Дейна говорило о том, что эта дорога ведет, к его дому.

Глава 12

Несмотря на незапланированную остановку в Стоунхенде, карета подъехала к входу в Аткорт ровно в восемь часов, как и хотел Дейн. В восемь двадцать Дейн с новобрачной проинспектировали домашнюю армию, выстроенную в церемониальном порядке, и, в свою очередь, подверглись пристальному изучению. За редким исключением никто из персонала раньше в глаза не видел своего хозяина, тем не менее все были отлично вышколены, получали прекрасное жалованье и потому не проявляли никаких эмоций, в том числе любопытства.

Все было подготовлено так, как приказал Дейн, все доставлялось минута в минуту потому графику, который Дейн прислал заранее. Две ванны были приготовлены, пока они осматривали строй слуг. Одежда к обеду была поглажена и аккуратно разложена.

Первое подали в то мгновение, когда лорд и леди сели друг против друга на разных концах длинного стола в похожей на пещеру столовой. Холодные блюда приносили холодными, горячие – горячими. Камердинер его светлости Эндрюс стоял возле него и помогал там, где требовались две руки.

Джессика ничем не показала, что на нее произвели впечатление столовая размером с Вестминстерское аббатство и дюжина лакеев в униформе, ожидавших перемены блюд возле бокового стола.

Без четверти одиннадцать она встала из-за стола и оставила Дейна в одиночестве пить портвейн. Так холодно, как будто сто лет была здесь хозяйкой, она сообщила управляющему, Родстоку, что чай будет пить в библиотеке.

Стол был расчищен от книг к тому моменту, как она вошла в дверь, и в тот же миг перед Дейном поставили графин. С тем же ненавязчивым молчанием ему наполнили бокал, и сонм слуг исчез столь же призрачно тихо и быстро, когда он сказал:

– На этом все.

Впервые за два дня у Дейна появилось подобие уединения и первый шанс обдумать дефлорацию невесты – с тех пор как он понял, что это проблема.

Думал он о том, что день был долгий, что парализованную руку колет, и что в столовой слишком тихо, и ему не нравится цвет штор, и пейзаж, висящий над камином, слишком мал для такой комнаты.

Без пяти одиннадцать, так и не притронувшись к бокалу, он встал и пошел в библиотеку.

Джессика стояла перед книжной стойкой, на которой лежала семейная Библия, открытая на странице с перечнем свадеб, рождений и смертей. Когда вошел муж, она бросила на него укоризненный взгляд:

– Сегодня у тебя день рождения. Почему ты не сказал?

Дейн подошел и, когда она показала на строчку, усмехнулся.

– Надо же, дражайший родитель не вымарал мое имя. Я изумлен.

– И я должна поверить, что ты никогда не заглядывал и эту книгу? Что ты не интересовался предками – при том, что все знаешь о Гае де Ате?

– Воспитатель рассказывал мне о моих предках. Он старался оживить школьный курс истории регулярными прогулками по портретной галерее. «Первый граф Блэкмор, торжественно объявлял он перед портретом шевалье с длинными золотистыми кудрями, – получил титул в правление короля Карла II». Далее учитель распространялся, о событиях того времени и объяснял, как в них участвовал мой благородный предок и чем заслужил графство.

Учитель рассказывал, а не отец.

– Я бы тоже хотела, чтобы меня так поучили, – сказала Джессика. – Может, завтра прогуляешься со мной по портретной галерее? Наверное, она длиной в десяток миль.

– Сто восемьдесят футов, – сказал Дейн и снова посмотрел на страницу. – У тебя сложилось преувеличенное представление о размерах Аткорта.

– Привыкну. Я же не очень разевала рот и дивилась, когда меня ввели в деревенский храм, иначе известный как апартаменты ее светлости.

Он все еще смотрел на страницу, где была запись о его рождении. На лице оставалось язвительное выражение, но в глазах она увидела смятение. Джессика подумала, что причина его тревоги – строчка ниже, и пожалела его.

– Я потеряла родителей через год после того, как ты потерял мать. Несчастный случай на дороге.

– Она умерла от лихорадки. Он это тоже записал, – удивленно сказал Дейн.

– А кто записал о смерти отца? Это не твой почерк.

Дейн пожал плечами.

– Наверное, секретарь или викарий. – Он оттолкнул ее руку и захлопнул старинную Библию. – Если хочешь узнать семейную историю, у нас целые тома на полках в конце комнаты. Записано дотошно, чуть ли не со времен римских завоевателей.

Джессика снова открыла Библию.

– Ты глава семьи и теперь должен вписать меня, – ласково сказала она. – Ты обзавелся женой и должен зафиксировать это.

– Должен, причем сию минуту? – Дейн поднял брови. – А что, если я решу не оставлять тебя женой? Мне что, возвращаться и вычеркивать?

Джессика отошла от книжной стойки к письменному столу, взяла перо и чернильницу и вернулась к нему.

– Хотела бы я посмотреть, как ты от меня избавишься.

– Могу получить аннулирование брака, – сказал Дейк. – На том основании, что в момент совершения контракта был душевнобольным. Только позавчера по этой причине аннулировали брак лорда Портсмута.

Но он взял у нее перо и превратил в целую церемонию процесс записи о браке, написав это размашистым почерком и украсив завитушками.

– Ах как красиво, – сказала Джессика и наклонилась, приглядываясь. – Спасибо, Дейн. Теперь я вошла в историю Баллистеров. – Она постаралась, чтобы груди плотно легли ему на руку.

Дейн это почувствовал. И отпрянул, как от горячих углей.

– Да, ты обессмертила себя в этой Библии, – сказал он. – Как я понимаю, теперь ты потребуешь портрет, и мне придется одного из предков отправить в кладовку, чтобы освободить место для тебя.

Джессика надеялась, что ванна, обед и пара бокалов вина успокоят его, но он опять был таким же ершистым, как при въезде в ворота Аткорта.

– В Аткорте есть призраки? – спросила она со старательным безразличием, подходя к книжным полкам. – Должна ли я приготовиться к звону цепей, или жуткому вою среди ночи, или к дамам и джентльменам в старинных нарядах, которые будут бродить по коридорам?

– Господи, нет! Кто вбил тебе в голову всю эту чушь?

– Ты. – Она приподнялась на цыпочки, разглядывая корешки книг. – Не могу понять, ты накачиваешь себя для того, чтобы сказать мне какую-то гадость или сам ожидаешь гадостей? Я подумала, что, может, какие-то духи Баллистеров появляются в самый неподходящий момент?

– Ни на что я себя не накачиваю. – Дейн подошел к камину. – Я вполне спокоен, как и должен быть в своем проклятом доме.

Где историю семьи рассказал учитель, а не отец. Где мать умерла, когда ему было десять лет от роду… и ее потерю он до сих пор переживает. Где есть огромная старинная семейная Библия, которую он ни разу не раскрывал.

Джессика подумала: а знал ли он имена умерших двоюродных сестер и братьев, или только что впервые их прочитал, как и она?

Она взяла красивый том Байрона в дорогом переплете.

– Это мог купить только ты, – сказала она. – Последние песни «Дон Жуана» вышли всего четыре года назад. Не знала, что ты любишь Байрона.

– Не люблю. Я познакомился с ним, когда был в Италии. Купил эту вещь, потому что автор – испорченный парень, а содержание книги непристойно, по общему мнению.

– Иными словами, ты ее не читал. – Джессика открыла книгу и выбрала строфу из первой песни.

Вполне корректен был ее супруг
Пятидесяти лет. Оно обычно,
Но я бы променял его на двух
По двадцать пять. Ты скажешь – неприлично?[8]

Твердый рот Дейна дернулся. Джессика пролистала несколько страниц.

Она вздохнула, вспыхнула, смутилась,
Шепнула: «Ни за что!» – и… согласилась.

На третьей песне Дейн отошел от камина. На одиннадцатой сел рядом с ней. К четырнадцатой вальяжно вытянулся, подложив под голову диванную подушку, а под ноги – мягкую скамеечку. В процессе чтения его увечная левая рука каким-то образом очутилась на ее колене. Джессика сделала вид, что этого не заметила, и продолжала читать – о горе Дон Жуана при прощании с родиной, о его решении исправиться, о его неувядающей любви к Юлии, о том, что он никогда ее не забудет и ни о ком, кроме нее, не будет думать.

Но нет лекарства от болезни мозга.
Корабль накренился, и его стошнило.

Дейн фыркнул.

«Скорей туманом станет океан,
И в океане суша растворится!»
(Тут ощутил он приступ тошноты.)
«О Юлия! (А тошнота сильнее.)
Предмет моей любви, моей тоски!
Баттиста! Педро! Где вы, дураки?..»

Если бы она читала это одна, как накануне вечером, она бы засмеялась, но ради Дейна прочитала любовные вопли Дон Жуана с мелодраматичной мукой, что только усилило эффект от описания морской болезни.

Она делала вид, что не замечает, что рядом с ней большое тело сотрясается от молчаливого смеха и что ветерок от полузадушенного смешка щекочет ее макушку.

«Возлюбленная Юлия, услышь…»
(Но далее невнятно из-за рвоты.)

Ветерок коснулся уха, и Джессике не надо было поднимать голову, чтобы понять, что Дейн наклонился и смотрит в книгу. Она перешла к следующей песне, чувствуя над, ухом его теплое дыхание.

– «Еще вздыхал бы долго Дон Жуан…»

– «Но лучше всяких рвотных океан», – торжественно закончил он.

Тогда она разрешила себе поднять глаза, и он тут же отвел взгляд в сторону. Суровое красивое лицо стало непроницаемым.

– Не могу поверить – ты купил книгу и ни разу ее не читал! Ты понятия не имел, что теряешь, верно?

– Я уверен, что веселее слушать, как ее читает женщина. И уж конечно, меньше труда.

– Тогда буду читать тебе регулярно. Я сделаю из тебя романтика.

Он отодвинулся, бессильная рука упала на диван.

– Ты называешь это романтикой? Байрон – законченный циник.

– В моем словаре романтика – не слезливые и слащавые сантименты, а блюдо, приправленное карри, наперченное волнением, юмором и здоровой долей цинизма. – Джессика опустила ресницы. – Я думаю, из тебя получится отличное блюдо, Дейн, после небольшой подгонки.

– Ты собралась подгонять меня?

– Разумеется. – Она похлопала его по руке. – Брак требует подгонки с обеих сторон.

– Но не этот брак, мадам. Я заплатил – причем с огромной переплатой – за слепое подчинение, а это…

– Естественно, ты хозяин в своем доме. Я никогда не встречала человека, более приверженного желанию подчинять себе всё и вся, но даже ты не в состоянии думать обо всем или искать то, чего не знаешь. Смею сказать, в браке есть много положительных сторон, о которых ты не подозреваешь.

– Только одна, – сказал он и прищурился. – И уверяю вас, миледи, я о ней уже думал. Часто, потому что это единстве иное…

– Сегодня утром я придумала средство против твоего недомогания, – сказала она, подавив приступ раздражения и тревоги. – А ты думал, что средства нет. Только что благодаря мне ты открыл Байрона. Это подняло тебе настроение.

Дейн отпихнул скамейку для ног:

– Понятно, вот о чем ты хлопочешь – повеселить меня. Смягчить, или хотя бы попытаться.

Джессика закрыла книгу. Она принимала решение быть терпеливой, исполнять свой долг, заботиться о нем, потому что он в этом крайне нуждается, хоть сам этого не понимает. Теперь она удивлялась, зачем хлопочет. После вчерашней ночи, после этого утра, после того, как он изгнал ее на дальний конец длиннющего стола, этот болван имеет бесстыдство сводить ее сверхчеловеческие усилия к попыткам манипулировать им. Ее терпение лопнуло.

– Попытаться… умаслить… тебя. – Она с трудом вытаскивала из себя слова, они бились внутри, наполняя сердце возмущением. – Самоуверенный олух, неблагодарная тварь.

– Я не слепой и знаю, чего ты добиваешься, и если ты думаешь…

– И если ты думаешь, что я не смогу заставить тебя есть с моей руки, если этого захочу, то подумай получше, Вельзевул.

Наступило короткое грозное молчание.

– С твоей руки, – очень тихо повторил он.

Она знала этот тон и то, что он сулит, и в голове раздался крик: «Беги!» Но остальная часть мозга раскалилась oт злости. Медленно, осторожно она положила левую руку на колено ладонью вверх, указательным пальцем правой руки нарисовала в центре кружок.

– Вот отсюда, – сказала она так же тихо, как он, и рот ее насмешливо скривился. – Так вот, Дейн. С ладошки. А потом, – она постучала по центру круга, – я заставлю тебя ползти и умолять.

Опять по комнате прогромыхала тишина, и она даже удивилась, почему книги не попрыгали с полок. А потом она услышала ответ – единственный, которого она не ожидала, и единственный, как она сразу поняла, который должна была предвидеть.

– Хотел бы я посмотреть, как ты попытаешься это сделать.

Рассудок пытался ему что-то сказать, но Дейн слышал одно – ползти… и умолять. Все, что он слышал, – это насмешку в ее тихом голосе, и его скрутила ярость. И тогда он закрылся в бессильной злобе, зная, что так он недоступен обидам. Он не полз и не умолял, когда в восьмилетнем возрасте его мир разбился вдребезги, когда единственное существо, которое его любило, убежало от него, а отец выставил его из дома. Этот мир пихал его лицом в уборную, насмехался, унижал и бил. Мир отшатнулся от него, заставил платить за каждую малость, дающую счастье, мир старался забить его, но он не подчинился, и миру пришлось жить вместе с ним на его условиях.

И ей придется. Он вынесет все, что потребуется, чтобы ее этому научить.

Дейн подумал о скалах, на которые ей указал несколько часов назад. Веками по ним бьют дожди, но никакие ветра и холода не могут их ослабить или сокрушить. Так и он. Он превратил себя в камень, и если она будет двигаться, то не найдет на нем ни единой точки опоры или зацепки. Она на него не взберется, как не расплавит его и не сокрушит. Джессика опустилась возле него на колени, он ждал, она была неподвижна. Дейн знал, что она выжидает. Не слепая же она и распознает камень. Может быть, она уже поняла свою ошибку… и скоро, вот сейчас, откажется от своих слов. Она подняла руку и дотронулась до его шеи – и тут же отдернула руку, как будто, как и он, почувствовала проскочивший между ними разряд.

Хотя Дейн упорно смотрел прямо перед собой, боковым зрением он видел, что она озадачена; нахмурилась, посмотрела на свою руку, потом взгляд задумчиво переместился на его шею.

А потом она придвинулась, одно колено направила ему за спину, вплотную к ягодице, другое вдавила ему в бедро, закинула правую руку ему на плечи, левой провела по груди и подтянула его ближе к себе. Губы коснулись чувствительного места в уголке глаза, в это же время круглая попка уселась на его руку.

Он изо всех сил держался жестко, сосредоточился на том, чтобы ровно дышать и не выть.

Она была такая теплая, мягкая, ее яблочный запах окружил его сетью, как будто мало ему было той ловушки, в которую его завлекло нежно закругленное тело. Полураскрытые губы спустились по щеке, прошлись по неподатливой скуле и забрались в уголок рта.

«Вот дурак!» – молча выругался он. Ведь знал, что она не отказалась от своего вызова и что ему не уйти невредимым из этого столкновения.

Он в сотый раз шел в ловушку, на этот раз еще худшую. Он не мог упиваться ее сладостью, потому что это означало бы сдаться, а он не сдается. Он должен быть неподвижен как гранит, когда мягкая попка поднимается и опускается на его руке, а теплое дыхание, теплые губы дразнят легкими поцелуями.

Дейн оставался монолитом, когда она нежно дохнула ему в ухо и от этого вздоха вскипела кровь. Он остался внешне неподвижный, внутренне совершенно несчастный, когда она медленно развязала узел галстука и стянула ею с шеи.

Дейн видел, как он выпал из ее пальцев, и некоторое время пытался сосредоточиться на белой кучке у ног, но она целовала его в шею и просовывала руку под рубашку. Он не мог остановить на чем-то взгляд или мысль, потому что повсюду была она; его охватил жар, била дрожь.

– Ты такой гладкий, – голос доносился сзади, дыхание щекотало затылок, она гладила его по плечам, – как полированный мрамор, только теплый.

Дейн был в огне, а ее низкий неясный голос был маслом, разжигавшим пламя.

– И сильный, – продолжала она, а руки-змеи скользили по мышцам, которые от ее прикосновения напрягались и подрагивали.

Он, как огромный слабый глупый бык, тонул в трясине, его соблазняла девственница.

– Ты можешь поднять меня одной рукой, – продолжал гортанный голос. – Я люблю твои большие руки. Я хочу, чтобы они были на мне. Повсюду, Дейн. – Кончик языка скользнул в ухо, и он затрепетал. – Прямо на коже – вот так. – Под батистовой рубашкой пальцы прижались к тяжело бьющемуся сердцу. Большой палец скользнул по напряженному соску, и Дейн зашипел сквозь зубы.

– Я хочу, чтобы ты то же делал со мной, – сказала Джессика.

Он хотел, о, как он хотел, Пресвятая Дева Мария! Побелели костяшки стиснутых пальцев, заныли сжатые зубы, но все это было ничто в сравнении со злобным бурлением в чреслах.

– Что делал? – с трудом выдавил он. – Предполагается… что я должен был… что-то чувствовать?

– Негодяй. – Джессика убрала руку, и он почувствовал дрожь облегчения, но не успел еще раз вздохнуть, как она подобрала юбки и уселась верхом ему на колени. – Ты меня хочешь. Я это чувствую, Дейн.

Трудно было не почувствовать. Между вздыбленной мужской плотью и теплой женской был только слой шерсти и полоска шелка. Помоги ему Бог! Там чулки выше колен, дальше подвязки, над ними шелковистая кожа. У него даже скрючились пальцы искалеченной руки.

Как будто прочтя его мысли, Джессика взяла его левую руку и положила ее на юбку. «Под нее! – хотелось крикнуть. Чулок, подвязка, сладкая шелковая кожа… – Пожалуйста…»

Он сжал губы. Он не будет умолять, он не поползет.

Джессика толкнула его, и он опрокинулся на диванную подушку. Все силы были отданы тому, чтобы не закричать.

Он увидел, что ее рука движется к завязкам лифа.

– Брак требует приспосабливаться, – сказала она. – Если ты хочешь проститутку, я должна действовать как она.

Дейн пытался закрыть глаза, но на это не было сил. Он был прикован к созерцанию изящных пальцев и их порочной работе… крючки и завязки прочь… ткань соскользнула… выпуклости молочной плоти вырвались из-под кружев и обвисшего шелка.

– Я знаю, мои достоинства не так обильны, как те, к которым ты привык, – сказала она и стянула лиф до талии.

Он увидел две луны, алебастрово-белые и гладкие. Во рту пересохло, голову как будто набили шерстью.

– Но если я буду близко, может быть, ты не заметишь разницу. – Она приподнялась и наклонилась к нему… близко, слишком близко.

Один напряженный розовый бутон был в дюйме от его губ… запах женщины щекотал ноздри, кружил голову.

– Джесс, – в муке прохрипел Дейн.

Сдавленно вскрикнув, он притянул ее к себе и захватил рот, блаженный оазис… «О да, пожалуйста…» И она раздвинула губы в ответ на яростную мольбу. Он жадно впился в нее, иссохший, горящий, и она остужала его и воспламеняла одновременно. Она была и дождь, и горячий бренди.

Он провел рукой по узкой податливой спине, она содрогнулась, выдохнула ему в рот, прошептала:

– Как я люблю твои руки.

– Sei bella, – хрипло ответил Дейн и сжал ее талию. Тугая, гибкая, но такая маленькая в его большой руке.

И всей ее было очень мало, но он ее хотел такую, какая она есть. Голодный рот блуждал по лицу, по плечам, шее. Он потерся щекой о бархатные склоны груди, сунул нос в долину между ними, язык метнулся к розовому соску. Он захватил его губами и, держа ее содрогающееся тело, лаская, сосал. Над его головой раздался испуганный вскрик, но Джессика ерошила ему волосы, гладила по голове, и он знал, что она вскрикнула от возбуждения, а не от боли.

Дьяволице понравилось!

Разгоряченный, обезумевший, Дейн понял, что может взять ее.

Сердце рванулось в галоп, в голове помутилось, но он призвал на помощь остатки самоконтроля и, вместо того чтобы накинуться на нее, продолжил осаду другой груди, медленнее и бережнее.

– Ох! О Дейн! Пожалуйста. – Пальцы непроизвольно двигались по плечам и шее.

Да-да, умоляй! Он осторожно сжал сосок зубами.

– Господи, пожалуйста. Нет. Да. Ох! – Джессика беспомощно извивалась под ним, то прогибаясь, то пытаясь выкрутиться.

Его рука скользнула под мятую, сбившуюся юбку и погладила шелковистую кожу. Джессика застонала.

Он отпустил ее грудь, и она впилась в него губами, он ей ответил, вгоняя толчки наслаждения в жадный рот. Упиваясь поцелуем, Дейн в то же время рукой погладил по чулку вниз и вверх, ловко развязал подвязку и, стянув чулок, скользнул по ноге и схватил круглую ягодицу.

Джессика чуть отодвинулась, часто и неровно дыша.

Все еще сжимая ягодицу, Дейн сместился, сдвинув ее вместе с собой, так что она оказалась лежащей, на боку между ним и стенкой дивана. Целуя, он почувствовал, что она напряглась, но постарался отвлечь ее нежным поцелуем, в то же время гладя и подбираясь рукой к ее девственному входу.

Джессика отворачивалась от его рта, но нет, он не даст ей сбежать, он не может не ласкать ее прекрасную тугую кожу… спутанные шелковые завитки… теплую сладкую женственность… скользкую, как масло, изысканное свидетельство ее желания.

Он ее возбудил, зажег! Она его хочет!

Он стал постукивать по нежным женским складкам, и она замерла.

– О! – В голосе слышалось удивление. – О! Это… грешно. Я не… – Остальное утонуло в придушенном крике, ему на палец надавило дивное женское тепло, она изогнулась, подалась ему навстречу. – О Боже! Пожалуйста.

Он не слышал ее мольбу. В ушах громыхал пульс. Он нашел нежную кнопочку и под ней узкую щель, но она была такая маленькая, не для его огромного пальца.

Она вцепилась ему в сюртук, постанывала, пыталась зарыться в его твердое тело, как испуганный котенок. Но она не испуганная, она доверчивая. Его собственный доверчивый котенок. Невинный. Ранимый.

– О, Джесс, ты такая крошечная, – в отчаянии пробормотал Дейн.

Он ткнулся в нее, но хотя она была горячая и скользкая, путь был слишком тесен для него. Его распухший от вожделения жезл яростно упирался в брюки, огромный, грозящий разорвать ее на куски. Он хотел плакать, выть.

– Слишком тесный. – Голос был несчастный, сырой, потому что он не мог прекратить ее трогать, прекратить ласкать то, что не мог, не смел иметь.

Она его не слышала. Как в лихорадке Джессика целовала его и гладила.

Какие беспокойные руки, какой невинно распутный рот. Она плавилась в огне, который он разжег, и у него не было сил прекратить эту муку.

– О нет… да… пожалуйста.

Она всхлипнула, потом он услышал рыдание… тело задрожало, тугая плоть сократилась под его пальцами, потом разжалась… опять сократилась, когда новый спазм потряс нежную фигурку.

Дейн убрал руку и заметил, что она дрожит. Каждый мускул напрягся от усилия сдержаться и не разорвать ее своим вторжением.

Он сделал прерывистый вздох. И еще. И еще один, дожидаясь, когда она вернется в этот мир, и надеясь, что собственный орган успокоится к тому времени, кода придется двигаться.

Он ждал, но ничего не происходило. Он понимал, что она не умерла, – он слышал, чувствовал ее дыхание, размеренное, мирное, слишком мирное. Дейн недоверчиво уставился на нее.

– Джесс?

Она что-то пробурчала и уткнулась ему в плечо. Целую минуту он с отвисшей челюстью всматривался в красивое, спокойное, спящее лицо.

«Как мужчина, черт побери, – подумал он. – Получила, что хотела, и спит».

Это он так должен был сделать – взорвать и смутить ее. Чертову наглость. А теперь, пропади пропадом эта неблагодарная тварь, он должен придумать, как одной рукой отнести се на кровать и при этом не разбудить.

Глава 13

Джессика стала осознавать, что ее несут по лестнице. Поначалу это казалось частью сна или очень давним событиями, когда она была девочкой, такой маленькой, что даже дядя Фредерик, самый маленький из дядей, спокойно подхватывал ее одной рукой и нес в детскую. Дядина рука стада шире походка не такая плавная, но она чувствовала себя в полной безопасности, положив голову на широкое плечо.

Постепенно сонный дурман рассеивался, и, еще не открыв глаза, Джессика поняла, кто ее несет. А также вспомнила все, что произошло. Или почти все. Многое затерялось в том водовороте, куда ее вверг Дейн.

– Я проснулась, – сказала она, плохо соображая сосна. Она была еще слаба, в голове стоял туман. – Дальше могу идти сама.

– Скатишься с лестницы, – проворчал Дейн. – Все равно мы уже пришли.

И правда, вот апартаменты ее светлости, или роскошные чертоги, как она их молча обозвала. Дейн внес ее в слабо освещенную спальню и посадил на кровать. Потом позвонил горничной – и ушел. Торопливо, не сказав ни слова.

Джессика смотрела на пустой дверной проем, прислушивалась к шагам, приглушенным ковром, и наконец, раздался тихий стук закрываемой двери.

Вздохнув, она сняла чулки, которые сползли до самых щиколоток.

Пришлось напомнить себе, что она знала, что будет нелегко, с той минуты, когда согласилась выйти за него замуж. Она знала, что в этот вечер он исходил колючим юмором – в сущности, весь день. Нельзя было рассчитывать, что он будет вести себя рационально, и нормально овладев ею, и ляжет с ней спать.

Пришла Бриджет и, ничем не показав, что заметила беспорядок в одежде хозяйки и ее рассеянность, приготовила ее светлость ко сну.

Горничная ушла, а Джессика решила, что нет смысли убиваться, что Дейн не сумел лишить ее девственности.

То, что он сделал, было восхитительно и удивительно, особенно последняя часть. Она знала, что это было, Женевьева рассказывала. И благодаря бабушке Джессика прекрасно понимала, что такие экстраординарные ощущения даются не всегда, особенно в первое время. Не все мужчины берут на себя труд доставить удовольствие жене. Она не верила, что Дейн так себя вел, чтобы заработать очко, показав свою власть над ней. Женевьева говорила, что возбужденному мужчине бывает очень больно, если он откажется облегчиться. Если только у Дейна нет какого-то сверхъестественного способа облегчения, о котором не упоминала Женевьева, то он должен был страдать от острого дискомфорта.

У него должна быть очень веская причина так поступить. Он ее хотел, в этом нет сомнения. Он пытался противиться, но не мог – особенно после того, как она бесстыдно обнажила грудь и ткнула ею прямо в его надменный флорентийский нос, или после того, как задрала юбки и взгромоздилась на его детородные органы.

Вспоминая, Джессика покраснела, но не от стыда. В то время она чувствовала себя удивительно свободной, порочной и в награду за наглость получила горячее, изысканное удовольствие.

Даже сейчас она воспринимала это как дар. Как будто день рождения был у нее, а не у него. А подарив жене извержение вулкана и получив взамен острый физический дискомфорт, он еще вздумал тащить ее по лестнице так, чтобы не разбудить.

Мог бы этого не делать. Куда проще было грубо разбудить ее, посмеяться над ней и дать самой ковылять по ступеням – ошарашенной, спотыкающейся, одурманенной. Еще проще было бы толкнуть ее, наподдать – пусть катится, а самому развернуться и пойти спать.

Вместо этого он терпел боль. Научил ее незнакомому удовольствию, а потом о ней позаботился. Он в самом деле милый и галантный.

Ее муж превратил животное влечение в нечто куда более сложное.

Если она не будет осторожной, то может совершить роковую ошибку – она в него влюбится.

На следующий день леди Дейн обнаружила, что в Аткорте все-таки есть привидения.

Она опустилась на потертый ковер в Северной башне. Здесь было кладбище старых вещей. Вокруг стояли сундуки с одеждой давно минувших эпох, шторами и полотном, а также разрозненная мебель, посуда, утварь непонятного назначения. Рядом с ней сидела миссис Инглби, экономка.

Обе смотрели на портрет молодой женщины с вьющимися черными волосами, угольно-черными глазами и надменным флорентийским носом. Джессика нашла портрет в темном углу, он был спрятан за сундуками и завешен бархатными прикроватными занавесками.

– Это может быть только мать его светлости, – сказала Джессика, не понимая, почему сердце стучит так, как будто она испугалась. Ведь она не испугалась. – Платье и прическа – конец восемнадцатого века.

Не было нужды говорить о сходстве: дама была женской версией нынешнего маркиза. И это был первый портрет, на котором Джессика увидела лицо, похожее на его.

После одинокого завтрака – Дейн поел и скрылся до того, как она спустилась – миссис Инглби устроила Джессике экскурсию по огромному дому, включая неспешную прогулку вдоль длинной галереи семейных портретов на втором этаже, напротив хозяйских спален. Кроме первого графа Блэкмора, который напоминал Дейна тяжелыми веками, Джессика ни в ком не нашла сходства с мужем.

Она разглядывала женские портреты в надежде найти мать Дейна, но среди них не было никого похожего. На ее вопрос миссис Инглби ответила, что такого портрета нет во всяком случае, ей о нем неизвестно. Она служит в Аткорте с тех пор, как титул перешел к нынешнему маркизу, а он сменил почти весь персонал.

Значит, этот портрет был спрятан во времена его отца, чтобы не усиливать горе прежнего маркиза? Неужели он так переживал потерю маркизы, что не мог смотреть на ее изображение? Если да, то он совсем не такой человек, которого она видела на портрете: господин средних лет в простом, как у квакеров, костюме. Но лицо составляло резкий контраст скромной одежде – суровое, с неприветливыми сощуренными голубыми глазами.

– Я ничего о ней не знаю, – сказала Джессика, – кроме даты свадьбы и смерти. Я не ожидала, что она была так молода, я думала, вторая жена была более солидной женщиной. А эта – почти девочка.

Она сердито подумала: и кто отдал этого восхитительного ребенка ужасному старому ханже? Испугавшись своей страстной реакции, Джессика встала.

– Пусть его отнесут в мою комнату. Пыль можно стряхнуть, но никакой чистки, пока я не посмотрю на него при лучшем освещении.

Миссис Инглби была выписана из Дербишира. До приезда сюда она ничего не слышала о старых семейных скандалах, а поскольку терпеть не могла сплетни, не узнала о них и в дальнейшем. Агент лорда Дейна нанял ее не только за репутацию надежной экономки, но и из-за ее строгих принципов. С ее точки зрения, забота о семье есть священная обязанность, и ее нельзя подрывать, шушукаясь и сплетничая за спиной нанимателя. Условия могут быть хорошими или плохими. Если они плохие, надо вежливо поставить в известность и уйти.

Ее строгие правила, однако не мешали остальным слугам шушукаться, как только она отвернется, так что большинство из них знало, о прежней леди Дейн… Среди таковых был и лакей, которому поручили доставить портрет в гостиную нынешней леди Дейн. Он-то и сказал мистеру Родстоку кто изображен на портрете.

Мистер Родсток был слишком величав, чтобы грохнуться головой о каминную полку, как ему захотелось сделать. Он только, моргнул один раз и приказал: как только его светлость возвратится, мигом поставить его в известность.

Лорд Дейн большую часть дня провел в Чадли. В «Звезде и подвязке» он, встретился с лордом Шербурном, который ехал на юг, в Девонпорт, чтобы посмотреть состязание по борьбе.

Шербурн, который был женат меньше года, оставил молодую жену в Лондоне. Он меньше всех стал бы удивляться, почему только что женившийся мужчина бросает новобрачную ради бара в придорожном трактире в нескольких милях от дома. Наоборот, он пригласил Дейна поехать с ним и Девонпорт. Шербурн ждал нескольких приятелей, которые подъедут к вечеру. Он предложил Дейну собрать вещи, взять камердинера и присоединиться к ним к обеду, а потом они все вместе с утра поедут на соревнование.

Дейн без колебаний принял приглашение, проигнорировав укол совести. Промедление было бы признаком слабости. Шербурн мог подумать, что Вельзевулу требуется разрешение жены или же он не может вынести разлуки с ней на несколько дней.

«Запросто вынесет», – думал Дейн, взбегая по лестнице к себе в комнату. Более того, надо ее проучить, пусть знает, что не сможет им манипулировать, и этот урок дастся ему легче, чем тот, что он давал сегодня ночью. Лучше пусть черные вороны будут пировать на его половых органах, чем он повторит этот ужасный опыт.

Он уедет, и успокоится, и взглянет на дела в перспективе, а когда вернется…

Вообще-то Дейн не знал, что будет делать, когда вернется, но это потому, что сейчас он взволнован. А когда успокоится, то со всем разберется. Он был уверен, что легко найдет решение. Просто, когда она рядом и пристает, он не может трезво оценить проблему.

– Милорд.

Остановившись наверху лестницы, Дейн посмотрел вниз.

К нему спешил Родсток.

– Милорд, одно слово, если позволите.

То, что имел сказать управляющий, было больше, чем одно слово, хотя не больше того, что ему требовалось знать.

Ее светлость просмотрела кладовую в Северной башне. Она нашла портрет прежней маркизы. Родсток думал, что его светлость желал бы, чтобы ему об этом сообщили.

Родсток был кремень, олицетворение благоразумия и такта. Ничто в его тоне или поведении не указывало на то, что он понимает, какую бомбу принес к ногам хозяина.

– Понятно, – невозмутимо сказал Дейн. – Это интересно. Я не знал, что он у нас есть. Где он?

– В приемной ее светлости, милорд.

– Что ж, пойду взгляну. – Дейн двинулся вдоль длинной галереи. Сердце билось неровно, но кроме этого, он ничего не чувствовал. И ничего не видел, проходя мимо бесконечного ряда портретов мужчин и женщин, к роду которых он никогда не чувствовал принадлежности.

Как слепой, он дошел до конца коридора, открыл последнюю дверь слева и свернул в узкий проход. Он миновал одну дверь, другую, через нее вышел в следующий проход, там дошел до самого конца к двери, которая стояла открытой. Портрет, якобы не существовавший, стоял возле восточного окна на побитом пюпитре, взятом, видимо, из классной комнаты.

Дейн подошел к картине и долго вглядывался в прекрасное суровое лицо. Горло сдавило, в глазах защипало. Он бы заплакал, но не мог, потому что был в комнате не один.

– Еще одна твоя находка, – сказал он и кашлянул, изображая смешок. – И первое добытое сокровище в этом месте.

– К счастью, в Северной башне холодно и сухо, – сказала Джессика. Ее голос тоже звучал равнодушно. – И каротина была хорошо завернута. Потребуется минимальная чистка, но я бы предпочла другую раму. Эта слишком темная и излишне нарядная. Я бы не стала ее выставлять в портретной галерее, если ты не возражаешь. Я предпочитаю, чтобы у нее было особое место – в столовой над камином вместо пейзажа.

Она подошла ближе и остановилась в нескольких футах справа от него.

– Пейзажу подойдет комната меньших размеров. Даже не в этом дело, я просто предпочитаю почаще видеть ее.

Он тоже, хотя картина поедала его заживо.

Ему было достаточно просто смотреть на свою красивую, недосягаемую мать. Он бы ничего не просил… или совсем немногого: мягкая рука на его щеке, короткое объятие на бегу… Ему бы хватило. Он бы попытался…

«Слезливая чушь, – обругал он себя. – Это просто кусок холста, заляпанный краской». Нарисована шлюха, каким был и весь его дом, и Девон, и целый мир. Всё, кроме его жены, сделавшей подарок, который перевернул ему душу.

– Она была шлюхой, – хрипло сказал он. Быстро и жестоко, чтобы сказать и покончить с этим, он продолжал: – Она сбежала с сыном дартмурского торговца. Два года она открыто жила вместе с ним и с ним умерла на зачумленном острове в Вест-Индии.

Он повернулся и посмотрел в побледневшее лицо жены. Ее глаза были широко раскрыты. Это невероятно, но в них блестели слезы.

– Как ты смеешь? – Она сердито смахнула слезы. – Как ты, мужчина, смеешь называть свою мать шлюхой? Ты каждую ночь покупаешь себе новую любовницу. Тебе это стоит несколько монет. А она взяла одного – это стоило ей всей жизни: друзей, чести. Сына.

Дейн насмешливо сказал:

– Я должен был догадаться, что ты сочтешь это романтичным. Из проститутки сделаешь мученицу… чего, Джесс? Любви?

Он отвернулся от портрета. Если бы мать его любила – а не могла полюбить, так хотя бы пожалела, – она бы взяла его с собой. Она не оставила бы его одного в этом аду.

– Ты не знаешь, какая у нее была жизнь, ты был маленький. Ты не знал, что она чувствовала. Она была здесь чужая, а муж годился ей в отцы.

– Имеешь в виду, как донна Юлия у Байрона? – ядовито спросил он. – Может, ты и права. Может, маме лучше было бы иметь двух мужей, по двадцать пять лет каждый.

– Ты не знаешь, как с ней обращался отец, хорошо или плохо, – втолковывала жена, как учитель упрямому ученику. – Не знаешь, облегчал ли он ей жизнь или делал невыносимой. Все, что он смог, так это испортить ее, и это более чем вероятно, если портрет правильно отображает его характер.

Ему хотелось закричать: «А как же я? Ты не знаешь, какую отвратительную жизнь она оставила за собой, как меня отвергали, высмеивали, оскорбляли. Оставила меня это терпеть… и платить, за все платить, за то, что другие получают даром, – за терпимое отношение, одобрение, мягкую женскую руку».

Он сам ужаснулся своей ярости и горю, истерике, как у ребенка, который умер двадцать пять лет назад.

Дейн заставил себя засмеяться и спокойно встретить требовательный взгляд ее настойчивых серых глаз. Он нацепил на себя привычную насмешливую маску.

– Если тебе не нравится мой родитель, спокойно можешь выставить его в Северную башню. Можешь повесить ее на его место. Хоть в церкви, мне все равно. – Он пошел к двери. – Не надо консультироваться со мной о переделке дома. Я знаю, что нет такой женщины, которая, прожив в доме два дня, не захочет его переделать. Очень удивлюсь, если по возвращении сумею найти дорогу.

– Ты уезжаешь? – спокойно спросила Джессика. Когда на пороге он обернулся, она смотрела в окно, цвет лица был нормальный, выражение – спокойное.

– В Девонпорт, – сказал Дейн, удивляясь, почему при виде ее спокойствия на душе у него стало холодно. – На соревнование по борьбе. С Шербурном и несколькими приятелями. Мы договорились встретиться в девять часов. Я должен идти укладываться.

– Тогда я должна изменить распоряжения к обеду. Я думала, что мы будем обедать в утренней комнате, но лучше я перед этим прилягу, не то упаду головой в тарелку и усну. Я осмотрела только четверть дома, а чувствую себя так, как будто прошла пешком из Дувра на край земли.

Дейн хотел спросить, что она думает о доме, что ей поправилось – кроме душераздирающего портрета матери, – а что не понравилось, кроме пейзажа в столовой, который они сам не любил.

Если бы не надо было уезжать, он мог бы пообедать с ней в уютной интимной утренней комнате.

Меньше всего ему нужна интимность, напомнил он себе. Что ему нужно, так это уехать куда подальше, где она не достанет его своими «открытиями», от которых останавливается сердце, и не будет мучить своим запахом, шелковой кожей, мягкими округлостями нежного тела.

Ему понадобилось все самообладание, чтобы выйти, а не выбежать из комнаты.

* * *

Джессика десять минут старалась успокоиться. Не получилось.

Не желая иметь дело с Бриджет или кем-либо из слуг она сама наполнила ванну. К счастью, Аткорт мог похвастаться редкостной роскошью – водопроводом е холодной и горячей водой, которая поднималась даже на второй этаж.

Ни одиночество, ни ванна ее не успокоили. Джессика прямая как палка, легла на большую одинокую кровать, глядя на балдахин над, головой.

Три дня женаты, а этот осел уже бросает ее ради приятелей. Ради соревнования по борьбе.

Она встала, сняла скромную хлопковую рубашку и голой прошла в гардеробную. Нашла и надела красно-черное шелковое неглиже, сунула ноги в черные тапочки, завернулась в тяжелый черно-золотой шелковый халат, затянула пояс и посвободнее уложила ворот, так чтобы виднелся кусочек неглиже.

Пробежавшись щеткой по волосам, Джессика вернулась в спальню и вышла в смежную комнату, которую миссис Инглби называла комнатой для удаления, где в настоящее время находилась дейновская коллекция художественных курьезов. Комната соединялась с апартаментами его светлости.

Пройдя большую, тускло освещенную комнату, она остановилась перед дверью к Дейну и постучала. Неясные голоса, которые она слышала по пути, резко оборвались. Через секунду Эндрюс открыл дверь. Увидев, ее дезабилье, он ахнул, но тут же превратил это в короткий вежливый кашель.

Она обратилась к нему с милой улыбкой:

– А вы еще не уехали! Какое облегчение. Возможно, его светлость уделит мне минутку – мне надо у него кое-что спросить.

Эндрюс посмотрел налево.

– Милорд, ее светлость желает…

– Я не глухой, – послышался раздраженный голос Дейна. – Отойди и впусти ее.

Эндрюс попятился, Джессика вошла и, бесцельно оглядываясь, прошла в комнату и обогнула кровать семнадцатого века, еще большего размера, чем у нее, примерно тридцать квадратных футов.

Дейн стоял у окна в рубашке, брюках и чулках. Он смотрел на раскрытый дорожный кейс, стоявший на резном столе сделанном примерно тогда же, когда и кровать. Он не посмотрел на нее.

– Это… деликатное дело… – Она говорила неуверенно, стеснительно. Ей хотелось бы еще и покраснеть, но это было нелегко сделать. – Мы могли бы… наедине?

Он стрельнул в нее взглядом и тут же отвернулся к кейсу, потом моргнул, снова повернул к ней голову, на этот раз напряженно. Медленно оглядел ее сверху донизу и обратно, остановился на вырезе халата. У него дернулась щека, лицо застыло как гранит.

– Как вижу, ты приготовилась спать. – Он уставился на Эндрюса. – Чего ты ждешь? Ее светлость сказала: «Наедине». Оглох?

Эндрюс вышел и прикрыл за собой дверь.

– Спасибо, Дейн, – сказала Джессика и улыбнулась ему. Потом подошла ближе, взяла из кейса горсть накрахмаленных, аккуратно сложенных галстуков и бросила на пол.

Он посмотрел на нее, на валяющиеся на полу галстуки. Она взяла стопку белоснежных платков и, по-прежнему улыбаясь, бросила их на пол.

– Джессика, не знаю, во что ты играешь, но это не смешно – тихо сказал Дейн.

Она захватила полные руки рубашек и швырнула на пол.

– Мы женаты всего три дня, – сказала она. – Ты не бросишь новобрачную ради своих друзей-олухов. Ты не сделаешь из меня посмешище. Если ты со мной несчастен, так и скажи, мы это обсудим – или поссоримся, если хочешь Но ты не…

– Ты мне не диктуешь, – ровно сказал Дейн. – Ты не говоришь, куда, когда и с кем я могу иди не могу идти. Я не объясняю, ты не задаешь вопросов. И ты не входишь в мою комнату и не закатываешь истерик.

– Я все это делаю, – сказала Джессика. – А если ты покинешь дом, я застрелю лошадь под тобой.

– Застрелишь мою…

– Я не позволю меня бросить. Ты меня не просто так получил, как Шербурн свою жену, и тебе не удастся заставить всех смеяться надо мной – или жалеть меня, как все жалеют ее. Если не можешь пропустить свой драгоценный матч, возьми меня с собой.

– Взять тебя с собой? – Он повысил голос. – Я вот возьму, мадам, и запру тебя в твоей комнате, если не умеешь себя вести.

– Хотела бы я посмотреть, как ты попыта…

Он ринулся к ней, она увернулась, но поздно. В следующее мгновение она уже была у него под мышкой, и он тащил ее, как мешок с картофелем, к двери, через которую она вошла.

Дверь стояла нараспашку. К счастью, она открывалась внутрь, а он зажал только одну ее руку.

Джессика толчком захлопнула дверь.

– Черт возьми!

Ему оставалось только ругаться. Его единственная дееспособная рука была занята; чтобы взяться за ручку двери, пришлось бы выпустить Джессику.

Дейн еще раз выругался, промаршировал обратно и сбросил ее на кровать.

Когда она упала на матрас, халат распахнулся. Дейн разбушевался.

– Черт тебя возьми, Джесс. Будь оно все проклято! – Голос дрогнул. – Ты не… ты не сможешь… – Он потянулся, чтобы схватить ее за руку, но она откатилась.

– Ты от меня не избавишься, – сказала она, возвращаясь к центру кровати. – Я не ребенок, меня не запрешь в комнате.

Он встал коленями на кровать.

– Не думай, что если ты меня искалечила, я не смогу тебя проучить. Не заставляй гоняться за тобой. – Дейн кинулся на нее и схватил за ногу. Она дернулась, и у него в руке осталась тапочка. Он зашвырнул ее в конец комнаты.

Джессика сняла вторую тапочку и бросила в него. Он пригнулся, и тапочка угодила в стену.

Дейн с рычанием кинулся на нее, она откатилась, и он упал лицом вниз, растянувшись поперек кровати. Она могла сползти с кровати и убежать, но не стала этого делать. Джессика пришла сюда, приготовившись к битве, и она доведет ее до конца.

Дейн поднялся на колени. Рубашка распахнулась, открыв рельефные мышцы шеи и темную поросль шелковистых волос, с которыми ее пальцы играли сегодня ночью. Грудь высоко вздымалась, было видно, что он с трудом дышит. При взгляде в глаза стало понятно, что злость – только малая часть того, что он испытывает.

– Не собираюсь с тобой драться, – сказал он, – или ссориться. Ты просто уйдешь из моей комнаты. Сейчас же.

Пояс ослаб, и халат сполз до локтей. Она выбралась из него, откинулась на подушки и уставилась в потолок, упрямо сжав губы.

Дейн придвинулся. Матрас прогибался под его весом.

– Джесс, я тебя предупреждаю.

Она не ответит, не повернет головы. Этого и не требовалось. Мрачный голос был совсем не такой угрожающий, как ему хотелось бы. Ей не надо было смотреть на него, чтобы понять, почему наступило молчание.

Джессика знала, что он не хотел на нее смотреть, но не мог отказаться. Он мужчина, и он должен был смотреть, а то, что он видел, не давало ему отвести глаза. Ленточка, поддерживающая лиф неглиже, закинута на плечо, полупрозрачная юбка сбилась.

Она услышала, что он задержал дыхание.

– Черт возьми, Джесс.

В хриплом баритоне слышалась неуверенность. Она ждала, глядя на черно-золотых драконов над головой, предоставив ему сражаться с самим собой.

Целую минуту Дейн не двигался, молчал, только дышал шумно и неровно. Потом матрас заволновался, и она почувствовала возле бедра его колено, услышала сдавленный стон бойца, потерпевшего поражение. Рука проползла по колену вверх, сдвигая шелестящий шелк.

Она лежала тихо, он медленно гладил ее по бедру и животу. Тепло его ласки проникало под кожу и приводило ее в неистовство. На лифе он задержался, погладил вышивку с прорезями, и у нее затвердели соски, уперлись в шелковую ткань, желая большего, как и она.

Дейн сдвинул вниз тонкую материю и большим пальцем погладил ноющий сосок, наклонился, взял его в рот, и ей пришлось сжать руки, чтобы они не удерживали его в таком положении, и стиснуть зубы, чтобы не кричать, как ночью: «Да, прошу тебя, что угодно, только не останавливайся..:»

Ночью он заставил ее умолять, но так и не овладел ею. А сегодня он решил, что может повернуться, и уйти, и делать все, что ему вздумается. Вообразил, что может ее бросить, оставить новобрачной, но не женой.

Дейн не хотел ее хотеть, но хотел! Он хотел, чтобы она просила заняться с ней любовью, чтобы он мог делать вид, что управляет собой.

Но он не управлял. Горячий рот впивался в груди, в плечи, в шею. Рука дрожала, прикосновения становились грубее, потому что его тоже охватывало неистовство.

– О, Джесс! – С мучительным шепотом Дейн упал рядом с ней, подтянул ее к себе, покрыл лицо поцелуями. – Baciami. Целуй меня. Abbraciami. Держи меня, трогай. Пожалуйста. Извини, – говорил настойчивый отчаянный голос, пока он сражался с узлом узкой ленточки.

«Извини»! Он это сказал. Но он не понимает, что говорит, твердила себе Джессика. Его охватил животный голод, как ее прошлой ночью.

Он не извиняется, это просто первобытный мужской зов. Рука торопливо спускала с нее неглиже, гладила спину, талию.

Он схватил ее руку и поцеловал.

– Не сердись, трогай меня. – Дейн сунул ее руку себе под рубашку. – Как вчера.

Он горел в огне. Гладкая жесткая кожа… шелковистые завитки… мускулы сокращаются под ее пальцами… большое тело содрогается от малейшего прикосновения.

Она хотела оставаться злой, но этого хотела больше. С того дня, как его встретила, она хотела его трогать, держать, целовать. Хотела, чтобы он горел и зажигал ее. Он стянул ее неглиже до колен.

Джессика схватила края его рубашки и одним рывком разорвала ее пополам. Она оторвала манжету и прорвала рукав по шву до плеча.

– Я знаю, ты любишь, чтобы тебя раздевали.

– Да – выдохнул он и подвинулся, чтобы дать ей доступ к другой, бессильной руке. С этим рукавом Джессика тоже не стала нежничать.

Он прижал ее к себе, голые груди вдавились в мощную обнаженную грудь. Сердце билось вплотную к ее сердцу, в том же бешеном ритме. Поддерживая затылок, он впился в нее сокрушительным поцелуем, отнимая всю ее злость, гордость и мысли.

У нее из рук выпали остатки его рубашки. Он стянул и отбросил ее неглиже. Их руки столкнулись, сплелись на застежке брюк. Рванулась ткань, разлетелись пуговицы.

Он коленом раздвинул ей ноги. Джессика чувствовала, как об ногу трется его горячее копье. Он нашел место, где вчера пытал ее, и повторил сладкую пытку, пока она не закричала от желания.

Она вцепилась в него, умоляя:

– Пожалуйста… пожалуйста.

Она слышала его голос, прерывающийся от желания, слов она не понимала, потом всплеск боли, когда он прорвал ее.

Рассудок отступил, все, что она могла думать, это: «Господи, не дай мне потерять сознание!» Она впилась ногтями в его спину.

К щеке прижалась мокрая щека, дыхание обожгло ухо.

– Боже Всемилостивый, я не могу… О, Джесс.

Дейн перекатился на бок, увлекая ее за собой, согнул ее ногу в колене, поднял на свою талию. Жестокое давление ослабло, паника улеглась. Она сдвинулась выше и уткнулась лицом в изгиб его шеи, вдыхая мускусный запах страсти.

Она понимала, что он двигается внутри ее, но необученное тело смирилось, боль осталась далеким воспоминанием. Раньше Дейн уже доставлял ей удовольствие, и теперь она его не ждала, но оно постепенно приходило, пробегало по ней с каждым медленным, властным толчком.

Удовольствие вскипало, она подавалась ему навстречу, в теле разливалась радость, острая и сладкая.

Она приспособилась к его ритму, он входил в нее все быстрее и тверже, и еще быстрее… яростная скорость… молния… и сладостный дождь облегчения.

Глава 14

– Проклятие, – проворчал Дейн, осторожно отодвигаясь от нее. – Теперь не успею в Чадли к обеду.

Он перевернулся на спину и уставился в расшитый драконами верх балдахина, чтобы не вскочить и не подвергнуть жену скрупулезному исследованию. К счастью, после того как он ублажил похоть, к нему вернулся рассудок, и он смог разобраться с простыми фактами.

Он не применял к ней силу, Джессика сама его пригласила.

Он накинулся на нее, как боевой таран, и действовал со сдержанностью тарана, хотя она не кричала и не плакала. Наоборот, она, казалось, правильно воспринимала происходившее.

Он посмотрел на нее. Волосы упали ей на глаза, и он их отодвинул.

– Как я понимаю, ты выжила, – проворчал он. Раздался какой-то звук – не то кашель, не то икота, потом она метнулась к нему.

– О, Дейн! – Следующее, что он понял, она прижалась к его груди и зарыдала.

– Per carita. – Он погладил ее по спине. – Джесс, ради Бога, не плачь… Это так мучительно… – Дейн зарыл лицо и ее волосы. – Или нет, плачь, если так надо.

Она никогда больше не будет плакать, сказал он себе. Слышать ее рыдания, чувствовать слезы, стекающие на грудь, было страшно, но он понимал, что могло быть хуже. По крайней мере, она повернулась к нему, а не от него. К тому же, как ей было не плакать? Последние дни он вел себя безрассудно.

Ну ладно, более того! Он вел себя чудовищно.

Она, новобрачная, оказалась в огромном доме, с целой армией слуг, а он ничем ей не помог. Он не облегчил ей жизнь, как она сказала о его отце.

Он вел себя как его отец. Холодный, враждебный, отвергающий попытки сближения.

А Джессика старалась его умаслить, не так ли? Она ему читала, пыталась разговаривать, думала, что портрет матери будет для него приятным сюрпризом. Она хотела, чтобы он остался дома, хотя любая другая была бы рада от него избавиться. Она предложила ему себя, когда другая на ее месте с облегчением отнеслась бы к его невниманию. И отдалась ему добровольно и страстно.

Это он должен плакать от благодарности. Ливень кончился так же внезапно, как начался. Джессика извернулась, села и вытерла лицо.

– Черт, сколько эмоций, – сказала она дрожащим голосом. – У меня красный нос?

– Да, – ответил он, хотя в темноте еле различал окружающее.

– Пойду умоюсь. – Она слезла с кровати и накинула халат.

– Пользуйся моей ванной, я провожу. – Дейн стал вставать, но она толкнула его обратно.

– Я знаю, где это. Миссис Инглби объяснила расположение комнат. – Она безошибочно прошла по комнате, открыла правильную дверь и выскользнула.

Дейн быстро осмотрел простыни, содрал с себя остатки рубашки и бросил в камин.

Что бы ни было причиной ее рыданий, это не физическая травма, успокоил он себя. Он нашел кровь на покрывале с золотыми драконами и немного на своем теле, но ничего подобного кровавой бойне, которую воображение рисовало ему в последние три дня.

Как он мог до такой степени расстроить рассудок? Во-первых, любой кретин понимает, что если женское тело приспособлено к рождению детей, то оно примет инструмент деторождения – если только мужчина не слон, а Дейн уж точно не слон. Во-вторых, любой дурак сообразил бы, что эта женщина никогда не шарахалась от его приставаний, начиная со сцены под фонарем в Париже. Она даже спокойно, и не раз, не моргнув глазом, говорила о его праве на размножение.

Откуда, во имя Господне, у него появилась мысль, что она хрупкая и изнеженная? Эта женщина в него стреляла!

Это от перенапряжения, решил Дейн. Рассудок не избавился от сознания, что теперь он женат, в сочетании с влечением к невесте. Портрет матери довершил дело.

Когда Джессика вернулась, Дейн уже привел в порядок и себя, и все прочее. Эндрюс унес кипу разбросанных вещей, зажег лампы, и лакей скакал в Чадли, и обед готовился.

– Кажется, ты постарался, – сказала она оглядевшись. – В комнате все прибрано.

– Тебя долго не было, – сказал он.

– Я принимала ванну. Ты же видел, я была возбуждена. – Джессика посмотрела на узел его кушака и нахмурилась. – По-моему, я впала в истерику. Лучше было бы не плакать, но я не могла сдержаться. Это… так глубоко волнует. Полагаю, ты к такому привык, но я – нет. Я не ожидала… Честно говоря, я думала, будет хуже. Я имею в виду, когда дошло до точки. Но у тебя был такой вид, как будто ты не испытал никаких трудностей и тебя не сдерживала и не злила моя неопытность, и кроме одного момента все показалось таким, как будто это не и первый раз. А когда успокоились тревоги и необыкновенные ощущения… Я не смогла сдержать чувства.

Значит, он более-менее правильно оценил ситуацию. Мир не перевернулся. Все, что от него требуется, – это осторожно идти тем же путем.

– Я тоже переусердствовал, – сказал Дейн. – Я не привык иметь дело… Это… отвлекает.

– Я знаю, я приняла это во внимание, – сказала Джессика. – Тем не менее, Дейн, ты не можешь ожидать от меня, что я повторю это еще раз.

Он смотрел на ее макушку, и упорядоченный мир рушился у него на глазах. В одно мгновение сердце из легкого стало тяжелым, как свинцовый гроб с прахом инфантильных надежд. Надо было лучше соображать и не надеяться. Надо было понимать, что он все сделает неправильно. Но Дейн не понимал, когда, как он все испортил. Он не понимал, зачем она была ему послана, зачем надо было дать надежду и убить ее в первый же миг, как только он посмел ей поверить.

Его лицо застыло, тело превратилось в камень, но Дейн не мог выдавить из себя черствый смех или остроумную шутку, необходимую, чтобы завершить давно знакомую сцену. В ее объятиях он испытал счастье и надежду, и он не мог их отпустить, не узнав причину.

– Джесс, я знаю, со мной было трудно… И все-таки…

– Трудно? Да ты просто невозможный! Я начала думать, что у тебя не все дома. Я знала, что ты меня хочешь. Это единственное, в чем я не сомневалась. Но затащить тебя в постель, тебя, величайшего потребителя шлюх в христианском мире, – Боже, это было труднее, чем затащить Берти к зубодеру. И если ты думаешь, что я буду это делать до конца дней своих, думай лучше. В следующий раз, милорд, соблазнять будешь ты – или я не играю. – Она отступила на шаг и скрестила руки на груди. – Я серьезно говорю, Дейн. Меня уже тошнит от того, что я на тебя вешаюсь. Я вижу, что тебе нравлюсь, и если первый опыт в постели не доказал тебе, что мы подходим: друг другу, тогда ты безнадежен, и я умываю руки. Я не позволю превращать меня в развалину.

Дейн открыл рот, но ничего не выходило. Он его захлопнул и отошел к окну. Шлепнулся на мягкий стул, уставился в окно.

– Хуже, чем… Берти к зубодеру. – Он нерешительно засмеялся. – К зубодеру. О, Джесс?

Он услышал, как по направлении к нему шлепают тапочки.

– Дейн, с: тобой все в порядке?

Он потер лоб.

– Да. Нет. Какой идиот! – Он повернулся к ней и посмотрел в встревоженные глаза. – У меня взвинчены нервы, в этом беда, правда?

– Ты переутомился, я должна была понять. Мы оба были в напряжении. Но тебе хуже, потому что ты чувствительный и эмоциональный.

Чувствительный. Эмоциональный. У него шкура как у быка и интеллект, кажется, тоже. Но Дейн не спорил:

– В напряжении – это да.

– Может, тоже примешь ванну? – Джессика убрала ему волосы со лба. – А пока ты плещешься, я закажу обед.

– Я уже заказал, его скоро принесут. Я подумал, что мы можем пообедать здесь, не придется переодеваться.

Она долго всматривалась в его лицо, потом облегченно улыбнулась.

– Кажется, ты не так безнадежен, как я думала. Что насчет Шербурна?

– Я послал лакея с запиской. Сообщил Шербурну, что увидимся прямо на соревнованиях. В субботу.

Джессика отступила на шаг, улыбка ее угасла.

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь. – Дейн встал. – Ты поедешь со мной.

Он наблюдал, как ослабевает прохладная сосредоточенность на ее лице; уголки губ снова приподнялись, в глазах колыхнулся серебряный туман.

– Спасибо, Дейн! Мне это очень понравится. Я еще никогда не видела настоящее соревнование по борьбе.

– Должен сказать, это будет во всех отношениях новый эксперимент, – сказал он, важно оглядев ее сверху донизу. – Не терпится посмотреть, какое лицо будет у Шербурна, когда я появлюсь с леди-женой на хвосте.

– И правда! – сказала Джессика, ничуть не обидевшись. – Я же говорила тебе, что у брака есть свои преимущества. Я могу быть совсем ручной, если ты хочешь поразить своих друзей.

– Этого я хочу, но в первую очередь я думаю о своем комфорте. Ты должна будешь угождать моим капризам, успокаивать мои чувствительные нервы… – Он осклабился. – И согревать мою постель, конечно.

– Как романтично! – Она прижала его руку к своей груди. – Наверное, я в обморок упаду.

– Лучше не надо. – Дейн пошел к двери, через которую она вошла. – Я не смогу ждать, когда ты очухаешься. У меня мочевой пузырь вот-вот лопнет.

Мир установился в надежном порядке, и Дейн мог посвятить время отдыху в ванне и размышлениям. Он выделил Жену в отдельную категорию. Он сделал заметку, что она не находит его отталкивающим, и предложил этому несколько объяснений: у нее: а) плохое зрение и никудышный слух, б) дефект в отдельной части интеллекта, в остальном выдающегося; в) присущая Трентам чудаковатость и г) на то Божья воля! Поскольку Всевышний не проявлял к нему ни капли доброты в последние двадцать пять лет, Дейн думал, что это было чертовски скверное время, но он все равно поблагодарил Отца Небесного и пообещал быть хорошим, насколько сможет.

В этом отношении ожидания его были невелики, как и большинство других ожиданий. Он никогда не станет идеальным мужем. Он вообще понятия не имел, что значит быть мужем, разве что исполнять основные обязанности: обеспечивать еду, одежду, кров и защиту от житейских неприятностей. И делать детей.

Дейн пребывал в хорошем настроении и не хотел его портить раздражением и доведением себя до состояния безумия сверх необходимой дозы. К тому же оставался шанс, что дети будут похожи на нее, а не на него. В любом случае он не сможет помешать их появлению на свет, потому что не может держать руки подальше от нее.

Он узнаёт хорошую вещь, когда ее держит в руках. Он знал, что больше всего приближается к раю, когда кувыркается с женой. А он слишком эгоистичный и испорченный по натуре человек, чтобы от этого отказаться. Пока она этого хочет, он не будет беспокоиться о последствиях. Конечно, рано или поздно случится нечто ужасное, но такова вся его жизнь. Раз он не может что-то предотвратить, что бы оно ни было, он вооружится девизом Горация: «Carpe diem, quam minimum creda postero». Хватай день, не полагайся на утро. Иначе – не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня.

В соответствии с этим девизом Дейн сел обедать вместе с женой. За едой он продолжал размышления. В список ее необычных совершенств он уже внес понимание искусства бокса. За обедом он обнаружил, что она разбирается также в борьбе – знания почерпнула из спортивной периодики и мужских разговоров. Она объяснила, что вырастила не только брата, но и десяток кузенов – потому что только она могли «справиться с кучей невежественных дикарей». И ни один из этих неблагодарных тварей не сводил ее на матч профессионалов.

– Даже на встречу Полкинхорна с Карром, – возмущенно заявила она Дейну.

Знаменитый матч состоялся тоже в Девонпорте два года назад.

– Там было семнадцать тысяч зрителей, – сказала она. – Объясни мне, пожалуйста, как можно было заметить в такой толпе одну женщину?

– Ты привлечешь внимание даже среди семидесяти тысяч, – сказал он. – Ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. Помнится, я тебе это говорил еще в Париже.

Она испуганно выпрямилась, гладкие щечки порозовели.

– Господи, Дейн, это был проходной комплимент, и мы тогда даже не занимались любовью.

– Я потрясающий малый! Никогда не знаешь, что я скажу. Или когда. – Дейн отхлебнул вина. – Фокус в том, что ты обязательно привлечешь внимание. В обычных условиях тебе досталась бы куча пьяных олухов, которые приставали бы к тебе и отвлекали твой эскорт. Но поскольку эскортом буду я, никто не будет приставать и отвлекать. Все олухи, даже самые пьяные, будут смотреть только на борцов и держать свои кулаки при себе. – Он поставил бокал и взялся за вилку.

– Проституткам придется делать то же самое, – сказала Джессика, возвращаясь к еде. – Я не такая большая и грозная, как ты, но у меня есть свои методы. Я тоже не потерплю приставаний.

Дейн уставился в тарелку и сосредоточенно проглотил напиток, которым чуть не поперхнулся. У нее чувство собственности… по отношению к нему. Эта прекрасная безумная женщина – или слепая и глухая, или кто ее разберет какая – спокойно это заявила, как другой сказал бы: «Передай солонку», – и не поняла, что земля сдвинулась с оси.

– Большие спортивные мероприятия привлекают толпы женщин, – сказал он. – Боюсь, тебе без конца… – Он скривил рот. – Придется их отгонять.

– Полагаю, с моей стороны слишком самонадеянно попросить тебя не поощрять их.

– Дорогая, я и не мечтаю их поощрять. Даже мне известно: дурной тон – соблазнять женщин, когда жена рядом. Не говоря о том, что ты можешь меня застрелить. – Дейн печально покачал головой. – Надеюсь, мне хватит сил сдержаться. Самое досадное, что им не требуется поощрение. Куда бы я ни пошел…

– Тебя это не раздражает, – укоризненно сказала она. – Ты прекрасно знаешь, какое впечатление производишь на женщин, и я уверена, тебе доставляет удовольствие смотреть, как они вздыхают и пускают слюни, глядя на твои великолепные физические данные. Я не хочу портить тебе удовольствие, Дейн. Я только прошу пощадить мою гордость и не смущать на людях.

Женщины… вздыхают и пускают слюни… на его великолепные…

Может быть, жесткая дефлорация повредила ей мозги?

– Не знаю, что ты думаешь, но разве я не заплатил за тебя королевский выкуп? Зачем, черт возьми, мне тратить деньги и силы на других женщин, если одну я купил для постоянного пользования?

– Всего несколько часов назад ты собирался меня оставить. Через три дня после свадьбы и до завершения брака. Кажется, тогда ты не больше заботился о своих деньгах и силах, чем сейчас о моей гордости.

– Тогда я плохо соображал, – парировал Дейн. – Я был во власти моих деликатных нервов. К тому же я не привык думать о чужих чувствах. Но теперь мозги прочистились, я принимаю твою точку зрения, она убедительна. В конце концов, ты маркиза Дейн, и никто не должен смеяться над тобой или жалеть тебя. Одно дело, когда я веду себя как осел. Другое – когда мое поведение отражается, на тебе. – Дейн положил вилку и наклонился к ней. – Я правильно понимаю, леди-жена?

– Абсолютно. – Мягкие губы изогнулись. – Какой у тебя острый ум, Дейн, когда мозги прочистятся. Сразу постигаешь суть дела.

Одобрительная улыбка выстрелила ему прямо в сердце и уютно там улеглась.

– Боже, это похоже на пустой комплимент, – он прижал руку к сердцу, – причем моему интеллекту. Моему примитивному мужскому интеллекту. Кажется, я сейчас упаду в обморок. – Взгляд метнулся к ее декольте. – Пожалуй, мне лучше прилечь. – Он посмотрел на ее тарелку. – Ты закончила, Джесс?

Она легонько вздохнула.

– Осмелюсь сказать, со мной было кончено в тот день, когда я тебя встретила.

Он встал и подошел к ее креслу.

– Кто-нибудь мог тебя предупредить. Не представляю, о чем ты думала, когда продолжала ко мне приставать. – Он погладил ее по щеке тыльной стороной руки.

– Тогда я плохо соображала, – сказала она. Он за руку стащил ее с кресла.

– Я начинаю сомневаться, можешь ли ты хоть как-то соображать. – Он сам не мог. Слишком болезненно он ощущал, какая у нее кожа – белая, гладкая, как фарфор, и какая изящная и маленькая ручка.

Дейн казался себе огромным, неуклюжим и грубым, черным снаружи и внутри. Его все еще угнетало, что несколько часов назад он бился о нее, о ее девственное тело, утоляя свою скотскую похоть. Он поверить не мог, что похоть снова подняла голову, и так свирепо, так скоро. Нет, все-таки он животное! Стоило ей улыбнуться, и чудовищная, жестокая потребность вспухла в нем, вытеснив интеллект и прискорбно тонкий налет культуры.

Он велел себе успокоиться, разговаривать, ухаживать. Она хотела, чтобы он ее соблазнял, но это последнее, на что он способен… Он обязан это делать. Он обязан контролировать себя. Но самое лучшее, что он сейчас мог, – это довести ее до кровати, вместо того чтобы повалить на стол и наброситься.

Дейн расправил покрывало и усадил ее на кровать. Он беспомощно смотрел на нее, не находя нужных слов в трясине опухшего мозга.

– Я не могла держаться в стороне, – сказала Джессика, искательно заглядывая ему в глаза. – Знала, что должна, но не могла. Я думала, ты все понимаешь, а оказалось, что нет. Ты тоже неправильно понимал, да? Господи, чем же ты думал, Дейн?

Он потерял нить разговора.

– Что я неправильно понимал? – Он снисходительно улыбнулся.

– По-моему, все. – Она опустила черные ресницы. – Ничего удивительного, что я сделала неправильный вывод.

– И поэтому не могла держаться в стороне? Потому что неправильно меня оценила?

Она покачала головой:

– Нет, и не потому, что у меня каша в голове. Не думай, что я сумасшедшая. Я знаю, что так выгляжу, но этому есть вполне резонное объяснение. Ты лучше других мужчин должен знать, что интеллект никак не соотносится с интенсивностью животной страсти. Я испытывала похоть к тебе с того момента, как увидела.

Он скорчился у ее ног, ухватившись за матрас.

– Ты не знал, нет?

Притворяться не было сил. Он помотал головой. Она взяла в ладони его лицо:

– Должно быть, ты ослеп и оглох. Или до ужаса смутился. Весь Париж знал, бедняга! Не хочу даже воображать, что творилось у тебя в голове.

Он засмеялся:

– Я думал, это они про меня знают. Что я… опьянен тобой. Я и был. Я говорил тебе.

– Но, дорогой, тебя охватывает похоть при виде любой фемины, – сказала она с подчеркнутым терпением. – С чего бы Парижу из-за этого неистовствовать? Это из-за моего поведения, как ты не понимаешь? Они видели, что я влюблена до безумия и не могу держаться в стороне, как подобает разумной, высокоморальной леди. Вот что представляло для них интерес.

Дорогой! Комната весело завертелась вокруг него.

– Я хотела быть разумной, не хотела тебе досаждать. Понимала, что это приведет к беде, но ничего не могла с собой поделать. Ты такой… мужественный. Настоящий мужчина. Большой, сильный, можешь одной рукой меня поднять. Сказать не могу, какие необычайные чувства ты во мне вызываешь.

Мужественный – это он понимал. Он такой. Он также понимал, что о вкусах не спорят. Пока не появилась она, он любил пышных женщин. Ну и ладно. А ей нравятся большие, сильные мужчины. Он как раз такой.

– Я все про тебя слышала, – сказала она. – И думала, что подготовилась, но никто толком тебя не описал. Я ожидала увидеть гориллу. – Она ткнула пальцем в его нос. – Я и не думала, что у тебя лицо принца Медичи. Я не думала, что у тебя фигура римского божества. К этому я была не готова. И не могла защититься. – Джессика со вздохом положила руки ему на плечи. – Я и сейчас не могу. Физически я совсем не могу перед тобой устоять.

Он попробовал осмыслить принца Медичи и римское божество, но они никак не вписывались в его представление о себе.

– Не беспокойся, Джесс, Похоть – не проблема, с ней я хорошо справляюсь.

– Я знаю. – Джессика обежала его взглядом с головы до ног.

– Я готов справиться с ней сию же минуту. – Он начал взбивать подушки в изголовье.

– Какой ты понятливый. – Взгляд метнулся от подушки к нему.

Он похлопал рукой по горе подушек:

– Хочу, чтобы ты легла сюда.

– Голая?

– Голая.

Без малейших колебаний Джессика встала и развязала пояс халата. Он смотрел, как халат упал на пол. Она лениво потянулась.

Femme fatale, подумал он, зачарованно глядя, как тяжелый черный шелк упал с покатых плеч, скользнул по округлостям белого тела и с шелестом скатился к ногам.

Он смотрел на изящные движения гибкого тела, когда она забралась на кровать и улеглась на подушки, не стыдясь, не прячась, не боясь.

– Я почти желаю всегда быть голой, – нежно сказала она. – Мне нравится, как ты на меня смотришь.

– Имеешь в виду, пыхчу и пускаю слюни? – Дейн развязал пояс халата.

– Имею в виду, ты становишься сонным и угрюмым. – Джессика положила руку на живот. – От этого внутри горячо.

Дейн отшвырнул свой халат. Она задохнулась.

Его вздыбившееся копье подскочило, как будто она его окликнула. Дейн посмотрел вниз и засмеялся.

– Ты хотела мужественности – ты ее получишь.

– Большой и сильный. – Размягченный взгляд пробежался по всей фигуре. – И прекрасный. Какого черта я стала бы сопротивляться? Как ты мог такое подумать?

– Я не подозревал, что ты такая пустышка. – Дейн забрался на кровать и раздвинул ей ноги.

– Это тоже, – сказала она. – А то бы… – Ее рука скользнула вверх по его ноге. – О, Дейн, если бы ты знал, что было у меня в голове, когда я тебя встретила…

Он нежно, но твердо убрал ее руку и прижал к матрасу.

– Расскажи.

– Мысленно я тебя раздевала, не могла с собой справиться несколько мучительных секунд. Я с ужасом думала, что здравый смысл откажет, и я это сделаю прямо в магазине. На глазах у Шантуа. На глазах у Берти.

– Ты меня раздевала, – сказал он. – Мысленно.

– Да, точнее, срывала с тебя одежду.

Он наклонился над ней:

– Хочешь, скажу, что было у меня в голове, сага?

– Надеюсь, что-нибудь столь же развратное. – Джессика погладила его по груди, и он опять убрал ее руку.

– Я хотел… облизать тебя, с головы до пальчиков ног.

Она закрыла глаза:

– Да, развратно.

– Хотел лизать, целовать, трогать тебя… везде. – Дейн поцеловал ее в лоб. – Везде, где белое, где розовое. И все остальное. – Он провел языком по гладкой брови. – Что я сейчас и сделаю. А ты лежи!

– Ладно. – По телу ее пробежала дрожь, видимо, удовольствия, потому что изогнулись уголки мягких сочных губ.

Он больше ничего не говорил, отдался своей фантазии. На деле она оказалась еще слаще, чем он думал, и пахла опьяняюще.

Дейн поцеловал ее в носик, насладился атласом щечки. Вздохнул и заново открыл для себя ее немыслимую красоту: безупречный овал лица, изгиб ключицы; прекрасная кожа настолько тонкая, что хочется плакать.

Ее совершенство разбивало ему сердце, потому что он не мог ее иметь.

И все-таки мог, по крайней мере, сейчас. Мог трогать эти губы… лицо… ухо… стройную шею.

Он вспомнил, как стоял в тени и мечтал о ее белой коже, освещенной фонарем. Он провел губами по плечу, на которое тогда смотрел из укрытия, от него вниз по руке до кончиков пальцев и обратно. Потом проделал то же с другой рукой. У нее сжались пальцы, послышался легкий вздох, который отозвался в его сердце пением виолончели.

Он осыпал поцелуями твердые круглые груди, лизнул соски и насладился ее тихим стоном, потом заставил себя двигаться дальше, потому что было еще много всего, а он ничего не принимал на веру, потому что, насколько он знал, завтра мир может рухнуть, и ад разверзнется и поглотит его.

Влажные поцелуи сместились на живот, прошлись по изгибу бедра, спустились на нежные, стройные ноги, донизу, до кончиков пальцев, как он обещал. А потом медленно вернулись по внутренней стороне ноги.

Там было влажно и горячо, она была более чем готова, но Дейн не поддался. Он мог доверять только настоящему, может, этот момент – все, что ему дано, и он опять проделал путь до пальчиков другой ноги и обратно. Потом язык коснулся бархатной кожи над гнездышком завитков между ногами.

– Ты прекрасна, Джесс. Каждый дюйм. – Пальцы проскользнули в густые заросли.

Она застонала.

Он прижался ртом к влажному центру.

Она тихо вскрикнула и вцепилась ему в волосы.

Женский крик удовольствия запел в его венах. Сочные запахи, вкус женщины наполнил его жизнью. Она была всем, чего он хотел в этом мире, и она была его, она хотела его.

Дейн, наконец, вошел в нее, а потом мир содрогнулся, и если бы в этот момент он рухнул, Дейн с радостью пошел бы в ад, потому что она прижимала и целовала его так, как будто для нее не было завтра, как будто она вечно будет сжимать его в объятиях и хотеть.

На следующий день она отдала ему икону.

Дейн нашел ее на столе, когда пришел в комнату для завтраков. Она стояла между его кофейной чашкой и тарелкой. В свете начинающегося утра сияли жемчуга, сверкали топазы и рубины, бриллианты рассыпали радугу. Сероглазая Богородица под золотым нимбом задумчиво улыбалась хмурому младенцу у нее на руках.

Внизу из-под рамы торчала маленькая записка. С бьющимся сердцем Дейн ее вытащил и развернул.

«С днем рождения», – было написано. И все.

Он поднял глаза на жену, сидевшую напротив. На фоне окна волосы окружали голову ореолом.

Она мазала хлеб маслом, безразличная к катаклизму, который только что вызвала.

– Джесс, – с трудом выдавил он.

– Да? – Она положила нож.

– Джесс!

Бутерброд был на полпути ко рту. Она посмотрела на Дейна.

Он показал на икону.

– А-а!.. Я подумала, что лучше поздно, чем никогда. Да, я знаю, это не совсем подарок, потому что она и так принадлежит тебе. Все мое – или почти все – стало твоим, когда мы поженились. Но нам придется притвориться, потому что у меня не было времени придумать, не говоря уж о том, чтобы найти достойный подарок тебе ко дню рождения. – Она сунула в рот щедро намазанный вкусный кусочек, как будто все объяснила, и не обрушился ни единый фрагмент небесного свода.

Впервые Дейн получил слабое представление о том, как себя чувствует Берти Трент, обладающий необходимым количеством серого вещества, но не знающий, как им пользоваться. Возможно, он не родился таким, подумал Дейн, а стал после серии житейских взрывов.

Возможно, термин femme fatale надо понимать более буквально. Возможно, она фатальна для мозгов.

«Не для моих мозгов, – решил Дейн. – Она не собирается превращать меня в законченного идиота».

Он с этим справится. Он разберется. Он поражен, вот и все. Последний раз подарок ко дню рождения он получил от матери, когда ему исполнилось восемь лет. Та проститутка, которую ему подарили Уорделл и Мэллори на тринадцатилетие, не в счет, потому что Дейну пришлось ей заплатить.

Он удивился. Очень удивился, потому что думал, что Джессика скорее бросит икону в котел с кипящим ядом, чем отдаст ему. Он даже не спрашивал о ней, потому что полагал, что икона уже продана. Он не позволял себе ни на полсекунды воображать или надеяться, что она ее оставила.

– Это… великолепный сюрприз, – сказал он, как в таких обстоятельствах сказал бы каждый интеллигентный человек. – Grazie. Спасибо.

Она улыбнулась:

– Я знала, что ты поймешь.

– Вообще-то я не могу понять подтекст и символическое значение. Но я вижу, увидел, как только с нее удалили грязь, что это исключительное произведение искусства. Я никогда не устану ею любоваться.

Очень любезно, подумал он. Зрело. Интеллигентно. Разумно. Надо только положить руку на стол, и не будет вид но, что она дрожит.

– Я надеялась, что ты ее почувствуешь, – сказала Джессика. – Я была уверена, что ты распознаешь, какая она редкостная и замечательная. Это потому, что она больше будит чувства, чем другие работы, как бы они ни были прекрасны, согласен?

– Будит чувства. – Дейн смотрел на сочные краски, на богато расписанные фигуры. Даже сейчас, когда икона была его, он не решался разобраться в чувствах, которые она в нем вызывала.

Джессика встала, подошла и положила руки ему на плечи.

– Когда я впервые ее увидела после реставрации, она произвела на меня необычайно сильное впечатление. Такой уровень искусства явно выше моего понимания. Ты знаток. Я просто барахольщица, я не всегда уверена, почему некоторые вещи притягивают мой взгляд, даже если не сомневаюсь в их ценности.

Дейн пришел в замешательство.

– Ты просишь меня объяснить, что в ней такого экстраординарного?

– Кроме необычного цвета глаз, – сказала Джессика. – И избытка золота. И мастерства. Ничто из этого не объясняет, почему она вызывает такие сильные чувства.

– У тебя она вызывает сильные чувства, потому что ты сентиментальна, – сказал Дейн и неохотно перевел глаза на икону. Прокашлявшись, он продолжил тоном терпеливого учителя: – Мы привыкли к классической русской угрюмости, но здесь по-другому. Ребенок Иисус выглядит сердитым как будто потому, что устал позировать, или он голоден, или просто жаждет внимания. А у его матери нет на лице обычного трагического выражения. Да, она немного хмурится. Возможно, ее слегка раздражает беспокойный ребенок. У нее на устах полуулыбка, как будто она уговаривает его или прощает, потому что знает, что иначе он не может. Невинное дитя, он все воспринимает как должное: ее улыбку, уговоры, терпение… прощение. Он не знает, кто он, тем более как благодарить за это. И он хмурится и сердится… в благословенном младенческом неведении. – Дейн помолчал; ему показалось, что в комнате стало слишком тихо, а женщина рядом с ним стоит слишком неподвижно. – Все вместе естественно и по-человечески, – продолжал он, стараясь сохранять легкий, нейтральный тон. – Мы забываем, что перед нами фигуры святых, среди художественных условностей и богатого внешнего убранства мы видим простую человеческую сценку. Если бы эта Богородица с младенцем были просто святыми, работа не была бы вполовину так интересна и ценна.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – тихо проговорила Джессика. – Художник ухватил личность своих моделей, и материнскую любовь, и настроение момента.

– Вот что пробудило в тебе чувства, – сказал он. – Даже я был заинтригован и не удержался от разговора о том, что выражают их лица – хотя они давно умерли и правда не имеет значения. Вот в чем талант художника – он заставляет удивляться. Он как будто подшутил над зрителем, понимаешь?

Дейн заставил тебя засмеяться, словно до боли прекрасное отражение материнской любви было веселой художественной загадкой.

Джессика пожала ему плечо.

– Я знала, что в ней больше, чем видит мой неискушенный глаз, – нежно сказала она, слишком нежно. – Ты такой проницательный, Дейн. – Она отошла и быстро вернулась на свое место.

Но недостаточно быстро. Он успел это заметить до того, как она спрятала, – он увидел это во взгляде, как за секунду до того услышал в голосе печаль… жалость.

Сердце сжалось и забилось от возмущения – на себя, потому что сказал слишком много, и на нее, потому что она быстро, быстрее, чем он, уловила, что он сказал, и хуже того – что он почувствовал.

Но он не ребенок, напомнил себе Дейн. Он не беспомощный. Не важно, сколько он по глупости открыл своей жене, его характер не изменился. Он сам не изменился ни на йоту.

В Джессике он нашел достойную вещь, вот и все! Он намерен извлечь из нее все, что можно. Он, конечно, позволит ей делать его счастливым, но скорее он даст содрать с себя живого кожу и сварить в кипящем масле, чем позволит жене его жалеть.

Глава 15

Потом вошел Эндрюс и с ним Джозеф, первый лакей. Он поставил перед его светлостью бифштекс и эль. Эндрюс резал мясо, а Джессика, которая хотела сама оказать ему эту маленькую услугу, притворялась, что ест завтрак, по вкусу похожий на опилки. Оказывается, она, эксперт по интерпретации мужчин, совсем не понимала мужа. Даже прошлой ночью, когда она обнаружила, что он вовсе не преисполнен самомнения, как она была уверена, и любовь женщин не приходит к нему легко, как она предполагала, – она не догадалась о глубине его несчастья.

Она только напомнила себе, что многие мужчины себя не видят. Например, когда Берти смотрится в зеркало, он видит умного мужчину. Когда смотрится Дейн, он каким-то образом не замечает своей красоты. Для знатока это странно, но мужчины не очень последовательные создания.

Что касается любви женщин… Сама Джессика никогда не трепетала перед возможностью в него влюбиться. Однако она понимала, что другие женщины, даже закоренелые профессионалки, могли решить, что он – не то, за что надо хвататься.

Хотя ей следовало бы понять, что трудность лежит глубже. Она должна была соединить все подсказки: его острую чувствительность, недоверие к женщинам, нервное восприятие родительского дома, горечь по отношению к матери, устрашающий портрет отца и противоречивое поведение его самого по отношению к ней.

Она должна была понять – и разве все инстинкты не кричали об этом? – что она ему отчаянно нужна, что он чего-то от нее ждет.

Он хотел того, чего хочет каждый человек, – любви. Но он хотел этого больше других, видимо, потому, что не получал и отблеска любви с тех пор, как был ребенком. Джессика знала, что должна была засмеяться, как он, и отнестись к этому легко вне зависимости от того, что почувствовала. Не надо было говорить о матерях и мальчиках, которых они любят. Тогда Дейн не посмотрел бы так на нее, и она не увидела бы одинокого маленького мальчика, и Дейн не увидел бы горе в ее глазах.

А теперь он думает, что она его жалеет, или хуже того – нарочно вызвала на откровенность, чтобы он выдал себя. Он, наверное, в ярости.

«Не уходи, – молча взмолилась она. – Сердись, если без этого нельзя, но не отворачивайся и не уходи».

Дейн не ушел.

Если бы Джессика меньше разбиралась в мужской неразумности, его поведение в последующие несколько дней разрушило бы всякую надежду на построение чего-то, хоть отдаленно напоминающего правильную семью. Она решила бы, что он Вельзевул и что он никогда в жизни не был маленьким мальчиком – пусть бы и одиноким, и с разбитым сердцем, – а готовым родился из головы Князя Тьмы, как Афина – из головы Зевса.

Но вскоре она поняла, что к этому Дейн и стремится. Он хочет, чтобы она верила, что он бессердечный развратник, что его интерес к ней – чистая похоть, что она для него – не больше чем забавная игрушка.

К пятнице он совратил ее на подоконнике в спальне, в алькове портретной галереи, под роялем в музыкальной комнате и напротив двери в ее гостиную перед портретом его матери. И это еще только дневные порочные развлечения.

По крайней мере, в занятиях любовью он остался таким же страстным. Сколько бы Дейн ни притворялся холодным и рассудочным, он не мог сделать вид, что не хочет ее или, что доведение ее до безумия в постели есть решающая часть его программы.

Но в остальное время он был тем Дейном, каким все его считали. Он мог часами быть любезным, даже очаровательным, а потом вдруг без видимых причин отворачивался, обливал ее ядовитым сарказмом, или обращался свысока, или расчетливо бросался такими словами, которые должны были привести ее в ярость.

Иначе говоря, он всячески давал ей понять, что она может его хотеть, однако не должна оскорблять нежными чувствами, такими как симпатия или сочувствие. Чтобы не пыталась влезть ему под кожу или, упаси Бог, забраться в его черное сердце.

Что было бессмысленно, потому что это чудовище уже прокралось ей под кожу и, как зловредный паразит, быстро захватывало сердце. Ему даже не надо было трудиться: она его полюбила, несмотря ни на что, вопреки своим благим намерениям; правда, не так быстро, как пожелала его физически, но столь же неотвратимо.

Однако это не означало, что у нее не появлялось искушения причинить ему вред. В том, что касается умения раздражать, Дейн был гением. К пятнице она подумывала пустить в него еще одну пулю и решала, без какой части его анатомии она может обойтись.

К субботе Джессика решила, что наименее ценная его часть – мозги.

Он проснулся очень рано и разбудил ее, чтобы избавиться от приступа похоти. На что потребовалось два сеанса. И, как следствие, они проспали.

В результате приехали в Девонпорт через несколько минут после начала матча, и хороших мест им не досталось. И конечно, в этом была виновата Джессика, потому что, как пожаловался Дейн, его не охватила бы похоть, если бы она не прижималась задом к его достоинству.

– Мы сидим слишком близко, – канючил он, обнимая ее рукой за плечи. – Через несколько раундов они тебя забрызгают потом и, может быть, кровью, если Сойер не перестанет лягать Киста по коленям.

Джессика не стала ему напоминать, что это он настоял, чтобы они протолкались на передние ряды.

– Так Канн делал в матче с Покинхорном, – сказала она. – Насколько я понимаю, в восточной борьбе такие удары разрешены.

– Я бы хотел, чтобы кто-то в этой толпе верил, что вода и мыло тоже разрешены, – бурчал он, оглядываясь. – Спорю на пятьдесят фунтов, что здесь на милю не найдешь человека, который мылся бы в последние двенадцать месяцев.

Джессика замечала только обычный мужской запах алкоголя, табака и мускуса, причем ей пришлось напрячься, чтобы это заметить, потому что она была прижата к боку мужа, и от его особенного запаха поджимались пальцы на ногах. Ей было трудно сосредоточиться на матче, потому что его теплое тело вызывало в памяти яростные занятия любовью ранним утром. Его большая рука свисала в нескольких дюймах от груди, и она подумала: заметит ли кто-нибудь в толпе, если она придвинется и сократит это расстояние?

– Какой жалкий матч, – ворчал Дейн. – Я мог бы побить Сойера со связанными руками и сломанной ногой. Даже ты смогла бы, Джесс. Не понимаю, зачем Шербурн тащился за двести миль смотреть на это ужасное представление, когда мог бы остаться в комфорте дома и пихать жену. Его можно было бы понять, если б девушка была прыщавая образина, но она недурна собой, если кому по вкусу китайские куколки. А если она не в его вкусе, какого черта женился? Она не похожа на булочку – и не будет похожа, потому что его никогда не бывает дома и он увиливает от своих прямых обязанностей.

Речь была вполне в духе Дейна в последнее время: весь мир ополчился на него, чтобы позлить. Даже Шербурн, потому что… не остался в комфорте дома с женой.

В комфорте? Джессика заморгала от удивления. Господи, неужели она добилась прогресса в отношениях с тупоголовым мужем?

Подавив улыбку, она подняла на него глаза:

– Милорд, кажется, вы не получаете удовольствия.

– Вонь невыносимая, – сказал он, глядя мимо нее. – И эта мерзкая свинья Эйнсвуд пялится на тебя. Ручаюсь, этот тип напрашивается на то, чтобы ему снесли с плеч его пьяную голову.

– Эйнсвуд? – Джессика вывернула шею, но не увидела ни одного знакомого лица в толпе.

– Не оборачивайся! Он такой идиот, что примет это за поощрение. Ох, еще и Толливер. И Ваутри туда же.

– Я уверена, что они смотрят на тебя, – сказала Джессика, воспарив духом. Чудовище ревнует! – Возможно, они поспорили на то, придешь ли ты, а Эйнсвуд не пялится, а злорадствует, потому что выиграл.

– Тогда лучше бы я остался дома. В постели. – Дейн хмуро посмотрел на нее. – Но нет, существование моей жены стало бы бессмысленным, если бы она не увидела состязание по борьбе, а значит…

– Значит, ты пожертвовал своим комфортом, чтобы угодить мне. А после всех хлопот оказалось, что матч плохой. Ты раздражен, потому что имел в виду доставить мне удовольствие, и думаешь, что оно испорчено.

Дейн нахмурился еще больше:

– Джессика, ты смеешься надо мной. Я не ребенок. Мне отвратительно, когда меня высмеивают.

– Если не хочешь быть смешным, перестань шипеть на все на свете и внятно скажи, в чем дело. – Она опять стала смотреть на борцов. – Я не умею читать мысли.

– Шипеть? – эхом повторил он, и рука упала с ее плеч. – Шипеть?

– Как двухлетний ребенок, который не спал после обеда.

– Двухлетний ребенок?

Она кивнула. Глаза были прикованы к спортсменам, сознание – к возмущенному мужчине рядом с ней.

Он глубоко вздохнул – раз, другой, третий.

– Уходим, – сказал он, – назад в карету. Сейчас же!

Дейн не добрался до кареты. Он с трудом выбрался из толпы зрителей, а карета стояла далеко, поскольку они опоздали, и теперь предстояло идти мимо скопища экипажей. Гербовые кареты стояли впритирку к низким фургонам крестьян, и неблагодарные твари, оставленные присматривать за лошадьми, громко переругивались, снимая свое раздражение.

Дейну тоже надо было снять раздражение. Уверенный, что взорвется, если начнет искать карету, он потащил жену на первое же свободное место, которое увидел.

Это было кладбище при крошечной полуразрушенной церкви, в которой вряд ли проводились службы со времен Армады. Надгробные камни с изъеденными соленым воздухом надписями, как пьяные, клонились во все стороны. То есть те, которые еще делали вид, что стоят. Половина покончила с этими потугами сотни лет назад и растянулась на земле; над ними наклонились высокие сорняки, как воры над пьяным матросом.

– Такой вид, будто этого места не, существует, – сказала Джессика, оглядываясь. Большая сердитая рука вцепилась в нее и безжалостно потащила дальше. – Как будто никто его не замечает, никому нет до него дела. Как странно!

– Через секунду ты не будешь думать, что это странно, – сказал он. – Сама не захочешь существовать.

– Куда мы идем, Дейн? Я уверена, что это не самая короткая дорога к карете.

– Тебе повезет, если это не самая короткая дорога к твоим похоронам.

– Ой, смотри! Какие великолепные рододендроны! – воскликнула Джессика.

Дейну не надо было смотреть, на что она показывала, он и сам заметил огромные кустарники, усыпанные белыми, розовыми и пурпурными цветами. Он также заметил в гуще ворота с колоннами и предположил, что к ним когда-то примыкала стена для защиты церковного имущества. Как он понимал, стена могла сохраниться, или хотя бы часть ее, спрятанная за рододендронами. Ему требовалось укромное место. Кустарник создавал щит, непроницаемый для взглядов прохожих.

Он провел жену к воротам и прижал к правой колонне, которая лучше сохранилась.

– Говоришь, двухлетний, миледи? – Дейн зубами стащил перчатку с правой руки. – Я покажу тебе, сколько мне лет. – Он стянул другую перчатку и схватился за пуговицы на брюках.

Ее взгляд устремился; вслед за рукой.

Он ловко расстегнул три пуговицы, клапан откинулся. Он услышал, как тяжело она дышит. За девять секунд он расстегнул остальные девять пуговиц. Джессика привалилась к колонне, закрыла глаза. Он задрал ей юбку.

– Я хотел тебя весь этот проклятый день, черт тебя побери, – прорычал Дейн.

Он слишком долго ждал, чтобы теперь возиться с завязками на ее белье. Он нашел щель и запутал пальцы в кудряшках.

Стоило ему притронуться к ней, всего несколько нетерпеливых ласк, и она уже была готова, часто дышала и оседала на его пальцы.

Он вошел в нее, и палящая радость пронзила все тело, когда он услышал тихий стон наслаждения. Он подхватил ее под ягодицы и приподнял.

Она обвила его ногами и, ухватившись за плечи, откинула голову и гортанно засмеялась.

– Я тоже тебя хотела, Дейн. Думала, с ума сойду.

– Дура, – сказал он. Она сумасшедшая, если хочет такого зверя.

– Твоя дура. – напомнила она.

– Прекрати, Джесс. – Ничья она не дура, меньше всего – его.

– Я люблю тебя.

Слова выстрелили и пробили сердце. Он их не пустит в себя.

Он почти совсем вышел из нее, чтобы потом ударить с новой силой.

– Ты меня не остановишь, – задыхаясь, сказала она. – Я люблю тебя.

Он снова и снова набрасывался на нее жесткими, свирепыми толчками. Но остановиться не мог.

– Я люблю тебя, – повторяла она с каждым толчком, как будто вбивала эти слова в него, как он свое тело – в ее.

– Я люблю тебя, – сказала она, и земля содрогнулась, и небеса разверзлись и поразили его молнией.

Дейн закрыл ей рот, чтобы не выпускать три роковых слова, но они продолжали просачиваться в его запечатанное сердце, даже когда в нее полилось его семя. Он пьянел от этих слов и не мог заставить себя не верить им. Как же так, ведь он старался держать ее на расстоянии? Тщетно.

С ней он никогда не был и не будет в безопасности.

Femme fatale.

Что ж, бывают и худшие способы умереть.

И Carpe diem, сказал он себе, обрушиваясь на нее.

Как и следовало ожидать, из рая Дейн попал прямиком в ночной кошмар. Когда они вышли с церковного двора и стали искать карету, нелепый матч закончился нелепым техническим спором. Зрители растекались во всех направлениях, часть толпы двигалась к городу, другая – от него, к экипажам.

Они были уже близко от кареты, когда его окликнул Ваутри.

– Я подожду в карете, – сказала Джессика, снимая руку с локтя Дейна. – Сейчас от меня нельзя ожидать разумного разговора.

В себе Дейн тоже не был уверен, но понимающе хохотнул. Отпустив ее к карете, он присоединился к Ваутри.

Вскоре к ним подошли еще несколько приятелей, включая Эйнсвуда, и Дейн мгновенно был вовлечен в разговор о прискорбно слабых борцах.

В разгар речи Ваутри о спорном броске Дейн заметил, что Эйнсвуд смотрит куда-то мимо него. Уверенный, что этот тип опять уставился на Джессику, Дейн наклонился к нему, чтобы предупредить.

Эйнсвуд не заметил хмурого взгляда Дейна и ухмыляясь, сказал:

– Похоже, у твоего лакея полно хлопот.

Дейн проследил за изумленным взглядом герцога. Джессика была в карете, вне досягаемости похотливого взгляда его сиятельства.

Однако Джозеф, который в качестве первого лакея обслуживал леди Дейн, дрался с каким-то оборванцем. По виду это был карманный воришка, их, как и проституток, толпами привлекают к себе спортивные мероприятия.

Джозеф схватил оборванца за воротник, но тот вывернулся и ударил его по ноге. Джозеф взвыл. Уличный мальчишка ответил потоком ругательств, которые сделали бы честь матросу.

Дверь кареты открылась, Джессика высунулась и крикнула:

– Джозеф! Какого черта тут происходит?

Дейн был уверен, что она справится с любыми непредвиденными осложнениями, но он также понимал, что ему полагается быть авторитетной фигурой… К тому же приятели смотрят.

Сзади раздался душераздирающий крик. Джозеф вздрогнул, ослабил хватку, оборванец вырвался и кинулся бежать, но Дейн остановил его, схватив за плечо вонючей куртки.

– Ну смотри у меня, маленький…

Он замолчал, потому что мальчик посмотрел вверх.

Дейн посмотрел вниз… и увидел темное, хмурое лицо, сердитые черные глаза, узко посаженные над огромным носом-клювом.

Дейн отдернул руку.

Мальчик замер. Сердитые глаза расширились, хмурым рот открылся.

– Да, миленький, это твой папа, – донесся до него скрипучий женский голос из ночного кошмара – как я тебе и говорила. Видишь, как похож? Правда, милорд? Он очень похож на вас.

Отвратительно похож. Как будто расстояние между ними – не воздух, а двадцать пять лет, и лицо внизу – его собственное, он глядится в какое-то дьявольское зеркало.

А голос, который он слышит, – голос самого сатаны, Дейн это знал раньше, чем встретил злорадный взгляд Черити Грейвз, знал так же уверенно, как то, что она подстроила это нарочно, как все, что делала, включая рождение этого чудовищного ребенка.

Он открыл рот, чтобы засмеяться, потому что так было нужно, потому что только это ему и оставалось. Потом он вспомнил, что они не одни на этом острове кошмаров, они на сцене, разыгрывают позорный фарс перед публикой. И в числе зрителей – его жена.

Кажется, прошла целая жизнь, но это был один момент, и Дейн уже инстинктивно сдвинулся, чтобы закрыть мальчика от глаз Джессики. При этом упустил из виду мальчишку, и он в тот же миг скрылся в толпе.

– Доминик! – завизжала ненавистная мамаша. – Вернись, миленький!

Дейн стрельнул взглядом в жену; та стояла в шести метрах от него, глядя то на него, то на женщину, потом дальше, в толпу, где исчез мальчишка. Дейн шагнул к ней кинув взгляд в сторону Эйнсвуда.

Как ни был тот пьян, но понял послание.

– Господи, Черити, ты ли это, мой цветочек? – воскликнул он.

Черити побежала к карете, к Джессике, но Эйнсвуд оказался проворнее, он схватил стерву за руку и дернул на себя.

– Ну точно, ты, – громко заявил он. – А я думал, ты еще в психушке.

– Пусти! – взвизгнула она. – Я должна кое-что сказать ее светлости.

К этому времени Дейн был возле жены.

– В карету, – велел он.

У нее были очень большие, очень серьезные глаза. Она бросила взгляд на Черити, которую уводил Эйнсвуд с помощью нескольких друзей.

– Она не в своем уме, – сказал Дейн. – Не важно. В карету, дорогая.

Джессика села в карету, сложила руки на коленях, прямая как палка. Она осталась такой, когда карета тронулась, и после не произнесла ни звука, не изменила положение.

Через двадцать минут езды рядом с мраморной статуей Дейн не выдержал.

– Прошу прощения, – натянуто сказал он. – Понимаю, я обещал, что не буду смущать тебя на публике, но я не нарочно. По-моему, это очевидно.

– Я хорошо знаю, что ты произвел ребенка не нарочно. Мужчина редко об этом думает, когда трахает проститутку.

Значит, конец надеждам, что она не видела лицо мальчишки.

Мог бы догадаться, что ее острый взгляд ничего не упускает. Если она смогла разглядеть бесценную икону под слоем грязи, она легко поймет с расстояния в двадцать шагов чей это внебрачный ребенок.

Без сомнения, она видела. Джессика не придала бы значения одним лишь словам проститутки. Если бы она не видела, у Дейна был бы шанс защититься. Тогда он отверг бы обвинения Черити.

Но отвергнуть негритянскую кожу и чудовищный нос не удастся, их видно за версту. Тем более что Джессика видела его мать – белокурую и зеленоглазую.

– И не притворяйся, что не понял, что это твой ребенок, – продолжала Джессика. – Твой друг Эйнсвуд понял и быстро убрал с дороги эту женщину – как будто я полоумная и не вижу, кто передо мной. Действительно, пациентка психушки. Всем вам место в Бедламе. Забегали, как возбужденные куры, а мальчик тем временем удрал. Он был с тобой, – она укоризненно посмотрела на него, – но ты дал ему уйти. Как ты мог, Дейн?

Он уставился на нее.

Она отвернулась к окну.

– Теперь мы его потеряли, и Бог знает сколько пройдет времени, пока отыщем. Я могла бы просто крикнуть. Если бы я не ходила с тобой на церковный двор, я догнала бы его, но я не могла не то что бегать – ходила с трудом, к тому же нельзя было противоречить тебе на людях, я не смела при твоих друзьях крикнуть: «Догони его, идиот!» Никогда не видела таких шустрых мальчишек. Вот он здесь – и вот его уже нет.

Сердце превратилось в безжалостный кулак, бьющий в грудь.

Найди его. Поймай его.

Она хотела, чтобы он побежал за этим страшилищем, которое сотворил вместе с жадной и мстительной грязнулей. Она хотела смотреть на него, гладить…

– Нет! – Слово вырвалось, как ревущий запрет, рассудок Дейна стал черным и холодным.

Маленькое темное лицо, в которое он посмотрел, превратило внутренности в бурлящую яму чувств, которые он всеми силами старался удержать. Слова жены спустили лавину через эти трещины.

Но, как всегда, на защиту пришла холодная чернота и успокоила чувства.

– Нет, – повторил он уже негромко, хорошо контролируемым голосом. – Никаких поисков. Прежде всего, нечего было его рожать. Черити Грейвз хорошо знает, как избавляться от подобных «нечаянностей». Она делала это тысячу раз до меня и тысячу раз после, не сомневаюсь.

Жена побледнела и смотрела на него так же, как когда он говорил о матери.

– Но Черити редко попадались богатые аристократы, – продолжал он с той же холодной жестокостью, с какой рассказывал о матери. – Когда она обнаружила, что беременна, она знала, что ребенок либо мой, либо Эйнсвуда. В любом случае она вообразила, что пощиплет жирного голубя. Когда выяснилось, что ребенок от меня, она, не теряя ни минуты, узнала имя моего нотариуса, написала ему и предложила выдавать ей отступные в размере пятисот фунтов в год.

– Пятисот? – Лицо Джессики обрело прежний цвет. – Профессионалке? Даже не любовнице, а обычной потаскухе, которой ты пользовался на пару с приятелем? – возмущенно добавила она. – Которая для того и родила ребенка? Не респектабельной девушке…

– Респектабельной? Ты вообразила, что я – Господи! – соблазнил невинную девушку и оставил ее беременной?

Он заметил, что повысил голос, и, сжав кулаки, сдержанно добавил:

– Ты прекрасно знаешь, что я избегал связей с респектабельными феминами, пока ты не ворвалась в мою жизнь.

– Конечно, я и подумать не могла, что ты соблазнил девственницу, – решительно сказала Джессика. – Мне бы и в голову не пришло, что проститутка может завести ребенка из жадности. Даже сейчас я с трудом верю, что у женщины может быть такое извращенное мышление. Пятьсот фунтов! – Она покачала головой. – Даже герцоги не так роскошно откупаются от случайных отпрысков. Неудивительно, что ты возмущаешься. Также неудивительно, что у тебя плохое отношение к матери мальчика. Подозреваю, она из кожи вон лезла, чтобы смутить тебя. Наверное, слышала или видела, что ты пришел на матч с женой.

– Если попытается еще раз, – угрюмо сказал Дейн, – я добьюсь, что ее и ее уличное отродье вышлют отсюда.

– Дейн, одно дело – женщина, другое – ребенок, – сказала Джессика. – Он не просил ее себе в матери, как не просил, чтобы его родили. С ее стороны было очень недобрым поступком так его использовать, как она это сделала сегодня. Ребенка нельзя вовлекать в такие сцены. Но я сомневаюсь, что она думает о чьих-то чувствах, кроме собственных. Она была гораздо лучше одета, чем ее «миленький». Грязь – пустяки, мальчишки не могут оставаться чистыми дольше двух минут, но нет никакого оправдания тому, что мальчик ходит в отрепьях, когда его мать разодета, как лондонская модница. – Она подняла глаза на Дейна. – Кстати, сколько ты ей даешь?

– Пятьдесят. Более чем достаточно, чтобы кормить его и одевать, и пусть тратит на себя все, что заработает, лежа па спине. Но я уверен, что отрепья были частью представления: изобразить меня величайшим в мире негодяем. Ее беда в том, что я привык к этой роли и мнение дураков меня не задевает.

– Пятьдесят фунтов в год – это очень щедро. Сколько ему лет? Шесть, семь?

– Восемь, но…

– Достаточно большой, чтобы понимать, как он выглядит, – сказала Джессика. – Не могу простить его матери, что он так убого одет. Деньги у нее есть, а она должна знать, как себя чувствует мальчик его возраста. Не сомневаюсь, ужасно, вот почему он так разозлил Джозефа. Но она не считается с ребенком, а все, что ты мне рассказал, только убеждает меня, что она негодная мать. Дейн, я должна тебя попросить отставить в сторону чувства к ней и подумать о сыне. По закону он твой. Ты можешь отобрать его у матери.

– Нет. – Чувства успокоились, но заболела голова, и в парализованной руке пульсировала острая боль. Физическую боль Дейн не мог заморозить и успокоить. Он не мог думать. Даже если сможет рассуждать хладнокровно, он все равно не найдет такого объяснения своему поведению, которое ее удовлетворит.

Не надо и пытаться объяснять, сказал он себе. Он никогда не сможет заставить ее понять. К тому же Дейн не хотел, чтобы она догадалась, что он почувствовал, когда посмотрел на это лицо – как будто посмотрелся в дьявольское зеркало.

– Нет, – повторил он. – И хватит суетиться, Джесс. Ничего этого не случилось бы, если бы ты не настояла на поездке на этот треклятый матч. Господи, когда ты со мной, я шагу не могу ступить, чтобы у меня не отразилось все на лице. Неудивительно, что у меня разболелась голова. То одно, то другое. Женщины. Всюду женщины. Жены, Богородицы, матери, шлюхи и… и ты, вы все доведете меня до смерти.

В это время Роуленд Ваутри снял ответственность за Черити Грейвз с Эйнсвуда и остальных и вел ее в гостиницу, где она остановилась, по ее словам.

Ей не полагалось жить в гостинице в Девонпорте. Ей полагалось быть там, где он ее оставил два дня назад, в Ашбуртоне, где она ничего не сказала про Дейна и его внебрачного сына. Все, что она сделала, это ввалилась в общую комнату и села за столик вместе с парнем, с которым, казалось, была знакома. Через какое-то время парень ушел, товарищи Ваутри разошлись по своим делам, а он почему-то остался с ней за одним столом и купил ей кружку эля. После чего они несколько часов резвились – Боумонт говорил, что Ваутри это совершенно необходимо.

Оказалось, что на этот счет Боумонт, как всегда, был прав.

Но сейчас ему не требовался Боумонт, чтобы указать, что совершенно необходимо Черити Грейвз, а именно – чтобы ее избили до полусмерти.

Гостиница, к счастью, не была респектабельной, и никто слова не сказал, когда Ваутри отправился за ней в номер. Закрыв за собой дверь, он схватил ее за плечи и потряс.

– Лживая, подлая, назойливая шлюха! – Он оттолкнул ее от себя, потому что испугался, что убьет, а он совсем не хотел быть повешенным за убийство проститутки.

– О, кажется, ты не рад меня видеть, Ролли, голубчик, – со смехом сказала она.

– Не называй меня так, я тебе не любовник, тупая корова. Собралась меня убить? Если Дейн обнаружит, что я был с тобой в Ашбуртоне, он подумает, что я подстроил эту сцену. – Он плюхнулся в кресло. – И тогда разорвет меня на части, а вопросы начнет задавать потом. – Он взъерошил волосы. – И нечего надеяться, что он не обнаружит, потому что все, что касается его, идет наперекосяк. Это какое-то проклятие. Двадцать тысяч фунтов… ускользнули из рук… я даже не знал, что она столько стоит, – и теперь это. Потому что я не знал, что ты здесь… или там… И ребенок… его внебрачный ребенок… кто знал о его существовании? А теперь знают все… благодаря тебе… включая ее… и если он меня не убьет, то пристрелит эта сука.

Черити подошла к нему.

– Ты сказал, двадцать тысяч, голубчик? – Она села к нему на колени, обвила вокруг себя его руку и прижалась к нему пышной грудью.

– Отстань, – буркнул он. – Я не в настроении.

Роуленд Ваутри был в полном отчаянии.

Он погряз в долгах и не видел выхода, потому что зависел от госпожи Фортуны, а она – дама капризная, как не раз предупреждал мудрый Боумонт. Она отдала бесценную икону человеку, у которого и так денег больше, чем он смог бы заработать за три жизни. Она отвернулась от человека, который почти ничего не имел, и оставила ему меньше, чем ничего. Даже проститутку она ему подсунула такую, которая станет причиной его смерти.

Мистер Ваутри бы искренне убежден, что находится на последней ступени отчаяния. Скромное количество здравого смысла и самоуверенности, которыми он некогда обладал в течение нескольких дней безжалостно разрушил человек, для которого наслаждения превыше всего.

Он был не способен понять, что его ситуация и вполовину не так катастрофична, как ему казалось, и что Френсис Боумонт – коварный делец, сознательно нарушающий его покой.

Ваутри посчитал, что источником всех его бед стала дружба с Дейном. «Должно быть, у него есть длинная ложка, которой он ест вместе с дьяволом», – изрек Боумонт, и Роуленд Ваутри осознал, что его собственная ложка слишком коротка, чтобы есть вместе с такими, как Дейн, и что у него тот же случай, что у Берти Трента: обоих сгубила связь с Дейном.

Ваутри теперь не только разорен, но из-за Черити подвергается опасности неминуемой смерти. Ему надо подумать, а лучше бежать, спасая свою жизнь. Он понимал, что ничего не сможет предпринять, пока у него на коленях сидит толстая проститутка.

Но как бы он ни злился на нее, роскошная задница была мягкая и теплая, сама она гладила его по голове. Женская ласка даже от отъявленной шлюхи очень успокаивала.

И Ваутри смягчился. В конце концов, Дейн и ей, Черити, причинил зло, а у нее нашлось мужество выступить против него.

К тому же она красивая, очень красивая, и в кровати составляет исключительно веселую компанию. Ваутри сжал ей грудь и поцеловал.

– Вот видишь, какой ты был гадкий, – сказала она, – Как будто бы я о тебе не позаботилась. Глупый мальчик!

Она растрепала ему волосы.

– Он ничего такого не подумает. Мне достаточно будет сказать, что мистер Ваутри заплатил мне… – Она прикинула. – Заплатил мне двадцать тысяч, чтобы я держалась в стороне и не беспокоила его дорогого друга лорда Дейна. Я скажу, что ты мне говорил, чтобы я не портила им медовый месяц.

Какая она умная! Ваутри зарылся лицом в пухлые красивые груди.

– Но я все равно пошла, потому что я порочная лживая шлюха, – продолжала она, – а ты на меня разозлился и побил. – Она поцеловала его в макушку. – Вот что я буду говорить.

– Хотел бы я иметь двадцать тысяч фунтов, – промычал Ваутри ей в лиф. – Я бы отдал их тебе. Ох, Черити, что мне делать?

С мастерством профессионалки она показала ему, что делать, а он, слишком истощенный, чтобы истолковать очевидное, принял профессиональное умение за чувство. Через несколько часов он, поведав ей все свои невзгоды, заснул, а Черити Грейвз еще долго размышляла, как теперь сможет осуществить все свои мечты.

Глава 16

Через полчаса после того, как Дейн ворвался в свою комнату и с треском захлопнул дверь, он заявился в гардеробную Джессики. Он холодно взглянул на Бриджет, вынимавшую шпильки из волос его жены.

– Выйди, – очень тихо сказал он, и Бриджет пулей вылетела за дверь.

Джессика осталась сидеть перед туалетным столиком.

Выпрямившись, она подняла руки и стала дальше вынимать шпильки.

– Я больше не собираюсь ругаться с тобой по этому поводу, – сказала она, – пустая трата времени. Ты не слышишь ни слова из того, что я говорю.

– Нечего слушать, – проскрипел он. – Это не твое собачье дело.

Всю дорогу к дому он только так отзывался на ее усилия заставить его передумать. Встреча с женщиной из его прошлого уничтожила все, чего Джессика добилась в их отношениях. Они вернулись к тому моменту, когда она в него выстрелила.

– Мое дело – ты, – сказала она. – Позволь мне донести до тебя простую вещь: ты вызвал неразбериху, тебе ее расчищать.

Он моргнул, потом скривил рот в устрашающей улыбке:

– Ты указываешь мне, в чем мой долг. Напоминаю, мадам, ни ты, ни кто другой…

– Мальчик в беде, – сказала Джессика. – Мать его погубит. Ты отказываешься довериться моему инстинкту, хотя прекрасно знаешь, что я вырастила десятерых мальчиков фактически в одиночку. Включая необходимость справляться с десятками их сорванцов-приятелей. Единственное, в чем я разбираюсь, милорд, это в мальчиках, от хороших до ужасных, со всеми промежуточными стадиями.

– А того не можешь понять, что я не мальчик, чтобы ты мне приказывала и говорила, в чем мой долг!

Джессика задохнулась. Отвернувшись от зеркала, вынула последнюю шпильку и сказала:

– Я устала, устала от твоего недоверия. Устала от обвинений в манипуляциях, в том, что я командую… надоедаю. Устала от попыток обращаться с неразумным мужчиной как с разумным. Устала от того, что при любых попытках добраться до тебя ты с оскорблениями меня прогоняешь. – Она стала медленно расчесывать волосы. – Ты не хочешь ничего, что я предлагаю. Тебе бы только удовлетворять твою похоть, остальное тебя раздражает. Ладно. Я прекращаю тебя раздражать. Больше не буду пытаться разговаривать с тобой, как со взрослым человеком.

Дейн горько усмехнулся:

– Конечно, не будешь. Теперь будет ледяное молчание. Или укоризненное молчание. Или упрямое. Короче, то милое обхождение, которым ты потчевала меня последние десять миль до Аткорта.

– Если я была сварливой, прошу прощения. В будущем такого не повторится.

Дейн подошел к столу и уперся в него правой рукой.

– Посмотри на меня, – сказал он, – и скажи, что все это означает.

Она посмотрела в сосредоточенное лицо. В глубине глаз бурлили эмоции, и ее сердце сжалось от сочувствия сильнее прежнего. Он хотел ее любви. Она ее дала. Сегодня она заявила об этом открыто, и он ей поверил, она видела по глазам. И хотя он не был уверен, что делать с этой любовью, и, может быть, еще годы не будет знать, он не сделал попытки ее оттолкнуть.

До злобной выходки Черити Грейвз.

Джессика не собиралась дальше неделями работать над ним, чтобы потом кто-то или что-то свел на нет все ее усилия. Ему придется перестать смотреть на мир, и на нее в особенности, через кривые очки прошлого. Ему придется узнать, кто такая его жена, и обращаться с ней как с женщиной, а не с разновидностью фемин, о которых он говорит с таким горьким презрением. Узнавание это ему достанется тяжело, потому что у нее сейчас есть более насущная проблема, на которую она будет тратить силы.

Дейн – взрослый человек, якобы способный позаботиться о себе. Возможно, он способен разумно разобраться с делами… в конце концов.

Ситуация с его сыном более рискованная, потому что мальчики полностью зависят от взрослых. Кто-то должен действовать в интересах Доминика. Очевидно, что этот кто– то – Джессика. Как обычно.

– Это означает, что ты победил, – сказала она. – Отныне все будет по-твоему, милорд. Ты хотел слепого подчинения? Ты его получишь.

Дейн насмешливо фыркнул.

– Поверю, когда увижу, – сказал он и вышел.

Дейну потребовалась неделя, чтобы поверить, хотя он видел и слышал это каждый день и каждую ночь.

Жена соглашалась со всем, что он говорил, с самыми его идиотскими замечаниями. Она ни с чем не спорила, сколько бы он ее ни подстрекал. Она всегда была приветлива, как бы он ее ни раздражал.

Если бы Дейн был суеверным, он бы поверил, что в прекрасное тело Джессики вселилась душа другой женщины.

Через неделю, проведенную в обществе этой дружелюбной, слепо повинующейся незнакомки, Дейн забеспокоился. Через две недели он был абсолютно несчастен.

Но жаловаться было не на что. То есть не было ничего такого, на что гордость позволила бы ему пожаловаться. Он не мог сказать, что она надоела ему до смерти, потому что не видел даже намека на несогласие или неудовольствие. Он не мог пожаловаться, что она недобрая, потому что сто посторонних наблюдателей дружно согласились бы с тем, что она ведет себя как ангел.

Только он и она знали, что это наказание, и знали за что.

За то невообразимое создание, которое он сотворил вместе с Черити Грейвз.

Для Джессики не имело значения, что создание было так же скверно внутри, как ужасно снаружи, что Доминик не мог унаследовать от развратного монстра-отца и порочной шлюхи-матери ничего доброго. Для Джессики не имело бы значения, даже если бы у этого создания было две головы, а в ушах копошились черви, а по мнению Дейна, он и тогда был бы не более отвратительным, чем сейчас. Пусть бы он, ползая на животе и был покрыт зеленой слизью – Джессике было бы все равно: Дейн его сделал, значит, Дейн должен о нем заботиться.

Так же она смотрела на брата. Не важно, что Берти – бесхарактерный дурачок. Дейн подцепил дурака на приманку – значит, Дейн должен выудить дурака из воды.

Так же она смотрела на свой случай: Дейн ее раздавил, Дейн должен починить.

Как и в Париже, Джессика придумала наказание с дьявольской точностью. На этот раз Джессика не давала ему ничего, пока он сам не настаивал. Не было приставаний, выпрашивания или непослушания. Не было ни неудобных сантиментов, ни жалости… не было любви, потому что после того, как Джессика вдалбливала ему эти слова в голову и в сердце на погосте в Девонпорте, она ни разу с тех пор не сказала: «Я тебя люблю».

К своему вечному стыду, Дейн пытался заставить ее это сказать. Во время их близости Дейн делал все, чтобы услышать эти слова. Но как бы он ни был нежен или страстен, сколько бы итальянского лиризма ни вливал ей в уши, она их не произносила. Она вздыхала, она стонала, она выкрикивала его имя, и имя Всевышнего, и даже падшего ангела, но только не те три слова, которых жаждало его сердце.

Через три недели Дейн был в отчаянии. Он согласился бы на все, хоть отдаленно напоминающее симпатию: «олух», или «дурень», или если она запустит в него драгоценной вазой, разорвет на полоски рубашку, устроит скандал – ради Бога!

Беда в том, что он не смел слишком ее провоцировать. Если бы он сделал что-то действительно отвратительное из того, на что способен, он мог бы получить желаемый скандал. Мог также прогнать ее. Во благо. Но он не мог рисковать.

Дейн знал, что ее терпение не безгранично. Быть идеальной женой совершенно невозможному мужу – геркулесов труд. Даже она не сможет держаться вечно. А когда ее терпение лопнет, она уйдет. Во благо.

Через месяц Дейна охватила паника: он заметил изъяны в ее ангельски терпеливом дружелюбии. В середине июня, в воскресенье, он сидел за завтраком, плохо владея лицом, исподтишка поглядывая на тонкие линии на лбу и в уголках рта, говорившие о ее напряженности. Поза тоже была напряженная, как и послушная улыбка, которую она нацепляла на лицо во время прискорбно-веселых разговоров ни о чем и, уж конечно, не о том, что происходит с ними.

«Я ее теряю», – подумал он, и рука потянулась, чтобы привлечь ее к себе, но вместо этого взяла кофейник. Дейн налил себе кофе, беспомощно смотрел на черную жидкость и видел в ней свое будущее, потому что не мог дать жене того, чего она хотела.

Он не мог принять монстра, которого она называет его сыном.

Дейн понимал, что в ее глазах он ведет себя неразумно. Даже себе он не мог объяснить свое поведение, хотя думал над этим всю последнюю чертову неделю. Он не нашел других причин, кроме отвращения. Даже сейчас, в панике и с болью в сердце, он не мог сдержать прилив желчи, когда представил себе темное упрямое лицо с огромным клювом, бесформенного, веснушчатого мальчишку. Все, что он смог, это застыть в кресле, притворившись, что он цивилизованный человек, в то время как внутри его выл и бесился монстр, жаждущий разрушения.

– Мне надо спешить, а то опоздаю в церковь, – вставая, сказала Джессика.

Он тоже встал, вежливый муж, и проводил ее вниз, и следил, как Бриджет надевала на ее светлость шаль и шляпку.

Он выдал шутку, которую повторял каждое воскресенье, – что леди Дейн подает обществу хороший пример, а лорд Дейн обдуманно держится подальше, чтобы крыша церкви не рухнула на головы набожных жителей Аттона.

И когда карета ее светлости поехала, он, как и в предыдущие четыре воскресенья, стоял и смотрел, пока она не скрылась за поворотом.

Но в этот день отдохновения он не захотел идти в свой кабинет, как обычно. Сегодня он пошел в маленькую часовню Аткорта, сел на твердую скамью, на которой в детстве множество воскресений сидел и дрожал, отчаянно пытаясь думать о высоком, а не о голоде, разъедающем живот.

Он чувствовал себя потерянным и беспомощным, как тот мальчик, который пытался понять, почему Небесный Отец сделал его неправильным внешне и внутренне, гадая, какую молитву надо произнести, какое наказание перенести, чтобы Он сделал его таким, как все.

И теперь взрослый мужчина с тем же отчаянием, что и мальчик десятки лет назад, спросил: «Почему Ты мне не помогаешь?»

Пока лорд Дейн сражался с внутренними демонами, его жена готовилась изловить одного во плоти. Она верила в Провидение, однако все же предпочла поискать помощь из более доступного источника. Ее помощником стал Фелпс, кучер.

Он был одним из немногих, кто остался из прислуги прежнего маркиза. Тогда Фелпс был младшим конюхом. То, что Дейн его оставил и повысил в должности, говорило о его способностях. То, что он называл его Фелпс, а не «кучер Джон», свидетельствовало об уважении.

Уважение было взаимным.

Это не значило, что Фелпс считал его светлость непогрешимым. Что это значило, Джессика поняла вскоре после непредвиденного осложнения в Девонпорте: Фелпс делал не то, что хозяин прикажет, а то, что пойдет ему на пользу.

Союз между Джессикой и кучером установился в первое воскресенье, когда Джессика отправилась в церковь в Аттоне. Когда она вышла из кареты, Фелпс спросил разрешения провести своего рода «медитацию», как он это назвал, в пабе «Свистящее привидение».

– Конечно, – сказала Джессика с грустной улыбкой. – Я и сама хотела бы пойти с вами.

– Да, понимаю, – сказал он, растягивая слова, как коренной житель Девона. – Вчерашняя свара с этой дурой известна уже всему Дартмуру. Но вашей светлости нет дела до того, что всякие остолопы мелют языками, да? Стреляли в него. – Обветренное лицо расплылось в улыбке. – Ну ладно! Вы и остальных научите понимать, из чего вы сделаны.

Через несколько дней, отвозя ее к викарию на чай, Фелпс еще больше прояснил свою позицию, поделившись с Джессикой тем, что услышал в «Свистящем привидении» о Черити и Доминике, и добавив от себя все, что знал об этом деле.

Так что к пятому воскресенью Джессика неплохо представляла, что за женщина Черити Грейвз, и имела более чем достаточно доказательств тому, что Доминика надо спасать.

Согласно Фелпсу, пока Черити, как цыганка, бродили по Дартмуру, мальчик оставался на попечении старой бабки-повитухи Энни Гич. Энни умерла за месяц до возвращения Дейна в Англию. С тех пор Черити околачивалась в окрестностях Аттона. Сама она редко появлялась в деревне, зато ее сына, который большую часть времени был предоставлен самому себе, видели здесь слишком часто, и слишком часто он нарывался на неприятности.

Полтора месяца назад несколько благонамеренных местных жителей попытались устроить его в школу. Доминик отказался. Все три раза, что его привозили в школу, он затевал драки. Он дрался с другими детьми, устраивал дурные проделки. Его нельзя было научить хорошему поведению, потому что на все попытки он отвечал смехом и ругательствами. И поркой его нельзя было привести к послушанию, потому что для этого его сначала надо было поймать, а он чертовски быстро бегал.

В последнее время его поведение значительно ухудшилось, инцидентов стало больше. В понедельник Доминик сорвал с веревки белье миссис Кнап и втоптал его в грязь; в среду подбросил мисс Лоб дохлую мышь в корзину с покупками; в пятницу швырялся конскими яблоками в свежевыкрашенные двери конюшни мистера Поумроя. Недавно Доминик двоим парням наставил синяки под глазом, одному расквасил нос, помочился на ступеньки пекарни и показал голую задницу горничной священника. Пока жители деревни жаловались на него только друг дружке. Даже если бы они смогли изловить Доминика, они были бы в замешательстве, что делать с дьяволенком, сыном хозяина особняка. Ни у кого не хватало мужества доложить лорду Дейну о проделках его отпрыска. Никто не мог выйти за грань приличия и деликатности и пожаловаться на дейновского ублюдка его жене. Более того, никто не мог найти Черити Грейвз и заставить ее что-то сделать с отродьем дьявола.

Это беспокоило Джессику больше всего. Черити Грейвз не было последние полмесяца, в течение которых претензии Доминика на внимание к себе – так она рассматривала его зверства – непомерно возросли. Джессика не сомневалась, что он старается привлечь к себе внимание отца. Поскольку Дейн был недосягаем, оставался единственный способ – вызвать в деревне беспорядки. Джессика подозревала, что мать каким-то образом поощряет или подстрекает его к этому. Метод казался рискованным и глупым. Дейн скорее осуществит свою угрозу и вышлет ее отсюда, чем согласится заплатить ей за отъезд, если это то, чего она добивается.

Альтернативное объяснение было страшнее, хотя в нем было меньше смысла. Черити могла просто бросить мальчика; говорили, что он ночует в конюшнях или под открытым небом, в укрытии между скал. Но Джессике не верилось, что эта женщина уйдет просто так, с пустыми руками. Ей не удалось подцепить богатого любовника, иначе об этом знал бы весь Дартмур – Фелпс говорил, осторожность не в стиле Черити.

В любом случае нельзя было разрешать мальчику и дальше бегать как сумасшедшему.

Терпение жителей Аттона достигло своего предела. Скоро разъяренная толпа будет колотить в двери Аткорта. Джессика не собиралась дожидаться этого, как и того, что мальчик умрет от холода и голода или его засосет предательская трясина Дартмурских болот. Она не могла больше ждать, когда Дейн придет в чувство.

В соответствии с планом она вышла к завтраку с тем изможденным выражением лица, которое бывало у тети Клары, когда она страдала от головной боли. Все слуги это заметили, а Бриджет дважды спросила, не отменить ли поездку в церковь, если ее светлость плохо себя чувствует.

– Голова болит, вот и все, – ответила Джессика. – Это скоро пройдет.

После завтрака Джессика слонялась без дела, пока первый лакей Джозеф не ушел, по обыкновению, в пекарню, где работал его младший брат, а остальные слуги разошлись кто в церковь, кто по своим воскресным утренним делам. Оставался один нежелательный страж – Бриджет.

– Пожалуй, я сегодня не пойду на службу, – сказала Джессика, потирая виски. – Я обнаружила, что физические упражнения снимают головную боль. Мне нужна хорошая долгая прогулка. Около часа.

Бриджет была лондонской служанкой. По ее понятиям, хорошая долгая прогулка – это расстояние от передней двери до кареты. Она легко подсчитала, что час прогулки обычным шагом хозяйки – это от трех до пяти миль. И когда Фелпс «добровольно вызвался» сопровождать хозяйку вместо Бриджет, она символически поупиралась, а потом побежала в церковь, пока Фелпс не передумал.

Когда Бриджет скрылась из виду, Джессика спросила:

– Что ты слышал вчера?

– В пятницу он выпустил из клеток кроликов Тома Хэмби. Том бежал за ним до южной стены парка его светлости. Вчера парнишка опрокинул баки с тряпьем и костями, и Джем Ферз бежал за ним до того же места. – Фелпс скосил глаза на парк. – Парень бежит туда, где его не посмеют преследовать, в частные владения его светлости.

«Другими словами, мальчик ищет отцовской защиты», – подумала Джессика.

– Недалеко от места, где они его потеряли, находится летний домик, – продолжал кучер. – Дед его светлости пост роил такие домики для дам. Подозреваю, парень легко туда заберется, если захочет.

– Если его убежище – летний домик, нам надо спешить, туда почти две мили пути, – сказала Джессика.

– Это если по главной дороге, – сказал Фелпс, – но я знаю путь короче, если вы согласны взбираться по круче.

Через четверть часа Джессика стояла на краю площадки и смотрела на причудливый летний домик, который второй маркиз построил для своей жены. Восьмиугольное каменное строение с конической крышей высотой в дом. Четыре стены восьмиугольника украшены круглыми окнами в резных рамах, на стенах, не имеющих окон, – медальоны того же размера и формы, на них нечто вроде средневековых рыцарей и дам. Вьющиеся розы оплетают окна и медальоны.

Мощеную дорожку к двери окаймляют высокие тисовые кусты.

С точки зрения эстетики, это мешанина, но в ней было свое очарование. Джессика понимала, как привлекательно это место для ребенка.

Фелпс медленно обошел дом, старательно вглядываясь в каждое окно. Вернувшись, покачал головой.

Джессика проглотила ругательство. Напрасно они надеялись, что мальчишка будет здесь, хотя было воскресное утро, а он обычно совершал свои вылазки в будни ближе к обеду. Она готова была выйти из-за кустов, чтобы посовещаться с Фелпсом, но тут услышала треск веток и глухой стук торопливых шагов. Она махнула Фелпсу, и тот нырнул в кусты.

В следующее мгновение мальчишка появился на площадке. Не останавливаясь, не оглядываясь, он кинулся к дому. У самой двери Фелпс выскочил из укрытия и схватил его за рукав. Мальчик ударил его локтем в пах, Фелпс с ругательствами согнулся пополам.

Доминик помчался через площадку к деревьям на задней стороне дома, но Джессика догадалась и уже бежала в этом направлении – по горной тропке, через мост и вниз по извилистой тропинке над ручьем.

Если бы ему не пришлось бежать всю дорогу вверх по крутизне, ей было бы не поймать его, но он выдохся и бежал с человеческой, а не с демонической скоростью. На развилке мальчишка замешкался, видимо, начиналась незнакомая ему местность, и за эти секунды Джессика сделала рывок и навалилась на него.

Он упал на траву – повезло, – а она на него. Он не успел и подумать о том, чтобы вывернуться, а она уже схватила его за волосы и резко дернула. Он взвыл.

– Девчонки дерутся нечестно, – сказала она. – Лежи тихо, или я сниму с тебя скальп.

Он забористо выругался.

– Все это я уже слышала, – отдышавшись, сказала она. – Я знаю слова похуже этих.

Наступило короткое молчание – он обдумывал неожиданную реакцию, потом заорал:

– Слезь с меня, корова!

– Так говорить нехорошо. Надо сказать: «Пожалуйста, слезьте с меня, миледи».

– Насрать.

– О Боже, – вздохнула Джессика. – Кажется, придется принимать решительные меры.

Она выпустила его волосы и впечатала звонкий поцелуй в макушку.

Потрясенный Доминик ахнул.

Она чмокнула его в тощий загривок. Он напрягся. Она поцеловала грязную щеку. Он выдохнул давно сдерживаемое дыхание вместе с потоком ругательств, яростно вывернулся, но не успел уползти, она схватила его за плечо и быстро встала, увлекая за собой.

Рваным башмаком он попытался ударить ее по голени, но Джессика увернулась, продолжая крепко его держать.

– Тихо! – сказала она тоном «подчинись или умри» и хорошенько его тряхнула. – Попытаешься лягнуть еще раз – получишь сдачи, и уж я-то не промахнусь.

– Насрать на тебя! – закричал он, с силой дернулся, но хватка у Джессики была крепкая, не говоря о практике. Она достаточно долго имела дело с извивающимися детьми. – Пусти, тупая корова! – заверещал Доминик. – Пусти! Пус-ти! – Он толкался, выкручивался, но она подтащила его к себе за костлявую руку и прижала обе его руки к телу.

Он перестал выкручиваться, только злобно выл. До Джессики дошло, что он действительно встревожен, хотя она ни за что не поверила бы, что он ее боится.

Его вопли стали еще отчаяннее, когда появился ответ на них.

Из-за поворота тропинки вышел Фелпс с женщиной на буксире. Мальчишка заткнулся на полуслове и замер.

Женщиной была Черити Грейвз.

Это была мать мальчика, на этот раз она за ним бежала, но в отличие от незадачливых селян она хорошо знала, что с ним сделает. Для начала изобьет до полусмерти, заявила она.

Черити сказала, что две недели назад он сбежал, она везде его искала и наконец, отправилась в Аттон – хотя знала, что ценой жизни не должна приближаться на десять миль к его светлости. Она зашла в «Свистящее привидение», туда прибежали Том Хэмби и Джем Ферз, они привели с собой десяток злых мужчин, которые быстро ее окружили.

– И наговорили мне… полные уши, – сказала Черити, бросив грозный взгляд на сына.

Джессике уже не надо было держать его за воротник. С приходом матери мальчишка сам схватил ее за руку. Теперь он крепко держался за нее и, если не считать давления маленькой руки, был неподвижен, темные глаза прикованы к Черити.

– Все в Дартмуре знают, как жестоко вы с ним обошлись, – сказала Джессика. – Вы не можете ожидать от меня, что я поверю, будто вы ничего о нем не слышали. Где вы были, в Константинополе?

– Я работаю. – Черити вздернула голову. – Я не могу следить за ним каждую секунду, и денег на няньку у меня нет. Я посылала его в школу, так? Но директор не смог вправить ему мозги, так? А как я должна это делать, спрашиваю я вас, если он удрал от меня и я не знаю, где он скрывается?

Джессика сомневалась, что Черити интересовалась, где скрывается мальчик, пока не услышала про убежище в графском парке. Если его светлость узнает, что «беспризорник» прячется в нарядном, безукоризненно чистом летнем домике второго маркиза, платить придется бешеные деньги.

Даже сейчас она была не так нагло напориста, как изображала. То и дело зеленые глаза озирались, как будто она ждала, что Дейн вот-вот выскочит из-за деревьев. Она чувствовала себя неуверенно и все же уходить не спешила. Джессика не догадывалась, что крутится в голове этой женщины, но было очевидно, что она оценивает маркизу Дейн и соответственно вырабатывает подход. Быстро сообразив, что угроза страшного наказания Доминику не встретила одобрения, она перешла на рассказ о своих стесненных обстоятельствах.

Когда и на это Джессика не отозвалась, Черити сделала следующую попытку.

– Я знаю, что вы думаете, – смягчив тон, сказала женщина. – Что я плохо за ним смотрела и что ребенок убегает, только если он несчастлив. Но не я его таким сделала, а заносчивые мальчишки в школе. Они ему сказали, чем торгует его мама – как будто не их отцы и братья стучатся в мою дверь, а следом прибегают их мамаши и сестры, чтобы зафиксировать их «ошибки». А драгоценные маленькие формалисты выставили все так, будто я развратница. Они и его обзывали, правда, миленький? – Она с жалостью посмотрела на Доминика. – Чему ж тут удивляться, что он раздражен и всем доставляет неприятности? – продолжала она, Когда мальчик не ответил. – Они этого заслуживают, раз дразнят малыша и доводят до ночных кошмаров. А теперь он и маму свою не любит и не хочет с ней жить. Посмотримте, куда приходит глупый ребёнок, миледи. Его отец за это снимет с меня голову, как будто я это делаю нарочно. Он добьется, что меня заберут и отправят в работный дом. И урежет денежное пособие, и что мы тогда будем делать, я вас спрашиваю?

Фелпс смотрел на Черити с явным отвращением. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но поймал предупреждающий взгляд Джессики. Он закатил глаза, выразив этим свои чувства.

– Вы потратили много сил на рассказ о том, что мне давно известно, – жестко сказала Джессика. – Что вы мне не рассказали, так это, во-первых, с какой целью вы приехали в Аттон, когда поняли чувства его светлости, и во-вторых, зачем болтались по окрестностям, когда знали, как расстроен Доминик и какими способами он это выражает. Что бы пойти на такой риск, вы должны были чего-то очень сильно хотеть.

Искательное выражение мигом слетело с лица Черити. Она нагло оглядела Джессику с головы до ног:

– Что ж, как вижу, Дейн женился не на слабоумной, так? – с улыбкой сказала Черити. – Может, у меня и были кой-какие планы, миледи, и может, парень их нарушил. Но может, никакой беды не случилось, и мы все уладим, вы и я.

Через несколько минут Доминика уговорили выпустить руку Джессики, в которую он вцепился мертвой хваткой, и группа медленно пошла к главной дороге. Фелпс тащил мальчишку за руку на приличном расстоянии от женщин, чтобы они могли поговорить.

– Я тоже не слабоумная, – сказала Черити, воровато поглядывая на Джессику. – Я вижу, что вы хотите взять этого дьяволенка. Но Дейн не хочет, а то бы просто пришел и забрал, так? А вы сами не можете украсть у меня моего мальчика, потому что я подниму шум и постараюсь, чтобы Дейн об этом узнал. И никто в округе не станет укрывать Доминика ради вас, если вы на это рассчитываете. Я знаю, я пыталась, Никто не хочет его брать, все боятся. Боятся Дейна, боятся мальчишку, потому что он выглядит как гоблин и так же себя ведет.

– Проблема не только у меня, – холодно сказала Джессика. – Когда Дейн узнает, что вы пустили мальчика дикарем бегать по Аттону, вы сами пожелаете, чтобы вашим следующим жилищем был работный дом. У него на уме устроить вашу поездку в Австралию, в Новый Южный Уэльс.

Черити засмеялась:

– О, я не останусь тут выяснять, что у него на уме. Должно быть, вы слышали, что сказали Том, Джем и остальные. Они не будут дожидаться пожеланий его светлости. Они хотят меня выгнать, они будут гоняться за мной по всему Дартмуру с собаками, и если не загонят в трясину, то привяжут к телеге и будут хлестать кнутом всю дорогу до Эксетера, так они пообещали. Так что завтра я уеду в Лондон с первой же почтовой каретой.

– Мудрое решение, – сказала Джессика, подавив дрожь при мысли о том, как Доминик будет таскаться по воровским притонам Лондона. – Насколько я знаю, вы не собираетесь уезжать с пустыми руками.

– Господи, да вы отлично соображаете! – Она дружески улыбнулась Джессике. Понятно! Черити, как деловая женщина, пришла в восторг, встретив покладистого покупателя. – А раз так, вы сообразите, что делать с моим миленьким, если я отдам его вам попросту, без шума. Как и я соображу, что с ним делать в Лондоне, если вы решите, что он не стоит ваших затруднений.

– Не хочу вас торопить, но я обязана быть в церкви к концу службы, – сказала Джессика. – Будьте добры, выразите мои «затруднения» в фунтах, шиллингах и пенсах.

– О, все гораздо проще, – сказала Черити. – Все, что вам нужно, – это отдать мне икону.

Глава 17

В тот же день в два часа дня Дейн стоял с женой на возвышенности и смотрел на вересковую пустошь.

Она попросила показать ей после ленча Хейторские скалы. Ее бледное усталое лицо говорило о том, что она не в восторге от перспективы лезть на гору и от погоды, потому что даже сейчас, в середине июня, на пустоши промозглый холод и сырость. На южном побережье Девона цветут тропические цветы и деревья, как в оранжерее; Дартмур – другое дело, у него собственная погода, а то, что происходит в горах, не похоже даже на условия в долине в двух милях от них.

Но Дейн оставил свои соображения при себе. Если Джессика хочет карабкаться на пики горного кряжа, идущего по краю пустоши, значит, у нее есть на то причина. Если он надеется загладить вину перед ней, он должен предоставить какое-то доказательство своего доверия.

Ведь она сказала, что устала от его недоверия помимо всего прочего.

И потому он придержал язык и не сказал, что теплее было бы посидеть под защитой огромного камня, чем тащиться на край гребня, где в лицо порывами дует арктический ветер.

Свирепый ветер набросился на них, как только они достигли гранитного гребня, венчавшего холм. Тучи нависали угрожающей серой массой, предвещая грозу, а в нескольких милях к западу, в Аткорте, сейчас тепло, сияет солнце.

– Я думала, здесь как в Йоркшире, – сказала Джессика. Взгляд обежал пейзаж с торчащими скалами. – Но здесь совсем иначе. Пейзаж… более бурный.

– В основном Дартмур – это нагромождение гранита, – сказал Дейн. – Учитель говорил, это часть разрушенной горной цепи, которая тянется под водой до островов. Мне было сказано, что добрая ее часть не поддается окультуриванию. За почву могут удержаться корнями только такие растения, как утесник и вереск. А зеленые заплаты – это плющ. – Он показал на пятно сочной зелени вдалеке. – Вон там, например. Выглядит как оазис в каменистой пустыне, верно? А это в лучшем случае болото, в худшем – зыбучие пески. Но это еще маленькое пятно, а в нескольких милях к северу Гримспундская трясина, там тонут овцы, коровы и люди.

– Скажи, Дейн, что ты чувствовал бы, – сказала она, не отрывая глаз от бугристого пейзажа перед ними, – если бы был ребенком, вынужденным неделями скитаться неприкаянным по этой пустоши?

Перед его мысленным взором встало темное упрямое детское лицо.

Его прошиб холодный пот, в животе возникла тяжесть, как будто он проглотил свинец.

– Господи, Джесс.

Она повернулась к нему. Под широкими полями шляпы глаза казались такими же темными, как нависающие тучи.

– Ведь ты знаешь, о каком ребенке я говорю?

Под тяжестью внутри он не мог устоять, ноги дрожали. Дейн заставил себя отойти к огромному камню, приложил кулак к несокрушимому граниту и уткнулся в него лбом.

Она подошла:

– Я ошибалась. Я думала, ты враждебно настроен к матери мальчика, и была уверена, что вскоре ты поймешь, что ребенок важнее, чем подлая грымза. Другие мужчины легко общаются со своими отпрысками, даже хвалятся ими. Я думала, ты просто упрямишься. Но очевидно, это не тот случай. Кажется, проблема обрела вселенские пропорции.

– Да. – Дейн глотнул холодного воздуха. – Я знаю, но не могу думать об этом. Мозг… отказывает. Парализован. – Он засмеялся. – Нелепо.

– Я понятия не имела, – сказала она. – Но, по крайней мере, ты это сказал, уже прогресс. К сожалению, от этого мало пользы. Дейн, я в затруднительном положении. Я, конечно, готова действовать, но совершенно не могу это сделать, не поставив тебя в известность.

Упали первые капли дождя, ветер швырнул их ему за воротник. Дейн поднял голову и повернулся к ней:

– Давай вернемся в карету, пока ты не простудилась.

– Я тепло одета. Я знаю, чего ожидать от здешней погоды.

– Мы можем обсудить это дома. В тепле, возле огня. Хотелось бы попасть домой, пока не прорвало небеса. Мы промокнем до нитки.

– Нет! – взорвалась Джессика и топнула ногой, – Мы ничего не будем обсуждать. Я буду говорить, а ты будешь слушать! Гроша ломаного не дам за твое воспаление легких и кашель в придачу. Если маленький мальчик может вынести эту пустошь, один, в отрепьях, на голодный желудок, имея только то, что сможет украсть, то и ты отлично вынесешь!

В памяти опять всплыло лицо.

В нем поднималось отвращение, густое, кислое. Дейн заставил себя глубоко дышать.

Да, он прекрасно может вынести и это. Несколько недель назад он ей сказал, чтобы она перестала обращаться с ним как с ребенком. Потом он захотел, чтобы она перестала вести себя как дружелюбный автомат. Его желания исполнились, и теперь он знал, что все сможет вынести, только бы она оставалась с ним.

– Слушаю, – сказал он к прислонился к скале. Джессика встревожено посмотрела на него.

– Я не собиралась мучить тебя, Дейн. Если бы я знала, в чем корень твоей проблемы, то постаралась бы помочь. Но на это потребуется много времени, а времени нет. Твой сын сейчас больше нуждается в помощи, чем ты.

Он заставил себя сосредоточиться на ее словах и оттолкнул тошнотворный образ на задворки мозга.

– Понимаю. Пустошь. Один. Неприемлемо. Абсолютно.

– Значит, ты должен понимать, что когда я об этом услышала, то была обязана действовать. Поскольку ты ясно сказал, что ничего не хочешь о нем слышать, я была вынуждена действовать за твоей спиной.

– Понимаю, у тебя не было выбора.

– Я не стала бы и сейчас тебя расстраивать, если бы не обязанность сделать то, за что ты, может быть, никогда меня не простишь.

Он проглотил тошноту и гордость.

– Джесс, есть только одна непростительная вещь, ты ее сделаешь, если меня оставишь, – сказал Дейн. – Se me lasci mi uccido. Если ты меня оставишь, я покончу с собой.

– Не говори чушь! Я тебя никогда не оставлю. Правда, Дейн, я не понимаю, откуда у тебя берутся такие вздорные идеи.

И как будто все объяснила и все утрясла, она вернулась к основному предмету и рассказала Дейну о том, что случилось. Как она выследила зверя в его логове – ни много ни мало в собственном парке Дейна, где маленький злодей проник в летний домик и жил там последнюю неделю.

От потрясения у Дейна исчезла тошнота и вместе с ней невыносимая тяжесть. Дьявольское отродье терроризировало его деревню, рыскало по его парку, а до Дейна не долетело ни шепотка.

Он лишился дара речи и только смотрел на жену, а она кратко описала поимку мальчика и перешла к стычке с его матерью.

Тем временем небо угрожающе потемнело. Редкие капли перешли в моросящий дождь. Перья и ленты, украшавшие ее шляпу, съежились, поникли и налипли на широкие поля. Но на шляпку Джессика обращала не больше внимания, чем на пронизывающий ветер, упорный дождь и черные тучи, клубившиеся над головой.

Она дошла до критической точки своего рассказа, и только это ее интересовало. Между тонкими бровями залегла складка, она опустила глаза на сжатые руки.

– В обмен на мальчика Черити хочет икону. Если я попытаюсь его забрать, она заорет «караул» – потому что этим привлечет тебя, а она знает, что тогда ты его вышлешь отсюда вместе с ней. Но я не могу этого допустить, и я привела тебя сюда, чтобы сказать. Если ты настаиваешь, я найду способ держать его в доме так, чтобы ты его не видел. Но я не дам ему отправиться в Лондон с безответственной матерью, где он попадет в руки воров, извращенцев и убийц.

– Икону? – спросил Дейн, не обратив внимания на остальное. – Эта мерзавка хочет мою Богородицу… за маленького отвратительного…

– Доминик не отвратительный, – резко возразила Джессика. – Правда, он ведет себя ужасно, но, во-первых, он не получил дома понятия о дисциплине, и, во-вторых, его на это провоцируют. Он жил в благословенном неведении, что он незаконнорожденный и что вообще это означает, так же как не знал, чем торгует его мать, пока не пошел в школу, а там деревенские ребята просветили его самым жестоким образом. Он испуган, смущен и болезненно осознает, что он не такой, как остальные дети, и что никто его не любит. – Она помолчала. – Кроме меня. Если бы я сделала вид, что он мне не нужен, его мать не потребовала бы так много. Но я не могла притворяться и этим усугублять несчастья ребенка.

– Чума побери сукина сына! – закричал Дейн, оттолкнувшись от скалы. – Эта стерва не получит мою икону!

– Тогда ты должен сам забрать у нее ребенка, – сказала Джессика. – Я не знаю, где она скрывается, но сильно сомневаюсь, что в течение суток ее можно будет найти. Значит, кто-то должен прийти завтра рано утром на остановку в Постбридже. Если не я с иконой, то это должен быть ты.

Он открыл рот для возмущенного рыка, но закрыл и досчитал до десяти.

– Ты предлагаешь, – ровно сказал он, – чтобы я на рассвете поплелся в Постбридж, подождал там Черити Грейвз и потом на глазах у толпы болотных обитателей торговался с ней?

– Нет, конечно, – сказала Джессика. – Никакой торговли не потребуется. Он твой сын. Ты просто его возьмешь, и она ничего не сможет сделать. Она не сможет заявить, что ее обманули – как легко могла бы сделать, если бы его попытался забрать кто-то другой, кроме тебя.

– Просто забрать его – вот так? На глазах у всех?

Джессика пристально посмотрела на него из-под повисших полей шляпы:

– Что тебя шокирует? Я предлагаю, чтобы ты повел себя в своем обычном стиле. Пришел, взял и велел Черити убираться ко всем чертям. И плевать, что остальные об этом подумают.

Он цеплялся за остатки самообладания.

– Джессика, я не идиот. Я вижу, к чему ты клонишь. Ты… манипулируешь мной. Предполагаешь, что для меня неотразимо привлекательна идея уничтожить Черити морально. Также, вполне логично, что я не намерен отдавать икону. А я не намерен!

– Я в этом уверена, – сказала она. – Вот почему я не могла просто украсть ее. Неужели эта женщина думала, что я так сделаю? Правда, она совершенно аморальна и для нее слово «предать» ничего не значит.

– Ты хочешь сказать, что заберешь икону, если я не сделаю, как ты просишь?

– Я должна, но не могу это сделать, не сказав тебе.

Костяшками пальцев он приподнял ей подбородок, наклонился и твердо посмотрел в глаза.

– Тебе не приходило в голову, миссис Логика, что я не дам тебе это сделать?

– Мне приходило в голову, что ты попробуешь меня остановить.

Дейн со вздохом отпустил ее подбородок и отвернулся к скале.

– Как я понимаю, на это у меня столько же шансов, как на то, чтобы заставить эту скалу пробежаться до Дорсета.

Вдалеке послышался гром, как будто небо согласилось, то ситуация безвыходная.

Дейн почувствовал себя таким же растерянным, злым и беспомощным, как в Париже, когда другая гроза накатила на него.

Стоило ему только подумать об отвратительном создании, которое он сотворил вместе с Черити, как ему физически становилось плохо. Как, во имя Люцифера, он должен будет подойти к нему, посмотреть на него, дотронуться до него и как он будет его держать в своем доме?

Гроза пришла в Аттон следом за ними. Она громыхала о крыше, билась в окна, вспыхивала дьявольским огнем, озаряя дом белым светом. Те, кто слышал, как свирепствует его светлость, легко могли поверить, что он – сам Вельзевул и это его ярость всколыхнула стихию.

Дейн не умеет справляться с эмоциями, размышляла Джессика. У него всего три способа разрешения проблем: сломать, пугать или купить. Когда эти методы не работают, он терялся. Так что он пребывал в крайнем раздражении.

Он разъярился на слуг за то, что они недостаточно быстро сняли с его жены промокшую одежду, что закапали мраморный пол холла – как будто с промокшей одежды могло не капать, а грязная обувь может не оставлять следов.

Он раскипятился, потому что их ванны не были наполнены и не дымились паром в то же мгновение, как они вошли в свои апартаменты, – как будто кто-то мог знать точный момент возвращения лорда и леди. Он взвыл, потому что погибли его сапоги – как будто у него не было еще, по меньшей мере, двух дюжин пар.

Но ванна, должно быть, на градус-другой его успокоила, потому что когда он вошел к Джессике, рев разъяренного слона снизился до ворчания, а грозный вид сменился угрюмостью.

Дейн вошел с рукой на перевязи. Умная Бриджет выскочила за дверь, не дожидаясь, когда ее прогонят.

– Брак требует подгонки. Ты хотела перевязь, ты ее получаешь.

– Она не испортила покрой сюртука, – сказала Джессика, критично оглядев его. – Выглядишь потрясающе. – Она не добавила, что вид у него такой, как будто он собрался уезжать, потому что на нем был костюм для верховой езды.

– Не насмехайся. – Дейн вошел в ее гостиную, снял ее стены портрет матери и пошел с ним к выходу.

Она побежала за ним по коридору, вниз по южной лестнице и, наконец, в столовую.

– Ты хотела видеть мою мать в столовой – она висит в столовой.

Он прислонил картину к креслу и дернул шнур звонка. Тут же появился лакей.

– Скажи Родстоку, чтобы снял этот чертов пейзаж и на его место повесил портрет. И скажи, что я хочу это сейчас же.

Лакей исчез.

Дейн вышел из столовой и прошел к себе в кабинет, Джессика побежала за ним.

– Портрет будет очень хорошо смотреться над камином, – сказала она. – В Северной башне я нашла чудесные шторы. Я отдам их почистить и повешу в столовой. Они лучше подойдут к портрету, чем эти.

Дейн подошел к письменному столу, но не сел, а остался стоять вполоборота к ней.

– Мне было восемь лет, – напряженно сказал он. – Я сидел здесь. – Он кивнул на стул перед столом. – Отец сидел здесь. – Он указал на обычное место. – Он мне сказал, что моя мать – Иезавель и ее сожрут псы. Он сказал, что она на пути в ад. Вот и все объяснение ее отъезда.

Джессика почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Она и раньше догадывалась, что его отец был жестким, неуступчивым человеком, но и представить не могла, чтобы отец мог быть так жесток к мальчику – растерянному, испуганному, тоскующему о матери.

– Твой отец, без сомнения, чувствовал злость и унижение, – тихо сказала она. – Но если бы он ее любил, он побежал бы за ней, а не срывал злобу на тебе.

Дейн свирепо сказал:

– Если ты убежишь, я буду за тобой охотиться. Я последую за тобой на край земли.

Если она не упала, когда он пригрозил убить себя из-за нее, то как-нибудь сумеет не упасть и сейчас.

– Да, я знаю, – сказала она. – Но твой отец был жалкий старик, который женился не на той женщине, а ты – другое дело. Ясно, что у нее были натянутые нервы – вот откуда это у тебя, – и что он обрек ее на несчастное существование. Но у меня нервы в порядке, и я никогда не допущу, чтобы ты сделал меня несчастной.

– Как не позволишь мерзавке утащить ее сатанинское отродье в Лондон.

Джессика кивнула.

Он оперся о стол и уткнулся взглядом в ковер.

– Видимо, тебе не приходит в голову, что ребенок может хотеть остаться с матерью. Что такой поворот событий может… – Он ударил рукой о край стола, не находя слов.

Джессика знала, что он говорит о себе. Уход матери его опустошил, и он не оправился от этого до сих пор.

– Я знаю, для него это будет травма. Я просила его мать подготовить его. Я предложила ей такое объяснение: там, куда она едет, мальчику жить опасно, и лучше она оставит его здесь, где он будет всем обеспечен.

Дейн бросил на нее быстрый взгляд и тут же отвернулся.

– Я хотела бы, чтобы это было правдой, – сказала Джессика. – Если бы она его любила, она не подвергла бы его такому риску. Она на первое место поставила бы его благополучие, как сделала твоя мать, – рискнула добавить Джессика. – Она не потащила ребенка за собой в опасное плавание, не уверенная, что сможет его содержать, если, конечно, он перенесет путешествие. У нее было трагическое положение, ее можно только пожалеть. А Черити Грейвз… что ж, она в некотором смысле ребенок.

– Моя мать – трагическая героиня, а Черити Грейвз – ребенок, – сказал Дейн. Он оттолкнулся от стола, обошел его, но пошел не креслу, а к окну и стал в него смотреть.

Джессика заметила, что гроза утихает.

– Черити хочет наряжаться, хочет, чтобы все мужчины обращали на нее внимание, – сказала она. – С ее внешностью, мозгами и шармом, а он у нее есть, надо признаться, она могла бы быть знаменитой лондонской куртизанкой, но она слишком ленива, слишком отдается моменту.

– Однако это существо нацелилось на мою икону, которую никогда не видело. О существовании которой узнала от деревенского дурня, который услышал от кого-то, кто, в свою очередь, узнал от наших слуг. И все-таки она уверена, что икона стоит двадцать тысяч фунтов. Такая сумма, она сказала, единственное встречное предложение, которое ты можешь сделать, и лучше в соверенах, потому что она не доверяет бумажным деньгам. Я хотел бы знать, кто вложил ей в голову эти двадцать тысяч.

Джессика подошла к нему и встала у окна.

– Я тоже, но сейчас у нас нет на это времени, верно?

Он хохотнул:

– У нас? Не у нас, как ты отлично знаешь, а у Дейна. Этот жалкий парень под башмаком у жены и делает все, что она ему велит, – ведь она знает, что для него лучше.

– Если бы ты был под башмаком, ты бы подчинялся слепо, а это не так. Ты ищешь объяснения моим мотивам, а сейчас стараешься укоротить Черити. Ты также готовишься иметь дело с сыном. Ты стараешься поставить себя на его место, чтобы суметь быстро выяснить смысл непредвиденных реакций и ответить на них как подобает.

Она приблизилась и похлопала его по галстуку.

– Ну давай, скажи, что я «насмехаюсь», «управляю» или вытворяю еще какие-то несносные женские штучки.

– Джессика, ты шило в заднице, знаешь об этом? Если бы я не был по уши влюблен, я бы вышвырнул тебя в окошко.

Она обвила его руками за талию и положила голову ему на грудь.

– Не просто влюблен, а по уши влюблен. О, Дейн, я все-таки упаду в обморок.

– Не сейчас, – сварливо сказал он. – У меня нет времени тебя поднимать. Отцепись, Джесс. Я должен ехать в этот тошнотворный Постбридж.

Она отпрянула:

– Сейчас?

– Конечно, сейчас. Чем угодно ручаюсь, эта сука уже там, и чем скорее я покончу с этой грошовой чепухой, тем лучше. Гроза уходит, а это значит, что у меня есть несколько часов относительно светлого времени. А значит, меньше вероятность свалиться в канаву и сломать себе шею. – Он быстро обошел стол и двинулся к двери.

– Дейн, постарайся не набрасываться на них, – окликнула она его.

Он раздраженно оглянулся:

– По-моему, предполагалось, что я должен ее морально уничтожить.

– Да, но не испугай мальчика. Если он удерет, его будет чертовски трудно поймать. Может, мне пойти с тобой?

– Джессика, я справлюсь, – сказал Дейн. – Не совсем уж я ни на что не годен.

– Но ты не привык иметь дело с детьми, – сказала она. – Иногда их поведение загадочно.

– Джессика, я намерен забрать звереныша, – хмуро сказал он. – Не собираюсь разгадывать головоломки. Я его заберу, привезу к тебе, и можешь кудахтать над ним сколько душе угодно. – Он подошел к двери и пинком открыл ее. – Для начала можешь придумать, что с ним делать, потому что пусть меня повесят, но я не в силах догадаться.

Дейн решил взять с собой кучера, но карету не брать.

Фелпс знал здесь все дороги, все тропинки и коровьи тропы. Даже если снова начнется гроза, Фелпс доведет его до Постбриджа.

И вообще – раз он помог хозяйке устроить мужу неприятности, пусть поможет ему из них выбраться. Дейн не понимал, как Джессике удалось уговорить лояльного кучера предать хозяина, но вскоре он увидел, что она не совсем уж обвела мужика вокруг пальца. Когда Джессика ворвалась в конюшню в последний раз попроситься поехать вместе с ними, Фелпс не пошел на компромисс. Он сказал Дейну:

– Может, если ее светлость сделает посылочку для парня, ей будет легче. Она беспокоится, что ему холодно, голодно, а вам будет некогда это заметить. Может, она найдет ему какую-то игрушку или еще что-нибудь, чем заняться.

Дейн посмотрел на Джессику.

– Полагаю, надо это сделать, – сказала она. – Хотя лучше бы я сама была там.

– Тебя там не будет, так что выброси эту мысль из головы, – сказал Дейн. – Даю тебе четверть часа, чтобы собрать чертову посылку, и это все.

Через пятнадцать минут Дейн сел на коня и оглянулся на дверь. Он подождал еще пять минут и поехал к дороге, оставив Фелпса разбираться с посылкой и ее светлостью.

Фелпс догнал его за главными воротами Аткорта.

– Ее задержала игрушка, – сказал он, пристраивая свою лошадь рядом.

Несколько минут они ехали в молчании. Наконец Фелпс сказал:

– Может быть, мне не надо было помогать ей искать мальчишку, но я беспокоился о нем с тех пор, как услышал, что Энни Гич отбросила копыта.

Фелпс объяснил, что старая повитуха была для Доминика единственной матерью.

– Когда Энни умерла, никто не захотел заботиться о малыше, – сказал Фелпс. – Как я понял, его мать устроила сцену перед вашей женой, воображая, что вы что-то сделаете, может, дадите ей денег, чтобы она уехала, или найдете няню для паренька. Но вы никого не посылали искать ее, даже когда мальчик устраивал в деревне безобразия.

– Я не знал, что он бесчинствует, – сердито прервал его Дейн. – Мне никто не говорил, даже ты.

– Это не мое дело, – сказал Фелпс. – Не говоря о том, откуда мне было знать, как вы поступите? Ее светлость сказала – вышлете, вот что у вас на уме. Обоих, мать и мальчика. Ну, я так понимаю, меня это не устраивало, милорд. Однажды я уже стоял в стороне, наблюдая, как ваш отец поступает дурно. Я был молодой, когда он вас выслал из дома. И я подумал – джентри лучше знают, чем деревенский парень. Но сейчас мне полстолетия, и я по-другому смотрю на вещи.

– Не говоря о том, что моя жена могла бы уговорить тебя поискать фею в своих карманах, если бы ее это устраивало, – проворчал Дейн. – Я должен считать удачей, что она не уговорила тебя спрятать ее в седельной сумке.

– Она пыталась. – Фелпс усмехнулся. – Я ей сказал, что пусть лучше готовится к приезду паренька – найдет Ваших деревянных солдатиков, велит горничной обустроить детскую.

– Я сказал, что заберу его, – холодно сообщил кучеру Дейн. – Я не говорил, что мерзкий попрошайка может жить в моем доме, спать в моей детской… – Он оборвал себя, живот скрутила боль.

Фелпс не отвечал. Он смотрел прямо перед собой на дорогу.

Дейн подождал, когда улягутся внутренности. Они проехали не меньше мили, прежде чем внутренние узлы разошлись до приемлемого уровня.

– Она назвала это проблемой космических пропорций, – пробурчал Дейн. – А решить ее должен я. Мы подъезжаем к реке Уэст-Уэббурн?

– Через четверть мили, милорд.

– А оттуда до Постбриджа сколько – четыре мили?

Фелпс кивнул.

– Четыре мили, – сказал Дейн. – Четыре чертовых мили, чтобы решить космическую проблему. Помоги мне Бог!

Глава 18

Черити Грейвз – законченная проститутка, думал Роуленд Ваутри. Притом умная! Придумала новый план, когда на нее стали наступать с одной стороны – деревенские олухи, с другой – леди Дейн. Но как мать она абсолютно безнадежна.

Ваутри стоял у окна и смотрел на гостиничный двор, стараясь не замечать отвратительные звуки за спиной и еще более отвратительную вонь.

Сразу же после встречи с леди Дейн Черити укрылась в своем коттеджике в Гримспунде, собрала вещи и затолкала их в кособокую двуколку, которую неделю назад купила вместе со столь же увечным пони.

Однако ребенок заартачился, не полез в двуколку, потому что вдали слышался гром. Опасаясь, что он выскочит и исчезнет в пустоши, Черити изобразила симпатию, пообещала, что они поедут, когда гроза закончится, и дала ему кусок хлеба и кружку эля. В эль она добавила «полкапельки лауданума», как она выразилась.

«Полкапельки» успокоили Доминика до потери сознания. Она затащила его в двуколку, и он проспал всю дорогу до Постбриджа и все то время, пока Черити объясняла Ваутри, что случилось, как рухнул их первоначальный план и что она придумала взамен.

Ваутри ей доверял. Если она говорит, что леди Дейн хочет забрать отвратительного ребенка, значит, так и есть.

Если Черити говорит, что ее светлость ничего не скажет мужу, это тоже может быть правдой, но это Ваутри принимал с трудом. Он то и дело подходил к окну и оглядывал двор в поисках Вельзевула или его присных.

– Хуже всего, если завтра вместо нее явится он, – объясняла Черити. – Но ты просто должен хорошенько смотреть. Ты же его за милю увидишь! Тогда нам надо будет быстро скрыться. И если мы сможем продержать противного мальчишку в течение недели, то вернемся к прежнему плану.

В первый план входили преступные действия.

По второму плану нужно было только внимательно осматриваться – и прислушиваться к здравому смыслу. Даже если леди Дейн проболтается, даже если Дейн решит погнаться за Черити, плохая погода пока удержит его дома, через два часа солнце сядет, и он не потащится в Постбридж по грязи, тем более что не знает о том, что Черити уже готова к отъезду. Любой скажет, что для Дейна это слишком утомительно.

И все-таки Ваутри не мог отделаться от мысли, что Черити могла бы больше заботиться о мальчике. Тогда, во-первых, дело не дошло бы до кризиса в отношениях с населением Аттона. Во-вторых, если бы она просто побила мальчишку, вместо того чтобы травить его лауданумом, его бы сейчас не рвало после обеда, на который он накинулся, как голодный волк.

Ваутри отвернулся от окна. Доминик лежал на узкой койке, вцепившись в край тощего матраса. Голова его свисала над горшком, который держала мать. Рвота на какое-то время прекратилась, но лицо было серое, губы синие, глаза покраснели.

– Это не из-за лауданума, – защищаясь, сказала Черити. – Это из-за баранины, которую он съел за обедом. Наверное, она была тухлая. Или из-за молока. Он сказал, что оно противное на вкус.

– Он уже от всего избавился, а лучше не выглядит, – сказал Ваутри. – Он выглядит хуже. Может, я все-таки вызову врача? Если он умрет, – добавил он, надеясь, что слух у Черити острее, чем материнские чувства, – ее светлость будет недовольна. И кое-кто из моих знакомых обнаружит себя ближе к виселице, чем ей хочется.

Упоминание о виселице смыло краску с розовых щечек Черити.

– Предоставляю тебе во всем искать самое плохое, – сказала она, повернувшись спиной к больному ребенку. Но не стала возражать, когда Ваутри взял шляпу и вышел из комнаты.

Он уже дошел до лестницы, когда услышал зловеще знакомый грохочущий голос, который, наверное, долетал от адских котлов, потому что это был голос самого Вельзевула.

Ваутри и без клубов дыма и запаха серы знал, что после того как он отвернулся от окна, трактир «Золотое сердце» превратился в черную яму ада и через несколько мгновений сам он превратится в кучку пепла.

Он ринулся обратно в комнату и распахнул окно.

– Он здесь! Внизу! Терроризирует трактирщика. Мальчик резко сел, большими глазами глядя на Ваутри, который метался по комнате, хватая вещи. Черити встала. Она спокойно сказала:

– Брось вещи. Не паникуй, думай головой.

– Через минуту он будет здесь! Что делать?

– Надо торопиться, – сказала она, выглянув во двор. – Ты вытаскиваешь Доминика в окно, проходишь с ним по выступу до фургона с сеном и прыгаешь.

Ваутри метнулся к окну. Фургон с сеном стоял, кажется, за милю, и сена в нем было немного.

– Не могу, – сказал он. – Только не с ним.

Но пока он оценивал риск, Черити отошла от окна и уже открыла дверь.

– Сегодня ночью у нас не будет шанса встретиться, но ты должен взять моего парня – я не могу его нести, а он стоит денег, не забывай, – а завтра найди меня в Мортон-хампстеде.

– Черити!

Дверь захлопнулась, и Ваутри уставился на нее, с ужасом слушая шаги на черной лестнице.

Отвернувшись, он увидел, что мальчик тоже смотрит на дверь.

– Мама! – крикнул Доминик, сполз с кровати, покачнулся, сделал три неверных шага и повалился на пол. Раздался рвотный звук, который Ваутри слышал в течение последних часов.

Ваутри колебался, стоя между больным ребенком и окном. Потом услышал голос Дейна в коридоре.

Он подбежал к окну, открыл его и вылез на карниз. Через десять секунд, осторожно двигаясь по выступу, он услышал стук распахиваемой двери, затем рев ругательств. Забыв об осторожности, Ваутри торопливо просеменил до точки над фургоном с сеном и спрыгнул.

Ввалившись в комнату, как слон, мечтая уничтожить Черити Грейвз, лорд Дейн чуть не раздавил сына, но, к счастью, заметил помеху на пути и остановился. Быстро обежав глазами комнату, увидел разбросанные женские вещи, остатки еды на подносе, пустую бутылку, опрокинутую койку и всякий хлам, в том числе отвратительную грязную кучу тряпья возле своих ног.

Это было что-то живое, оно шевелилось.

Дейн торопливо отвел глаза и сделал три глубоких вздоха, чтобы отогнать подступающую тошноту. И напрасно, потому что воздух в комнате был прокисший.

Из-под ожившей кучи мерзости послышался всхлип. Дейн заставил себя опустить глаза.

– Мама… – простонало существо.

Ave Maria, gratia plena, Diminus tecum, bene dicta tu in mulieribus, etbenedictus frutus ventris tui, lesus.

Дейн вспомнил отчаяние брошенного ребенка, который искал утешения у Небесной Матери, когда сбежала его собственная.

Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae.

Тот ребенок молился, не зная за что. Он не знал, в чем его грех или в чем согрешила мать. Но он знал, что остался один.

Дейн понимал, что значит быть одиноким, нежеланным, испуганным, растерянным, как Джессика сказала о его сыне.

– Мама ушла, – натянуто сказал он. – Я твой отец.

Существо подняло голову; черные глаза опухли и покраснели, под «клювом» повисли сопли.

– Чума побери, как ты воняешь, – сказал Дейн. – Когда ты последний раз мылся?

Узкое лицо скорчилось в гримасе, от которой Люцифер побежал бы искать, где спрятаться.

– Убирайся, гад! – квакнул Доминик. Дейн взял его за воротник и поставил на ноги.

– Я твой отец, маленький негодяй, и если я говорю, что ты воняешь и тебе нужно помыться, ты должен отвечать: «Да, сэр», – а не…

– Педераст. – Мальчик не то рыдал, не то смеялся. – Педик, педик, педик. Гад, гад, гад.

– Я нисколько не озадачен твоим поведением, – сказал Дейн. – Я знаю, что делать. Сейчас я закажу ванну и позову одного из конюхов, чтобы он тебя отскреб, а если в процессе наглотаешься мыла – только к лучшему.

На это мальчик выдал поток ругательств и забился, как рыба на крючке.

Дейн держал его крепко, но не выдержала ветхая рубашка. Воротник оторвался, и мальчик рухнул на пол, но через две секунды Дейн его подхватил на руки.

Но почти тут же услышал зловещий звук. Мальчика вырвало прямо на сапоги его светлости. После этого извивающийся комок превратился в мертвый груз.

Дейна охватила паника.

Он убил ребенка. Нельзя было держать его так крепко. Он ему что-то сломал, раздавил… Он убил собственного сына.

Дейн услышал приближающиеся шаги и в панике поднял глаза на дверь. Вошел Фелпс.

– Фелпс, посмотри, что я наделал, – глухо сказал Дейн.

– Вижу, измазали красивые сапоги. – Фелпс подошел и вгляделся в безжизненное тело паренька под мышкой у Дейна. – Что вы такое сделали, что из него вырвался обед?

– Фелпс, по-моему, я его убил. – Дейн едва шевелил губами, его парализовало, он не мог заставить себя посмотреть на… труп.

– Почему же тогда он дышит? – Фелпс перевел взгляд на хозяина. – Он не умер, а болен. Наверно, подхватил простуду. Может, положите его на кровать, и мы посмотрим?

Путаник, подумал Дейн. Джессика сказала, что он путаник. Или у него взвинченные нервы. С горящим лицом он осторожно передвинул ребенка, отнес на кровать и бережно положил.

– Кажется, у него небольшой жар, – сказал Фелпс. Дейн, чуть касаясь, положил руку на грязный лоб.

– Он… по-моему, он перегрелся, – сказал его светлость. Фелпс внимательно оглядывался.

– Может, дело хуже, – сказал он, подходя к маленькому камину. Он взял с полки бутылочку и принес ее Дейну. – Как я помню, вам тоже не пошел на пользу лауданум. Нянька вам его дала, когда ваша мама сбежала, и у вас от него была ужасная рвота.

Но Дейн в то время не был полуголодным, его не тащили в непогоду через Дартмур. Он лежал на кровати, вокруг были слуги, и няня поила его горячим чаем и купала в ванне.

«…лучше оставить его там, где он будет в безопасности и где будет всем обеспечен».

Дейна не любили, но мать оставила его в безопасности. За ним присматривали, его обеспечивали.

Мать не взяла его с собой, туда, где он умер бы вместе с ней, на острове на другом краю земли.

Мать этого мальчика без трепета оставила его умирать.

– Пойди скажи, чтобы немедленно принесли чай, – велел он Фелпсу. – Проследи, чтобы положили побольше сахару. И чан с водой. И все полотенца, которые найдутся.

Фелпс пошел к двери.

– И посылку, – сказал Дейн. – Прихвати посылку миледи.

К тому времени как принесли чай, Дейн снял с сына мокрую от пота одежду и завернул его в простыню.

Фелпсу было приказано развести огонь в камине и поставить чан возле него. Пока он трудился, его хозяин по ложке вливал переслащенный чай в рот мальчику, который вяло лежал на его руке – слава Богу, в сознании, но слабом.

Постепенно он начал оживать. Туманный взгляд слегка прояснился, голова перестала болтаться, как у тряпичной куклы. Спутанные черные кудри, густые, как у Дейна, чуть не шевелились от вшей, что нисколько не удивляло его светлость.

– Лучше себя чувствуешь? – ворчливо спросил он. Мальчик поднял на него черные глаза, у него дрожали губы.

– Устал? Хочешь поспать? Спешить некуда, ты знаешь.

Мальчик покачал головой.

– Ладно. Смею думать, ты и так проспал больше, чем хотел. Все будет хорошо. Мама дала тебе кое-какое лекарство, которое тебе не подходит, вот и все. Со мной такое однажды было. Меня наизнанку вывернуло. Но потом полегчало.

Мальчик опустил взгляд, придвинулся к краю кровати. Дейн понял, что он пытается посмотреть на его сапоги.

– Не беспокойся о них, – сказал он. – Они пропали. Вторая пара за день.

– Ты меня раздавил, – защищаясь, сказал мальчик.

– И перевернул вверх ногами, – согласился Дейн. – Разволновал привередливый желудок, но я же не знал, что ты болен.

«Потому что Джессика не сказала», – молча добавил Дейн.

– Ну, поскольку у тебя прорезался голос, может, и аппетит появился?

Опять пустой неуверенный взгляд.

– Есть хочешь? – терпеливо спросил Дейн. На этот раз последовал медленный кивок.

Он послал Фелпса за хлебом и бульоном. Пока его не было, Дейн решил умыть сына. Это заняло некоторое время – его светлость не был уверен, насколько можно давить. Но он сумел отмыть большую часть грязи, не содрав кожу, а мальчик это вытерпел, хотя дрожал, как новорожденный жеребенок.

После того как он проглотил несколько поджаренных кусков хлеба и чашку бульона и больше не был похож на свежевыкопанный труп, Дейн показал ему на медный чан у огня. Рядом на стуле лежала стопка одежды.

– Ее светлость прислала чистую одежду для тебя, но сначала ты должен помыться.

Взгляд Доминика несколько раз метнулся с чана на одежду, на лице отразилось страдание.

– Сначала ты должен помыться, – твердо повторил Дейн.

Мальчик издал вопль, который сделал бы честь ирландскому привидению, вестнику смерти. Он попытался сбежать, но Дейн придавил его к кровати, не обращая внимания на кулаки, дрыгающиеся ноги и оглушительный визг.

– Прекрати! Хочешь довести себя до рвоты? Это всего лишь ванна. От нее не умирают. Я моюсь каждый день и жив, как видишь.

– Не-е-ет! – С жалобным воем Доминик уткнул завшивленную голову ему в плечо. – Не надо, папа, пожалуйста. Не надо.

Папа.

У Дейна перехватило горло. Он поднял большую руку, нежно похлопал паренька по тщедушной спине.

– Доминик, ты кишишь вшами, – сказал он. – Есть только два способа от них избавиться. Или ты вымоешься в этой красивой ванне…

Сын поднял голову.

– Или должен будешь съесть миску репы.

Доминик попятился и с ужасом посмотрел на отца.

– Извини, это единственное искупление. – Доминик подавил ухмылку.

Вой и возня разом прекратились.

Все, что угодно, лучше репы, даже смерть.

То же в детстве чувствовал Дейн. Если мальчик унаследовал от него реакцию на лауданум, можно предположить, что унаследовал также его детское отвращение к репе. Он ее и сейчас не любил.

– Фелпс, можно нести горячую воду, – сказал его светлость. – Мой сын желает принять ванну.

Первое мытье Дейн вынужден был провести сам. Доминик сидел, словно кол проглотил, страдальчески сжав рот. Когда с этим было покончено, в награду ему дали солдатиков и сказали, что он сможет с ним поиграть, когда будет чистый. Доминик решил вторую помывку провести самостоятельно. Пока он под присмотром Фелпса развозил грязь вокруг чана, Дейн заказал обед.

К тому времени как его принесли, мальчик вылез из чана, Дейн насухо его вытер, одел в старомодный кожаный костюмчик, который Джессика где-то разыскала, и расчесал непослушные кудри.

Доминику дали вожделенных солдатиков, и, пока он с ними играл, Дейн сел обедать вместе с Фелпсом.

Он взял нож и вилку и собрался резать мясо, как вдруг понял, что взял нож и вилку.

Он долго смотрел на вилку в левой руке, затем взглянул на Фелпса, который мазал маслом огромный кусок хлеба.

– Фелпс, моя рука работает, – сказал Дейн.

– Работает, – без всякого выражения согласился кучер. Дейн понял, что рука работала уже какое-то время, а он не заметил. Иначе как бы он держал голову ребенка, когда поил чаем с ложечки? Как он мог бы его нести и в то же время похлопывать по спине? Как мог бы вертеть неподвижную фигуру, когда мыл ему голову? Как он его одел бы в омерзительно непрактичный костюм с длинным рядом пуговиц?

– Она перестала работать по неизвестной причине, а теперь без видимой причины заработала. – Дейн хмуро уставился на руку. – Как будто ничего и не было.

– Ее светлость сказала, что с рукой ничего плохого не случилось. Сказала – не обижайтесь, милорд, – что все дело в голове.

Дейн прищурился:

– Ты так думаешь? Что все у меня в голове? То есть что я «путаник»?

– Я только повторил, что она сказала. Я думаю, что там осталась какая-то щепка, которую хирург не заметил. Может, теперь она сама вышла.

Дейн порезал мясо на тарелке.

– Точно. Этому было медицинское объяснение, но французский коновал не признался, что сделал ошибку, а его друзья были заодно с ним. Там что-то было, и теперь оно само вышло.

Проглотив кусок мяса, Дейн перевел взгляд на Доминика, который лежал на коврике на животе и расставлял солдатиков.

Проблема космических пропорций свелась к одному больному испуганному мальчику. И в процессе этой усадки что-то само собой вышло.

Глядя на сына, лорд Дейн понял, что это «что-то» – не кусочек металла или кости. Это было в его голове, может быть, в сердце. Джессика целилась левее сердца, так? Может, часть этого органа потеряла подвижность… от страха?

«Se mi lasci mi uccido»,[9] – сказал он ей тогда.

Он боялся, да, он был в ужасе, что она его покинет.

Сейчас он осознал, что это чувство жило в нем с тех пор, как она в него выстрелила. Тогда он боялся сделать что-то непоправимое, после чего потеряет ее навсегда. И с тех пор не переставал бояться. Потому что единственная женщина, которая относилась к нему с нежностью, его покинула… Потому что он монстр, и его невозможно любить.

Но Джессика сказала, что это неправда.

Дейн встал из-за стола и подошел к камину. Доминик посмотрел на него. В темном неуверенном лице сына Дейн увидел себя: черные тревожные глаза, ненавистный клюв, упрямый рот… Нет, при самом богатом воображении мальчика нельзя было назвать красивым. Лицо некрасивое, фигура нескладная – сухопарый, с большими руками и ногами, широкими костлявыми плечами.

Не было в нем и жизнерадостности. Ребенок некрасивый и, уж конечно, непривлекательный.

Совсем как его отец.

И как когда-то ему, Доминику был нужен кто-то – кто угодно! – кто бы его принял. Кто смотрел бы на него и ласково прикасался к нему.

Не так уж много он просит.

– Как только мы с Фелпсом пообедаем, мы поедем в Аткорт, – сказал он Доминику. – Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы ехать верхом?

Мальчик медленно кивнул, не отрывая глаз от отца.

– Ладно. Я посажу тебя на лошадь перед собой, и если ты пообещаешь быть осторожным, я дам тебе подержать уздечку. Будешь осторожным?

На этот раз кивок последовал быстро.

– Да, папа, – ответил Доминик. – Да, папа.

И в темной пустоши сердца Вельзевула пролился дождь, и на доселе бесплодной почве проросли семена любви.

К тому времени как лорд Дейн закончил жалкий обед, Черити Грейвз могла бы добраться до Мортонхампстеда, но вместо этого приехала в Тевисток, городок в двадцати милях в противоположном направлении.

Потому что когда Черити сбегала по черной лестнице, ей повстречался Фелпс и сказал, что его светлость приехал забрать сына, и если Черити понимает, что для нее полезно, она тихо и быстро скроется. Не дожидаясь, когда она приступит к обязательным слезам и стенаниям, что у нее отбирают любимого сыночка, Фелпс достал маленький сверток.

В нем было сто соверенов и полторы тысячи фунтов в банкнотах, а также записка от леди Дейн. Ее светлость указала, что полторы тысячи лучше, чем ничего, и много лучше, чем проживание в Новом Южном Уэльсе. Она предлагала мисс Грейвз купить билет до Парижа, где к ее профессии относятся более терпимо и где ее пикантный возраст не будет помехой – Черити находилась в опасной близости к тридцати.

Черити передумала изображать горюющую мать, придержала язык и сделала так, как советовал Фелпс.

К тому времени как она дошла до своей двуколки, она сделала простой подсчет. Делиться с любовником двадцатью тысячами – совсем не то, что разделить полторы тысячи. Ролли, конечно, хорош, но не настолько. И вместо того чтобы ехать на северо-восток в Мортонхампстед по дороге, ведущей в Лондон, Черити свернула на юго-запад. Она решила: после Тевистока следующая остановка – Плимут. Там найдется корабль, который доставит ее во Францию.

Пять недель назад Роуленд Ваутри провалился в яму и не понял этого. Но сейчас он видел, что попал в очень глубокую дыру. Он только не понял, что дно этой ямы – зыбучий песок.

Наоборот, он думал, что предал Черити, которая на него полагалась.

Да, она примчалась в гостиницу, где, как она знала, остановился Ваутри. Да, она не спряталась в своем номере, а послала за ним. И да, это означало, что жители «Золотого сердца» узнали о его связи с этой проституткой. Все же был шанс, что Дейн не раскроет правду, потому что Ваутри записался под чужим именем.

Но все погибло, когда Ваутри в панике бежал и бросил мальчишку.

Мальчишка слышал, как Черити называла его Ролли. Хуже того, он сможет его описать. Доминик таращился на маминого «друга» во время обеда, который вырвался из него, как только он закончил есть.

Черити быстро соображает, она ухватила, в чем проблема. Она велела Ваутри забрать мальчишку, потому что это была самая безопасная и умная вещь, которую можно сделать.

Еще она сказала, что он стоит денег. Ваутри все это обдумывал, лежа под грудой сырого сена решая, куда бежать, и гадая, как незаметно выбраться со двора гостиницы.

Но местность не оглашалась командами поймать Роуленда Ваутри. Не доносился сатанинский рык из его опустевшей комнаты. В конце концов, он набрался мужества и вылез из сена. Никто к нему не обратился. Как можно спокойнее он дошел до конюшни и спросил свою лошадь. Тут он узнал об отсрочке приговора.

Ему сообщили, что все слуги – и немалая часть постояльцев – носятся сломя голову, потому что у маркиза Дейна заболел сын.

Роуленд Ваутри увидел, что судьба дала ему шанс обелить себя в ее глазах. Довольно быстро он сообразил, как это осуществить. В конце концов, терять ему уже нечего. У него не только долгов на пять тысяч – он не сомневался, что его ждет расчленение от рук маркиза Дейна. Сейчас у Дейна голова занята другим, но это ненадолго. Потом он выследит и затравит бывшего товарища.

У Ваутри есть один шанс, и он должен им воспользоваться. Он должен осуществить план Черити… и сделать это в одиночку.

Глава 19

Миссис Инглби говорила Джессике, что когда в шестнадцатом веке Аткорт перестраивали и расширяли, то сделали такую же планировку, как в Хардвик-Холле в Дербишире. На нижнем этаже были преимущественно служебные помещения, на втором – семейные апартаменты, на третьем, самом светлом и воздушном благодаря высоким потолкам и окнам, размещались официальные апартаменты.

Во времена деда Дейна функции второго и третьего этажей поменяли местами, только длинная галерея с портретами предков осталась на прежнем месте.

Однако детская, школьный класс, няньки и гувернантки остались там же, где находились с конца пятнадцатого века, – на первом этаже, в северо-восточном углу, самом холодном и темном месте во всем доме.

– Это неприемлемо, – сказала Джессика миссис Инглби вскоре после того, как Дейн и Фелпс уехали. – Ребенок и так будет расстроен разлукой с единственной семьей, которую знал. Он окажется в громадном доме, полном незнакомых людей. Я не выгоню его на два этажа ниже, в темный угол, где его наверняка будут мучить ночные кошмары.

Посовещавшись, женщины решили, что больше всего подходит Южная башня, находящаяся прямо над спальней Джессики. Все, что надо убрать из комнат Южной башни, можно перетащить по крыше в одну из других пяти башен. Так же слуги приволокут нужные вещи из других кладовок. Понадобится несколько длинных путешествий из старой детской в новую, но немного – большую часть обстановки детской вынесли в кладовки еще двадцать пять лет назад.

Благодаря армии слуг справились довольно быстро.

К вечеру в новой детской были кровать, коврик, чистое белье и красивые желтые занавески. Последние были не слишком свежие, но их хорошо выбили во дворе. Джессика нашла детское кресло-качалку, поцарапанную, и целую деревянную лошадку с половиной хвоста.

Мэри Мердок, назначенная нянькой, перерыла сундук с детскими вещами его светлости и набрала достаточно одежды для подвижного мальчика на то время, пока не будет пошит его собственный гардероб. Бриджет спарывала кружевные воротники с ночных сорочек, потому что госпожа сказала, что ни один мальчик нынешнего поколения не наденет такую вычурную вещь.

Они трудились в кладовке Северной башни, сделав ее своим штабом, потому что прежний маркиз именно сюда изгнал большую часть артефактов краткого периода правления его второй жены. Джессика откопала набор книг с картинками. Она складывала их на подоконник, когда уловила вспышку в темноте внизу.

Она придвинулась к толстому стеклу окна.

– Миссис Инглби, – резко сказала она. – Подойдите сюда, скажите, что это такое.

Экономка подбежала к окну, выходящему на запад. Посмотрела – и поднесла руку к горлу.

– Боже мой! Это привратницкая, миледи. Похоже, там пожар.

Немедленно прозвучала тревога, и дом опустел – все помчались тушить пожар.

Маленький домик, строение наподобие перечницы, стоял у одного из второстепенных въездов в Аткорт. По воскресеньям охранник вечером уходил на молитвенное собрание. Если домик сгорит дотла, что было весьма вероятно, потому что огонь должен был хорошо разгореться, чтобы его увидели, – потеря невелика. Однако неподалеку от этих ворот находился лесной склад его светлости. Если огонь перекинется на него, погибнут пиломатериалы вместе с лесопилкой, расположенной под навесом. Этот лесной склад поставлял пиломатериалы для строительства и ремонта домов всех служащих имения, пожар касался всего сообщества, и со всей деревни сбежались дееспособные мужчины, женщины и дети.

Короче, все вышло так, как говорила Черити.

Весь Аттон собрался возле горящего домика. В этой суматохе Ваутри ничего не стоило незаметно пробраться в дом лорда Дейна.

И все-таки это было не так легко, как планировалось неделю назад. Во-первых, Ваутри не мог выбирать время, и пришлось устроить поджог сразу после дождя. Дерево и камень «перечницы» медленно поддавались огню, а надо было, чтобы огонь был виден за несколько миль в округе. Из-за сырости пламя распространялось вяло, а значит, с ним справятся быстрее, чем это нужно мистеру Ваутри.

Во-вторых, по первоначальному плану, Ваутри только поджигал, Черити отвечала за проникновение в Аткорт, поиск иконы и побег. Теперь Ваутри должен был сыграть обе роли, а значит, с бешеной скоростью промчаться из одного конца имения в другой, молясь, чтобы скрывающая его темнота не скрыла также препятствий, на которых он мог бы сломать себе шею.

В-третьих, Черити несколько раз бывала в этом доме и знала общее расположение. Ваутри был здесь всего один раз, на похоронах прежнего маркиза, а одной ночевки мало, чтобы ориентироваться в десятках лестниц и коридоров одного из самых больших домов Англии.

Хорошо, что никто не побеспокоился запереть двери и окна, убегая на героическую битву с огнем, как и обещала Черити, и мистер Ваутри без труда пробежал в нужный конец дома.

Плохо то, что пришлось перебегать от одной комнаты к другой, прежде чем он нашел северную заднюю лестницу, про которую Черити говорила, что она начинается за дверью, замаскированной под панельную обшивку стены, хорошо сохранившуюся со времен Тюдоров.

Только найдя ее, он вспомнил насмешливое замечание Черити, что выходы для слуг притворяются чем-то другим, так что кажется, что слуг вообще нет и весь большой дом управляется сам по себе.

И все-таки он сумел ее найти, а дальше найти вторую было несложно.

Дверь в апартаменты Дейна была первой слева. Как Черити и утверждала, понадобилась секунда, чтобы нырнуть в нее, и еще секунда, чтобы перебежать через комнату и схватить икону. Что важнее всего, она находилась там, где сказала Черити.

Языческую картину, подаренную женой, лорд Дейн держал в изголовье кровати. Лакей Джозеф сказал об этом младшему брату, тот – своей невесте, она сказала своему брату, а тот был одним из постоянных клиентов Черити.

Но больше этого не будет, поклялся Ваутри, выходя из спальни. После сегодняшней ночи Черити будет делить кровать и одарять своим ошеломляющим умением только одного мужчину. И этот мужчина – смелый, героический Роуленд Ваутри, который увезет ее за границу, подальше от Дартмура и его неумытых сельских жителей. Он введет ее в утонченный мир Парижа. Французская столица покажется ей волшебной страной, думал он, сбегая по лестнице, а сам он будет рыцарем в сверкающих доспехах.

Забывшись, Роуленд проскочил лестничный пролет и оказался в коридоре, которого не помнил. Он побежал в конец, там оказалась музыкальная комната.

Пройдя еще полдюжины дверей, он очутился в бальном зале, из парадной двери которого была видна главная лестница. Он ринулся к ней, но остановился, размышляя, не лучше ли снова попытаться найти черный ход.

Нет, он не будет искать. Роуленд двинулся к главной лестнице, через широкую площадку, за угол… и остановился. На ступеньках стояла женщина. Она посмотрела вверх – на него, потом на икону, которую он прижимал к груди.

В одно мгновение Ваутри пришел в себя и кинулся бежать вниз. Женщина набросилась на него, он слишком поздно увернулся. Она схватила его за рукав, он споткнулся, икона выпала из рук. В следующий миг он восстановил равновесие и оттолкнул Женщину.

Он слышал треск, но не обратил внимания – глаза были прикованы к иконе, лежавшей у подножия лестницы, устланной ковром. Он сбежал вниз и схватил ее.

Джессика стукнулась головой о стену и, отыскивая вслепую, за что бы ухватиться, столкнула с подставки китайскую вазу. Та ударилась о перила и разбилась.

Хотя перед глазами все крутилось, она заставила себя выпрямиться и, держась за перила, торопливо пошла вниз.

Спустившись в главный холл, она услышала, как хлопнула дверь, потом послышались ругательства и торопливые шаги по камню. В голове прояснилось, она поняла, что похититель пытался бежать через заднюю дверь, но попал в буфетную.

Она кинулась через холл к скрытному проходу в буфетную и добежала до ее двери, когда он из нее выходил. На этот раз он успешно увернулся и кинулся в холл, но она схватила первое, что попалось под руку, – китайскую фарфоровую собачку, и швырнула вдогонку.

Удар пришелся по голове. Ваутри покачнулся, упал на колени, но все еще прижимал к себе икону. Джессика подбежала и увидела, что у него по лицу льется кровь. Но гнусный человек не сдавался. Он пополз к двери и потянулся к ручке. Она схватила его за воротник, он извернулся и ударил ее с такой силой, что она упала на плиточный пол.

Джессика видела, как пальцы обхватили дверную ручку, как потянули… Она вскочила с пола, навалилась на него, схватила за волосы и ударила головой о дверь.

Он толкался, ругался, пытался вывернуться, но она была в такой ярости, что не чувствовала его ударов. Этот негодяй пытался украсть драгоценную Богородицу ее мужа, так просто ему не уйти!

– Не уйдешь! – крикнула она и снова ударила его головой о дверь. – Никогда!

Ваутри выпустил дверь и икону и откатился, чтобы стряхнуть ее с себя.

Но она не сдавалась. Джессика вцепилась в него, царапала ему лицо, шею. Он попробовал навалиться на нее – она ударила его коленом в пах, он дернулся и скрючился, зажимая руками низ живота.

Она за волосы приподняла его голову, чтобы размозжить ее о мраморный пол, и тут сильные руки обхватили ее за талию и подняли – от Ваутри, от пола.

– Этого достаточно, Джессика. – Приказ мужа проник в ослепленный яростью мозг, она перестала сражаться и вернулась к действительности.

Джессика увидела, что парадная дверь распахнута и в ней застыла толпа слуг. Впереди этих статуй стоял Фелпс, а рядом с ним Доминик, который держал кучера за руку и во все глаза смотрел на Джессику.

Больше она ничего не увидела, потому что Дейн развернул ее за плечи и повел через скрытый проход в главный зал.

– Родсток, – сказал он не оглядываясь, – пошлите кого-нибудь сейчас же убрать здесь.

После того как жена погрузилась в ванну и над ней хлопотала Бриджет, а при входе в апартаменты стояли два дюжих лакея, Дейн вернулся на первый этаж.

Ваутри, вернее, то, что от него осталось, лежал на столе в старой классной комнате, его сторожил Фелпс. Нос у него был сломан, зубы выбиты, вывихнута кисть руки. Лицо покрыто засохшей кровью, опухший глаз не открывался.

При виде всего этого, Дейн заметил:

– Ты легко отделался. Повезло, что у нее не было пистолета.

Пока Дейн нес Джессику в ее комнату, он понял, что произошло. Он видел икону, валявшуюся на полу в холле, по дороге к дому он слышал о пожаре. Он мог сложить два и два.

Ему не надо было допрашивать сына, чтобы понять, что Ваутри и Черити были сообщниками по преступлению.

Дейн не потрудился допрашивать и Ваутри, он сам рассказал ему, что случилось.

– Жадная шлюха с жирным выменем превратила тебя в законченного идиота, и ты это допустил, – подытожил Дейн. – Это очевидно. Что я хочу знать, так откуда у тебя появилась идея про двадцать тысяч. Черт возьми, Ваутри, ты не мог, взглянув на икону, дать ей больше пяти тысяч, и понимал, что ни один ростовщик не даст и половины этого.

– Некогда… смотреть. – Разбитые губы и опухшие десны не давали говорить, его высказывание прозвучало как «не… да… реть», но с помощью Фелпса Дейн сумел перевести.

– Другими словами, до сегодняшнего дня ты ее не видел, – сказал Дейн. – Значит, кто-то тебе рассказал, скорее всего Берти. А ты ему поверил – что было идиотством, потому что ни один здравомыслящий человек не станет слушать Берти. Но потом тебе еще надо было пойти и рассказать все этой шлюхе сатаны. А она за двадцать тысяч продала бы мать родную.

– Ты был дурак, это точно, – скорбно прогудел Фелпс, словно греческий хор. – Она продала своего мальчика всего за полторы тысячи. Ну как, не чувствуешь, что над тобой посмеялись? Не хочу обидеть, сэр, но…

– Фелпс. – Дейн устремил на кучера уничтожающий взгляд.

– Да, милорд. – Фелпс смотрел широко раскрытыми невинными глазами, которым Дейн ни на минуту не поверил.

– Я не давал Черити Грейвз полторы тысячи, – очень тихо сказал его светлость. – Насколько я помню, ты трогательно предложил отправиться на черную лестницу, чтобы не дать ей сбежать, в случае если она от меня ускользнет. Я полагал, что ты опоздал, и она сбежала. Ты не соизволил сообщить обратное.

– Ее светлость беспокоилась, что мамаша закатит скандал на глазах у малыша, – сказал Фелпс. – Ее светлость не хотела его волновать сверх меры, ему и так досталось. Вот она и велела дать девушке утешительные деньги. Ее светлость сказала, что это ее деньги «на булавки» и она может тратить их как хочет. Вот она и потратила их на то, чтобы успокоить мамашу, и записку написала, чтобы девушка поехала на эти деньги в Париж. Там ей будет хорошо.

– В Париж? – Ваутри резко сел.

– Сказала, что там парни будут ее любить и обращаться с ней лучше, чем здешние. Мне показалось, что эта идея ей пришлась по нраву, потому что она загорелась и сказала, что ее светлость неплохой человек. Я должен был передать ее светлости, что она сделала то, что говорила ее светлость, – что-то сказала мальчику, о чем просила ее светлость.

Джессика сказала шлюхе, что говорить, и шлюха это сделала.

Потом Дейн увидел, сколько доверия к нему проявила Джессика. В противном случае она поехала бы с ним, что бы он ни говорил. Но она верила: Дейн даст мальчику почувствовать, что тот в безопасности.

Возможно, жена знает его лучше, чем он сам, думал Дейн. Она увидела в нем качества, которые он не замечал, глядя на себя в зеркало.

Если это так, возможно, она и в Черити увидела черты, о которых он не подозревал. Может, у Черити есть что-то вроде сердца, если она потрудилась приготовить Доминика к своему отъезду.

Джессика сказала, что Черити сама как ребенок.

Похоже, это так. Подбрось ей идею, и она помчится ее осуществлять.

Он заметил, что ухмыляется, глядя на Ваутри.

– Придется тебе найти другую пустышку, чтобы отвлечься от этой. Планировать и мечтать о чем-то более безопасном. Она ребенок, знаешь ли. Аморальный, беспринципный ребенок. Сейчас у нее в руках полторы тысячи, она и думать забыла об иконе – и о тебе. Она не узнает, а если узнает, ей будет наплевать, что ты рисковал жизнью и честью… ради чего? – Дейн хохотнул. – Что это было. Ваутри? Любовь?

Даже сквозь синяки и запекшуюся кровь было видно, что Ваутри покраснел.

– Она не будет. Она не может.

– Ставлю пятьдесят кусков, что в эту минуту она уже на пути к побережью.

– Я ее убью, – квакнул Ваутри. – Она не может меня бросить. Не может.

– Потому что ты ее догонишь, – насмешливо сказал Дейн. – Хоть на краю земли, если раньше тебя не повесят.

Кровь отхлынула с избитого лица Ваутри, оставив испещренный кляксами серый пейзаж.

Дейн долго смотрел на бывшего товарища.

– Беда в том, что я не могу придумать более злодейского чистилища, чем то, в которое ты сам себя вверг. Нет мучения более дьявольского, чем безнадежно сохнуть по Черити Грейвз. – Он помолчал. – Кроме одного. – Рот Дейна изогнулся в язвительной улыбке. – Жениться на ней.

«Самое эффективное решение, – подумал Дейн. – Куда проще, чем отдавать под суд влюбленного дурака».

Ваутри совершил одно преступление – поджог – и планировал второе – кражу.

Все же он устроил пожар в наименее ценном строении, а благодаря сырости и быстрой реакции людей Дейна ущерб получился минимальный.

Что до кражи, Джессика наказала неудачника более жестоко, чем это сделал бы Дейн. То, что его одолела женщина, добавляло бедам Ваутри прелестный унизительный оттенок.

Джентльмен, обладающий хоть каплей мужской гордости, скорее даст оторвать себе яйца раскаленными щипцами, чем позволит всему миру узнать, что его побила тоненькая фемина.

С мудростью Соломона и воспоминанием о способе шантажа, который Джессика продемонстрировала в Париже, его светлость вынес приговор:

– Ты найдешь Черити Грейвз, где бы она ни была. И женишься на ней. Так ты станешь отвечать за нее по закону. А я возложу на тебя законную и персональную ответственность за то, чтобы она на десять миль не приближалась к моей жене, сыну или любым домочадцам. Если она нас побеспокоит – любого из нас, Ваутри, – я дам грандиозный обед.

– Обед? – моргнул Ваутри, ничего не понимая.

– На обед я приглашу всех наших веселых собутыльников, и когда наполнят бокалы, я встану и угощу компанию историей о твоих приключениях. Я снабжу рассказ изысканными подробностями, которые сам наблюдал, стоя в дверях.

Как только до Ваутри дошло, он взорвался.

– Найти ее? – закричал он, дико озираясь. – Жениться? Как? Господи, неужели ты не видишь, я пошел на это, потому что судебные приставы были в трех шагах от меня. Дейн, я ничто, меньше нуля. – Он застонал. – Если быть точным, на пять тысяч меньше. Я разорен. Разве ты не видишь? Я никогда не поехал бы в Девон, если бы Боумонт не сказал, что на соревновании по борьбе я заработаю двадцать тысяч.

– Боумонт? – повторил Дейн. Ваутри не обратил на это внимания.

– Целое состояние на этих твердоголовых любителях. – Он взъерошил волосы. – Он распалял меня, свинья. Говорил, «величайший матч после Канна и Полкинхорна».

– Боумонт, – повторил Дейн.

– Двадцать тысяч, он сказал, столько эта штука стоит, – продолжал несчастный Ваутри. – Но ведь он меня распалял! Сказал, что знает русского, который отдал бы за нее первородство. И я ему поверил.

– Значит, не Берти Трент вложил это тебе в голову, а Боумонт, – заключил Дейн. – Я мог бы догадаться. Он затаил на меня злобу, – объяснил он Ваутри, который явно пришел в замешательство.

– Злобу на тебя? Но при чем тут я?

– Думаю, чтобы ты позавидовал и между нами пробежала кошка, – сказал Дейн. – А то, что этим он усугублял твои несчастья, приводило его в особый восторг. – Дейн нахмурился. – Он любит причинять неприятности. Он не может отмстить как мужчина, слабоват для этого. Что меня особенно раздражает – в своей игре он зашел куда дальше, чем мечтал. Я мог отправить тебя на виселицу, а он смеялся бы до упаду.

Пока Ваутри переваривал услышанное, Дейн медленно глядел маленькую комнату, размышляя. Наконец сказал:

– Думаю, я заплачу твои долги, Ваутри.

– Что?!

– Также выделю тебе скромное содержание, – продолжал Дейн, – за оказанные услуги. – Он помолчал, сложив руки за спиной. – Видишь ли, мой дорогой, мой преданный друг, я понятия не имел о ценности иконы, пока ты не сказал. Я даже собирался отдать ее миссис Боумонт за портрет моей жены. Джессика вспоминала, как миссис Боумонт восхищалась иконой, и я подумал, что для художника это будет более приятное вознаграждение, чем просто деньги. – Дейн слабо улыбнулся. – Но никакой портрет, даже кисти несравненной Лилии Боумонт, не стоит двадцать тысяч, не так ли?

Ваутри, наконец, сообразил. Избитое лицо скривилось в улыбке.

– Конечно, ты напишешь Боумонту, – продолжал Дейн, – поблагодаришь за то, что он поделился информацией. Как вежливый человек. А он, естественно, как твой лучший друг, бескорыстно восхитится, что ты смог выгодой воспользоваться его мудростью.

– Он будет рвать на себе волосы, – покраснев, сказал Ваутри. – Дейн, я не знаю, что сказать, что думать… Все было… так плохо, а ты нашел, как выправить, несмотря на то что я сделал. Если бы ты бросил меня в ближайшую выгребную яму, ни один человек в Англии тебя не осудил бы.

– Если ты не будешь держать эту адскую фемину подальше от меня, я брошу в сортир вас обоих, – пообещал Дейн. Он пошел к двери. – Фелпс отыщет кого-нибудь, кто тебя залатает. Я пришлю слугу с деньгами на дорогу. Чтобы к тому времени, как взойдет солнце, тебя здесь не было, Ваутри.

– Да-да, конечно. Спа… – За Дейном захлопнулась дверь.

Глава 20

В два часа ночи лорд Дейн вылез из ванны. Пришлось надеть халат и тапочки и пойти искать жену, потому что как он и ожидал, в кровати ее не было.

Первым делом он проверил Южную башню, но жена не нависала над кроватью Доминика. Мэри дремала в кресле. Доминик крепко спал, лежа на животе и сбив одеяло к ногам.

Затаив дыхание Дейн расправил простыню и одеяло к быстро накрыл сына. Потом погладил спящего ребенка по головке и вышел.

Через четверть часа он нашел Джессику в столовой.

Закутанная в черно-золотой шелковый халат, с небрежно заколотым пучком волос, она стояла перед камином. Обеими руками она держала бокал бренди и смотрела на портрет его матери.

– Могла бы и меня пригласить выпить, – сказал он от двери.

– Это между мной и Люсией, – сказала она, не отрывая глаз от портрета. – Я пришла поднять бокал в ее честь. – Джессика подняла бокал. – За вас, дорогая Люсия. За то, что принесли в этот мир моего порочного мужа; за то, что дали ему много хорошего из того, что было в вас; и за то, что покинули его, чтобы он мог жить и вырасти мужчиной… и чтобы я его нашла.

Она поболтала в стакане янтарную жидкость, понюхала и с легким вздохом удовольствия поднесла к губам. Дейн вошел и закрыл за собой дверь.

– Ты еще не знаешь, насколько тебе повезло, что ты меня нашла. Я один из немногих в Западной Европе, кто в состоянии тебя содержать. Не сомневаюсь, у тебя мой лучший коньяк.

– Когда я взвешивала твои достоинства и недостатки, я принимала во внимание винный погреб, – сказала Джессика. – Он склонил чашу весов в твою пользу.

Она бокалом показала на картину:

– Правда, великолепна?

Дейн подошел к столу, сел и посмотрел на портрет, потом поднялся, отошел и снова посмотрел. Он рассматривал его от двери в музыкальную галерею, от нижнего края обеденного стола, наконец, подошел к жене, обнял ее за плечи и задумчиво рассмотрел мать с этого места.

Но под каким бы углом, с какого бы расстояния он ни смотрел, он больше не чувствовал боли. Он видел только красивую молодую женщину, которая любила его в своем темпераментном стиле. И хотя он не знал всей правды о том, что случилось двадцать пять лет назад, он понял достаточно, чтобы простить ее.

– Она была красивым изделием, правда? – сказал он.

– Чрезвычайно красивая.

– Вряд ли можно обвинять дартмурского мерзавца за то, что он ее увел, – сказал Дейн. – По крайней мере, он оставался с ней, они умерли вместе. Воображаю, в какую ярость это привело отца. – Он засмеялся. – Но я не сомневаюсь, что сын этой «Иезавели» злил его еще больше. Он не мог от меня отказаться, потому что был слишком сноб, чтобы отдать наследство в вульгарные руки отпрыска младшего брата. Этот лицемер не мог даже уничтожить ее портрет, потому что она была частью истории Баллистеров, а он, как и его благородные предки, должен был все сохранить для потомков.

– Он даже не выбросил твои игрушки.

– Зато выбросил меня, – сказал Дейн, – Еще не осела пыль на могиле матери, как он выгнал меня в Итон. Боже, вот ведь старый идиот! Он мог без усилий справиться со мной: мне было восемь лет, я был глиной в его руках. Он мог вылепить из меня все, что угодно. Если он стремился ей отомстить, это была бы достойная месть, и заодно он получил бы такого сына, какого хотел.

– Я рада, что он тебя не лепил, – сказала Джессика. – Ты не был бы и вполовину так интересен.

Дейн посмотрел в улыбающееся лицо жены.

– Интересен, как же. Позор Баллистеров, лорд-негодяй, величайший в мире потребитель шлюх, самоуверенный осел, неблагодарная тварь.

– Самый порочный мужчина.

– Величайший олух. Испорченное, эгоистичное, злобное животное.

Она кивнула:

– Не забудь еще самодовольного простофилю.

– Не важно, что ты думаешь, – горделиво сказал Дейн. – Мой сын уверен, что я король Артур и все рыцари Круглого стола разом.

– Не скромничай, дорогой. Доминик думает, что ты Юпитер и все римские боги разом. От этого тошнит.

– Джесс, ты не знаешь, что такое «тошнит». – Дейн засмеялся. – Видела бы ты, на какую вонючую кучу я наткнулся в гостинице «Золотое сердце». Если бы это существо не заговорило, я бы принял его за отбросы и кинул в огонь.

– Фелпс рассказал. Пока ты мылся, я спустилась вниз и приперла его к стене, когда он собрался уходить. Он описал мне, в каком состоянии был Доминик, как ты его умыл и как делал все сам… двумя руками.

Она взяла его под руку – ту руку, которая была парализована страхом, но ее излечила забота о мальчике, одержимом еще большими страхами.

– Не знаю, смеяться или плакать, – сказала она. В глазах стояли слезы. – Я так горжусь тобой, Дейн. И собой горжусь, – добавила она, отведя взгляд и сморгнув слезы, – за то, что хватило ума выйти за тебя замуж.

– Не смеши, – сказал Дейн. – Ум тут ни при чем. Но отдаю тебе должное – ты прекрасно себя повела в ситуации, в какой любая нормальная фемина убежала бы и стала вопить с ближайшей башни.

– Ну, это было бы бестактно!

– Ты имеешь в виду, это означало бы поражение, – сказал он. – А ты не сдаешься, это не в твоей натуре. В чем Ваутри убедился на личном примере.

Джессика нахмурилась:

– Я понимаю, что у меня было преимущество – он слишком джентльмен и не мог драться во всю силу. Он только старался стряхнуть меня. Но мне не пришлось бы воспользоваться своим преимуществом, если бы этот дурак не держался за икону. А когда он ее, наконец, выпустил, я уже так разъярилась, что не могла остановиться. Если бы ты не пришел, боюсь, я бы его убила. – Она положила голову ему на плечо. – Не думаю, что кто-то другой смог бы меня остановить.

– Да, есть своя польза и от нас, больших жалких олухов. – Дейн подхватил ее на руки и понес к круглому обеденному столу. – К счастью, тогда у меня было уже две руки, справился бы с тобой. – Он посадил ее на блестящую столешницу. – Ты мне вот что скажи – почему моя умная, уравновешенная жена не оставила при себе хоть нескольких слуг, пожар там или нет пожара.

– Я оставила, но Джозеф и Мэри были наверху, в Южной башне, и не слышали. Я не заметила бы Ваутри, если бы он не вышел на главную лестницу. Но я пошла вниз посмотреть, не едешь ли ты. Кто-то должен был вас встретить, чтобы Доминик понял, что ему рады. – У нее дрогнул голос. – Я хотела его крепко-крепко обнять.

Он приподнял ей голову и посмотрел в затуманенные глаза.

– Я его обнял, сага, – нежно сказал он. – Я посадил его на лошадь перед собой и крепко прижимал, потому что он маленький, ему нужна уверенность. Я ему сказал, что буду о нем заботиться, потому что он мой сын. Я ему рассказал, что ты тоже ему рада. Я все про тебя рассказал – что ты добрая, все понимаешь, но терпеть не можешь всякую чепуху. И когда мы приехали домой, первое, что Доминик увидел, – неопровержимое доказательство последнего тезиса. Ты доказала, что папа говорит правду и что папа все про всех знает.

– Тогда я должна обнять папу. – Она закинула руки ему на шею и прижалась к груди. – Я тебя люблю, Себастьян Лесли Гай де Ат Баллистер. Я тебя люблю, лорд Дейн и Вельзевул, лорд Блэкмор, лорд Лонселз, лорд Баллистер…

– Слишком много имен, – сказал Дейн. – Поскольку мы женаты больше месяца и ты, кажется, намерена остаться, я могу позволить тебе называть меня по имени. В любом случае это предпочтительнее «олуха».

– Я тебя люблю, Себастьян, – сказала Джессика.

– Я тоже отношусь к тебе с нежностью, – сказал он.

– С огромной нежностью, – поправила она.

Халат соскользнул у нее с плеч, и он поспешно натянул его.

– Огромной – подходящее слово вот для этого. – Он посмотрел вниз, где его копье уже приподнимало халат. – Пойдем-ка поскорее наверх и ляжем спать, пока мое чувство нежности не разрослось до непомерной величины.

– Идти сразу спать было бы неразумно, – сказала Джессика, просунула руки под его халат и погладила грудь. Мышцы были тугие, от них шла пульсация.

– После всех этих событий ты измучена, – сказал он, подавив стон. – Да и у меня сотня синяков в разных местах. Ты же не хочешь, чтобы на тебя взгромоздился стокилограммовый грубиян.

– Ты мог бы быть подо мной, – нежно сказала она.

Он приказал себе игнорировать то, что услышал, но яркая картина встала перед глазами, и его жезл энергично отреагировал. Прошел месяц с тех пор, как она ему сказала, что любит. Прошел месяц с тех пор, как она приглашала его, а не просто сотрудничала. Как ни вдохновенно было это сотрудничество, Дейну почти так же не хватало бесстыдной увертюры, как этих трех драгоценных слов.

К тому же он животное. Похотливый слон.

Он поднял ее со стола. Он хотел поставить ее на пол, потому что нести было опасно, слишком интимное прикосновение, но она не дала себя поставить. Вцепившись ему в плечи, она обвила его ногами за талию.

Дейн не удержался и посмотрел вниз.

Он увидел нежные белые бедра и темные кудри прямо под поясом, который больше не удерживал халат так, как ему полагалось. Она передернула плечами, и халат снова соскользнул. Она по одной вынула руки из рукавов, и элегантный халат стал бесполезной шелковой тряпкой, болтавшейся вокруг талии.

Улыбнувшись, она закинула руки ему за шею и потерлась крепкими белыми грудями, раздвигая края его халата. Теплые женские холмики прижались к его коже. Дейн повернулся обратно к столу и навалился на него.

– Джесс, какого черта, я не могу лезть по лестнице в таком состоянии! Как мужчина может смотреть перед собой, когда ты с ним такое вытворяешь?

Она лизнула его в углубление под шеей.

– Мне нравится твой вкус, – пробормотала Джессика. – И ощущение кожи под губами. И как ты пахнешь – мылом, одеколоном и мужчиной. Я люблю твои большие теплые руки… и твое большое теплое тело… и твой огромный пульсирующий…

Он запрокинул ее голову и впился губами в рот. Она его мгновенно приоткрыла, приглашая войти.

Она была порочная, femme fatale, но на вкус свежая и чистая, как дождь, и он ее пил, вдыхал яблочный запах мыла, смешанный с ее собственным ароматом. Большими темными руками он гладил ее изысканные формы – стройную шею, нежный изгиб плеч, шелковые округлости грудей с напряженными темными бутонами.

Он лег спиной на стол, посадил ее на себя, и снова прошелся по дивному женскому контуру губами и руками. Он гладил податливую гладкую спину, сжимал женскую талию…

– Я глина в твоих руках, – прошептала она ему на ухо. – Я безумно люблю тебя. Я так тебя хочу!

Хриплый от желания голос вплывал в голову, пел в венах, оплетал сердце.

– Sono tutta tua, tesoro mio, – отвечал он. – Я весь твой, мое сокровище. – Он приподнял ее за ягодицы над своим мужским достоинством и застонал, когда она направила его в себя. – О, Джесс!

– Весь мой. – Она медленно осела на его копье.

– Боже! – Его пронзило наслаждение. – О Dio! Я сейчас умру.

– Весь мой, – сказала она.

– Да, убей меня, Джесс. Сделай так еще раз.

Она еще раз поднялась и опустилась, с той же мучительной медлительностью. Еще один удар молнии. Опаляющий, восторженный.

Он просил еще. Она давала еще, она на нем скакала, она им управляла. Он хотел, чтобы так было, потому им владела любовь, его поглощало счастье. Она была хозяйкой его тела, любящей хозяйкой его сердца.

Когда, наконец, разразилась гроза, и она, содрогаясь, упала ему на грудь, он прижал ее к сердцу – туда, где секрет, который он так долго скрывал, толкался и рвался из груди.

Но он больше не хотел секретов. Теперь он мог его выразить в словах. Это было совсем просто, когда все, что было заморожено и похоронено в глубине, растаяло и забурлило, как весенние ручьи в Дартмуре.

Он поднял ее голову, легонько поцеловал.

– Ti amo, – сказал он. Это было до смешного просто, и он повторил это по-английски: – Я тебя люблю, Джесс.

Вскоре после этого муж сообщил Джессике, что если бы любовь не ворвалась в его жизнь, он сделал бы непростительную ошибку.

Когда они вернулись в спальню, солнце чуть поднялось над горизонтом, но Дейн не был готов спать, пока не выяснит все события вечера.

Он лежал на спине и разглядывал золотых драконов на потолке.

– Я сам ошалел от любви и потому легко могу понять, что мужчина, особенно не слишком умный, как Ваутри, может споткнуться и попасть в болото.

Он сжато рассказал ей о своих подозрениях насчет роли Боумонта в парижском фарсе и о том, каково было продолжение. Джессика не очень удивилась. Она всегда считала Боумонта крайне неприятным человеком и удивлялась, почему жена не бросит его.

Однако ее удивил и насмешил подход мужа к проблеме. Когда Дейн закончил описывать изощренный способ обращения с Ваутри и этим отвратительным Боумонтом, Джессика уже хохотала от души.

– О, Себастьян, какой же ты испорченный человек. Я бы все отдала, чтобы видеть выражение лица Боумонта, когда он будет читать благодарственное письмо Ваутри. – И она опять засмеялась.

– Одна ты оценишь юмор ситуации, – сказал он, когда она успокоилась.

– И артистизм, – сказала она. – Ваутри, Черити, даже этот мерзавец Боумонт – со всеми ты расправился за несколько минут. Не пошевелив пальцем.

– Только отстегивая банкноты, – сказал Дейн. – Не забывай, мне это немало стоило.

– Ваутри будет благодарен тебе по гроб жизни. Он помчится на край земли, чтобы выполнить любую твою просьбу. И Черити будет удовлетворена, потому что получит мужа, который ее обожает. А это все, чего она хочет, – жить в безделье и роскоши. Вот зачем она родила Доминика.

– Я знаю. Она думала, что я буду платить ей пятьсот фунтов ежегодно.

– Я ее спрашивала, как она додумалась до такой гадости, – сказала Джессика. – Она рассказала, что все произошло, когда важные шишки собрались на похороны твоего отца. Некоторые привезли с собой райских птичек, которых поселили в ближайших гостиницах. И Черити наслушалась от них лондонских сплетен, и в том числе рассказов – разумеется, преувеличенных – о том, как дорого определенные дворяне платят за своих внебрачных детей. Она мне сказала, что потому и не стала принимать обычные меры предосторожности с тобой и Эйнсвудом, а забеременев, оставила ребенка.

– То есть какая-то другая безмозглая проститутка заморочила ей голову.

– Черити подумала, что достаточно родить одного ребенка – и можно будет никогда в жизни не работать. Пятьсот фунтов для нее неслыханная сумма.

– Этим объясняется, почему она так легко согласилась на твои полторы тысячи, – сказал Дейн, по-прежнему глядя на драконов. – А ты это знала, и все же пригрозила мне отдать икону.

– Не хотела рисковать. Если бы пошла я, она могла разыграть безобразную сцену при Доминике. Он, как и ты, очень чувствительный. Вред, который она могла нанести несколькими словами, пришлось бы залечивать годами. А с тобой этот риск существенно снижался. И все же я предпочла, чтобы она быстро и тихо уехала, поэтому и снабдила Фелпса деньгами для подкупа.

Дейн повернулся на бок и подтянул ее к себе.

– Ты все правильно сделала, Джесс. Сомневаюсь, чтобы я мог справиться одновременно с больным ребенком и вопящей мамашей. Голова и руки – обе руки! – были полностью заняты сыном.

– Ты приехал за ним, – сказала она, погладив его по твердой груди, – и только это важно. Теперь он в безопасности. Мы будем о нем заботиться.

– Дома. – Он посмотрел на нее. – Значит, это постоянно.

– Леди Гренвилл воспитывает двух побочных детей мужа вместе со своими собственными. У герцога Девоншира в семье два таких отпрыска.

– И маркиза Дейн чертовски просто может делать то же самое, и ей плевать, что об этом подумают другие.

– Я не возражаю начать семью с восьмилетнего мальчика, – сказала она. – В этом возрасте с детьми легко поладить. Они очень человечны.

В этот момент нечеловеческий вой нарушил рассветную тишину.

Дейн рывком сел. Джессика попыталась его опять уложить.

– У него ночной кошмар, вот и все. С ним Мэри.

– Этот кошачий концерт идет из галереи. – Дейн встал.

Пока он натягивал халат, Джессика услышала второй душераздирающий вопль действительно из галереи, как сказал, Дейн. Другие голоса. Глухой удар. Звук торопливых шагов.

Дейн босиком выскочил в коридор. Джессика выбралась из кровати, оделась и поспешила за ним.

Он стоял возле двери, скрестив руки на груди, и с непроницаемым лицом наблюдал, как голый восьмилетний мальчишка мчится к южной лестнице, а три лакея его преследуют.

Доминик был в нескольких шагах от цели, когда на его пути вырос Джозеф. Мальчишка мгновенно повернулся и побежал назад, увертываясь от взрослых, пытавшихся его изловить, и приветствуя визгом каждую их промашку.

– Похоже, мой сын – ранняя пташка, – мягко сказал Дейн. – Интересно, чем его Мэри накормила на завтрак? Порохом?

– Я тебе говорила, что он чертовски быстро бегает.

– Он пробежал мимо меня несколько секунд назад, – сказал Дейн. – Он меня видел. Посмотрел в упор и засмеялся, но не остановился. Добежал до северной лестницы, на полсекунды замер, соображая, а потом повернулся и побежал в обратном направлении. Как я понял, ему хотелось привлечь мое внимание.

Джессика кивнула. Дейн вышел в галерею.

– Доминик, – сказал он, не повышая голоса. Доминик нырнул в альков. Дейн последовал за ним, снял его с занавески, на которую тот пытался залезть, и перекинул через плечо.

Он отнес Доминика в главную спальню, потом в гардеробную.

Джессика пошла за ними и остановилась в спальне. Она слышала громыхающий бас отца и писклявый голос сына, но слов было не разобрать.

Когда через несколько минут они вышли из гардеробной, на Доминике была рубашка Дейна. Подол доходил до пола, рукава волочились по ковру.

– Он позавтракал, умылся, но отказался надевать кожаный костюм, потому что он, видите ли, в нем задыхается, – объяснил Дейн.

Джессика с трудом сохраняла серьезное выражение лица.

– Это папина рубашка, – с гордостью сообщил Доминик. – Она мне велика, но я не могу бегать голозадый…

– Голый, – поправил Дейн. – Не говори про свою заднюю часть в присутствии леди. И не бегай с болтающимся насосом, даже если тебе очень смешно слушать, как визжат шокированные фемины. А еще не поднимай рев на рассвете, когда все еще спят.

Доминик немедленно перевел внимание на кровать. И вытаращил свои черные глаза.

– Папа, это самая большая кровать в мире?

Он вздернул рукава рубашки, подхватил в горсть ткань, болтавшуюся вокруг тощих ног, просеменил к кровати и разинул рот, гладя на нее.

– Самая большая в доме, – сказал Дейн. – Однажды в ней спал Карл II. Когда в гостях король, ему уступают самую большую кровать.

– Ты заделал ей ребенка в этой кровати? – вопросил Доминик, глазами указав на живот Джессики. – Мама говорила, что ты заделал меня в ее животе на самой большой в мире кровати. Там сейчас есть ребенок? – Он показал пальцем.

– Да, – сказал его светлость. Жена вздрогнула, он от нее отвернулся, прошествовал к кровати и посадил на нее своего сына. – Только это секрет. Ты должен заверить меня, что никому не скажешь, пока я не дам разрешения. Обещаешь?

– Обещаю. – Доминик энергично кивнул.

– Я знаю, трудно удержать такой интересный секрет, – сказал Дейн, – но я на тебя рассчитываю. В награду именно тебе я со временем разрешу рассказать всем эту новость. Справедливо?

Не долго думая Доминик мотнул головой вверх-вниз.

Стало ясно, что у мужчин не возникает трудностей в общении. Ясно также, что Доминик податлив как глина в больших руках отца, и отец это понимает.

Дейн самодовольно и свысока поглядел на озадаченную жену, потом унес сына из комнаты и сразу же вернулся, улыбаясь.

– Ты как-то уж очень уверен в себе, – сказала она.

– Я просто умею считать. Мы женаты пять недель, и ты ни разу не жаловалась на недомогание.

– Слишком рано, чтобы определить, – сказала она.

– Нет, не рано – Он поднял Джессику на руки так же легко, как сына, и отнес к кровати. – Смотри, как легко сосчитать: одна плодовитая маркиза плюс один зрелый маркиз равняется ребенку где-то в феврале-марте. – Он не отпустил ее, а сел на кровать и посадил к себе на колени.

– Значит, зря я надеялась тебя удивить, – сказала Джессика.

Он засмеялся.

– Джесс, ты не перестаешь меня удивлять с того дня, как мы встретились. Стоит мне отвернуться, как что-то летит мне в лицо. Неприличные часы, редкостная икона, пистолет… или трагическое непонимание матери… или озорной ребенок. Временами я думаю, что женился не на женщине, а на каком-то поджигающем устройстве. – Он заправил ей за ухо волосы. – Ничего удивительного в том, что двое, обладающие неутолимым чувственным аппетитом, заделали ребенка. Это вполне естественно. Это не сотрясает мою повышенную чувствительность.

– Это ты сейчас так говоришь. – Джессика улыбнулась. – Но когда я начну раздуваться, стану хмурой и раздражительной, у тебя опять разыграются нервы. А когда начнутся роды и я буду кричать, ругаться и посылать тебя к черту…

– Я буду смеяться, – сказал он. – Как бесчувственное животное.

Она погладила его по щеке:

– Ах, но все-таки какое красивое животное! И богатое. И сильное. И зрелое.

– А, теперь поняла, как тебе повезло? Ты вышла замуж за самого зрелого мужчину в мире. – Дейн усмехнулся, и в его глазах, черных, как грех, она увидела смеющегося дьявола. Но это был ее дьявол. И она его безумно любила.

– Ты имел в виду – самого чванливого, – сказала она. Он наклонил голову. Огромный нос Узиньоло был в дюйме от нее.

– Самого зрелого, – твердо повторил он. – Ты медленно соображаешь, если до сих пор не поняла. К счастью для тебя, я самый терпеливый из учителей. Я это докажу.

– Что ты терпеливый?

– И то и другое. – Его черные глаза засияли. – Я преподам тебе урок, который ты никогда не забудешь.

Она за волосы подтянула к себе его голову:

– Мой порочный возлюбленный, хотела бы я посмотреть, как ты попытаешься это сделать.

Примечания

1

Библия, Третья книга царств. – Здесь и далее примеч. пер.

(обратно)

2

Что это, Шантуа? (фр.)

(обратно)

3

Ничего, ничего. Ничего интересного (фр.)

(обратно)

4

девушка для радости (фр.).

(обратно)

5

Идите прочь (фр.)

(обратно)

6

Идем (ит.).

(обратно)

7

Кабошон – драгоценный камень в форме сильно выпуклой линзы.

(обратно)

8

Перевод Т. Гнедич.

(обратно)

9

Если ты меня покинешь, я умру.

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20