Дом на Локте Сатаны (fb2)


Настройки текста:



Джон Диксон Карр Дом на Локте Сатаны

Глава 1

Итак, июньским вечером в пятницу Гэррет Эндерсон упаковал чемодан в своей квартире в Хэмпстеде и вызвал по телефону такси, чтобы ехать на вокзал Ватерлоо.

Было бы неправдой сказать, что он совсем ничего не знал о семействе Баркли или о доме на Локте Сатаны и ни в какой степени не предчувствовал грядущие события.

Кроме того, учитывая необъяснимый случай с Фей Уордор…

Фей, Фей, Фей! Он должен забыть Фей и выбросить ее из головы раз и навсегда.

И все же…

Два дня тому назад, в среду, в той же самой квартире зазвонил телефон. Сидевший за пишущей машинкой Гэррет выругался, как всегда делал, когда телефонный звонок прерывал его размышления об очередном трудном абзаце. Но выражение его лица изменилось, когда он снял трубку и услышал знакомый, дружелюбный голос, который, однако, не смог сразу узнать.

– Слушай, Гэррет, я не намерен играть с тобой в угадайку. Это Ник Баркли.

– Ник! Как поживаешь?

– Хорошо, как никогда. А ты как, старый мошенник?

– Я имею в виду, где ты сейчас?

– В Лондоне, конечно, – ответил Ник. – Я редко звоню через Атлантику, в отличие от многих моих коллег. Говоря точнее, я в «Кларидже».

– Очередной молниеносный визит на бывшую родину?

– Ну…

– До того, как ты позвонил четыре года назад, в этом же месяце, продолжал Гэррет Эндерсон, – я не видел и не слышал тебя двадцать один год с тех пор, как мы оба были мальчишками, которым еще не исполнилось шестнадцати. Ты свалился как снег на голову – совсем как сейчас. Но и тогда я видел тебя не более получаса. Ты позвонил из аэропорта, заехал в город выпить и тут же в сопровождении фотографа отбыл в Марокко – узнать, как себя чувствуют местные жители после того, как их страна в пятьдесят шестом году обрела независимость, и написать разворот для иллюстрированного листка, который ты унаследовал. Кажется, он называется «Флэш»?

– Это отличный журнал, Гэррет.

– Не сомневаюсь. Так что, очередной молниеносный визит?

Ник Баркли снова заколебался.

– Нет, – ответил он наконец. – Конечно, я пробуду здесь не более одной-двух недель. Но это семейное дело – оно чертовски сложное, и мне многое в нем не нравится. Слушай, ты, старый замшелый пень, неужели ты настолько погряз в своих исторических архивах, что даже газет не читаешь?

– Читаю. Но даже если бы я этого не делал, новости передают по телевидению.

– Ну да, повсюду телевидение, – с горечью произнес Ник. – Как тебе, полагаю, известно, я унаследовал так называемую «журнальную империю» моего отца и Билла Уиллиса, – которая в наши дни стала не более популярна, чем прочие империи, – когда старик внезапно умер от сердечного приступа в прошлом марте.

– Да, было печально услышать о смерти твоего отца, Ник.

– Спасибо за письмо с соболезнованиями. Боюсь, я был слишком занят, чтобы ответить на него. Но я не об этом. – В голосе Ника послышались нотки нетерпения. – Речь идет о старом Кловисе – моем деде, который скончался в возрасте восьмидесяти пяти лет в том же месяце, что и отец. В результате у меня появились проблемы, которые мне абсолютно не нужны, тем более что они чреваты весьма неприятными последствиями. Я не желаю, чтобы дядя Пен покончил с собой или натворил еще каких-нибудь глупостей.

– Что-что?

– Послушай, не могли бы мы встретиться и поговорить?

– Да, конечно. Почему бы нам не пообедать вместе?

– С удовольствием, Гэррет. Когда и где?

– Давай встретимся в клубе «Феспис» около половины восьмого.

– В клубе «Феспис»?

– В «Ковент-Гардене» – это старейший театральный клуб в Лондоне. Я знаю, Ник, что ты в Америке уже четверть века – с тех пор, как Ник-старший забрал тебя из школы и эмигрировал в начале войны, вдрызг разругавшись с твоим дедом. Но не говори мне, что корреспондент твоего отличного журнала не в состоянии отыскать клуб «Феспис» в «Ковент-Гардене».

– Ладно, старина. Тысяча благодарностей. До скорого.

Гэррета Эндерсона забавляло, что он стал членом клуба «Феспис» и приспособился к той иронической комедии, какой стала его жизнь. Ученый-историк, Гэррет писал популярные биографии политических и литературных знаменитостей викторианской эпохи. Эти превосходные книги, проницательные и остроумные, создали ему солидную репутацию, но приносили более чем скромный доход, покуда его американскому агенту не пришло в голову превратить одну из них, «Маколи» [1], в бродвейский мюзикл.

Знаменитая труппа Хэлпина и Питерса, которой доверили постановку, обошлась с первоисточником весьма вольно. Томас Бэбингтон Маколи, «книга в брюках», как охарактеризовал его Сидни Смит [2], превратился в романтического героя, чей страстный роман с вымышленной дочерью графа вдохновил его на создание «Истории Англии» и в особенности «Путей Древнего Рима». Леди Холленд, прославившаяся своими приемами в ранневикторианские дни, дурачилась на сцене, словно персонаж грубого фарса, а одну из ее песен, «Какие книжки ты читал недавно?», впоследствии требовали бисировать почти на каждом представлении. Лирический монолог самого Маколи «Птичка на суку», который он пел своей возлюбленной на террасе палаты общин, заставлял трепетать чувствительные сердца. И таким образом, на столь «достоверном» политическом и литературном фоне Лондона тридцатых-сороковых годов прошлого столетия родился мюзикл под названием «Дворец дяди Тома».

Гэррет, приглашенный в Нью-Йорк его поклонниками, видел, куда идут дела, но он уже подписал контракт и был бессилен что-либо изменить. Несмотря на протесты некоторых критиков, «Дворец дяди Тома» стал хитом сезона.

– Неужели тебя не бесит, – спрашивали Гэррета друзья, – что они оставили от подлинной истории мокрое место?

– Сначала бесило, а потом стало забавлять. Если ты не в силах чего-либо изменить, самое лучшее – смеяться над этим. Кроме того…

Кроме того, мог бы он добавить, фантастический успех «Дворца дяди Тома» навсегда избавил его от денежных затруднений, не только стимулировав продажу более ранних книг, но и создав возможность писать следующие так, как ему хотелось, без каких-либо возражений со стороны издателей.

В итоге Гэррет Эндерсон, которому недавно исполнилось сорок и которому иногда казалось (без особых оснований), что он уже начинает чувствовать свой возраст, мог считаться везучим человеком. Не то чтобы счастливым, а именно везучим. Худощавый, энергичный, отнюдь не урод, возможно, слегка беспечный и увлекающийся, Гэррет тем не менее обладал надежным «противовесом» в виде саркастического чувства юмора. Он был вполне респектабельным гражданином, спокойным, здравомыслящим и наделенным чувством ответственности. Некоторые даже склонны были считать его довольно чопорным.

– И все же, – говорили ему упомянутые друзья, – мы готовы держать пари, что «Дядя Том» шокировал тебя куда больше, чем ты готов признать. Ведь ты сам, Гэррет, во многих отношениях типичный викторианец.

Викторианец! Если бы они только знали о Фей…

Но они не знали, и он не собирался им рассказывать. Ситуацию с «Дворцом дяди Тома» можно было считать всего лишь забавной.

Однако ситуация с Ником Баркли и его семьей могла оказаться далеко не такой безобидной. Гэррет пришел к этому выводу в среду десятого июня, поговорив с Ником по телефону и пригласив его на обед в клуб «Феспис».

На юго-востоке Англии, где воды Солента текут между побережьем Хэмпшира и островом Уайт, берег в одном месте образует плоский выступ, именуемый по причине, канувшей во мглу веков, Локтем Сатаны. Хотя этому названию не придавали никакого зловещего смысла, весьма сомнительной репутацией (Гэррет Эндерсон понятия не имел почему) пользовался Грингроув – сельский дом, который построил там пользовавшийся дурной славой судья Уайлдфер в начале второй половины восемнадцатого столетия. Судья вскоре умер – возможно, насильственной смертью, – а Баркли выкупили дом у его наследников, став с тех пор хозяевами Локтя Сатаны.

Они не были по-настоящему старинным семейством. Первые Баркли, о которых сохранились документальные свидетельства – обстоятельные, деловые люди, – прибыли с севера около 1795 года. Они разбогатели, продавая сапоги французской армии во время наполеоновских войн, а в девятнадцатом веке настолько увеличили свое состояние благодаря удачным капиталовложениям, что даже в период бешеного роста налогов и массовых разорений после Второй мировой войны старый Кловис Баркли, последний из патриархов, оставался богатым человеком.

Старый Кловис, будучи еще очень молодым, продемонстрировал пример проницательности, женившись на девушке из состоятельной семьи. От этого брака родилось трое детей – два сына и дочь: Николас появился на свет в 1900 году, Пеннингтон – в 1904-м, а Эстелл – в 1909-м. Миссис Кловис, добрая душа, покинула этот мир в начале двадцатых годов, оставив все свои деньги младшему сыну, Пеннингтону, дабы он был обеспечен при любых обстоятельствах.

Вот здесь и начинается современная история.

Со старым Кловисом, ставшим с возрастом истинным бородатым тираном, было нелегко иметь дело. Никогда толком не знавший, чего хочет, Кловис всегда был твердо уверен в том, чего он не хочет, и заявлял об этом во всеуслышание. Его любимцем среди детей был крепкий, энергичный Николас, ставший отцом друга Гэррета Эндерсона – Ника-младшего. Несмотря на эту привязанность, – а может быть, благодаря ей, – Кловис и его старший сын постоянно ссорились. Николас хотел сам заниматься бизнесом, и это было неправильно. Николас рано женился на бесприданнице, и это тоже было неправильно. Правильным было то, что Николас умел водить гоночные машины, за которые платил старик, и хотя сын так раздробил себе левую ногу, что уже никогда не мог полноценно ею пользоваться, никакой критики со стороны отца не последовало. Но независимость? Зарабатывать самому, содержа при этом семью? Никогда!

С другой стороны, старый Кловис с трудом выносил Пеннингтона артистическую натуру и любимца миссис Кловис. Он называл Пеннингтона никчемным слабаком, что было абсолютно несправедливо. Об Эстелл прирожденной старой деве, обожавшей отца и во всем его поддерживавшей, Кловис, казалось, вообще вспоминал крайне редко.

– Эсси? Ну, она девушка – о ней позаботятся другие, так что можно не беспокоиться, – говорил он.

Вскоре начало появляться младшее поколение.

Юный Гэррет Эндерсон и юный Ник, в то время мечтавший стать репортером, подружились во время учебы в Хэрроу в конце тридцатых годов. Старые трения между Кловисом и Николасом перешли в открытую вражду в момент, когда весь мир закипал от вражды куда более опасного свойства. Билли Уиллис, американский приятель Николаса, признававший его деловые способности, готовил в Нью-Йорке запуск двух скромных журналов, которые в случае везения могли со временем превратиться в целую семью журналов; он постоянно предлагал Николасу присоединиться к нему. Его последнее письмо пришло незадолго до вторжения нацистов в Польшу – была объявлена война, солнечным воскресным утром в сентябре тридцать девятого года завыли сирены воздушной тревоги, и на следующий день Ник-старший атаковал старого Кловиса.

– От меня здесь никакого толку, – заявил он, опираясь на трость в длинной тусклой библиотеке Грингроува. – Эта чертова нога не позволяет мне поступить в действующую армию, а больше мне тут нечем заняться. Если я намерен сделать хоть что-то полезное, то должен поехать в Америку и присоединиться к Биллу. Дай мне тысячу фунтов как залог, – ты получишь их назад через полгода, – и тогда посмотрим. Ну, что ты на это скажешь?

Старый Кловис согласился, но не без сомнений. Он не стал сразу отвечать или выписывать чек. Кловис размышлял целую неделю, потом взял из банка в Брокенхерсте тысячу пятифунтовыми купюрами, сложил их в толстую пачку и скрепил резинкой. После этого Кловис, в свою очередь, атаковал Николаса в библиотеке. Нет, он не стал презрительно швырять деньги на стол или на пол, к ногам старшего сына. Вместо этого он бросил увесистую пачку прямо ему в лицо.

– Вот твои деньги! – рявкнул Кловис. – А теперь убирайся. Ну, что ты на это скажешь?

Николас не колебался. Выплеснув в лицо достойному родителю содержимое стоявшей на столе чернильницы, он рявкнул в ответ:

– Надеюсь, ты попадешь в ад и останешься там!

И он вышел, хлопнув дверью. Через сутки Николас, его жена и сын уже были на борту «Иллирии», плывущей из Саутгемптона в Америку.

Дальнейшее широко известно. Несмотря на войну, дела Уиллиса и Баркли пошли на лад почти сразу же. Николас, с самого начала доказавший другу свою полезность, вскоре стал незаменимым. К концу войны он уже был полноправным партнером, а их скромные два журнала превратились в четыре. В начале пятидесятых годов, когда Николас выкупил долю партнера, пожелавшего удалиться от дел, он контролировал уже дюжину крупных периодических изданий с названиями, состоящими из одного слова. Главными среди них были «Флэш», красочно иллюстрированный журнал, и «Пипл», который, хоть и специализировался на проникновении в интимную жизнь знаменитых мужчин и женщин, никогда не бывал настолько вульгарен, чтобы вызывать отвращение.

– Я знал, что у него все получится, – говорил Ник-младший.

Процветание отца отразилось и на нем. Ника отправили учиться в другую школу – американский аналог Хэрроу в Готтсберге, штат Пенсильвания, – а потом в Принстон. После этого, так как он по-прежнему разделял отцовскую страсть к журналистике, Ник-старший обеспечил сыну возможность в течение нескольких лет набираться опыта в различных редакциях, а потом принял его в штат «Флэш».

Ник заработал себе имя в качестве специального корреспондента. Куда его только не посылали, о чем он только не писал! Добродушный, всегда полный сочувствия, прикрываемого притворным цинизмом, он нашел свое призвание.

А тем временем в Англии, в доме на Локте Сатаны, старый Кловис, обозленный отъездом сына, вел себя так, как и следовало ожидать. Впрочем, он был обозлен не более, чем Николас, который с тех пор не поддерживал никаких контактов с патриархом, если не считать возвращения тысячи фунтов и увеличения процента текущего счета в банке. Но Кловис оставался непреклонным. Он заявил, что имя его старшего сына не должно упоминаться в доме – у него больше нет старшего сына. Как бы ему ни был неприятен вежливый, обходительный и начитанный Пеннингтон, состояние Баркли должно оставаться в руках Баркли. Кловис вызвал в Грингроув Эндрю Долиша – опытного поверенного, служившего Баркли так же преданно, как служили им его отец и дед почти целый век. Хотя мистер Долиш был одного возраста с Пеннингтоном, он обладал серьезностью под стать самому патриарху. Завещание старого Кловиса, изобилующее комментариями, которые поверенный тщетно пытался удалить, оставляло все, целиком и полностью, Пеннингтону. Преданная Эстелл даже не упоминалась.

Шли годы. Терзаемый мыслями о неуклонно приближающейся кончине, Кловис становился одновременно более скрытным и более сварливым. А затем…

Ранней весной 1964 года в Нью-Йорке Николас Баркли, всегда похвалявшийся здоровьем и силой, взбирался по канату в гимнастическом зале клуба «Апекс», когда его настиг сердечный приступ, покончивший с ним за несколько дней до шестьдесят четвертого дня рождения. Старый Кловис, бродивший в саду Грингроува при пронизывающем мартовском ветре, подхватил бронхопневмонию и отправился к своим предкам на кладбище в Болье. Но это был не конец истории, а только начало.

Гэррет Эндерсон слышал в Лондоне про обе эти смерти. Кончина Николаса вызвала сенсацию в британской прессе, а старый Кловис удостоился всего лишь скромного некролога в «Тайме». Благодаря сплетням Гэррет знал, что дяде его друга Ника, Пену, достались не только деньги Кловиса, в которых он не нуждался, но и Грингроув, который он любил и лелеял, в то время как сам Ник унаследовал отцовские предприятия, став магнатом в сорок лет.

Гэррет никогда не мог понять преданности Пеннингтона Баркли дому на Локте Сатаны. Во время единственного визита, который Эндерсон нанес туда много лет назад в качестве друга Ника, место это подействовало на него угнетающе. Несмотря на модернизацию и красоту окружающих его сельских пейзажей, Грингроув выглядел слишком мрачным. С наступлением темноты там постоянно приходилось бороться с желанием бросить взгляд через плечо. Роскошные комнаты и коридоры были словно наполнены беспокойными тенями, забредшими туда из прошлого.

Гэррет убеждал себя, что это его не касается. Тогда он был еще мальчиком и мог ошибиться, да и кто он такой, чтобы делать на этот счет уверенные заявления?

Тем не менее, когда Ник неожиданно позвонил в среду десятого числа, Гэррет почувствовал смутное беспокойство, он не смог бы объяснить его причин. Он знал очень мало о происходившем в Грингроуве за эти годы, но у Ника явно было что-то на уме, и, судя по его словам, это «что-то» сулило неприятности. Решив не опаздывать на обед, Гэррет заблаговременно вывел свою машину, долго кружил, пока не отыскал место для парковки (что неудивительно в современном Лондоне), и вошел в клуб «Феспис» в тридцать пять минут восьмого.

Его гость еще не прибыл. Только без четверти восемь Ник Баркли показался в маленьком баре на первом этаже, стены которого были увешаны портретами актеров восемнадцатого века в массивных позолоченных рамах.

Кроме них и бармена, в помещении никого не было. Хотя за последние двадцать пять лет Гэррет виделся с другом только раз, он почувствовал, что узнал бы его где бы то ни было. Ник по-прежнему заказывал одежду в Лондоне. Темноволосый, с квадратным подбородком и быстрыми глазами, он, как и все мужчины Баркли, был высокого роста, но, в отличие от деда, отца и даже дяди, с достижением среднего возраста начал немного прибавлять в весе.

Они обменялись крепкими рукопожатиями. Гэррет заказал мартини и принес напитки на столик, где они сели друг против друга. Чокнувшись с Гэрретом, Ник выпил мартини почти залпом, потом выпрямился на стуле и внимательно посмотрел на приятеля. Под глазами у него обозначились морщинки, придававшие лицу обеспокоенное выражение.

– Ну? – произнес он.

Глава 2

– Что «ну»? – осведомился Гэррет.

– Как дела, везучий сукин сын? С тех пор как мы виделись в прошлый раз, ты, кажется, стал знаменитостью.

– Да, вопреки здравому смыслу.

– Кого это заботит? Благодаря или вопреки тебе «Дворец дяди Тома» отменное шоу. Я видел его дважды, так что прими мои поздравления. Когда они привезут спектакль в Лондон?

– Возможно, никогда. Лорд-камергер не желает давать разрешение.

Гэррет заказал вторую порцию мартини, и оба закурили.

– Кто бы мог подумать, что старина Маколи такой первоклассный киногерой? – усмехнулся Ник, – Помнишь, что писал о нем Литтон Стрейчи? [3] «Вот он – толстый, приземистый, постоянно говорящий – на Парнасе». Что лорд-камергер против него имеет?

– Если помнишь, во втором акте Маколи бросает вызов вице-королю Индии сначала в длинной речи о демократии, а затем в воодушевляющей песне, название которой я забыл.

– «Не трогай их, вице-король, они убьют тебя». Насвистеть мелодию?

– Спасибо, не нужно.

– Но я все же не понимаю, Гэррет, какая муха укусила лорда-камергера.

– Вице-король, представленный в «Дяде Томе» гнуснейшим негодяем, истязающим индусов во славу британского колониального господства, был вполне реальным чиновником, чьи потомки живы до сих пор. Если его имя не заменят на явно вымышленного персонажа, лорд-камергер не разрешит представление.

– Да, не повезло. Но я хотел спросить тебя о другом. Как твоя личная жизнь, старина? Все еще не женился?

– Пока нет. А ты, как я слышал, женат?

– Был женат, – ответил Ник, философски пуская кольца дыма. – Увы, из этого ничего не вышло. Мы с Ирмой давно разошлись, и с тех пор я вольная птица. Люби и бросай – вот мой девиз, пускай не слишком оригинальный. К тому же годы дают себя знать, Гэррет. Если я не буду за собой следить, то обзаведусь брюшком. И, как видишь, у меня волосы редеют на макушке. А вот ты выглядишь как надо, трижды везучий сукин сын, – худой как щепка, шевелюра густая, как прежде.

Они снова чокнулись.

– Не тебе называть кого бы то ни было везучим сукиным сыном, – отозвался Гэррет. «Магнат Баркли – повелитель всего, что мы узнаем». «Возможно, я повелеваю империей, – говорит Баркли, – но при этом отчитываюсь обо всех новостях, которые меня интересуют».

– Цитата в стиле «Тайм».

– Это и есть «Тайм» – подпись под иллюстрацией на обложке.

– Ну и ну! Наверно, им было нелегко хвалить конкурента, но они играют по-джентльменски. А ты все-таки порядочная скотина! Ведь ты был в Нью-Йорке на премьере «Дяди Тома», не так ли? Почему не разыскал меня?

– Я пытался, но мне сказали, что тебя нет в городе.

– Да, думаю, так оно и было. Ведь это происходило осенью шестьдесят второго года – в разгар кубинского кризиса. Все же, что касается того, скотина ты или нет…

– Ладно, Ник, хватит прикидываться. Если тебя что-то тревожит, как ты сказал по телефону, почему бы тебе не сообщить все напрямик?

– Ты действительно этого хочешь?

– Конечно хочу.

Лицо Ника неожиданно стало серьезным. В баре, как всегда, было душно. Луч заходящего солнца проник в помещение сквозь щель между оконными занавесями, коснувшись уголка левого глаза Ника. Он весь напрягся, допил мартини и погасил окурок.

– С тобой я могу говорить откровенно. Большинство людей, не видя друг друга двадцать пять лет, становятся чужими, но для меня ты не посторонний. Я могу тебе доверять. Конечно, я могу доверять и Эндрю Долишу…

– Это семейный адвокат, не так ли?

– Да. Но так как я парень подозрительный, то, пожалуй, могу доверять только тебе. У меня неприятности – это связано с происходящим в Грингроуве, да и в других местах, с дядей Пеном, тетей Эсси и прочими. Остается только надеяться, что я сумею с этим справиться.

– Так что же происходит в Грингроуве?

– Привидения, – ответил Ник, внезапно поднявшись.

– Привидения?

– По крайней мере, выглядит как привидение. Но это не все. Новое завещание. Таинственные женщины из плоти и крови появляются, а потом исчезают, будто никогда не существовали.

– Что за белиберду ты несешь? – резко осведомился Гэррет.

– Ага, задело! – усмехнулся Ник, к которому на минуту вернулась былая жизнерадостность.

– Я спрашиваю, что ты имеешь в виду?

– Дело в том, ваше степенство, что вы выглядели несколько странно, когда я спросил, женаты ли вы. Возможно, как выразились бы ваши коллеги по шоу-бизесу, вы встретили даму?

– Ну…

– Она блондинка, Гэррет? Помнишь маленькую Милли Стивене, которая жила по соседству с тобой в Уотфорде? Ты пятнадцатилетним мальчишкой втрескался в нее по уши. Милли была блондинкой, и ты клялся…

– Кого бы я ни встретил, – мрачно прервал его Гэррет, – это не имеет отношения к теперешней проблеме. Что тебя так беспокоит, Ник? Хочешь еще выпить?

– Нет, спасибо. Я немного не в своей тарелке – весь день почти ничего не ел и не хочу нагружаться перед обедом.

– Хорошо. Тогда сядь и расскажи обо всем подробно.

– По-моему, я писал тебе, – продолжал Ник, опускаясь на стул и беря очередную сигарету, – что между моими родителями и моим достойным дедом не было никаких контактов с тех пор, как отец покинул родные берега?

– Да, писал.

– Это было не совсем точно. Мой отец никогда не писал Кловису, если не считать возвращения его тысячи фунтов с соответствующими процентами, и я тоже, видит бог. Но тетя Эсси иногда присылала несколько строчек моей матери, которая добросовестно ей отвечала. Это бывало нечасто – раз в год или даже в два года, – но давало хоть какое-то представление о том, что творится в доме предков. Старый Кловис, о котором, возможно, лучше упоминать пореже…

– В тот единственный раз, когда я встретился с ним много лет назад, он не показался мне таким уж плохим.

– Естественно – учитывая, что ты никогда не сердил и не раздражал его. Впрочем, есть ли человек, о котором нельзя сказать того же самого? – Закурив сигарету, Ник с невеселой усмешкой посмотрел на собеседника. – Уверяю тебя, он был кошмарным типом. Мы все, Гэррет, странная и, возможно, не вполне нормальная публика, но мой дедуля был выдающийся экземпляр. Исключая минуты исполнения сентиментального обычая во время чьего-нибудь дня рождения (не важно, что это за обычай – насколько я знаю, его соблюдают и поныне), Кловис изводил всю семью чередованиями дурного настроения и приступов ярости. Это выглядело достаточно скверно, когда я и мои родители жили в Грингроуве, ну а потом… Достаточно почитать между строк в письмах Эсси, хотя она и считала старика Господом Всемогущим. Он превращал в ад жизнь всех окружающих, но с особым упорством – жизнь дяди Пена.

– Тем не менее, – прервал Гэррет, – насколько я понял, он оставил все твоему дяде Пену.

– Да, согласно завещанию, составленному в сорок восьмом году и помещенному Эндрю Долишем на хранение в сейф. Кловис не делал из этого тайны. «Ты этого не заслуживаешь, Пеннингтон, но ты мой сын». Даже Эсси все знала о завещании и тоже отмечала, что Пен этого не заслужил.

Ник сделал паузу, поводив рукой в облаке табачного дыма и пылинок.

– Мне всегда нравился дядя Пен, – с вызовом добавил он, – и я не хочу, чтобы его оставили в дураках.

– В каком смысле?

– Имей терпение – сейчас я все расскажу.

– Ладно, валяй.

– Мне нравился дядя Пен, – повторил Ник. – Конечно, он держался несколько театрально. Учитывая его страсть к сцене, думаю, он пожертвовал бы своими ушами, чтобы стать членом этого клуба. Но он обращался со мной, как со взрослым, а это верный способ заручиться привязанностью ребенка. Дядя Пен всегда находил время для разговора со мной, а уж говорить он умел! Он рассказывал мне разные истории – главным образом о привидениях. Хотя дядя Пен не верил ни во что сверхъестественное и смеялся над предположениями, будто мертвые могут возвращаться, его, как и многих людей такого сорта, привлекали разные ужасы. Я хорошо помню, как он тогда выглядел – еще более худой, чем ты, но, в отличие от тебя, хрупкого сложения, да и здоровьем дядя Пен был слаб. Как сейчас, вижу его прогуливающимся по саду и декламирующим стихи. В то время мои представления о поэзии ограничивались Киплингом или «Горацием на мосту» твоего друга Маколи. А это была настоящая поэзия – Ките, Донн, Шекспир. Но Кловис ненавидел поэзию так же, как и театр. Теперь мы знаем, что старый черт втайне восхищался тем, как мой отец умел ему противостоять.

– А твой дядя Пен этого не умел?

– На такой вопрос нелегко ответить. Подростки многое слышат, но они не понимают своих взрослых родственников, которые кажутся им непредсказуемыми. Прошло много времени, прежде чем я об этом задумался и попытался вытянуть из родителей какую-нибудь информацию. Вроде бы много лет назад Пен вышел из повиновения. Это произошло весной двадцать шестого года, когда я еще ходил в детском комбинезончике, а дяде Пену было всего двадцать с небольшим. Моя бабушка умерла в двадцать третьем году, оставив ему солидную сумму. Однажды, после очередного дедушкиного приступа ярости и ссоры с Эсси, он спокойно упаковал чемодан и покинул дом. Вскоре выяснилось, что дядя Пен снял виллу в Брайтоне и живет там с какой-то актрисой, чье имя я забыл или не знал вовсе. Господи Иисусе! – воскликнул Ник, воздев руки к небу. – Можешь вообразить благочестивый ужас Кловиса и испуганное щебетание бедняжки Эсси? Но это недолго продолжалось. Притягательная сила фамильного дома оказалась слишком мощной. В сентябре того же года Пен вернулся в Грингроув, а капризы и актриса были временно забыты.

– Временно?

– Если можно так выразиться. Теперь нам придется перескочить тридцать с лишним лет – в лето пятьдесят восьмого года. Кловис уже давно составил завещание. Если ситуация в Грингроуве не стала лучше, то она, по крайней мере, казалась стабилизировавшейся. Но затем, в возрасте пятидесяти четырех лет, дядя Пен неожиданно и тайно женился.

– Женился?

– Вот именно. На женщине моложе его более чем на двадцать лет.

Хотя эти слова были вполне обычными, они болезненно кольнули в потаенный уголок сердца Гэррета Эндерсона. Ему показалось, будто стены маленького душного бара начали надвигаться на него.

– Моложе на двадцать лет? – переспросил он. – Кто эта девушка, Ник? Как она выглядит?

– Откуда я знаю, черт возьми? Разве я разговаривал или переписывался с кем-нибудь из родственников?

– Ладно, не злись.

– Ее зовут Дейдри. – Ник бросил окурок в пепельницу. – Могу тебе сообщить только то, что она происходит из очень хорошей семьи. Правда, денег у нее никаких, но во всех прочих отношениях она вполне приемлема – даже старина Долиш это признает. «Очаровательная молодая леди, – говорит он, – и очень сговорчивая. Она вполне подходит Пеннингтону и даже произвела хорошее впечатление на твоего деда». Насколько я понял, дядя Пен познакомился с ней на концерте, и они тайком зарегистрировали брак, как мои родители в двадцать втором году, после чего Пен привел ее домой.

– И что сказал старый Кловис?

– Что он мог сказать, увидев, что девушка идеально подходит Пену, тем более что тот был уже далеко не молодым петушком? Если ты думаешь, что все прошло гладко, то ты не знаешь Кловиса. Но девушка ему понравилась, и в конце жизни у него даже характер немного улучшился. Как бы то ни было, Кловис может подождать, ибо мы приближаемся к последнему акту и взрыву. Как тебе известно, двадцатого марта этого года у отца случился сердечный приступ в гимнастическом зале его клуба, и через час он умер в пресвитерианской больнице. На следующей неделе, когда мы все еще были заняты похоронами и прочими хлопотами, моя мать получила последнее письмо от тети Эсси. «С прискорбием сообщаю, что бедный отец скончался во вторник вечером. Но не горюйте, ибо он покоится в мире». (На деда это не слишком-то похоже.) Кловис бродил по саду при восточном ветре, устраивая разнос садовникам, а бронхопневмония в восемьдесят пять лет не шутка даже с нынешними чудодейственными лекарствами. Короче говоря…

– Ну?

– Кловис умер из-за своего дурного характера – по крайней мере, мы так думали. А затем произошел взрыв. В середине апреля из Англии пришло еще одно письмо, но уже не матери, а мне, и не излияния чувств от тети Эсси, а скучное деловое послание от адвокатской фирмы «Долиш и Долиш» в Лимингтоне. Понадобилось несколько писем авиапочтой, чтобы прояснить ситуацию, но в конце концов нам это удалось. В Грингроуве было не все в порядке. Они обнаружили новое завещание.

– Новое завещание?

– Составленное Кловисом без свидетелей, но написанное его почерком и, бесспорно, законное. Кловис никогда не переставал размышлять над судьбой своего состояния – он написал завещание и спрятал его в доме в таком месте, где его рано или поздно должны были обнаружить. Находка вроде бы представляла собой драматическую историю, подробности которой мне пока неизвестны. Датированный 1952 годом новый документ аннулирует предыдущее завещание. Дядя Пен остается ни с чем, а тетя Эсси снова даже не упоминается. Все, чем обладал покойный Кловис, – деньги, ценные бумаги, недвижимость, включая, разумеется, Грингроув, – безоговорочно отходит его «старшему сыну Николасу Ардену Баркли», а если упомянутого Николаса Баркли не будет в живых, то… то…

– Ну? – поторопил Гэррет. – Кому достанется все?

– Мне! – рявкнул Ник. – «Моему любимому внуку Николасу Ардену Баркли-младшему с надеждой, что он окажется более достойным человеком, чем его отец, и с уверенностью, что он окажется достойнее своего дяди». Ты когда-нибудь слышал что-нибудь подобное?

Пыльная комната с портретами в позолоченных рамах, как и весь столь же пыльный старый дом в южной части Ковент-Гардена, слегка задрожала, когда реактивный самолет взмыл в небо. Ник Баркли вскочил на ноги. Справившись с испугом, он указал на два пустых стакана:

– Послушай, Гэррет, я не могу платить за выпивку и даже заказывать ее в чужом клубе, но, учитывая твое недавнее предложение…

– Да, прости. Фред, еще два мартини!

Бармен смешал коктейли, наполнил стаканы и скромно удалился. Опираясь одной рукой на стойку, Ник чокнулся с Гэрретом:

– Ну, за удачу.

– За удачу!

– Неужели ты не понимаешь, Гэррет? Старик оставил все мне, но я в этом не нуждаюсь. Так не пойдет! Я приехал, чтобы все уладить.

– Понимаю, но каким образом?

– Черт возьми, неужели они принимают меня за алчного ублюдка? Дядя Пен получит свое наследство, а тетя Эсси будет хорошо обеспечена. Что бы ни говорили о Пене, скрягой его не назовешь. Целый месяц, в течение которого он считал себя наследником, дядя Пен договаривался о пожизненном отчислении для Эсси трех тысяч в год. Так и должно быть. А остальное получит сам Пен – и в первую очередь Грингроув. Он живет в прошлом – потому так и любит это место. Конечно, по словам Долиша, для этого понадобится какой-то юридический фокус-покус. Но его можно осуществить.

– Значит, ты говорил с Долишем?

– Звонил ему по междугородному сегодня утром. Мы активно переписывались. Завтра он приезжает в Лондон и расскажет мне обо всем. Слушай, Гэррет, не мог бы ты съездить со мной на этот уик-энд в Грингроув поезд отправляется с вокзала Ватерлоо в пятницу вечером – и оказать мне моральную поддержку?

– С удовольствием. А что, есть какая-то особая причина, по которой тебе может понадобиться моральная поддержка?

– Боюсь, что да. Там царит сущий ад с тех пор, как нашли новое завещание. Кстати, его нашла Эсси. Дядя Пен бродит по дому в старомодном жакете, какие носили лет шестьдесят тому назад. В доме даже поселился доктор, чтобы за ним присматривать. Должно быть, его здорово выбило из колеи известие, что он не является хозяином поместья. Конечно, дядя Пен нервничает – это неудивительно с его темпераментом. По-моему, он куда более впечатлительный, чем кажется на первый взгляд. При мысли, что его, возможно, вышвырнут из дома со всеми пожитками, он запросто мог пустить себе пулю в лоб. Но я первым делом написал поверенным, чтобы они его успокоили объяснили, что Грингроув в любом случае достанется ему. Так что, надеюсь, с этим все улажено. Но если миссис Пен о нем беспокоится, то разве можно ее порицать?

– Нет.

– К тому же это еще не все.

– Произошло что-то еще?

– Разве я тебе не говорил? Так называемое привидение! После находки второго завещания Кловиса кто-то рыщет по дому, откалывая скверные и необъяснимые трюки.

– Погоди, Ник! Ты ведь не предполагаешь, что старый Кловис выходит тайком из могилы и бродит по дому?

– Господи, конечно нет!

– Ну, тогда кто?

Ник указал стаканом на портрет в полный рост Дэвида Гаррика [4] в роли Макбета.

– Восемнадцатый век! – сказал он. – Сэр Хорас Уайлдфер – жестокий старый судья, который построил дом двести лет назад. Хотя почему его призрак именно сейчас должен там бедокурить, выше моего понимания.

– Полагаю, ты не веришь в привидения?

– Конечно нет! Не больше, чем дядя Пен или Эндрю Долиш. Кто-то прикидывается – вот и все. Но кто? С какой целью? И каким образом он проникает через крепкие стены и запертые двери? Надеюсь, это не обернется историей для твоего старого приятеля, доктора Гидеона Фелла, о котором ты часто писал. Между прочим, как он поживает?

– Постарел, как и все мы, но по-прежнему бодр. Он и его друг Эллиот, который теперь депьюти-коммандер [5] отдела уголовного розыска, иногда заглядывают ко мне поболтать.

– Короче говоря, ситуация неприятная. Кухарка и служанки грозят уходом, Дейдри вне себя от волнения, тетя Эсси тоже не в своей тарелке. Так или иначе…

– Да, понимаю. Как насчет последней порции перед обедом?

– Почему бы и нет? В моем теперешнем состоянии остается только напиться. Фред!

Бармен тотчас появился, быстро смешал и разлил коктейли и сразу же исчез. Сигаретный дым вновь поплыл к потолку.

– Ты спрашиваешь, – продолжал Ник, потягивая мартини, – почему я нуждаюсь в моральной поддержке? Уверяю тебя, дело не в призраке. Что-то во всей этой истории мне чертовски не нравится. Я собираюсь в этот дом, который мне не принадлежит, благодаря моему же необычайному великодушию…

– Ты поступил очень достойно, Ник.

– Черта с два! Это всего лишь справедливость, как ты отлично понимаешь. Боже мой, Гэррет, как еще я мог поступить? Деньги ничего не значат для дяди Пена – к тому же он достаточно обеспечен. Но я не могу отобрать его любимый Грингроув, даже если… – Ник умолк.

– Даже если что?

– Не важно. Забудь – это все выпивка.

– Я так не думаю. Что не так, Ник?

– Не так?

– Тебя что-то беспокоит куда сильнее, чем все, о чем ты рассказал, но по какой-то причине ты не хочешь признаться в этом.

– Нет, Гэррет, не меня беспокоит, а тебя!

– Меня?

– Да. Я понял это по твоей реакции на мое упоминание о таинственных женщинах и о том, что жена Пена гораздо моложе его. Что-то тебя гложет. Выкладывай, о муза истории и биографии! Неужели тебе нечего мне сказать?

Гэррет задумался.

– Возможно, есть. Надеюсь, дальше это не пойдет?

– Ты знаешь, что я буду нем как рыба. Ну, какие жалобы?

– Это не совсем жалобы…

– Тогда что?

Невидимые демоны плясали и били в барабаны. Дэвид Гаррик, мисс Сиддонс [6], весь сонм театральных знаменитостей от восемнадцатого столетия до конца викторианской эпохи вопросительно взирал со стен. Гэррет чиркнул спичкой, и в тусклом баре вспыхнуло яркое пятнышко света.

– Не знаю, как сейчас, но тогда это значило для меня очень много. В прошлом году в мае, после завершения «Дизраэли» [7], я позволил себе короткий отпуск в Париже.

– И правильно сделал. Что дальше?

Гэррет снова помолчал, думая о прошлом.

– Ну, как ты и предполагал, я встретил даму.

Глава 3

Итак, вечером в пятницу 12 июня Гэррет Эндерсон упаковал чемодан в своей квартире в Хэмпстеде и вызвал по телефону такси, чтобы ехать на вокзал Ватерлоо.

Летнее солнце клонилось к закату. Такси Гэррета промчалось по Росслин-Хилл и Хейверсток-Хилл, в Кэмден-Таун свернуло налево через Блумсбери, проехало мимо нового Юстона, через Рассел-сквер, вокруг Олдвича, по Стрэнду и мосту Ватерлоо к находящемуся за ним вокзалу.

На улицах, переполненных транспортом в результате новых правил, запрещающих правые и левые повороты в самых удобных местах, приходилось часто останавливаться на красный свет.

Но Гэррет ничего этого не замечал. Его мысли были заняты тем, что он рассказал Нику Баркли в среду вечером – точнее, тем, что он ему не рассказал. Решив поведать старому другу о Фей, Гэррет почувствовал себя таким, как сказал бы Ник, «заторможенным», что его повествование получилось сдержанным и тщательно отредактированным, словно отчет семейного адвоката.

Но смог бы он все объяснить, даже если бы захотел? Гэррет этого не знал.

В такси на него нахлынули воспоминания.

Чуть более года назад, в цветущем мае, Гэррет летел дневным рейсом в Париж. Рядом с ним, у окна, сидела девушка, казавшаяся до смешного молодой и невинной, – вряд ли ей было больше двадцати одного года, – которая задала ему несколько вопросов о полете.

Гэррет не мог наглядеться на ее робкие темно-голубые глаза, наивные и в то же время внимательные, матово-белый, но здоровый цвет лица, блестящие светлые волосы до плеч, стройную, но крепкую фигуру, которую идеально подчеркивал твидовый дорожный костюм. Покуда самолет не приземлился в Орли, они говорили без умолку.

Девушка сказала, что ее зовут Фей Уордор. Она сообщила, что ушла с работы (не сказав, с какой именно) отчасти из-за маленького наследства, оставленного ей покойной тетей; эти деньги она целиком истратила на заграничные путешествия – десять дней в Париже и неделя в Риме, – прежде чем поступить на другую работу в июне. Потом они выяснили, что будут проживать в отелях, расположенных недалеко друг от друга: Гэррет – в своем любимом «Мерисе», Фей – в большом, хотя и менее фешенебельном муравейнике на улице Риволи.

– Отели «Сент-Джеймс» [8] и «Олбени» [9]. Sic! [10] – смеясь, сказала Фей. – Звучит до ужаса нелепо.

– Вроде как «Гранд-отель» в Литл-Мармеладе?

– Да! Они всегда используют названия подобным образом. Хотя я сама достаточно невежественна – нигде не бывала и говорю по-французски, как школьница.

– А вам бы не хотелось попрактиковаться во французском языке, сходив вечером в театр?

– С удовольствием! – воскликнула Фей.

Они пообедали у «Фуке» и отправились в театр Сары Бернар, где насладились колоритной мелодрамой Сарду [11], исполненной с убедительным panache [12], на который способны лишь галльские актеры.

Так начались волшебные десять дней, которые Фей должна была провести в Париже перед отъездом в Рим. Они бродили по набережным, смотрели восковые фигуры в музее «Гревен» [13] и кукольную комедию на Елисейских полях, посещали оперу и ночные клубы со стриптизом, обедали на открытом воздухе при бледном свете уличных фонарей, проникающем сквозь листву каштанов. Обычно умеренный в потреблении алкоголя Гэррет пил больше вина, чем следовало, да и Фей в этом отношении не приходилось особенно уговаривать.

Но более всего Гэррет был очарован самой девушкой – ее энергией, жизнерадостностью, умом, чувством юмора. Она могла прошагать рядом с ним несколько миль без единой жалобы, но никогда не позволяла ему разговаривать с собой тоном доброго дядюшки. Это стало очевидным, когда Гэррет водил ее по старому Парижу – лабиринту серых улочек, где все напоминало о Средневековье и Возрождении, раскинувшихся вокруг музея «Карнавале» [14] и улице Севинье.

– За следующим поворотом, Фей… Ты не устала?

– Господи, конечно нет! Как я могла устать, когда ты рассказываешь мне столько интересного? Этот дом на другой стороне улицы, где Генрих IV [15] поселил свою… как же ее звали… просто потрясающий! Так о чем ты говорил?

– За следующим поворотом, Фей, начинается улица Симона Ле Франка улица Симона-простака.

– И что же мы там обнаружим?

– Это станет ясно через минуту. Видите ли, юная леди…

– Пожалуйста, не надо!

– Что не надо?

– Не говори со мной, как будто… как будто я еще не совсем взрослая!

– А разве это не так?

– Конечно нет! Уж кому-кому, а тебе это должно быть известно.

Гэррет был вынужден признать, что во многих отношениях она права. Но о наиболее важных событиях этой безумной декады он не мог бы рассказать ни Нику Баркли, ни кому-либо другому. В столовой клуба «Феспис», увешанной еще большим количеством театральных портретов, Гэррет ограничился описанием наиболее очевидных достоинств Фей, а Ник с видом человека, умудренного опытом, пытался проникнуть в суть.

– Слушай, – сказал он наконец. – Помимо перечисленных тобой качеств, твоя мисс Икс, насколько я понимаю, была чертовски привлекательна, не так ли?

– Да, безусловно.

– Короче говоря, лакомый кусочек. А ты – мужчина опытный, хотя и выглядишь заторможенным крахмальным воротничком. Надеюсь, ты воспользовался удобным случаем, а?

– Черт возьми, Ник, неужели ты думаешь, что я стану отвечать на такие вопросы?

– Будешь хранить молчание, как подобает истинному джентльмену, усмехнулся Ник. – Но я не джентльмен и никогда им не был. Можешь не сомневаться, я всем бы разболтал, если бы такая аппетитная милашка бросилась в мои объятия. Ладно, храни свои секреты, крыса. Но я буду делать выводы. Учитывая ауру, которая всегда царит в Париже, я не удивлюсь, если она сбросила одежду и залпом тебя проглотила.

Фактически все так и произошло. Их связь началась в первый же вечер, когда Гэррет проводил девушку в отель. Он не намеревался соблазнять ее разница в их возрасте казалась ему слишком большой, – но ничего не мог с собой поделать. Неизвестно, вдохновили ли его ночь, вино, «парижская аура» или была другая, более глубокая причина, но стоило ему прикоснуться к Фей, как от ее робости и неуверенности не осталось и следа, что одновременно испугало и обрадовало Гэррета. Если внутренний голос и предостерегал его, то он заставил его умолкнуть. Гэррет потерял голову, и его это не заботило, как, впрочем, и Фей. Дело не в том, что она говорила и как себя вела в пылу близости, – это легко симулировать, – а в безошибочных, чисто физических признаках того, что она полностью разделяет его восторг. Так началось безумие, которое не ослабевало все десять дней. Несмотря на случайные связи в прошлом, Гэррету казалось, что он слышит голос, который шепчет: «Это впервые!»

Но было ли все так, как тогда казалось? Гэррет считал, что Фей не совсем взрослая, однако она занималась любовью с такой сноровкой, что он ощущал болезненные уколы ревности к своим незнакомым предшественникам. В некоторые моменты Фей демонстрировала иное, куда менее понятное настроение. Она никогда не позволяла себя фотографировать – даже рядом с этими забавными приспособлениями вроде картонных автомобилей с дырками, через которые просовываешь голову. Любое упоминание о браке кого бы то ни было вызывало у нее горькую усмешку, казавшуюся абсолютно чуждой ее мягкой и доброжелательной натуре. Впрочем, ее склонность к «черному юмору» временами давала себя знать вообще без всякой видимой причины. Случались также периоды тревоги и подавленности, иногда заканчивавшиеся бурей слез.

– Предположим, дорогой, – как-то сказала Фей, – что я в действительности не та, кем притворяюсь?

– А кем ты притворяешься?

– Что, если я не имею права на имя, которым пользуюсь? Что, если я была замешана – пускай не по своей вине – в грязном деле, которое внушило бы тебе отвращение ко мне?

– Разве я задавал тебе какие-то вопросы? По-твоему, даже если то, о чем ты говоришь, правда, это что-то бы изменило?

– Конечно, изменило бы, дорогой, хотя ты, возможно, так не думаешь.

– Вздор!

– О, Гэррет! Ну, по крайней мере, мы заканчиваем на высокой ноте.

– Заканчиваем? Что ты имеешь в виду?

– Разве ты забыл, дорогой, что в понедельник я улетаю в Рим?

– Ну и что? Я полечу с тобой.

– Нет! Ты не можешь… не должен этого делать! Я бы отдала все на свете, чтобы ты был рядом, но это невозможно. Я еду в Рим к школьной подруге, и к нам там присоединится другая подруга. Они чудесные люди, Гэррет, но твое присутствие ужасно бы их шокировало. Я должна соблюдать внешние приличия, хотя мечтала бы провести всю оставшуюся жизнь так, как сейчас. К тому же это не конец – мы встретимся в Лондоне, как только я вернусь, не так ли? Давай сразу назначим время.

Таковы были подробности, которыми Гэррет не поделился с Ником Баркли, хотя он мог рассказать дальнейшее. В столовой клуба «Феспис», быстро расправившись с едой, но то и дело возвращаясь к бутылке кларета, Ник стал еще более важным и напыщенным.

– Ты хоть понимаешь, что не назвал мне даже ее фамилии? – заметил он. Судя по всему, история с мисс Икс по имени Фей зашла достаточно далеко. Так как ты все еще питаешь романтический интерес к исчезнувшей чаровнице, не будет большого вреда, если ты назовешь мне ее фамилию.

– Не будет никакого вреда. Но я даже не уверен, что знаю ее настоящее имя.

– Думаешь, она морочила тебе голову?

– Не знаю что и думать. Трудно в это поверить – людям свойственно заблуждаться. Но…

– Но ты больше ни разу ее не видел с тех пор, как она покинула Рим?

– Ни разу. Мы должны были пообедать вместе в «Плюще» двадцать четвертого июня – через две недели исполнится год. Просидев там почти до закрытия, я понял, что комедия окончена.

– Комедия, вот как? А ты пытался разыскать ее?

– В телефонном справочнике ее имя не значилось, хотя у меня не было никаких причин полагать, что она вообще живет в Лондоне. Что еще я мог сделать?

– Ты ведь знаком с депьюти-коммандером отдела уголовного розыска. Ты мог обратиться в полицию.

– С какими данными? Там бы только сказали, что это не их дело и они не имеют права вмешиваться. Даже если бы они помогли мне, каков был бы результат? Для Фей, возможно, только смущение, если не хуже.

– Ты имеешь в виду, в том случае, если она замужем?

– Не знаю. Это один из вариантов.

– Существуют и частные детективы.

– Да, но для Фей результат мог оказаться таким же.

– А ты никоим образом не хочешь расстраивать леди, верно?

– Верно.

– Держу пари, я бы смог отыскать ее для тебя, если бы пустил по следу толковых ребят. Но ты ведь не согласишься?

– Да, не соглашусь. Я пытался придумать всевозможные объяснения, Ник. Что она хотела прийти, но не смогла по какой-то элементарной причине. Даже терзал себя мыслями о несчастном случае!

– Бедняга! – серьезно промолвил Ник. – Ты попал в скверную ситуацию, Гэррет, и должен из нее выбраться. Мой тебе совет, проконсультируйся с оракулом.

– Именно это я и делаю.

– Тогда он скажет тебе, призвав на помощь весь свой опыт, что тебя выбило из колеи не что иное, как простой старомодный секс.

– Хорошо, предположим, так и было. Ну и что тут дурного?

– Слушай, мой мальчик, что скажет тебе твой дядюшка Ник! Тут нет абсолютно ничего дурного. Такие истории, как у тебя с Фей, происходят постоянно. Ну так наслаждайся этим ретроспективно, но не принимай это слишком всерьез, как явно не принимает она. Не драматизируй. Не превращай здоровую физиологическую потребность в романтическую страсть из викторианского романа. Если смотреть на твою идиллию с правильной точки зрения, то все произошло наилучшим образом.

– Здравый смысл подсказывает, что ты прав – тем более учитывая нашу с Фей разницу в возрасте. Тем не менее…

– Повзрослей, наконец, Гэррет, и ты поблагодаришь меня за совет. И не забудь, старина, – продолжал вещать Ник, сделав очередной глоток кларета, что тебе предстоит встреча совсем иного сорта. В пятницу вечером, если ты не откажешься от своего обещания, ты отправишься в Хэмпшир, чтобы помочь мне решить ряд проблем, касающихся дяди Пена с его суицидальными наклонностями и его испуганной жены, тети Эсси с ее фантазиями, а также предполагаемого призрака, который может проходить сквозь запертые двери, не оставляя никаких следов.

Поезд – как Ник сказал в среду и подтвердил на следующий день, поговорив с Эндрю Долишем, – отправлялся в девятнадцать пятнадцать. Вокруг Нью-Фореста располагалось множество городов и деревень – в том числе Брокенхерст и Лимингтон. Их пунктом назначения был Брокенхерст – следующая станция после Саутгемптона. Они должны были прибыть туда в двадцать один тридцать пять и решили перекусить в поезде, который едва ли окажется переполненным, так как большинство отправляющихся на уик-энд уже уехало. В Брокенхерсте, по словам мистера Долиша, их должен был ожидать автомобиль, в котором они проедут семь-восемь миль до Лип-Бич и Локтя Сатаны.

На вокзале Ватерлоо, под стеклянной крышей которого каждый звук отдавался шуршащим эхом, народу было немного. Гэррет купил билет первого класса в оба конца и направился к книжному киоску, где, как было условлено, его ожидали два спутника.

– Мой дорогой Николас… – зазвучал скучный тягучий голос.

Ник, с непокрытой головой, в спортивной куртке и слаксах, держал в руке тяжелый чемодан. Лицом к нему и спиной к киоску стоял толстый приземистый мужчина – «как Маколи», подумал Гэррет, – с «Ивнинг стандард» в одной руке и портфелем в другой.

Мистер Эндрю Долиш, вдовец, чей взрослый сын был вторым членом фирмы «Долиш и Долиш», был облачен в профессиональную униформу, состоящую из короткого черного пиджака, полосатых брюк и шляпы-котелка. Несмотря на всю свою серьезность, он не выглядел стариком – его жесткие светлые волосы казались едва тронутыми сединой. Ему охотно прощали некоторую напыщенность, так как за ней ощущались надежность и основательность. В данный момент он стоял и вещал совсем как Ник в среду вечером.

– Вижу, Николас, ты не настолько американизирован, как я опасался. Конечно, ты используешь вульгаризмы, к чему склонны мы все под влиянием телевидения, но в твоей речи сохранилось много прежних интонаций. Как я говорил…

– Смотрите-ка! – прервал его Ник, отвернувшись. – Вот и Гэррет – наш странствующий менестрель. – Он быстро представил друг другу Гэррета и адвоката. – Теперь вся команда в сборе и можно отправляться в путь.

– Могу я попросить, Николас, чтобы ты немного понизил голос?

– Разве вы не слышали, что я сказал? Это Гэррет Эндерсон, мой самый старый друг. Все, что вы говорите мне, можете говорить и ему.

– Да, но разве это обязательно говорить всему вокзалу? Мистер Эндерсон, – продолжал адвокат, выглядевший точь-в-точь как Маколи на портретах, – для меня большое удовольствие с вами познакомиться. Я читал несколько ваших книг и искренне ими наслаждался. Боюсь, что наш молодой друг Николас считает меня слишком сдержанным и осторожным. Но каждый должен исполнять свои обязанности. Льщу себя надеждой, что он последует моему совету.

– Можете не сомневаться, – отозвался Ник. – Я весь преисполнен чувства долга. О, Юстиция – суровая дщерь Гласа Божьего! Я последую вашему совету, когда узнаю, в чем он состоит. Но можете ли вы ответить на прямой вопрос одним словом, без всяких «принимая во внимание» и «как было сказано выше»?

– Одним словом – да, – ответил мистер Долиш.

– Дядя Пен…

– Ах да, твой дядя Пеннингтон! – Мистер Долиш обращался к пространству между Ником и Гэрретом. – Когда-то мы ожидали от него великих деяний – во всяком случае, я ожидал. Он снова собирается писать пьесу, как говорил и в былые дни, но, по-моему, все, чем он занимается, это пишет длинные письма в литературные еженедельники или диктует их своему секретарю. Конечно, для него это было нелегкое время. Потрясения последних недель… его сердце…

Ник сделал гипнотический жест рукой.

– Слушайте, вы, «Комментарии» Блэкстоуна! [16] – прервал он. – Вы, конечно, осторожны и сдержанны, хотя я что-то этого не заметил. Но может человек, который задал вам вопрос, ввернуть словечко?

– Да, прошу прощения. Что за вопрос?

– У нас все в порядке?

– В порядке?

– Вы сказали дяде Пену, что его не вышвырнут, как тюбик из-под зубной пасты? Что он может владеть своим любимым Грингроувом до своей естественной кончины?

– Сказал, и давно., в соответствии с твоими инструкциями. Я также взял на себя смелость информировать об этом мисс Дейдри. – Адвокат обратился к Гэррету: – Должен объяснить, что мисс Дейдри в действительности миссис Пеннингтон Баркли. Слуги начали называть ее так, подстрекаемые мистером Баркли… – под мистером Баркли, очевидно, подразумевался покойный Кловис, – и некоторые из нас, увы, усвоили эту привычку. Она очаровательная молодая леди, которой Пеннингтон должен гордиться… Да, Николас, я информировал его. Но мы живем в жестоком мире, хотя у тебя пока что было мало поводов в этом убедиться. Люди цепляются алчными пальцами за то, что они унаследовали по закону, а Пеннингтон по натуре не слишком доверчив. Я передал ему твое великодушное сообщение. Вопрос в том, верит ли он, что ты действительно хочешь так поступить?

– Господи, конечно хочу!

– Я тебе верю. Но верит ли Пеннингтон? Он непредсказуемый человек с чрезмерно развитым воображением. Что конкретно ты подразумеваешь под словами «все в порядке»? И что именно он может считать своей естественной кончиной? Если случайно…

– Чушь, адвокат! – рявкнул Ник. – Чушь, вздор и галиматья! Если вы хотите сказать, что дядя Пен достаточно безумен, чтобы покончить с собой…

– Я этого не говорил и даже не думал. Я только имел в виду, что мой старый друг непредсказуем и переменчив. И я также говорю, – настойчиво добавил мистер Долиш, – что нам не следует здесь задерживаться. Мы должны поторопиться, если хотим успеть на поезд.

– Чепуха! Еще полно времени!

– Прошу прощения, но это не так. Посмотри на часы. Я не принуждаю тебя, Николас, но у нас есть еще одна причина не опаздывать на поезд и не расстраивать обитателей дома. Ты знаешь, что сегодня за день?

– Пятница.

– Двенадцатое июня. А завтра?

– Если кто-нибудь не напортачил с календарем, то завтра будет тринадцатое.

– Как ты проницательно заметил, завтра будет тринадцатое июня. А значит, день рождения твоей тети Эстелл.

– Так они все еще соблюдают церемонию?

– Вот именно.

– Помнишь, Гэррет? Когда у кого-нибудь день рождения, в старинных домах всегда устраивают церемонию. Я тебе говорил, верно?

– Да, говорил. А что за церемония?

– Вечером, накануне великого праздника, кухарка печет замысловатый пирог. Его торжественно подают в столовую, где произносят речи и вручают подарки. Это всегда происходит в одиннадцать ночи. Дядя Пен настаивал, что это следует проделывать в полночь, но тетя Эсси возражала, что «детям» тогда уже нужно спать. Так как я тогда был единственным ребенком в доме, это выглядело огульным утверждением… Тетин день рождения, вот как? Не думаю, что Эсси очень рада своему пятидесятипятилетию – кажется, ей столько исполняется? Но вы правы, Блэкстоун, мы не должны разочаровывать старушку. Пошли!

Ник подозвал носильщика и вручил ему чемодан.

– К поезду в семь пятнадцать, – сказал он. – Какие ворота?

– Одиннадцатые, сэр. Вон там. Едете в Борнмут, сэр?

– Не так далеко, но тем же поездом. Тащите чемодан в вагон первого класса для курящих – желательно в пустой.

– У вас есть билет, сэр? Лучше ехать в одном из передних вагонов. Я пойду вперед, а вы следуйте за мной, хорошо?

– Отлично. Что вы там копаетесь? – обратился он к нам. – Божье наказание, поторапливайтесь!

Избрав линию поведения, Ник неуклонно ее придерживался. Пройдя контроль и взмахнув билетом, он почти бегом двинулся по перрону. Мистер Долиш, который, несмотря на всю свою напыщенность, мог при желании двигаться достаточно быстро, семенил рядом, размахивая портфелем. Гэррет замыкал процессию.

Солнце скрылось за облаком. Платформа и стоящий справа длинный состав с удивительно чистыми шоколадно-кремовыми вагонами оставались в тени и выглядели мрачновато под покрытой сажей стеклянной крышей. Ник, Долиш и Гэррет шли к началу платформы мимо маленьких групп других пассажиров. Пройдя вагон-ресторан, где за зарешеченным окошком буфетной виднелась чья-то унылая физиономия, они добрались до головного вагона и направились к двери следом за носильщиком. Тут Ник Баркли заговорил снова:

– Учитывая ситуацию, едва ли следует ожидать пышного приема. Я начисто забыл о дне рождения старушки, если вообще когда-нибудь вспоминал о нем, и теперь не успею приготовить для нее подарок.

– Совсем наоборот, Николас. Ты привезешь ей самый лучший и желанный из всех подарков. Нет нужды объяснять, что я имею в виду денежное содержание. Пеннингтон ей это предложил, а ты выступишь гарантом, ведь у Эстелл, по крайней мере, нет оснований сомневаться в твоих добрых намерениях. Думаю, все пройдет хорошо, если ты и Пеннингтон воздержитесь от слишком умных замечаний. Мисс Дейдри очень старается, чтобы праздник прошел как надо. Вы что-то сказали, мистер Эндерсон?

– Да, – отозвался Гэррет, державшийся шагов на десять сзади. – Простите, что перебиваю, но эта леди – миссис Пеннингтон Баркли… Как она выглядит?

Мистер Долиш ответил полуобернувшись и не замедляя шаг:

– Разве я уже не говорил, сэр, что жена Пеннингтона очаровательна? Несмотря на разницу в их возрасте…

– Да, конечно. Но я имел в виду не совсем это. Как она выглядит? Как бы вы ее описали?

– Трудный вопрос, сэр.

– Да, но…

– Самому придирчивому критику, – заявил мистер Долиш, – пришлось бы признать, что она очень хороша собой. Мисс Дейдри выглядит даже моложе своих лет. Она среднего роста, светловолосая, с весьма обходительными манерами…

– Блондинка? – прервал Ник Баркли и резко обернулся. – Черт возьми, какая это была бы ирония судьбы! Тебе пришло в голову то же самое, Гэррет?

– Вовсе нет…

Теперь пришла очередь Гэррета застыть как вкопанному. Двое других последовали за носильщиком, который открыл дверь в передней части вагона, и поднялись внутрь. На перроне началось оживление. Гэррет все еще стоял неподвижно, не в силах отогнать невероятную идею, когда кто-то сзади коснулся его локтя. Это был другой носильщик с массивными чертами лица и манерами заговорщика.

– Прошу прощения, сэр, но леди сказала…

– Какая леди?

– Из последнего купе вон того вагона, сэр. Это вагон с коридором на дальней стороне. Если хотите пройти в то купе, входите в дверь справа, идите вперед и за углом поверните налево. Леди просила, чтобы вы, прежде чем присоединиться к другим джентльменам, заглянули на минутку к ней.

– Спасибо. – Гэррет передал носильщику маленький чемоданчик вместе с полукроной. – Отнесите это в купе к моим спутникам. Скажите, что я не намерен опаздывать на поезд и скоро к ним приду.

Разумеется, это было невозможно, но все же… Гэррет огляделся вокруг и быстро зашагал.

У широкого окна, находящегося в тени, как и другие окна поезда, виднелась красная треугольная табличка с надписью белыми буквами: «Не курить». Женщина в купе взглянула на Гэррета. Прижав ладонь к оконному стеклу и слегка отвернувшись, словно стараясь не видеть происходящее снаружи, у окна стояла Фей Уордор.

Глава 4

Было это разрядкой напряжения? Или кое-чем похуже?

«Силы небесные!» – воскликнул бы Ник.

Во всяком случае, когда Гэррет открыл дверь купе и оказался лицом к лицу с Фей, стало ясно, что его появление произвело эмоциональный взрыв. Они оба могли рассмеяться, но не сделали этого.

Фей была одна. В бело-голубом летнем платье и голубых туфлях на босу ногу она съежилась на угловом сиденье у окна. Девушка показалась Гэррету еще более прекрасной и желанной, чем прежде, но она выглядела так, будто ожидала удара. Дрожащими пальцами Фей щелкнула замком белой сумочки, вынула черепаховый портсигар, хотя они находились в купе для некурящих, и попыталась его открыть, словно нервный фокусник, у которого не получается трюк. Сразу после этого начали происходить абсолютно нелепые вещи.

Снаружи, где по бетонной платформе громыхала багажная тележка, мужчина, похожий на преуспевающего бизнесмена, внезапно промчался мимо окна в сторону локомотива, потом остановился, повернулся и с той же скоростью побежал в обратном направлении. В тот же момент Фей наконец удалось открыть черепаховый портсигар. По какой-то непонятной причине оттуда вылетела сигарета с фильтром, словно ее что-то вытолкнуло, описала дугу в воздухе и упала на противоположное сиденье.

– О господи! – воскликнула Фей.

Дрожа всем телом и, возможно, едва удерживаясь от истерического смеха, Фей снова откинулась на сиденье. Гэррет, чувствуя, что его нервы также на пределе, подобрал сигарету и протянул ей:

– Полагаю, это твоя?

– Но она мне не нужна!

– По-твоему, она нужна мне?

– Боже мой, как это смешно!

– Может быть, «смешно» – не совсем подходящее слово, Фей, но не будем об этом спорить. А теперь послушай…

– Нет, это ты меня послушай! Пожалуйста!

Темно-голубые глаза и черные ресницы на фоне матово-белой кожи сделали свое дело – решимость Гэррета улетучилась.

– Пожилой мужчина впереди тебя… он говорил с тобой, хотя я не совсем расслышала его слова…

– Тот, который похож на Маколи?

– Разве? Ну, не важно. Это был мистер Долиш, верно? Адвокат? Значит, молодой человек, который шел рядом с ним…

– Молодой человек?

– Да. Должно быть, это мистер Николас Баркли. Ты как-то говорил, что он твой ближайший друг и что ты учился с ним в школе. Значит, ты едешь в Грингроув?

– Да. А ты, по-видимому, уже там обосновалась?

– Ну… да. А почему ты спрашиваешь?

– Почему я спрашиваю?

Послышались слабые звуки захлопывающихся дверей. Раздался свисток, и поезд тронулся с места. Фей нервным жестом указала на противоположное сиденье. Но Гэррет не стал садиться. Он стоял перед ней не совсем твердо, так как поезд покачивался, набирая скорость, и глядел на нее сверху, как недовольный учитель.

– Так как ты не имеешь ни малейшего понятия, почему я об этом спрашиваю, попытаюсь тебе объяснить. Но сначала один вопрос, Фей, если только это твое настоящее имя…

– Конечно настоящее! А почему он не должно быть настоящим?

– Ты как-то сказала…

– Я имела в виду мою фамилию. К тому же на нее у меня тоже есть законное право, что бы ты ни услышал в будущем.

– Значит, тебя зовут не Дейдри? И ты не жена Пеннингтона Баркли?

– Господи, ужас какой! Мне и во сне такое не могло привидеться, хотя у меня часто бывают ночные кошмары. Нет, Гэррет, я не жена Пеннингтона Баркли и вообще, слава богу, никогда не была замужем. Кто тебе сказал, что я миссис Баркли?

– Никто. Это просто моя безумная идея. Но я слышал описание миссис Пен, и оно вроде бы подходило к тебе. Долиш сказал, что она блондинка среднего роста – хотя ты скорее маленького…

– Что за вздор, Гэррет! Я знакома с мистером Долишем – он точен до педантичности. Неужели он сказал «блондинка»?

– Ну, вообще-то нет. Как пишут в детективных романах – если подумать, он сказал «светловолосая». Но ведь это практически одно и то же, верно?

– Не совсем. У Дейдри Баркли – когда я с ней познакомилась, она была Дейдри Медоус – русые волосы очень красивого оттенка. Она выше и гораздо красивее меня, и у нее куда лучшие манеры. «Среднего роста, светловолосая» хорошее описание Дейдри, но оно совсем не подходит ко мне. Если тебе приходят в голову такие дикие мысли…

– Если они приходят мне в голову, то смею утверждать, для этого имеются основания. Кроме того, я принял тебя за миссис Пен, так как у них с мужем большая разница в возрасте. Хотя возраст в твои юные годы, по-видимому, ничего не значит. Только что ты назвала Ника Баркли молодым человеком, хотя он одного возраста со мной и отнюдь не выглядит моложе – скучный сорокалетний мужчина… А тебе всего-навсего…

– Дорогой, – прервала его Фей, – ты знаешь, сколько мне лет на самом деле?

– Самое большее двадцать два года. Так как год назад я думал, что тебе двадцать один…

– Мне тридцать два! – воскликнула Фей, словно злясь на саму себя. – А в сентябре исполнится тридцать три! Любая женщина могла бы это подтвердить, взглянув на меня. Но мужчины этого не замечают. Если женщина не безобразна, молодо выглядит и пользуется своими…

– Способностями?

– Ну, в общем да. В таком случае мужчины способны убедить себя в чем угодно. Но от правды не уйдешь. Я скучная тридцатидвухлетняя женщина, а в душе вообще старая карга. Что ты на это скажешь?

Гэррет поднял кулак, в котором сжимал подобранную на сиденье сигарету.

– Я скажу, мадам, что это самые лучшие новости, которые я слышал за всю мою долгую жизнь. Отмечу также, что вы, вольно или невольно, обращаетесь ко мне с интимностью давно минувших дней. Можно я сяду рядом с вами?

– Нет! Я не могу тебя остановить, но, пожалуйста, не надо!

– Почему?

– Потому что я этого не хочу. Нет, это неправда – я опять лгу! – Фей закрыла лицо руками, но тут же опустила их. – Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, пусть даже в этом душном купе. Но это невозможно. То, о чем я думаю, не должно произойти!

– О чем же ты думаешь?

– О том, что и ты, Гэррет. Но этого не должно случиться, так как ситуация ужасна и станет только еще хуже. Можем мы… уладить некоторые вопросы?

– Разумеется, если ты согласна их обсудить.

Фей закинула ногу на ногу и пригладила юбку. Рядом с ней, в углу сиденья, лежал пакет, на обертке которого виднелась эмблема знаменитого книжного магазина в Вест-Энде. Несколько секунд пальцы левой руки Фей рассеянно постукивали по пакету. Ее лицо залилось румянцем, затем побледнело вновь. Гэррет, сидя напротив, наблюдал за ней.

– Я секретарь Пеннингтона Баркли, – наконец заговорила она, – а вовсе не его жена или… что-то вроде этого. Уже около года я занимаю это место. Разве я не говорила тебе, что после возвращения в Англию собираюсь поступить на другую работу?

– Да, но это все, что ты сказала.

– Ну, Гэррет, если бы тебя это интересовало и ты спросил меня…

– Давай обойдемся без наглядной демонстрации моих заблуждений. Каждый раз, когда я пытался затронуть эту тему, ты увиливала, говоря, что это не важно.

– Мне очень жаль. Но я ведь говорила тебе, что еду в Италию навестить школьную подругу? И что там к нам присоединится другая подруга?

– Да, говорила.

– Первая подруга была Элис Уиллсден, которая теперь замужем за графом да Капри и живет неподалеку от Рима. А вторая подруга – Дейдри Медоус, с пятьдесят восьмого года Дейдри Баркли. Забавно, не так ли? – Фей нервно улыбнулась. – Встреча старых школьных друзей. Ты учился в одной школе с Николасом Баркли, а я – с Дейдри и Элис… Понимаешь, Гэррет, Дейдри устроила меня секретарем к своему мужу еще до того, как мы уехали за границу в прошлом году. Дейдри знает про меня все, но она никогда не верила тому, что обо мне говорили, и хотела дать мне шанс. А мистер Баркли – мистер Пеннингтон Баркли – не знает, кто я на самом деле.

– Я тоже.

– О чем ты?

– Я тоже не знаю, кто вы на самом деле, мадам Сфинкс. Что такого ужасного о вас говорят? Что за «грязное дело», в котором вы якобы были замешаны? Короче говоря, к чему вся эта таинственность? Серьезно, Фей, не пора ли успокоить эту бурю в стакане воды? Ради бога, не веди себя как героиня романа, которая по непонятной причине не говорит ни слова, хотя от большей части затруднений можно избавиться с помощью двух фраз. Ты ведь слышать не желала о том, чтобы я сопровождал тебя в Рим, только потому, что твои друзья могли догадаться, что мы не просто случайно познакомились и пообедали вместе в Париже…

– О, Гэррет, если бы это было все…

– Значит, это не все?

– Если бы это было хотя бы десятой долей всего, – в отчаянии воскликнула Фей, – разве меня бы заботило, что подумают они или еще кто-нибудь? Я ведь не пуританка.

– В этом я не сомневаюсь.

– Кроме того, я рассказала Дейдри о нас – о моих чувствах к тебе и о… о том, чем мы занимались в Париже. Дейдри, возможно, немного чопорная, или люди считают ее такой, но она очень чуткая и все поняла. Она нас не выдаст, Гэррет. По-твоему, я поступила неправильно?

– Конечно правильно! Но…

– Но как я могла догадаться, что встречу тебя здесь? Думаешь, я не хотела, чтобы ты поехал в Рим? Не хотела встретиться с тобой в «Плюще», как мы договорились? Я мечтала об этом! Но я поклялась больше никогда не видеться с тобой (и буду держать обещание, как только ты покинешь Грингроув), так как не хочу, чтобы ты страдал из-за меня – а это неизбежно, если правда станет известной.

– Фей, прекрати болтать чепуху!

– Это не чепуха! Пожалуйста, не сердись и не будь жестоким со мной. Правда может выйти наружу независимо от меня. Если что-нибудь случится в этом ужасном доме, если мистер Баркли убьет себя или пострадает каким-нибудь другим образом…

Фей внезапно умолкла, поднеся ладонь ко рту. Сквозь стук колес и скрип вагонов в коридоре послышались приближающиеся шаги. За стеклянной панелью появились серый костюм и сомнамбулическая физиономия официанта вагона-ресторана, который открыл дверь, заглянул внутрь и сообщил:

– Обед сейчас будет подан.

Очевидно, никого не разглядев – лучи заходящего солнца почти не проникали в купе, – он закрыл дверь и двинулся дальше. Гэррет встал:

– Слышала, Фей? Мы можем…

– Нет, не можем! Мы не должны!

– Не должны ничего есть?

– Ты не понимаешь, Гэррет! Я обедала в Лондоне – сейчас мне кусок в горло не полезет. Но я не это имела в виду. Иди к своим попутчикам, но не говори им, что я здесь, что ты встретил меня, а в будущем даже виду не подавай, что мы были знакомы раньше!

– Черт возьми, Фей, зачем приумножать тайны? Кроме того, даже если я не скажу, что ты здесь, мы все равно встретимся, когда выйдем из поезда в Брокенхерсте.

– Вовсе нет. Я сойду в Саутгемптоне, за двадцать минут до Брокенхерста, и приеду в Лип-Бич на автобусе. Я могу сказать, что прибыла другим поездом, или придумать еще что-нибудь. Как бы то ни было, в Грингроуве нас представят друг другу как незнакомых людей.

– Ну и какой в этом смысл? Разве ты сегодня была в Лондоне по какой-то зловещей причине?

– Конечно нет! – Фей указала на пакет рядом с собой. – Мистеру Баркли понадобились кое-какие книги, и он поручил мне утром съездить за ними в Лондон. Полагаю, он мог, как всегда, заказать их почтой, но он попросил меня, и я поехала.

– Тогда зачем это скрывать? Что касается нашей встречи в качестве незнакомых друг с другом, то я сомневаюсь, что это возможно. Коль скоро твоя подруга Дейдри уже знает…

– Да. И раз ты об этом упомянул, я тоже хочу задать тебе вопрос. Ты рассказывал кому-нибудь о нас?

Вопрос слегка задел его.

– Да, я рассказал Нику Баркли. В конце концов…

– Если я могла рассказать о тебе своей подруге, то почему ты не мог рассказать обо мне своему другу? Ты об этом думал?

– Ну, не в таких выражениях, но в общем да.

– Ты все ему рассказал, Гэррет? Рассказал, что мы…

– Нет. Из моих слов можно было сделать вывод, что это было знакомство в стиле викторианского романа. Женщины, кажется, менее скрытны в подобных делах.

– Что он собой представляет, этот Ник Баркли? Он симпатичный человек? Впрочем, это не важно. Он действительно твой друг, и ты можешь ему доверять?

– Да, я могу полностью ему доверять, и ты тоже. У Ника довольно своеобразное чувство юмора, но он очень умен и о многом догадался. А когда мне пришла в голову безумная идея, что миссис Пеннингтон Баркли может оказаться тобой, он подумал о том же.

– А что его навело на эту мысль?

– То же, что и меня, – описание мистером Долишем миссис Пен как светловолосой женщины. Ник что-то крикнул насчет блондинок и спросил, что у меня на уме, ясно дав понять, что на уме у него.

– Он подумал, что Дейдри может быть блондинкой? Но это невозможно!

– Ник кричал на весь перрон. Если бы твое окно было открыто, ты бы его услышала.

– Я не утверждаю, что он не произносил слово «блондинка». Но…

Поезд качнуло на большой скорости, едва не бросив их в объятия друг к другу. Оба вздрогнули и отпрянули назад.

– Говорю тебе, он не мог так думать! – настаивала Фей. – И я вовсе не приумножаю тайны! До марта этого года мисс Эстелл Баркли иногда переписывалась с матерью твоего друга Ника.

– Да, я слышал об этом. Ну и что?

– Когда я впервые приехала в Грингроув около года тому назад, старый мистер Баркли еще был жив.

– Дедушка Кловис? Он был ужасен, не так ли?

– Мистер Баркли мог быть невыносимым, если не знать, как с ним обращаться, но со мной и Дейдри он был сладким, как пирог. Правда, остальных он здорово донимал, особенно Пеннингтона и Эстелл, причем не выбирая выражений. Но дело не в этом. В прошлом году после дождливого лета была прекрасная осень. У меня был фотоаппарат, и я сделала несколько хороших цветных снимков.

– Не позволяя при этом фотографировать себя?

– При чем тут это? – Фей досадливо отмахнулась. – Так вот, на одном из моих снимков были Дейдри и ее муж в саду, а на другом – мисс Баркли. Она попросила меня сделать дубликаты этих двух фотографий и отправила их…

– Матери Ника?

– Да! Через несколько дней, когда я печатала одно из писем мистера Баркли в «Спектейтор» или «Тайм энд тайд», мисс Баркли подошла ко мне с дубликатами и сказала: «Думаю, моему дорогому племяннику было бы приятно их иметь. Но писать ему бесполезно – он все равно не ответит. Пожалуйста, напечатайте адрес, который я вам дам, положите снимки в конверт и отправьте их». Я так и сделала. На обороте первой фотографии было написано: «Пен и Дейдри, 1963 г.», а на обороте другой: «Эсси» с такой же датой. Снимок Дейдри был особенно четким. Так что твой друг Ник знал, какого цвета ее волосы, и не мог считать ее блондинкой!

– Как знать, Фей. Ник занятой человек. Если фотографии заблудились на почте или ты через «Уиллис-Баркли пабликейшнс»…

– Нет, я отправила их ему на квартиру. Я даже помню, как мисс Баркли называла мне имя и адрес в американском стиле: «М-ру Николасу Баркли-младшему, Восточная 64-я улица, Нью-Йорк…» – и номер зоны. По-твоему, письма так уж часто теряются на почте?

– Есть тысяча других объяснений.

– Может быть… Погоди, Гэррет! Ты не думаешь…

– Что я не думаю?

– Что этот человек может быть самозванцем вроде Тичберна Клеймента, а не настоящим Ником Баркли?

– Господи, девочка, у кого теперь безумные идеи? По-твоему, я не могу узнать парня, с которым учился в школе?

– Но если ты не видел его все это время…

– Я видел его четыре года назад, когда он останавливался в Лондоне по пути в Марокко. Это настоящий Ник Баркли – можешь мне поверить.

Фей была преисполнена раскаяния.

– О, Гэррет, пожалуйста, не обращай внимания на мою болтовню! Можешь взять меня за плечи и встряхнуть или даже ударить. Конечно, он настоящий Ник Баркли, и мне все равно, что ты ему рассказал, если только вы говорили наедине. Он вернулся через четверть века, чтобы выселить своих родственников?

– Еще минута, Фей, и у меня появится предлог задать тебе трепку. Ник вернулся не для того, чтобы кого-то выселять, а, напротив, чтобы передать все состояние дяде Пену и тете Эсси. Разве ты об этом не слышала?

– Слышала. Адвокат сообщил это мистеру Баркли и Дейдри, а она рассказала мне.

– Ну, тогда…

– Боюсь, ты все еще меня не понимаешь. В этом мире важны не твои подлинные намерения, а то, что об этом думают люди. Возможно, у твоего друга – настоящего наследника – намерения самые благородные. Я в этом не сомневаюсь, раз ты так говоришь. Но ты думаешь, его дядя верит хоть единому слову? Нет, не верит. «Молодой Ник, мисс Уордор, – Фей убедительно имитировала величавую речь Пеннингтона, – был весьма достойным парнем, когда я его знал. Но каким он стал после стольких лет среди хватких янки? Я стою у него на пути – я вечно стоял на пути у кого-то». Ты бы видел его лицо, Гэррет!

– Кажется, все без исключения становятся в позу и драматизируют ситуацию, превращая ее в высокую трагедию.

– Ты бы не называл это позой, если бы был там и говорил с ними. Мистер Баркли – странный человек. Когда его отец был жив, Пеннингтон вовсе не был таким раболепным, каким его, кажется, считали, и позволял себе маленькие колкости, которые старый джентльмен не вполне понимал. И конечно, он никогда не делал мне авансов – об этом и думать нелепо. Но мистер Баркли полагает, что все на земле, особенно его собственная семья, что-то против него замышляют, и думаю, он с удовольствием отплатил бы им той же монетой, если бы мог. Очевидно, у него такое же сердечное заболевание, как то, которое убило его брата, и он держит в доме доктора Фортескью в качестве постоянного гостя. Мистер Баркли носит эдвардианский смокинг и все время говорит о пьесе, которую никогда не напишет. Тем не менее он казался довольным жизнью до того дня, когда обнаружили второе завещание старого мистера Кловиса. Впрочем, тогда у всех сразу изменилось настроение.

– А каким образом нашли второе завещание? Ты слышала об этом?

– Слышала? Я при этом присутствовала!

Несколько секунд Фей смотрела в окно на пробегающие мимо поля и изгороди.

– Это произошло в апреле, – продолжала она. – Мы все были в библиотеке, не помню почему. После смерти мистера Кловиса она стала неприкосновенной, особенно редко туда заглядывал его сын. Мистер Баркли диктовал мне что-то, как обычно, ходя взад-вперед. Дейдри смотрела в окно. Даже старый мистер Фортескью был там. Не знаю, почему я назвала его старым, – он еще не старик, хотя производит такое впечатление из-за своей рассеянности. Мистер Долиш тоже находился в библиотеке – он редко приходил в дом, хотя был другом семьи. Дейдри хотела о чем-то с ним посоветоваться. Он единственный из всех, включая ее мужа, кому она полностью доверяет, и, по-моему, она права. Потом в комнату заглянула мисс Баркли, сказав, что, кажется, оставила здесь свое вязанье. День был пасмурный, сырой и ветреный. Никто из нас и не помышлял об этих двух кувшинах на каминной полке.

По обеим сторонам полки стояли причудливые китайские кувшины с крышками. В левом кувшине хранились сигары, а в правом – табак для трубки. Старый мистер Кловис редко курил, но держал их для гостей.

Мы не пользовались ни сигарами, ни табаком. Доктор Фортескью говорит, что с табаком так нельзя обращаться – в кувшине он высыхает и становится непригодным для курения. Я не могу об этом судить, так как употребляю только сигареты – они успокаивают мои нервы. Другие, кроме доктора Фортескью и мистера Долиша, также курят только сигареты. Но доктор не прикоснулся бы к пересохшим сигарам, а мистер Долиш, который курит трубку, ни за что не стал бы пользоваться табаком из Грингроува, который он называет «домом смерти».

И действительно, там ощущалась атмосфера «дома смерти» в тот день, когда тетя Эсси заглянула в библиотеку и спросила про вязанье… Это имеет какой-то смысл, – внезапно осведомилась Фей, – или я снова пустилась в обычную болтовню?

– Все имеет смысл, когда ты не отвлекаешься от темы, – заверил ее Гэррет. – Продолжай. Добрая старая тетушка Эсси заглянула в библиотеку и задала вопрос. Что произошло потом?

Фей скорчила гримасу:

– Мистер Баркли прервал диктовку и сказал: «Кажется, какое-то вязанье лежит на каминной полке, Эстелл. Возьми его, пожалуйста». Мисс Баркли кивнула и подошла к камину. Внезапно раздался грохот, заставивший нас подпрыгнуть. Потянувшись за вязаньем, она столкнула с полки правый кувшин, и он разбился на куски о каменную облицовку очага.

Около фунта табака рассыпалось на ковер. Из кучи торчал длинный запечатанный конверт с написанным на нем именем. Я сидела на стуле возле камина с карандашом и блокнотом и видела, что конверт адресован «Э. Долишу, эсквайру». «Это почерк отца!» – воскликнула мисс Баркли и хотела взять письмо. Но доктор Фортескью опередил ее, подобрал конверт и прочитал надпись вслух. «Кажется, это для вас», – сказал он мистеру Долишу. «Если письмо мне, отозвался джентльмен, который, по твоему мнению, похож на Маколи, – то я лучше его заберу». – «Дабы не подвергать других искушению?» – осведомился мистер Фортескью. «Я лучше заберу его, – повторил мистер Долиш. – Вы позволите, Пеннингтон?» – «Что там внутри?» – не унималась тетя Эсси. Мистер Баркли почернел, как туча, но вежливо ответил: «Конечно, Эндрю». Мисс Баркли попыталась схватить конверт, но мистер Долиш со словами «прошу прощения» положил его в карман и вышел к своему автомобилю. Но вечером он вернулся сообщить условия нового завещания.

Пеннингтон Баркли всего лишь заметил, что «ожидал подобной уловки от старого черта», имея в виду покойного отца. Но с той минуты начался кошмар напряжение, подавленность, мрачная атмосфера, словно чреватая самоубийством. А потом стал появляться призрак, которого видела миссис Тиффин, да и мисс Баркли тоже…

Поезд бросило в сторону на повороте. Гэррет и Фей накренились вместе с вагоном. Пронзительный гудок локомотива прокатился по всему составу.

– Да, знаменитый призрак, – кивнул Гэррет. – Судья Уайлдфер, живший в восемнадцатом веке. Ты тоже его видела? И кто такая миссис Тиффин?

– Миссис Тиффин – кухарка. Нет, я ничего такого не видела и не желаю видеть!

Фей вскочила на ноги, повернулась, словно собираясь выбежать из купе, и оперлась рукой на спинку сиденья. Ее взгляд был напряженным, розовые губы вздрагивали.

– Я знаю, Гэррет, что кто-то изображает привидение – по крайней мере, я так думаю. Но это ничуть не лучше. Какая нужна злоба, чтобы так пугать людей! Бедный мистер Баркли и без того сам не свой из-за нового завещания пытается выглядеть бодрячком, но у него ничего не получается. Знаешь, он купил револьвер.

– Пеннингтон Баркли?

– Да. Когда он обращался за лицензией на огнестрельное оружие, ему пришлось сказать, что он боится грабителей. Но грабители тут ни при чем. Мистер Баркли клянется, что если увидит привидение, то продырявит его призрачное тело. Револьвер маленький – 22-го калибра. Но лучше ему не стрелять в предполагаемого призрака, не так ли?

– Безусловно. Если попасть кому-нибудь в голову или сердце, то пуля из маленького револьвера может убить так же быстро, как из оружия 45-го калибра, независимо от намерений стреляющего. Согласно закону об убийстве от 1957 года…

– При чем тут убийство? Мы опасаемся совсем другого – и я и Дейдри, хотя она об этом не говорит. Мистеру Баркли нечего бояться – у его племянника, кажется, самые добрые намерения. Просто у него в голове творится невесть что. Но чувства не становятся менее сильными оттого, что они нелепые и неразумные. А я больше не смогу этого выносить! Господи, неужели смертей было недостаточно?

Обуреваемая эмоциями Фей казалась слепой и глухой ко всему окружающему. В бело-голубом платье, обтягивающем ее гибкую фигуру, с отблесками заката на лице и волосах она выглядела настолько привлекательно, что Гэррету хотелось сжать ее в объятиях и сказать, чтобы она забыла всю эту чепуху. Но им снова помешали.

В коридоре опять послышались шаги, приближающиеся со стороны головного вагона. Очевидно, два человека направлялись в вагон-ресторан – секундой позже это впечатление подтвердилось их голосами.

– Надеюсь, нас хорошо покормят, – произнес раскатистый голос, который мог принадлежать только Нику Баркли. – Как вы думаете, куда запропастился старина Гэррет?

– Что касается еды, – отозвался другой знакомый голос, – то я не разделяю твоего оптимизма, ибо в пищевом отделе британских железных дорог работает крайне мало истинных гурманов. Что же касается мистера Эндерсона…

– Полегче! Черт бы побрал этот поезд!

– Держись за перила под окнами, Николас, тогда не будешь спотыкаться. Что касается мистера Эндерсона, то носильщик, который нес его чемодан, сказал, что его позвала леди из другого вагона. Конечно, вкусная пища здесь стала бы истинным чудом. Но разве столь же невероятно, чтобы твой достойный друг встретил какую-то знакомую, отправляющуюся в Борнмут в июне? Несомненно, он вскоре присоединится к нам.

Они прошли мимо двери купе, не оборачиваясь ни направо ни налево. Эндрю Долиш шагал впереди, сняв наконец шляпу и агрессивно вскинув голову. Ник шел следом – каждый его шаг, казалось, усиливал покачивание вагона. Голоса становились все тише и вскоре исчезли вовсе. Фей, которая отшатнулась назад и прикрыла ладонью глаза, облегченно вздохнула.

– Слава богу! Они нас не видели!

– Да, не видели. Ты обращала внимание, что, когда люди идут по поезду, они заглядывают в каждое купе, кроме находящегося в конце вагона?

– Но на обратном пути они наверняка сюда посмотрят. Лучше иди к ним, Гэррет. Теперь у тебя есть предлог – ты ведь слышал, что они говорили. Я твоя старая приятельница, едущая в Борнмут, и ты только что со мной простился. Разве это недостаточно убедительно?

– Я рассчитывал на кое-что другое от встречи со старой приятельницей.

– Дорогой, я не шучу! В Грингроуве может произойти нечто ужасное для нас обоих – куда худшее, чем былое непонимание, – если мы сейчас не расстанемся и не встретимся позже, как посторонние. Неужели ты не можешь сделать это для меня?

Гэррет не ответил, хотя на языке у него вертелось богохульство. Но он никак не мог заставить Фей посмотреть ему в глаза. Скорее сердитый, чем расстроенный, он открыл скользящую дверь, вышел в коридор и последовал за своими спутниками.

Поезд действительно сильно качало. Дверь в соседний вагон никак не хотела открываться, и Гэррет едва не сорвал ручку. Услышав голоса позади, он быстро зашагал к вагону-ресторану.

Возможно, Фей и в самом деле болтала чепуху. В то же время факты, которые она упомянула лишь вскользь или не упомянула вовсе, могли иметь некий зловещий смысл. Причина частых насмешек над женской интуицией – или так называемой интуицией – состоит в том, что это явление оправдывает себя куда чаще, чем многие хотели бы признать. Что же должно произойти в доме на Локте Сатаны?

Глава 5

Машина мчалась в сгущающихся сумерках.

Синий седан «бентли» выпуска пяти-шестилетней давности, отъехав от станции, свернул налево и двинулся между изгородями по пологому подъему, именуемому Милл-Лейн. За рулем сидела Дейдри Баркли. Эндрю Долиш поместился рядом с ней, держа портфель на коленях. Ее безмерное уважение к нему, как и его очевидное доверие к ней, придавало адвокату выражение отеческого самодовольства, которое неоднократно заставляло Ника Баркли, сидевшего сзади рядом с Гэрретом, прикрывать рот ладонью, пряча усмешку.

Фей Уордор исчезла из своего купе, когда Гэррет и два его спутника возвращались из вагона-ресторана после весьма посредственного, как и следовало ожидать, обеда. По-видимому, она где-то пряталась, прежде чем сойти с поезда, – как бы то ни было, Гэррет больше ее не видел. Остановившись только в Винчестере и Саутгемптоне, поезд прибыл в Брокенхерст ровно в двадцать один тридцать пять.

На перроне среди сгущающихся теней их ожидала молодая женщина с русыми волосами и карими глазами, в темных слаксах и оранжевом свитере. Несмотря на то что она старалась держаться непринужденно и искренне, что сразу понравилось Гэррету, Дейдри слегка вздрогнула, когда Ник подошел к ней.

– Вы жена дяди Пена, не так ли?

– Да, я Дейдри. После подобного приветствия у меня не может возникнуть особых сомнений относительно вас.

– Вообще никаких сомнений. – Ник улыбнулся, пожимая протянутую руку. Тетя Эсси прислала вашу фотографию, так что я вряд ли мог ошибиться. Вопрос в том, как мне вас называть. «Миссис Баркли» – слишком официально, «тетя Дейдри» – тоже немного чересчур. Как же мне к вам обращаться, уважаемая родственница по браку?

– Почему бы не просто Дейдри? Вас это устроит?

– Устроит, если вы будете называть меня Ник.

– Благодарю вас, Ник. Постараюсь запомнить.

– Так как представления успешно состоялись без моей помощи, – вмешался Эндрю Долиш, – мне остается добавить, что другой джентльмен – мистер Гэррет Эндерсон, о котором я говорил Пеннингтону по телефону.

– Неужели? – воскликнула Дейдри, почти с облегчением отворачиваясь от Ника. – Тот самый Гэррет Эндерсон, который написал…

– Прошу прощения, мисс Дейдри, – снова прервал адвокат, – но хотя мистер Эндерсон виновен в появлении «Дворца дяди Тома», он его не писал, в чем горячо вас заверит, если вы его об этом спросите. А теперь скажите, дорогая моя, как вы поживаете и как идут дела в Грингроуве.

– Боюсь, не слишком хорошо. Впрочем, если молодой Николас… простите, Ник… действительно собирается осуществить свои намерения…

– Черт побери, конечно собираюсь! – рявкнул Ник. – Вы слишком хорошенькая, тетушка Дейдри, чтобы лишать вас чего бы то ни было. Мне сказали, что бумаги будут готовы завтра. Как я могу убедить вас, прежде чем поставлю свою подпись?

– Вы уже убедили меня, мистер Баркли. Большое вам спасибо. Но вы тоже постарайтесь поверить, – Дейдри посмотрела ему в глаза, – что я не претендую ни на чью собственность – я имею в виду материальную. А теперь, пожалуйста, следуйте за мной.

Вместе с Дейдри, быстро шагающей впереди, они поднялись по деревянным ступенькам, перешли по мосту на другую платформу и спустились к поджидающему на станционной площади «бентли».

Тяжелый чемодан Ника и дорожную сумку Гэррета поместили в багажник. Дейдри, указав Гэррету и Нику на заднее сиденье, открыла левую переднюю дверцу для Эндрю Долиша. Мотор взревел, и машина двинулась вперед. Серые, белые и красные деревенские домики остались позади, когда они выехали с Милл-Лейн на открытое пространство. Адвокат начал было вещать, но Ник прервал его.

– Что означает вся эта болтовня о призраке? – без предисловий осведомился он. – Кто такой был судья Уайлдфер? Какую грязную работу проделал он или проделали с ним в восемнадцатом веке, что ему не лежится в могиле и хочется демонстрировать свою физиономию при свете луны?

Мистер Долиш обернулся к нему:

– Повторяю в десятый раз, Николас, что я не знаю практически ничего об истории так называемого призрака. У вас нет никаких комментариев, мистер Эндерсон? Уверен, что ваши антикварные изыскания могли бы нам помочь.

– Мои антикварные изыскания, – отозвался Гэррет, – не простираются в глубь архивов восемнадцатого столетия. Что касается сэра Хораса Уайлдфера, то я однажды наткнулся на него в «Национальном биографическом словаре».

– Могу я узнать, с каким результатом?

– Никаких сведений о его посмертных наклонностях, зато достаточно много о его жизни. Сэр Хорас Уайлдфер был одной из самых свирепых личностей века Просвещения – судья-вешатель с дурным характером.

– Это были суровые времена, – нравоучительно произнес мистер Долиш, требующие суровых законов. Должны ли мы удивляться, сэр, что тогдашний судья был заражен этой жестокостью?

– Возможно, нет. Но главный упрек конкретному судье, кажется, заключался в том, что в одном случае он не проявил достаточной суровости.

– А именно, мистер Эндерсон?

– В 1760 году, вскоре после того, как сэр Хорас занял судейское кресло, сын очень богатого землевладельца попал под суд по обвинению в убийстве. Это было жестокое преступление – двенадцатилетней девочке, которую совратил сын землевладельца, перерезали горло. Судья Уайлдфер, вместо того чтобы, согласно своей привычке, атаковать обвиняемого и его свидетелей, действовал противоположным образом. Он сочувствовал обвиняемому, нападал на обвинителя и свидетелей обвинения и так запугал присяжных, что они вернулись с вердиктом о невиновности, вызвавшим шипение и свист в зале.

– И, насколько я понимаю, это никого не удовлетворило, – вставил Ник.

– Совершенно верно. Георг III [17] только что взошел на престол; борьба между вигами [18] и тори [19] разгоралась вовсю. Сэр Хорас Уайлдфер, тори и королевский чиновник, уже был мишенью для политических противников. Теперь же толпа улюлюкала при его появлении на улице, а кто-то даже бросил в его карету дохлую собаку. Говорили, что он был подкуплен, что, вероятно, соответствовало действительности – даже осторожный «Биографический словарь» признает «сильные подозрения». Спустя два года все еще резко критикуемый – хотя ничего так и не было доказано – сэр Хорас ушел в отставку и удалился в Грингроув, только что построенный, возможно, благодаря полученной взятке.

– О'кей, старина. Что дальше?

– Официально, Ник, это конец истории. Судья умер в Грингроуве в 1780 году. Но я не знаю никаких обстоятельств, из-за которых ему, как ты выразился, «хочется демонстрировать свою физиономию при свете луны».

– Зато я кое-что знаю, – сказала Дейдри. – И попросила бы вас обоих не упоминать так часто о его лице.

– Успокойтесь, дорогая тетушка, которая на самом деле не совсем тетушка, – усмехнулся Ник. – Нервничаете, а?

– Я не слишком нервная особа – по крайней мере, никогда не считала себя таковой. Но мы все немного расстроены. К тому же… – Дейдри умолкла.

Хотя уже наступили сумерки, вблизи сохранялась четкая видимость. Машина ехала по хорошей дороге через вересковую пустошь, изредка перемежаемую полосами леса. На обочинах паслись пони, даже не поднимающие головы при звуках проезжающего мимо транспорта. В открытые окна автомобиля проникал запах сырой травы, ветерок шевелил волосы Дейдри. Взгляд карих глаз устремился на Гэррета. Он подумал, что, хотя эта молодая хорошенькая женщина все о нем знает со слов Фей, она не выдает этого ни словом, ни жестом.

– Вы сказали, мистер Эндерсон, что судья умер в 1780 году?

– Да.

– И это правда, что в те дни вражда была особенно упорной и мстительной?

– Она бывает такой и в наше время, миссис Баркли.

– Надеюсь, что не совсем такой!

– Что вы имеете в виду? – осведомился Ник.

– Пен – мой муж – обнаружил памфлет, анонимно опубликованный в 1781-м или 1782 году. – Дейдри все еще обращалась к Гэррету. – Памфлет называется «Мертв и проклят» – он описывает жизненный путь судьи самым злобным образом. Там говорится, что в семейной жизни сэр Хорас Уайлдфер был еще хуже, чем в общественной. Согласно рассказу памфлетиста, он умер от апоплексического удара в момент, когда проклинал одного из сыновей. – Дейдри посмотрела на мистера Долиша. – Вы говорили, что сэр Хорас был заражен жестокостью. Но под конец жизни он заразился совсем не метафорически – каким-то кожным заболеванием. Памфлетист утверждает, ссылаясь на свидетелей, что болезнь так обезобразила его лицо, что с тех пор он даже дома носил черную шелковую маску с прорезями для глаз. Разве это не справедливая кара?

Ник склонился вперед:

– Вы имеете в виду за взятку?

– За взятку… и многое другое, – загадочно ответила Дейдри. – Но когда я думаю…

Она внезапно нажала на акселератор. «Бентли» рванулся вперед, Эндрю Долиш издал протестующий возглас, но Дейдри смогла сдержать себя и машину.

– Обещаю хорошо себя вести, – сказала она мистеру Долишу. – Все знают, что я весьма благоразумная женщина. Просто я прихожу в бешенство, когда думаю об этом призраке или о том, кто его изображает, – жуткой фигуре в длинной мантии и с закрытым лицом. Хотя я никогда его не видела, но представляю, как он следует за мной по коридору, настигает меня и толкает в угол, прежде чем сорвать маску и посмотреть мне в лицо…

– Бросьте! – прервал ее Ник, положив руку на спинку сиденья возле левого плеча Дейдри. – Помимо того, что вы зря себя растравляете без всякой нужды, я заявляю протест против вашего повествования, так как оно нарушает все добрые традиции историй о призраках. В нем слишком много колорита.

– Колорита?

– Вот именно. Длинная мантия! А парика, часом, на нем не было? Вы серьезно пытаетесь убедить нас, Дейдри, что призрак сэра Хораса Уайлдфера расхаживает по дому во всем великолепии алой судейской мантии с горностаями?

– Конечно нет! Не говорите глупостей!

– Тогда что вы имели в виду?

– Старую черную мантию, которую судья носил дома, полагая, что внушительно в ней выглядит, – об этом тоже говорится в памфлете. Дело в том, мистер… дело в том, Ник, что призрака видели в такой же мантии.

– Давайте говорить разумно. Кто его видел и когда?

– Миссис Тиффин, кухарка, утверждает, что видела призрак однажды ночью, вскоре после того, как мы нашли второе завещание старого мистера Баркли. Она видела его в нижнем холле при лунном свете – он стоял и смотрел на нее, а потом исчез в стене. Позднее Эстелл видела его днем – тоже в нижнем холле, но в другом месте. Она рассказывала, что он двинулся к ней с угрожающим видом, но свернул и прошел сквозь запертую дверь. Не то чтобы я верила всему, что говорит бедняжка Эстелл…

Ник постучал по плечу адвоката:

– Все так и есть?

– Я не сомневаюсь в правдивости свидетелей, – ответил мистер Долиш. – Они рассказывают о том, что видели или думали, что видят. Однако показания испуганных и растерянных женщин…

– Да, в том-то и вся проблема. Кто-нибудь еще видел этого призрака, Дейдри?

– Насколько я знаю, нет. Понимаете, согласно памфлету, – продолжала Дейдри, глядя вперед на дорогу, – призрак судьи впервые появился вскоре после его смерти, так как он ненавидел весь мир в целом и свою семью в частности.

– Похоже, судья Уайлдфер походил на моего покойного деда, не так ли?

– Николас! – запротестовал шокированный Эндрю Долиш. – Я не возражаю против шуток, но не следует преступать границы хорошего вкуса. То, что ты сказал, неблагородно, несправедливо и недостойно тебя!

– Почему несправедливо? По общему мнению, они были парой старых ублюдков. Хотя признаю, что Кловис хотя бы был честен.

– Мой дорогой Николас, я вовсе не имел в виду…

– Вы что-то говорили, Дейдри?

– Я говорила, что призрак как будто не отличается особым постоянством. Существует много книг о британских домах с привидениями. У Пена есть одна из них, опубликованная в 1830-х годах и написанная неким Дж. Т. Эверсли – она принадлежала старому мистеру Баркли.

– Ну, дорогая тетушка?

Дейдри обернулась:

– Так вот, призрак вроде бы появлялся в конце восемнадцатого века, а потом, согласно Дж. Т. Эверсли, его один или два раза видели в викторианский период. Но после этого он затаился на несколько десятков лет и внезапно возник теперь, напугав Эстелл и миссис Тиффин. Зачем ему появляться сейчас?

– Точно такой же вопрос я задал старине Гэррету, когда рассказывал ему то немногое, что я знал, – с энтузиазмом подхватил Ник. – Восемнадцатый век, а потом ни слуху ни духу до… Хотя погодите! Я, кажется, припоминаю, что мой отец говорил…

– О чем, Ник?

– Еще об одном появлении призрака. Слышите, Блэкстоун? – рявкнул Ник в ухо адвокату. – Много лет назад, когда мои родители были живы, а я был мелюзгой, и мы все трое жили в Грингроуве. Не было ли тогда еще одного появления призрака?

– Мы обсуждаем полнейший вздор! – чопорно отозвался мистер Долиш. – Да, должен признать, что-то такое тогда появилось.

– Когда? Как? Кто видел?

– Мой дорогой Николас, я не могу дать точный ответ, особенно в том, что касается даты, не справившись в моих дневниках. Они очень полезны в деловом отношении. Как ты сказал, это произошло много лет назад – тогда я был молодым человеком, изучавшим азы профессии под руководством отца. У меня не было причин запоминать это событие, и я отметил его лишь потому…

– Да, Коук и Литтлтон? [20] Не тяните!

– …потому что свидетелем был сам мистер Баркли. Он позвонил и пожаловался моему отцу.

– Старый мистер Баркли что-то видел? – вмешалась Дейдри. – Пен никогда мне не рассказывал.

– Возможно, Пеннингтон об этом не знал. Как бы то ни было, я смогу поведать о фактах и обстоятельствах, которые помню, подтвердить их датами и другими деталями, когда найду дневник за тот год. Мистер Баркли, хотя он унаследовал большую библиотеку в Грингроуве, едва ли часто открывал какие-нибудь книги. Но он читал «Дома с привидениями в Великобритании». Едва ли нужно напоминать вам, мисс Дейдри, о двух окнах библиотеки, выходящих на запад. Возможно, Николас, ты помнишь эти окна?

– Я не был в доме почти двадцать пять лет, но, кажется, помню.

– Викторианские подъемные окна на этой стороне дома начинаются от пола и несколько нарушают георгианский стиль здания. За ними футов на шестьдесят тянется лужайка, а за ней… что?

– Большой и темный сад, – ответил Ник, – расположенный между пересекающимися аллеями и тисовыми изгородями высотой в двенадцать футов. Один вход в сад находится напротив левого окна, если смотреть из библиотеки.

– Однажды в сумерках, наподобие теперешних, – продолжал адвокат, – мистер Кловис Баркли стоял у этого окна. Оно было открыто, как большинство окон в теплые дни. Как признал впоследствии мистер Баркли, весь тот день он был в дурном настроении по причине, которая ускользнула из моей памяти. Когда он стоял у окна, несомненно глубоко вдыхая воздух, что-то появилось из сада, пересекло лужайку и внезапно бросилось на него, словно из озорства. Мистер Баркли не сказал, что это было…

– Не сказал? – вмешался Ник. – Но надеюсь, это его напугало до такой степени, что он потерял штаны.

– Я бы уж точно потеряла, – сказала Дейдри, – хотя ни за что бы в этом не призналась.

– Выражение, которое ты использовал, Николас, – строго заметил мистер Долиш, – неизящно и неточно. В ваших же устах, мисс Дейдри… – казалось, адвокат «простер защитные крыла», – оно звучит просто шокирующе. Нет, Николас, твой дедушка не был испуган до такой степени. Он вообще был более рассержен, чем испуган, как объяснил по телефону. Правда, он спешно отступил и испытал сильное потрясение. Мистер Баркли не верил в привидения. Но кто из нас полностью свободен от накапливавшихся веками суеверий? «В мире много кой-чего…» [21]

– Даже очень много, – согласился Ник. – Давайте поразмыслим об этом «кое-чем» и постараемся найти ответ. Я бы очень хотел, чтобы здесь был человек по имени Гидеон Фелл и подумал бы вместе с нами. Но попробуем обойтись своими силами.

Неизвестно, о чем они думали, но некоторое время в машине царило молчание. Поднявшись к перекрестку, автомобиль начал спускаться и проехал через деревню Болье – местные жители произносят «Бьюли», – она известна своим цистерцианским аббатством, которое старше Великой хартии вольностей. Справа поблескивала река Болье, а слева виднелись руины аббатства и вполне современный музей Монтегю, где демонстрировались старинные автомобили.

Включив фары, Дейдри резко обернулась к мистеру Долишу:

– Неужели я должна постоянно держаться с достоинством?

– Думаю, это было бы разумно.

– А я бы хотела, чтобы Ник перестал говорить о призраках и о том, что написано на эту тему. «Мертв и проклят», «Дома с привидениями в Великобритании»… Я не слишком увлекаюсь книгами, даром что являюсь женой Пена. Фей могла бы рассказать об этом больше, чем я. Между прочим, где она?

– Фей? – воскликнул Ник, выпрямившись на сиденье. – Это имя пробуждает воспоминания. Прежде чем выяснять, где Фей, могу я узнать, Дейдри, кто она такая?

– Фей Уордор – секретарша Пена. Сегодня он послал ее в Лондон за какими-то книгами. Я думала, Фей приедет одним поездом с вами, но она не приехала.

– Да, по-видимому. А мисс Уордор давно работает у дяди Пена? И она, случайно, не блондинка?

– Блондинка. Фей очень славная, хотя слишком много думает о книгах и их авторах. Она у нас недавно. Но Фей – моя старая подруга, я знаю ее много лет. Как я сказала ей в Риме прошлым летом…

– Ну и ну! – пробормотал Ник, стараясь не смотреть на Гэррета. – В Риме, куда ведут все дороги. Да еще прошлым летом! Не являясь джентльменом, но будучи чертовски хорошим другом, я не буду допытываться, почему имя этой леди кажется мне знакомым…

«Да уж, лучше не надо!» – свирепо подумал Гэррет Эндерсон.

– Вместо этого я поинтересуюсь, куда мы сейчас едем.

Свернув влево на очередном перекрестке, они проехали мимо деревенской лавки, возле которой стояла телефонная будка.

– Это Эксбери, – объяснил мистер Долиш, указывая на придорожный столбик с табличкой. – В данный момент – если твой вопрос понимать буквально – мы едем на Локоть Сатаны и в Грингроув.

– Мои вопросы всегда следует понимать буквально, дружище Блэкстоун.

– В таком случае мы находимся на расстоянии чуть более мили от места назначения. Могу я предположить, Николас, что дальнейшее задумчивое молчание соответствовало бы доброжелательной атмосфере и хорошему вкусу?

Дейдри снова надавила на акселератор. Мимо, как во сне, проносились пасущиеся в поле коровы и редкие домики. Дорога, нырнув в лощину, поднялась на невысокий мыс, покрытый деревьями. Проехав мимо колоннады с надписью: «Лип-Бич – частное владение», они наконец увидели море.

Справа внизу, огибая Лип-Бич, на фоне темнеющего неба поблескивал Солент. Дул свежий западный ветер, и на волнах виднелись белые гребешки. В вечерней тишине сквозь урчание мотора был слышен шум прибоя. Молчание нарушил сам Эндрю Долиш:

– Ну, Николас, теперь пейзаж выглядит знакомым?

– Начинает выглядеть. – Ник указал направо, в южную сторону. – Это остров Уайт, не так ли?

– Да, остров Уайт. Он находится в трех милях, хотя кажется ближе. А впереди нас, где выступ выдается в море под прямым углом от края Лип-Бич, за деревьями можно увидеть крышу Грингроува. Ты почти дома.

– Да! – странным тоном произнесла Дейдри. – Я как-то об этом не подумала. Но вы дома, Ник, не так ли?

– Черта с два! – рявкнул Ник.

– Да-да! Вы скверно отзывались о старом мистере Баркли. Возможно, я говорила или думала то же самое. Но вы должны быть ему признательны. Он оставил вам дом и все прочее.

– Мой дом, милая моя, либо квартира на Восточной 64-й улице, либо добрый старый Уиллис-Билдинг на углу Мэдисон-авеню и 48-й улицы. А эта промозглая развалина впереди нас, где сквозняк дует в затылок, в какую сторону ни повернешься, мне не принадлежит и никогда не будет принадлежать. Сколько раз я должен повторять, что она мне не нужна?

– Это ничуть не опровергает того факта, что дом ваш. А бедный Пен…

– Ну-ну! – Приземистый мистер Долиш словно стал выше ростом. – Позвольте напомнить вам, мисс Дейдри, что Пеннингтон не останется без средств в любом случае – даже если не принимать во внимание великодушное предложение нашего молодого друга.

– Он может себе позволить быть великодушным, жертвуя тем, что ему не нужно. Но должны ли мы принимать милостыню и быть за это признательны? И действительно ли таковы его намерения? Когда я думаю о Пене…

Лесистый выступ маячил впереди. Дейдри сбавила скорость и повернула направо. Машина покатилась по скверно вымощенной дороге между каменными колоннами, увенчанными геральдическими эмблемами, и выехала на широкую, усыпанную песком подъездную аллею, усаженную по бокам деревьями и кустами рододендронов. В ста ярдах смутно виднелось широкое прямоугольное здание, обращенное фасадом к северу – в их направлении.

– В конце концов, я не должна забывать, что являюсь как-никак женой Пена, – продолжала Дейдри. – Я все время думаю о том, как он расхаживает по дому в своем смокинге с револьвером в кармане, размышляет о том, что предложил нам мистер Ник Баркли, и говорит себе невесть что!

– Револьвер был ошибкой, – сказал мистер Долиш. – Я не должен был позволять ему покупать его, а тем более показывать, как им пользоваться. Вы в самом деле опасаетесь, что он способен причинить себе вред? Или выстрелить в предполагаемого призрака – я слышал, он грозился это сделать, а может быть, в кого-нибудь еще? Конечно, это возможно…

– Нет! – возразила Дейдри. – Я знаю, что это не так! Пен слишком благоразумен, несмотря на свою рассеянность и нервозность. Его беспокоят тревожные мысли, но он понимает, что к чему, куда лучше, чем думают другие. Кроме того, он не сможет ничего такого сделать – я приняла меры предосторожности. Пен будет ждать нас в библиотеке. Нет ни малейшей опасности, что…

Речь ее оборвалась на полуслове. Звук, который услышали они все, был не слишком громким, но прозвучал в сумерках четко и ясно. Левая нога Дейдри, непроизвольно дернувшись, соскользнула со сцепления. Машина замедлила ход и остановилась.

– Леди и джентльмены, – начал Ник Баркли, – нас встречают ярмарочными забавами. Кто-то либо щелкнул бичом, чтобы развлечь посетителей, либо выстрелил из револьвера 22-го калибра. Могу сделать еще несколько догадок, но вы едва ли в них нуждаетесь.

Он открыл заднюю правую дверцу и задержался в согнутом положении, прежде чем спрыгнуть на землю. Несколько секунд никто не шевелился.

– О боже! – воскликнула Дейдри.

Ник выпрыгнул из машины, Гэррет последовал за ним. Эндрю Долиш, держа в руке шляпу-котелок, степенно вышел с другой стороны. Автомобиль остановился футах в пятидесяти от дома. Ник пустился бегом, но остановился, выйдя из-за деревьев неподалеку от парадной двери. Двое других быстро присоединились к нему.

Впереди не было видно ни единого огонька. На двух основных этажах, увенчанных мансардной крышей с маленькими окошками этажа для прислуги, тянулись ряды окон с белыми рамами в стиле восемнадцатого столетия. Пара выщербленных каменных ступеней вела к парадному входу. Песчаная подъездная аллея сворачивала влево на восток и дальше тянулась к югу, мимо левой стороны дома. Сомнения, которые не тревожили Гэррета Эндерсона четверть века, вернулись к нему при виде этого мрачного строения. Ник, также внимательно разглядывавший дом, внезапно шагнул назад:

– Полегче, Гэррет, старина!

– Что значит «полегче»? Ведь это ты налетел на меня! Ну и что нам делать? Атаковать парадную дверь?

– Не думаю. Дейдри сказала, что дядя Пен ждет нас в библиотеке. Послушай, Гэррет, ты ведь был здесь однажды, если мне не изменяет память. Ты не помнишь расположение комнат?

– Почти не помню. У меня что-то шевельнулось в памяти, когда кто-то упомянул длинные окна библиотеки, но я ничего не узнаю.

Ник вытянул руку:

– Библиотека – последняя комната справа, с длинными окнами за углом. Мы войдем через них, открыты они или нет. Какого черта мы тут стоим? Пошли!

Он снова побежал. Гэррет и мистер Долиш поспешили следом по скользкой от росы траве. Вскоре они обогнули угол дома.

Разделенные широким каменным выступом дымовых труб два подъемных окна до пола выходили на запад, в сторону сада. Дальнее окно было занавешено, но в ближнем занавеси были раздвинуты, а рама поднята целиком. Ник заглянул внутрь.

На западе пламенели последние отблески заката. Уже было начало одиннадцатого, и видимость значительно ухудшилась. Где-то ветер шуршал в листве. Гэррет, глядя через плечо Ника, мог различить неподвижную фигуру в кресле за большим письменным столом, стоящим футах в двенадцати от камина между окнами.

Мужчина в кресле поднялся и заговорил. Голос был слегка задыхающийся, как будто после потрясения, и в нем слышались нотки гнева, но при этом он оставался красивым, звучным и мелодичным – принадлежащим человеку, который явно умел им пользоваться.

– Кто здесь? – осведомился голос. – Вы снова подошли к окну?

– Снова? Но я только что сюда приехал! Я Ник – Ник Баркли. Это вы, дядя Пен? С вами все в порядке?

– Это я, – отозвался голос, – и со мной все в порядке, насколько это возможно при нынешних обстоятельствах. Значит, ты молодой Ник? Добро пожаловать! С тобой кто-нибудь есть?

– С ним я, Пеннингтон, – сказал мистер Долиш, протискиваясь в окно, – не говоря уже об остальных. Что здесь произошло? Мы слышали звук, очень похожий на револьверный выстрел.

– Эндрю Долиш? Ваша проницательность, как всегда, вас не подвела. Это действительно был револьверный выстрел.

– Вот как? – воскликнул адвокат, потрясенный сильнее, чем хотел показать. – Но если вы, как я вижу, живы и невредимы, то каково происхождение звука? Вы стреляли наугад в предполагаемого призрака?

– Нет, – ответил Пеннингтон Баркли. – Предполагаемый призрак наугад выстрелил в меня. Холостым патроном.

Глава 6

Облегчение? Может, он почувствовал, как спало напряжение? Гэррет не был уверен.

– Что вы сказали? – воскликнул мистер Долиш.

– Не стоит так торопиться, Эндрю, – заметил Пеннингтон Баркли. – Думаю, сначала нужно зажечь свет.

Неясная фигура двинулась к столь же неясным очертаниям торшера с другой стороны письменного стола. Мягкий свет лампы в сто ватт под зеленым абажуром заставил всех заморгать или отвернуться, пока не привыкли глаза. Ник и Гэррет вошли в библиотеку следом за мистером Долишем.

Это была очень большая комната, вытянутая в длину в восточном и западном направлении. Четыре георгианских окна на северной, фасадной стене были плотно занавешены. Восточная стена напротив окна, через которое вошли посетители, казалась необычайно мощной – в ней находился альков с закрытой дверью, ведущей в другую комнату. По обеим сторонам алькова высились до потолка открытые книжные полки из резного дуба, украшенного завитками. Еще две таких же полки располагались на южной стене, по бокам другой двери, которая, очевидно, выходила в коридор, тянущийся по всему этажу. Сидящий за большим письменным столом в центре комнаты оказывался лицом к высокому камину между викторианскими подъемными окнами.

От потертого ковра и полинявшей узорчатой обивки стульев веяло затхлостью и пылью. В комнате также ощущался слабый запах кордита [22]. Но взгляд Гэррета постоянно возвращался к хозяину дома.

Пеннингтон Баркли в коротком бордовом жакете с глянцевыми лацканами выглядел слишком худым и хрупким для столь звучного голоса. Его лицо с большим носом и высоким лбом под редкими седеющими волосами, пряди которых поблескивали, как фольга, казалось изможденным. Тем не менее в нем ощущалось чисто мужское обаяние.

– Добро пожаловать, дорогой племянник, – вежливо поздоровался он, выйдя из-за стола и протягивая руку. – Рад тебя видеть, Ник, независимо от того, «ты с миром пришел иль с войной».

– Не с войной, можете быть уверены. Хотя не забывайте продолжение цитаты.

– «Иль на свадьбе плясать, Лохинвар молодой?» [23] Но, насколько я знаю, здесь не стоит вопрос о свадьбе! Или это не так?

– Конечно так, дядя Пен. Ваша жена встретила нас на станции Брокенхерст…

– Да, мисс Дейдри была настолько любезна, – вмешался Эндрю Долиш. – Это была ваша идея, Пеннингтон, прислать за нами машину? Или ее?

– Идея принадлежала Дейдри, хотя я ее одобрил. Это всего лишь проявление хороших манер. Кстати, говоря о хороших манерах…

Его взгляд устремился на четвертого присутствующего, и адвокат, стыдясь собственной небрежности, поспешил представить Гэррета.

– Добро пожаловать, мистер Эндерсон, – сердечно приветствовал его хозяин дома. – Мы все здесь знакомы с вашими трудами. И можете не опасаться колкостей относительно изделия, именуемого «Дворец дяди Тома». Должно быть, вы достаточно натерпелись дешевых шуточек по этому поводу, чтобы я вносил в это свой вклад.

– Благодарю.

– Но ведь это правда, что в своей собственной семье достойный лорд Маколи фигурировал как дядя Том?

– Для детей Тревельяна [24] – да.

– И также правда, что в жизни столь полнокровной личности не было ни одной женщины? Ни жены, ни невесты, ни возлюбленной?

– Во всяком случае, нет никаких доказательств их существования.

– И все же, так как викторианцы ныне считаются весьма предприимчивыми в сексуальном отношении…

– Коль скоро мы затронули эту тему, которая, кажется, вас очень занимает, – снова вмешался мистер Долиш, – могу я попросить вас немного подумать о вашей супруге? Как я уже говорил, она привезла нас из Брокенхерста. И вы ее смертельно испугали!

– Я? Испугал?

– Ну, не вы, так что-то еще. Мое терпение на исходе. Черт возьми, приятель, что здесь произошло?

– Временами, Эндрю, вы превышаете ваши воображаемые полномочия. Даже старая дружба и лучшие намерения не могут служить оправданием назойливого любопытства.

– У меня нет никакого желания давить на вас или казаться назойливым. Но не пора ли объясниться? Игра в прятки в полумраке! Призраки, стреляющие из револьверов холостыми патронами!

– Это доказывает, если мы нуждались в доказательствах, что мы имеем дело не с призраком. Успокойтесь, Эндрю, я не хотел вас обидеть и буду рад объясниться. Но в то же время, – в мелодичном голосе Пеннингтона Баркли послышались странные нотки раздражительности, – не мог бы кто-нибудь подумать немного и обо мне?

– О вас?

– Да. Я пережил весьма неприятный опыт. – Он коснулся левой стороны груди и поморщился от боли. – Меня ударило пыжом от холостого патрона – это не трагедия, но достаточно неприятно. Произошла довольно нелепая попытка напугать или убить меня. Но если Дейдри так обо мне беспокоится, в чем я не сомневаюсь, почему она не пришла вместе с вами? Что с ней такое? Где она?

На вопрос ответила сама Дейдри, вошедшая в этот момент через открытое окно. Она казалась успокоившейся, хотя ее широкий рот слегка вздрагивал, а в глазах блестели слезы.

– Я здесь, Пен! Я шла за ними, а когда услышала твой голос и увидела, что ты не пострадал, вернулась отвести машину в гараж.

– Отвести в гараж?

– Да. На аллее стоит другой автомобиль – не знаю чей. Господи, Пен, чего ты от меня ожидал? Криков «О, мой муж!»? Или обмороков в стиле современниц Маколи? Ты этого хотел?

– Едва ли, хотя это свидетельствовало бы о подобающих чувствах…

– Слушайте, дядя Пен… – начал Ник.

Над каминной полкой, на которой теперь стоял только один китайский кувшин с узорчатой крышкой, висело прямоугольное венецианское зеркало в золотой раме восемнадцатого века. По какой-то причине мистер Долиш указал шляпой-котелком в сторону этого зеркала.

– Да, Пеннингтон? Мы ждем.

– Садись, дорогая, – обратился к Дейдри хозяин дома, – и я постараюсь объяснить.

Пеннингтон направился к письменному столу, за которым стоял вращающийся стул с подушкой и с левой стороны которого находилось мягкое кресло, где он сидел, когда вошедшие впервые увидели его.

– Я провожу здесь много времени, мистер Эндерсон, – сказал Пеннингтон Гэррету. – Они называют это моим логовом. Вы заметили… – он кивнул в сторону восточной стены, – что та стена очень основательная и содержит альков с дверью?

– Да, мистер Баркли.

– Эта дверь ведет в гостиную. Стена выглядит необычайно крепкой, потому что она двойная. С обеих сторон алькова в нее встроены маленькие отдельные комнаты. Мой дед, который также установил викторианские подъемные окна, оборудовал эти две комнатки в конце прошлого столетия. Оттуда, где вы стоите, двери в них можно увидеть только вытянув шею вбок. Комната слева нечто вроде книгохранилища, где я держу тома, которые не хочу выставлять здесь на всеобщее обозрение. Комната справа – гардеробная. В ней находятся умывальник с горячей и холодной водой, шкаф для одежды и даже кушетка. Так как я провожу много времени в библиотеке и часто работаю допоздна…

– Вы сказали «работаю»? – осведомился адвокат.

– Да, Эндрю, я сказал именно это.

– Вы имели в виду вашу пьесу?

– Я пишу драму, – ответил хозяин дома, – в которой исследую человеческое поведение в состоянии стресса. Работа, Эндрю, не всегда состоит в беготне с места на место, чем занимаетесь вы. Мозговая деятельность не демонстрирует себя окружающим. Она протекает здесь. – Он постучал по виску костяшками пальцев. – Как бы то ни было, я не стану докучать вам этими проблемами. Пока вам все понятно, мистер Эндерсон?

– Да, вполне.

– Мы держим в доме трех слуг. Миссис Тиффин – кухарка с необычайно развитым воображением во всех областях, кроме приготовления пищи. Филлис и Феба – две горничных, цель существования которых – путаться под ногами, когда в них нет надобности, и отсутствовать, когда они нужны. – Он выпрямился. – Так вот, после обеда, около половины девятого, я, как обычно, пришел сюда. Дейдри уехала на машине в Брокенхерст с большим запасом времени. Доктор Фортескью поднялся наверх. Моя сестра Эстелл уже удалилась в музыкальную комнату оскорблять свой проигрыватель пластинками с поп-музыкой, хотя к ее услугам полно записей классики или хорошей легкой музыки вроде сочинений Гилберта и Салливана [25]. В лучшем мире, леди и джентльмены, пластинкам с поп-музыкой место на свалке. Но речь не об этом.

– Согласен, – кивнул Эндрю Долиш.

Гэррет окинул взглядом присутствующих. Дейдри сидела в кресле в юго-западном углу комнаты. Рядом с ней находилось левое викторианское окно, наглухо занавешенное пыльными коричневыми портьерами с зелеными и золотыми прожилками. Ник Баркли нервно расхаживал у камина – миниатюрная лысина на его макушке отражалась в венецианском зеркале. Мистер Долиш стоял неподвижно, со шляпой в одной руке и портфелем в другой, глядя в угол зеркала.

– Позвольте повторить, – продолжал хозяин дома, – что я пришел сюда около половины девятого. На сей раз Филлис и Феба показали себя не с самой худшей стороны. Оба западных окна были открыты настежь и открыты до сих пор, хотя левое, как видите, сейчас занавешено. Еще не стемнело. Я сел за стол на этот вращающийся стул и занялся составлением письма в литературное приложение к «Тайме». Я рассчитывал продиктовать его моей секретарше, которая поехала в Лондон привезти кое-какие книги из магазина Хэкетта, но она не вернулась ни к обеду, ни, насколько я знаю, до сих пор.

– Это правда, Пен! – сказала Дейдри. – Так как Фей не вернулась поездом в три пятьдесят, я была уверена, что она приедет в девять тридцать пять. Но она не прибыла и этим поездом, что может тебе подтвердить любой из наших гостей.

– Ну-ну, – снисходительно улыбнулся Пеннингтон. – Несомненно, она нашла способ хорошо провести время. Мисс Уордор, Ник, весьма привлекательная молодая леди. Если бы мною не завладела столь же очаровательная жена…

– О, Пен, пожалуйста! Ты сам не знаешь, что говоришь!

– В самом деле, дорогая, я никогда об этом не задумывался. Но, как укажет Эндрю, если этого не сделаю я, речь не об этом. Revenons a notre histoire [26]. К половине десятого, – он вытянул левую руку, чтобы взглянуть на часы, – я закончил работу и отложил мои записи – они все еще на столе. Тени начали сгущаться. Я встал со стула, сел в то кресло слева от стола лицом к левому окну и задумался, глядя на лужайку…

Пеннингтон Баркли снова выпрямился. Его лицо приняло мечтательное выражение. Словно обращаясь к самому себе, он негромко продекламировал своим красивым голосом:

«Что важней всего на свете?»

Спрашивал я тех и этих.

Отвечал судья: «Законы»;

«Знанье», – говорил ученый;

«Правда», – заявлял мудрец;

«Радость», – возражал глупец…

На этом он остановился.

– Право, Пеннингтон! – недовольно произнес мистер Долиш. – Я привык к вашим причудам, но это уж слишком. Цитировать поэзию в такое время…

– Поэзию, Эндрю? Душа филистера – потемки. Это всего лишь вирши и притом весьма посредственные, хотя в них и есть нечто привлекательное. Ну, это не важно! Вам всем нужны доказательства? Посмотрите туда!

– Что? – Дейдри вздрогнула, как будто обожглась. – Куда?

– Да, дорогая, я смотрел на тебя. На пол. Рядом с твоей левой ногой, но ближе к окну.

Отдернув ногу, Дейдри вскочила и подбежала к Нику и мистеру Долишу. Хотя свет от торшера, ослабленный зеленым шелковым абажуром, проникал не слишком далеко, он поблескивал на маленьком, но тяжелом стальном револьвере с резиновой рукояткой.

– Вижу, – сказал мистер Долиш, склонившись вперед. – «Айвс-грант» 22-го калибра.

– Заряжаемый, как вы уже меня информировали, короткими патронами такого же калибра.

– Да, вы используете правильный термин. Это ваш револьвер?

– Мой. Я узнал его даже в чужой руке. Но что с вами, Эндрю? Вы как будто хотели его подобрать, но передумали?

– Откровенно говоря, дружище, я подумал об отпечатках пальцев.

– На нем не окажется никаких отпечатков. Смотрите!

Пеннингтон Баркли встал из-за стола – лицо его было напряженным, руки слегка дрожали. Рядом с креслом Дейдри стоял еще один торшер с абажуром из темно-желтого пергамента. Проходя мимо, Пеннингтон включил его, наклонился и при ярком свете поднял револьвер. После этого он вернулся к столу и принял позу учителя или лектора.

– Слушайте, дядя Пен! – не выдержал Ник. – У вас есть разрешение?

– Ты имеешь в виду лицензию на огнестрельное оружие? Да, разумеется. В этой стране, мой мальчик, чтобы купить патроны, нужно предъявлять лицензию. Он выдвинул просторный ящик письменного стола. – Последний раз я видел оружие днем – оно было в этом ящике и заряжено настоящими пулями. Посмотрим, что мы имеем теперь.

Открыв револьвер, Пеннингтон ткнул металлической булавкой в центр патронной камеры. Шесть миниатюрных медных цилиндров выпали на блокнот. Он подобрал их и обследовал по очереди.

– Шесть холостых и один из них использован. Не знаю, откуда их взяли, я покупал боевые патроны, а не холостые. Теперь позвольте на минуту отвлечься от темы призраков, отпечатков пальцев на идею, которая показалась мне привлекательной. Вы удостоите меня вниманием?

– Да, – отозвался мистер Долиш.

– После кончины моего горько оплакиваемого отца и открытия его второго завещания…

– Что касается этого завещания, дядя Пен… – начал Ник.

– Я просил бы всех удостоить меня вниманием.

– Ладно, дядя Пен, валяйте!

– После упомянутых мною событий призрак никем не оплакиваемого сэра Хораса Уайлдфера в черной мантии и маске дважды появлялся в апреле. До тех пор, насколько мы знаем, его никто не видел почти сотню лет.

– Но… – прервал адвокат.

– Но что, Эндрю?

– Ничего! Прошу прощения.

– Так называемый призрак видели Эстелл и миссис Тиффин в обстоятельствах, которые, как мне казалось, при наличии небольшой изобретательности можно легко объяснить. Но мне также казалось, что если кто-то решил изображать призрака, то я незамедлительно должен изобразить детектива. Как я собирался это сделать? У меня нет практических знаний в области полицейской работы. Информация, которой я располагаю, почерпнута из детективных романов, которые я поглощаю в неимоверном количестве.

– Слушайте, слушайте! – воскликнул Гэррет.

– Как мы все знаем, в детективных романах никогда не находят отпечатков пальцев. Но в реальной жизни все могло быть по-другому. Два столетия назад эта библиотека служила логовом и паутиной сэру Хорасу Уайлдферу. Он бродил по ней со своим свирепым нравом и обезображенным лицом. Каким образом его лицо стало обезображенным? Была ли это кожная болезнь типа экземы? Или более серьезное заболевание вроде сифилиса, так как судья, кажется, слыл старым развратником, испытывавшим пристрастие к молоденьким девушкам…

– Не надо, Пен! – взмолилась Дейдри.

– Или же это произошло, как намекает памфлет 1781 года, оттого, что кто-то из членов семьи угостил его ядом? Но ты права, Дейдри, это не имеет значения. Важным было то (по крайней мере, так я думал), что в один прекрасный день мнимый призрак мог посетить библиотеку и оставить вполне осязаемые следы. Воодушевленный этой идеей, я кое-чем обзавелся. Смотрите!

Пеннингтон стал извлекать из просторного ящика предмет за предметом, демонстрируя и называя каждый и возвращая их на место.

– Эта книга – научная работа об отпечатках пальцев. Эта бутылочка с аптечной этикеткой содержит «серый порошек», используемый для проявления таких отпечатков. Это кисточка для нанесения порошка. Это увеличительное стекло, о чем едва ли нужно упоминать. И наконец, резиновые перчатки, какими домохозяйки пользуются в кухне. Проводя мое расследование около месяца тому назад, я надел перчатки – вот так. – Пеннингтон сопроводил слова действием. Они должны натягиваться свободно, но, как видите, это не так. В перчатках, с порошком, кисточкой и лупой я начал обследовать комнату. Мне удалось собрать богатый урожай собственных отпечатков пальцев и отпечатков моей секретарши. Меня это не обескуражило – я продолжал работать в лучшем стиле доктора Торндайка [27]. Но найдя отпечатки Филлис и Фебы, я внезапно понял всю тщетность и абсурдность затеянной мною игры.

– Что ты имеешь в виду, Пен? – воскликнула Дейдри. – Конечно, библиотека – твоя комната, но все иногда заходят в нее. Чьи бы отпечатки ты ни нашел, что бы это доказывало?

– Ничего, дорогая. Это и было моим открытием. Мог ли я торжествовать, обнаружив отпечатки там, где они имели полное право присутствовать?

– И вам это не приходило в голову, пока… – резко начал Долиш.

– Нет-нет. Судьба человека, который постоянно мнит себя умным, плачевна. Моей единственной надеждой было застать призрака лично – в мантии и маске. Но до этого вечера призрак старался не появляться передо мной. А когда он появился… Давайте реконструируем сцену. В качестве очередного экспоната из ящика позвольте мне предъявить вам эту коробку с короткими патронами для «айвс-гранта» 22-го калибра. Я открываю коробку, не вынимая ее из ящика. Смотрите!

Послышалось тарахтение, когда Пеннингтон смахнул с блокнота в ящик шесть холостых патронов. Неуклюжими движениями затянутых в резиновые перчатки рук он зарядил револьвер шестью патронами с пулями, взятыми из коробки.

– Finito! [28] – Пеннингтон Баркли защелкнул барабан. Теперь пистолет в таком состоянии, в каком, как я считал, он должен был находиться этим вечером. Мы положим его… нет, не в ящик. Дабы воссоздать драму, весьма болезненную в буквальном смысле слова, я положу его на этот край стола. Вообразите, что сейчас снова без нескольких минут десять. Я сидел в этом кресле возле стола, глядя на незанавешенное левое окно. Не согласится ли кто-нибудь занять это кресло. Может быть, вы, Эндрю?

– Благодарю вас, но в полной реконструкции нет надобности.

– Согласен. Тем более я не стану просить об этом Дейдри, чей безмятежный облик может ввести в заблуждение. Но может быть, мы попытаемся воссоздать другие обстоятельства, выключив свет?

– Нет! – Дейдри отпрянула от мистера Долиша. – Снаружи уже совсем темно. А ведь тогда еще не стемнело окончательно, не так ли?

– Безусловно. Я хорошо различал очертания предметов – вернее, мог различать, если бы уделял этому внимание. Но я думал о другом. А затем…

– По-моему, дядя Пен, – заметил Ник, – сейчас как раз один из тех моментов, когда вы обычно рассказывали мне истории о привидениях.

– Та же мысль, мой мальчик, пришла мне в голову. В те дни ты был шустрым мальчуганом, и я вижу, твой темперамент не изменился. Итак, я сидел там и размышлял. Направление моих мыслей не имеет значения. Признаюсь лишь, что я был удручен и подавлен…

– Ради бога, дядя Пен, не трогайте револьвер!

– Прошу прощения, Ник, движение было непроизвольным. Моя рука не коснулась револьвера. С вашего позволения, мы прикроем газетой и скроем от взоров безобразное орудие. Поглощенный своими мыслями, я ничего не видел и не слышал. Но подняв взгляд, я сразу очнулся. Что-то стояло в окне и смотрело на меня.

– И что же на вас смотрело? – осведомился мистер Долиш.

– Могу лишь сказать, что это была фигура в черной мантии и с черной маской или вуалью на лице, возможно, с прорезями для глаз, но я в этом не уверен.

– Что за фигура? Высокая или низкая? Толстая или худая?

– «Средняя» – единственное слово, которое приходит мне на ум. Пеннингтон Баркли пожал плечами. – Я испытывал высокомерное презрение к нашему визитеру. Я чувствовал… знал, что это не призрак, а человек. Но если я скажу, что не испытал страшного потрясения, то буду тем, кого Ник с присущей истинному янки образностью назвал бы закоренелым вралем. Но худшее было впереди. Я крикнул незваному гостю:. «Кто вы?» или «Что вам нужно?» точно не помню. И тогда я услышал звук автомобиля на подъездной аллее. Я понял, что Дейдри возвращается из Брокенхерста. Теперь я достиг той части истории, где могу быть точным. С правой стороны мантии у моего визитера, очевидно, имелось нечто вроде кармана. Он – или она, а может, и оно – сунул туда руку в перчатке и вытащил револьвер. Не спрашивайте меня, как я узнал, что это мой револьвер! Не спрашивайте, откуда я знаю о перчатке! Но, Бог мне судья, я был в этом уверен!

– Что это была за перчатка? Резиновая, вроде тех, что сейчас на вас?

– Нет – во всяком случае, она была другого цвета. И это не была замшевая или лайковая перчатка из тех, что мы обычно носим. Я бы назвал ее тонкой обтягивающей перчаткой из серого нейлона – палец визитера не мешкал с предохранителем. Он поднял револьвер и выстрелил в меня с расстояния примерно дюжины футов. Я увидел вспышку, услышал грохот и почувствовал удар в области сердца. «Значит, он пришел убить меня!» – подумал я. Не произнеся ни слова, визитер бросил револьвер на ковер и вышел через окно, задернув за собой занавеси.

– Очевидно, нырнув головой под поднятую раму, – вставил мистер Долиш. Так как мы условились, что это не призрак, он должен был это сделать.

– Да, если только он не был низкорослым. Вроде бы я не видел, чтобы он наклонял голову. Но в этих окнах добрый фут или дюймов восемнадцать между занавесями и стеклом. Могу лишь утверждать, что он шагнул за портьеры и задернул их.

– А что сделали вы?

Левая рука хозяина дома коснулась левой стороны груди. Его лицо исказила судорога.

– Я был ошеломлен, придя в себя и поняв, что я жив и могу дышать. Что-то упало на стул возле моей левой руки. Подняв этот предмет, я сразу узнал бумажный пыж из холостого патрона – когда я был мальчиком, мы бросали холостые патроны в костер. Выстрел был сделан со слишком далекого расстояния, чтобы на моем жакете остались пороховые ожоги или порезы от пороховых зерен. Но пыж ударил меня, как пуля.

– Простите мою настойчивость, но у меня есть для этого вопроса основания. Что вы сделали?

– Я встал, подошел к правому окну и выбросил чертову бумагу на лужайку.

– К правому окну? Не к левому? А вам не пришло в голову поднять тревогу и преследовать нападавшего?

– Нет. Во-первых, я был слишком рассержен, потрясен и, должен признаться, напуган. Во-вторых, я услышал, как машина остановилась, а потом раздались голоса и топот ног. Я не хотел суеты и шума – ненавижу любой беспорядок. Поэтому я вернулся к креслу, сел и стал ждать вас.

Покинув свое место у камина, Ник подошел к левому окну, раздвинул длинные занавеси и обернулся:

– Вы говорите, дядя Пен, что посетитель вышел через это окно?

– Да.

– Но оно закрыто!

– Визитер мог закрыть его, уходя. Эти окна легко скользят в пазах, а вы так шумели…

– А не мог этот шутник спрятаться за портьерами, подождать удобного момента и ускользнуть через комнату, когда вы на него не смотрели?

– Нет, Ник, не мог! Пожалуйста, поверь мне на слово. Трудно описать ощущение злобы, исходившей от этой фигуры. Я ждал и даже боялся ее возвращения. А почему ты об этом спрашиваешь?

Ник шагнул к нему.

– Сейчас я вам объясню. Либо вам это приснилось, дядя Пен, либо мы столкнулись с самым странным явлением, с каким мне только приходилось сталкиваться за всю мою журналистскую карьеру. – Он повернулся назад. – Это окно заперто изнутри!

Глава 7

– Я не спал, честное слово! И я не… – Пеннингтон Баркли не окончил фразу.

– Говорю вам, окно заперто! – повторил Ник. Он указал на шпингалет из металла и фарфора, который была повернут наружу, прочно запирая две створки окна. – У моего друга в Винчестере есть дом, построенный в начале 1870-х годов, с такими же окнами на нижнем этаже. Как-то мы хотели подшутить над хозяином, но обнаружили, что с этими окнами никаких трюков не проделаешь. Находясь снаружи, невозможно запереть окно изнутри. – Он повернулся к Гэррету Эндерсону: – Я не знаю, могут ли привидения – если они существуют проходить сквозь стену и запертую дверь, что вроде бы проделал призрак старого судьи перед тетей Эсси и миссис Тиффин. Но я твердо знаю, что живой человек, который только что выстрелил из револьвера, не мог пройти сквозь плотное оконное стекло и оставить окно запертым. Это физически невозможно не на сцене и без соответствующих приспособлений ни один фокусник на такое не способен.

– Что с тобой, Ник? – осведомился его дядя. – Что происходит со всеми вами?

Поведение Пеннингтона Баркли заметно изменилось. До сих пор он подавлял окружающих своей увлеченностью, гипнотическим взглядом и голосом. Теперь же в его речи снова слышались нотки раздражительности, как у обиженного ребенка.

– Почему я всегда не прав? – продолжал он. – Почему я вечно должен защищаться от каких-то обвинений? Я рассказал вам чистую правду о происшедшем. И все же…

– Полегче, дядя Пен! Никто не называет вас лжецом!

– Разве, Ник?

– Клянусь вам! – заверил его Ник. – Должно существовать какое-то объяснение, и мы его найдем. Меньше всего я хочу создавать лишние неприятности, хотя мои манеры оставляют желать лучшего. Едва ли достойно, явившись в чужой дом, бросаться обвинениями, в чем меня, кажется, подозревают.

– Вы снова забываете, Ник, – заговорила Дейдри, – что вы здесь не посторонний. Этот дом ваш, племянник, с тех пор как завещание вашего деда выпало из кувшина. Не стесняйтесь, Ник! Человек в вашем положении вправе создавать какие угодно неприятности.

– Вы впервые шокируете меня, добрая тетушка Дейдри, – сказал Ник. – Что касается дома, то я уже пытался все объяснить, но дядя Пен не дал мне вставить слово.

– Ах дом! – Пеннингтон Баркли вновь обрел всю свою вежливую непринужденность. – Признаюсь, этим вечером я пребывал в несколько угнетенном настроении. И все же существует очень простое решение всех наших трудностей.

– Каких трудностей? – осведомился Ник.

– Какое решение? – спросил Эндрю Долиш.

Снова ощутив власть над аудиторией, хозяин дома начал ходить взад-вперед около стола. Остальные смотрели на него.

– Очень простое решение. Какая жалость, что оно только что пришло мне в голову! Я куплю этот дом у тебя, Ник. Любая фирма аукционистов в Лимингтоне или Линдхерсте установит правильную цену, и, какой бы она ни была, я ее уплачу. Это справедливо, не так ли?

– Нет! – огрызнулся Ник. – Я отдаю вам этот чертов дом, Дядя Пен. Фактически я уже отдал его. Вы ведь не можете меня остановить?

– Не будучи юристом, я не в состоянии ответить тебе. Несомненно, ты вправе подарить все, что считаешь нужным. С Другой стороны, ты едва ли можешь отказаться от ответного подарка в качестве благодарности за услугу. Посмотрите, как уставился на меня наш законник! Несмотря на непрезентабельную фигуру, Эндрю, у вас превосходная голова. Только умоляю, не стойте и не надувайтесь, как Маколи перед тем, как высказать свое суждение. Что вы обо всем этом думаете?

Мистер Долиш с интересом наблюдал за ним.

– Вам действительно только что пришло в голову предложить выкупить дом? – спросил он.

– Да. Вы что, не верите мне?

– Я этого не говорил. Но этим вечером вы были в таком угнетенном состоянии, что почти…

– Почти что?

– На этот вопрос, Пеннингтон, только вы сами можете ответить. Вам больше нечего сообщить нам?

– Что еще он должен сообщать? – вмешалась Дейдри. В ее глазах все еще блестели слезы. – Вы ведь знаете, что ему нельзя волноваться. Такая передряга может плохо подействовать на твое сердце, Пен.

– Мое сердце, Дейдри, способно вынести почти все.

– Но это не шутка, когда в тебя стреляют – пусть даже холостым патроном! Может быть, доктору Фортескью лучше тебя осмотреть?

– Мне вполне достаточно, дорогая моя, – отозвался ее муж, – что ты наконец проявила женское сочувствие. Полагаю, у меня на груди ушиб, так что Неду Фортескью в самом деле следует на него взглянуть. Но я вижу, что Эндрю что-то беспокоит куда сильнее, чем можно было ожидать.

Мистер Долиш быстро шагнул к открытому ящику письменного стола.

– Любопытно, Пеннингтон, какую странную коллекцию предметов вы храните в этом ящике. Большую часть вы уже продемонстрировали – порошок для отпечатков пальцев, кисточку, лупу. А здесь, рядом с коробкой патронов, тюбик клея.

– Не будете ли вы так любезны объяснить, Эндрю, какое отношение тюбик клея имеет ко всему происшедшему?

– Никакого, дружище, так что незачем выходить из себя. Я просто думал о патронах.

– О патронах?

Мистер Долиш нахмурился.

– Призрачная фигура воспользовалась холостым патроном, выстрелив с расстояния по меньшей мере двенадцати футов. В то же время… – он заколебался, – что случилось с пыжом из этого патрона? Где он сейчас?

– По-моему, я уже говорил, что выбросил его на лужайку. Утром мы найдем его там. Можно взять фонарик и поискать его теперь, если это дело первостепенной важности.

– Едва ли. Но какие шаги мы предпримем в связи с вставшим из могилы визитером с револьвером? Мы сообщим в полицию?

– В полицию? – Пеннингтон Баркли обращался к потолку. – Боже мой, конечно нет!

– В таком деле это самая разумная мера. Вы уверены, что вам больше нечего рассказать нам?

– «Призрачная фигура». «Вставший из могилы визитер». Должен вам заметить, что я невыразимо устал от постоянных намеков, превращающих меня в бессмысленного лжеца. Смотрите снова – и в последний раз!

Выйдя из-за стола, Пеннингтон подошел к левому окну. Ударив ребром ладони по шпингалету из металла и фарфора, он привел его в нужное положение, взялся обеими руками за внутреннюю раму и бесшумно поднял ее, открыв окно.

– Вот! – сказал он. – Верите вы мне или нет, но, когда появился визитер, окно выглядело именно так. Теперь нам нужно напрячь мозги и найти объяснение – Ник согласен, что оно существует. Почему всегда верят всем, кроме меня? Если Эстелл рассказывает о призраке в черной мантии, все находят нормальным, что он просочился через запертую дверь, неужели так трудно представить себе одержимое злобой человеческое существо, умудрившееся каким-то способом пройти через запертое окно?

– Что все это значит? – послышался новый голос.

Все резко обернулись.

С восточной стороны комнаты кошачьей походкой быстро приближалась пожилая женщина среднего роста с явно крашеными рыжими волосами. Несмотря на исхудавшее лицо и выпученные глаза, ее нельзя было назвать уродливой. На ней были расшитый узорами голубой халат и слаксы из шотландки, которые лучше подошли бы к фигуре Дейдри Баркли или Фей Уордор. На левом запястье болталась сумочка с вязаньем, а в правой руке она держала стеклянную банку, до половины наполненную тем, что, согласно этикетке, являлось «Лучшим медом с фермы „Орли“.

– Это ты, Эстелл? – не слишком сердечным тоном произнес Пеннингтон. – Ну, входи, почти нас своим присутствием? Снова где-то пряталась?

– Пряталась? – отозвалась эхом Эстелл Баркли. – Ты глупый мальчик, Пеннингтон. Какая необходимость быть столь невежливым. Жаль, с нами больше нет нашего бедного отца – он бы призвал тебя к порядку.

– Вижу, ты опять думаешь о еде.

– О еде? – с презрением переспросила Эстелл. – Доктор Фортескью говорит, что я нуждаюсь в витамине В, а его полным-полно в меде. Сейчас уже половина одиннадцатого, если не больше. Через полчаса мы начнем прием в столовой по случаю моего дня рождения. Надеюсь, ты не будешь этому препятствовать?

– Совсем наоборот, Эстелл, я с радостью буду председательствовать на этом приеме и пожелаю тебе еще много счастливых дней рождения.

– Спасибо, Пеннингтон. Ты можешь быть очень любезным, если захочешь. Внезапно ее веки дрогнули, и она с обидой добавила: – Прячусь, вот еще!

– Вы ведь были в гардеробной, не так ли? – спросила Дейдри, кивнув сначала в направлении алькова в восточной стене, потом в направлении двери с левой стороны алькова и наконец, обернувшись, в сторону зеркала, висящего над каминной полкой.

– Вы имеете в виду, что видели меня в зеркале, когда я оттуда вышла?

– И когда вы туда вошли минут десять назад.

– Неужели, дорогая Дейдри, существует какая-то причина, по которой ваша бедная бесполезная золовка не может находиться там, где ей хочется?

– Господи, конечно нет! Я только сказала…

– А ты не будь таким надменным, Пеннингтон! Я пришла в библиотеку не ради тебя!

– В таком случае, нисколько не возражая против твоего присутствия в библиотеке, гардеробной или в любом другом месте, которое соответствует твоим девичьим прихотям, может ли высокомерный Пеннингтон узнать, ради чего ты здесь?

– Ради малыша Ника! – воскликнула Эстелл.

– Привет, тетя Эсси, – поздоровался „малыш Ник“, возвышаясь над ней, словно башня.

– Здравствуй, дорогой! Если ты слишком вырос, чтобы поцеловать твою старую тетю, Ники, твоя тетя не слишком стара, чтобы поцеловать тебя. Подойди сюда!

Обняв Ника за шею левой рукой, с которой свисала сумочка с вязаньем, Эстелл приподнялась на цыпочки и расцеловала его в обе щеки.

– Вот так-то лучше! Я не так уж стара и непривлекательна, верно? Знаешь, Ники, за последние полчаса я уже не первый раз вижу очаровательную девушку, ставшую твоей второй тетей.

– В самом деле?

– Да! Я случайно была в кухне, когда она отводила машину в гараж, и не могла удержаться, чтобы не примчаться сюда. Чудесно, что ты снова дома, Ники! Эта славная девочка так лестно отзывалась о тебе, что я не хочу тебя смущать, повторяя ее слова.

– Право же, Эстелл, – воскликнула Дейдри, – я никогда не выражала ни лестного, ни какого-либо другого мнения о Нике! Все, что я сказала…

– Достаточно того, как вы выглядели, дорогая, – выражение лица может быть весьма красноречивым. На месте Пеннингтона, Ник, ты бы позволил красивой молодой жене ездить одной за границу? В прошлом году – в Италию, в шестьдесят первом – в Швейцарию, в шестидесятом – в Северную Африку. Конечно, в этом не было ничего дурного. Она гостила у таких приятных друзей, включая графиню да Капри в Риме и леди Бэнкс в Люцерне. Кстати, о друзьях Дейдри также рассказывала мне…

– Мисс Эстелл Баркли, – громко произнесла Дейдри, – могу я представить вам мистера Гэррета Эндерсона?

– Разумеется! – воскликнула Эстелл, делая сложный пируэт с банкой меда в руке. – Я очень рада вас видеть! Вы не тот самый молодой человек, который наносил нам визит летом тридцать девятого года?

– Тот самый. Рад снова вас видеть, мисс Баркли.

– Значит, он уже бывал здесь? – спросил Пеннингтон, пробуждаясь от размышлений. – Боюсь, я запамятовал.

– Зато я помню, – заявила Эстелл. – Я никогда ничего не забываю. Надо же – встретить его снова, когда он стал взрослым и сочиняет музыкальные шоу! Я только поздороваюсь с вами, Гэррет, и займусь другими делами. На сей раз бедняжку Эсси придется принять всерьез. Мой брат спросил меня, что мне понадобилось в его скучной библиотеке. Разумеется, я хотела поздороваться с Ники! Но это не все. Я сделала великое открытие, должна поговорить о нем с Эндрю Долишем и не позволю Пену меня отвлекать. Скажите, Эндрю, когда умер бедный отец, вы просмотрели все его бумаги?

– Насколько я знаю, да, Эстелл, – ответил многострадальный адвокат.

– Но вы не могли видеть те, которые я имею в виду. Знаете комнату, которую он использовал как кабинет? По коридору… – Эстелл неопределенно указала в юго-восточном направлении, – рядом с комнатой экономки и буфетной дворецкого? Там стоит большой письменный стол с откидной крышкой. Да-да, конечно, вы все это помните. Но вы знали, что в этом столе есть потайное отделение?

– Неужели?

– Я тоже не знала. Отец любил такие вещи. Но Провидение иногда помогает нам, не так ли? После обеда, – продолжала она, – я была в музыкальной комнате и слушала пластинки с поп-музыкой – мы должны идти в ногу со временем, Эндрю. Но я не могла сосредоточиться на музыке. Что-то подсказывало мне: „Иди в кабинет и смотри!“ Возможно, я медиум – кое-что об этом свидетельствует, верно? Как бы то ни было, я пошла в кабинет. Как всегда, там ничего не было заперто. В нижнем правом ящике стола оказалось второе дно, где лежала толстая пачка бумаг, – на некоторых я узнала почерк отца.

– Одну минуту, Эстелл! – прервал ее мистер Долиш. – Вы просмотрели эти бумаги? Нашли что-нибудь значительное?

– Откуда мне знать, что значительно, а что нет? Это мужское дело! Я даже не прочитала большую часть.

– Что же вы тогда сделали?

– Собрала всю пачку и взяла ее с собой в кухню. Я была в кухне, когда услышала, как Дейдри отводит машину в гараж. Она не сказала куда идет, но я знала, что вы все в библиотеке. Поэтому я вошла через дверь гостиной. Эстелл указала на упомянутую дверь. – Вы были так поглощены словами Пена, что никто даже не обернулся. Я скользнула в маленькую гардеробную и неплотно прикрыла дверь, поэтому слышала все, что ты говорил, Пен!

Пеннингтон прекратил мерить шагами комнату и посмотрел на нее:

– Ситуация немного прояснилась. Ты не пряталась, Эстелл, а только ждала и подслушивала.

– Я не сомневалась, Пен, что ты все можешь вывернуть наизнанку!фыркнула его сестра. – Но меня это не заботит. Я положила пачку бумаг на кушетку в гардеробной. Не следует ли вам заняться ими, Эндрю? Быть может, там содержится нечто, о чем бедный отец хотел нам сообщить? Вы ведь можете взять их с собой, не так ли? Я пыталась спрятать их в сумку с вязаньем, но пачка была слишком велика. А в вашем портфеле, кажется, достаточно места.

Мистер Долиш положил свою шляпу на стол.

– В моем портфеле ничего нет, – ответил он, открывая его, – кроме зубной щетки, расчески и бритвенных принадлежностей, которые я захватил для сорокавосьмичасового пребывания в Лондоне. Я могу взять бумаги и просмотреть их ночью. Конечно, если Пеннингтон считает…

– Лучше возьмите, – с раздражением произнес Пеннингтон, – иначе Эстелл никому из нас не даст покоя. Но не думаю, что вы найдете там что-нибудь важное.

– И я тоже. Тем не менее…

Мистер Долиш направился к маленькой дверце с левой стороны алькова. Эстелл устремилась за ним, взмахивая сумкой на запястье и банкой с медом в руке. Улыбаясь, дабы скрасить свою невежливость, адвокат вошел в комнатку и закрыл дверь перед ее носом. Но вскоре он вышел, неся битком набитый портфель, откуда торчал мятый лист бумаги с отпечатанным текстом. Эстелл подбежала к нему и выхватила бумагу левой рукой.

– Боюсь, я, как всегда, неуклюжа! – воскликнула она и стала разглаживать лист обеими руками, едва не уронив банку с медом. – Но ведь я стараюсь помочь, верно?

– Учитывая суету, которую вы подняли из-за этих бумаг, – отозвался мистер Долиш, похлопав по портфелю, – подобное поведение едва ли можно назвать помощью. Не будете ли вы любезны вернуть то, что вы только что взяли?

– Но ведь это всего лишь оплаченный счет за машину для игры в пинбол!

– Что бы это ни было, пожалуйста, верните.

– Да-да! Важно абсолютно все, не так ли? – Она протянула бумагу адвокату, который спрятал ее в карман. – В других обстоятельствах, дорогой Эндрю, я бы настояла, чтобы вы остались на одиннадцатичасовой прием в честь моего дня рождения. Но вы, конечно, хотите вернуться домой и взглянуть на бумаги. Тем более, что ваша машина здесь. Да-да, не удивляйтесь! Ваш сын привел ее сюда – она стоит на подъездной аллее. Хью позвонил в парадную дверь, когда я шла из музыкальной комнаты в кабинет отца. Он направлялся к каким-то друзьям в Лип-Хаус и сказал, что оставляет вам машину, так как друзья отвезут его домой. Он добавил, что хочет срочно поговорить с вами по поводу дела Лэммаса.

– Дела Лэммаса? – вмешался Пеннингтон. – Что это еще за дело Лэммаса?

Мистер Долиш махнул рукой:

– Один молодой болван угодил в передрягу. Вы ведь знаете, что „Долиш и Долиш“ не только семейные поверенные. Из-за роста налогов и стоимости жизни в наши дни мы вынуждены заниматься даже уголовными делами. Да, Эстелл, я ухожу, – резко добавил он. – Но не бросайтесь на меня, как будто хотите вытолкать из дома. Я уйду, но в свое время и без спешки. А пока что…

– А пока что вы теряете время. Я знаю, что эти бумаги очень важны. Бедный дорогой отец…

– Опять! – вздохнул Пеннингтон. – Для Эстелл он все еще „бедный дорогой отец“. А я-то надеялся, что после инцидента со вторым завещанием мы больше не услышим этих слов.

– Ты будешь слышать их до тех пор, Пен Баркли, – почти взвизгнула Эстелл, – покуда в этом мире жива доброта, хотя тебе этого не понять!

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что сказала. Я бы могла кое-что рассказать им про тебя, если бы у меня не было сердца! Но в этом нет нужды. Ты сам себя выдал. Эта нелепая история о выстреле в тебя холостым патроном…

– Черт возьми, кто-то действительно стрелял в меня! Ты даже этому не веришь?

– Верю, если так говорят другие, хотя я ничего не слышала. Впрочем, как я могла что-то слышать в задней части дома с такими толстыми стенами. Но у тебя постоянные галлюцинации…

Она не окончила фразу. Дверь в южной стене между книжными полками открылась. Гэррет считал, что она ведет в коридор – она в самом деле вела туда. Он увидел тускло освещенное помещение, когда дверь приоткрылась, впустив неуклюжего мужчину в твидовом костюме.

– Простите за вторжение, – заговорил вновь пришедший, глядя на Пеннингтона Баркли. – Надеюсь, у вас все в порядке?

– Входите, Нед! – с нервным радушием пригласил хозяин дома. – Здесь нет пациента, требующего вашего внимания. У нас происшествие иного рода… Ник, мистер Эндерсон, позвольте представить вам доктора Эдуарда Фортескью.

– Очень рад, – хрипловатым голосом произнес доктор, хотя отнюдь не выглядел счастливым.

– Дело в том, – продолжал Пеннингтон, – что около десяти часов, когда прибыли эти добрые люди, фигура в черной мантии – не призрак, а злой шутник из плоти и крови – выстрелила в меня холостым патроном из моего же револьвера, а затем вышла через то окно, каким-то образом оставив его запертым изнутри.

– Через то окно? – переспросил доктор Фортескью, глядя в направлении, указанном собеседником. – Но сейчас оно открыто, не так ли?

– Оно открыто, потому что я сам поднял раму несколько минут назад. Мы нашли его запертым за сдвинутыми портье рами. Эстелл, которая не слышала выстрела, отказывается мне верить. Кажется, она думает, что я пьян или лгу.

Доктор Фортескью с шумом втянул в себя воздух.

– Я не слышал выстрела, – сказал он. – Но надеюсь, дальнейшее расследование не навлечет на меня аналогичных обвинений. Ибо я тоже видел эту фигуру.

Глава 8

– Вы видели ее?

– Мой дорогой Баркли, незачем так удивляться. Может быть, вы подробнее расскажете мне о происшедшем?

Представив доктору Ника и Гэррета, Пеннингтон Баркли дал краткий, но выразительный отчет о случившемся.

Доктор Фортескью слушал, переминаясь с ноги на ногу. Это был худой долговязый мужчина с продолговатой головой, кое-где покрытой прядями каштановых волос, с высоким лбом и задумчивыми светло-голубыми глазами, окруженными морщинками.

– Ну и ну! – воскликнул он, когда повествование было окончено. – Проблема запертой комнаты, не так ли? Но это не единственная интересная проблема.

– О чем вы, Нед?

– Я здесь сравнительно недавно, – обратился доктор Фортескью ко всем присутствующим. – Меня пригласили в качестве… э-э… врача, живущего при больном, после смерти старого джентльмена в марте. Если бы я страдал избытком воображения, то назвал бы этот дом нездоровым. Не по медицинским причинам – сырости здесь куда меньше, чем кажется. И тут имеются все удобства, к которым я привык. Превосходный винный погреб! Ванные просто сибаритские! В каждой спальне есть горячая и холодная вода плюс розетка для электробритвы. Вы, сэр… – он посмотрел на Ника, – наследник из Америки, о котором столько говорили?

– Я считался наследником.

– Значит, семейные разногласия улажены? Ваш дядя не рассчитывал на это, хотя он слишком вежлив, чтобы сказать вам такое. Надеюсь, они улажены по-дружески?

– Да, – заверил его Ник.

– „По-дружески“ – это мягко сказано, доктор! – вмешалась Дейдри. Единственное разногласие заключалось в том, что они соревновались друг с другом в уступках. В жизни не видела, чтобы два человека так быстро поладили, как мой муж и Ник.

– В самом деле, миссис Баркли? Может быть, мне лучше проверить?

Несмотря на неряшливый, неуклюжий вид и хрипловатый голос, свидетельствующие о крайней неуверенности, доктор Фортескью так решительно двинулся вперед, что Пеннингтон Баркли отступил на несколько шагов и вытянул руку, словно защищаясь от нападения.

– Проверить? – переспросил он. – Что вы имеете в виду?

– С вашего позволения, я хочу осмотреть вас – в частности, проверить пульс. Возможно, я иногда манкирую моими обязанностями, но я так же не хочу, чтобы меня считали пренебрегающим симптомами, как и доктор Джон Х. Уотсон. Ваше лицо, мой дорогой, способно встревожить даже непрофессионала. К тому же тот факт, что…

– Одну минуту! – прервал его Пеннингтон Баркли.

Доктор остановился. Хозяин дома поднял правую руку и взглянул на пальцы, потом поднял левую, в которой сжимал пару резиновых перчаток.

– Временами я бываю таким же рассеянным, как Эстелл, – сказал он. – Не сообщит ли мне кто-нибудь, когда я успел снять эти чертовы перчатки? Я надел их, чтобы кое-что продемонстрировать, а потом забыл о них. Эндрю, когда я их снял?

– Боюсь, что не помню, – ответил мистер Долиш. – Честно говоря, я не видел особых оснований следить за этим.

– Может быть, ты нам поможешь, Ник? Когда я снял перчатки?

Ник развел руками:

– Вы все время жаловались, дядя Пен, какие они неудобные. По-моему, вы сняли их и зажали в левой руке, прежде чем подойти к окну и открыть его. Но это только мое впечатление – я не могу в этом поклясться. Что скажешь, Гэррет?

– Вроде бы ты прав, – отозвался Гэррет, – хотя я, как и мистер Долиш, не могу вспомнить.

– Очень хорошо, – продолжал Пеннингтон Баркли, – что Нед Фортескью упомянул об удобствах. Здесь вовсе не так много удобств, как должно быть и как будет, если я останусь хозяином. Во время войны здесь распоряжались военные – не в Грингроув, но в Лип-Хаус. На побережье нет даже электрического кабеля.

– Простите, дядя Пен, – возразил Ник, – но вы что-то путаете. Здесь был электрический свет, даже когда я был мальчишкой.

– Я имел в виду не свет, а кабель, соединенный с электростанцией. – Он сунул перчатки в левый карман жакета, словно стремясь поскорее убрать их с глаз долой. – Фактически, Ник, у нас есть частная электростанция, которая, если помнишь, постоянно выходила из строя и погружала дом в темноту в самый неподходящий момент. Твой дед умел ее чинить, если нельзя было вызвать монтера, а я нет, что давало ему повод насмехаться надо мной. Я упоминаю об этом потому…

– Потому что хочешь меня отвлечь, не так ли? – воскликнула Эстелл. – Ты не желаешь, чтобы я сказала то, что должна, но я все равно это сделаю, как бы ты ни пытался меня остановить!

– Держи себя в руках, Эстелл. Я упоминаю об этом, леди и джентльмены, потому что это имеет отношение к нашей проблеме.

. – Какое? – не унималась его сестра, размахивая сумкой и банкой с медом.

– Как я сказал, я не умею ремонтировать электроприборы. Мой единственный практический талант заключается в умении открывать замки. Дайте мне кусок проволоки или хотя бы скрепку… – казалось, Пеннингтон обращается к самому себе, хотя он смотрел на Эстелл, – и я открою почти любой замок. Что до твоего единственного таланта, Эстелл, то мы не будем его обсуждать, так как до сих пор у тебя не было случая им воспользоваться. А теперь смотрите сюда!

Он подошел к левому окну, указал рукой на лужайку и обернулся:

– Визитер в мантии и маске вышел через это окно, оставив его запертым изнутри. Как он это сделал? Если бы там был замок, я смог бы вам это продемонстрировать. Но замка там нет.

Как уже упоминалось, там есть крепкий металлический шпингалет, который оказался надежно закрытым. Следовательно…

– Я снова спрашиваю вас, дядя Пен, – прервал его Ник. – Теперь, когда вы обследовали окно и знаете, в чем проблема, вы по-прежнему вполне уверены, что этот парень не мог прятаться за портьерами и выскользнуть через соседнюю комнату, когда вы не смотрели в его сторону?

– Вполне ли я уверен? На такой вопрос нельзя ответить твердо, чего бы он ни касался. Я не думаю, что это произошло, но в то же время…

– Чушь, чушь и еще раз чушь! – вскричала Эстелл. – Ты просто хочешь, чтобы мы проглотили твою нелепую историю, не задавая вопросов.

– Нелепую? Но ведь ее подтверждает Нед Фортескью.

– Вот как? Если дорогой доктор поклянется в чем-нибудь, я ему поверю, каким бы невероятным это ни выглядело. Но что именно он подтверждает?

Доктор Фортескью провел рукой по лицу, словно массируя его, потом обратился к Нику и Гэррету:

– Мисс Баркли льстит мне, джентльмены. Я редко бываю полностью в чем-нибудь уверен. Мои недостатки разнообразны и многочисленны, хотя я пытаюсь их компенсировать. Я слишком много пью, как вы скоро услышите, если только уже не услышали. Но я никогда не пьянею, а мисс Баркли может подтвердить, что этим вечером я не пил ничего. После обеда, как вам, возможно, уже сообщили, мы разошлись в разные стороны. Моя спальня, хотя и гораздо меньше библиотеки, расположена прямо над ней в конце западного крыла. Два ее окна находятся в фасадной стене и выходят на север, а третье на запад. Я поднялся в спальню около половины девятого. В конце обеда мой друг Баркли угостил меня отличной сигарой, и у меня было достаточно чтива.

– Несомненно, профессионального чтива? – напыщенно осведомился Эндрю Долиш. – Вы читали „Британский медицинский журнал“?

– Нет, сэр. Люди моей профессии не так часто посвящают медицине свободное время, как врачи, которых вы видите по телевизору. Вообще-то я читал детективный роман. Это кажется вполне подходящим чтением в данной ситуации, хотя в доме не произошло (и, будем надеяться, не произойдет никогда) никаких убийств. Тем не менее, когда я докуривал в спальне сигару и дочитывал пятую главу, нельзя сказать, чтобы я был полностью удовлетворен. За обедом возникло предположение, – возможно, скорее предчувствие, чем предположение – что, когда прибудет новый наследник, начнутся неприятности. Какого рода неприятности, никто не объяснял, да меня это и не касается.

Когда с сигарой было покончено, а в романе произошло преступление и началось расследование, мне показалось, что я слышу, как гудит мотор автомобиля на подъездной аллее. „Едва ли это вернулась миссис Баркли“,подумал я. Мои часы показывали всего четверть девятого. Миссис Баркли еще не могла даже встретить поезд.

Но я был достаточно любопытен, чтобы посмотреть в северное окно. Это оказалась машина молодого Хьюго Долиша – сына нашего друга. Он обменялся несколькими словами с мисс Баркли, которая открыла ему парадную дверь, отвел машину за угол дома и ушел пешком.

После этого, – продолжал доктор Фортескью, взъерошив остатки волос, – я закрыл окна, сдвинул портьеры и включил свет. Еще не совсем стемнело, но от Солента веяло холодом, а я, как вы можете судить по моей одежде, не люблю холода.

Я снова начал читать, но не мог сосредоточиться. У меня не выходило из головы скорое возвращение из Брокенхерста миссис Баркли с остальными. Но кто я такой, чтобы об этом думать? Нахлебник за столом благодетеля, с которым, правда, обращаются любезно и даже с некоторой долей уважения…

Пеннингтон выпрямился.

– Это абсолютная чепуха, дружище! – запротестовал он. – Я и понятия не имел о ваших чувствах! Если вы считаете себя нежеланным гостем…

– Бывают моменты, когда приходится смотреть в лицо правде.

– И вы утверждаете, что…

– Да, утверждаю. Ведь если поразмыслить, какова моя функция в этом доме? – усмехнулся доктор Фортескью. – Выполнять мои обязанности и вести себя прилично. Свои обязанности я выполнял, но вел ли я себя прилично? В данную минуту я в этом сомневаюсь.

Наверно, было без чего-то десять, когда я поднялся со стула. Я выключил свет, кроме маленькой лампочки над умывальником, включил электробритву и воспользовался ею, так как, по-моему, в этом нуждался. А теперь скажите, – он посмотрел на Ника, – когда вы и другие подъехали к дому и вскоре побежали к нему, вы видели свет где-нибудь на втором этаже?

– Не видел нигде, – ответил Ник.

– А вы, мистер Эндерсон?

– Тоже нет.

– Вы и не могли его видеть. Занавеси в моей спальне – и это вам подтвердит мисс Баркли – из плотного светонепроницаемого материала, применявшегося для затемнения во время войны. Пока я брился, я ничего не слышал, да это и понятно – едва ли какой-нибудь звук мог дойти сквозь закрытые окна и плотные портьеры до ушей человека, пользующегося электробритвой, его могло зарегистрировать только мое подсознание. Не знаю, что меня заставило вдруг отложить бритву, выключить лампочку над умывальником, ощупью добраться к западному окну, отодвинуть портьеру и выглянуть наружу.

Напротив западной стены дома, джентльмены, находится большой сад, окруженный высокой тисовой изгородью и разбитый между аллеями с такими же изгородями по бокам. Сад имеет четыре входа, расположенные в соответствии с четырьмя сторонами света. Один из них – вы можете увидеть его, подойдя к любому окну, – находится прямо напротив левого окна библиотеки.

Итак, я посмотрел в окно моей спальни, находящееся над этими окнами, как раз между ними. Еще не совсем стемнело. Между мной и садом тянулась лужайка длиной около шестидесяти футов. И там, джентльмены, я увидел…

– Да? – поторопил его Пеннингтон. – Не останавливайтесь, Нед. Что вы увидели?

– Я увидел фигуру в черной мантии, – ответил доктор Фортескью.

Последовала пауза.

– Не могу дать никакого описания, – продолжал доктор, – тем более что фигура повернулась спиной ко мне. Некто мед ленно двигался в направлении дома и уже приблизился к входу в сад. В этот момент я услышал внизу чей-то голос, который вроде бы крикнул: „Пошли!“

– Верно, – кивнул Ник Баркли. – Мы замешкались, прежде чем побежать за угол дома. Вот я и крикнул. Что дальше, доктор?

– Вы не догадываетесь? Я распахнул окно – оно створчатое и открывается, как маленькая дверь. Окно открылось почти беззвучно – в любом случае вы были слишком заняты. Трое мужчин – вы сами, мистер Эндерсон и наш друг Долиш бежали внизу. Снова послышались голоса, в том числе нашего доброго хозяина, которому следовало бы сделать карьеру на сцене или в кино, и я понял, что не произошло ничего серьезного.

Я закрыл окно, задернул портьеры и включил свет, потом сел и задумался. Вроде бы все было в порядке, но тем не менее… Я выдержал подобающий промежуток времени, хотя минуты тянулись невыносимо долго, а затем спустился узнать, что случилось.

Осталось добавить лишь одно – это касается фигуры в черной мантии, которую я видел у входа в сад. В своем рассказе мистер Баркли подчеркивал, что визитер казался настроенным очень злобно. Я не могу это подтвердить фантазии приносят лишь вред, Я избегаю говорить о своих впечатлениях, которые могут быть неверными. Мне показалось, что, когда вы трое подбежали к окнам библиотеки и мистер Баркли направился к правому окну, фигура в черной мантии подняла руку, словно танцор, делающий триумфальный жест, и метнулась в сад. Это все.

– Если вы спросите меня, – заявил Ник и также поднял руку, словно принося присягу, – то этого вполне достаточно. Может быть, вы не склонны к фантазиям, доктор Фортескью, но ваш рассказ превосходен. Ну, тетя Эсси, что вы теперь скажете о приключении дяди Пена?

– Полная чушь, Ники! Я не верю ни единому слову!

– Вы не верите доктору Фортескью?

– Я не верю ничему, что говорит Пен. У нас есть только его слова о том, что кто-то стрелял в него! Очевидно, он выдумал все это, чтобы напугать нас, и сам выстрелил, чтобы сделать историю правдоподобной.

– На это обвинение, – возразил ее брат, – я могу ответить, что моя история никому не кажется правдоподобной – даже мне самому. И откуда взялся холостой патрон? Револьвер был заряжен холостыми, хотя я никогда их не покупал.

– Ты так говоришь. Но откуда нам знать, что так и было. Пожалуйста, выслушайте меня! – взмолилась Эстелл. Она медленно взмахнула банкой с медом, словно дирижируя оркестром. – Я не слишком умна, но вы знаете, что я медиум, и мне кажется, я могу объяснить вам, что произошло. Разумеется, Пен все это выдумал. Но нас всегда ожидает наказание за грехи, не так ли? Пен ничего не видел – он лжет! Он не верит, что духи могут возвращаться из могилы. Но кто-то здесь был и наблюдал за ним. Вы знаете, что доктор Фортескью видел на лужайке?

Доктор в отчаянии массировал лицо.

– Мадам, – сказал он, – я видел кого-то в черной мантии – вот и все. Уже не впервые я слышу эти нелепые разговоры о призраках…

– Вы думаете, что стоите обеими ногами на земле. Но это не совсем так. Вы из тех, кто видит скрытое от других глаз. Вы говорили, что почувствовали холод, верно? Я тоже почувствовала холод, когда увидела призрак старого судьи. И здесь тоже ужасно холодно.

После недолгого колебания Эстелл направилась к правому окну, которое весь вечер было открыто. Хотя ей мешали сумка и банка с медом, она опустила раму, заперла окно и сдвинула занавеси. Потом она повернулась и быстро шагнула к левому окну, где стоял Пеннингтон.

– Пропусти меня, Пен. Я закрою и это окно.

– Нет, не закроешь, Эстелл. Отойди и не трогай окно.

– А если призрак все еще там? Осторожно, Пен! Он и сейчас может появиться и покончить с тобой. Спрашиваю в последний раз: ты дашь мне пройти?

– В последний раз отвечаю: не дам. С нас довольно этой чепухи.

– И ты еще говоришь о чепухе?

– Да. Я не буду безучастно смотреть, как ты, подобно Глендауэру [29], вызываешь духов из бездны.

– Ты грубый, бесчувственный глупец!

– Но в твоей болтовне, Эстелл, может быть микроскопическое рациональное зерно. Давайте постараемся его отыскать. Что бы здесь ни происходило, корни этого таятся в прошлом.

Несмотря на призыв к логике и разуму, слова Пеннингтона побудили его сестру отбросить всякую сдержанность.

– Прошлое! – истерически закричала Эстелл. – Это все, что тебя интересует, не так ли? Этот дом! Твои книги! Разумеется, когда твоя хорошенькая секретарша не попадается тебе на глаза! Я не сомневаюсь, что она славная девушка, если Дейдри ручается за нее. Но, по-твоему, мы не замечаем, как ты на нее смотришь?

– Это ложь, – четко произнес Баркли. – Ты сравниваешь меня с сэром Хорасом Уайлдфером?

– Я не сравниваю тебя ни с кем!

– Надеюсь, хотя бы не с ним! Видит Бог, я достаточно стар и порядком устал от этого мира. Я не обладаю никакими пороками судьи Уайлдфера, особенно его злобой. И все же ключ к происходящему в этом доме можно найти в событиях двухсотлетней давности. Призраков не существует, но атмосфера многих домов действует на людские умы так же ощутимо, как шепот на ухо. Имеется другой памфлет – который не читали ни ты, ни Дейдри, ни даже бедная мисс Уордор, чью репутацию ты порочишь, – указывающий, что судью отравил кто-то из членов его семьи. Это могло оставить в атмосфере ядовитую ауру, сохраняющуюся и поныне.

– Продолжаешь лгать, не так ли?

– О чем ты, черт возьми? – взвился Пеннингтон.

– Ты много раз говорил, что призрак ни разу не показывался с викторианских времен вплоть до этого года, когда его увидели миссис Тиффин и я, – затараторила Эстелл. – Но его много лет назад видел наш дорогой отец, и ты должен об этом знать! Выходит, ты опять лгал? Если бы только ты не был так жесток ко мне…

– Я стараюсь быть к тебе добрым, Эстелл, видит Бог! Но я действительно не был осведомлен, что наш отец видел призрака судьи или кого-либо другого если это так, думаю, он, несомненно, проклял его с берегов Стикса [30]. Что касается моей доброты…

– И все это в такой момент! За пятнадцать минут до приема в честь моего дня рождения, когда мы должны собраться за столом, когда пришло время для радости и семейной вечеринки…

– Этим вечером, Эстелл, ты выказала свои родственные чувства в полной мере!

– Но я очень привязана к тебе!

– В таком случае, сестрица, умоляю тебя воздержаться от слез и, самое главное, не размахивать банкой с медом, как будто ты собираешься проломить ею чью-то голову. Ради бога, Эстелл, осторожнее!

Но по иронии судьбы именно в этот момент все и произошло.

Стеклянная банка во время очередного жеста дамы задела о каминную полку. Верхняя ее часть разлетелась на кусочки, пара унций меда с силой катапульты угодили в левую сторону жакета Пеннингтона Баркли и начали медленно стекать вниз.

Хозяин дома застыл как вкопанный – его изможденное лицо было бесстрастным.

– Раз, два, три, четыре… – стал он считать, закрыв глаза. – Пять, шесть, семь, восемь…

Эстелл отнюдь не выглядела обескураженной. Поставив треснувшую, но целую нижнюю часть банки на каминную полку, она ногой столкнула в очаг осколки стекла.

– Не будь таким раздражительным, Пен! Я очень сожалею, но ведь это твоя вина, не так ли? К тому же у тебя в гардеробной еще несколько таких жакетов.

– Точнее, два.

– Тогда иди переоденься, дорогой, и не устраивай сцен! Ты ведь будешь председательствовать на моем приеме, верно? Если, конечно, ты не забыл своего обещания…

– Не забыл. – Вытащив из правого кармана носовой платок, Пеннингтон принялся счищать им пятно от меда на груди, но вскоре отказался от этого намерения и сунул платок в карман. Мед впитался в ткань и перестал капать. Я ничего не забыл. Но твое чувство времени, Эстелл, оставляет желать лучшего. – Он взглянул на ручные часы. – Сейчас еще даже не без двадцати одиннадцать. Я, конечно, буду председательствовать на твоей церемонии. Если только…

– Что, если только?

– Если привидение из восемнадцатого столетия, согласно твоему пророчеству, не заявится через это окно и не утащит меня…

– Не надо, Пен!

– Но у тебя остается Ник, истинный глава семьи, который будет председательствовать вместо меня. А теперь, леди и джентльмены, я намерен переодеться. Вы можете счесть меня излишне привередливым, но я ненавижу показываться в грязной одежде. Я чувствую себя не только перепачканным медом, но и покрытым насекомыми. Вам же, хотя это может показаться невежливым, я предлагаю покинуть библиотеку. У меня осталось последнее замечание, предназначенное для ушей моей сестры, потом мы должны будем расстаться до одиннадцати часов.

– Нет, Пен, это я хочу кое-что сказать тебе. – Мощное контральто Эстелл звучало в библиотеке не хуже баритона ее брата. – Ответь мне на вопрос, ради моего и твоего душевного спокойствия! Как ты намерен поступить со своей блондинкой секретаршей? Неужели ты отвергнешь законную супругу и предпочтешь эту девушку?

– Ты абсолютно не права, Эстелл. Мисс Уордор ничего для меня не значит, и, видит бог, я ничего не значу для нее. Меня мучает совсем другая проблема – она не дает мне покоя.

– И что это за проблема?

– Кто отравил старого грешника в его собственном доме? – ответил Пеннингтон Баркли. – Сможем ли мы когда-нибудь узнать правду?

Настал момент, которого так ждал Гэррет Эндерсон.

Послышался щелчок, и дверь в коридор, откуда вошел доктор Фортескью, вновь приоткрылась. В проеме стояла Фей, Уордор, и на ее лице по какой-то причине был написан ужас.

Она выглядела так же, как в момент, когда Гэррет впервые увидел ее в поезде – бело-голубое платье, голубые туфли на босу ногу, – и так же теребила черепаховый портсигар. Но на сей раз оттуда не вылетела сигарета. Портсигар выскользнул из ее руки, упал на ковер и открылся, демонстрируя ряд сигарет с фильтром, придерживаемых полоской меди. Фей повернулась и выбежала, хлопнув дверью.

– Фей! – крикнула ей вслед Дейдри Баркли. – В чем дело?

Она тоже кинулась в коридор. Гэррет направился к портсигару…

Образ Фей, острое ощущение того, что она много для него значит, сразу свели на нет все иные соображения. Его больше не заботило, как они разыграют фарс первой встречи. Тем более, что у него появился предлог догнать ее.

– Вы уронили портсигар! – крикнул Гэррет.

Уловка не была удачной. Он поднял портсигар, обернулся, встретил иронический взгляд Ника и устремился в коридор за двумя женщинами.

Глава 9

Коридор, широкий и устланный мягкими коврами, хотя и тускло освещенный, тянулся на запад к еще одному занавешенному окну. Северная сторона этого крыла, очевидно, содержала только две длинные комнаты – библиотеку и гостиную, расположенные друг за другом. Выйдя из библиотеки, Гэррет увидел напротив три запертые двери. Вероятно, они вели в три комнаты на южной стороне коридора.

Дейдри Баркли стояла у средней двери, держась за ручку и словно охраняя вход. Она выглядела напряженной и встревоженной. Гэррет подбежал к ней.

– Где Фей? – спросил он.

– Она здесь – в бильярдной.

Карие глаза Дейдри уже не казались спокойными. Охваченная паникой, она вцепилась в руку Гэррета и заговорила быстро, как Эстелл:

– На этой стороне три комнаты. Одна – слева от меня, ближайшая к окну в конце коридора – музыкальная комната. Другая, справа от меня, – кабинет мистера Баркли. За ней… – Дейдри указала на восток, – коридор, выходящий в Центральный холл. Дальше, в восточную сторону, еще один коридор, утренняя комната и столовая, а позади буфетная дворецкого и комната экономки, хотя здесь не было ни того, ни другой с Первой мировой войны. Но это не важно. Гэррет… вы не возражаете, что я называю вас по имени?

– Конечно нет!

– Вы ведь старый друг Ника, не так ли?

– Да, но откуда вы знаете?

– И вы с Фей… Но это не имеет значения. За этой дверью бильярдная, но старый мистер Баркли установил там два столика для пинбола.

– Старый Кловис?

– Да. Он любил пинбол не меньше, чем бильярд. Мистер Кловис заказывал настоящие игральные машины в той фирме, которая снабжает лондонские салоны развлечений. Он даже приспособил чашу с монетами у каждого столика, чтобы все могли играть. Я никогда не видела его смеющимся, но иногда он улыбался, бросая пенни в щель и вызванивая очки на пинбольной машине.

– Вы говорили о Фей…

– Она только что вбежала в бильярдную, но не смогла запереть дверь там нет ключа. Вы не знаете историю Фей, верно? Не знаете, что с ней случилось?

– Нет, не знаю.

– Ну так узнаете сейчас. Каких только несчастий с ней ни произошло, а тут еще мой муж с этой фразой про отравление… Может быть, для нее было бы лучше все вам рассказать. Поговорите с ней, только помягче.

– Постараюсь.

И тут случилось непредвиденное.

– Прошу прощения, мэм, – послышался женский голос. Со стороны центрального холла появилась опрятная, довольно хорошенькая девушка лет восемнадцати-девятнадцати. Дейдри, столь же опрятная и более чем хорошенькая в своих черных слаксах и оранжевом свитере, быстро обернулась:

– Да, Филлис?

– У парадной двери два джентльмена.

– В такое позднее время? Кто они, Филлис? Что им нужно?

– Один из них – большой толстый джентльмен, весь надутый, как парус на ветру. Он говорит, что его зовут Фелл.

– Фелл? – воскликнул Гэррет, чувствуя, что события происходят слишком быстро. – Доктор Гидеон Фелл?

– Да, сэр. – Филлис снова обернулась к Дейдри: – Другой джентльмен помоложе и не толстый. Я позвала Фебу, а она говорит: „Это не джентльмен, а полисмен в штатском“. Не знаю, мэм, может, так и есть. По-моему, он шотландец, хотя по разговору так не скажешь.

– Филлис, его зовут Эллиот? – осведомился Гэррет. – Депьюти-коммандер отдела уголовного розыска?

– Эллиот! Я так и думала, что он шотландец! Но я не знала, что им ответить, мэм. Я сказала толстому джентльмену, что здесь никто не болен, и доктор у нас уже есть. Но джентльмен ответил, что он не такой доктор и что мистер Пен посылал за ним.

– Мистер Пен посылал за ним? – переспросила Дейдри.

Но их снова прервали. Сразу после появления Филлис дверь в библиотеку открылась. Некоторое время находящиеся в комнате прислушивались к разговору, а последние слова Дейдри подали сигнал к всеобщему исходу из библиотеки.

Первым вышел доктор Фортескью, который проковылял по коридору и скрылся в музыкальной комнате в заднем юго-западном углу дома. Следующей появилась Эстелл, двигающаяся быстрой кошачьей походкой, но задержавшаяся у двери бильярдной рядом с Дейдри и Гэрретом. Последними показались Эндрю Долиш и Ник, который закрыл за собой дверь.

– Прошу прощения, Эстелл, – заговорила Дейдри, – но Пен действительно посылал за доктором Гидеоном Феллом?

– Посылал он или нет, моя дорогая, но я хочу видеть доктора Фелла. Где эти двое мужчин, Филлис?

– У парадного входа, мисс Эстелл. Я сказала им…

– Ты должна была проводить их в гостиную. Не важно, я это сделаю. Эстелл повернулась к Дейдри. – Понимаете, дорогая, Пени немного знаком с добрым доктором. По крайней мере, они вели переписку на литературные темы. Сейчас доктор Фелл остановился в отеле „Полигон“ в Саутгемптоне – об этом сообщалось во вчерашнем „Эхе“. Кто-то представил в колледж Уильяма Руфуса в Саутгемптонском университете якобы оригинальную рукопись „Соперников“ Шеридана [31], и доктор Фелл приехал определить ее подлинность. „Соперники“… Это ведь тоже восемнадцатый век, не так ли?

– Разумеется, – согласился подошедший мистер Долиш. – Если нам повезет, мы рано или поздно выберемся из этого злосчастного столетия. А теперь, так как вы настаиваете, чтобы я просмотрел эти бумаги, я лучше отправлюсь домой. Вы сказали, машина на подъездной аллее?

– Возле гаража. Хью оставил для вас макинтош, хотя я уверяла его, что дождя не будет. А сейчас я должна поздороваться с доктором Феллом и рассказать ему…

– Да, но не вы одна, тетя Эсси, – прервал Ник. – Коль скоро дядя Пен выставил нас из библиотеки, я тоже хочу повидать доктора Фелла. Он единственный человек, который в состоянии нам помочь. Спросите Гэррета! Он близкий друг доктора Фелла и может нас представить. Пошли, старина, сейчас мы…

– Нет, – перебил его Гэррет, которому образ Фей не давал подумать ни о чем другом. – Иди и представляйся сам – он будет рад тебя видеть. Извини, но у меня сейчас другие дела.

– Идите в комнату, Гэррет! – шепнула Дейдри. – Я буду держать оборону, если понадобится. Нужно дать бедняжке отдохнуть от дурных шуток и двусмысленных замечаний. Идите!

Гэррет повернул ручку, скользнул внутрь, закрыл за собой дверь – и застыл как вкопанный.

Это была просторная комната с дубовыми панелями и резиновыми циновками. Три георгианских створчатых окна, закрытые, но не занавешенные, выходили на лужайку, видны были деревья и пролет каменной лестницы, спускающейся через кустарник к Лип-Бич. Над белой линией прибоя поднялся бледный полумесяц, предвещающий дождь.

В душной комнате свет горел под балдахином, находящимся над бильярдным столом. Единственным другим источником освещения служила стеклянная вертикальная панель пинбольной машины у левой стены. Фей стояла у пинбольного стола, не глядя на него. Несколько секунд она не смотрела и на Гэррета, потом повернулась к нему, подняв голову. Духота в помещении действовала на легкие Гэррета, а выражение лица Фей – на его сердце.

– Фей…

– Ты нарочно последовал за мной, не так ли?

– Конечно. Разве ты не знаешь, что я всегда буду за тобой следовать?

– В какой-то момент мне этого хотелось. Но теперь я думаю, что тебе не стоило этого делать. Это нехорошо, Гэррет!

– Нехорошо думать, что все в мире так плохо. Ник бы сказал: „Перестань распускать нюни, малышка“. К сожалению, я не умею так говорить. Может быть, сыграем в пинбол?

– Нет!

– Давай хотя бы попробуем. Смотри!

На светящейся панели виднелась надпись красными буквами: „Африканское сафари“. Фигура охотника в тропическом шлеме и рубашке цвета хаки направляла ружье в сторону желто-зеленой растительности, очевидно обозначающей джунгли. Рядом с пинбольным столом стоял табурет с глиняной чашкой, наполненной монетами. Гэррет взял один пенни, опустил его в щель и оттянул ручку назад. Пружина выпустила шесть маленьких, но тяжелых металлических шариков, направив один из них на дорожку сбоку стола.

Гэррет оттянул ручку до отказа.

– В былые времена, когда табак не облагался такими пошлинами, можно было выиграть пять сигарет, набрав двадцать пять тысяч очков. Давай посмотрим, что произойдет теперь.

Он отпустил ручку с громким щелчком.

Шарик вылетел с дорожки и быстро завертелся. Весь стол, казалось, ожил. На экране замелькали призрачные фигуры: лев появился из джунглей, прыгнул и получил пулю. Шарик стал бешено вращаться под звон колокольчиков и мелькание разноцветных огоньков, потом исчез. Гэррет посмотрел число очков, обозначенное красными цифрами внизу панели.

– Шесть тысяч, – сказал он. – Со львом мы разделались. Теперь на очереди носорог и крокодил. Займемся ими или поищем другой метод борьбы с твоим приступом уныния?

– Бесполезно. – Фей шагнула назад, держа под мышкой сумочку. – Я говорила, что это грязная история, но ты не знаешь, насколько она грязная. Ты думаешь, что можешь все понять, так как читал о таких вещах. Но этого не в силах понять никто, кого это не коснулось и не потащило на дно.

– Чего „этого“?

– Убийства, – ответила Фей. Она отошла еще дальше, прижимая к себе сумочку. – Конечно, это не было убийством, но некоторые думали иначе. Они считали, что это сделала я, – даже теперь меня могут арестовать. Этим вечером я шла по подъездной аллее следом за этими людьми.

– О чем ты, дорогая? За кем ты шла?

– За доктором Феллом и мистером Эллиотом! Они оставили машину у въезда на аллею. Я приехала на автобусе из Саутгемптона, пошла по траве, чтобы они меня не услышали, и проскользнула в заднюю дверь. Мистер Эллиот – третий по званию в отделе уголовного розыска; старше него только коммандер и заместитель комиссара. А доктор Фелл… думаю, я могла бы рассказать ему кое-что, но он в некотором отношении пугает меня еще сильнее. Один раз мне показалось, что мистер Эллиот повернулся и посмотрел прямо на меня. Не думаю, чтобы мы когда-нибудь встречались, но он мог видеть мою фотографию. Раз они здесь, все выйдет наружу, и ты окажешься в этом замешанным. Хотя мистер Баркли, очевидно, уже обо мне знает. Слышал, что он сказал в библиотеке? „Кто отравил старика в его собственном доме? И поможет ли нам это узнать правду?“ Ты знаешь, о чем он говорил, Гэррет?

– Да, знаю. Он говорил о сэре Хорасе Уайлдфере, судье, жившем в восемнадцатом веке, который устраивал здесь невесть что.

– Не может быть! Он имел в виду старого мистера Джастина Мейхью из Дипдин-Хаус неподалеку от Барнстоу в Сомерсете.

– Фей, ты спятила! И кто такой этот мистер Джастин Мейхью из какого-то там Хауса в Сомерсете? Кем бы он ни был, Пеннингтон не говорил о нем ни единого слова.

– Может быть, я спятила. Иногда я сама так думаю. Я только знаю, что теперь все станет известным и тебя вываляют в грязи заодно со мной.

К этому моменту Фей уже добралась до окна. Позади нее луна светила над Солентом. Близость Фей – ее темно-голубые широко расставленные глаза под темными изогнутыми бровями, очертания ее рук и плеч – слишком ярко напоминала ему о такой же луне в другое время и в другом месте и о сценах, которые она тогда освещала.

– Ты в самом деле думаешь, что меня может оттолкнуть то, в чем ты замешана? Между прочим, я говорил, что люблю тебя?

– О, как бы я хотела, чтобы ты мог сказать мне это. Но ты не должен. И не трогай меня, пожалуйста! Я могу наделать глупостей, и тогда все станет еще хуже. Стой на месте, Гэррет, и слушай!

– Ну?

– Мое имя, прежде чем я изменила его законным образом по одностороннему обязательству, было Фей Саттон. Это произошло более года тому назад – в марте шестьдесят третьего. Как по-твоему, насколько часто встречается фамилия Саттон?

– Не думаю, чтобы она была очень распространенной.

– Тогда ты ошибаешься. В лондонском телефонном справочнике четыре колонки Саттонов – от А. Саттона в Торринг-Парке до Саттон-Вейна в Стэнхоуп-Гарденс и Саттон-фиша с Грейт-Портленд-стрит. К тому же…

– К тому же есть еще Саттон-ин в Кэмберуэлле и Саттон-Заг в Колни-Хэтч? Почему ты не смеешься, Фей? Это пошло бы тебе на пользу.

– Потому что это не смешно, дорогой.

– Ладно. Давай договоримся, что мы не будем надрываться от хохота только потому, что кого-то зовут Саттон. Если подумать, это чертовски хорошая фамилия. А теперь – что все это значит?

Фей отошла к бильярдному столу, бросила на него сумочку и с отчаянием посмотрела на Гэррета.

– В начале шестьдесят второго года, еще под фамилией Саттон, я откликнулась на объявление и стала секретарем мистера Мейхью, ушедшего на покой биржевого маклера. Барнстоу – маленькая деревушка в Уэст-Кантри, милях в шести от Бата. Мистер Мейхью был старше мистера Баркли и не похож на него, хотя тоже был склонен к меланхолии. Мы с ним отлично поладили. Летом он попросил меня выйти за него замуж.

– Поладили, говоришь? Ты была его…

– Нет! – Фей широко открыла глаза. – Как я уже говорила тебе, я не пуританка и никогда ею не притворялась. Но на твой вопрос я отвечаю – нет, нет и еще раз нет!

– А что ты ответила на его предложение?

– Разумеется, тоже нет. Мистер Мейхью был вдовцом со взрослыми сыном и дочерью. Но дело даже не в его возрасте. Он был довольно странным человеком и не слишком мне нравился – я даже побаивалась его. К тому же меня всегда пугал брак, так как я привыкла сама зарабатывать себе на жизнь. Но он, казалось, отмахивался от всех моих доводов. Мистер Мейхью заявил, что мне лучше выйти за него, так как он составил завещание в мою пользу. А затем одним октябрьским утром его нашли умершим от чрезмерной дозы снотворных таблеток. На дознании выяснилось, что у мистера Мейхью был рак. Его врач сообщил ему это, и он согласился на операцию, которая могла его спасти, но потом предпочел покончить с собой. Мистер Мейхью действительно составил завещание в мою пользу, но не подписал его. Однако люди говорили, что я не знала об отсутствии подписи. Хуже всего то, что это были мои таблетки пузырек он взял в моей комнате. Теперь ты понимаешь, Гэррет?

– Да.

Голос Фей дрогнул:

– Постоянные разговоры, сплетни, перешептывания! Полицейский инспектор: „Ну, мисс, если вы снова мне расскажете…“ Коронер на дознании: „Разумеется, мисс Саттон…“

– А каков был вердикт?

– Самоубийство в состоянии психической неуравновешенности. Но, думаешь, это помогло? „Ну, мисс, это только вердикт коронера – мы всегда можем от него отказаться, если найдем доказательства чего-то другого“. И сын с дочерью туда же! „Почему вы все еще здесь? Раз вы отвергли старика, то почему продолжали у него работать?“ А куда я могла уйти?

– Спокойно, Фей!

– „Вы думали, что сумеете его одурачить? Думали, он забудет, что делал вам предложение? Вы не знали, что он не подписал это завещание?“ И где бы я ни появлялась, репортеры меня фотографировали. Пресса никак не унималась. Неужели ты не читал об этом в газетах, Гэррет?

– Если ты помнишь, в октябре шестьдесят второго меня не было в Англии. Я находился в Нью-Йорке, наблюдая за мерзостью под названием „Дворец дяди Тома“.

– Впрочем, возможно, шумиха была не такая уж сильная – мы всегда преувеличиваем то, чего боимся. Я думала, что сойду с ума. Мой рассудок спасло лишь то, что я не фотогенична.

– Не фотогенична? Если ты имеешь в виду…

– Только, пожалуйста, не делай мне комплиментов! Я имела в виду лишь то, что плохо получаюсь на фотографиях. К тому же они обычно публикуют самые неудачные снимки. Но мысль о том, что меня могут узнать, заставляла меня шарахаться от камер, как будто я отравила половину своих соседей. Теперь тебе должно быть понятно, что произошло потом. Я рассказала тебе в Париже, что моя тетя умерла, оставив мне маленькое наследство. Это чистая правда. Девичья фамилия моей матери Уордор – тетя была ее сестрой. Я могла получить наследство при условии, что сменю фамилию на Уордор.

Стоя возле бильярдного стола, Фей задумчиво проводила пальцами по его краю. Электрический свет от лампы над столом поблескивал на ее гладких волосах и подчеркивал матовую бледность кожи. У западной стены стояла еще одна – неосвещенная – пинбольная машина. Не глядя в ту сторону, Фей снова повернулась к Гэррету.

– Конечно, я хотела получить наследство, – продолжала она. – Но меня пугала публичная процедура перемены фамилии. И конечно, пресса! Репортеры всегда говорят, что у них наилучшие намерения, но они становятся абсолютно безжалостными, когда чуют сенсацию. Я боялась, что они свяжут Фей Саттон, которая хочет изменить фамилию, с Фей Саттон из Дипдин-Хаус в Барнстоу, которую полиция надеялась – и все еще надеется – арестовать за убийство.

– Но ведь ты никого не убивала. Полиция не может повредить тебе, если у них нет никаких доказательств.

– Кого заботят доказательства? Достаточно подозрений, чтобы искалечить человеку жизнь.

Фей подошла к нему. Гэррет коснулся ее протянутой руки, и девушка вернулась к столу.

– Очевидно, я тревожилась напрасно. Либо наследство было слишком маленьким, чтобы привлечь внимание прессы, либо они просто проморгали это событие. Не было ни репортеров, ни камер, ни вспышек. В мае я поехала за границу и встретила тебя. Эти десять дней были самыми счастливыми в моей жизни.

Но даже рядом с тобой в Париже я не забывала о случившемся. Перед отъездом Дейдри устроила меня секретарем к мистеру Баркли – я должна была приступить к работе после возвращения…

– Этому нужно положить конец, Фей! Ты пережила трудное время, но теперь все кончено, и мы можем об этом забыть.

– Не кончено и никогда не будет кончено! Что случилось здесь этим вечером, Гэррет?

– Хотел бы я знать правду.

– Но что именно произошло? Как я говорила, я шла по аллее позади доктора Фелла и мистера Эллиота. Они беседовали о призраках, проходящих сквозь стену. Я проскользнула в дом через заднюю дверь и направилась в библиотеку сообщить мистеру Баркли, что привезла нужные ему книги и оставила их на столе в главном холле. Я могла бы поклясться, что он ничего обо мне не знает. Из газет на глаза ему попадаются только „Тайме“, „Дейли телеграф“ и, может быть, саутгемптонская „Эхо“, но даже в них он редко заглядывает. Но как только я открыла дверь…

– Он ничего о тебе не знает! Дейдри ведь сказала тебе, что его слова никакого отношения к тебе не имели.

– Дейдри сказала еще кое-что. Я выбежала из библиотеки, наверняка являя собой ужасное зрелище. Дейдри бросилась за мной. Перед тем как я спряталась здесь, она что-то выпалила о хождении сквозь стену и холостых патронах. Дорогой, ты должен мне все рассказать! – Внезапно Фей напряглась и указала рукой в сторону западной стены. – Что это, Гэррет? Что это за звуки?

Глава 10

Гэррет тоже уставился на западную стену.

– Дейдри сказала, что там находится музыкальная комната. Это проигрыватель тети Эсси. Когда все вышли из библиотеки, доктор Фортескью направился в музыкальную комнату.

– Доктор Фортескью? Значит, мы сейчас слышим…

– Мы сейчас слышим, Фей, попурри из Гилберта и Салливана на долгоиграющей пластинке. Оно началось минуту или две назад с „Корабля „Пинафор“, а сейчас перешло к „Микадо“. Аппаратура там мощная, и доктор включил звук в полную силу, так что вся комната сотрясается. Но двери закрыты, а стены достаточно плотные, поэтому слова, которые произносят певцы, едва можно разобрать.

– Ладно, Гилберт и Салливан нам не повредят. Но ты не собираешься рассказать мне, что произошло сегодня вечером?

– Не думаю, что тебе этот рассказ пойдет на пользу.

– Я, так или иначе, все узнаю рано или поздно. И предпочитаю услышать это от тебя, а не от кого-либо другого. Пожалуйста, Гэррет, не будь таким жестоким! Расскажи мне!

От духоты у Гэррета першило в горле. Он подошел к одному из южных окон и открыл его. В комнату сразу повеяло свежим воздухом; послышался шорох прибоя о гальку. История, которую ему предстояло поведать, была вовсе не из приятных. Он изложил ее как можно более кратко, начав с их прибытия в Брокенхерст и лишь слегка коснувшись эпизода, в котором было упомянуто имя Фей. Однако рассказ занял немало времени – даже музыка в соседней комнате успела дойти до громогласной кульминации, сопровождаемой звоном тарелок.

Фей внимательно слушала, иногда приближаясь к Гэррету и тут же отходя снова.

– Скажи, Гэррет, что в этой истории удивило тебя больше всего?

– Если верить рассказу Пеннингтона о визитере с револьвером – а я, несмотря ни на что, ему верю…

– Тогда что?

– Ну, если кто-то изображал призрака и выстрелил холостым патроном, то я не понимаю, что он намеревался сделать? Когда берешь револьвер, не вынимая патронов, чтобы проверить их, то оружие с холостыми патронами выглядит точно так же, как с настоящими пулями.

– Ну и что?

– Пытался ли „призрак“ всего лишь предупредить или напугать свою жертву, зная, что револьвер заряжен холостыми патронами, или же он действительно намеревался выстрелить Пеннингтону в сердце? Каков смысл этих холостых патронов и кто зарядил ими револьвер? Если это не был сам мистер Баркли…

– Это не он, – решительно прервала его Фей. – Это единственное, что я могу утверждать. Дейдри купила холостые патроны и зарядила ими оружие.

– Дейдри?

– Разумеется. Мистер Баркли некоторое время пребывал в таком состоянии, что она боялась, как бы он не покончил с собой. Дейдри не хватило духу украсть револьвер и выбросить его, как поступила бы я на ее месте. Она не говорила мне этого, но я ее хорошо знаю. Если бы револьвер просто исчез, мистер Баркли мог бы прибегнуть к газовой духовке, яду или еще бог знает к чему. Поэтому она заменила боевые патроны холостыми.

– Если подумать… – Гэррет немного помедлил. – Дейдри говорила, что приняла меры предосторожности, чтобы ее муж не мог застрелиться или еще что-нибудь с собой сделать. Она не сказала, что это за меры. Это было непосредственно перед тем, как мы услышали выстрел и подумали, что все кончено.

Фей подошла к окну и встала перед ним. Он снова почувствовал тонкий аромат ее духов.

– Слушай, Гэррет! Трагедии не произошло, но она могла и еще может произойти. Я спросила, что тебя особенно удивило в этой истории, и ты ответил мне так, как ответил бы персонаж детективного романа. Но я имела в виду не это. Ты не глуп и должен был это заметить.

– Что именно?

– Год назад, – отозвалась Фей, проведя рукой по отвороту его пиджака, – я прибыла сюда, как секретарь человека, несколько похожего на мистера Мейхью. Еще один состоятельный отшельник, любящий размышлять о собственных неприятностях! Еще один дом в сельской местности, полный раздоров даже в большей степени, чем Дипдин-Хаус! Неужели тебя не удивило, что история повторяется?

– Только в одном аспекте. У тебя было что-нибудь с Пеннингтоном Баркли?

– Нет – тысячу раз нет! Даже если бы он мне нравился – а это не так, его, помимо самого себя, интересует только Дейдри. И, по-моему, он ипохондрик – я не верю, что у него в самом деле что-то не так с сердцем.

– Значит, он не просил тебя выйти за него замуж?

– Конечно нет! Если бы он проявлял ко мне подобный интерес, я бы убежала из этого дома, как если бы за мной гнался сам сэр Хорас Уайлдфер! Очевидно, ты слышал грязные намеки этой ужасной женщины…

– Ты имеешь в виду тетю Эсси?

– Разумеется, я имею в виду мисс Баркли! Меня интересовало, какие выводы ты сделал насчет нее из того, что я тебе сказала… вернее – не сказала в поезде. У нее только один талант: она может так ловко имитировать почерк другого человека, что он сам бы не поверил, будто это писал кто-то другой. Может быть, мисс Баркли в действительности абсолютно безобидна и вмешивается во все, только чтобы привлечь к себе внимание. Но бог с ней! Она ничего собой не представляет, в отличие от мистера Баркли. Что ты о нем думаешь?

– Мне он нравился до тех пор, пока не упомянул твое имя, как мне показалось, с плотоядным интересом. Правда, впоследствии он с достоинством защищался от обвинений тети Эсси. Хотя их спор был совершенно бессмысленным, он восстановил себя в моих глазах. Но сначала…

– Гэррет! Только не говори мне, что ты ревнуешь!

– Ты отлично знаешь, что я ревную. Я легко мог бы задушить любого мужчину, на которого бы ты посмотрела, или, если на то пошло, который посмотрел бы на тебя. Меня могут называть старым занудой…

– Интересно, кто тебя так называет? Я бы могла их разубедить, верно?

– В таком случае…

– Нет, не надо! Отпусти меня, мы не можем…

– Не можем поцеловаться? Почему?

На сей раз Фей отступила к ближайшей пинбольной машине и прислонилась к ней с раскрасневшимся лицом и вздымающейся грудью. Из соседней комнаты вновь послышалась музыка. Очевидно, доктор Фортескью, неудовлетворенный первым прослушиванием Гилберта и Салливана, снова поставил ту же пластинку. Но Фей не обратила это внимания.

– Перестань, Гэррет! Лучше подумай. Говоря о фигуре в маске и черной мантии, ты использовал слово „визитер“. Это самое неудачное определение. Это существо не было визитером, и мы оба это знаем. Вы вчетвером – ты, Дейдри, Ник Баркли и мистер Долиш – приехали из Брокенхерста в „бентли“, так что „призрак“ не мог быть кем-то из вас. Я права?

– Могу поклясться, что да.

– Тогда кто это был? Если мы отказываемся от мысли, что это кухарка или одна из горничных, то остаются только трое – мисс Баркли, доктор Фортескью и я. И ты ведь знаешь, что все скажут, не так ли? Они скажут, что это была я. Не говори мне, как это нелепо, потому что это так и есть! Хотя меня даже не было здесь – я пропустила один автобус и вынуждена была ехать более поздним, но как это доказать? Когда полиция возьмется за дело…

– Что ты имеешь в виду? Никто не обращался в полицию!

– Дорогой, она уже здесь – в лице мистера Эллиота. Я уже рассказала тебе, что меня тревожит. Может быть, они все еще подозревают меня в том, что произошло в Сомерсете. Дейдри тоже беспокоилась из-за этого – она хорошая подруга. И Дейдри, и мистер Баркли знакомы с суперинтендентом Уиком кажется, его так зовут – из хэмпширского отдела уголовного розыска. Дейдри предложила пойти к нему, чтобы узнать, каково мое положение. Но я сказала ей: „Ты что, Дей, с ума сошла? Не смей даже близко подходить к полиции!“ Она согласилась и позже поклялась, что не делала этого. Я ей верю. Но происшедшее этим вечером все меняет. Вся грязь и все подозрения вернутся снова. Можешь представить, что теперь все про меня подумают? Что я… как это теперь называют по телевидению… „прирожденная убийца“. Но прости меня, Гэррет! Я не хочу надоедать тебе моими глупыми и мелкими неприятностями.

– Твои неприятности, какими бы они ни были, значат для меня так же много, как и для тебя. Я ведь влюблен в тебя, моя сладкая колдунья. Но повторяю, ты волнуешься без причины. Если та история когда-нибудь всплывет, что маловероятно, кондуктор подтвердит, что ты была в автобусе во время происшедшего. Прошлое забыто.

– А я тебе повторяю, – воскликнула Фей, – что оно не забыто и никогда не будет забыто! Теперь они обо всем догадаются. Твой друг Ник догадается первым, если он так умен, как ты, кажется, думаешь.

– О чем же догадается или не догадается его друг Ник? – осведомился чей-то голос. ПО

Дверь в коридор была открыта. В проеме стоял взъерошенный Ник Баркли и внимательно их разглядывал.

Фей подошла к бильярдному столу и взяла сумочку.

– Вы мистер Николас Баркли, не так ли? Да, Гэррет и я были знакомы раньше. Насколько я понимаю, он рассказал вам об этом, как я рассказала своей подруге, взяв с нее обещание хранить тайну. Хотя при нынешних обстоятельствах я едва ли смогу отрицать это перед кем бы то ни было.

– О, так вы таинственная мисс Икс? Так я и думал! – Ник посмотрел на Гэррета. – Мои поздравления, старина, – твоя склонность к блондинкам полностью оправдана. Но я должен поговорить с тобой, приятель, о чем-то, что ты, кажется, скрывал.

– А я хочу поговорить с тобой, – отозвался Гэррет, – о том, что ты, безусловно, скрывал.

– Значит, мы оба… – Ник оборвал фразу. – Что, черт возьми, за грохот в соседней комнате?

– Доктор Фортескью слушает по второму разу попурри из Гилберта и Салливана. Оно начинается с „Пинафора“, как ты можешь слышать, продолжается „Микадо“ и заканчивается хором полицейских из…

– Ну, тогда нам обоим придется подождать. – Ник повернулся к западной стене. – Выключите эту чертову штуку! – крикнул он.

Но доктор Фортескью никак не мог его услышать. В сопровождении оркестра голос громко, хотя и не слишком выразительно, пел о том, что его обладатель, будучи капитаном „Пинафора“, являет собой образец благопристойности. Ник отчаялся в своих попытках – на его виске пульсировала голубая жилка.

– С нашими выяснениями придется подождать. Я только что рассказал обо всем доктору Феллу – этого человека считают способным разобраться в том, что кажется невероятным. Но, Гэррет, уже одиннадцать! Тетя Эсси ноет из-за своего приема, а дядя Пен… Не мог бы ты протянуть руку помощи?

– Помощи в чем? – осведомился Гэррет, следуя за ним к двери.

Тускло освещенный пустой коридор тянулся от занавешенного окна в западном конце до такого же окна в восточном.

Ник, окинув его взглядом, указал на закрытую дверь в библиотеку слева от них.

– Когда дядя Пен выставил нас оттуда без двадцати одиннадцать, я закрыл эту дверь. Он запер ее на засов. Подожди минуту!

Ник подбежал к двери и взялся за ручку.

– Дядя Пен! – окликнул он, отпустив ручку и стукнув в дверь кулаком. – Я также помню, – бросил он через плечо, – что там две задвижки – одна сверху, другая снизу. Так как дядя не выходил, я делаю блистательный вывод, что он все еще там. Но почему он не отзывается? Дядя Пен!

Коридор уже не был пустым. Помимо Ника, Гэррета, стоящего у входа в бильярдную, и Фей рядом с ним, тут был доктор Фортескью, вышедший из музыкальной комнаты и остановившийся с неуверенным видом. Мелодия заполнила коридор, но теперь она утратила матросскую удаль и словно сжалась в глупом напевчике:

На дереве синичка

Все пела: „Чик-чирик…“

В тот же момент Дейдри Баркли вышла из столовой.

– Что происходит? – изумилась она. – Где мой муж?

– Не знаю! – крикнул в ответ Ник. – А где тетя Эсси? Все еще хнычет?

– Понятия не имею, что она делает, так как здесь ее нет. Она исчезла.

– Что?!

– Я сказала, что она исчезла. – Дейдри подошла ближе. – После того как вы воспользовались вашим правом хозяина поместья, чтобы выставить ее из гостиной, Эстелл была сама не своя.

– Черт возьми, я не…

– Вы выставили ее, чтобы монополизировать доктора Фелла. И неужели обязательно кричать во весь голос?

– Прошу прощения, – вмешался доктор Фортескью, массируя лоб, – но мне показалось, я слышал… Вы возражаете против музыки, сэр?

– Нет-нет, – сказал Ник. – Кто я такой, чтобы против чего-то возражать? Включайте проигрыватель хоть на полную мощность. То, что дядя Пен не отзывается, пожалуй, самое загадочное из всего, с чем мы до сих пор сталкивались. Что ты посоветуешь, Гэррет?

– Ничего. Ты не думаешь…

– Нет, я не думаю! Кроме того, дверь массивная и крепкая. Мысль, только что пришедшая мне в голову, попросту безумна.

– Возможно. Нет ли другой двери между библиотекой и гостиной?

– Да, есть! Подожди секунду!

Словно подгоняемый дьяволом, с развевающимся по воздуху галстуком, Ник помчался по коридору к двери в гостиную и распахнул ее. В голубой с позолотой гостиной восемнадцатого века Гэррет Эндерсон заметил знакомую фигуру невероятно толстого мужчины с красным лицом, разбойничьими усами над несколькими подбородками и в пенсне на широкой черной ленте. Ник закрыл за собой дверь. Они услышали, как он снова кричит и стучит кулаком по дереву. Через полминуты Ник вышел и беспомощно посмотрел на Гэррета.

– Ничего не получилось. Дверь между библиотекой и гостиной также имеет два засова. По-видимому, оба заперты с той стороны. Что делать теперь?

Оркестр и хор грянули вместе: „Смотри на лорда верховного палача…“

– И не торопи меня! – рявкнул Ник на Гэррета, который не произнес ни слова. – Ради бога, не будь таким нетерпеливым! Зачем уговаривать меня взломать дверь, когда на лужайку выходят два окна оттуда? Одно из них закрыто и заперто – тетя Эсси его заперла, – но другое было широко открыто, когда мы выходили. Лучше пойдемте с нами, доктор Фортескью. Вы можете понадобиться. Что же мы медлим? Пошли!

Он быстро зашагал к окну в западном конце коридора, также выходившему на лужайку. Стиснув руку Фей, прижавшуюся к нему на мгновение, Гэррет поспешил за Ником. Доктор Фортескью последовал за ними обоими. Ник раздвинул портьеры, увидел, что длинное окно закрыто, но не заперто, и поднял раму. Все трое выбрались на лужайку и повернули направо к библиотеке.

В лица им повеяло сырым ветром с моря. На небе, кое-где покрытом редкими облаками, белел месяц. Гэррета не оставляло ощущение, будто его окружает густой кустарник, хотя в действительности никаких кустов вблизи дома не было.

То, что являлось левым окном библиотеки для находящихся в комнате, снаружи стало правым. В прошлый раз Гэррет видел его открытым и незанавешенным. Сейчас оно оставалось незанавешенным, но было закрыто и заперто – они видели повернутый шпингалет.

– А другое окно, которое заперла тетя Эсси? – крикнул Ник почти в ухо Гэррету. – Посмотри, оно все еще заперто?

Гэррет метнулся вокруг каминного выступа. Луна давала немного света, но вполне достаточно для того, чтобы на фоне задвинутых портьер увидеть, что второе окно также закрыто и заперто. Не задерживаясь возле него, Гэррет вернулся к остальным, стоящим у первого окна. Одного взгляда в библиотеку было довольно.

Пеннингтон Баркли лежал лицом вниз на ковре в дюжине футов от окна, рядом с креслом, в котором он сидел, когда они впервые увидели его этим вечером. Свет двух торшеров падал на него. Кровь обильно текла из раны в левой стороне груди. Пальцы правой руки слегка царапали ковер; рядом с левой ногой лежал знакомый револьвер.

– Кажется… – начал доктор Фортескью.

– Можете не сомневаться, – буркнул Ник.

Сорванный ветром лист коснулся лица Ника. Он вздрогнул, как от удара, и словно сбросил оцепенение. Сорвав с себя спортивную куртку, Ник обернул ее вокруг правого кулака и ударил им в оконное стекло под шпингалетом. Раздался звон, и в воздух полетели осколки. Ник просунул в отверстие защищенную курткой руку, нащупал и повернул шпингалет, после чего поднял раму снаружи. Все трое вошли в комнату.

– Гэррет, посмотри, не прячется ли здесь кто-нибудь и заперты ли двери. Потому что если они действительно заперты и в комнате никто не прячется… О Боже правый!

Сомнений не могло быть никаких. Двери в коридор и в гостиную из алькова были надежно заперты на маленькие тугие задвижки. Гэррет сообщил об этом Нику, а доктор Фортескью склонился над неподвижной фигурой хозяина дома.

Небольшая дверь с правой стороны алькова, если стоять лицом к гостиной, вела в маленькую комнату, едва ли больше кладовой, не имеющую окон и уставленную пыльными полками с книгами. Гэррет нащупал свисающую с потолка лампу, включил ее и увидел только еще множество книг, сложенных в стопки на полу.

Гардеробная слева, хотя и была чуть больше, вмещала лишь умывальник на внешней стене, кушетку с подушкой и одеялами и металлический шкаф с закрытой дверью и миниатюрным ключиком в замке, какой можно видеть в гимнастических залах.

– Здесь никто не прячется, – сказал Гэррет, – но никаких окон нет ни в гардеробной, ни в комнате с книгами.

Ник выпрямился. Доктор Фортескью, внешне казавшийся спокойным, все еще стоял на коленях возле Пеннингтона Баркли, чья правая рука уже перестала дергаться.

– Короче говоря, – заявил Ник, – отсюда нет никаких выходов, кроме тех, которые, как мы знаем, заперты. – Внезапно он вздрогнул. – Господи! Бедный дядя Пен! Полагаю, он умер?

– Нет! – Доктор Фортескью резко вскинул голову. – Он не умер, и, если нам немного повезет, мы спасем его без особого труда. Здесь слишком много крови.

– Слишком много крови?!

– Я имею в виду, слишком много для прямой раны в сердце. Он потерял сознание от шока и потери крови. Конечно, это не пустяк, но…

– Он сменил жакет! – крикнул Ник. – Это не тот, на который тетя Эсси пролила мед. Он выглядит похоже – из такого же плотного красного материала с черными отворотами, – но на нем отделка из тесьмы и…

– Да, это не тот жакет. Если вы позволите мне закончить, мистер Баркли, я скажу, что думаю, и тогда мы примем меры. На этом жакете нет меда, но есть пороховые ожоги. Стреляли с очень близкого расстояния – почти прижав оружие к груди. Но сердце расположено выше, чем полагает большинство людей. Если, конечно, он не сделал это сам…

– Не сделал сам? – недоверчиво переспросил Ник. – Черт возьми, доктор, неужели он показался вам пребывающим в настроении, которое подходит для самоубийства?

– Нет, но давайте не будем тратить время на раздумья.

– О'кей. Что нам делать? Звонить в больницу?

– В этом нет нужды. Если вы возьмете его за ноги, а я – за плечи, мы сможем перенести его в спальню. Только осторожнее, молодой человек! Пожалуйста, мистер Эндерсон, отоприте дверь в коридор.

Гэррет повиновался, быстро отодвинув засовы согнутым пальцем. Открыв дверь, он оказался лицом к лицу с депьюти-коммандером Эллиотом – худощавым, жилистым мужчиной с квадратной челюстью, но отнюдь не с жестким взглядом.

– Телефон, – кивнул он Гэррету. – Обойдемся без формальностей. Здесь есть телефон?

– Если это офицер Скотленд-Ярда, – крикнул Ник, – то телефон есть – или должен быть – в главном холле. Слушайте, Лестрейд, кто-то снова стрелял в дядю Пена. Но как, черт возьми, он это сделал?

Они не слышали ответа, если таковой был. Эллиот быстро вышел. Ник и доктор Фортескью с трудом подняли неподвижного Пеннингтона Баркли. Сквозь открытую дверь в ночном безмолвии громко зазвучали хор и оркестр – пластинка подходила к концу:

Когда злодей не занят преступленьем
И не лелеет планы в голове,
Способен он к невинным развлеченьям
Не менее, чем честный человек.
С трудом мы чувства наши подавляем,
Когда долг полисмена исполняем.
Подумав, вынуждены мы признать:
Нельзя счастливой нашу жизнь назвать[32].

Глава 11

– Хм! – только и произнес доктор Гидеон Фелл.

Помимо электрических свечей, заменивших восковые в позолоченном резном канделябре, темно-голубая гостиная едва ли сильно изменилась за два столетия. Ковер казался менее потертым, чем его более современный собрат в библиотеке. Затейливая мебель была выдержана в стиле „китайский Чиппендейл“ [33]. Продолговатые часы восемнадцатого века громко тикали, показывая без десяти час.

Дейдри Баркли беспокойно ходила взад-вперед, иногда натыкаясь на депьюти-коммандера Эллиота, который тоже не стоял на месте. С двух сторон карточного стола, по нынешним стандартам кажущегося громоздким, сидели Фей Уордор и Гэррет Эндерсон, бросая друг на друга беглые взгляды. Ник Баркли и доктор Фортескью занимали стулья поблизости. Спиной к белому мраморному камину, слегка покачиваясь и сжимая между пальцами наполовину выкуренную сигару, стоял доктор Гидеон Фелл.

Его густые космы, еще недавно едва тронутые сединой, но за последнее время побелевшие полностью, нависали над ухом. Разбойничьи усы опускались вниз к многочисленным подбородкам. Пенсне поблескивало на багрово-красной физиономии. В небрежно наброшенной накидке из черной шерсти альпаки, опираясь на палку, похожую на костыль, он напоминал слона на привязи. Пожалуй, сейчас, в ночное время, еще больше он был похож на Сайта-Клауса или старого короля Коля [34].

– Хм! – повторил доктор Фелл, прочистив горло и указав на часы. Обратите внимание на время, леди и джентльмены. По-моему, даже учитывая мои предосудительные привычки, сейчас довольно поздно. Эллиоту и мне вскоре придется извиниться и покинуть вас. А пока давайте подведем итоги.

– Подведем итоги, – подхватил Эллиот с видом человека, собирающегося произнести речь, но доктор Фелл, чьей специальностью было красноречие, быстро прервал его.

– Мы прибыли сюда, – продолжал он своим громыхающим голосом, – около без двадцати одиннадцать. После того как нам открыла дверь девица по имени Филлис, нас приветствовали по очереди трое из обитателей дома – весьма напыщенный адвокат, который говорит много, но сообщает мало, мисс Эстелл Баркли и присутствующий здесь мистер Николас Баркли.

– Могу я задать вопрос? – осведомился Гэррет.

– Разумеется. О чем?

– О вашей миссии в двух местах. Мы слышали, что колледжу Уильяма Руфуса в Саутгемптонском университете представили рукопись „Соперников“ Шеридана. Вас пригласили определить ее аутентичность. Это верно?

– Да.

– Рукопись подлинная?

– Мой дорогой Эндерсон, – ответил доктор Фелл, закашлявшись от сигарного дыма, – вам следовало бы лучше знать обычаи ученых. Я не имел возможности определить подлинность рукописи, так как не видел ее. Кто-то ее потерял.

– Тогда что касается другой части вашей миссии…

– Вы имеете в виду наше не слишком вежливое вторжение сюда? После того как мы узнали, что старший преподаватель не в состоянии вспомнить, куда он дел рукопись, я получил краткую записку от мистера Пеннингтона Баркли, в которой он умолял меня о приезде сюда по „вопросу жизни и смерти“. Это показалось мне любопытным само по себе.

– Почему?

– Я был знаком с мистером Баркли только по переписке, – отозвался доктор Фелл. – Большинство его писем были продиктованы секретарю и отпечатаны на машинке. Не так ли, мисс Уордор?

– Да! – Фей нервно вздрогнула, глядя на Эллиота, а не на доктора Фелла. Мистер Баркли обычно диктует письма, но иногда пишет их сам.

– Полученное мною сообщение было написано с чьих-то слов. Было бы неправильно утверждать, – рассудительно добавил доктор Фелл, – что я в этом не сомневался, хотя послание содержало одну-две фразы, едва ли характерные для автора. Но мои подозрения оправдались! Как я сказал, давайте подведем итоги. Мы прибыли сюда, и нас приветствовали три вышеуказанные персоны. Адвокат, мистер Долиш, выпустил словесную дымовую завесу, после чего облачился в оставленный его сыном макинтош и отбыл в своем автомобиле в Лимингтон изучать, я цитирую, „великое множество бумаг“.

Вслед за этим мисс Эстелл Баркли стала рассказывать абсолютно бессвязную историю, покуда ее племянник не остановил ее, вежливо намекнув, что она не вполне в своем уме…

– Вы тоже видели, как она убежала? – воскликнула Дейдри. – Эстелл заперлась в своей комнате и все еще не хочет выходить. У нее истерика. Иногда я спрашиваю себя…

– Да, миссис Баркли? – встрепенулся Эллиот. – О чем?

– Не знаю. – Дейдри пожала плечами. – Это был настолько ужасный вечер, что я никак не могу собраться с мыслями.

– Тем более необходимо упорядочить известные нам факты, – сказал доктор Фелл. – С вашего позволения, я продолжу. Рассказ мисс Баркли был завершен куда более связно и подробно мистером Николасом Баркли. Мы услышали семейную историю – услышали о призраке или о человеке, выдающем себя за призрака, о так называемом нападении на мистера Пеннингтона Баркли – о холостом выстреле из его же револьвера. – Доктор Фелл посмотрел на Ника. – Описав мне все это…

Ник, который только что зажег сигарету, поднялся и прервал его:

– Описав вам все это, я захотел получить подтверждение Гэррета относительно некоторых деталей. Гэррет пошел в бильярдную к… Короче говоря, он пошел в бильярдную. Я хотел вытащить его оттуда и по другой причине. Было уже одиннадцать часов, а тетя Эсси, прежде чем выбежать из этой комнаты, требовала, чтобы церемония по случаю ее дня рождения состоялась вовремя.

– Церемония так и не началась… – доктор Фелл выпустил облако дыма, – и может не начаться никогда. Как только вы ушли искать нашего друга Эндерсона и собирать всех для предстоящей церемонии, пластинка Гилберта и Салливана зазвучала вторично. Так как никто в доме или снаружи не слышал второго револьверного выстрела – на сей раз настоящей пулей, выпущенной в мистера Пеннингтона Баркли с очень близкого расстояния, – кажется очевидным, что выстрел произвели во время проигрывания пластинки. Конечно, мы не можем быть уверены ни в этом, ни в чем-либо другом. Если бы мне пришлось строить версию, я бы сказал, что выстрел произошел во время первого проигрывания.

– И я бы тоже, – согласился доктор Фортескью, поднимаясь вслед за Ником. – Это подтверждает большая потеря крови. – Он беспомощно развел руками. – Полагаю, меня можно упрекнуть во многом. Но следует ли винить меня в том, что наш несостоявшийся убийца выбрал для своего преступления как раз то время, когда я был поглощен музыкой?

– Нет, сэр, не следует. – Доктор Фелл, дыша с присвистом, бросил сигару в пустой каминный очаг. – Уверяю вас, я упомянул об этом, только чтобы подчеркнуть, в каком густом тумане мы оказались. Итак, что же, в конце концов, произошло? Мы обследовали библиотеку – вернее, это сделал Эллиот, запертую со всех сторон, как крепость. Здесь, в гостиной, мы битых два часа допрашивали свидетелей и пережевывали очевидное. Если мы определим, в каком положении пребываем…

– Могу сказать вам, в каком положении пребываю я, – вмешался Эллиот. Фактически, маэстро, я уже давно пытаюсь это объяснить. – Он наклонил рыжеватую голову, словно собираясь кого-то боднуть, но, вспомнив о чувстве собственного достоинства, быстро выпрямился. – Здесь у меня нет никаких полномочий. Когда мистера Пеннингтона Баркли ранил призрак в черной мантии или кто-то другой, я сделал то единственное, на что имел право, – позвонил старшему детективу-суперинтенденту Уику из полиции Саутгемптона, которого хорошо знаю. И что же я услышал? Уик лежит в постели с летним гриппом. Он едва мог говорить, но пообещал прибыть сюда не позднее чем завтра во второй половине дня. Уик сказал, что может пока прислать полдюжины своих лучших людей, но попросил меня, в качестве личного одолжения, самого вести расследование до его прибытия. Я должен выполнять его рутинную работу! Мне пришлось звонить в Лондон – просить специального разрешения, которое я с трудом получил. Как вы думаете, – продолжал Эллиот, шагая взад-вперед, почему Уик так на этом настаивал? Со мной это никак не связано. Он слышал, что здесь доктор Фелл, и понял, что это дело как раз для маэстро. Я знаю доктора Фелла добрых тридцать лет – иногда им восхищался, а иногда проклинал его. Но у него есть один особый талант, нечасто требующийся в полиции, но поистине бесценный, когда он необходим. Конечно, если речь идет об обычном преступлении…

– Если речь идет об обычном преступлении, – прервал его Ник с видом человека, которого посетило вдохновение, – то от доктора Фелла нет никакого толку. Я никогда не встречал его до сих пор, но много слышал о нем. Он напоминает косоглазого стрелка, который, не целясь, попадает в яблочко, или легкомысленного ныряльщика, отлично ориентирующегося в мутных водах. Его особый талант полезен только в таких замысловатых случаях, в которых никто другой не в силах разобраться.

– О, афинские архонты! [35] – простонал доктор Фелл. С шумом втянув в себя воздух, он торжественно выпрямился и обратился к Нику: – Сэр, вы обезоружили меня. Не то чтобы я полностью одобрял ваши метафоры. Если представить мою массивную фигуру на трамплине для прыжков в воду, то, пожалуй, я и вправду буду выглядеть легкомысленно. Конечно, я часто бываю косоглазым, но… – и здесь он каким-то невероятным образом сдвинул оба глаза к переносице, – если мои глаза косят подобным образом…

– Да? – осведомился Эллиот.

– То это потому, что они следуют за моим носом.

– Ну и куда же ваш нос ведет вас теперь? Вы видите какой-нибудь просвет в этой истории?

– Я бы не сказал, – ответил доктор Фелл, – что пейзаж выглядит абсолютно беспросветным. Есть две линии расследования, по которым следует идти до той точки, где они соединятся. Первую можно обозначить как синдром Питера Пэна.

– Как что?

– Как синдром Питера Пэна – назойливого мальчишки, не желающего взрослеть. Вторая линия, но я не хотел бы раздражать вас тем, что может показаться абракадаброй, – я мог бы назвать ее вектором капитана Крюка. Короче говоря, один из персонажей нашей истории кажется слишком непрактичным для этого мира, а другой, напротив, слишком практичным и умным. Есть ли у этих двоих, так сказать, место встречи? Мы уже располагаем кое-какой информацией, но нуждаемся в дополнительных сведениях. В данном случае сама жертва может давать показания, что она сделает рано или поздно. Пеннингтон Баркли все еще жив, и если он выживет…

– Извините, – вмешалась Дейдри Баркли, – но разве ситуация недостаточно страшна и без ваших мрачных предположений? Что значит „если он выживет“? Мой муж вовсе не умирает! Доктор Фортескью сказал…

– Я сказал, миссис Баркли, что надеюсь на лучшее, – встрепенулся доктор Фортескью. – Ситуация может измениться – пока что он реагирует не так хорошо, как хотелось бы. С другой стороны, я дал ему успокоительное, чтобы он как следует отдохнул.

– Но они сказали…

– Не тревожьтесь, мадам. Шансы десять к одному в пользу выздоровления. Думаю, доктор Фелл имел в виду нечто совсем другое.

– Другое?

– Совсем другое, – повторил врач. – Произошло покушение на жизнь мистера Баркли. Если бы револьвер держали чуть выше, пуля попала бы в сердце.

– Понимаете, миссис Баркли, – вмешался Эллиот, – мы не можем позволить преступнику предпринять еще одну попытку. По предложению суперинтендента Уика здесь будет дежурить констебль, пока мистер Баркли не поднимется на ноги и пока мы не разберемся в происходящем. Вы не согласны с этой мерой предосторожности?

– Конечно согласна! Но…

– Но что?

– Я думала, что сделала как лучше! – воскликнула Дейдри. – Я ведь признала, что купила холостые патроны и зарядила ими револьвер Пена. Вы уверены, что второе покушение – с настоящей пулей – не было попыткой самоубийства?

– Почему это должно быть самоубийством, миссис Баркли? Если ранее ваш муж мог считать, что имеет основания покончить с собой, то он не мог так думать, встретившись с новым наследником и узнав, что не теряет дом.

– О, я знаю! Но мне казалось, я сделала как лучше, а все вышло совсем наоборот. Выглядит так, словно все произошло по моей вине.

Фей Уордор встала из-за карточного стола.

– Это не похоже на тебя, Дей, – сказала она. – Ты ведешь себя нелепо. Твой муж пострадал не от холостого патрона, а от пули, но он обязательно выздоровеет. В чем же твоя вина?

– Не знаю, Фей, – отозвалась Дейдри. – Просто мне так кажется. У вас есть еще вопросы ко мне, мистер Эллиот? Или у вас, доктор Фелл? Если нет, то вы позволите пожелать вам доброй ночи? День был нелегкий…

– Разумеется, миссис Баркли, – согласился Эллиот. – Не думаю, что нам нужно задерживать вас дальше. Пожалуй, мы с доктором Феллом еще раз взглянем на библиотеку и сделаем перерыв до завтра.

– Если я вам больше не нужен, – сказал доктор Эдуард Фортескью, – не разрешите ли вы и мне удалиться?

Эллиот кивнул, и долговязый врач направился к стоящей в дверях Дейдри.

– Я хочу спать, – добавил он. – Кажется, у французов есть поговорка „qui dort, dine“ [36]. Иногда ее можно изменить на „qui dort, oublie“ [37].

– Сэр, – осведомился доктор Фелл, – вы находите возможным в данной ситуации отправиться спать и все забыть? А как же ваша совесть?

– На моей совести нет ничего, сэр, а вот на душе у меня неспокойно. Я ведь сбежал из Национальной медицинской ассоциации. Но я не намерен спать слишком крепко, миссис Баркли, – до утра я несколько раз взгляну на пациента. Доброй ночи, мадам. Доброй ночи всем.

Доктор кивнул и вышел, Дейдри, словно раздираемая противоречивыми эмоциями, все еще колебалась в дверном проеме.

– Что касается спален для наших гостей, – сказала она, – пожалуйста, не забудьте, что Нику Баркли отведена Зеленая комната. Если вы не помните, Ник, она находится наверху, в юго-восточном углу сзади. Спальня мистера Эндерсона рядом, в Красной комнате, или Комнате судьи, – вы знаете, какого именно. Ваш багаж уже перенесли туда. Боюсь, я не показала себя хорошей хозяйкой, но меня извиняют необычные обстоятельства. Так как слуги уже спят, мистер Эллиот и доктор Фелл, вы не возражаете выйти из дома самостоятельно? В этих краях никогда не запирают дверей. А теперь я ухожу. Ты идешь, Фей?

– Нет, – отозвался мистер Эллиот. – Мисс Уордор лучше немного задержаться. Возможно, у нас найдется что сказать друг другу. Может быть, вы сядете, мисс Уордор?

– Конечно, если вы настаиваете… – Фей выглядела абсолютно бесхитростной, – но я не вижу, чем еще могу вам помочь. Помните, меня здесь не было. Я ездила в Лондон за книгами, задержалась по поручению в Саутгемптоне и прибыла сюда одновременно с вами и доктором Феллом. Что еще я могу вам сообщить?

– Пожалуйста, садитесь.

Часы пробили час ночи. Гэррету почудилось, будто свет слегка померк, как если бы в сети упало напряжение. Но подувший с востока сильный ветер отнюдь не был его фантазией.

– А теперь, так как доктор Фелл и я отправляемся подбирать остатки в библиотеке… – Эллиот посмотрел на Гэррета, – наш друг Эндерсон, очевидно, захочет нас сопровождать. Может быть, вы тоже хотите пойти, мистер Баркли?

– Конечно хочу, – ответил Ник. – От этой истории я вот-вот начну грызть ногти и танцевать на кухонной плите! Но я никогда не предполагал, что копы в этой стране настолько либеральны, что позволяют свидетелям шататься на месте преступления. Разве вы не подозреваете всех?

– Подозреваю, о чем говорю вам абсолютно откровенно.

– Ну?

– Но одного человека я не могу подозревать всерьез – Гэррета Эндерсона, которого я давно знаю и у которого не может быть никаких мыслимых причин стрелять в вашего дядю холостыми или боевыми патронами. Вас я также не могу подозревать. Вам незачем убивать вашего дядю, но дело не в этом. В то время, когда в него, как свидетельствуют факты, могли выстрелить, вы находились в этой гостиной со мной и доктором Феллом. Если вам понадобится алиби, можете обратиться к нам.

– Слушайте, Лестрейд, я ни к кому не собираюсь обращаться за алиби! К дьяволу его! Я только сказал…

– Надеюсь, вы не хотите, чтобы я отправилась с вами в библиотеку?вмешалась Фей.

Эллиот вынул записную книжку:

– Если это вам неприятно, мисс Уордор, то вам незачем нас сопровождать. Но не уходите – оставайтесь в пределах досягаемости.

– Зачем?

– Для вашей же пользы. Мы вскоре к этому вернемся. А теперь, маэстро…

Со стонами, сопением и бормотанием доктор Фелл вытащил портсигар из свиной кожи, извлек оттуда сигару, откусил кончик, выплюнул его в камин и неуклюже заковылял по комнате, опираясь на палку.

– Насколько я понял, Эллиот, мы идем в библиотеку „подбирать остатки“ несостоявшегося убийства. Вы позволите предложить вам кое-что еще?

– Да, если предложение толковое.

– Тогда, покончив с библиотекой, – продолжал доктор Фелл, – давайте забудем о несостоявшемся убийстве. Как справедливо сказал мистер Баркли, к дьяволу его! Вы ведь хотели бы смотреть в верном направлении, не так ли?

– Как правило, мне это удается.

– Сомневаюсь, что это возможно в данном деле. Так вот, исполнив свой долг – поглядев в верном направлении, – давайте для разнообразия посмотрим в неверном. Возможно, тогда наши косые глаза сумеют разглядеть правду. Афинские архонты! Как пройти в библиотеку?

Глава 12

Все четверо – доктор Фелл, Эллиот, Ник и Гэррет – собрались за большим письменным столом в библиотеке. Лучи света от двух торшеров встречались между столом и углом левого окна. На ковре темнели зловещие пятна, хотя большая часть крови впиталась в одежду Пеннингтона Баркли. На блокноте, окруженном предметами из все еще открытого ящика, лежал револьвер „айвс-грант“ 22-го калибра.

Эллиот с записной книжкой в руке выглядел явно раздраженным.

– Из-за того, что жертва не умерла, – объяснил он, – суперинтендент Уик не отдал распоряжения действовать по полной программе с группой экспертов, занимающихся фотографиями, отпечатками пальцев и тому подобным. Мне приходится все делать самому! К примеру, этот револьвер. Видите следы серого порошка из бутылки в ящике, которые я нанес на него кисточкой? На оружии нет никаких отпечатков пальцев, кроме принадлежащих самому Пеннингтону Баркли.

Ник протянул руку, словно желая прикоснуться к пистолету, но сразу же ее отдернул.

– Вы имеете в виду, – спросил он, – предположение дяди Пена, что фигура в черной мантии носила нейлоновые перчатки?

– Нет. На такой рукоятке, даже если ее схватить голой рукой, не останется никаких четких отпечатков – только неясные пятна. В Нью-Йорке уже давно доказали, что на револьвере или пистолете невозможно проявить отпечатки пальцев, если только его не брали за ствол или магазинную коробку, а никакой преступник не станет этого делать. – Эллиот сурово посмотрел на Ника. – Вы и остальные цитировали слова вашего дяди о том, что он некоторое время назад сам проделал несколько тестов на отпечатки пальцев. Это действительно так. В ящике находится пачка неглазированных карточек с отпечатками пальцев правой руки некоторых обитателей дома – они взяты при помощи штемпельной подушечки – с надписями, сделанными рукой вашего дяди. Черт возьми! – огрызнулся Эллиот, как будто кто-то сомневался в его словах. Почерк тот же самый, что в его набросках предполагаемого письма в литературное приложение к „Тайме“, и миссис Баркли его опознала. На одной карточке написано „Я“, на другой „мисс Уордор“, на третей „Эстелл“, а еще на двух „Филлис“ и „Феба“.

– Ну? – осведомился доктор Фелл, глядя на стол без всяких признаков косоглазия.

– На карточке с надписью „Я“ отпечатки пальцев и правой, и левой руки. Те же отпечатки – самого Пеннингтона Баркли – находятся на барабане и дуле револьвера – он зарядил его боевыми патронами на глазах четырех или пяти человек и положил на стол, прикрыв газетой „Сазерн ивнинг экоу“. Каждый вошедший в комнату мог взять револьвер и выстрелить в него. Или же, в минуту умственного помрачения, он мог выстрелить в себя сам. Я заверил миссис Баркли, что это не может быть попыткой самоубийства. И все же достаточно ли у нас доказательств, чтобы твердо это знать?

– Нет, – сказал доктор Фелл, – хотя мы можем быть уверены, что это не самоубийство. Что касается отпечатков пальцев…

– По всей комнате разбросаны отпечатки всех, находящихся в доме, – вы можете в этом убедиться по следам, которые я оставил, добывая их. Но, как верно говорил мистер Баркли, это ничего не доказывает. К тому же большинство отпечатков старые и нечеткие. Помимо отпечатков мисс Эстелл Баркли на правом окне, есть только одна серия свежих отпечатков повсюду, кроме этого стола. Это приводит нас к следующему вопросу: кто закрыл и запер левое окно?

– Что-что?

– Кто закрыл и запер левое окно, из-за которого было столько суеты? Посмотрите сюда!

Нижняя рама пострадавшего окна с огромной дырой в том месте, где Ник просунул внутрь свой кулак, свободно пропускала ночной бриз. Эллиот подошел к нему, наступая на осколки, с записной книжкой в одной руке и с лупой в другой, используя последнюю, как указку.

– Здесь (видите следы порошка?) снова отпечатки Пеннингтона Баркли. Ясные, четкие следы обеих рук – большие пальцы внизу, остальные сверху – на средней раме по обеим сторонам шпингалета. Домашнее хозяйство ведется здесь весьма неряшливо – вы можете видеть эти же отпечатки в пыли без всякого порошка. Закрыл ли Пеннингтон Баркли окно сам, было это до или после того, как его ранили? Если так…

– Не пойдет, – возразил Ник, взмахнув сжатыми кулаками. – Вы что-то напутали, Грегсон…

– Одну минуту! – прервал Эллиот, сохраняя невозмутимое спокойствие. – Я ничуть не против того, чтобы меня называли Лестрейдом, Грегсоном или Этелни Джонсом [38], что вы делаете уже более двух часов. Пожалуй, мне это нравится куда больше, чем вашему адвокату, когда вы именуете его Блэкстоуном или сэром Эдуардом Коуком. Но не позволяйте вашему чувству юмора, мистер Баркли, заводить вас слишком далеко.

– Чувству юмора? – взвился Ник. – Бог свидетель, приятель, что я в жизни не был более серьезен!

– Тогда что вы хотите сказать?

– Я уже сказал! Вы слушаете меня?

– Да.

– Дядя Пен не закрывал это окно. Он открыл его, держа руки в положении, соответствующем этим отпечаткам, когда мы раздвинули занавеси и увидели, что окно уже закрыто и заперто. Вы ведь не нашли никаких отпечатков на шпингалете, верно?

– Никаких – только пятна.

– Я в этом не сомневался. Он повернул шпингалет ударом кулака. Все это есть в вашей записной книжке. Дядя Пен сделал это за некоторое время до того, как был ранен, – я говорил вам это в гостиной, после того как мы нашли его лежащим там. Смотрите сами.

Эллиот начал листать записную книжку. Гэррет Эндерсон внимательно слушал, как заместитель коммандера повторял показания Ника. Хотя Гэррет не слышал рассказа своего друга в гостиной, так как всех свидетелей допрашивали по отдельности, то же самое Ник говорил ранее в библиотеке.

– Понятно, – промолвил Эллиот. – Ваш дядя снял пару резиновых перчаток, которые надел раньше, но не мог вспомнить, когда это сделал. Он подбежал к окну, открыл его голыми руками – перед нами доказательство этого – и после этого не позволил вашей тете трогать окно. Правильно?

– Это всего лишь мое впечатление. Сколько раз мне это повторять?

Лицо доктора Гидеона Фелла приняло выражение растерянного Гаргантюа.

– Отпечатки очень четкие, Эллиот, не так ли? – спросил он. – Не смазанные? А как насчет пятен в пыли?

– Ну, пятна есть и на раме, в стороне от четких отпечатков, как будто кто-то прикасался к окну в перчатках.

– А нигде нет более широких пятен, чем те, которые оставлены пальцами в перчатках? Таких, как если бы раму вытерли?

– Нет ничего подобного. Подойдите и посмотрите сами.

Доктор Фелл приковылял к окну, взял лупу и стал разглядывать через нее стекло и раму, близоруко моргая. Когда он поднял голову, его лицо было еще более обескураженным.

– Четкие отпечатки, много пыли и никаких широких пятен! – пробормотал он. – О боже! Неужели вы не видите, Эллиот, какие выводы мы должны из этого сделать?

– Полагаю, вы их уже сделали? – Эллиот отобрал у него лупу. – Лично я не сделал никаких, так как теперь ситуация становится еще более непонятной.

– Почему это?

– Маэстро, кто-то закрыл и запер это окно. Это мог сделать несостоявшийся убийца в перчатках, но как он повернул шпингалет снаружи? Или окно вообще тут ни при чем? Возможно ли, что убийца – если мы отбросим версию самоубийства – вошел и вышел через дверь, запертую на засовы сверху и снизу? Это слишком много для любого рационального ума. Чем больше я думаю об этой неразберихе…

– Не надо, Эллиот!

– Что не надо?

– Не надо усложнять положение, умоляю вас, мой друг. С годами вы все больше и больше походите на суперинтендента Хэдли перед его уходом в отставку.

– Очевидно, у меня есть на то причины. Теперь я понимаю Хэдли – я знаю, что ему приходилось выносить. Вы сообщите ваши выводы, сэр, или ограничитесь загадочным бормотанием? Если предпочитаете последнее, то, может быть, у кого-то еще есть какие-нибудь предположения? Мистер Баркли? Эндерсон?

Гэррет, меряющий шагами комнату в надежде изгнать из своих мыслей Фей, остановился возле книжных полок на южной стене.

– Идея, пришедшая мне в голову, – отозвался он, – слишком нелепа и неопределенна, чтобы ее обсуждать всерьез.

– Ну, идеи других не менее нелепы, так что пусть это вас не удерживает. Выкладывайте.

– Я слышал, как кто-то говорил, что эти дела с запертыми комнатами имеют одно из трех возможных объяснений: неправильно установленное время, неправильно выбранное место или жертва была не совсем одна. Предположим, в данном случае что-то не так с нашей концепцией времени?

– Времени?

– Да, времени, когда был ранен Пеннингтон Баркли. Что, если пуля угодила ему в грудь на час раньше, чем мы думаем, – скажем, в десять часов? По какой-то причине он отказался это признать и каким-то образом (один бог знает каким) сумел скрыть кровотечение. Он ходит, разговаривает с нами и только гораздо позже падает без чувств. Я знаю, что это звучит безумно…

Эллиот, судя по его виду, с трудом сдерживался, чтобы не швырнуть на пол свою записную книжку.

– Это звучит безумно, – ответил он, – потому что является таковым. Скрыть столько крови – не говоря уже о шоке, физической боли и других факторах еще более невероятно, чем придумать какой-то трюк с дверью или окном. Все доказательства против этого. Не забывайте, что жертва переоделась в другой жакет между без двадцати одиннадцать и одиннадцатью. Жакет, который был на Пеннингтоне Баркли, когда в него стреляли с близкого расстояния – с ожогами от пороха и пятнами крови, – сейчас в его спальне. Другой жакет, который был на нем, когда он разговаривал с вами раньше – со следами меда и парой резиновых перчаток в кармане, – висит в гардеробной. На столе перед нами лежит револьвер, из которого выпустили только одну пулю. Что вы скажете, доктор Фелл? Будете снова загадочно бормотать или согласитесь, что идея Эндерсона абсолютно безумна?

– Не безумна, а всего лишь ошибочна, – отозвался доктор Фелл. – Я согласен, что ничего такого не произошло – Пеннингтон Баркли, как мы все решили с самого начала, едва не встретил свою кончину около одиннадцати. Но вы не спрашивали себя, что еще здесь случилось?

– Еще?

– Да! Меня обвинили – по-моему, несправедливо – в загадочном бормотании. Но не сомневайтесь – я делаю все возможное, чтобы не сбивать вас с толку. Поэтому, Эллиот, я снова попытаюсь направить ваше внимание в нужную сторону. Около полуночи, прервав допрос свидетелей в гостиной, мы пошли взглянуть на библиотеку. Давайте вспомним, что мы тогда увидели.

Доктор Фелл, которому наконец удалось зажечь сигару, двинулся в альков между библиотекой и гостиной. Остальные поспешили за ним. Дверь в маленькую гардеробную все еще была открыта настежь; внутри горел свет. Доктор Фелл, повернув к своим компаньонам разгоряченное дискуссией лицо, указал тростью внутрь:

– Как вы сказали, Эллиот…

Металлический шкаф, который Гэррет в последний раз видел с закрытой дверцей, теперь был открыт. В шкафу, на проволочных плечиках рядом с двумя пустыми вешалками, висел темно-бордовый жакет, покрытый пятнами от меда. Взгляд Гэррета скользнул по умывальнику и кушетке с подушкой и одеялами, после чего вновь устремился на шкаф.

– Как вы сказали, Эллиот, – повторил доктор Фелл, – вот жакет, перепачканный медом, который был на Пеннингтоне Баркли, когда он говорил со своими гостями между десятью и без двадцати одиннадцать. Наверху, как вы правильно отметили, находится жакет со следами пороха и дыркой от пули. Очень хорошо – пока все ясно. Но где третий жакет?

– Третий?

– Да, разрази меня гром! Все свидетели цитируют слова Баркли о том, что у него имеется три таких жакета, один из которых был на нем. Позднее это подтвердила его жена. По ее словам, они были очень похожи, хотя не полностью идентичны, и хранились в этом шкафу, где вы можете видеть две пустых вешалки. Если мы не подозреваем Баркли и его жену в бессмысленной лжи, то должны этому поверить.

– Хорошо, согласен. Тогда где же третий жакет?

– Его украли.

– Украли? Абсурд!

– Я этого ожидал. Во имя разума, Эллиот, взгляните на дело непредвзято – оцените имеющиеся у нас данные. Эстелл Барк ли, Ник Баркли, Эндрю Долиш и доктор Фортескью были бесцеремонно выставлены отсюда. Мы знаем, что это правда. Пеннингтон Баркли запер на засовы обе двери и переоделся в другой жакет. Мы знаем, что это тоже правда. Но что за этим последовало? В определенное время несостоявшийся убийца вошел в библиотеку, выстрелил в жертву, а потом удалился, задержавшись только для того, чтобы взять из шкафа третий жакет.

– Оставив двери и окна запертыми?

– Да. Но я не случайно использовал слова „согласно имеющимся у нас данным“. Следовательно, если данные свидетельствуют об этом, значит, что-то неправильно в них самих или в нашей интерпретации этих данных.

– Черт возьми, маэстро, вам незачем напоминать мне об этом! Я согласен без всяких возражений, даже если это ведет прямиком в психушку! Но что нам делать теперь?

– Искать призрака, – ответил доктор Фелл, – или мнимого призрака. Но я имею в виду не происшествия этой ночи, а более ранние события. Пожалуйста, следуйте за мной.

Дыша дымом и искрами, словно дух Вулкана, он заковылял к двери в коридор, задержался, чтобы посмотреть на засовы, и вышел вместе с остальными. Все четверо остановились в тускло освещенном коридоре, тянущемся на запад до высокого окна, и посмотрели друг на друга.

– Давным-давно, – продолжал доктор Фелл, – здесь бродил злобный старый судья, о котором мы так много слышали. Уже в нынешнем столетии – не считая этого вечера – трое свидетелей наблюдали фигуру в черной мантии и маске. Одним из них был старый Кловис Баркли. Мы не можем его расспросить, так как он уже давно вне пределов досягаемости. Но Эндрю Долиш, насколько я понимаю, обещал найти упоминание об этом событии в старом дневнике и сообщить нам, когда оно произошло.

– Да! – возбужденно воскликнул Ник. – Он обещал и сделает это. Но неужели это важно? Ведь с тех пор столько воды утекло.

– Сколько бы ее ни утекло, – возразил доктор Фелл, – поток все еще угрожает смыть нас. Да, сэр, я считаю это событие очень важным, так как оно связано с другими датами, которые вы упоминали. Однако пока что давайте позабудем о Кловисе.

Ведь совсем недавно – в апреле этого года, вскоре после кончины старого джентльмена и находки второго завещания, – Эстелл Баркли и кухарка, миссис Тиффин, якобы тоже видели призрака. Какая жалость, что мы не слышали отчет об этих событиях от них самих! Хотя, возможно, Эллиот, вы считаете это незначительным и ведущим по неправильному следу?

– Нет, – ответил Эллиот. – Я так не считаю. И объясню почему. Мы, кажется, не имеем никаких версий насчет того, кто произвел этот выстрел. Но доктор Фортескью говорит, что завтра мы сможем расспросить Пеннингтона Баркли.

– А если он не сможет сказать, кто пытался убить его?

– Будем надеяться, что сможет, а если нет, то тогда подумаем, что делать дальше. А пока что…

– Да? Пока что?

– Вы уже об этом упомянули. Говоря вашим стилем, доктор Фелл, единственный существенный персонаж в этом деле, мне кажется, призрак. Некто в черной мантии и маске на лице разыгрывает обитателей дома. Детали костюма – маска, мантия и прочее – вполне реальны; они где-то в доме, и я хочу найти их.

– Вы имеете в виду, нам нужен ордер на обыск?

– Разумеется, я могу получить ордер на обыск. Так бы поступил старомодный коп. Но здешняя публика – влиятельные люди. Какой смысл поднимать шум и восстанавливать их против себя, покуда в этом нет надобности? Готов держать пари на что угодно, что завтра утром Пеннингтон Баркли даст разрешение на тщательный обыск. А пока что – отвечаю на ваш вопрос – я предпринял, по крайней мере, один шаг. Все думают, что миссис Тиффин давно легла спать. Но это не так – я попросил ее задержаться. На сей раз прошу вас следовать за мной.

Напротив них, с другой стороны коридора, находились три двери южной части этого крыла дома, ведущие в музыкальную комнату, в бильярдную и в комнату, которую старый Кловис Баркли обычно использовал как кабинет.

Не обращая на них внимания, Эллиот повел своих спутников по коридору к квадратному центральному холлу. Он был меблирован в стиле девятнадцатого века, с украшенных панелями стен смотрели темные портреты, а сзади виднелась массивная лестница. Но Эллиот не стал здесь задерживаться, а направился в восточное продолжение поперечного коридора.

– Видите? – сказал он. – Впереди, соответственно гостиной и библиотеке в другом крыле, идут сначала комната, которую викторианцы именовали „утренней“, а затем столовая. Напротив них…

Гэррет Эндерсон повернулся в упомянутом направлении.

На противоположной стороне коридора, вместо трех комнат южной стороны другого крыла, находились только две комнаты, разделенные еще одним широким коридором, ведущим в заднюю часть дома.

– Комната слева от вас, в юго-восточном углу первого этажа, – продолжал Эллиот, – была ранее буфетной дворецкого, а комната справа, следующая за центральным холлом, – комнатой экономки. Как нам известно, здесь уже много лет нет ни дворецкого, ни экономки. Но комната последней используется кухаркой, которая исполняет обязанности неофициальной экономки, присматривая за горничными. – Эллиот постучал в дверь упомянутой комнаты и повысил голос: – Пожалуйста, миссис Тиффин, выйдите к нам!

Дверь сразу же открыла пожилая женщина, низкорослая, но массивная, явно раздавшаяся в ширину. Она выглядела в высшей степени респектабельно, хотя громко лязгала вставными челюстями. Ее седые пряди развевались при каждом выдохе.

– Да, сэр?

– Сожалею, что задержал вас так поздно, миссис Тиффин.

– О, все в порядке, сэр! Не беспокойтесь об этом. Но я испекла такой славный пирог, а никто из них даже не взглянул на него!

– Кажется, вы кухарка?

– Не стану обманывать вас, сэр. Я кухарка, хотя мистер Пен, возможно, думает, что я не должна ею быть.

– Вы давно служите в этой семье, миссис Тиффин?

– Скоро восемнадцать лет. Я поступила сюда в конце войны. Старый мистер Кловис был настоящий джентльмен! Я стараюсь облегчить работу мисс Дейдри, как привыкла делать это для мисс Эстелл.

– Нам сказали, что только вы и мисс Баркли видели так называемого призрака?

– Не знаю, что видела мисс Эстелл. – Вставные челюсти снова лязгнули. – Я даже не уверена в том, что видела сама. Но если вы спросите мисс Эстелл…

– Нам незачем беспокоить ее среди ночи, миссис Тиффин. И вас я тоже не задержу надолго. Я должен только задать вам несколько вопросов и сказать кое-что некоей молодой леди. А потом…

Ник Баркли и Гэррет Эндерсон вздрогнули от неожиданности; даже доктор Фелл слегка встрепенулся. В ночной тишине, среди шороха качаемых ветром деревьев, послышался четкий звук шагов – кто-то сбегал вниз по деревянной лестнице. Гэррет посмотрел направо через центральный холл в находящийся за ним западный коридор. Дверь в музыкальную комнату была распахнута. Фей Уордор, которую он назвал своей сладкой колдуньей и которая сейчас весьма походила на таковую, стояла неподвижно, держась за ручку.

Однако шаги принадлежали не ей. Из холла появилась Эстелл Баркли. На ней были те же халат и слаксы, но она надела на ноги тяжелые сандалии. Ее рыжие волосы растрепались, а глаза под опухшими от слез веками смотрели напряженно.

– Я слышала вас, мистер Эллиот! – сказала Эстелл. – Если у вас есть ко мне вопросы, лучше задайте их теперь. И кто та молодая леди, которой вы должны сказать нечто важное? Полагаю, не иначе как Дейдри?

Глава 13

– Я слышала вас, – повторила Эстелл. Взгляд ее стал свирепым. – Я намеревалась лечь уже давным-давно, но в половине двенадцатого доктор Фортескью постучал ко мне в комнату и сообщил, что случилось с бедным Пеном. Я… я пыталась повидать Пена, но мне не позволили.

– Пока еще никому не разрешается его видеть, мисс Баркли, – не без раздражения отозвался Эллиот. – Завтра, если все пойдет хорошо, он сможет обо всем нам рассказать.

– Я не знала, что мне делать. Будучи медиумом – я говорила вам, что я медиум? – я чувствовала, что могу вам понадобиться. Поэтому я время от времени выходила на лестницу и случайно услышала, что вы говорили этим джентльменам последние пять-десять минут и как дорогой доктор Фелл выразил сожаление, что вы не слышали мой рассказ. Если хотите обыскать дом, мистер Эллиот, то не стесняйтесь. Не знаю, как бы отреагировал Пен, но я даю вам разрешение. Я ведь тоже дочь моего отца, не так ли? Возможно, вы найдете что-нибудь, подтверждающее, что кто-то изображал призрака. Это было бы ужасно, но ни в малейшей степени не изменило бы моего мнения, что здесь присутствует подлинный злой дух. Я его видела и готова об этом рассказать. Но может, теперь вы ответите на мой вопрос? Какой молодой леди вы хотите кое-что сказать? Конечно, Дейдри?

– Нет, мадам, не миссис Баркли. Почему вы решили, что речь идет о ней?

– Сейчас я вам объясню, – быстро ответила Эстелл. – Дейдри славная девочка, но она такая легкомысленная! Совсем не понимает, какое впечатление она производит на каждого встречного мужчину. Даже такой нудный чопорный старик, как Эндрю Долиш, кудахчет над ней, как курица над цыплятами. Бедняга Пен влюбился в нее с первого взгляда – такого не случалось с ним с тех пор, как почти сорок лет назад он встретил актрису по имени Мейвис Грегг и снял для нее дом в Брайтоне. Дейдри, конечно, совсем другое дело…

– Не сомневаюсь, мисс Баркли, и уверен, что вы искренне хотите нам помочь. Но что именно вы пытаетесь сказать?

– Даже если не принимать во внимание появления призрака, мистер Эллиот, здесь происходили ужасные вещи. Не могла ли Дейдри – разумеется, сама того не ведая – вдохновить кого-то на это? Что скажете, мистер Эллиот?

– Только то, что я по-прежнему не знаю, что вы имеете в виду.

– Думаете, я сама это знаю? Я чувствую это, но не могу объяснить.

– В таком случае, – Эллиот вынул записную книжку, – давайте поговорим о том, в чем вы уверены. Вроде бы вы и миссис Тиффин видели призрак. Когда это произошло, мисс Баркли?

– Да, Энни и я его видели, – согласилась Эстелл, кивнув в сторону кухарки. – Лучше сначала спросите Энни – она видела его первой.

– Как прикажете, мисс Эстелл. – Миссис Тиффин, стараясь сохранять достоинство, что давалось ей с трудом – судя по развевающимся во время дыхания седым прядям, пожала плечами и посмотрела на Эллиота. – Старый мистер Кловис, – продолжала она, – умер восемнадцатого марта. Приятный был джентльмен, хотя и крутого нрава! Новое завещание нашли менее чем через месяц – я точно не помню, когда именно.

– Позволь освежить твою память, Энни. – Эстелл также не утратила респектабельности. – Новое завещание, согласно которому все безоговорочно оставлялось Ники, нашли в пятницу десятого апреля.

– Ага! – Мисс Тиффин лязгнула зубами. – Тогда я могу сказать вам, сэр, когда я это видела. Неделю спустя, в ночь с семнадцатого на восемнадцатое. Почему я так уверена? Да потому, что на следующий день, в субботу, должна была состояться церемония по случаю дня рождения мистера Пена. Он родился девятнадцатого апреля, но пирог и все остальное всегда происходит накануне, в одиннадцать вечера. Поэтому я уже в пятницу вечером размышляла о пироге, который предстояло печь в субботу утром.

„Что, если приготовить пирог с кокосовым мороженым, которое мистер Пен так любит?“ – думала я. Но такой пирог не слишком подходит для дня рождения. В него плохо втыкаются свечи, а на мороженом нелегко что-нибудь написать. Я всегда хочу порадовать мистера Пена, хотя он сам так не считает. Ему кажется, что я ворчу на него, пользуясь положением старой прислуги, и что я не готовлю те блюда, которые ему нравятся.

Той ночью я не могла заснуть. Моя спальня на верхнем этаже, рядом с комнатами Филлис и Фебы. Было около полуночи – может быть, половина первого, – когда я решила спуститься и заглянуть в кухню и столовую. Авось что-нибудь придет в голову. А теперь смотрите, сэр! И вы тоже, сэр!

Кивнув сначала Эллиоту, а затем доктору Феллу, миссис Тиффин указала в глубь коридора, тянущегося на юг, в заднюю часть дома, между буфетной дворецкого слева и комнатой экономки справа. Единственный луч света, проникавший туда, исходил из коридора, где они стояли. В дальнем конце, где находилось незанавешенное окно, за которым виднелся край тусклого серпа луны, коридор разветвлялся надвое.

– Видите, сэр? – настаивала миссис Тиффин. – Если вы свернете налево в конце этого коридора, то упретесь в черную лестницу и дверь в кухню. Туда также выходит вторая дверь из буфетной дворецкого, кроме той, которую мы видим. А если свернете направо, то выйдете в заднюю часть центрального холла. Так вот, я спустилась туда…

– Между полуночью и половиной первого? – уточнил Эллиот.

– Что-то вроде того, сэр. Точнее не припомню.

– Не важно, это достаточно точно. Что было дальше?

– Света нигде не было, и я его не включала. Я так хорошо знаю дом, что не нуждалась в этом. К тому же при мне был фонарик, а луна ярко светила.

– Да-да, продолжайте!

Миссис Тиффин вскинула голову:

– Я задержалась в кухне, чтобы подумать, а потом пошла по этому коридору к столовой, один-два раза я зажигала фонарик. В столовой я пробыла всего несколько минут. Я решила – никакого кокосового мороженого. Испеку обычный пирог с белой глазурью и надписью „С днем рождения“ красными буквами. Потом я снова вернулась в коридор и больше не включала фонарик луна светила через дальнее окно куда ярче, чем теперь. Я направлялась к черной лестнице и в конце коридора увидела…

– Увидела призрак, не так ли? – осведомилась Эстелл. – Говори же, Энни! Если это было существо из иного мира – а такие вещи бывают, что бы там ни говорили скептики, – то так и скажи.

– Видит бог, мисс Эстелл, я могу сказать только правду!

– О, Энни…

– Мисс Эстелл, это был человек или еще кто-то в длинной черной мантии и маске с прорезями для глаз. Он стоял ближе к концу коридора, возле правой стены комнаты экономки, там, где луна не могла осветить его лицо, и смотрел на меня. Потом он повернулся к стене. Я стояла в начале коридора, и мне показалось, что он просто растворился в стене, как настоящий призрак…

– Только показалось? – воскликнула Эстелл. – Ох, Энни, Энни! Ты не можешь говорить более уверенно?

– Нет, мисс Эстелл, не могу, – ответила миссис Тиффин. – И знаете почему? Потому что это был человек – когда он повернулся, я видела, как в лунном свете блеснул его правый глаз сквозь прорезь маски. И он не прошел сквозь стену, а просто скрылся в правом ответвлении коридора в сторону главного холла. Вот и все, что я могу сказать. – Она обратилась к доктору Феллу: – Вы хотели спросить меня, как он выглядел? Мне он показался высоким и худым, но так как я сама низенькая и довольно толстая, то для меня большинство людей выглядят такими. Могу я идти?

– Да, можете. – Эллиот вздохнул. – Но вы поклянетесь, что фигура была реальной, в случае необходимости?

– Поклянусь, но будем надеяться, что это не понадобится. Я говорила, что хочу уйти отсюда, но не уйду, если только мистер Пен меня не уволит. Что бы там ни произошло, это безобразничает какой-то злой человек. Бедной старой Энни все равно, но если такое увидят Филлис и Феба, у которых головы забиты фильмами ужасов… Это очень дурно! Доброй ночи, джентльмены. Доброй ночи, мисс Эстелл.

Сохраняя остатки достоинства, она двинулась боком по коридору и свернула налево в сторону черной лестницы. Эстелл Баркли, дрожа всем телом, повернулась к остальным.

– Это действительно очень дурно! – сказала она. – Вы все филистеры! Надеюсь, что хотя бы у доктора Фелла найдется больше сочувствия!

Доктор Фелл, чья сигара давно погасла, тщетно поискал глазами пепельницу и сунул окурок в карман.

– Возможно, я тоже филистер, мадам, и даже из самой худшей из пяти областей [39], но умоляю не сомневаться в моем сочувствии к вашим переживаниям. Что именно вы видели?

– Я видела нечто, вошедшее в буфетную дворецкого.

– Призрак в буфетной дворецкого? – усмехнулся Ник Баркли. – Это уж слишком, тетя Эсси!

– Смейся сколько твоей душе угодно! Смеяться легко.

– Я не смеюсь, мадам, – заметил доктор Фелл.

Эстелл указала пальцем на закрытую дверь в комнату слева:

– В 1918 году, когда старый Трублад ушел на фронт и мы перестали нанимать дворецких, мой дорогой отец приказал запереть буфетную. Ее должны были открывать только для ежегодной уборки и покраски или в тех случаях, когда требовалось взять что-то оттуда. Иначе, говорил отец, там могут оставить включенный свет или открытый кран. Отец, необычайно щедрый во многих отношениях, всегда экономил на таких мелочах. Конечно, я все это плохо помню – мне тогда было всего девять лет, – но моя дорогая мать с ним согласилась.

– Значит, комната не была заперта постоянно, так как в нее входили в случае необходимости, – промолвил доктор Фелл. – Как именно ее запирали?

– Ну, в этих дверях внизу замки везде одинаковые. Много ключей пропало, и мы никогда их не заменяли. Но любой из оставшихся ключей подходит ко всем дверям.

Взгляд доктора Фелла рассеянно блуждал по сторонам. Выходящая в восточный поперечный коридор дверь столовой была полуоткрыта. В замке торчал ключ. Пробормотав извинение, доктор Фелл проковылял к двери и вынул ключ из скважины. Вернувшись с ключом, он направился к буфетной дворецкого, не без труда вставил ключ в замок и повернул. Дверь открылась в темноту.

– Вот так? – осведомился доктор Фелл.

Эстелл отпрянула.

– Осторожно! – взмолилась она, метнувшись к Нику. – Вы, как и все остальные, не обращаете на меня внимания, но, пожалуйста, будьте осторожны! Откуда мы знаем, что там скрывается в этот мрачный ночной час?

– Если там что-то и прячется, мисс Баркли, – рассудительно заметил Эллиот, – мы попытаемся отрезать ему путь к отступлению. Пожалуйста, расскажите, что и когда вы видели.

– Это случилось в конце апреля в четверг, – быстро дыша, начала Эстелл. Я почти уверена, что было двадцать третье число, а насчет четверга я знаю, так как у всех наших служанок был выходной. Энни оставила холодный ужин, который я должна была подать вечером. Около шести часов началась гроза.

Я зашла на кухню чего-нибудь перекусить, так как нуждалась в витамине В. Назад я возвращалась по этому коридору.

Воздух был холодный, как лед, – вы скажете, что это погода, но я так не думаю. Дождь барабанил по длинному окну в восточном конце. Я дошла до поперечного коридора и повернула на запад, намереваясь пойти в музыкальную комнату, когда за окном сверкнула молния. Я обернулась: что-то подсказывало мне – там кто-то есть.

Призрак стоял боком к двери буфетной дворецкого. Глаза из прорезей маски были устремлены на меня. Когда грянул гром, он поднял руки с пальцами, похожими на когти, и внезапно бросился ко мне.

Вы не можете себе представить, какая аура зла исходила от него. Если бы привидение настигло меня, я бы не смогла пошевелиться, но оно внезапно остановилось и повернулось к двери. И эта дверь, которая должна быть и была заперта, открылась от одного его прикосновения. Призрак вошел внутрь и закрыл дверь.

– Одну минуту, мисс Баркли! – прервал Эллиот. – Откуда вы знаете, что дверь была заперта?

– Потому что она всегда была заперта! Разве я вам не говорила?

– Но… Ладно, это не имеет значения. Что вы сделали потом?

– Я пустилась бегом к парадной лестнице, поднялась к себе в комнату и упала в кресло, все еще чувствуя тошноту. Я знала, что видела сэра Хораса Уайлдфера, как отец видел его выходящим из сада в сумерках много лет тому назад. Мне не хотелось поднимать тревогу – все были дома, в разных комнатах, – но я чувствовала, что должна проверить, заперта ли как следует буфетная дворецкого. Полчаса я собиралась с духом, но наконец, крадучись, спустилась вниз. Обе двери – эта и задняя, выходящая в кухню, – были заперты, как всегда.

– Вы уверены, мадам? – негромко спросил доктор Фелл.

– Уверена? О, не мучайте меня! Что вы имеете в виду?

– Вы уверены, что дверь была заперта, когда туда вошел призрак? Кажется, вы сказали, что все, кроме слуг, были дома, но в разных комнатах?

– Да! Пен был в библиотеке, Дейдри принимала ванну, мисс Уордор печатала письма в своей спальне, а доктор Фортескью слушал пластинки в музыкальной комнате, И что вам это дает?

– Предположим, некто знает, что вы направились в кухню, – продолжал доктор Фелл. – Некто догадывается, что вы будете возвращаться через коридор, берет ключ от другой двери и, как я только что сделал, отпирает дверь буфетной. Некто, желая напугать вас, облачается в мантию, маску и все прочее, подкарауливает вас, разыгрывает комедию, потом запирает дверь и уходит. Вопрос Эллиота уже указал, что такое возможно, и думаю, мы смело можем поставить пять фунтов, что именно это и произошло. Миссис Тиффин также предполагает, что это дело рук человека. Вы верите в человеческую злобу, мисс Баркли?

Эстелл повернулась к нему:

– Боже мой, конечно, верю! Я всегда чувствую ее! Не сомневаюсь, что она присутствует в этом доме. Хорошо, доктор Фелл, и вы, мистер Эллиот! Обыщите дом – я даю вам мое разрешение. Как я говорила, даже если вы найдете мантию и маску, это не докажет отсутствия рядом с нами чего-то сверхъестественного. Но это докажет присутствие чей-то злобы – может быть, даже укажет, откуда она исходит. Это напоминает мне кое-что… О чем я вас хотела спросить? Ах да! Вы сказали, что должны сделать выговор какой-то женщиной – „молодой леди“, как вы деликатно ее назвали. Я была готова поклясться, что это бедняжка Дейдри, хотя вы говорите, что я, как всегда, не права. Если это не Дейдри, значит…

Эстелл внезапно умолкла. Обернувшись, Гэррет обнаружил почти рядом с собой Фей Уордор. Как ни странно, он какое-то время не замечал ее. Должно быть, она вышла из бильярдной во время монолога Эстелл. С агрессивно выпяченным подбородком, бледная и с дрожащими губами, Фей стояла так близко, что Гэррет мог до нее дотронуться. Эстелл бросила на девушку взгляд и сразу отвернулась.

– Ну, мистер Эллиот, пришла моя очередь пожелать вам доброй ночи. Продолжайте вашу полицейскую работу! Возможно, завтра утром вы узнаете что-нибудь еще. Но не пытайтесь меня разуверить. Что я знаю, то знаю.

С видом сомнамбулы, не осознающей своих действий, она повернулась и побежала. Ее сандалии громко стучали по паркету главного холла и по ступенькам парадной лестницы. Когда стук прекратился, Ник Баркли вышел из транса, в котором, казалось, пребывал последние несколько минут.

– Быть может, тетя Эсси действительно знает то, что знает. – Он пожал плечами. – Но что касается меня, я знаю лишь то, что ничего не знаю. Слушайте, депьюти-коммандер!..

– Да?

– Мы нашли объяснение двум появлениям призрака. Дядя Пен говорил, что должно быть простое объяснение, и оказался прав. Но как объяснить запертую комнату?

– В данный момент, мистер Баркли, не имею понятия.

– Она все еще заперта, не так ли?

– Даже очень заперта. Если бы доктор Фелл дал нам какой-нибудь ключ к своему загадочному бормотанию…

– Эллиот, – прогудел доктор Фелл, выглядевший куда менее благожелательно в тусклом свете коридора, поблескивающем на стеклах его очков, – я объясню свое загадочное бормотание достаточно скоро, но не сейчас, если вы не возражаете. На то есть веские причины. Вы меня понимаете?

– Не знаю, как он, а я не понимаю, – сказал Ник. – Впрочем, догадываюсь, что я и не должен понимать. Компания начинает расходиться, и я тоже вас покину, так как срочно нуждаюсь в глотке свежего воздуха. А потом я завалюсь спать. Утром увидимся – во всяком случае, надеюсь.

Расправив плечи и выпятив подбородок, Ник зашагал прочь. Оставив маленькую группу между буфетной дворецкого и комнатой экономки, он пересек центральный холл и двинулся по западному коридору, в конце которого находилось все еще открытое викторианское створчатое окно. Отодвинув портьеру, Ник высунул голову наружу и исчез.

Где-то наверху часы гулко пробили два. Фей устремила на Эллиота взгляд голубых глаз.

– Мистер Эллиот, – заговорила она, – так как компания в самом деле расходится, если можно использовать столь будничное определение, то не хотите ли вы сказать что-нибудь еще кому-то из присутствующих?

Эллиот отозвался после небольшой паузы:

– Мисс Уордор, вы не ходили с нами в библиотеку, поэтому не знаете, что мы там делали. Среди всего прочего, доктор Фелл привлек наше внимание к гардеробной. Но маэстро и я посетили библиотеку не в первый раз.

– Вот как?

– В первом случае, около полуночи, я тщательно обследовал гардеробную. Доктор Фелл ограничился тем, что опустился на колени и заглянул под кушетку. По его словам, там не было ничего, кроме ковра. Во второй раз, когда мы были вчетвером, он не стал смотреть под кушетку. Но я бы многое дал, чтобы узнать, что он рассчитывал там найти.

– При чем тут я? – воскликнула Фей. – Я не была ни в гардеробной, ни в библиотеке и вообще не ходила дальше этой двери. О покушении на мистера Баркли мне известно лишь то, что рассказали вы. Так как я ничем не могу вам помочь, почему вы так сурово на меня смотрите?

– Потому что, – ответил Эллиот, – есть один момент, который мне бы хотелось прояснить.

– Какой?

– Я не сомневаюсь, мисс Уордор, что вы имеете все законные права на фамилию, которую носите теперь. Я также уверен, что вы Фей Саттон, которая была секретарем Джастина Мейхью в Барнстоу в Сомерсете, когда мистер Мейхью умер от чрезмерной дозы барбитуратов в октябре шестьдесят второго года. Вы думаете, я этого не знал?

Последовавшее ледяное молчание подействовало на Гэррета Эндерсона, как удар по уху. Он ожидал и опасался происшедшего, но все равно оказался не готов к нему.

– Ну, мисс Уордор? Вы думали, я этого не знаю?

– Я боялась, что вы узнаете меня. И что теперь? Выговор? Или допрос с пристрастием? Полагаю, вы загоните меня в угол и не оставите в покое, пока я не расколюсь. Стреляла ли я в мистера Баркли, как, по-видимому, отравила мистера Мейхью, и почему я не облегчаю душу признанием? Таковы ваши вопросы, верно?

– Нет, – сказал Эллиот. – Я не собираюсь вас преследовать и тем более допрашивать с пристрастием, как вы вбили себе в голову. Фактически я хотел вас успокоить.

– Успокоить?!

– Мы знаем, молодая леди, что вы не имели никакого отношения к смерти Джастина Мейхью. Инспектор Харнид (помните его?) теперь располагает заявлением горничной, которая видела, как старый Мейхью стянул пузырек с таблетками нем бутала из вашей комнаты. Он покончил с собой – это точно установлено. Вы не могли ожидать, что сомерсетская полиция напишет вам: „Перестаньте беспокоиться. Мы знаем, что вы невиновны“. Однако при данных обстоятельствах я могу сообщить вам это лично.

– Но…

– Только не волнуйтесь, мисс Уордор! Хорошие новости не должны расстраивать. Мне приходилось столько раз исполнять неприятные обязанности, что я с нетерпением ожидал этого редкого случая.

– Надеюсь, что вы меня не обманываете! – воскликнула Фей. – Если это уловка, и вы играете со мной в кошки-мышки…

– Примите мои уверения, мисс Уордор, – заговорил доктор Фелл, сейчас еще больше походивший на старого короля Коула, – что здесь нет никаких уловок. Мы с Эллиотом уже это обсуждали. Никто не считает, что вы зловещая авантюристка, завлекающая мужчин в смертельные ловушки. Если вы хоть немного подумаете, то, возможно, поймете, в каком качестве вы фигурируете в этом деле и почему вам вообще пришлось в нем фигурировать. Следовательно, когда мы с Эллиотом немного побеседуем с вами…

– Ты слышишь, что он говорит, Гэррет?

– Слышу.

– И хотя я не располагаю на этот счет никакой информацией, – добавил доктор Фелл, проследив за взглядом Фей, – что-то подсказывает мне, что это касается и нашего друга Эндерсона.

– Насколько глубоко это меня касается, – воскликнул Гэррет, – может сказать вам только Фей! Год назад в Париже я говорил ей, что…

– Нет, Гэррет, пожалуйста! – В глазах Фей блеснули слезы. – Они хотят поговорить со мной наедине, и так будет лучше. Я сама хочу поговорить с ними. Я никогда не боялась доктора Фелла, а теперь не боюсь и мистера Эллиота, но я не хочу, чтобы ты присутствовал при нашем разговоре. Иди на лужайку к Нику – я присоединюсь к тебе, как только они меня отпустят.

– Если ты действительно думаешь…

– Да, я действительно думаю! Я знаю, что это глупо, но я не смогу ничего связно объяснить, если ты не уйдешь! Тогда это будет выглядеть…

– Словно все возможно? Пожалуй. Хорошо, я пойду в сад. Но если я встречу кого-нибудь, переодетого призраком, то задушу его, увеличив число драматических событий. Выше голову, дорогая! Грядут лучшие времена!

Гэррет последовал за Ником по западному коридору к открытому окну в дальнем конце. Перед тем как шагнуть в ночь, он бросил взгляд на Фей. Ее золотистые волосы поблескивали в тусклом свете, по щекам текли слезы.

Гэррет дышал полной грудью.

Луна поднялась уже высоко, хотя ее свет все еще был бледным и призрачным. Ветер стих. Снизу доносился шорох прибоя по гальке. Гэррет шел по мягкому дерну к маячившей впереди тисовой изгороди высотой в двенадцать футов, за которой находился сад, теперь уже не казавшийся таящим угрозу.

Он так много думал о чувствах Фей и своих собственных, что сейчас у него буквально кружилась голова от облегчения. Фей оправдана – так сказал доктор Фелл, – значит, беспокоиться больше не о чем.

Несмотря на шахматный порядок пересекающихся друг с другом садовых аллей, здесь были четыре большие дороги, сходящиеся в центре, они соответствовали четырем направлениям компаса. Шагая по одной из них, находящейся прямо напротив разбитого освещенного окна библиотеки, Гэррет припомнил, что в центре сада находится квадратная поляна с солнечными часами посредине.

На траве под ногами и на живых изгородях с обеих сторон влажно поблескивали капли росы. Но Гэррет не обращал внимания на их алмазное сияние. Он быстро шел к центру сада, предаваясь мечтам.

Да, больше не о чем беспокоиться. Теперь нет опасений, что его или кого-то из его друзей в чем-то заподозрят. Ситуацию на Локте Сатаны можно рассматривать как проблему – неприятную, запутанную, осложненную целым клубком сильных эмоций, – но чисто научную проблему, к которой он не…

Гэррет достиг центра и внезапно остановился.

Послышался испуганный женский возглас.

На сером, потрепанном погодой камне он действительно увидел солнечные часы. Рядом с ними стояли двое – мужчина и женщина, – секунду назад страстно обнимавшие друг друга. Вскрикнув, женщина выскользнула из рук мужчины и метнулась в аллею, ведущую на юг. Мужчина оказался Ником Баркли, а женщина Дейдри.

Гэррет слышал, как она всхлипывает, убегая. Потом он посмотрел на Ника и промолвил:

– Ну, будь я проклят!

Глава 14

Можно было сосчитать до двадцати, прежде чем они заговорили в сыром ночном саду, посеребренном луной.

– Слушай, старина!.. – начал Ник.

Он был так ошеломлен, что не сразу обрел привычный голосовой тембр. Он поднял руку, чтобы пригладить темные волосы, но локоть дрогнул, и жест получился нервозным и бессмысленным.

– Это выглядит забавным, – продолжал Ник, – хотя в действительности вовсе не смешно. Ты подумал…

– Я подумал лишь то, что мне давно уже следовало сообразить.

– О чем ты?

– Прежде всего будешь ли ты и дальше притворяться, что ни разу в жизни не видел Дейдри, покуда не встретил ее вчера вечером на станции Брокенхерст?

– Черт побери, конечно нет! Именно это я и хотел тебе сказать!

– Твоя тетя Эсси, – заметил Гэррет, – способна даже во время бессвязной болтовни сообщить полезную информацию. Я имею в виду летние поездки Дейдри за границу. Она была в Швейцарии в шестьдесят первом году и в Северной Африке „годом раньше“. Когда люди упоминают Северную Африку, они обычно подразумевают не Египет (который так и называют – Египет), а соседние страны, в том числе Марокко. Ты был в Марокко летом шестидесятого года. Это там ты с ней познакомился?

– Да. Мы оба случайно оказались в отеле „Минзех“ в Танжере, и я узнал, кто она. Но…

Ник шагнул вперед. Отрезанные от внешнего мира высокими изгородями, оба думали о собственных проблемах так же, как и о проблемах друг друга.

– И сколько раз, Ник, ты встречался с ней после этого? Я спрашиваю не из праздного любопытства, а потому что это может иметь прямое отношение к ситуации в Грингроуве. Так сколько раз ты встречался с Дейдри с тех пор?

– Каждое лето. Я был в Люцерне в шестьдесят первом году, в Венеции в шестьдесят втором, а в прошлом году, так как Дейдри обещала навестить школьную подругу, мы договорились встретиться в Риме.

– Выходит, ты весело проводил время в Риме, когда Фей убедила меня…

– Что значит „весело проводил время“? Я не ожидаю, что ты все поймешь, Гэррет, но это не какая-нибудь дешевая интрижка. Это великая любовь, истинно духовное чувство, которое испытываешь раз в жизни, а иногда и не испытываешь вовсе. Но я не могу порицать тебя за то, что ты злишься. Ты был откровенен со мной и считаешь, что вправе требовать от меня того же…

– Ник, я не считаю себя вправе ничего от тебя требовать. Ты не обязан давать мне объяснения. Но тебе незачем было так старательно вводить меня в заблуждение.

– В заблуждение?

– Да. На вокзале Ватерлоо, перед тем как мы сели в поезд, ты притворился, будто думаешь, что жена твоего дяди – блондинка. Позже ты объяснил это цветной фотографией, которую тетя Эсси в самом деле прислала в Америку.

– Ради бога, Гэррет, что еще мне оставалось делать?

– Трудно сказать. Очевидно, ты считал, что твои поступки оправданны. Еще раньше, в клубе „Феспис“, ты упомянул о „таинственных женщинах (во множественном числе!), которые появляются, а потом исчезают, будто никогда не существовали“. Я так думал о Фей, а ты, несомненно, о Дейдри. А я ни о чем не догадывался!

Ник сделал нетерпеливый жест:

– Повторяю, Гэррет, ты ничего не понимаешь. Те чувства, которые Дейдри и я испытываем друг к другу и испытывали долгие четыре года, это… Черт возьми, это святое! И не стой, как напыщенный оракул! Неужели ты не можешь что-нибудь сказать?

– Хочешь, чтобы оракул заговорил?

– Если он может сказать что-нибудь толковое.

– Отлично. Тогда оракул, поразмыслив над ситуацией, скажет, что тебя выбило из колеи не что иное, как простой старомодный секс.

– Секс? – завопил возмущенный Ник. – Ты сказал „секс“? Только попробуй еще раз предположить что-нибудь подобное, и – друг ты мне или нет – я так тебя отделаю, что родная мать не узнает! Никакого секса у нас не было, хотя мы этого и хотели! Ну и что тут дурного?

– Слушай, Ник, что скажет тебе твой дядюшка Гэррет. Тут нет абсолютно ничего дурного. Но не принимай это слишком всерьез, старина. Наслаждайся сексом, но сохраняй чувство реальности. Не превращай здоровую биологическую потребность в возвышенную страсть из викторианского романа.

– Еще одно слово, – рявкнул Ник, – и я… – Внезапно он умолк, и его лицо конвульсивно дернулось. – Погоди! Разве у нас не было такого же разговора раньше?

– Был – в среду вечером в клубе "Феспис“. Слова были точно такие же, но ты проповедовал, а я слушал. Когда дело касается тебя самого, все всегда выглядит по-другому, верно?

Все негодование Ника мигом испарилось. Он задумчиво прошелся взад-вперед по квадратной площадке.

– Это скверно, – заявил Ник. – Я действительно теряю чувство реальности, и это необходимо остановить. Говори и думай что тебе угодно, но у нас с Дейдри все по-настоящему. Ты можешь этому поверить?

– Да, если веришь ты.

– Я в этом уверен, и Дейдри тоже. Мы были близки к безумию. Вопрос в том, что нам делать.

– По-моему, ты уже предлагал этот вопрос на рассмотрение.

– Когда?

– В клубе «Феспис», прежде чем возник разговор о любовных историях, ты объяснил, что считаешь недостойным ли шить твоего дядю Пена наследства. «Я не могу отобрать его любимый Грингроув, даже если…» Очевидно, ты хотел сказать: «…даже если собираюсь отобрать у него жену».

– Ну а какое может быть другое решение?

– Не знаю.

– Так больше не может продолжаться! – Ник взмахнул кулаком. – Такое положение невыносимо – оно разрушает нашу жизнь без всякого смысла. Я хочу жениться на Дейдри и твердо намерен это сделать, так что рано или поздно придется выложить карты на стол. Когда мы прибыли сюда и дядя Пен случайно упомянул о молодом Лохинваре, я подумал, что смогу это сделать, но у меня не хватило духу.

– Знаешь, Ник, – задумчиво промолвил Гэррет, – я полагаю, что великая любовь способна оправдать многое. Но хороший ли это способ?

– Не понимаю. Способ чего?

– Способ сообщать новости. По-твоему, тебе следовало поведать ему обо всем, изменив конец цитаты?

«Отвечай нам: ты с миром пришел иль с войной, Иль на свадьбе плясать, Лохинвар молодой?»

"Я влюблен – мне и мир, и война нипочем.

Убежим мы с женой дяди Пена вдвоем".

– Шуточка не из приятных, – буркнул Ник.

– Ладно, не обижайся. По крайней мере, ты подумал, как он все это воспримет?

– Я только об этом и думаю. И Дейдри тоже – возможно, ты заметил, что ее мучает совесть. Но мне все равно придется рассказать ему – другого выхода нет. Как бы он это ни воспринял, правда так или иначе выйдет наружу. Неужели в тебе нет ни капли романтики. Как насчет твоей великой любви?

– При чем тут она?

Ник вынул пачку сигарет, и оба взяли по одной, словно дуэлянты – шпаги. Ник воспользовался зажигалкой – пламя отразилось в его блестящих глазах – и снова стал шагать туда-сюда.

– Клянусь на Библии, – заговорил он, – что мои отношения с Дейдри были невинны, как… короче говоря, были абсолютно невинны. А вот можешь ли ты сказать то же самое теперь, когда ты снова нашел свою Фей – маленькую, привлекательную блондиночку? Были ли ваши отношения исключительно в стиле «розовых» романов, как ты уверял?

– На это отвечу я, – послышался голос Фей.

Лунный свет рисовал серебристые узоры на ее лице и белоголубом платье. Бесшумно шагая по сырой траве, она походила на привидение в восточном проеме изгороди.

Ник резко повернулся – его сигарета сверкнула и погасла.

– Вы слышали, что я говорил?

– Я не могла этого не слышать, мистер Баркли. Вы так кричали, что могли разбудить весь дом. Но я отвечу на ваш последний вопрос – и отвечу «нет». Согласно вашим с Дейдри стандартам, мои отношения с Гэрретом никак не назовешь невинными. Надеюсь, они будут такими же и впредь. Но не здесь! Только когда все ужасы будут позади и мы узнаем, чье лицо скрывалось под маской. Можете считать меня бесстыжей шлюхой – теперь, когда наши отношения не могут повредить Гэррету, меня это не заботит!

– Слушайте, мисс Уордор, то, что я говорил Гэррету, предназначалось только для его ушей…

– И вы думаете, что я не смогу сохранить это в тайне? У меня на душе если хотите, можете называть это совестью – было слишком много секретов. Причина моей таинственности, мистер Баркли, в том, что более двух лет тому назад я была замешана в событие, которое напоминало убийство, хотя и не являлось им. Теперь я полностью оправдана, а значит, меня не заподозрят и в том, что произошло этой ночью. Разумеется, я никому не скажу ни слова о вас и Дейдри, хотя сейчас могу думать лишь о том, что я наконец свободна!

– Зато я не свободен, – проворчал Ник. – Положение усложняется с каждой минутой. Так что давайте будем хранить секреты друг друга. А теперь я намерен пожелать вам доброй ночи и советую вам с Гэрретом сделать то же самое. Хотя я сомневаюсь, что смогу заснуть. Черт возьми, почему все должно быть так сложно?

Шумно дыша, Ник зашагал по восточной аллее между изгородями. Гэррет наблюдал за ним, пока он не скрылся из виду.

– Фей…

– Разве ты не слышал, дорогой, что сказал Ник? И я с ним согласна – мы должны пожелать друг другу доброй ночи. Я сейчас в таком взвинченном состоянии…

– Как и мы все, по той или иной причине. У тебя нет никаких свежих новостей с баррикад? Доктор Фелл и Эллиот…

– Они ушли десять минут назад.

– Да, но что именно ты собиралась им рассказать, настаивая, чтобы меня при этом не было?

– О, Гэррет, я рассказала им то же самое, что и тебе в бильярдной. Дело не в моем рассказе, а в комментариях доктора Фелла.

– Ну и что это были за комментарии?

– Я не могу понять этого человека. Большую часть времени он выглядит рассеянным, если не вовсе полоумным, а потом либо бормочет что-то невразумительное, либо делает замечания, которые попадают в самую суть проблемы.

– Это в его духе, Фей. Например?

– Например, я рассказывала ему, как Дейдри хотела выяснить, подозревает ли меня еще полиция в смерти мистера Мейхью, и спросить об этом суперинтендента Уика. «Но, насколько мы знаем, она не обращалась к Уику»,заметил мистер Эллиот. «Нет, – сказал доктор Фелл, – и, если я правильно сужу о характере миссис Баркли, она бы не стала этого делать. Но как бы она поступила?» И ответил сам себе голосом, похожим на зенитную пушку: «Думаю, это ясно». Что ему ясно?

– Меня не спрашивай – очевидно, это одно из невразумительных замечаний. А он сказал что-нибудь, попадающее в самую суть?

– Да, если он имел в виду то, что я думаю.

– Ну?

– «Если бы вы задумали совершить убийство, Эллиот, – сказал доктор Фелл, – вы бы воспользовались огнестрельным оружием? Наверняка нет, учитывая нынешние законы. Зарежьте вашу жертву, отравите ее, задушите, убейте любым способом, исключая огнестрельное оружие, и если вас поймают, то приговорят самое большее к пожизненному заключению, что на практике означает дюжину лет. Но застрелите человека, и вас повесят. А ведь это была попытка убийства, которая только чу дом не увенчалась успехом! Идя на такой страшный риск, вы должны либо иметь возможность убедить всех, что это самоубийство, либо обзавестись… чем?» – «Обзавестись козлом отпущения, – догадался коммандер Эллиот. – И, клянусь Богом, на упомянутую роль предназначалась эта девушка!» Он имел в виду меня, Гэррет!

– Конечно, тебя. Но размышлять об этом в такой час…

– Я знаю, дорогой, в этом мало толку. Сейчас я вернусь в дом, а ты, пожалуйста, подожди пять минут и потом иди следом. Я выключила весь свет на первом этаже. Возьми это, – Фей сунула ему в руку электрический фонарик, – и поднимайся наверх. Ты помнишь, какую комнату тебе отвели?

– Дейдри сказала, что предпоследнюю на юго-восточной стороне.

– Наверху фонарик тебе не понадобится. Я зажгу свет в твоей комнате, прежде чем идти к себе. Увидимся утром, Гэррет. Будем надеяться, что по пути наверх никто из нас не увидит призрака!

Фей удалилась после весьма хаотичного прощания.

В саду стало холодно; снова поднялся ветер, принесший дождевые капли. Выбросив окурок, Гэррет собрался закурить другую сигарету, но передумал. Минут через пять он зашагал к темному дому.

Увидит ли он призрака по пути наверх? Едва ли. И все же…

Гэррет вошел в дом через окно коридора и запер его за собой. Идя по коридору к центральному холлу и лестнице, он был готов поклясться, что слышит впереди почти бесшумные шаги. Однако луч фонарика ничего не обнаружил. Либо этот звук был его фантазией, либо ночной бродяга успел ускользнуть. Но Гэррету не давали покоя тревожные мысли.

Наверху он увидел, как узкая полоска света проникала сквозь приоткрытую дверь. Очевидно, Фей сдержала обещание и включила электричество в его комнате. У двери стояла фигура в мантии, она двинулась ему навстречу. Это оказался всего лишь доктор Фортескью в халате, однако Гэррет почувствовал, как его сердце подпрыгнуло едва ли не до самого горла.

– Прошу прощения, – извинился доктор Фортескью. – Я пришел поговорить с вами. Свет горел, но вас в комнате не было. Вы не могли бы пройти на минутку со мной?

– Куда?

– К мистеру Пеннингтону Баркли.

– Как он?

– Никак не может толком отдохнуть. Несмотря на успокоительное, он то и дело открывает глаза и, по-моему, хочет говорить. Я спросил: «Кто стрелял в вас?» А он ответил: «Не знаю».

– Он стоял лицом к лицу с убийцей ближе, чем я сейчас с вами, и все же не знает?

– Я могу лишь передать вам то, что он мне сказал, – возможно, это в какой-то степени бред. «Рука прикрывала лицо, и головной убор был странный». Или «незнакомый» – что-то вроде этого. А теперь он хочет вас видеть.

– Меня? Не может быть! Я едва его знаю.

– Тем не менее это так. Вы пойдете со мной?

– А это разумно, доктор Фортескью?

– Возможно, нет, поэтому вы пробудете там не более двух минут. Но когда пациент на чем-то настаивает, лучше по возможности его просьбу удовлетворить. Сюда, пожалуйста.

Уже исчезающий свет луны проникал в коридор сквозь окно в западном конце. Руководствуясь им и лучом фонарика Гэррета, доктор Фортескью направился в апартаменты, находящиеся в передней части дома. Они вошли в неопрятную гардеробную, расположенную над парадным входом. Доктор Фортескью невнятным шепотом и пантомимой объяснил, что комнаты на востоке принадлежат Дейдри Баркли, а комнаты на западе – ее мужу. Из гардеробной они свернули налево, в спальню хозяина дома.

На туалетном столике в углу горела лампа, прикрытая газетами. Дверь в западной стене выходила в темную ванную. В огромной кровати с балдахином на резных столбиках лежал Пеннингтон Баркли; его голова покоилась на подушках нос на изможденном лице казался еще больше, чем прежде, – а испещренные венами руки лежали на стеганом одеяле. Глаза были закрыты. Гэррет подумал, что он спит, и уже собирался удалиться, когда услышал знакомый голос. Казалось, раненый не обращался ни к кому конкретно:

– Готовлю драмы. Готовлю… А, вот и вы!

Запавшие темно-карие глаза открылись и тут же потухли, попав под тень балдахина. Флегматичный констебль, положив шлем на колени, сидел возле одного из фасадных окон, он выпрямился при звуке голоса Пеннингтона. Доктор Фортескью подошел к другой стороне кровати.

– Может быть, вам было бы лучше… – заговорил он.

– Поспать и воздержаться от волнений? Несомненно, кое-кто думал именно так. Терпение, Нед! Терпение, дружище! Картина остается туманной, но начинает приобретать очертания. Скоро я вспомню, кто нажал на курок. Если я все еще в этом не уверен, то отчасти потому, что правда выглядит слишком невероятной. А пока что, Нед, почему вы заперли все мои бритвы?

– Дорогой друг… – начал доктор Фортескью.

– Это сделали вы, не так ли? – осведомился Пеннингтон, пытаясь сесть. После кончины моего отца я, должно быть, остался единственным человеком на земле, который бреется бритвами с опасным лезвием. А вы их заперли. Я не все время дремал и видел вас. Вы сделали это, потому что думаете, будто я сам в себя выстрелил и могу довершить работу, перерезав себе горло? – Внезапно его взгляд и голос изменились. – Кто там стоит у двери? Кажется, Гэррет Эндерсон?

– Да, мистер Баркли. – Гэррет шагнул вперед. – Вы хотели меня видеть по какой-то особой причине?

– Мои мысли путаются. Но я думаю, что вы не только честный биограф, но и честный человек. Если так, то не оставайтесь слишком долго среди живущих в этом доме. Они бы свели с ума самого Диогена. Большинство из них погрязли во лжи и глупости, а я, mea culpa… [40] – я худший и глупейший из них. А все дело в чаровнице.

– В ком?

– Каждый мужчина, наделенный воображением, всю жизнь ищет чаровницу, сирену, обладающую всеми привлекательными качествами. Мне кажется, я нашел свою сирену. Я мог бы умереть счастливым, будь я в этом уверен, но… кто знает? Вы искали свою чаровницу, сэр?

– Да.

– И думаете, что нашли ее?

– Я это знаю.

– Надеюсь, что это так. Зачем мне разрушать чью-то мечту? Пожалуй, больше я не буду противиться действию снотворного. Будьте счастливы с вашей чаровницей, и пусть вам приснятся приятные сны, которые, надеюсь, посетят и меня. Доброй ночи, друг мой.

Гэррет не мог сказать, были ли приятными его сны, так как он никогда их не запоминал. Хотя Дейдри называла отведенную ему спальню Красной комнатой, или Комнатой судьи, она казалась скучным реликтом эдвардианского великолепия. Гэррет был истощен физически и духовно – он сразу же лег в постель и не просыпался до следующего утра.

Говоря точнее, Гэррет проснулся в начале двенадцатого. Дождь стучал в окна. Приняв душ и побрившись в ванной, Гэррет спустился вниз в половине двенадцатого. В столовой, где серебро на буфете наполнили горячими блюдами, сидел только Ник Баркли. Один взгляд на его лицо пробудил в Гэррете вчерашние тревоги.

– Как твой дядя, Ник?

– Доктор Фортескью не очень доволен его состоянием. Дядя Пен из-за чего-то очень возбужден, но не из-за того, чего я опасался. Сегодня здесь сущий ад.

– Почему?

– Пришли Эллиот и доктор Фелл. Эллиот проводит обыск, рассчитывая найти черную мантию и маску. Доктор Фелл побеседовал с дядей Пеном, но, по-видимому, безрезультатно. – Ник залпом выпил кофе. – Поешь чего-нибудь попробуй яичницу с колбасой. Дейдри одолжила мне «бентли». Через час мы с тобой поедем в Лимингтон. Доктор Фелл собирается ехать с нами.

– В Лимингтон? Зачем?

– Этим утром я позвонил старому Блэкст… лорду Мако… позвонил Энди Долишу и рассказал о происшедшем. Он пришел в ужас и сказал, что как раз собирался звонить мне.

– Насчет чего?

– Он нашел старый дневник и теперь знает, когда призрак впервые явился Кловису. Но дело не в этом – ад кромешный здесь совсем по другой причине. Помнишь пачку бумаг, которую Долиш вчера забрал с собой?

– Помню. Ну и что?

– То, что нашли еще одно завещание, – ответил Ник.

Глава 15

Пелена дождя колыхалась, как туман, накрыв приятный городок, расположенный на холме над рекой Лимингтон. За въезд на мост и выезд с него приходилось платить пошлину. «Бентли» с Ником за рулем, Гэрретом, сидящим рядом с ним, и доктором Феллом, целиком занимавшим заднее сиденье, миновав мост, свернул налево на набережную, потом направо и двинулся круто вверх по Хай-стрит, которая, невзирая на дождь, выглядела сплошным скоплением ларьков по обеим сторонам. Суббота была базарным днем, и весь город высыпал на улицы.

– Пивная, о которой я говорил… – начал доктор Фелл.

– К черту пивную! – прервал его Ник. – Прошу прощения, Гаргантюа, но забудьте и о пивных, и о пиве. Где место, которое нам нужно?

– У меня записан адрес. – Гэррет посмотрел на клочок бумаги. – Нам нужны 18А и 18Б по Саутгемптон-роуд. Ты когда-нибудь бывал здесь? Где находится Саутгемптон-роуд?

– Да, в юности мне приходилось здесь бывать. Смутно припоминаю, что Саутгемптон-роуд идет вправо от вершины Хай-стрит. Офис Блэкстоуна и сына находится по адресу 18А, а живут они в 18Б или наоборот. Как бы то ни было, это один дом.

– Если бы ты поподробнее сообщил о том, что он сказал…

– Не могу, так как он сам не пускался в подробности. Возникли новые неприятности – это все, что я знаю. Надеюсь, он не ушел на ленч или куда-нибудь еще. Священная корова, только посмотри на время!

Они сильно задержались с выездом. В деревне Блэкфилд, в двух милях с небольшим от Локтя Сатаны, доктор Фелл обнаружил пивную, которая полностью его удовлетворяла. Он настоял на том, чтобы оценить достоинства заведения, прежде чем согласился тронуться с места. Наконец Ник направил «бентли» из гаража в Грингроуве, где стоял также мини-автомобиль «моррис», принадлежащий Эстелл, по скользкой дороге к месту их назначения.

Церковные часы показывали половину второго, когда они добрались до верхней точки Хай-стрит. Лимингтон, являвшийся центром парусного спорта и приютом для состоятельных пенсионеров, выглядел угрюмым, невзирая на суету. Дом номер 18 по Саутгемптон-роуд, также мрачноватой, несмотря на мчащийся по ней транспорт, представлял собой здание из белого камня с двумя фасадами. Доктор Фелл вылез из машины в своей широкополой шляпе и прозрачном непромокаемом плаще размером с палатку, указал палкой на медную табличку у двери справа и проводил спутников через упомянутую дверь в тусклую, скудно меблированную приемную.

– Пожалуйста, пройдите сюда, – послышался властный голос Эндрю Долиша.

Короткий коридор с двумя окнами, выходящими на улицу, вел из приемной к двери кабинета. На вешалке слева от двери висел длинный голубой макинтош, с которого капала вода. Справа от двери тянулся ряд книжных полок, стекла которых казались еще более пыльными, чем в библиотеке Грингроува. Сам мистер Долиш, скривив губы, стоял на пороге кабинета.

– Добрый день, Николас. С твоей стороны было любезно сразу же приехать.

– Ничего особенного. Простите за опоздание. Надеюсь, это не заставило вас пропустить ленч?

– При таких серьезных обстоятельствах, мой мальчик, я готов пропустить нечто большее, чем ленч. Но вижу, вы привели посторонних?

– Они не посторонние, старина, а друзья и помощники. Вы знаете обоих, и они здесь по моей просьбе. Вы не возражаете?

– Нет, раз вы настаиваете. – В голосе адвоката слышались нотки недовольства. – Однако, джентльмены, я должен просить вас хранить в тайне все, что вы услышите или увидите. У меня создалось впечатление, доктор Фелл, что вы официально не связаны с полицией?

– Сэр, – ответил доктор Фелл, – ваше впечатление абсолютно верно.

– Пожалуйста, входите, джентльмены.

Мистер Долиш проводил их в комнату, которая, несмотря на строгий облик, выглядела комфортабельно и даже богато. Над каминной полкой висел приз за игру в гольф в виде полированного серебряного диска, с выгравированным на нем именем Эндрю Долиша. Другие трофеи стояли на книжных шкафах с застекленными дверцами. Полки с деловыми бумагами располагались вдоль задней стены. На письменном столе, стоящем боком к окну, лежала стопка документов, которые, как правильно догадался Гэррет, мистер Долиш забрал из Грингроува.

В кабинете было много стульев, но пока что никто не садился. Адвокат, стоя за столом, выбрал из стопки бумаг длинный вскрытый конверт. Ник, встрепенувшись, посмотрел на него:

– Ну, что все это значит?

– Многое. – Мистер Долиш с мрачным видом взвесил в руке конверт. – Однако в данный момент все прочие обстоятельства должны уступить место потрясающей новости, о которой ты кратко сообщил мне по телефону. Твой дядя Пеннингтон…

– Дядя Пен жив.

– Еле жив, как ты сказал. Я обращаюсь к вам, доктор Фелл. Могут быть какие-то сомнения…

– Что это была попытка убийства? – отозвался доктор Фелл, пыхтя и опираясь на палку. – По-моему, никаких, сэр. Остальные в этом не так уверены. Фортескью все еще не отказывается от мысли, что это могла быть попытка самоубийства; Эллиот также испытывает сомнения. Сам Баркли, хотя и клянется, что на него напали, не может или не хочет сказать, кто это сделал. С сердцем у него не так плохо, как он полагает, иначе сейчас его бы не было в живых. Но шок был сильным. Хотелось бы побольше доказательств…

– Да-да, – нетерпеливо прервал его Ник. – Никто не сочувствует дяде Пену больше, чем я. – Он снова обратился к адвокату: – Но как насчет новых неприятностей – как будто нам было недостаточно старых? Вы что-то говорили о другом завещании…

– Не совсем о завещании. – Мистер Долиш вынул из длинного конверта сложенный, плотно исписанный лист бумаги. – Это кодицил [41] к ныне действующему завещанию. Должен признаться, джентльмены, я в полной растерянности. Все же я принял определенные меры предосторожности.

– Меры предосторожности?

– Сегодня утром, – продолжал мистер Долиш, указав на мокрый макинтош за дверью в коридоре, – я нанес визит в Брокенхерст. Баркли веками доверяли свои финансовые дела Городскому и провинциальному банку в Брокенхерсте и все еще это делают, по моему совету. Управляющий этим филиалом, мистер Эйкерс, кстати, является авторитетом в области графологии и поэтому в состоянии рассеять или подтвердить мои подозрения… Одну минуту! К нам посетитель.

Он умолк, глядя в окно, выходящее на улицу. Ник и Гэррет посмотрели туда же. Маленький «моррис» на слишком высокой скорости для дождливого дня свернул с Хай-стрит на Саутгемптон-роуд. Чудом не задев припаркованный «бентли», он остановился у обочины футах в двадцати от другого автомобиля. Из «морриса» вышла взъерошенная Эстелл Баркли, с трудом раскрыла зонтик и направилась через тротуар к дому.

– На мой взгляд, – заметил Ник, – ситуация становится все хуже и хуже. Что это значит, Блэкстоун? Почему здесь тетя Эсси?

– Я вызвал ее. Очень скоро, Николас, ты сможешь понять мои затруднения. Мне не хочется делать то, что я вынужден сделать, но у меня не оставалось выбора.

Продолжить объяснения ему не хватило времени. Входная дверь открылась и захлопнулась. Эстелл, в модных платье и шляпке, пытаясь на ходу закрыть зонтик, пробежала по коридору и ворвалась в кабинет.

– Ну? – осведомилась она, бросив зонтик в углу. – Я была права, не так ли, Эндрю? Вы нашли что-то важное в этих бумагах?

Мистер Долиш посмотрел на серебряный диск над камином и на книжный шкаф, потом выдвинул стул из-за стола:

– Ваш инстинкт, Эстелл, оказался сверхъестественно безошибочным. Садитесь, пожалуйста.

Эстелл бодро плюхнулась на стул, хотя взгляд ее выдавал волнение. Все прочие остались стоять.

Мистер Долиш развернул лист бумаги:

– Это якобы кодицил к завещанию вашего покойного отца. Условия практически не изменяются – ваш племянник по-прежнему основной наследник. Но имеется важное дополнение.

– Дополнение?

– Дополнение или модификация, что и является сущностью понятия «кодицил». Этот документ составлен не по правилам, но если он подлинный, то, несомненно, будет признан законным. «Моей любимой дочери Эстелл Фентон Баркли, которой мы иногда пренебрегали и которую часто недооценивали, я завещаю сумму в десять тысяч фунтов, свободную от налогов и долгов, которые могут быть востребованы с моего состояния».

– Чудесно, что отец не забыл обо мне! Но я не понимаю, что означают ваши слова «якобы» и «если он подлинный».

– Отлично понимаете, дорогая леди. Почему вы это сделали?

– Что именно?

– Почему вы подделали этот документ и постарались, чтобы я обнаружил его среди других бумаг?

– Я не понимаю, о чем вы говорите!

– Простите, но вы все прекрасно понимаете. Нам всем известны ваши способности в имитации почерков. Если бы вы затеяли эту игру не со мной, Эстелл, то могли бы нарваться на серьезные неприятности. Я знаю, что документ поддельный, и мистер Эйкерс из банка это подтверждает. Как я уже сообщил этим джентльменам…

Эстелл вскочила со стула. Блеск ее глаз стал почти маниакальным.

– Так вы им уже сообщили? Даже если все это правда, что я и не думаю признавать, хороший же вы друг семьи, нечего сказать! Я считала вас достойным человеком, Эндрю Долиш, но вы ничуть не лучше остальных. Вы не только оскорбляете меня, но и вызываете сюда, чтобы опозорить перед посторонними!

– Опозорить? – Адвокат вышел из себя. – Я пытаюсь не опозорить, а защитить вас, мадам! Вчера вечером я защитил еще одного члена вашей семьи, когда стало очевидным, что…

Ладно, это не имеет значения. Позвольте мне уничтожить этот документ, и больше никому не станет об этом известно. Но если вы будете спорить со мной и утверждать, что документ подлинный, то окажетесь в таком положении, когда вам уже никто не сумеет помочь. Это еще не все, Эстелл. Ваша выходка, которую вы, возможно, считаете необычайно умной, в действительности была предельно глупой. Согласно условиям, предложенным Николасом, вы должны были получать по три тысячи фунтов в год до конца дней. Понимаете, какой огромной суммы вы лишились ради этих жалких десяти тысяч? Если ваш племянник изменит свое решение…

– Все в порядке, тетя Эсси! – Ник взмахнул обеими руками, словно пытаясь остановить поезд. – Ваш племянник не собирается менять свое решение. В конце концов, мы все иногда совершаем странные поступки. Доход остается за вами вы будете получать его столько времени, сколько захотите.

Из глаз Эстелл хлынули слезы.

– Все это чушь! – крикнула она мистеру Долишу. – Женщине приходится защищать свои интересы в мире, где все мужчины объединяются против нее! Я не имею в виду тебя, Ники. Да, я написала этот кодицил! Но я сделала это не ради денег – просто я хотела, чтобы люди не думали, будто отец забыл обо мне. Но теперь я понимаю, почему мой план провалился. Меня выдали!

– Никто вас не выдавал, тетя Эсси! Вы сами себя выдали. Разве вы не слышали, что вам сказали?

Слезы полились вновь.

– Я неправильно выразилась, Ники, я ведь не являюсь опытным журналистом вроде тебя. Я имела в виду, что кое-кто в Грингроуве ненавидит меня и готов на все, чтобы причинить мне вред. И теперь я знаю, кто это!

– Вы понимаете, что говорите, Эстелл? – резко спросил мистер Долиш. Ведь не существует никаких доказательств…

– Вот как? Ну так вот что я вам скажу! Я немедленно отправляюсь домой и разберусь с той личностью, о которой думаю! И не пытайтесь меня остановить! Я очень благодарна тебе, Ники. Твоя старая тетка показала себя с нелучшей стороны. Но уж по мне лучше быть неприятным, чем подлым, злым и жестоким, как кое-кто другой. Так что пусть никто не пытается меня удержать!

Ее лицо судорожно подергивалось, а волосы, казалось, вот-вот окончательно вывалятся из-под шляпки. Схватив зонтик, Эстелл выбежала из кабинета и понеслась по коридору. Снова хлопнула входная дверь. Из окна они видели, как Эстелл, спотыкаясь под дождем, поплелась через тротуар к машине. Спустя минуту маленький «моррис» помчался вперед по Саутгемптон-роуд, потом замедлил скорость, дал задний ход в чью-то подъездную аллею, развернулся и поехал в сторону Хай-стрит, откуда недавно появился.

Ник отвернулся от окна:

– Как вы думаете, ничего, что мы позволили ей мчаться сломя голову, чтобы выяснить с кем-то отношения?

Эндрю Долиш скомкал злополучный кодицил, бросил его в стеклянную пепельницу и поджег спичкой.

– Рискну предположить, – сказал он, наблюдая за съеживающейся в пламени бумагой, – что с этой историей мы покончили. Эстелл не злобная тетушка из сказки – теперь она будет вести себя достаточно благоразумно. Я только беспокоюсь, что мисс Дейдри одна в доме с… с чем бы то ни было. Интересно, доктор Фелл, о чем вы задумались?

– О призраке, – отозвался доктор Фелл, встряхнувшись и заморгав, словно он пытался сообразить, где находится. – Афинские архонты! Увлекшись завещанием и другими, по-видимому, сторонними делами, мы едва не забыли о призраке. Не будете ли вы любезны, сэр, сообщить мне дату?

– Разумеется, если это в моих силах. Какую дату?

– Насколько я понимаю, много лет назад предполагаемый призрак вышел из сада и явился Кловису Баркли. Как я понял со слов этого джентльмена, – доктор Фелл указал на Ника, – вы в состоянии сообщить нам, когда это произошло?

– Да. – Мистер Долиш заглянул в лежащий на столе блокнот. – Точная дата первое октября 1926 года.

– Вы в этом уверены?

– Мой дневник не оставляет сомнений.

– Первое октября 1926 года… О, прекраснейший день, – Пропыхтел доктор Фелл, раздувая щеки, – когда край солнца появляется во всем своем великолепии! Безусловно, сэр, вы понимаете смысл этого?

– По крайней мере, я понимаю, что наши мысли движутся в одинаковом направлении.

– Что касается призрака – безусловно. Что до остального – это не столь определенно. А теперь, – энергично добавил доктор Фелл, – мы должны откланяться. Мои молодые друзья будут стыдить меня, но я хочу есть и пить. Они оба сытно позавтракали, в то время как я…

Мистер Долиш проводил их к двери кабинета.

– Вот мои дневники, – указал он на нижний ярус книжных полок в коридоре. – Если вам снова понадобятся мои услуги, располагайте мною.

– Если… – пробормотал доктор Фелл – по крайней мере, так послышалось остальным – и тут же добавил: – Позвольте повторить, что я мечтаю о тарелке сандвичей и о кружке пива. У кого-нибудь есть возражения?

– Насчет еды я – пас, – отозвался Гэррет, – но кружка пива мне бы не помешала.

– К черту пиво! – воскликнул Ник. – Предпочитаю скотч со льдом. Почему вы сказали «если», маэстро? Вы сомневаетесь, что нам понадобятся услуги Блэкстоуна?

Доктор Фелл не стал его просвещать. В итоге в начале третьего они оказались в оклеенном красными обоями баре отеля на Хай-стрит. Дождь и базарный день остались за стенами бара, внутри которого царил доктор Фелл. Восседая на массивном стуле, он уже проглотил пять сандвичей с ветчиной и приступил к пятой кружке пива.

– Обожаю читать лекции о призраках, как, впрочем, и на другие темы, признался доктор Фелл. – Но я упорно воздерживался от этого – сам удивляюсь своему самообладанию.

– А к чему сдерживаться? – заметил Гэррет. – Вспомните, какое настроение господствует в этом доме. Как будто нет ничего определенного, и все же… Прошлой ночью, когда я шел по западному коридору, возвращаясь из сада… – Он описал инцидент, не упоминая ни Фей, ни Ника, ни кого-либо еще. – Я мог бы поклясться, что слышу шаги впереди. Но я зажег фонарик и ничего не увидел. Почудилось ли мне, или кто-то в самом деле бродил по дому?

– Черт возьми, если бы только мы могли подобраться к этому «призраку»!воскликнул Ник. – Неужели мы настолько тупы, доктор Фелл?

– Вовсе нет. Но вы сосредоточились не на том аспекте дела, путая черты Питера Пэна и капитана Крюка. Вы уверены, что если бы в настоящий момент знали, кто такой этот призрак, то приблизились бы к разгадке тайны?

– Конечно, приблизились бы!

– Не обязательно, – возразил доктор Фелл. Некоторое время он прочищал горло, потом заговорил снова, поставив кружку на стол: – Я привлеку ваше внимание к одному важному моменту в показаниях свидетелей. Вроде бы только три человека видели призрака: старый Кловис Баркли, Эстелл Баркли и миссис Энни Тиффин. Эти трое, хотя и отличаются друг от друга во всех отношениях, схожи в одном.

– В чем же?

– Подумайте сами. Как только вы обнаружите связь, что не составляет труда, вы поймете… О боже! О Бахус! О моя старая шляпа!

Успевший поднять кружку доктор Фелл снова стукнул ею о стол и, пыхтя, поднялся на ноги.

– Мое легкомыслие, сэр, не позволило мне подметить другой очевидный аспект. Нам лучше поспешить назад в Грингроув.

– Значит, есть основания для тревоги? Нам не следовало отпускать Эсси?

– Я искренне надеюсь, что ничего дурного не случится. Но когда я подумал о связующем звене между этими тремя свидетелями…

– Тогда чего мы ждем? Поехали!

Каким-то чудом им удалось найти место для парковки недалеко от отеля. Спустя минуту Ник уже вел «бентли» вниз с холма сквозь пелену дождя, маневрируя между заполнявшим дорогу транспортом. Миновав Госпорт-стрит и переехав через мост с возвышающимися справа от него мачтами многочисленных яхт, он нажал на акселератор, и машина рванулась вперед.

Мимо проносились поля и лесные полосы. Ник искусно лавировал между изгородями, за которыми паслись пони и меланхоличные коровы. Доктор Фелл сидел сзади, сжимая руками набалдашник палки. «Дворники» ритмично скользили по ветровому стеклу. Они почти не разговаривали, покуда автомобиль не промчался через Болье и Эксбери и не свернул в сторону Локтя Сатаны.

– Ваши намеки, Солон, окончательно сбивают меня с толку, – бросил Ник через плечо. – И все же не могли бы вы прояснить нам кое-что? Какова разгадка тайны призрака и попытки убийства?

– Корень всего этого, – ответил доктор Фелл, – в одном – в том, что можно обозначить одним словом – секс.

– Секс?! – завопил Ник, словно не веря своим ушам. – Вы сказали «секс»?

– Да, сэр. Секс играет весьма важную роль в нашей жизни. Я бы удивился, узнав, что вы не подвержены его влиянию.

– Не подвержен? Боже упаси! Я никогда этого не утверждал! Но какое отношение это имеет ко мне?

– В определенном смысле никакого. – Доктор Фелл немного подумал. – А может быть, в основе всего деньги? Не знаю. И все же, если мои расчеты верны, то хладнокровный и жестокий план убийства созрел под влиянием страсти и жадности к деньгам.

– Откровенно говоря, мне не нравится слово «план». По-вашему, преступников было двое?

– Конечно нет!

– Это прямой ответ?

– Абсолютно прямой. Опять же, если я не ошибаюсь, только одно лицо виновно в преступлении, никто больше ничего не знал, хотя некая женщина…

– Некая женщина? – возмутился Ник. – Слушайте, Аристотель, ваши прямые ответы чертовски похожи на загадочные. Кроме того…

Машина взобралась на холм, полого опускающийся к воде. Крыша и трубы Грингроува возвышались над деревьями, покрывавшими маленький полуостров.

– Мы почти приехали… – Ник скорчил гримасу, – и я надеюсь, в этой гонке не было необходимости… Что это за звук? Похоже на сирену «скорой помощи».

– Это она и есть. Замедлите на повороте – они спешат больше нашего.

Страх нахлынул на Гэррета Эндерсона, подобно ветру, дующему с Солента. Белый фургон с красным крестом на задних дверцах вынырнул между колоннами у въезда на территорию поместья, спустился в лощину и под вой сирены помчался по северной дороге в сторону Блэкфилда. Чуть сбавив скорость, Ник направил «бентли» по подъездной аллее к дому, там резко остановился и выскочил из машины. Гэррет вышел с другой стороны.

Парадная дверь была распахнута настежь. Дейдри Баркли в голубом свитере и коричневой твидовой юбке стояла под дождем.

– Как я рада, что ты вернулся, Ник! Это ужасно!..

– Что-нибудь с дядей Пеном?

– Нет, с Пеном все в порядке. Это Эстелл…

– Что с ней случилось?

– Она упала. Знаешь, как она бегает, не глядя, куда ставит ноги.

– Да, но как это произошло?

– Мы толком не знаем. Эстелл вернулась чем-то взволнованная, но не сказала ни слова. Она отвела машину и стала подниматься по парадной лестнице. Внезапно раздался страшный грохот. Доктор Фортескью, который был в своей комнате, подбежал к ней. Должно быть, она упала вниз головой. В таких случаях опасаются сотрясения мозга. Мы позвонили в блэкфилдскую больницу, и доктор Фортескью поехал с ней туда в карете «Скорой помощи».

– Она упала сама? Или кто-то?.. – Ник красноречиво взмахнул руками.

– Господи, этого просто не могло быть! – воскликнула Дейдри. – Рядом с Эстелл никого не было. Ближе всех к ней находилась бедная Фей, которая вышла из своей комнаты, но она была достаточно далеко и никого не видела, когда побежала на шум. Ник, я больше не могу этого выносить! Что нам делать?

– Делать, мадам? – переспросил доктор Гидеон Фелл.

Он с трудом выбрался из машины. Ник и Гэррет стояли под дождем без шляп и макинтошей. Доктор Фелл застыл как вкопанный, потом сделал властный жест своей палкой.

– По крайней мере, – сказал он, – приятно думать, что все приближается к концу. А пока нам остается только дожидаться ночи.

Глава 16

Дожидаться ночи?

Но уже было довольно поздно.

Обед, на который остались доктор Фелл и Эллиот, подали в восемь. Дейдри, Фей, Ник и Гэррет ели с трудом. Им прислуживали Филлис и Феба, хорошенькая флегматичная брюнетка, похожая на Филлис, как сестра-близнец, хотя в действительности была ее кузиной. Доктор Фортескью остался в блэкфилдской больнице, откуда поступали не слишком утешительные сообщения. У Эстелл было сотрясение мозга, помимо перелома левого предплечья и множества ушибов. Не будь она достаточно крепкой, прогноз мог бы оказаться куда хуже. После обеда все разбрелись по разным местам.

По возвращении в Грингроув Гэррет был представлен крепкому усатому мужчине весьма внушительной внешности – старшему детективу-суперинтенденту Хэролду Уику, который произнес не более шести слов. В конце обеда суперинтендент Уик появился снова, но потом опять исчез.

Дождь сменился безоблачным вечером. Гэррет и Фей пошли прогуляться на пляж. На Фей было то же бело-голубое платье, что и вчера. Ее настроение быстро переходило от радости к унынию. После десяти при свете луны они вернулись домой, а когда часы били одиннадцать, они находились у пинбольной машины в бильярдной. Это была вторая машина, стоящая у западной стены, автомобильные гонки на ней сопровождались звоном и разноцветными огоньками.

– Черт! – воскликнула Фей, глядя на табло. – Гэррет, у меня остался последний шарик, а я набрала всего шесть тысяч. Да и вообще это глупая игра. Если ты не хочешь обсуждать то, что здесь происходит…

– Я готов обсуждать что угодно. Но…

– Я уже говорила и тебе, и всем остальным, что это был несчастный случай! Эстелл была одна, когда упала. Ты мне не веришь?

– Конечно верю. Но странно, что это произошло в такое время.

– Дорогой, тут нет ничего странного! Ты ведь имел возможность понаблюдать за Эстелл. Я удивляюсь, что этого не случи лось раньше. Она хоть и сует всюду свой нос, но страшно неуклюжа. И я хотела поговорить не об этом. Ты пойдешь со мной?

– Куда?

– Увидишь.

Пройдя несколько шагов по коридору, Фей повернула выключатель за приоткрытой дверью и с торжествующим видом ввела Гэррета в музыкальную комнату.

Несомненно, в восемнадцатом столетии это место было в доме главным. Электрические свечи отбрасывали неяркий блеск на полированные панели розового дерева. На небесно-голубом оштукатуренном потолке, щедро декорированном георгианским художником, боги и богини резвились, радуя глаз почти не потускневшими красками. Под южными окнами стояло старинное фортепиано, а в углу – зачехленная арфа, к которой никто никогда не прикасался. Но викторианская эпоха и современность тоже оставили здесь свои следы. На западной стене находились два начинающихся от пола окна, точно таких же, как в библиотеке, через которые можно было выйти на лужайку. Проигрыватель стоял между окнами, контрастируя с обитыми парчой стульями и диваном.

– Видишь? – Фей кивнула в сторону проигрывателя. – Кто-то уже приготовил пластинку.

– Снова Гилберт и Салливан? Или одна из поп-пластинок Эстелл?

– Ни то ни другое. Это поп-музыка иного поколения – из оперетты «Принц-студент» [42]. Давай послушаем?

Фей сняла колпачок с иглы и нажала кнопку. Она улыбалась, но в ее глазах застыл страх. Музыка началась с мечтательного соло скрипки, вслед за которым прозвучало несколько фрагментов мелодий оперетты, после чего стены задрожали от мощных звуков вступительного хора:

Ребята, веселиться нам пора.

Образование лишь скучная игра!..

– Вы не могли бы это выключить? – послышался резкий голос Эллиота.

Шум сразу же стих. Дейдри Баркли решительно шагнула в тускло освещенную настенными канделябрами музыкальную комнату. Эллиот последовал за ней с записной книжкой в руке.

– Мы вам мешаем? – осведомился Гэррет, а Фей быстро подошла к нему. – Вам нужна эта комната для допроса?

– Нет, я уже задал все необходимые вопросы. – На лице Эллиота было написано мрачное удовлетворение. – Но мне нужно ваше подтверждение.

– Мое?

– Да. Прошлой ночью вы выходили в сад, покуда доктор Фелл и я разговаривали с мисс Уордор. Когда вы вернулись в дом?

– Не помню – должно быть, около половины третьего. Вы и доктор Фелл уже ушли.

– Насколько я знаю, сегодня утром вы рассказали маэстро, что вам показалось, будто кто-то крадется в темноте, хотя вы не были в этом уверены. Это так?

– Да.

– Значит, там действительно кто-то был. А теперь, миссис Баркли, вы не возражаете повторить, что вы сегодня обнаружили?

Дейдри колебалась. Она сменила свитер и твидовую юбку на более официальное темное платье, подчеркивающее ее спортивную фигуру. Она посмотрела на Фей, словно ища поддержки, потом подняла глаза к потолку и быстро отвела взгляд.

– Право же, – неуверенно начала Дейдри. – Доктор Фелл…

– Доктор Фелл все еще с вашим мужем, миссис Баркли, – прервал ее Эллиот. – Но я уже послал за ним, и он скоро придет. А пока что, если вы начнете с предисловия…

Но тянуть время не было необходимости. Доктор Фелл, опираясь на палку, появился в дверях и подошел к ним.

– Ну, миссис Баркли? – сказал Эллиот.

– Это не слишком приятно! – Дейдри обратилась к доктору Феллу. – Я ведь услышала чисто случайно. У Филлис Латимер, одной из наших горничных, есть дружок по имени Харри. Об остальном я и понятия не имела до сегодняшнего дня, когда услышала перебранку между Филлис и Фебой. Они постоянно ссорятся, но на сей раз это выглядело особенно неприятно. Я вошла в кухню, когда Феба говорила…

– Да, миссис Баркли?

– Должна ли я это повторять?

– Мы расследуем попытку убийства вашего мужа. Пожалуйста, продолжайте.

– Я вошла в кухню, когда Феба говорила: «Ну, я, по крайней мере, не бегаю среди ночи тайком на пляж встречаться с мужчинами». Потом Энни Тиффин вставила какое-то замечание о том, как девушки вели себя в ее время…Дейдри выпрямилась. – Конечно, мы не можем обращаться со слугами так, как обращались пятьдесят лет назад. Я это понимаю и одобряю – надеюсь, у меня достаточно широкие взгляды. Но всему есть предел. Мне кажется…

– Одну минуту! – прервал ее Эллиот. Он заглянул в записную книжку и обернулся к доктору Феллу. – Теперь мы знаем, что Филлис прошлой ночью ходила на свидание к своему дружку. Она могла выйти через заднюю дверь, но тем не менее воспользовалась открытым окном в коридоре. Филлис вернулась около половины третьего и едва не столкнулась с Эндерсоном, но успела проскользнуть в бильярдную, прежде чем он включил фонарик.

– Ох уж эта бильярдная! – воскликнула Фей Уордор. – Все грешницы ее посещают, не так ли, Дей?

– Ради бога, Фей, что с тобой происходит? Никто не говорил…

– Вы хотели что-то мне сообщить? – спросил Эллиота доктор Фелл.

– Да. Если все успокоятся – вы слышите меня, мисс Уордор? – я постараюсь в этом разобраться. Не имеет никакого значения, когда именно Филлис вернулась домой. Важно то, когда она вышла из дому и что видела, уходя. Вы просветите нас на этот счет, миссис Баркли?

Дейдри с трудом сдерживалась:

– Не понимаю, почему вы решили расспрашивать об этом меня. Почему бы вам не спросить саму Филлис?

– Я уже ее спрашивал. Как и всякая женщина, она не слишком полезный свидетель, когда речь заходит о ее любовных делах. Возможно, мне лучше рассказать самому. Это не имеет отношения к любовной жизни Филлис, зато непосредственно касается расследования. Филлис утверждает, что она выскользнула из дому без четверти двенадцать. Это было за пятнадцать минут до того, как доктор Фелл и я впервые посетили библиотеку. Припоминаю, миссис Баркли, что без четверти двенадцать мы расспрашивали вас в гостиной.

– Да, – согласилась Дейдри.

Фей собиралась заговорить, но Гэррет ее опередил:

– Могу я задать вопрос, Эллиот? Вы хотите сказать, что Филлис что-то видела, выходя из дому через окно в конце коридора?

– Точнее, секунд за двадцать-тридцать до того, как она вышла через окно.

– Ну и что же она видела?

– Мужчину в халате, выходящего через то же окно с пакетом под мышкой.

– Мужчину в халате? – Гэррет уставился на него. – Но это абсурд!

– Почему?

– Никто не носит халат без четверти двенадцать ночи. Вы что, действительно верите этой истории?

– Да. – Эллиот щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание слушателей. Имейте в виду, что то, о чем мы говорим, лишь ее впечатление. Это мог быть вовсе не халат, а под мышкой тот человек мог держать вовсе не пакет. Не забывайте также, что Филлис находилась на весьма солидном расстоянии. Она шла от черной лестницы и свернула в восточный коридор, а окно находилось позади центрального холла, в самом конце западного коридора. Свет горел, но лампы там тусклые. Человек стоял спиной к Филлис, так что она даже не может определить его рост.

– Ей кажется, что она видела призрака? – спросил доктор Фелл.

– По пути на свидание она не думала о призраках. Когда им удобно, они быстро забывают о таких вещах. Филлис видела только человека в чем-то, похожем на халат, державшего что-то, похожее на пакет. Но кто был этот человек? Куда он направлялся? Когда он вернулся? Вам не кажется, что это…Он сдержался и добавил, повернувшись к доктору Феллу: – Вам не кажется, что все в точности соответствует теории, которой мы с вами решили придерживаться?

– Кажется. Даже если отбросить элемент сверхъестественного, это жутковатая маленькая виньетка, которая требует обсуждения наедине.

– Согласен. Что вы вытянули из Пеннингтона Баркли?

– Все, что рассчитывал. Он был вполне готов к сотрудничеству. Мы приближаемся к развязке, Эллиот.

– Возможно, хотя это может и не сработать. Надеюсь, остальные нас извинят.

Эллиот вышел. Доктор Фелл последовал за ним и закрыл за собой дверь. Потрясенная Фей смотрела на потрясенную Дейдри, накал эмоций в комнате, кажется, подскочил сразу на несколько градусов.

– Выходит, скверная маленькая горничная тайком бегает по ночам на свидания! – воскликнула Фей. – Какой скандал! Другие люди так себя не ведут, верно?

– Верно, если они умеют себя контролировать, – отозвалась Дейдри. – Но я не хочу это обсуждать – предоставляю это вам с Гэрретом. Прошу меня извинить.

Дверь снова закрылась. Эмоциональная температура оставалась на том же уровне.

– Ну? – осведомился Гэррет. – Каков смысл вашего обмена колкостями? И что мы будем делать теперь?

– Снова поставим пластинку. – Взгляд Фей был напряженным и в то же время отсутствующим. Она подошла к проигрывателю. – Слушай.

Музыка вновь наполнила комнату звуками, подобно тому, как сосуд наполняется водой.

– Здесь чередуются несколько музыкальных тем, – сказала Фей. – Сначала фрагмент мелодии «В глубине моего сердца, дорогая». Потом идет знаменитая застольная. Прислушайся к словам – они весьма многозначительны.

Темп изменился. Послышалась барабанная дробь, которую сменило соло молодого человека, певшего о своей возлюбленной. Мелодия была волнующей, но слегка зловещей.

Выпьем за очи, что ярки, как звезды.

Выпьем за губы, что сладки, как фрукты.

Надеюсь, глаза ответят мне вскоре

Любовью и нежностью…

– Слышишь? – воскликнула Фей, а Гэррет решительно направился к проигрывателю. – Что ты делаешь, дорогой?

– Выключаю эту чертову штуку. – Он так и сделал, после чего в комнате внезапно воцарилась тишина. – Говоришь, слова весьма многозначительны? Что может быть многозначительного в оперетте сорокалетней давности? Дейдри права, Фей. С тобой что-то не так. Что все это значит?

– Я думала о деле.

– Об этом деле?

– Конечно. О попытке убийства. – Глубоко вдохнув, Фей посмотрела на потолок, где боги и богини – Марс и Венера, Аполлон и Дафна – застыли в игривых позах. – «Надеюсь, глаза ответят мне вскоре любовью и нежностью…» Ты не обманул ничьего доверия, Гэррет, сообщив мне, что сказал сегодня доктор Фелл? Он заявил, что мотивом преступления считает секс и деньги. Ну так кто же преступник? И какая женщина его вдохновила?

– Успокойся, девочка. Я не хочу, чтобы ты снова дошла до истерики.

– Снова?

– Вчера вечером в поезде ты начала развивать самые дикие теории. Среди них было предположение, что Ник Баркли, возможно, на самом деле не Ник Баркли, а самозванец. Это полная чушь. Мы знаем, что он Ник Баркли и что он не имел никакого отношения к этому преступлению. В то же время…

– Да? – Фей вся напряглась. – Мы знаем, что он не имел к этому никакого отношения, но в то же время… что?

– Я беспокоюсь.

– Из-за чего?

– Эллиот считает, что у Ника не было никаких причин убивать своего дядю. Но он не знает того, что знаем ты и я. Ник и Дейдри уже четыре года любят друга – они попали в безнадежную ситуацию, и их нервы в еще худшем состоянии, чем наши. А это мотив.

– Ты имеешь в виду…

– Нет, Фей, я ничего не имею в виду. – Гэррет мерил шагами комнату. Даже если бы я сомневался в невиновности Ника, – а я не сомневаюсь, хорошо его зная, – он единственный из всех, кого мы никак не можем подозревать. Во время выстрела Ник был с Эллиотом и доктором Феллом, так что его алиби может подтвердить полиция.

– Но кто же стрелял? И кто эта женщина, которая, намеренно или нет, вдохновила этого человека на убийство? Знаешь, Гэррет, кто, согласно этой теории, эта женщина?

– Ну?

– Это должна быть я.

– Ты спятила?

– Надеюсь, что нет, хотя не уверена. Пожалуйста, не сердись и не набрасывайся на меня. – Фей стиснула кулаки. – Я подозрительная личность неизвестная величина. Разве не естественно, если именно я окажусь хладнокровной злодейкой, стоящей за всеми этими тайнами? Как ты считаешь?

– Не очень убедительно. Если только не предположить, что убийца я, а ты обеспечила мне алиби на то время, пока я отсутствовал в бильярдной, чтобы выполнить грязную работу, но ведь это просто неправдоподобно. Соучастницей какого другого мужчины ты могла быть?

– В том-то и дело, что никакого! Я уже говорила тебе, и это чистая правда. Конечно, я по-своему нравлюсь мистеру Баркли и, наверно, доктору Фортескью, но не так, как ты имеешь в виду. С тех пор как я встретила тебя, Гэррет, никаких других мужчин не было!

– Значит, все это всего лишь твои бредни? Так я и думал. Ты, как обычно, мучаешь себя из-за каких-то ночных кошмаров.

– Ты не понимаешь, Гэррет. Тебе не приходилось переживать настоящего кошмара, когда тебя подозревают в убийстве, а мне приходилось. Возможно, это действительно воображение, но в нем может оказаться больше правды, чем ты или я думаем. Прошлой ночью, когда они сказали мне, что я свободна от подозрений, я была готова летать по воздуху. Но это продолжалось недолго. Может быть, ты доверяешь полиции, но я – нет. Кто знает, не солгали ли они или даже доктор Фелл? Что, если речь идет не о некоей женщине, вдохновившей несостоявшегося убийцу, а просто о самом убийце, которому они расставляют ловушку? Любой может догадаться, кто этот убийца. «Мы знаем, что это вы, Фей Уордор, Саттон или как вы предпочитаете себя называть. Почему бы вам не быть благоразумной и не признаться?»

– Слушайте, – прогремел чей-то голос, – пора это прекратить.

Дверь в музыкальную комнату распахнулась, и в проеме возникла монументальная фигура доктора Гидеона Фелла, переложившего палку в левую руку.

– Простите, что я вмешиваюсь, – продолжал он более сдержанным тоном, – но пришло время кому-то вмешаться. Если вы будете продолжать в том же духе, мисс Уордор, то скоро нам придется отправлять в больницу еще одного пациента. Настала пора кому-нибудь сыграть роль Эдипа – только не Эдипа из распространенной выдумки, который якобы родился в венской психиатрической клинике, а Эдипа, разгадавшего загадку [43]. С вашего позволения я хотел бы разгадать несколько загадок и сорвать несколько масок. Вы даете мне разрешение, мисс Уордор?

В отчаянии Фей подбежала к Гэррету и тут же отпрянула от него:

– Конечно, даю, хотя мое согласие не имеет никакого значения. Только если…

– Только если я не буду лгать и расставлять ловушки? Будьте спокойны, моя прекрасная леди, для вас не предназначено никакой лжи и никаких ловушек – вы уже получили их более чем достаточно. Я всего лишь прошу, чтобы вы и Эндерсон, как глубоко заинтересованное лицо во всем, что касается вас, сопровождали меня в библиотеку, fons et origo [44] стольких треволнений. Умоляю вас ничего не опасаться!

Обняв за талию Фей, прислонившуюся к его плечу, Гэррет постарался успокоить ее. Они последовали за доктором Феллом по тускло освещенному коридору к двери библиотеки и столкнулись на пороге с вышедшим из комнаты Эллиотом.

– В доме царит великое молчание, – заметил доктор Фелл. – Куда все подевались?

– В конце концов… – Эллиот взглянул на часы, – уже скоро полночь. Все пошли спать или, по крайней мере, сказали, что идут спать. За исключением Фортескью, который еще в больнице. Но двери никогда не запирают, так что он может вернуться в любое время.

– Пока что никаких признаков?

– Никаких. – И Эллиот зашагал по коридору.

Великое молчание, как, впрочем, и великое напряжение, царило и в библиотеке. Горел только торшер у письменного стола. Комната выглядела значительно опрятнее. Разбитое окно отремонтировали, бумаги положили на стол, с ковра почти полностью отмыли пятна крови. Двери в гардеробную и в книгохранилище были плотно закрыты. Доктор Фелл обвел взглядом книжные полки, обитые гобеленовой тканью стулья, выцветшие ковер и портьеры.

– Вполне естественно, – продолжал он, вынув из кармана туго набитый табачный кисет и большую пенковую трубку, – что объяснения будут происходить здесь. Ведь это не только место преступления, но и «логово» Пеннингтона Баркли. Весьма любопытный персонаж! Вы видели его самого и слышали, как описывают его те, кому он нравится, и те, кому он не по душе. Некоторый инфантилизм, присущий всем Баркли – от старого Кловиса с его любовью к пинбольным машинам до Эстелл с ее не слишком остроумными шутками, – в нем наиболее заметен. Но должны ли мы это порицать, имея столько детского и в нашей собственной натуре? Возможно, с ним не всегда легко ужиться. Но можем ли мы осуждать его, вспоминая свои собственные недостатки? Каковы основные характерные черты Пеннингтона Баркли, помимо страсти к прошлому? Чувствительность в сочетании с цинизмом; добродушие, сменяемое иногда вспышками раздражения и гнева; любовь ко всему таинственному – от страшных историй о призраках до замысловатых детективных головоломок. Пеннингтон Баркли – романтик, озлобленный неудачами, в своем роде интеллектуальный Питер Пэн. Позвольте повторить, что библиотека – его логово. Здесь он читал. Здесь он размышлял. Здесь он диктовал письма. Здесь он…

– Обдумывал пьесу, которую собирался написать? – предположила Фей.

– Мисс Уордор, – резко осведомился доктор Фелл, – он когда-нибудь говорил вам, что пишет пьесу?

– Конечно! Он говорил…

Доктор Фелл, жонглируя трубкой и кисетом, опустился в огромное кресло спиной к двери в гостиную. Фей села в меньшее кресло напротив, а Гэррет поместился на его подлокотнике.

– Он когда-нибудь говорил это, – настаивал доктор Фелл, – если ему задавали прямой вопрос? Многие свидетели, слышавшие Пеннингтона Баркли в этой комнате прошлой ночью, цитируют его слова о том, что он уже некоторое время «готовит драму».

– «Готовлю драму, – в свою очередь процитировал Гэррет, – которая исследует поведение человека в состоянии стресса». Пеннингтон казался поглощенным этим. В половине третьего ночи я заглянул в его спальню, и он повторил мне «готовлю драму», находясь в полусознании под действием успокоительного.

– Ну и в чем тут разница? – спросила Фей. – Ведь это одно и то же, не так ли?

– В данном случае, – ответил доктор Фелл, – это совершенно разные вещи. Он набил трубку и зажег ее, чиркнув спичкой о бок кресла. – Пожалуйста, не забудьте, что до сегодняшнего дня, когда я сумел основательно побеседовать с мистером Баркли, я не встречал этого человека, хотя чувствовал, что в какой-то степени знаю его. Мы интенсивно переписывались.

– И он вызвал вас, верно? Отправил вам записку?

– Нет, мисс Уордор, он не вызывал меня.

– Но…

– Хотя у меня не было явных подозрений по поводу упомянутой записки, якобы пришедшей от него, я тем не менее почувствовал, что она содержит несколько нехарактерных для этого человека фраз. Мы пришли к выводу, что записку подделала Эстелл Баркли, которая надеялась, что я совершу чудо такова моя репутация, и с пренебрежением отвергла меня, когда я чудес не продемонстрировал. Пеннингтон заявил, что не писал этого послания и что отнюдь не желал моего присутствия здесь.

– Почему? – спросил Гэррет.

– Потому что он боялся меня, – ответил доктор Фелл. – Ведь старый вертопрах тоже весьма инфантилен.

– Боялся вас?

– С самого начала, сэр, я ощущал в этом деле присутствие двух характеров: черты Питера Пэна – детские, но довольно отталкивающие, хотя и не преступные, – и черты капитана Крюка – тоже детские, но более зрелые, злобные и хитрые, – противодействующие друг другу. Мне казалось, что вы, Эллиот и Ник Баркли делаете очень серьезную ошибку в ваших рассуждениях. Вы считали, что одна и та же персона притворялась призраком и совершила преступление.

– А разве это не так?

– Не так. Именно это и явилось причиной нашего замешательства! – Доктор Фелл выпустил облако дыма. – Чтобы подтолкнуть вас к правильному ответу, я сегодня подчеркнул, что призрак вроде бы являлся в трех случаях и трем людям: Кловису Баркли много лет назад, Эстелл Баркли и миссис Тиффин в течение одной недели в прошлом апреле. Разбирая проблему мнимого призрака, я задумался, что общего имеют друг с другом эти трое.

– Но я все еще этого не понимаю! – запротестовал Гэррет. – Если вы намерены объяснить нам загадки и сорвать маски, то сейчас самое время это сделать. Что общего у этих трех человек?

– Каждый из них в разное время и по разным причинам был на ножах с Пеннингтоном Баркли.

Фей съежилась в кресле. Гэррет вскочил на ноги:

– Доктор Фелл, прошлой ночью Пеннингтон сумел сказать мне кое-что, борясь с действием успокоительного. «Не оставайтесь слишком долго среди людей, живущих в этом доме. Они погрязли во лжи и глупости, а я, mea culpa, худший и глупейший из всех».

– Да-да, – кивнул доктор Фелл. – Он продолжал в том же духе добрую половину ночи. Пеннингтон Баркли погружен в бездну раскаяния, он кричит, как от боли, вспоминая о содеянном.

– В бездну раскаяния? – переспросил Гэррет. – Боже мой, сэр, неужели вы утверждаете, что Пеннингтон – преступник, повинный в этих грязных делах?

Доктор Фелл постучал палкой по полу:

– Нет, Пеннингтон Баркли не совершал преступления. Но это он и только он изображал в этом доме призрака.

Глава 17

– Доктор Фелл, вы сошли с ума?

– Искренне надеюсь, что нет.

– А как же быть с появлениями призрака прошлой ночью?

– Мой дорогой Эндерсон, никто не видел призрака прошлой ночью.

– Но послушайте…

– Сэр, – нетерпеливо прервал его доктор Фелл, – советую вам прислушаться к моим словам.

Он поднялся, рассыпая пепел из трубки, и покосился поверх голов собеседников на левое окно библиотеки.

– Факты, к которым я хочу привлечь ваше внимание, – продолжал доктор Фелл, – включают фрагмент семейной истории, сообщенный мне, хоть и невольно, Ником Баркли. Кажется, о том же эпизоде он поведал вам за обедом в клубе «Феспис» в среду. И это поможет нам приступить к реконструкции.

Весной 1926 года, когда Пеннингтону Баркли было только двадцать два, а самому Нику не более двух лет, Грингроув потряс взрыв. Молодой Пен Баркли после бурного скандала с отцом и ссоры с Эстелл спокойно упаковал чемодан и покинул дом. Вскоре выяснилось, что он живет в Брайтоне с молодой актрисой, чье имя, как сообщила нам Эстелл, Мейвис Грегг.

Что случилось с мисс Грегг, мы не знаем, да это и не имеет особого значения. Нам известно, что в сентябре того же года (так сказал вам Ник) Пеннингтон Баркли вернулся сюда. Внешне он выглядел таким же спокойным, и все обвинения от него отскакивали. Но первого октября – запомните эту дату Кловис увидел призрака.

Незадолго до сумерек, когда он стоял у окна библиотеки, фигура в мантии и маске появилась со стороны западного входа в сад, двинулась через осеннюю лужайку и внезапно бросилась на него, словно собираясь схватить и унести. Кловис, этот железный человек, испытал сильный шок.

Кто же осуществил этот маскарад? Едва ли практичный старший сын Кловиса и тем более едва ли обожавшая его дочь. Но Пеннингтон – другое дело. Вы начинаете понимать?

– Да, – отозвался Гэррет. – Все вроде бы сходится. Пеннингтон делал вид, будто его не заботят отцовские вспышки гнева. Но…

– Но так ли это было на самом деле? В результате в его голове созрел план. Пеннингтон был молодым человеком, куда менее заторможенным, чем сейчас. Весь реквизит – мантию, маску и прочее – легко можно было купить или изготовить. Кловис притворяется, будто не верит в привидения и не боится их? Отлично, он ему покажет – напугает старого скандалиста до смерти! Пеннингтон так и поступил, хотя никогда в этом не признался, более того – он лгал, что никогда не слышал об этом инциденте.

Трубка доктора Фелла погасла, и он зажег ее снова, чиркнув спичкой о заднюю часть брюк.

– С годами можно привыкнуть ко всему – даже к таким людям, как Кловис Баркли, – и Пеннингтону это удалось. Он использовал отцовский страх перед сверхъестественным и одержал победу. Но теперь нужно было соблюдать осторожность. Сыграв однажды козырной картой, Пеннингтон не должен был использовать ее снова против того же врага, иначе его могли бы заподозрить. Жизнь временами не слишком его баловала, но он находил утешение в мире грез. Искусство, книги, музыка могут служить достаточным утешением.

К тому же его утешало кое-что еще. Пеннингтон Баркли уже не был молодым человеком. В весьма зрелом возрасте он познакомился с молодой леди, которая ныне известна нам как Дейдри Баркли, сразу влюбился в нее и женился на ней.

– А потом? – осведомилась Фей.

– Ситуация не только не стала хуже, а, напротив, значительно улучшилась. Старому Кловису понравилась молодая жена Пеннингтона. Как мы знаем, миссис Баркли очень обаятельна – к тому же она выглядела толковой, искренней и прямодушной. У Пеннингтона появились основания смотреть в будущее с оптимизмом. Старик не может жить вечно. Когда это препятствие исчезнет, небеса очистятся, и все его мечты осуществятся.

Казалось, все шло к этому. Кловис подхватил пневмонию и умер. Но блаженство не продлилось и месяца. Кувшин с табаком упал и разбился, было обнаружено новое завещание, и Кловис из могилы нанес ответный удар. Но беды Пеннингтона Баркли этим не исчерпывались. Дело было не только в том, что он все потерял и что новый наследник должен был приехать из Америки. Ведь Ник Баркли сразу заявил, что не намерен отбирать у дяди дом. И Пеннингтон мог бы этому поверить, если бы рядом не находился некто, постоянно вливавший ему в уши яд, сеявший страхи и сомнения.

– Некто? – Фей задрожала, и Гэррет снова присел на подлокотник ее кресла.

– Вот именно. Но подумайте о том, что произошло, прежде чем ядовитый шепот сделал свое дело. Пеннингтон Баркли пребывал в мрачном состоянии духа, когда в период между находкой второго завещания и принятием какого-либо решения по этому поводу призрак появился дважды за одну неделю.

Но являлся ли он кому-либо из тех, кого Пеннингтон считал своими друзьями и союзниками? Являлся ли призрак Дейдри, которую Пеннингтон любит по-настоящему, вам, мисс Уордор – вы ведь ему нравитесь? – или доктору Фортескью, которому он симпатизирует и покровительствует? Нет, он являлся миссис Тиффин и Эстелл Баркли, а эти двое – совсем другое дело.

Теперь вполне очевидно, – продолжал доктор Фелл, отмахиваясь от табачного дыма, – что Эстелл при каждой встрече с братом набрасывалась на него с упреками и придирками. В ее присутствии он сдерживается, хотя и не без труда. Пеннингтон обещал ей солидный годовой доход и сдержал бы слово, если бы остался наследником состояния. Деньги для него ничего не значат и никогда не значили. Но любит ли он сестру? Ответьте на это сами.

В отношении миссис Тиффин Пеннингтон лишь однажды позволил себе саркастический выпад. Но сама кухарка предоставила нам частичное объяснение, хотя, по-моему, неверное. Эти двое не ладят друг с другом. Пеннингтон Баркли, по мнению миссис Тиффин, думает, что она все делает ему назло, хотя он всего лишь считает – возможно, справедливо, – что она не умеет готовить. Пеннингтон никогда не уволил бы прислугу с восемнадцатилетним стажем и не выгнал бы Эстелл из дому – ни при каких обстоятельствах он не нарушил бы статус-кво. Что же он мог предпринять?

Мало того что Пеннингтон Баркли, как я уже говорил, пребывал в мрачном и озлобленном состоянии, так еще сестра и кухарка создавали постоянные трения, доводящие его до безумия. Значит, они не любят его и объединились против него? Хорошо, он им покажет! В результате призрак появляется дважды, исчезая способами, о которых мы уже догадались.

– Конечно, – сказала Фей, – я должна верить вам, если вы так говорите…

– Так говорю не только я, мисс Уордор.

– А кто еще?

– Сам Пеннингтон Баркли.

– Раз мистер Баркли это признает, я тем более обязана верить. Но все же, если он не сумасшедший…

– Он отнюдь не сумасшедший.

– О, называйте это как хотите! Но то, что произошло много лет назад, это одно, а то, что случилось в этом году, совсем другое. По-вашему, мистер Баркли ведет себя как маленький мальчик, откалывающий шуточки в заброшенном доме?

– Именно так.

– Человек его возраста? Какая чушь! И что бы вы ни говорили, он же культурный человек!

– В своих вкусах мы можем быть культурными и утонченными, – по крайней мере, мы льстим себе, так думая, – но всегда ли изящны наши чувства? Расхожему тезису о том, что мудрость приходит с возрастом, противоречит человеческий опыт. Вы думаете, что никогда бы не смогли поступить так глупо, как Баркли? Но если бы вы все же так поступили, то смогли бы в этом признаться?

– Нет, – ответила Фей. – Я понимаю, что вы имеете в виду. Простите, я была не права – мне не следовало так говорить. Раз я сама способна на любую глупость, то как могу судить других?

– Вы слишком романтичны. Умоляю вас, избавьтесь от мрачных мыслей. У вас есть дар наслаждаться жизнью, так воспользуйтесь им, мисс Уордор, и позвольте Эндерсону вам помочь! Итак…

– Итак, вы утверждаете, что мистер Баркли осуществил весь этот маскарад. Теперь я понимаю, что это так. Я наблюдала за ним, пока он диктовал мне или просто говорил со мной, и видела, что он поглощен своими мыслями. Мистер Баркли обдумывал свой план перевоплощения в призрак старого судьи. Он рассчитывал так напугать этих женщин, чтобы они раз и навсегда перестали ему досаждать. Ему не удалось добиться успеха, но не в этом дело. Какой же реквизит он использовал? Тот же, что и сорок лет назад?

– Едва ли. – Доктор Фелл взмахнул трубкой. – Мантию, черную шелковую маску с прорезями для глаз и пару нейлоновых перчаток он приобрел в Борнмуте. Неудивительно, что Эллиот, обыскивая дом, не смог их найти. Пока Баркли сам не рассказал нам об этом, никто не мог догадаться, что они были спрятаны под кроватью, которую он тогда занимал.

– Тогда занимал? – переспросил Гэррет, положив руку на плечо Фей. – Разве он теперь ее не занимает?

– В настоящее время мистер Баркли, как говорится, приходит в себя. Но он слаб и полон раскаяния.

– Опять раскаяние? – В голосе Фей звучало презрение. – Но что еще его гложет? То, что он пугал эту старую каргу Эстелл?

– И это, и многое другое, – ответил доктор Фелл. – Вспомните его подавленное состояние начиная с апреля. В какой-то степени Пеннингтон Баркли сопротивлялся собственному намерению наряжаться призраком. Но лицемерный мучитель вливал яд ему в уши, нашептывая, что, когда приедет новый наследник, он перестанет быть хозяином поместья и будет изгнан из Грингроува. И Пен решил…

– Кто же был этот мучитель, доктор Фелл?

– По-моему, мисс Уордор, все указывает на это.

– Не знаю. – Фей снова вздрогнула. – Иногда мне кажется, что я вижу, куда вы клоните, а потом все снова заволакивается туманом. Но этот мучитель и есть убийца, которого мы ищем?

– Да.

– Тогда, пожалуйста, продолжайте и расскажите нам все. Я больше не буду вас прерывать. Что решил мистер Баркли?

– Идти до конца. Дьяволы одержали победу. Как многие боялись, а кое-кто горячо надеялся, мистер Баркли решил покончить с собой.

Трубка доктора Фелла снова погасла, но на сей раз он не стал ее зажигать. Сунув трубку в карман, он проковылял мимо своих собеседников к письменному столу. Фей и Гэррет поднялись и повернулись к нему. Торшер отбрасывал яркий свет на стол и папку с промокательной бумагой; луна серебрила незанавешенные окна.

– Мистер Баркли решил покончить с собой. Прошлой ночью в этой комнате перед группой свидетелей он практически признался в своем намерении. У него есть револьвер и коробка патронов; револьвер заряжен. Но даже доведенный до отчаяния, он не в силах отказаться от театральных приемов.

Его жена, отправившаяся в Брокенхерст встречать нового наследника, должна вернуться около десяти. С ней прибудут и другие, включая, как полагает мистер Баркли, секретаршу, отправленную им с бессмысленным поручением привезти книги, которые можно было заказать по почте. Когда все соберутся, наступит время для эффектного финала. Услышав звук подъезжающего автомобиля, он встает перед этим креслом у стола, поднимает пистолет и стреляет себе в сердце!

Доктор Фелл, тяжело дыша, ткнул палкой в упомянутое кресло.

– Вообразите, Эндерсон, – продолжал он, – будто вы снова подъезжаете сюда вчера вечером. Но подумайте, что творится в уме хозяина дома. Мистер Баркли провел, как он считает, свой последний вечер в этом мире, делая наброски для письма в литературное приложение к «Тайме». Приготовления завершены, наступила темнота, он слышит звук машины, подносит оружие к сердцу, не прижимая к груди – самоубийцы не любят причинять себе лишнюю боль, стискивает зубы и нажимает на спуск.

Гремит выстрел. Пеннингтон Баркли чувствует сильную боль, когда порох прожигает его жакет на груди – и это все. Он в ужасе падает в кресло. Его жена перезарядила револьвер, и он выстрелил в себя холостым патроном.

Фей шагнула вперед, но не произнесла ни слова.

– А потом? – спросил Гэррет.

– Баркли сразу осознал, что произошло, и почувствовал отвращение к тому, что собирался сделать. Он зашел слишком Далеко и едва не свалял дурака. Но теперь не время размышлять – нужно вставать и сражаться. Незачем признаваться ни в попытке самоубийства, ни в чем-либо еще. Ему кажется, что он сможет придумать правдоподобное объяснение. Вы сами заявили – и несколько свидетелей это подтвердили, – что прошло довольно много времени, прежде чем вы, Ник Баркли и Эндрю Долиш подбежали к окну библиотеки.

Все свидетели отметили выражение резкой боли на лице Пеннингтона Баркли и физического дискомфорта, демонстрируемого им впоследствии. Для этого была веская причина. Его ударило пыжом от холостого патрона, на нем был опаленный порохом жакет, под которым болела обожженная кожа. Что касается пыжа, то Баркли мог в самом деле выбросить его на лужайку. Последовавший дождь помешал тщательным поискам. Или же, так как в гардеробной нет уборной, он мог открыть кран и бросить пыж в раковину умывальника, чтобы его смыло в водопроводную трубу. Лично я голосую за последнее.

Что же произошло, прежде чем свидетели вошли в библиотеку через окно? Пеннингтон Баркли бросил револьвер на пол рядом с левым окном и поспешил в гардеробную. В шкафу висели два жакета, похожих на тот, который был на нем. Он повесил опаленный жакет в шкаф, надел один из висевших там и вернулся к своему креслу, готовясь к представлению. К моменту вашего появления он уже придумал свою историю.

До сих пор его отношение к призраку было весьма парадоксальным. Утверждая, что никакого призрака нет, Баркли надеялся, что некоторые Эстелл и миссис Тиффин – в него поверят. В конце концов, он был единственным призраком в доме. И с Эстелл он добился успеха.

Столкнувшись с необходимостью объяснить револьверный выстрел, Баркли воспользовался всей этой историей и превратил призрака в зловещего визитера, который выстрелил в него холостым патроном. Конечно, он допустил оплошность – он не учел, что левое окно закрыто и заперто. Видя, что правое окно распахнуто, Баркли решил, что левое также открыто за портьерами. Благодаря его актерскому мастерству и гипнотическому голосу рассказ прозвучал убедительно. Но самые вдохновенные лжецы часто спотыкаются на подобных мелочах.

– Значит, – осведомился Гэррет, – в его истории не было ни слова правды?

– В истории о визитере в маске? Ни единого слова.

– Но доктор Фортескью подтвердил…

– Забудьте об этом на некоторое время. Сосредоточьтесь на том, что произошло здесь, когда вошли все свидетели.

Гэррет живо представил себе эту сцену.

– То, что вы говорите, доктор Фелл, похоже на правду, – сказал он. – Я словно наяву вижу Пеннингтона, высокого и худого, с изможденным лицом и гипнотическим взглядом. Он пробовал покончить с собой, но у него ничего получилось. Он попытался обмануть нас рассказом о призрачном визитере и снова потерпел неудачу, хотя меня его история убедила. Я понимаю, что он чувствовал, несколько раз пройдя через ад…

– Теперь мы можем сделать вывод, что ему был уготован очередной ад. Вот почему я прошу вас сосредоточить внимание на происшедшем между началом одиннадцатого и без нескольких минут одиннадцать. Некто, надеявшийся, что Пеннингтон покончит с собой, и молившийся об этом, понял, что попытка провалилась, и знал, почему это случилось. Этот человек понял, что обстоятельства предоставляют ему идеальную возможность для убийства, а ложь Баркли полностью защитит преступника. Он воспользовался этими обстоятельствами. Я снова прошу вас вспомнить сцену, разыгранную у вас на глазах. Если вы сосредоточитесь на ней, то поймете…

Доктор Фелл оборвал фразу. Дверь открылась, и на пороге появился Эллиот. Коридор позади него был абсолютно темным. Эллиот включил фонарик, который держал в руке. Доктор Фелл обернулся:

– Началось, Эллиот?

– Да, – ответил депьюти-коммандер. – Несколько минут назад. Прошу всех соблюдать осторожность!

– Превосходно! Идите в центральный холл – я присоединюсь к вам через минуту.

Эллиот двинулся в восточном направлении, освещая фонариком темный коридор. Доктор Фелл подмигнул Фей и Гэррету.

– Как вы слышали, пароль: «Всем соблюдать осторожность!» – Сам он, похоже, не собирался этого делать. – Однако нет никаких причин, чтобы вам двоим не оставаться вместе. Если хотите увидеть конец этой комедии…

– Да? – выдохнула Фей.

– Тогда потихоньку следуйте за мной.

Сунув палку под левую руку, доктор Фелл вынул спичечный коробок, потом выключил торшер у стола. Теперь комнату, в которой кипело столько эмоций, освещала только луна за окнами. Потом чиркнула спичка, и отблески огонька мелькнули в глазах и на губах Фей.

Высоко подняв спичку, доктор Фелл направился к двери. Гэррет двинулся следом, обнимая за плечи Фей. Эллиот оставил дверь широко открытой. Доктор Фелл также не стал ее закрывать. Он повел своих спутников по коридору к двери музыкальной комнаты – ее дверь оставалась открытой с тех пор, как они недавно покинули ее, – и вошел вместе с ними внутрь. Спичка погасла, доктор Фелл выругался и зажег другую.

– Кое-что может произойти, хотя и не обязательно, – прошептал он. – Если это произойдет, то в течение следующих пятнадцати минут. Стойте на месте не отходите от двери и не садитесь. Минуту-две можете разговаривать, но только шепотом. Если увидите или услышите, что кто-то входит в библиотеку… Короче говоря, что бы вы ни увидели и ни услышали, молчите и не вмешивайтесь. Если в указанное мною время ничего не произойдет, нам придется заканчивать игру по-другому. Если это случится, соблюдайте осторожность, и помоги нам Бог! А теперь прошу меня извинить.

Колеблющийся огонек двинулся по коридору к центральному холлу и погас. Доктор Фелл не стал зажигать новую спичку. Несмотря на ковер на полу, они слышали его тяжелые шаги.

Лунный свет проникал в коридор через западное окно, протягивая серебристую дорожку по полу футов на двенадцать-пятнадцать. Старый дом казался вымершим – не было слышно даже скрипа половиц. И все же какой-то звук доносился в музыкальную комнату. Гэррет крепко прижимал к себе Фей, чтобы она не дрожала. Их тихий шепот еле слышно звучал в темноте.

– Гэррет!

– Ш-ш!

– Я ведь говорю не громко?

– Нет. Что это?

– Он сказал, если мы увидим, как кто-то входит в библиотеку… Но почему кто-то должен туда входить?

– Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, это не в библиотеке, а в гардеробной. – Гэррет дал волю воображению. – Думаю, это Пеннингтон.

– Мистер Баркли?

– Он не у себя в комнате – недаром доктор Фелл толком не ответил на этот вопрос. Держу пари, он настоял на том, чтобы ему позволили вернуться в свое «логово», и ему постелили на кушетке в гардеробной.

– Но, Гэррет, почему…

– Ш-ш! Ради бога, тише!

– Доктор Фелл сказал, что мы можем говорить пару минут. Почему мистер Баркли должен там находиться?

– Очевидно, они расставили убийце ловушку на случай, если он предпримет еще одну попытку.

– Еще одну попытку? Когда все знают, что жертву охраняет полиция?

– Разве все об этом знают? Кстати, ты обратила внимание на слова доктора Фелла…

– Ну?

– «Нет никаких причин, чтобы вам двоим не оставаться вместе», – сказал он. – По-моему, нет причин, которые могут помешать нам и в дальнейшем… Мисс Уордор, вы окажете мне честь, став моей женой?

– О, Гэррет, неужели у нас получится?

– А почему, черт возьми, у нас не должно получиться? Потому что тебе кажется, что у Дейдри и Ника это не всерьез?

– Нет, не поэтому. Просто я думала…

– У нас все получится, моя сладкая колдунья!

– Ну и кто из нас теперь говорит громко?

– Я буду говорить так, как хочу. Иди сюда.

– Дорогой, я уже здесь. Как я могу быть еще ближе?

– Иди…

Больше он не говорил ни громко, ни тихо, так как в этом не было необходимости. Они с жаром целовались, и сколько времени это продолжалось, никто из них не мог сказать. Гэррет слышал, как часы в гостиной хрипло пробили четверть первого. Вскоре после этого правая рука Фей, обнимавшая его за шею, внезапно соскользнула вниз, словно указывая куда-то. Гэррет весь напрягся, сразу вернувшись к реальности.

Кто-то тихо шел по коридору со стороны центрального холла.

Гэррет не мог бы поклясться, что он слышит именно шаги. Звук был слишком неопределенным, но у него создалось впечатление, что кто-то приближается с недобрыми намерениями. Сначала Гэррет слышал даже не шаги, а что-то наподобие повторяющегося скрежета металла по твердой поверхности.

В дверях музыкальной комнаты, где стояли он и Фей, происходило нечто вроде бесшумной и неподвижной борьбы. Гэррет с трудом различал в темноте широко открытые глаза Фей, но понимал светившуюся в них мольбу так же ясно, как если бы она произносила ее вслух.

«Ты не уйдешь отсюда? Ведь нам велели оставаться здесь!»

«Я должен! – отвечал его взгляд. – Кто-то идет в библиотеку и…»

Лунный свет, проникавший сквозь западное окно, продвинулся на несколько дюймов и сейчас касался западной стороны дверного проема библиотеки. Ступив на мгновение на пятно освещенного участка, незнакомец, видимо, заколебался, прежде чем шагнуть в открытую дверь. Отблески луны заиграли на предметах, которые он держал в руках, и Гэррет осознал происхождение скрежещущего звука. Человек на ходу затачивал бритву с прямым лезвием в точильном блоке.

Это решило дело. Гэррет вырвался из рук Фей и быстро, но бесшумно двинулся по коридору. На пороге библиотеки он остановился, шаря глазами по освещенной луной комнате в поисках лица незнакомца. Ради того, чтобы положить конец загадкам и тайнам, Гэррет был готов на любой риск. Пускай злодей нападет на него, лишь бы он обернулся!

Но незнакомец не нападал и не оборачивался, не заботясь о том, что творится у него за спиной. Точильный блок, очевидно, исчез в кармане – из его левой руки протянулся вперед узкий луч фонарика. Находясь на четыре шага впереди Гэррета, незнакомец направился к закрытой двери гардеробной в алькове, взялся за ручку и открыл ее. Луч фонарика устремился внутрь. Сделав правой рукой, в которой находилась бритва, пробный взмах в воздухе справа налево, человек шагнул в гардеробную.

– Ну-ну! – послышался знакомый голос.

Раздался резкий щелчок, и яркий свет на секунду ослепил Гэррета. Несмотря на это, он сразу заметил фигуру Пеннингтона Баркли, сидящего на кушетке, прислонившись к подушкам. Пеннингтон, также ослепленный светом, держал в руке конец длинного шнура, прикрепленного к свисающей с потолка лампе. Но даже полная слепота не помешала ему обратиться к таинственному визитеру.

– Входите, приятель, – заговорил он своим красивым голосом. – Решили попробовать снова, а? На сей раз все бы подумали, что я перерезал себе горло? Ладно, суперинтендент, вам лучше его увести.

Незнакомец резко обернулся и наклонил голову, словно готовясь к атаке. За спиной Гэррета, к которому вернулась способность видеть, открылась дверь книгохранилища. Старший детектив-суперинтендент Хэролд Уик с ощетинившимися усами решительно шагнул через альков.

– Отойдите, сэр! – сказал он Гэррету. – Нам не нужны посторонние. – Уик обратился к незнакомцу: – Эндрю Долиш, я арестую вас за попытку убийства Пеннингтона Баркли. Должен предупредить, что все, сказанное вами, будет зафиксировано и может быть использовано против вас в суде.

Глава 18

Пивная, так привлекавшая доктора Фелла, находилась в Блэкфилде и называлась «Хэмпширский йомен». На фоне вечернего неба мерцали оранжевые огни нефтеперерабатывающего завода в Фоли. В воскресенье 14 июня в длинном баре «Йомена», уютно освещенном настенными лампами в красных абажурах, происходило нечто вроде скромной вечеринки.

В углу за столиком восседал с кружкой эля доктор Гидеон Фелл. Напротив сидела Фей, потягивая третью порцию коктейля с шампанским. По одну сторону от нее Ник Баркли смаковал виски с содовой, а по другую Гэррет Эндерсон проделывал то же самое с «Пиммс № 1». Табачный дым медленно поднимался к потолку.

– Значит, это был старина Коук и Литтлтон? – громко осведомился Ник. – Но что толкнуло его на это грязное дело? Вы говорите, что он рассчитывал заполучить Дейдри?

– Если ты заткнешься минут на пять, – заметил Гэррет, – доктор Фелл сможет все нам объяснить.

– Я совершенно нем! – заявил Ник. – С этого момента по сравнению с моей немотой Сфинкс выглядит болтуном, а собрание квакеров – толпой сплетников. О'кей, Солон, выкладывайте!

Доктор Фелл отложил пенковую трубку.

– Если мне позволят начать с начала, а не с середины, как меня, кажется, вынуждают поступить, – проворчал он, – то мы сможем полностью обнажить мотивы вышеупомянутого Эндрю Долиша.

Впервые я встретил этого джентльмена в пятницу ночью, когда он приветствовал Эллиота и меня длинными фразами, содержащими крайне мало информации. После этого Долиш надел макинтош, который оставил ему сын, взял набитый портфель и уехал (вернее, якобы уехал) в своей машине.

Запомните этот макинтош – длинный, легкий, голубой плащ, который мы впоследствии видели висящим в коридоре перед его кабинетом. Запомните и портфель. Мы вернемся к этим предметам.

Любопытно сравнить ту маску, в которой он появлялся перед окружающими, с его подлинным лицом. Маска изображала степенного, начисто лишенного воображения, верного друга семьи. Реальное лицо, невольно проглядывающее из-под нее, имело совсем другие черты. Этот человек умен, даже остроумен и отнюдь не лишен воображения – когда он забывается на минуту, его манеры становятся не менее театральными, чем у самого Пеннингтона Баркли. Но его основная характеристика – тщеславие. Он просто его олицетворение. Стремление становиться в позу и вещать бросается в глаза. Кажется, Пеннингтон Баркли прокомментировал эту черту?

Ник стукнул кулаком по столу:

– Еще как! «Не стойте и не надувайтесь, как Маколи перед тем, как высказать свое суждение».

– Верно, – кивнул доктор Фелл. – Эта его особенность столь же очевидна, как страсть Эндрю Долиша к созерцанию себя в зеркале.

– Зеркало! – Кулак Ника снова опустился на стол. – Боже правый, ну конечно! Я заметил, как он бросал взгляды на большое венецианское зеркало над камином в библиотеке, когда стоял рядом с Дейдри. Но я никогда не думал…

– Даже когда зеркала нет поблизости, – сказал доктор Фелл, – его могут заменить полированный серебряный диск и стекло книжного шкафа. И то и другое есть в его кабинете, где мы побывали в субботу. Но прошу прощения, леди и джентльмены! Я забежал вперед и теперь должен вернуться.

Вечером в пятницу, незадолго до одиннадцати, Пеннингтону Баркли выстрелили в грудь. Это была не неудавшаяся попытка самоубийства с холостым патроном, которую я вам уже описал, а настоящее покушение.

Нам уже было известно то, что говорили миссис Баркли, Ник, Гэррет Эндерсон и Эндрю Долиш во время поездки в автомобиле из Брокенхерста к Локтю Сатаны. Мы также знали, о чем беседовали эти четверо вместе с Пеннингтоном, Эстелл и доктором Фортескью во время многозначительных эпизодов в библиотеке, прежде чем Баркли выставил всех оттуда без двадцати одиннадцать. В рассказах очевидцев наш достойный адвокат начал представать в весьма любопытном свете.

– Что вы имеете в виду?

– На вокзале Ватерлоо, где вы втроем сели в поезд, Долиш уже настаивал на возможности самоубийства. Он не слишком на это напирал – даже дал задний ход, когда понял, что зашел чересчур далеко, – но постоянно выдвигал это предположение. Смысл его сетований состоял в том, что он опасается самоубийства и хочет его предотвратить.

С другой стороны, что вы услышали в автомобиле по пути в Грингроув? Пеннингтон Баркли приобрел револьвер 22-го калибра. «Револьвер был ошибкой. Я не должен был позволять ему покупать его, а тем более показывать, как им пользоваться». Кажется, Долиш так сказал?

– Слово в слово, – подтвердил Гэррет.

Доктор Фелл недовольно поморщился:

– Не забывайте, что Долиш не только семейный адвокат. Он также ведет уголовные дела и знаком с полицией, где, в свою очередь, знают его. Если бы он действительно хотел помешать Баркли приобрести огнестрельное оружие, то для этого было бы достаточно шепнуть пару слов полиции. Баркли ни о чем бы не догадался, но не получил бы ни лицензии, ни револьвера. Проделать такое не составляло труда – я могу сослаться на ряд подобных случаев. Но Долиш не принял никаких мер. Его лицемерные слова свидетельствовали о двух вещах: о том, что он, по-видимому, достаточно опытен в использовании огнестрельного оружия (как мы теперь знаем, это соответствует действительности), и о том, что за его мнимым дружелюбием к Баркли скрывается злобный оскал. Что касается преувеличенной, подчеркнуто отеческой привязанности к миссис Баркли…

– Она вовсе не была отеческой, не так ли? – спросила Фей. – Я слышала, как позапрошлой ночью Эстелл публично озвучила одну из своих диких догадок и, кажется, оказалась права. Она заметила, что Долиш куда сильнее, чем следовало бы, интересуется Дей. Это была правда, верно?

– Да, мисс Уордор. Догадки Эстелл неоднократно оказывались правильными. Добрейший Долиш уж очень старался держаться поближе к миссис Баркли, упоминая ее имя в разговоре, даже когда в этом не было никакой надобности. В своем безмерном тщеславии он не сомневался, что, как только умрет муж Дейдри Баркли, она сразу же упадет в его объятия.

– А сама Дейдри?

– Думаю, – ответил доктор Фелл, – что ей это и в голову не приходило. Миссис Баркли добросердечна, импульсивна, возможно, излишне доверчива. И она полностью доверяла Эндрю Долишу.

– Как и другие, если на то пошло, – буркнул Ник.

– Да, ваш дядя тоже доверял ему.

– Я имел в виду…

– Мы знаем, что вы имели в виду. Но Долиша привлекала не только миссис Баркли. Пеннингтон Баркли был состоятельным человеком, и, если бы он умер, наследницей стала бы его жена. Можно лишь догадываться, что вдохновляло его в большей степени – сама леди или ее приданое. Но он видел перед собой радужные перспективы. Его нашептывания подталкивали Баркли к самоубийству. Если бы семена сомнения проникли в душу Пеннингтона и он покончил собой, все сложилось бы, по мнению Долиша, наилучшим образом. Если бы самоубийства не произошло…

– То Блэкстоун не остановился бы перед убийством?

– Безусловно. Прибыв на сцену как раз к тому моменту, когда в сумерках раздался револьверный выстрел, Долиш обнаружил, что самоубийство не состоялось, и был вынужден менять весь план. Объяснение всех дальнейших событий можно увидеть в словах и поступках Долиша, после того как вы оказались лицом к лицу с Пеннингтоном Баркли, который только что попытался убить себя. Долиш знал, что произошло, – как показывают его вопросы, он догадывался о каждом поступке Баркли. Конечно, – рассудительно добавил доктор Фелл, – выслушивая показания свидетелей, я не мог быть уверен, что мои усиливающиеся подозрения в отношении Долиша непременно оправдаются. Мы нуждались в дополнительной информации, подтверждающей эти подозрения, и такая информация появилась позднее.

– Слушайте, Солон! – воскликнул Ник, вставая, чтобы привлечь к себе внимание. – Теперь вам уже незачем быть таким чертовски осторожным. Мы знаем, что дядя Пен выстрелил в себя. Попытка самоубийства обернулась для него серьезным потрясением и опаленным жакетом, который он повесил в шкаф, надев другой. Вскоре появились Блэкстоун, Гэррет и я. Дядя Пен поведал нам и остальным историю о призрачном визитере. Вы абсолютно правы: старый Долиш догадался о том, что натворил дядя Пен. Произошло нечто вроде словесной дуэли между ним, огрызающимся на дядю Пена, чтобы заставить его признаться в попытке самоубийства, и дядей Пеном, не поддавшимся на это. «Этим вечером, сказал Долиш, – вы были в таком угнетенном состоянии, что почти…» «Почти что?» – осведомился дядя Пен, и тогда Долиш спросил, не хочет ли он еще что-нибудь нам сообщить. – Ник склонился над столом. – Все это мы уже знаем. Но в библиотеке, кажется, произошло еще несколько значительных эпизодов. Забудьте об осторожности, Солон, и Расскажите о них.

– Ну, – отозвался доктор Фелл, – как вы должны помнить, один важный инцидент произошел незадолго до того, как Долиш произнес упомянутые вами слова. Вы подвергли сомнению рассказ вашего дяди, продемонстрировав, что левое окно закрыто и заперто изнутри. Это запечатлелось в вашей памяти?

– Конечно! Ну и что?

– Ваш дядя был сильно расстроен. Разгневанный и униженный, он поспешил к левому окну и открыл его. Напоминаю, что ранее он надел пару резиновых перчаток. Как мистер Баркли сказал вам, он приобрел эти перчатки для экспериментов с отпечатками пальцев. Ему уже удалось взять несколько отпечатков, хотя в этом не было никакой необходимости. Пеннингтон Баркли заявил, что пытается установить личность «призрака». Как вам должно быть ясно, тесты на отпечатки пальцев служили всего лишь дымовой завесой. Так как мистер Баркли и был упомянутым «призраком», он проводил эти тесты с единственной целью отвлечь внимание от себя. Но у него были карточки с отпечатками и резиновые перчатки, которые он надел в вашем присутствии. Впоследствии состоялся диспут о том, были на нем эти перчатки или нет, когда он подбежал к левому окну и открыл его.

– Ну? – осведомился Ник.

– Ваш дядя абсолютно искренне не мог этого вспомнить. Но я могу дать вам ответ. Несмотря на ваше впечатление, сэр, перчатки все еще были на нем, когда он открывал окно, и я готов это доказать. Одну минуту!

Доктор Фелл начал сосредоточенно рыться во внутреннем кармане пиджака. Среди множества бумаг он наконец нашел нужный ему лист, который положил на стол.

– Вот ваши показания, сэр. Вы дали их при свидетелях Эллиоту и мне. Эллиот записал их слово в слово, а я не без труда скопировал. Вот что вы ответили Эллиоту насчет перчаток. «У меня создалось впечатление, что он стянул их и держал в левой руке, прежде чем подошел к окну и открыл его. Но это всего лишь впечатление. Я не могу в этом поклясться». Вы сказали, что так же ответили вашему дяде. Эндерсон и Долиш заявили, что они ничего не помнят о перчатках, – Эндерсон, потому что он был честен, а Долиш, потому что не знал, какой ответ пойдет ему на пользу. Но вы подтверждаете ваши показания?

– Да, – кивнул Ник. – Ну и что?

Доктор Фелл вернул бумагу в карман.

– В начале второго ночи, – продолжал он, – вы присутствовали в библиотеке, когда Эллиот и я обсуждали результаты опроса свидетелей. На средней раме с обеих сторон от шпингалета в пыли остались четкие отпечатки всех пальцев правой и левой рук Пеннингтона Баркли – большие пальцы снизу, остальные сверху. Тогда вы повторили ваше заявление, сказав, что ваш дядя, должно быть, оставил отпечатки, поднимая окно. Но этого не могло быть!

– Почему?

– Попробуйте поднять такую раму, держа в левой руке пару резиновых перчаток. При этом вы сможете оставить четкие отпечатки пальцев. Но вы не сможете этого сделать, не оставив в пыли широких пятен от перчаток. Однако Эллиот утверждал, что на окне не было таких пятен. Только в отдалении от четких отпечатков имелись небольшие пятна, где раму трогали руками в перчатках. Смысл этого стал мне очевиден. Когда ваш дядя открывал это окно, ударив по шпингалету кулаком или ребром ладони и подняв раму, на нем все еще были перчатки.

– Как же так, Солон? – почти взвыл Ник. – Ведь отпечатки дяди Пена были на окне! Вы имеете в виду, что это старые отпечатки?

– Они могли быть старыми, – ответил доктор Фелл, – но не были таковыми.

– Тогда как же они там оказались?

– Вы можете увидеть это в любой момент.

Кроме них, в баре присутствовало еще несколько посетителей, собравшихся здесь в воскресный вечер. Необходимость вести разговор на пониженных тонах угнетала не только Ника и доктора Фелла, но даже Фей Уордор.

– Прошу вас! – взмолилась она, беспокойно двигая стакан взад-вперед по столу. – Меня не было там, когда вы спорили об отпечатках пальцев и прочих вещах. Но ведь это не имеет особого значения, верно? Важен план убийства и тот, кто его замыслил – Эндрю Долиш, которого Дейдри считала непогрешимым! Что творилось у него в голове в то время, когда все это происходило?

– Хорошо подмечено! – Доктор Фелл снова сел. – О чем он думал? Что он делал? Как напрягался его мозг в стремлении найти способ добиться своего? Неужели все его замыслы обернутся ничем и Пеннингтон Баркли останется в живых? Нет, клянусь громом! Долиш все еще считал себя непогрешимым. И судьба не замедлила предоставить ему очередной шанс.

Что произошло дальше? Из гардеробной в библиотеку ворвалась Эстелл Баркли, возбужденно говоря о пачке бумаг, которую она обнаружила в кабинете отца и оставила в гардеробной. Эстелл в самом деле нашла эти бумаги в потайном отделении отцовского письменного стола. Поскольку мы будем хранить это в секрете, могу добавить, что одной бумаги она там не находила кодицила к завещанию старика, согласно которому ей завещались десять тысяч фунтов. Эстелл сама подделала этот кодицил и подложила его к остальным документам, не имеющим никакой ценности. Я верю ее клятве, что она сделала это не ради денег, а с целью доказать всем, что «дорогой отец» не забыл ее.

После этого Эстелл прибегла к своей обычной тактике – стала придираться к брату и семейному адвокату. Веря в абсолютную честность Долиша, она вынудила его взять с собой бумаги и просмотреть их. Открытие кодицила должно было доказать, что ее дочерняя преданность вознаграждена по заслугам.

Но у Эндрю Долиша были совсем другие планы. Он искал пути достижения собственных целей. Помня, что фортуна благоволит к смелым, он решил действовать дерзко, чтобы не сказать нагло, ибо ему представилась для этого прекрасная возможность.

– Погодите, Аристотель! – воскликнул Ник. – Вы так быстро наполняете тарелку, что я не успеваю все прожевать. Прекрасная возможность для чего?

– Неужели вы не понимаете? – изумился доктор Фелл. – Долиш согласился взять бумаги из гардеробной, но они были ему не нужны. Он направился в гардеробную и закрыл дверь перед носом Эстелл, когда она попыталась войти следом. Адвокат хотел унести из гардеробной в своем портфеле что-то другое то, что могло открыть путь к успеху. Ну, что это было?

– По-моему, я знаю, – неуверенно отозвался Гэррет. – Он хотел взять один из двух жакетов, висевших в шкафу.

– Попали в самое яблочко! – одобрил доктор Фелл. – Долиш знал все привычки своей жертвы, в том числе и эту. В шкафу висели два жакета, очень похожие на тот, который тогда был на Баркли. Один из них был опален порохом после того, как Баркли выстрелил в себя холостым патроном, другой был целым и невредимым. Долиш должен был забрать последний.

Итак, Долиш вошел в гардеробную. Пачку бумаг, которые тогда были ему не нужны, он спрятал под кушетку, чтобы они не попались никому на глаза. Вот почему я потом заглядывал под кушетку, но к полуночи бумаги уже убрали оттуда. После этого он запихнул неповрежденный жакет в свой портфель.

На ваших глазах Долиш дерзко вышел из гардеробной, застегивая портфель. Вы видели пачку бумаг, которую он якобы забрал с собой? Разумеется, нет! Чтобы сбить вас с толку, Долиш взял только одну бумагу – оплаченный счет – и засунул его под клапан портфеля так, чтобы он торчал наружу. Эстелл схватила счет, но адвокат велел ей вернуть его. Вы были почти готовы поклясться, что видели все бумаги, а он удалился с тем, что ему требовалось, – неповрежденным жакетом из шкафа.

– Но за каким чертом ему понадобилось красть неповрежденный жакет? – не выдержал Ник.

– Потому что теперь в шкафу оставался только жакет, опаленный порохом. Предположим, будущую жертву удалось бы каким-то образом заставить снова переодеть жакет? Баркли считал, что в шкафу висят два жакета, но в действительности там оставался лишь один. Если бы он снова надел обожженный жакет, путь к убийству стал бы легким. На письменном столе лежал заряженный револьвер – воспользовавшись суетой, адвокат мог украсть его в любой момент. В случае необходимости стрелять можно было бы издалека – если бы пуля попала Пеннингтону Баркли в сердце, следы пороха на пиджаке указывали бы, что рана нанесена самоубийцей, приставившим дуло вплотную к груди.

Вы спросите, каким образом Долиш мог заставить Пеннингтона надеть обожженный жакет? Думаю, в тот момент он еще сам не был уверен, что это ему удастся. Эстелл пыталась поскорее спровадить его домой, но он не уходил его изощренный ум все еще изыскивал способы. Тем временем возникло еще одно из непредвиденных обстоятельств, которые так нас смущали. Появился доктор Эдуард Фортескью и подтвердил историю Баркли о визитере в маске.

«Не оставайтесь слишком долго среди людей, живущих в этом доме, предупредил Баркли позднее. – Большинство из них погрязло во лжи и глупости». Он говорил правду – каждый из находившихся здесь, виновный и невиновный, имел свой маленький секрет. Но каждый говорил и действовал согласно своему характеру. Помните это и не судите Эдуарда Фортескью слишком строго.

– Значит, Фортескью лгал? – спросил Ник.

– Конечно лгал, но не забывайте о моем предупреждении. Доктор Фортескью неплохой человек – его даже нельзя назвать особенно нечестным. Вы видели и слышали его, так что в состоянии оценить его характер. Даже при нашей системе «государства всеобщего благосостояния», к которой я, признаюсь, не испытываю большой симпатии, никакой закон не может принудить врача заниматься практикой. А Фортескью любит легкую жизнь, как он сам может вам подтвердить. Занимаемое им здесь положение не обремененного обязанностями медика, живущего при больном, его вполне устраивает.

Конечно, Фортескью понимает, что является нахлебником за столом мецената, и совесть побуждает его отрабатывать свой хлеб. Поэтому, когда благодетель лжет, он считает своим долгом подтверждать эту ложь. Вот и все.

– Прошу прощения, – запротестовала Фей, – но это далеко не все и даже не самое важное. Это уводит нас от главной темы, которой…

– Которой, как вы собирались сказать, – согласился доктор Фелл, является история жестокой, хотя и осуществленной не без блеска попытки убийства. Отлично! Вернемся к Эндрю Долишу, который ломает голову над своим планом в окружении компаньонов в библиотеке.

Как ему побудить жертву надеть обожженный жакет? Кажется, он без особой надобности привлек ваше внимание к тюбику клея в ящике письменного стола. Быть может, ему пришла в голову мысль пролить клей на Баркли, заставив его таким образом сменить жакет? Но это невозможно! Клей на рукаве едва ли вынудил бы Баркли спешно переодеваться, тем более в жакет, носящий явственные следы его попытки самоубийства. Перспектива казалась безнадежной.

Но боги не оставили своего любимца! Вы знаете, что произошло. Эстелл, как обычно затеяв бессмысленную ссору с братом, слишком энергично взмахнула банкой с медом. Разумеется, мы не должны подозревать Эстелл в соучастии в замысле Долиша. Если рассматривать ее в роли заговорщика, то это был бы худший заговорщик в мире. Просто она из тех людей, которые сами напрашиваются на различные неприятности – таков уж ее характер. Банка разбилась о каминную полку, и мед перепачкал жакет ее брата.

Убийце только это и было нужно. Теперь Баркли придется переодеться. Это уже не клей на рукаве! Даже обнаружив, что третий жакет исчез, такой аккуратный человек, как Пеннингтон Баркли, наверняка предпочтет следы пороха липкому меду. Конечно, Баркли не мог в опаленном жакете выйти из библиотеки и посетить церемонию по случаю дня рождения сестры. Но он ведь не обязан был это делать. Чтобы никто не вошел и не стал его звать, он запер на засов обе двери. Но Наполеон Долиш, разумеется, уже решил его судьбу – Баркли предстояло умереть. Что же сделал Долиш, когда покинул Грингроув, якобы собираясь домой?

– Да, что же он сделал? – подхватила Фей, сжимая и разжимая кулачки. Комната еще не была заперта, не так ли? Левое окно оставалось открытым настежь?

– Безусловно, – согласился доктор Фелл.

– Тогда как же он поступил? Вы нам расскажете?

– Расскажу, мисс Уордор, когда упомяну еще об одном встречном течении, не связанном с преступлением.

– Если так, то зачем о нем упоминать?

– Потому что оно окончательно убедило меня в виновности Эндрю Долиша, ответил доктор Фелл, – и также потому, что оно касается вас.

– Меня?

– Да, мисс Уордор. – Подобрав трубку, доктор Фелл посмотрел на Гэррета и Ника. – Эта молодая леди два года назад оказалась замешанной в деле об отравлении в Уэст-Кантри. Эллиот и я слышали об этом. Эллиот узнал ее – ему было известно, что она невиновна. В ночь с пятницы на субботу он решил поговорить с ней. Ранее леди не проявляла желания сотрудничать, но теперь эмоции прорвали плотину, и она поведала всю историю.

До этого времени я только подозревал, что наш непогрешимый адвокат виновен. Но это были всего лишь праздные размышления, и я мог ошибаться. Если мои подозрения были верны, то он должен был попытаться разыграть вторую попытку самоубийства. Но такому опытному юристу, конечно, нужна была линия обороны. Если полиция откажется верить в самоубийство, кто лучше подойдет на роль козла отпущения, чем девушка, которую однажды уже подозревали в убийстве?

Но как Долиш мог узнать о ее прошлом? Согласно рассказу самой мисс Уордор, только миссис Баркли знала ее историю. Встревоженная миссис Баркли хотела спросить суперинтендента Уика, подозревает ли еще полиция ее подругу. Мисс Уордор заставила ее пообещать, что она не сделает этого, – миссис Баркли обещала и сдержала слово. Но будучи хорошей подругой, она все-таки хотела узнать, каково положение мисс Уордор с точки зрения закона. К кому же она могла обратиться?

Ответ пришел из моего фрейдистского подсознания. При условии соблюдения строгой конфиденциальности миссис Баркли обратилась бы к Эндрю Долишу: юристу, чья профессия – хранить секреты, единственному человеку на свете, которому она полностью доверяла. Позже я спрашивал об этом миссис Баркли, и она подтвердила мое предположение. Если бы обстоятельства сложились по-иному, мисс Уордор оказалась бы в сетях Долиша.

Конечно, это по-прежнему были всего лишь подозрения. Но теперь я чувствовал, что они верны, и был готов к поединку. Мои праздные размышления оказались правильными: Долиш был виновен, и теперь я могу более или менее точно воссоздать его поступки.

Воспользовавшись суетой, на которую он сам жаловался, Долиш украл револьвер с письменного стола, прежде чем гостей выставили из библиотеки без двадцати одиннадцать. Револьвер лежал у него в кармане, когда он говорил со мной в гостиной. Долиш надел длинный голубой дождевик – преждевременно, так как дождь начался гораздо позже, но он был осторожным человеком, – и шляпу-котелок, взял портфель, где находился только украденный жакет, и вышел к своему автомобилю.

Но Долиш далеко не уехал. Оказавшись за пределами поместья, он оставил там машину, вернулся и проскользнул в сад через вход, расположенный подальше от дома. Долиш стоял у восточного входа в сад, лицом к все еще открытому и ярко освещенному окну, понимая, что пришло время осуществить его план.

Было без нескольких минут одиннадцать. Пеннингтон Баркли, как и предвидел Долиш, в опаленном порохом жакете находился в библиотеке. Неподалеку, в музыкальной комнате, попурри из Гилберта и Салливана подходило к концу, перекрывая все звуки в доме.

Торжествующий Долиш стоял в шестидесяти футах от окна – на подходящем расстоянии для стрельбы в цель. Он мог громким возгласом подозвать Баркли к открытому окну. Любой стоящий у этого окна, как вы видели сами, оказывался в перекрестном освещении. К тому же к услугам Долиша была мишень – черное пятно от пороха на левой стороне груди бордового жакета.

Долиш поднял револьвер и выстрелил. Но этим дело не кончилось. Оружие нужно было вернуть в библиотеку, чтобы никто не узнал о его исчезновении; его должны были найти рядом с телом предполагаемого самоубийцы. Адвокат побежал через лужайку к окну, чтобы бросить револьвер в комнату. Риск был не слишком велик. Луна светила тускло; он бежал, опустив голову и прикрывая лицо левой рукой.

Но Баркли? О чем он думал в тот страшный момент – он ведь избежал гибели только потому, что пуля попала слишком низко?

Его подозвали к окну, в темноте мелькнула вспышка, и что-то более твердое, чем пыж из холостого патрона, ударило его в то же самое место. Баркли много говорил если не о призраках, то о визитере в черной мантии. И теперь к нему бежала из сада фигура в длинном темно-голубом дождевике, который легко можно было принять за мантию. Баркли не узнал нападавшего, поэтому пришлось долго и терпеливо расспрашивать его в субботу, убеждать его, что увиденное ему не почудилось. В тусклом свете даже шляпу-котелок было невозможно разглядеть – он скорее чувствовал, что с головным убором что-то не так.

Теперь вы начинаете понимать? Баркли испытал страшное потрясение – ему казалось, что его атакует выдуманный им же призрак. Он действовал чисто инстинктивно. Чтобы хоть как-то защититься от приближающейся фигуры, нужно было закрыть окно. Шатаясь, Баркли протянул руки к раме.

Разумеется, Долиш ни тогда, ни в другое время не собирался разыгрывать призрака – он был практичным человеком, который задумал совершить убийство. И все же в решающий момент его нервы почти сдали. Он хотел только бросить оружие в библиотеку, а его жертва в эту минуту кинулась к окну! Не заботясь об отпечатках пальцев, которые в любом случае не обнаружили бы, так как он держался только за рукоятку, Долиш швырнул револьвер мимо своей жертвы в комнату, где тот отлетел по ковру к креслу.

Лужайка, фигура незнакомца, лунный свет – все смешалось перед глазами Пеннингтона Баркли. Он чувствовал боль – возможно, это конец. Голыми руками, оставив отпечатки, которые мы потом нашли, он ухватился за раму и опустил ее, потом ударил ребром ладони по шпингалету и запер окно. Повернувшись, он сделал несколько неуверенных шагов в обратном направлении и рухнул рядом с револьвером.

Доктор Фелл сделал большой глоток эля и со стуком поставил кружку на стол.

– Вот вам ваша запертая комната! Как я уже утверждал в разговоре с Эллиотом, мы с самого начала рассматривали факты под неправильным углом. В конечном счете, комната оказалась запертой, так как каждый персонаж драмы действовал в точном соответствии со своим характером. На сей раз Пеннингтон не намеревался никого одурачить, но ему едва не удалось это с нами проделать.

– А Долиш? – осведомился Ник. – Что сделал потом этот гнусный негодяй?

– Его поведение едва ли можно назвать образцовым, – согласился доктор Фелл. – Но все же дальнейшие поступки Долиша заслуживают внимания. Он не мог сразу вернуться домой – ему нужно было забрать пачку бумаг, которые он якобы уже вынес, но в действительности спрятал под кушетку в гардеробной.

Долиш стал дожидаться удобного момента. Между половиной двенадцатого и без четверти двенадцать, когда мы все были чем-то заняты, он проскользнул в дом через открытое окно в конце западного коридора. Без четверти двенадцать, за пятнадцать минут до того, как Эллиот и я впервые посетили библиотеку, он снова выскользнул наружу с пачкой бумаг и, как я подозреваю, шляпой под мышками. Филлис, увидев его с большого расстояния, приняла макинтош за халат, а пачку бумаг за пакет – ее рассказ добавил еще один фантастический элемент к общей картине.

Узнал ли Долиш тогда, что Баркли жив? Возможно, но я так не думаю. Скорее всего, он узнал об этом только на следующее утро из телефонного разговора с Ником Баркли.

Тем временем, обследовав бумаги по настоянию Эстелл, которая уже вызывала у него кое-какие подозрения, Долиш обнаружил поддельный кодицил и воспользовался им. С тем чтобы укрепить свое положение, он решил сначала обвинить Эстелл, а потом предложить ей свое покровительство.

Нужно признать, Долиш разыграл для нас в своем офисе превосходное шоу! И все же в нем имелся один изъян. Он утверждал, что не помнит дату первого появления «призрака» перед Кловисом Баркли, и сказал, что разыскал ее в архиве только в субботу утром. Однако стеклянная дверца той секции книжной полки, где он, по его словам, хранил свои дневники, была так густо покрыта пылью, что стало ясно – к ней давно не прикасались. Долиш все время помнил нужную нам дату, но, подобно многим преступникам, пытался сделать так, чтобы его заявления выглядели очень правдоподобно – это был перебор.

Потерпев однажды неудачу, попробовал бы Долиш снова совершить убийство? По всей вероятности, да, если бы он был уверен, что выйдет сухим из воды. Я осторожно намекнул ему, что Эллиот склонен считать происшедшее с Баркли попыткой самоубийства, – фактически я не солгал, сначала Эллиот этого отнюдь не исключал. Да, я ловко сыграл искусителя. Только Долиш не знал, что его жертву охраняет полиция. Прежде чем мы покинули его кабинет, произошел еще один маленький инцидент. Среди многих спортивных трофеев достойного джентльмена я заметил кубок, полученный за победу в национальных состязаниях по стрельбе из револьвера в Бисли. Я неосторожно пробормотал «Бисли!», но так как вы двое интерпретировали это как «если», то, учитывая обстоятельства, я не стал вас разубеждать.

Потом, когда я беседовал с Эллиотом и суперинтендентом Уиком, выяснилось, что они оба пришли к тем же выводам, что и я. Убедить суперинтендента не составило труда – оказалось, что фирма «Долиш и Долиш» уже некоторое время пребывает в весьма шатком финансовом положении. Погруженный в бездну раскаяния Пеннингтон Баркли дополнил картину деталями покушения на его жизнь.

Оставалось прояснить еще один момент. Покинув кабинет адвоката, Эстелл, которая в очередной раз решила, что брат плетет против нее какие-то интриги, помчалась домой разбираться с ним. Но неприятности вновь настигли ее. Поднимаясь наверх, она оступилась и упала с площадки вниз головой. Особого вреда это не причинило – леди скоро поправится. Но боюсь, тринадцатое июня не назовешь счастливым днем рождения.

Конечно, не было твердых гарантий, что Долиш непременно совершит очередное покушение на жизнь своей жертвы. Но Баркли в хорошо знакомой вам манере настаивал, чтобы ему поручили роль приманки. Позвонив Долишу, как старому другу семьи, я поведал ему, что Баркли требует, чтобы его перенесли вниз, позволив лежать рядом с библиотекой.

Если бы Долиш решился на второе покушение, какое бы оружие он выбрал? Конечно, не исключался еще один револьвер, но первый был в руках полиции, а на сей раз не должно было возникнуть никаких сомнений, что это самоубийство. Баркли пользовался опасной бритвой с острейшим лезвием, и, хотя Фортескью запер все его бритвы, такое оружие – вариант беспроигрышный – его может раздобыть кто угодно.

Полиция наблюдала за Долишем. Но до последней минуты не могло быть полной уверенности в предстоящем покушении; мало ли для чего упомянутый джентльмен в поздний час уехал из дому в своей машине. За ним последовала полиция, и только когда он проезжал через Болье, – это менее чем в пятнадцати минутах езды отсюда, – Эллиоту сообщили по телефону, что наш подозреваемый, возможно, нанесет сюда визит. Ловушка была расставлена – слишком самоуверенный преступник вошел через парадную дверь и угодил в сети. Думаю, что, если не брать в расчет мелочей чисто эмоционального характера, рассказывать больше не о чем.

Доктор Фелл осушил свою кружку и поставил ее на стол.

– Да, – согласилась Фей, – это объясняет все факты. Но что будет дальше? Что нам делать теперь?

– Снова выпить, – громко провозгласил Ник. – Стаканы пусты? Что будем пить? Всем то же самое?

– Да, – отозвался Гэррет, – но теперь моя очередь угощать, так что садись.

Ник продолжал стоять, сунув руку в карман. Прежде чем он успел возразить, Гэррет собрал стаканы, поставил их на поднос и отнес к стойке. Бармен наполнил сосуды заново и исчез. Однако Гэррета не оставляло легкое беспокойство. Прежде чем взять поднос, он обернулся. Ник и Фей стояли рядом с ним.

– Слушай, старина! – заговорил Ник, зловеще понизив голос. – Насчет этих мелочей эмоционального характера, о которых упомянул Солон…

– Да? – одновременно спросили Фей и Гэррет.

– Не знаю, что он имел в виду, но тебе не кажется, что он что-то заметил… Хоть это и не связано с преступлением…

– О чем ты? Если ты насчет меня и Фей…

– Прости, если лезу не в свое дело, но как насчет тебя и Фей?

– И ты прости мне то же самое, но как насчет тебя и Дейдри?

– Я не беру назад ни одного слова из того, что думал и говорил по поводу Дейдри. Но…

– Но что?

– Это красивая мечта, старина, вот и все. Если мое присутствие не требуется копам, то я через несколько дней отбываю в Нью-Йорк. Причем отбываю в одиночестве. Если бы Дейдри поехала со мной, ее бы до конца дней мучила совесть. Не уверен, что и моя совесть была бы спокойна. Думаю, в глубине души она по-настоящему любит только дядю Пена. Все великие романы оборачиваются в итоге иллюзиями и ловушками! Вот почему я хочу спросить тебя кое о чем. Последние сутки ходили разговоры, что вы двое собираетесь пожениться…

– Вот как? – усмехнулся Гэррет. – Давай будем придерживаться фактов. Я просил ее выйти за меня замуж, а она велела мне убираться к дьяволу.

– О чем ты? – Фей так сильно вздрогнула, что стакан на стойке опрокинулся. Правда, он был пустой, так что это не имело особого значения. Я никогда не говорила ничего подобного. Я сказала…

– Что ты сказала? Скажи теперь – не важно, что мы находимся в пивной: ты выйдешь за меня замуж?

– Слушайте! – вмешался Ник, мрачно поглядев на Фей. – Хорошенько подумайте, прежде чем ответить. Я хорошо отношусь к вам обоим и хочу видеть вас счастливыми. Два таких человека, как вы, могут отлично ладить друг с другом, пока не называют это любовью. Но если они женятся, всему приходит конец. Я это знаю, так как сам был женат. Послушайте дядюшку Ника, послушайте голос разума! Не делайте этого! Как бы вы ни старались, что хорошего может у вас получиться, если накопленный человечеством опыт говорит «нет»?

Голубые глаза Фей устремились на Гэррета.

– Тем не менее, – улыбнулась она, – мы все-таки попробуем.

Примечания

1

Маколи Томас Бэбингтон (1800–1859) английский историк и государственный деятель. (Здесь и далее примеч. перев.)

(обратно)

2

Смит Сидни (1771–1845) английский эссеист

(обратно)

3

Стрейчи Литтон (1880–1932) – английский биограф

(обратно)

4

Гаррик Дэвид (1716–1779) – английский актер

(обратно)

5

Депьюти-коммандер – полицейский чин, следующий по старшинству после старшего суперинтендента

(обратно)

6

Сиддонс Сара (1755–1831) – английская актриса

(обратно)

7

Дизраэли Бенджамин, граф Биконсфилд (1804–1881) – британский государственный деятель и писатель, лидер консервативной партии, дважды занимавший пост премьер-министра

(обратно)

8

Сент-Джеймс – название британского королевского двора (по названию дворца, ранее служившего королевской резиденцией)

(обратно)

9

Олбени – фешенебельный многоквартирный дом в Лондоне

(обратно)

10

Вот так! (лат.)

(обратно)

11

Сарду Викторьен (1831–1908) французский драматург

(обратно)

12

Блеском (фр.)

(обратно)

13

«Гревен» – музей восковых фигур, основанный в 1822 г. карикатуристом Альфредом Гревеном (1827–1892)

(обратно)

14

«Карнавале» – музей исторических реликвий в особняке того же названия

(обратно)

15

Генрих IV Бурбон (1553–1610) – король Франции с 1589 г

(обратно)

16

«Комментарии к законам Англии» составлены на основе оксфордских лекций английского юриста Уильяма Блэкстоуна (1723–1780)

(обратно)

17

Георг III (1738–1820) – король Англии с 1760 г

(обратно)

18

Виги – английская политическая партия, выражавшая интересы буржуазии и мелкого дворянства; предшественница либеральной партии

(обратно)

19

Тори – английская политическая партия, выражавшая интересы аристократии и высшего духовенства; предшественница консервативной партии

(обратно)

20

Коук Эдуард (1552–1634) и Литтлтон Томас (1422–1481) – английские юристы. Коук перевел с французского и снабдил комментариями работу Литтлтона «О владении»

(обратно)

21

«Гораций, в мире много кой-чего, что вашей философии не снилось». У. Шекспир. «Гамлет». Пер. Б. Пастернака

(обратно)

22

Кордит бездымный порох

(обратно)

23

«Лохинвар», отрывок из пятой главы поэмы Вальтера Скотта «Мармион». Пер. В. Бетаки

(обратно)

24

Тревельян Джордж Отто (1838–1928) – английский историк

(обратно)

25

Гилберт Уильям Швенк (1836–1911) и Салливан Артур Сеймур (1842–1900) – английские драматург и композитор, авторы многочисленных оперетт

(обратно)

26

Вернемся к нашей истории (фр.)

(обратно)

27

Доктор Торндайк – герой детективных произведений английского писателя Ричарда Остина Фримена (1862–1943)

(обратно)

28

Кончено! (ит.)

(обратно)

29

Глендауэр Оуэн – вождь валлийцев, персонаж хроники У. Шекспира «Генрих IV»

(обратно)

30

Стикс – в греческой мифологии река в царстве мертвых

(обратно)

31

Шеридан Ричард Бринсли (1751–1816) – английский драматург

(обратно)

32

Хор полицейских из оперетты Гилберта и Салливана «Пираты из Пензанса»

(обратно)

33

Чиппендейл – стиль мебели, названный по имени мебельного мастера Томаса Чиппендейла (1718–1789)

(обратно)

34

Король Коль – полулегендарный персонаж, часто фигурирующий в английских детских стишках

(обратно)

35

Любимое восклицание доктора Фелла. Архонт судья в древних Афинах

(обратно)

36

Кто спит, тот обедает (фр.)

(обратно)

37

Кто спит, тот забывает (фр.)

(обратно)

38

Инспекторы Скотленд-Ярда из холмсовского цикла А. Конан Дойла

(обратно)

39

Слово «филистер» (мещанин, обыватель) буквально означает «филистимлянин». В Библии (Книга Иисуса Навина, 13:3) упоминается, что Филистия была разделена на пять областей

(обратно)

40

Моя вина (лат.)

(обратно)

41

Кодицил дополнительное распоряжение к завещанию

(обратно)

42

«Принц-студент» – оперетта американского композитора Зигмунда Ромберга (1887–1924)

(обратно)

43

Доктор Фелл имеет в виду Эдипов комплекс, теорию которого разработал австрийский психоаналитик Зигмунд Фрейд, и Эдипа из греческой мифологии, разгадавшего загадку Сфинкса

(обратно)

44

Источник и происхождение (лат.)

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18