"Сезам, откройся!" (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Виталий Григорьевич Павлов "Сезам, откройся!"

Тайные разведывательные операции: Из воспоминаний ветерана внешней разведки

ОТ АВТОРА

Друзьям и товарищам — разведчикам-нелегалам,

посвятившим себя опасной и самоотверженной работе,

с уважением и гордостью посвящаю



Основная тема, ради которой я решился на эти воспоминания, является одной из наиболее засекреченных страниц любой специальной службы, в том числе и нашей внешней разведки, в которой я проработал полвека.

Самое строгое «табу», категорический запрет придавать гласности информацию об операциях тайных безагентурных физических проникновении (ТФП), лежало до последнего времени на этой области разведывательной деятельности.

Стремясь нагляднее продемонстрировать все особенности, сложности и, я бы сказал, разведывательную романтику операций безагентурного ТФП, я показываю наиболее характерные примеры операций тайного агентурного проникновения (ТАП) внешней разведки в иностранные спецслужбы, обычно в нашей профессиональной терминологии обозначенные как внедрение агентов, разведчиков, подстава иностранной спецслужбе наших агентов, перевербовка иностранного разведчика.

На фоне наиболее трудных и ответственных разведывательных операций легче уловить специфику операций ТФП. которые, на мой взгляд, являются наивысшим достижением любой разведывательной службы.

За свою пятидесятилетнюю разведывательную карьеру я не могу вспомнить ни одного случая предания гласности ТФП наших разведчиков в «чужие», иностранные, объекты с целью извлечения из них секретных разведывательных материалов.

Таких материалов было мало, ничтожно мало по сравнению с огромным количеством опубликованных на Западе исследовании, мемуаров и других произведений на разведывательные темы. В процессе работы над рукописью мне удалось обнаружить только одну книгу, целиком посвященную этой теме, бывшего французского разведчика Марселя Леруа-Фэнвилля, мемуары которого появились в Париже в 1980 году, в результате ссоры автора со своей службой и вопреки желанию последней (Леруа-Фэнвиль М. СДЕСЕ. Служба 7. Париж,1980)

Отдельные эпизоды и факты, касающиеся операции ТФП других специальных служб, в том числе и наших, упоминаются в ряде мемуаров и публицистических работ весьма редко и очень скудно, как бы мимоходом.

Это явление замалчивания и ухода от предания гласности такой деликатной темы, как ТФП, явно диктуется нежеланием спецслужб посвящать общественность в особо секретную область своей деятельности. Воздерживались западные спецслужбы пока и от разоблачений фактов ТФП нашей разведки, вероятно, по той же причине, поскольку выступления на эту тему неизбежно вызвали бы интерес к аналогичной работе собственных спецслужб.

О том, что западным разведкам хорошо известно о проводившихся советскими спецслужбами операциях ТФП, сомнении не должно быть хотя бы потому, что о них знал ряд перебежавших на Запад изменников из числа сотрудников КГБ. Имели отношение к таким операциям Е Агабеков и бывшие сотрудники Второго Главного управления КГБ П. Дерябин и Ю. Носенко и работник 8-го Главного управления В. Шеймов. Ведь именно 2-е ГУ осуществляло ТФП в иностранные посольства и консульства в Москве с целью добывания шифров, которые поступали в 8-е ГУ. Наконец, совсем недавно, в 1994 году, появились «Записки контрразведчика», в которых Удилов В. Н., принимавший в свое время участие в операциях ТФП в Болгарии, впервые откровенно рассказывает о них. Признаться, появление этой книги (Удилов В. Н. Записки контрразведчика. М., 1994) также подтолкнуло меня к осуществлению вызревавшего замысла.

Взяться за перо на тему о ТФП меня побудили два соображения. В первую очередь, убеждение в том, что все, о чем я пишу, стало известно западным спецслужбам в «принципе», в общей форме доносов изменников и предателей. Эти службы за последние годы получили доступ к практическим деталям осуществления многочисленных безагентурных операций ТФП, которые наша внешняя разведка проводила совместно со спецслужбами бывших социалистических стран Восточной Европы. Думаю, что этот мой тезис не требуется доказывать. Многочисленные примеры разоблачения Западом деятельности разведок ГДР, Чехословакии, Венгрии и других соцстран общеизвестны. Отмечу только, что специфическое положение в польских спецслужбах, создавшееся в Польше после прихода к власти оппозиции, не дает оснований для других заключений. А ведь операции ТФП проводились не только в Польше, а и в других бывших социалистических странах Восточной Европы.

В то же время, являясь ветераном внешней разведки, глубоко лояльным по отношению к своей службе, я, естественно, не собираюсь раскрывать какие-либо секреты, остающиеся неизвестными Западу, которые могли бы нанести ущерб интересам внешней разведки. С целью исключить даже малейшую возможность идентификации иностранной спецслужбой тех операций и объектов ТФП, которые могут быть неизвестны им, мною внесены необходимые изменения координат, псевдонимов, географии мест нахождения и т. д.

Второй мой мотив обусловлен стремлением не дать возможности западным спецслужбам опередить нас, представив достоверную картину осуществления внешней разведкой операций ТФП в бывшей социалистической стране, и лишить их свободы интерпретировать и тенденциозно толковать факты ц результаты сотрудничества КГБ с польскими спецслужбами. Об актуальности этого говорит отмечающаяся последнее время на Западе тенденция публиковать то, что замалчивалось до сих пор спецслужбами. Так, появилось несколько книг, рассматривающих и операции ТФП. Помимо книги Леруа-Фэнвилля. в 1982 году американский журналист Джеймс Бамфорд опубликовал объемный труд о деятельности Агентства национальной безопасности США (АНБ), главной функцией которого является «кража чужих суперсекретов» (Бамфорд Дж. Дворец головоломок. Лондон, 1983).

Стали появляться и отдельные журнальные статьи в «Тайм», «Ньюсуик», «Пари-матч» и других периодических изданиях, в которых, в частности, сообщалось о ТФП агентов ФБР во французское посольство в Вашингтоне и изъятии оттуда французских шифров.

Можно ожидать появления на Западе публикаций о деятельности внешней разведки в этой области. При этом, как показывает опыт, такие публикации будут извращать действительные факты, искажать их для дискредитации КГБ и нашей внешней разведки. Начало этому кладет книга изменника В. Шеймова «Башня секретов», изданная в 1993 году в США.

Так следует ли нам, задавал я себе вопрос, дожидаться, когда придется либо оправдываться, либо хранить «гордое молчание», которое всегда истолковывается не в пользу обвиняемого?

Немаловажно и то, что такая искаженная информация может подаваться для нашего общественного мнения и теми нашими внутренними любителями жареного, которые с готовностью хватаются за любые порочащие КГБ и, в частности, нашу внешнюю разведку факты, от кого бы они не исходили. И будут лить воду на дезинформационную мельницу ЦРУ ч других западных разведок.

Хотя описываемые мною операции, как я указал, ничего нового для ЦРУ не добавляют, для нашего читателя, да и для широкой иностранной общественности, я надеюсь, они представляют интерес. Я показываю малоизвестную до сих пор сторону напряженной деятельности нашей разведки.

Представит эта информация, я убежден, интерес и для наших разведчиков, ибо даже внутри нашей службы об описываемой стороне разведывательной деятельности осведомлен только очень узкий круг людей.

ГЛАВА I ВСТУПЛЕНИЕ

Вот раздвигает занавес судьба

И освещает сцены.

Джон Драйден. «Дон Себастьян»


Когда в феврале 1994 года я собирался начать писать эти мемуары, разразилось дело Эймсов в США. Действительно, для этой гордой своим могуществом разведывательной службы — Центрального разведывательного управления — такой провал в ее безопасности явился беспрецедентным явлением. Руководящий сотрудник самой службы безопасности этой разведки оказался «кротом», агентом иностранной державы. И это после того, как Дж. Энглтон, бывший до 1974 года боссом контрразведки ЦРУ целых двадцать лет, безуспешно охотился за советским «кротом».

Целых девять лет Олдрич Эймс снабжал советскую российскую внешнюю разведку важнейшими для ее безопасности и надежности ее разведывательной деятельности сведениями о тех «кротах», которые ЦРУ удавалось завербовать из числа сотрудников советских спецслужб.

Парадокс состоит в том, что сам Эймс выдвинулся в руководящих эшелонах ЦРУ благодаря как раз вербовке агентов из числа сотрудников советских учреждений, а затем продавал их нам. Это только делало более безопасным его личное положение в службе. В самом деле, кто мог заподозрить удачливого вербовщика в том, что он сам будет сдавать плоды своей работы противнику.

Кстати, слово «противник» в сегодняшних наших условиях я употребляю вполне сознательно. Дело не в том, что я попрежнему рассматриваю ЦРУ и другие специальные службы США и Запада как нашего «врага», то есть с прежних, конфронтационных позиций. Нет, я понимаю прекрасно, что это не соответствовало бы новым условиям в мире и складывающимся отношениям добрососедского партнерства нашей страны с Западом.

Я использую этот термин в том же смысле, как мы говорим об игроках в шахматах. Ведь оба игрока во время шахматной партии являются противниками. Однако это никогда не означает, что они враги в обычной жизни.

Вот и разведки, ведущие напряженную игру друг с другом, если они в своем противостоянии строго следуют правилам соответствия этой игры общим отношениям в мире и между представляемыми ими государствами, не должны оставаться ни врагами, ни ГП — главными противниками, каким являлись США для нас долгие годы.

Их основные характеристики могут определяться только теми задачами, которые вытекают из текущего момента для разведки, и теми замыслами, которые вынашивают их государства в современной мировой ситуации. И все же не могу не оговориться.

Казалось бы, факт, что наши отношения с Соединенными Штатами теперь утрачивают конфронтационный характер, ставит на повестку дня вопрос о пересмотре наших основных установок на работу прежде всего против главного противника. Однако, исходя из сегодняшних реалий, я полагал бы, что такой упрощенный подход является очень серьезной, стратегического характера ошибочной установкой.

Да, мы перестали быть, как нас официально заверяют американцы, «империей зла». Но ведь за этими заявлениями не последовало заметного изменения установок ЦРУ и ФБР, эти службы не снизили своего противостояния нам. Как раз наоборот, ФБР, используя разоблачения агентов «Штази» в США и таких дел, как Эймса, а в 1996 г. еще и Роберта Л. из АНБ, повышает свою активность в деле выявления сотен новых воображаемых российских агентов.

ЦРУ и другие западные разведки наращивают свою активность в вербовочной работе на территории России. Так, в 1994 году Федеральная служба безопасности РФ выявила 22 агента иностранных спецслужб из числа российских граждан и пресекла 60 попыток передачи россиянами иностранцам секретных материалов. Отозвано из России восемь иностранцев, в том числе сотрудники посольской резидентуры США, осуждено семь агентов американских и германских спецслужб. Ведется следствие в отношении двух шпионов, работавших на ФРГ и Англию (Доклад директора ФСК РФ. Правда, 1994, 12 апреля).

В США и в других странах — американских союзников по НАТО создается антироссийская атмосфера шпиономании. В то же время западные спецслужбы используют благоприятные условия, возникшие в результате развития человеческих контактов между Россией и Западом, в интересах вербовки агентуры среди российских граждан, временно выезжающих на Запад.

В условиях гласности и перестройки американские спецслужбы делают определенную ставку на использование так называемых нетрадиционных тайных источников, которые, по мнению ЦРУ, в отдельных случаях получают гораздо больший доступ к некоторым материалам, чем обычные агенты. Имеются в виду каналы расширяющегося научного, культурного, делового обмена, процесс расширения контактов.

ЦРУ якобы стало получать информацию от тех людей в России, кто имеет доступ к политическому руководству России и деловым кругам, чего не было раньше.

В связи с этим в 1988 году я обратил внимание на статью в американском журнале «Нейшн», в которой подробно описывалась технология использования американской разведкой эмигрантов из СССР — некоторых из бывших так называемых диссидентов.

С этой целью на средства ЦРУ был создан Центр в поддержку демократии, одним из основателей которого был Буковский.

Центр был задуман, как филиал ЦРУ. В основу его легла идея использовать советские организации борцов за права человека для сбора политической и военной информации в СССР.

«Советское движение за права человека, — писал один из организаторов его, Ярин-Агеев, — создало обширную внутреннюю информационную сеть и каналы доставки информации за рубеж».

Центр получал крупные правительственные субсидии (по существу — от ЦРУ), поскольку, по утверждению Ярина-Агеева, «информацию, собранную создаваемой им разведывательной системой, смогут использовать правительственные (читай: ЦРУ) и общественные организации» (За рубежом.1988, № 13)

Думаю, яснее не скажешь о том, чьими пособниками являлись некоторые из так называемых диссидентов.

Не менее активная вербовочная работа западных спецслужб отмечается и на территории России. Иностранные разведки спешат использовать наше трудное внутриполитическое и экономическое положение.

У нас не должно быть иллюзий, что декларация об окончании «холодной войны» и переходе от конфронтации к партнерству автоматически означают окончательный отказ влиятельных на Западе и в США сил считать Россию своим главным противником.

Нам хорошо запомнилось коварство Запада еще со времен второй мировой войны. Тогда затягивание открытия союзниками второго фронта являлось результатом двойственной политики прежде всего британского правительства. Как сейчас стало известно из рассекреченных бумаг Черчилля, шеф тайного комитета по разведке при Уинстоне Черчилле Виктор Кавендиш-Бентник за год до англо-американской высадки в Нормандии в своем «циничном прогнозировании итогов войны высказывался за то, чтобы западные союзники позволили Гитлеру и Сталину обескровить свои страны, а потом спокойно и без помех войти в Европу. Вот и секрет причины задержек и откладывании сроков со вторым фронтом» (За рубежом. 1995, 10–16 февраля).

Особенно наглядно это проявилось в шумной, недружественной, порой прямо враждебной кампании в связи с арестом супругов Эймс. При этом, обвиняя нас в коварстве, выразившемся в вербовке Эймса, американская администрация лицемерно умалчивает о том, что если Эймс был завербован внешней разведкой в 1985 году, когда мы еще ходили во врагах, то ЦРУ завербовало не менее видного нашего правительственного чиновника — полковника ГРУ Баранова — уже в 1989 году, когда наши отношения с США во многом претерпели изменения к лучшему. Так кто же более коварен: Россия и ее внешняя разведка или Соединенные Штаты и ЦРУ?

Надеюсь, по ходу изложения событий я буду еще иметь возможность привести много других конкретных примеров не в пользу наших западных партнеров.

Пока же не могу себе отказать сравнить свежее дело Эймса с операциями тайного безагентурного физического проникновения (ТФП) по их важности для соответствующих разведок.

При всей значимости приобретения такого ценного агента в разведслужбе противника уже первые результаты расследования деятельности Эймса американской контрразведкой показывают, что при провале любого агента, даже такого, как Эймс, выявляются серьезные, неблагоприятные для нас последствия. Либо разоблаченный агент начинает самым подробным образом добровольно помогать противнику в оценке причиненного им ущерба, либо его принуждают к этому. Только опытные разведчики-нелегалы выдерживают давление спецслужб противника, как это сделали Р. Абель, К. Филби или Бен и супруги Крогер в Англии, которые не выдали никаких секретов, бывших неизвестными противнику. То важное из их деятельности, что не было известно предавшим их изменникам, так и осталось за пределами осведомленности допрашивающих их следователей.

В обычной же практике контрразведкам, как правило, удается узнать у пойманного агента все подробности о сотрудничестве с иностранной разведкой.

Так случилось и с Эймсом, правда, он выторговывал за это себе определенные условия, в частности, смягчение наказания для жены.

Сравним теперь это, безусловно, выдающееся достижение внешней разведки — внедрение высокопоставленного «крота» в ЦРУ — с любой безагентурной операцией ТФП. Предположим, что мы также в течение девяти лет, как Эймс, успешно изымали из определенного важного центра противника весьма ценные разведывательные материалы и только на десятом году наша операция ТФП сорвалась. Произошел провал, и противнику стало известно о нашем тайном доступе к его секретнейшим материалам.

В отличие от провала агента, из которого можно извлечь конкретную информацию о передававшихся им разведке материалах, в случае провала операции ТФП противник может узнать лишь о технических деталях проникновения, да еще о последних материалах, которые мы могли изъять, и ничего о том, что было в течение прошедших лет и многочисленных успешных операциях ТФП. Для него остается неподдающейся конкретной оценке тайной содержание ранее полученных разведкой материалов, ибо он никогда не узнает ни о начале проведения операций, ни о их количестве, что исключает достоверный анализ. В этом состоит главное преимущество безагентурных операций ТФП перед всеми другими оперативными мероприятиями разведки, к участию в которых привлекается агентура.

Приступая к настоящим воспоминаниям об одном из наиболее сложных и волнующих направлений разведывательной деятельности, с которым я вплотную соприкоснулся уже на завершающей части своей служебной карьеры, я не могу не остановиться на оценке нашего в недалеком прошлом главного противника и, думаю, остающегося таковым на ближайшее будущее — Центрального разведывательного управления США.

Позиция американских властей и их основных специальных служб — ЦРУ, ФБР и АНБ — вне зависимости от того, кто возглавляет американскую администрацию, однозначно определяется неизменным постулатом: «наши спецслужбы всегда правы, а иностранные всегда хуже или просто плохи».

Меня удивляет не то, что этот тезис американцы применяют к нам — это понятно, особенно в тот период, когда мы в их глазах представляли «империю зла». Хотя, быть может, им следовало бы изменить свою позицию в отношении теперешних российских спецслужб.

Но удивительно, что американские спецслужбы, по их собственной оценке, превосходят во всех отношениях и такие во многом более опытные и высокопрофессиональные спецслужбы, как британские, не говоря уже о немецких (ведь БНД ЦРУ помогало создавать) и французских.

Стоит только внимательно ознакомиться с воспоминаниями бывшего британского контрразведчика Питера Райта, чтобы узнать многие примеры высокомерно-пренебрежительного отношения к МИ-5 и МИ-6 со стороны ЦРУ и ФБР (Райт П., Грингласс П Ловец шпионов. Лондон, 1986).

Много таких примеров содержится в других публикациях и исследованиях британских авторов, таких, как А. Бойл (Бойл А. Атмосфера измен. Лондон, 1990), а также американских — Ф. Эйджи, Д. Баррон, Дж. Бамфорд, Д. Мартин, Б. Вудворт и других.

Осуждая английские спецслужбы за то, что они допустили такие вопиющие провалы, как многолетняя деятельность К. Филби и его разведывательной группы, безнаказанная работа советского разведчика Д. Блейка и ряда агентов, в первую очередь Прайма, раскрывавшего суперсекреты службы дешифровки в течение 14 лет, ЦРУ и ФБР стыдливо умалчивают о не менее значительных успехах внешней разведки на территории США, таких блестящих разведывательных эпопеях, как успешная семнадцатилетняя деятельность группы Уокера, не только передавшей все, что имелось на вооружении секретной связи в американских военно-морских силах, но и обеспечивших советские дешифровальные службы знанием перспектив развития американских концепций в этой области на многие годы вперед. Что касается ущерба, нанесенного системе секретности союзников агентом Праймом, то куда больший ущерб в этом отношении нанесли бывшие сотрудники американского АНБ Пелтон, Мартин и Митчел, Ли и Бойс, Гамильтон, а также Джек Данлон, сумевшие за короткий срок снабдить советскую внешнюю разведку огромным количеством ценнейших материалов АНБ.

Что касается деятельности ЦРУ, то советские спецслужбы получили бесценную помощь от бывшего сотрудника этой службы Ховарда, позволившего надолго вывести из строя московскую резидентуру ЦРУ и разоблачить ряд ее важных агентов в нашей стране.

В этом аспекте разоблачение непомерно самонадеянного образа ЦРУ и ФБР завершает последнее, ставшее известным этим службам дело Эймсов.

В связи с этим агентом советской внешней разведки, высокопоставленным «кротом» в ЦРУ, представляется интересным и весьма уместным вспомнить о руководителе контрразведывательной службы в ЦРУ Джеймса Д. Энглтона, который все свои двадцать лет руководства службой безопасности посвятил безуспешным поискам «крота» как раз масштаба Эймса.

О том, что принесла эта «охота за кротом» как американским, так и другим западным спецслужбам, я еще буду иметь возможность высказаться подробнее.

В своих воспоминаниях о полувековой работе во внешней разведке, написанных до событий 1991 года, я тщательно избегал придавать гласности какие-либо факты или разведывательные операции, которые строго охранялись жесткими рамками «безгласности» того времени в отношении всего, что касалось КГБ (Павлов В. Г. Операция «Снег». М.: Гея, 1996). Эти рамки определялись не столько принципом не разглашать и не писать о том, что Западу не стало известно из наших провалов либо со слов изменников и предателей, сколько требованием скрывать за плотным занавесом секретности любые события и факты, касающиеся деятельности КГБ. Думаю, что чиновники от спецслужб исходили при этом из простого соображения: чем меньше говорить и показывать то, чем занимается Комитет госбезопасности и его отдельные службы, тем больше будут уважать это ведомство.

Именно этой трусливой политике мы и обязаны возникшему в глазах нашего общества образу КГБ — страшного монстра, продолжающего творить прежние ежовско-бериевские беззаконие и произвол.

Теперь обстановка в нашем обществе кардинально изменилась. Многие «страшные» запреты пали, общественность требует раскрыть тайны КГБ. К тому же внешняя разведка выделилась в самостоятельную службу и стала сама определять, что можно и даже должно говорить о своей деятельности нашему народу.

В этих новых условиях я мог бы, кстати, во славу внешней разведки, поведать о тех прошлых делах, в которых мне довелось лично участвовать либо иметь к ним самое непосредственное отношение.

Кое-что удалось дополнить публикацией воспоминаний о Польше, написанных уже в 1994 году, правда, не столько о работе внешней разведки, которую я представлял при польских спецслужбах, сколько о польских партийных и государственных деятелях в кризисные 1973–1984 годы (Павлов В. Г. Я был резидентом КГБ в Польше. Варшава, 1994).

Я рассказал о наблюдениях, сделанных глазами разведчика, располагавшего всей полнотой знания не только о гласной деятельности этих польских руководителей, но и об их закулисных поступках и интригах, о происходившей напряженной борьбе за власть в этой стране.

В своих воспоминаниях я стремился показать в основном свою личную работу по получению актуальной информации о положении в стране в сложное кризисное время. При этом я избегал затрагивать содержание деятельности руководимого мною представительства КГБ СССР при МВД ПНР, потому что это невольно повлекло бы необходимость показать роль и участие руководителей и оперативных сотрудников МВД ПНР в совместных операциях с соответствующей оценкой их позиции в сотрудничестве с КГБ СССР. Учитывая сложившуюся к тому времени ситуацию в польских спецслужбах и в целом по стране, это создало бы возможные неприятные последствия для их положения.

Сейчас я чувствую необходимость восполнить в известной мере этот пробел, но по-прежнему по тем же соображениям считаю себя не вправе касаться всего объема взаимодействия и сотрудничества наших специальных служб (КГБ и МВД СССР) с польскими, координацией которых я занимался почти 12 лет.

Кроме того, мое одностороннее оглашение оценок действий и мнений моих бывших польских коллег считаю неэтичным, тем более что они лишены возможности поправить меня в случае ошибочных интерпретаций их позиций. Учитываю я и то бесспорное обстоятельство, что значительная доля профессиональной деятельности польских спецслужб в те горячие времена как раз и направлялась против политической оппозиции, то есть против многих сегодняшних руководителей Польши. Уже одно это удерживает меня от конкретизации в личностном плане всего нашего сотрудничества с поляками.

Поэтому я ограничиваю свои воспоминания весьма узкой, специфичной, одной из самых закрытых, до сих пор малоизвестной областью разведывательной деятельности, в совместном осуществлении которой силами советских и польских специальных служб мне довелось участвовать. Речь идет об операциях тайного физического проникновения в иностранные объекты с целью извлечения из них важнейшей разведывательной информации и материалов, в первую очередь, шифров и других средств, засекречивающих линии коммуникаций.

Поскольку объектами, представлявшими наибольший интерес для нашей внешней разведки, являлись различные внешнеполитические представительства: посольства, консульства, торгпредства и организации, используемые иностранными разведками в качестве прикрытий (Павлов В. Г. Операция «Снег». М. 1996), операции ТФП в них были чрезвычайно сложными и крайне рискованными. В случае провала, срыва и обнаружения попытки ТФП такая деятельность была чревата серьезными последствиями, возможными дипломатическими осложнениями и громким политическим скандалом. В то же время операции ТФП не являются какимто уникальным видом разведывательной деятельности, присущим только нашей службе. Нет, этими операциями издавна занимаются все разведки мира. Но при этом в литературе на разведывательные темы трудно найти об этом более или менее обстоятельные сообщения.

Поскольку наибольший опыт по практическому осуществлению операций ТФП я приобрел в процессе совместной работы с польскими коллегами, свой вывод об осведомленности западных спецслужб о деятельности нашей внешней разведки в этой области я и основываю на анализе сложившегося сейчас положения в Польше и ее специальных службах.

Если раньше у КГБ СССР и его внешней разведки существовало не просто партнерство, а настоящая дружба и всеобъемлющее взаимопонимание и взаимодействие как с польскими спецслужбами, так и со всеми службами стран-участниц Варшавского Договора, то теперь наши прежние союзники в области разведывательной деятельности стали нашими противниками.

В те не столь отдаленные времена, когда я координировал сотрудничество КГБ СССР с МВД ПНР, спецслужбы двух наших стран тесно сотрудничали в решении различных оперативных, оперативно-технических и кадровых проблем. Совместно нами проводились и операции по ТФП во многие западные объекты с целью добычи совершенно секретной разведывательной информации, интересовавшей нас и польских коллег. При этом, естественно, многие наши профессиональные секреты становились известны полякам. Кроме того, сами сотрудники польских служб, особенно их руководящие кадры, проходили профессиональную подготовку в учебных заведениях КГБ, где они также приобщались к нашим тайнам.

Изменение политического режима и приход к власти в Польше бывшей оппозиции привели к коренной перестройке спецслужб в этой стране, полной замене руководящих кадров и увольнению многих оперативных работников. Новое руководство увидело теперь в нас не партнеров, а противников. Не приходится удивляться тому, что новые польские руководители сразу же поспешили заявить, что если раньше Польша совместно с Советским Союзом вела борьбу против Запада, то теперь она будет с Западом вести борьбу против нас.

О том, что новые польские спецслужбы повернулись в сторону Запада, свидетельствует и то, что теперь вместо подготовки своих кадров у нас они посылают своих сотрудников в ЦРУ, СИС, СДЕСЕ и БНД. Американский журналист Б. Нелан приводит ссылку на поляка: «До 1988 года польских агентов готовили к Москве, — отмечает Ежи Яхович, варшавский журналист, пишущий на темы разведки, — теперь они проходят подготовку в США, Франции и Англии» (Тайм. 1993. Июль).

Эта прозападная ориентация была подчеркнута в ходе официальных визитов бывшего директора ЦРУ Вулси к своим коллегам в Варшаве, Праге и Будапеште.

Естественно предположить, что западные спецслужбы получили доступ к прошлым делам польской разведки и контрразведки. И в первую очередь к тем, что проводились поляками совместно с внешней разведкой против западных объектов.

Из-за особой секретности польские коллеги по нашей просьбе весьма требовательно отбирали участников ТФП и стремились, чтобы круг лиц, осведомленных о наших совместных мероприятиях, был постоянным при неоднократно повторявшихся операциях ТФП.

Несмотря на это, по моим подсчетам, за время моего пребывания в Польше с 1973 по 1984 год, к операциям ТФП оказались причастными не менее ста человек, не считая тех ТФП, которые польские спецслужбы проводили повторно и иногда многократно в один и тот же объект уже без участия наших специалистов, то есть действовали по проложенной для них дорожке. Полагаю, что к таким операциям привлекались еще десятки новых польских специалистов.

Хотя эти воспоминания не ограничиваются только безагентурными операциями ТФП, показывая в полном объеме все виды проникновений, с которыми мне пришлось соприкасаться в разных странах, свой личный опыт по так называемым классическим безагентурным ТФП я приобрел в Польше. Поэтому основой данных воспоминаний является моя разведывательная деятельность в период работы в качестве руководителя представительства КГБ СССР при МВД ПНР с 1973 по 1984 год включительно.

Описывая свой личный опыт в Польше, я, как правило, умалчиваю о настоящих названиях объектов, их национальной принадлежности и точной дислокации. Не говорю я и о тех подробностях осуществления операций ТФП, которые, по моей оценке, остаются нашей тайной, например, о некоторых ультрасовременных приборах и приспособлениях, которые привозили специалисты КГБ и пользовались ими только сами, строго охраняя их секреты.

В воспоминаниях приводятся различные примеры операций ТФП, ставшие известными мне за 50 лет профессиональной деятельности в различных регионах мира. Эта часть книги также является конкретизацией тех воспоминаний, которые были изложены ранее подчас схематически в книге «Полвека в разведке».

За свою полувековую службу в разведке мне довелось узнать много малых и больших секретов, которые мне не принадлежат и которые я как оперативный разведчик-офицер должен забыть и никогда не вспоминать. Это, однако, не означает, что эти порой весьма жгучие тайны совсем стерлись из моей памяти. Нет. Пожалуй, я помню их даже лучше, чем многие другие, о которых могу и хотел бы поделиться с читателем, хотя память и начинает давать сбои.

Из этих «забытых» секретов, как из сокровищницы пережитого опыта, вырастает ряд взвешенных умозаключений и выводов, переживаний и размышлений с самим собою, которые находят свое выражение в воспоминаниях.

Так что «забытое» не забыто мною совсем, но никогда не будет, да и не может быть изложено на бумаге.

Многие из проводившихся у меня на глазах операций ТФП как раз и относятся к «забытой» мною части секретов внешней разведки.

Но и то, о чем можно сейчас говорить и писать, достаточно для самых глубоких размышлений о сути нашей разведывательной профессии.

НЕМНОГО ПРЕДЫСТОРИИ

Выезжая в Польшу, я вспомнил не так давно прочитанную книгу французского писателя Андре Моруа и его тезис, импонирующий мне: «Бездействие противно человеческой натуре» (Моруа А. Вначале было дело. Париж, 1966).

Весну 1973 года я встретил на посту начальника Краснознаменного Института, высшего разведывательного учебного заведения, теперь Академии СВР им. Ю. В. Андропова. Шел тридцать пятый год моей разведывательной карьеры и третий год после возвращения из последней долгосрочной командировки в Австрию, где я был резидентом внешней разведки.

Я был полностью доволен своим положением и испытывал большое удовлетворение оттого, что мог реализовать свой опыт, готовя молодое пополнение для нашей службы.

Когда после моего возвращения из Австрии начальник внешней разведки Александр Михайлович Сахаровский предложил мне возглавить институт, я с готовностью согласился, тем более что в 1938 году я был слушателем первой школы особого назначения, из которой и вырос затем наш институт. В дальнейшем мне приходилось участвовать в работе КИ, читая там лекции, принимая экзамены, а в период, когда я был заместителем начальника разведки, возглавлял комиссию по приему новых слушателей и распределению оканчивающих курс обучения между подразделениями службы.

Институт встретил меня приветливо. Профессорско-преподавательский состав одобрил назначение на пост начальника разведывательного учебного заведения профессионала. Тем более что мой предшественник на этом посту вовсе не был разведчиком.

Слушатели также с интересом восприняли первые же мои выступления как на факультетах начинающих разведчиков, так и на спецфаке повышения профессионального мастерства, на котором проходили переподготовку уже понюхавшие порох кадры разведки, имеющие опыт практической работы за границей. Многие из слушателей этого факультета лично знали меня по работе в Центре. Не менее заинтересованно отнеслись ко мне на специальных факультетах для иностранных слушателей, где обучались представители спецслужб наших братских социалистических стран, среди которых оказалось также немало моих знакомых, особенно из состава руководства иностранных учебных групп.

С первых дней работы в КИ мне сразу пришлась по вкусу обстановка, царившая в слушательской среде. Молодые, жизнерадостные и весьма эрудированные, в большинстве вчерашние выпускники вузов, жаждали поскорее познать, что же такое разведка, какие жизненные сюрпризы она преподнесет им. Как хорошо понимал я их, вспоминая то далекое время, когда в 1938 году вот так же жадно вслушивался в каждое слово опытных разведчиков. Но какая огромная разница в том, как мы начинали познавать разведывательную профессию и какие условия представлены начинающему разведчику сейчас. Это вселяло уверенность в том, что если мы, неопытные новички, после трехмесячной учебы смогли со временем стать настоящими профессионалами, то эти молодые люди, многие из которых уже владеют иностранным языком, после годовой напряженной работы под руководством опытных разведчиков существенно подкрепят наши неизбежно стареющие кадры.

Радостно мне было стать непосредственно сопричастным к подготовке молодежи. С величайшей готовностью передавал я им свой опыт и знания, надеялся, что в роли начальника института мне удастся максимально приблизить весь учебно-тренировочный процесс к реально существующим условиям работы разведчиков за границей.

В этом направлении я и начал свою работу с преподавательским и тренерским коллективом КИ.

Одной из главных задач, которые я поставил себе в КИ, являлась работа по пересмотру учебно-тренировочного процесса так, чтобы он вводил слушателей в мир разведывательной деятельности как теоретически, так и, особенно, практически.

Кроме приближения тренировочной практики к действительным условиям работы разведчиков за рубежом, я стремился к тому, чтобы вся теоретическая подготовка проходила не под знаком заучивания штампов, готовых решений и ответов, а требовала самостоятельного осмысления, приучала думать и находить свои решения в каждой конкретной ситуации.

Научить слушателя словесному определению, что такое агент — нетрудно, довести до него всю широчайшую гамму качеств, которые несет в себе это определение, понять потенциал способности агента решать различные задачи — это требовало от слушателей большой умственной работы с тем материалом, который давали им преподаватели — опытнейшие разведчики-профессионалы.

Но ведь это как раз и требовалось от будущего разведчика: способность думать и оригинально мыслить, не принимая ничего заранее на веру, без глубокого анализа сущности разведывательной работы.

Так я вместе со всем руководством учебных кафедр КИ приступил к пересмотру и переработке учебных программ. В первую очередь мы занялись программами разведывательных кафедр, а также кафедр оперативно-технической подготовки.

Я был приятно удивлен проявлением готовности и даже энтузиазма, с которым отнеслись к поставленной мной сложной и трудоемкой задаче большинство руководителей кафедр и преподавателей. Но не обошлось и без сопротивления отдельных из них, которое мне удалось быстро преодолеть при поддержке как самих кафедр, так и руководства ПГУ, куда были адресованы отдельные заявления не желавших перестраиваться. Так мы начали свою «перестройку», которую, однако, мне не довелось довести до конца.

СНОВА В БОЙ

В первые дни весны 1973 года мне поступило указание начальника внешней разведки генерала Ф. К. Мортина явиться в штаб ПГУ в Ясенево на прием к председателю КГБ СССР Ю. В. Андропову. Принимал председатель во время эпизодических приездов в Ясенево в специальном кабинете, отведенном для этой цели на втором этаже главного служебного корпуса.

Когда меня пригласили, у Юрия Владимировича уже находились Ф. К. Мортин и его первый заместитель Владимир Александрович Крючков. Председатель поздоровался и спросил, как у меня идут дела в КИ. Когда я начал отвечать, он тут же прервал меня и сказал, что учебными делами я еще успею заняться позже, а пока руководство Комитета и внешней разведки считает, что мне еще рано оседать надолго на работе в Центре и следует вернуться к активной деятельности.

«Есть потребность, — сказал Юрий Владимирович, — чтобы в качестве представителя КГБ в Польшу был направлен опытный разведчик. Мы считаем вас подходящим на эту должность».

Как ни был я ошарашен такой неожиданной перспективой, я все же попытался высказаться против этого назначения «Товарищ председатель, я, как вы знаете, недавно вернулся из долгосрочной заграничной командировки. Сейчас активно начал большую работу по перестройке учебного процесса и программ обучения молодых разведчиков. Эта работа мне нравится, она увлекла меня, и хотелось бы закончить ее…»

Прервав мои возражения против нового назначения, Ю. В. Андропов сказал, что еще успею продолжить эту интересную работу, когда вернусь из Польши, «через несколько лет». А сейчас, добавил он, подводя черту под разговором, мне следует сдать дела в КИ новому начальнику — генералу Зайцеву и в кратчайшие сроки выехать к месту назначения. Мне не оставалось ничего другого, как поблагодарить за доверие и заверить, что сделаю все, чтобы оправдать его.

Вышел я от Андропова, обуреваемый мыслями и о делах в КИ, которые я теперь брошу неоконченными, и о туманных и смущавших меня перспективах грядущей работы в Польше.

Возник вопрос, почему начальник разведки Мортин не захотел предупредить меня о предстоявшем разговоре, не дал мне возможности во всеоружии встретить предложение, обосновать более убедительно нецелесообразность срывать меня с начатого дела.

Пришла в голову малоприятная догадка, что, вероятно, Мортину, который около года руководил КИ, показалось неприемлемым то, что я начал ломать установившиеся при нем в институте порядки и программы, которые он ранее одобрил. Ведь не случайно отдельные протесты, исходящие из КИ против моих действий, шли как раз к нему, бывшему в то время первым заместителем начальника внешней разведки Сахаровского. Подумалось, что Сахаровский обязательно поговорил бы со мной и, я уверен, смог бы меня избавить от бесполезной попытки отказаться от назначения.

Более мрачные мысли мои касались характера предстоявшей работы. Еще со времени, когда я был заместителем начальника разведки и курировал так называемый международный отдел ПГУ, я хорошо узнал, что в представительствах КГБ в бывших социалистических странах основная работа состояла в координации деятельности подразделений КГБ с соответствующими службами спецорганов этих стран. То есть пассивная с точки зрения участия в оперативных делах, по существу, административная работа. А ведь я был разведчиком с 35-летним опытом оперативной разведывательной работы. Кроме того, все долгие годы моей разведывательной карьеры мне всегда больше всего импонировала активная деятельность. Так я вел себя на любом участке, 12 лет занимаясь в Центре организацией нелегальной разведки, много выезжал по конкретным делам в разные страны мира, в том числе и нелегально, для знакомства с положением и работой разведчиковнелегалов.

Когда ты еще полон сил и энергии, чувствуешь себя способным на многое, обидно становиться только координатором чужих действий, хотя эти «чужие» представлены опытными профессионалами, в том числе и нашей внешней разведки.

Так думал я тогда, готовясь к выезду в Польшу. Уже позже я понял, что во многом ошибался в части пассивности. Но это случилось, когда я нашел возможности активного применения своего разведывательного опыта в информационной деятельности по освещению положения в Польше, пусть и не путем классической разведки.

Но главное удовлетворение от нового места работы я стал получать, принимая участие в совместных с нашими польскими коллегами операциях и ТФП в различные западные объекты. Об этом и пойдет речь в моих настоящих воспоминаниях.

Перед моим отъездом в конце апреля 1973 года председатель КГБ принял меня уже как представителя КГБ и МВД СССР при МВД и МОН ПНР и дал напутственные указания, немало меня поразившие.

«Вы должны твердо запомнить, — говорил Юрий Владимирович, — что представительству КГБ и вам лично категорически запрещается заниматься в Польше, нашем верном союзнике, разведывательной деятельностью в ее классической форме. Никаких вербовок, конспиративных встреч и других подобных действий. В то же время, — продолжил председатель, — вы должны знать все, что происходит в стране, в ее руководстве, в политике, экономике, в партийных и общественных организациях, в рабочем классе и кругах интеллигенции. Мы ждем от вас исчерпывающей информации как по внутренним делам, так и об отношениях Польши с капиталистическим миром. Вы опытный разведчик и должны найти пути решения этой важнейшей задачи, не прибегая к разведке».

Вот так просто! Занимайся разведкой, не ведя разведку, отказавшись от ее основного средства — агентов, секретных информаторов, конспиративных средств связи. Было над чем задуматься.

О том, как мне удалось успешно справиться с этим сложным заданием, я подробно описал в своих воспоминаниях о работе в Польше в книге, изданной в Польше в 1994 году (Павлов В. Г. Я был резидентом КГБ в Польше. Варшава, 1994).

Для того чтобы представить, с какой озабоченностью я отправился в Польшу, нужно напомнить состояние мировой обстановки в тот далекий, двадцатилетней давности период времени. Шла, не снижая своего накала, «холодная война» между миром социализма во главе с СССР и Западом, возглавляемым и направляемым США.

Оборонительный союз социалистических стран Восточной Европы в лице Организации Варшавского Договора — ОВД, возглавлявшийся Советским Союзом и правящей в нем единолично КПСС, претендовал на монопольное право определения политики борьбы за мир, против гонки вооружений и опасности ядерной войны. Противостоявший ему Северо-Атлантический союз западных держав — НАТО — не скрывал своих агрессивных целей бескомпромиссной борьбы с миром социализма и, в первую очередь, с его лидером — СССР. «Холодная война» того периода олицетворялась жестким противоборством нашего государства с Соединенными Штатами практически по всем направлениям жизнедеятельности: в военной, политической, дипломатической, культурной и научно-технической областях международного взаимодействия.

Это противостояние находило свое самое острое выражение в неутихающей борьбе специальных служб, проявляясь прежде всего в широкомасштабной подрывной деятельности разведок западных государств против нашей внешней разведки и ее союзников в социалистических странах.

Все возраставший накал этой борьбы Запада против нас, нашей разведки и вообще против всего советского непрерывно поддерживался ведущей западной разведкой — ЦРУ, которая осуществляла лидерство во всех антисоветских акциях.

Мне было известно, что Польша, как важнейший союзник СССР, являлась районом особого интереса ЦРУ и союзных ему спецслужб.

Внутриполитическое положение в этой стране непрерывно подвергалось воздействию со стороны этой американской службы, выполнявшей заказ американской администрации по отрыву Польши от социалистического содружества как наиболее слабого, по западным оценкам, звена Варшавского Договора.

«Холодная война», которую сейчас многие обозреватели не без основания рассматривают не холодной, а довольно теплой, была в тот период в разгаре. Это сейчас многое в ней кажется не таким серьезным и близким к горячей схватке двух противостоящих блоков государств.

А тогда эти два мира упирались грудь в грудь, вооруженные небывалой мощью самого современного оружия.

Серьезность угрозы ядерного нападения Запада на нашу страну для меня стала наиболее ясной и реальной после того, как я лично держал в своих руках материалы, добытые в результате ТФП в диспетчерский пункт американского военного ведомства во Франции, о котором я пишу подробно, как об операции «Карфаген».

Эта сложнейшая операция и ее замечательнейшие результаты явились одним из наиболее веских для меня доводов в пользу необходимости таких операций ТФП, моим моральным оправданием участия в ТФП в Польше.

Из этого следовало, рассуждал я, что мне предстояло использовать все возможности для мобилизации наших совместных с поляками усилий для выявления и разоблачения враждебных замыслов иностранных спецслужб против народной власти и социалистического режима в Польше, а также по использованию ими территории этой страны для подрывной деятельности против Советского Союза.

Значение и сложность этих задач вырисовывались передо мною, на фоне совсем недавних, конца 1970 года, широкомасштабных политических событий, повлекших смену высшего партийного и государственного руководства Польши. Отголоски этих событий, как мертвая зыбь в океане после пронесшегося шторма, продолжали давать о себе знать и на третьем году деятельности новой руководящей команды во главе с Первым секретарем ЦК ПОРП Е. Гереком.

Из короткой прощальной беседы с Ю. В. Андроповым я понял, что председатель КГБ придавал первостепенное значение задаче как можно скорее разобраться во внутриполитическом положении Польши, предупредив меня об ошибках нашего аппарата в Венгрии в 1956 году в оценке положения в венгерском обществе и, в первую очередь, в партии, рабочем классе и кругах интеллигенции.

Зная о личном опыте председателя, который в тот период был послом СССР в Будапеште, я ясно представлял себе его высокую требовательность по этому разделу моих обязанностей, которая меня ожидала после приезда в страну.

С ПОЗИЦИЙ СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ

Мои воспоминания по избранной мной узкой теме — о ТФП, по существу, затрагивают широкий спектр разведывательной деятельности любой специальной службы. Поэтому желательно посмотреть на эту область действий нашей советской внешней разведки в сопоставлении с действиями западных разведок с позиций сегодняшнего дня.

За прошедшее десятилетие после моего возвращения из Польши в мире, и особенно в бывшем социалистическом содружестве в Восточной Европе, произошли кардинальные изменения. Закончилась «холодная война», на протяжении долгих лет которой, как писал в американском журнале «Тайм» Брюс О. Нелан, «США и Советский Союз боролись за каждый квадратный метр в любом месте земного шара». Обе страны сосредоточивали «друг на друге практически всю свою шпионскую деятельность и использовали большую часть выделяемых на разведку средств».

Но инерция в политическом мышлении государственных деятелей Запада уходит корнями в предыдущий этап международных отношений. Она никак не способствует быстрейшей перестройке деятельности государственных служб и, в первую очередь, западных специальных служб. Окончание «холодной войны» для многих западных политиков и правительственных чиновников «спутало представление о безопасности». Раньше, при противостоянии блоков, было ясно, где враг, где друг и союзник. Четкой была и граница между мирами. И вдруг «все перемешалось. Безопасность распалась на мозаику постоянно меняющихся размытых конфликтов и войн…» (Проэктор Д. Наследие «холодной войны» и политика безопасности. Сегодня. 1994. 12 февраля).

Наша теперешняя действительность такова, что «мертвый начинает хватать живого».

Как бы ни уверяли себя, что со старым уже все кончено и теперь все будет по-новому, мы сами в это не верим.

Да разве возможно мне, прожившему четыре пятых века, из них 65 лет при старом порядке, и верой и правдой отслужившему ему полвека, отказаться, по существу, от всей моей жизни?

Нет, тем более что подавляющая часть ее, система, в которой она протекала, была здоровой, позитивно-созидающей и исторически неопровержимой. Что же касается остальных ее теневых сторон, минусов, издержек, ущербности и даже преступности, то в оправдание можно спросить: а есть ли хоть одна страна в мире, где история не была омрачена кровавыми страстями?

Но не негатив, а исторический позитив является строительным материалом для будущего нашей Родины. Верю, что Россия, как Феникс, воспрянет из пепла сегодняшней разрухи и будет действительно Великим государством, достойным Великого народа. Ну, а сегодня нам надо сражаться сразу на двух фронтах: против остатков старого зла, идущего к нам с Запада, и против собственной склонности создавать себе образ новых врагов.

Известный польский писатель философ-фантаст Станислав Лем говорил: «В человеческой натуре все еще глубоко сидит потребность иметь врага — злого и грозного, который соблазняет и растлевает, обольщает и так или иначе вынуждает творить зло» (Выборча. 1994. № 42. 20 февраля).

Писатель замечает, что мы особенно легко склонны к нехорошим поступкам тогда, когда можно возложить ответственность за них на других, например в толпе.

В этом аспекте индивидуальные поступки и поведение людей для меня были предпочтительнее. Не случайно я никогда не отказывался от ответственности и не уважал тех, кто избегал ее. К сожалению, у нас в службе было немало таких руководителей, которые делали все, чтобы в случае неудачи ответственность за решение возлагалась на других. Характерен в этом отношении стиль многих указаний Центра в резидентуры с оговорками типа «смотрите, мы вас предупреждаем» и т. д.

Возвращаясь к дню сегодняшнему, нельзя не сказать о позициях западных спецслужб в условиях перехода в отношениях Запада и России от конфронтации к партнерству.

Здесь прежде всего хочу отметить, что все заявления на Западе о якобы ненужности разведки звучат чистой демагогией, рассчитанной на наивных людей. Теперь, после возникновения ряда серьезных региональных конфликтов (в Югославии, на Ближнем Востоке), они замолкают, но продолжаются дискуссии о том, какая разведка требуется в современных условиях.

Это последнее направление в выступлениях публицистов не находит поддержки со стороны разведчиков-профессионалов. Думаю, что они разумно не вступают в обсуждение того, что и как может и должна делать спецслужба. Ясно что все, необходимое государству для обеспечения своих собственных интересов.

Здесь уместно сравнить разведку с пресловутым чеховским ружьем, которое если висит на стене в первом акте пьесы, то обязательно выстрелит до конца спектакля. Так и разведка — она не может зря, ни для чего, просто существовать. Ее задача «стрелять», то есть действовать там и тогда, где и когда это востребуют события и интересы ее «автора» — государства.

Ни неудачи, ни провалы и измены, которые, к сожалению, сопутствуют активно действующей спецслужбе, не могут быть аргументом в дискуссии: следует ли избавиться от этих последствий разведывательной деятельности путем устранения самой разведки?

Ведь еще не было в мировой истории государства, не имевшего разведки. Пока государство будет оставаться фактом образования человеческих популяций, разведки будут его неизбежным атрибутом, нравятся они нам или нет.

Другое дело, если разведка действует вразрез с интересами своего государства. Тогда ее нужно реформировать, ставить под более жесткий контроль. В этой связи заслуживает нашего внимания пример деятельности ЦРУ в период афганской войны.

Ни в коей мере не собираюсь оправдывать действия советской стороны, но не могу не осудить коварство и крайнюю близорукость Запада и, в первую очередь, американской администрации и ее спецслужб. В своей всеослепляющей ненависти к Советскому Союзу американские спецслужбы, и в первую очередь ЦРУ, воспользовались войной в Афганистане, чтобы наносить как можно больший ущерб и всевозможный вред нашему государству. В арсенал средств ЦРУ в этой деятельности входили, помимо снабжения афганских моджахедов (повстанцев) оружием, в том числе и таким современным, как «Стингеры», подготовка террористов и наводнение Афганистана наркотиками.

Последнее обстоятельство дало свои пагубные долголетние последствия не столько для нас, сколько для Запада и самих США в первую очередь.

Как заявил один американский эксперт, причастный к указанной политике и практике в Афганистане, «по сути дела, мы создали чудовище. А сегодня расплачиваемся» (За рубежом. 1994. № 3).

В чем же суть пагубных действий ЦРУ? Тысячи подготовленных и владеющих самыми совершенными средствами и способами терроризма исламских фундаменталистов-фанатиков из союзников и исполнителей замыслов ЦРУ превратились в заклятых врагов США, используя созданные с благословения американских властей центры вербовки добровольцев и их подготовки, они теперь совершают теракты против своего бывшего благодетеля. Об этом свидетельствует взрыв в международном торговом центре, стрельба из автомата перед штабом ЦРУ и их сорванные замыслы против ООН и ФБР в Нью-Йорке.

Другой эксперт США — Джек Блюм, в прошлом возглавлявший созданную конгрессом США группу по выявлению каналов финансирования наркобизнеса и терроризма, высказался предельно ясно: «По прошествии десяти лет активности в данном районе, после ослепления и пособничества мы преуспели в двух вещах — мы превратили этот регион в один из главных мировых центров торговли наркотиками и в центр международного терроризма».

Как теперь вскрывается, бывшие агенты западных спецслужб, в частности ЦРУ, используют свои контакты с этими спецслужбами для участия в терактах против Запада же. Так, один из участников взрыва в международном центре был в прошлом агентом ЦРУ.

Интересно, что французская разведка также сыграла свою коварную роль. Это она подала американцам мысль наводнить Афганистан наркотиками, с тем чтобы превратить солдат Советской Армии в наркоманов, ослабить их здоровье и лишить мужества и стойкости.

К сожалению, сейчас мало что изменилось в позициях западных спецслужб по отношению теперь уже не к СССР, а к России.

Поднятая в связи с арестом Эймсов в США шумная антирусская политическая кампания, которую, по существу, возглавил своим заявлением сам президент Клинтон, явно была инспирирована ЦРУ и ФБР, Эти службы хотели скрыть за громкими обвинениями в адрес России провал своих утверждений, что русская внешняя разведка слаба. И вдруг Россия сумела завербовать сотрудника ЦРУ, и не просто рядового, а одного из важных ее руководителей. К тому же использовала его, надо полагать, небезуспешно аж целых 9 лет.

Спрашивается, кто же слаб: наша внешняя разведка или ЦРУ и ФБР, которым давно хором пели дифирамбы публицисты и исследователи, такие, как Д. Баррон, Ч. Пинчер, Д. Мартин и многие другие, стремясь всячески опорочить наши спецслужбы? Никто из них при всех потугах не мог бы назвать когда-либо приобретенного западными спецслужбами «крота» во внешней разведке уровня Эймса. Стоило бы им заглянуть в историю нашей разведки и увидеть не только К. Филби, после которого, по их утверждению, новых достижений не было, но и X. Фельфе (БНД), который так же, как и Эймс, возглавлял отдел западногерманской разведки против нас. А каков уровень таких агентов-американцев, как Уокер или Ховард (также бывший сотрудник ЦРУ), чьи сведения на долгое время вывели из строя всю московскую резидентуру ЦРУ.

Интересно отметить, что попытка американцев превратить дело Эймсов в уголовно-политическое напоролась на настоящую пощечину со стороны швейцарских властей. Как сообщало западное радио, они отказали американцам в предоставлении юридической помощи и, в частности, в замораживании счетов Эймса в швейцарских банках. «Шпионаж, — ответили швейцарцы, — не может рассматриваться как уголовное дело, это акт политический и, следовательно, не подпадает под соглашение о содействии в уголовном расследовании».

Действительно, трудно подводить разведывательную деятельность под уголовные преступления, так как она далеко выходит за их рамки.

Не случайно некоторые разоблаченные агенты предпочли бы отвечать за свои действия как за уголовное преступление, чем нести ответственность за шпионаж или измену родине в форме шпионажа, ибо наказание за первое во многих странах ниже, чем наказание за связь с иностранными спецслужбами.

Раз разведка — акт политический, то, очевидно, нельзя считать добычу разведками «чужих» секретов обычным воровством. И не следует присовокуплять к этой деятельности все те нравственные и этические следствия, что тянутся за таким обыденным нарушением законов, как воровство, хищения.

Итак, арест супругов Эймсов, Олдрича Хайзена и Марии дель Росарио Касос вызвал в США шумную кампанию против разнузданного шпионажа России. При этом пресса создавала видимость нарушения внешней разведкой какой-то договоренности (конечно же несуществующей) не вербовать видных чиновников.

В то же время американское общество не информировали, что ЦРУ вербовало и вербует в России агентов любого служебного положения. Уже упоминалось о вербовке американской разведкой в 1989 году полковника ГРУ Вячеслава Баранова, передававшего американцам информацию военного и оперативного характера.

По своему служебному положению Баранов вполне сопоставим с Эймсом, однако российская сторона не делала из этого провала шума, хотя Эймс был завербован внешней разведкой еще в то время, когда за нами числилось определение «империи зла» — в 1985 году, а Баранова ЦРУ вербовало уже в конце 1989 года. Так о каком согласии, пусть только молчаливом, может идти речь, кто его нарушает?

В своих комментариях по делу Эймса американская пресса и отдельные американские руководители договорились до абсурда: «Следить за друзьями и шпионить за соперниками — разные вещи, Россия не союзник… В лучшем случае — потенциальный партнер, но через много лет»; «Сейчас это соперник с иными, чем у нас, интересами»; «У России есть свои национальные интересы» (За рубежом. 1994, № 9) и т. д. Получается, что у Германии, Франции, Италии нет своих национальных интересов? А ведь они союзники США!

В общем, если Россия не будет послушной и не будет плясать под дудку США, то ату ее!

Шум вокруг дела Эймсов отнюдь не следует воспринимать только как претензию к нашей внешней разведке. Такие же примерно кампании сопровождали массовую высылку советских сотрудников в 1971 году из Англии, в 1983 году из Франции, позже — из США. Эти внешние действия были только предлогами для выражения недовольства по более основательным причинам.

Если же говорить об американских спецслужбах, то, упрекая Россию за активизацию разведывательной деятельности в США, они сами вели ее во все возрастающем объеме против нашего государства, и не только на его территории, но и в других независимых странах-членах СНГ.

На слушаниях комитета по разведке конгресса США в начале 1992 года представитель ЦРУ докладывал, что эта служба все больший упор в своей работе будет делать на человеческий фактор, то есть на работу с агентами. В конце того года американская газета со ссылкой на официальное лицо в руководстве США радостно сообщала, что ЦРУ ведет шпионскую деятельность против России «с помощью стран Восточной Европы и бывших республик Прибалтики». Благодаря усилиям ЦРУ, «Вашингтон уже имеет в своем распоряжении советские баллистические ракеты и новейшие боевые самолеты» (Бостон глоб. 1992. 16 ноября).

Уже в начале 1994 года на слушании все в том же комитете по разведке конгресса США тогдашний директор ЦРУ Джеймс Вулси фактически подтвердил, что его служба ведет чрезвычайно важную для США разведку в России. ЦРУ дает американской администрации исключительно ценные, а порою и уникальные данные политического и экономического характера, добываемые в России. При этом он излагал ряд основных задач, которые ЦРУ решает в своей шпионской деятельности в России. Среди них упоминались и поддержка российских политиков, способствующих созданию благоприятных условий для обеспечения интересов США в России, наблюдение за состоянием российской армии и обороны, за отношениями России с новыми независимыми соседями — бывшими советскими республиками.

В аспекте этого заявления Вулси у меня особый интерес вызвало явно прозвучавшее у него сожаление об уходе из российского правительства «двух главных реформаторов» — Гайдара и Федорова. Не их ли имел в виду шеф ЦРУ, говоря о поддержке российских политиков?

Подытоживая размышления об активизации разведывательной деятельности ЦРУ, а также подрывной провокационной работы американской контрразведки — ФБР — на территории США против российских учреждений и граждан, хочу сказать, что не следует этим спецслужбам и их покровителям в американской администрации при каждом случае, когда они считают это выгодным, вытаскивать на передний план наших отношений какие-то эпизоды из разведывательного противостояния как аргумент в пользу прежних представлений об «империи зла», как это произошло с делом Эймса. При чем здесь государственные интересы, когда то же ЦРУ, не считаясь с государственными интересами какого бы то ни было государства, вербует его граждан, если они нужны американцам, или проникает в чужое посольство и похищает шифры, как это, например, совершили совместно ЦРУ и ФБР в посольстве Франции в Вашингтоне. Достаточно вспомнить похищение ЦРУ сотрудника КГБ В. Шеймова и вербовку советского генерала Д. Полякова.

В данном случае ЦРУ лишний раз продемонстрировало свои претензии играть главную роль в американской администрации, в результате США оказались, хорошо что только на короткое время, в плену представлений эпохи «холодной войны».

Читатель легко заметит, что, когда я начинаю писать об американцах, их спецслужбах и вообще о Соединенных Штатах, проявляется моя повышенная заинтересованность, причастность, но никак не предвзятость. И это не случайно.

Свою разведывательную службу я начинал как раз на американском направлении работы внешней разведки. В конце 1938 года я был направлен стажером в тогдашнее И НО — иностранный отдел ГУГБ НКВД, а в начале следующего года уже был назначен заместителем начальника американского отделения ИНО, ставшего потом 5-м отделом ГУГБ. На этой должности я приобщился к курированию разведывательной работы нашей службы на всем Американском континенте, от Канады до Аргентины. С тех пор англо-американская направленность моей работы во внешней разведке продолжалась до 1966 года, когда судьба направила меня на немецко-австрийский плацдарм — резидентом в Вену. Но и там я много внимания уделял противодействию враждебной нам деятельности ЦРУ. Вот почему так ярко выражен мой интерес ко всему американскому, в самом широком смысле этого слова.

Но вернемся к Польше 1994 года. Теперь эта страна по основным политико-идеологическим, экономическим и социальным условиям уже не Польша 1973 года, когда я прибыл туда.

В стране произошла коренная ломка бывшего, называвшегося социалистическим режима власти и общественного устройства. Теперь эта страна почти капиталистическая, частная собственность и рыночные отношения все больше завладевают жизнью польского народа. В то же время тот факт, что полвека в народном сознании все связывалось с иным социально-экономическим положением, за короткие прошедшие пять лет нельзя вытравить полностью.

Хорошо зная теперь поляков, могу утверждать, что лишение их бесплатного образования и здравоохранения, появление угрозы оказаться во все возрастающем числе безработных вместо уверенности в завтрашнем дне, лишение других социальных благ недавнего прошлого не будут забыты и не так легко примирят польских трудящихся с новым порядком. Об этом говорят и многочисленные забастовки, растущая поддержка избирателями новых демократических сил и протест против политики своего лидера Леха Валенсы, нашедшие выражение в его поражении на президентских выборах 1995 года.

Исчезновение социалистического содружества стран Восточной Европы и, как следствие, прекращение взаимодействия специальных служб этих государств явились заметной потерей для внешней разведки. Что касается польской разведки, то ее сотрудничество с нашей службой было, безусловно, взаимовыгодным для обеих стран.

Но польские спецслужбы не просто исчезли для нас как верные союзники и соратники в борьбе с общим противником.

Они перешли на сторону этого противника, став его союзником. И хотя западные спецслужбы теперь утверждают, что они отказываются от борьбы с нами и переходят от конфронтации к партнерству, все говорит за то, что эти службы в действительности продолжают наращивать подрывную деятельность против нашего государства. Иллюстрацией этому являются разоблачения многочисленных агентов иностранных разведок в России за последние годы, когда Запад уже не имел оснований считать нас «империей зла». Да и реакция на арест в 1994 году в США агента нашей внешней разведки Эймса отнюдь не свидетельствует о мирных намерениях американской администрации в отношении нашей страны и ее спецслужб.

Раз польские спецслужбы перешли на диаметрально противоположные позиции и их руководители поспешили на разные голоса заверить Запад в своей лояльности ему и намерении вместо совместной с Советским Союзом в прошлом борьбы против Запада, теперь вместе с Западом бороться против СССР, логично предположить, что польская разведка не стада сохранять в тайне от западных спецслужб те стороны прежней совместной деятельности с КГБ, которые были направлены против них.

Во всяком случае, если поляки и отказались делать это открыто, то неофициально, негласно их архивы будут, без сомнения, предоставлены в распоряжение, например, ЦРУ. Ну, а если и это не произойдет, то ЦРУ, БНД и другие западные спецслужбы имели в период польского кризиса достаточно своих людей среди оппозиции, тех, кого они поддерживали и направляли в борьбе с коммунистическим режимом. Некоторые из таких поляков, как мне было известно, ЦРУ и БНД вербовали, превращая в свои щупальца, запускавшиеся в руководящие круги польских правящих структур. Один лишь пример тому — агент ЦРУ в Генштабе Войска Польского Ришард Куклинский, который по своему положению знал почти все, что делалось в Министерстве национальной обороны Польши, и многое из того, что происходило в Министерстве внутренних дел этой страны и в его службах безопасности.

В интервью газете «Политика» министр внутренних дел ПНР Ч. Кищак сообщал, что министерство располагало материалами о фактически шпионской деятельности отдельных членов профсоюза «Солидарность». «Может быть, — говорил Кищак, — это и не было классическим шпионажем, но никто меня не убедит, что сведения о месторасположении войсковых частей, о характере производства определенной продукции некоторых заводов, состоянии использования трудовых ресурсов, служат профсоюзной деятельности. А именно такую информацию покупали за грязные деньги Пентагон и ЦРУ у известных профсоюзных деятелей.

Все сотрудничество между ячейками так называемого подполья в стране и антипольскими группировками на Западе основывалось на агентурных методах: шифры, тайнопись, современная электроника. Ведь и на Западе не делали из этого секрета, а лидеры оппозиции и послесолидарнического подполья имели полную осведомленность о том, от кого и за что брались деньги» (Политика. 1984, № 124). Яснее не скажешь.

Поскольку тема моих воспоминаний довольно узка и ограничена операциями ТФП, я не собираюсь анализировать, что из нашей совместной с поляками оперативной деятельности теперь наверняка стало известно американцам. Скажу лишь об операциях ТФП. Их за мою бытность в Польше координатором деятельности спецслужб обеих стран было проведено много, не один десяток. И эта деятельность уже по своему объему и информационному значению не могла ускользнуть от внимания теперешних союзников поляков из ЦРУ и других западных служб. Сейчас, придавая особое значение тому, чтобы своими воспоминаниями не нанести какого-либо ущерба интересам внешней разведки, я подверг тщательному анализу все ситуации, сопровождавшие проведение операций ТФП.

Зная точно, представители каких подразделений МВД ПНР участвовали в многообразной подготовке и осуществлении ТФП — от оперативного состава разведки и контрразведки, сотрудников, проводивших наружное наблюдение за объектами ТФП, и их сотрудниками-иностранцами до довольно значительного технического состава: мастеров по вскрытию запоров и замков, специалистов по электронным устройствам, фотографов и так далее, — я смог определить с достаточной точностью их число.

По моим подсчетам, а также по оценке сотрудников наших служб, непосредственно участвовавших в операциях, за период с 1973 по 1984 год включительно таких участников операций ТФП, осведомленных в той или иной мере об их характере и безусловно знавших объект и его национальную принадлежность, оказалось, как я уже указывал, около ста человек. При этом приблизительно половину из них составляли оперативные сотрудники разведки и контрразведки, занимавшие не рядовые должности. Таким образом, эти 50 или около того оперативных сотрудников, как можно с уверенностью полагать, были уволены из спецслужб с приходом к их руководству представителей бывшей оппозиции, против которой эти сотрудники активно вели борьбу.

Вторая половина осведомленных об операциях ТФП сотрудников бывшего МВД представляла собой сугубо технический персонал, подбиравшийся в спецслужбу не по политическим признакам, а по опыту в своей профессии, по специальным способностям и мастерству. Такие кадры нужны любой спецслужбе, и надо полагать, что многие из них остаются на службе у новых хозяев.

Эти специалисты, не связанные идеологической верностью прежнему режиму, являются наиболее вероятным источником получения информации о ТФП. Нет сомнения, что представители ЦРУ, БНД, СИС или их агенты не прошли мимо этой возможности, тем более что общие ссылки на проводившиеся операции, без сомнения, сохранились в архивных материалах, хотя все, что касается ТФП, окружалось особой секретностью.

Исходя из того, что в польских специальных службах довольно широкому кругу лиц стало известно и о ТФП, и об участии в них специалистов КГБ, следует, по моему глубокому убеждению, предположить, что в условиях сегодняшнего дня, когда западные спецслужбы стали тесными партнерами польских служб, информация об операциях ТФП, проводившихся в Польше с участием КГБ, стала достоянием Запада.

При этом западные спецслужбы, в первую очередь ЦРУ и БНД, пришли в соприкосновение со многими сотрудниками бывшего МВД ПНР, оставшимися на работе в новых польских спецслужбах, не только через своих официальных представителей, но и через указанные агентурные возможности своих разведок, располагавших агентами, завербованными еще в период кризиса из среды оппозиции, многие из которых могли вполне легально стать сотрудниками новых спецслужб. Об этом как раз и говорил в 1984 году Ч. Кищак. Даже без учета этих агентурных возможностей информационная база на 100–110 бывших участников ТПФ для западных спецслужб, без сомнения, является вполне достаточной для выяснения интересующего Запад вопроса: какую работу вел в Польше КГБ совместно с МВД ПНР против западных спецслужб и их объектов?

Как однажды сказал один из разведчиков, вероятность утечки сведений прямо пропорциональна квадрату числа осведомленных лиц. В данном случае такое число во много раз превышает единицу. Следовательно, и по этой формуле самая детальная информация об объектах нашего ТФП в Польше давно находится в распоряжении Запада. Почему же об этом хранится глубокое молчание — об этом речь далее.

С учетом сказанного, я смело считаю, что вправе писать об этих операциях в пределах того, что наши соперники в лице ЦРУ, БНД, безусловно, могут знать о них. При этом я не намерен выходить за рамки того, что было известно почти всем участникам операций: общих сведений об объектах, «емкостях», содержавших интересовавшие нас секретные материалы (сейфах, вализах, хранилищах), но что касается содержания изымавшихся секретов, о чем знал лишь весьма узкий круг лиц, то пусть пытаются определить его сами западные хозяева. Думаю, что эта часть их расследований является самой сложной, а если учесть давность времени, то просто неразрешимой.

Итак, возникает естественный вопрос: почему американцы, если им известно о наших операциях ТФП в бывших социалистических странах и в Польше, в частности, хранят молчание об этой стороне «подрывной» деятельности нашей внешней разведки и не используют добытую ими деликатную информацию в своих пропагандистских целях против КГБ?

Ответ мне представляется простым. Это невыгодно западным спецслужбам, и в первую очередь ЦРУ.

Говорить об успешных операциях ТФП в западные объекты, в том числе американские, означало бы компрометировать себя, свои спецслужбы, отвечающие за сохранность секретов в наиболее оберегаемых ими объектах. Ведь ЦРУ и ФБР постоянно раздували свой авторитет, заявляя о своем превосходстве над КГБ, о якобы недосягаемости для нас суперсекретов их государства. В то же время они всячески дискредитировали нашу разведку, а появись такая информация, это серьезно подорвало бы их усилия оклеветать нас и способствовало бы поднятию авторитета нашей внешней разведки.

Достаточно для западных спецслужб и того, что за последние годы им невольно приходится признавать большие успехи в работе против Запада бывшей разведки ГДР, так называемой «Штази», агенты которой, оказывается, были и в НАТО, и в США, Англии, Германии, Франции.

Между прочим, Запад получил доступ к информации об операциях ТФП, осуществляющихся КГБ и советской внешней разведкой, не только в результате крушения прежних режимов в бывших социалистических странах. Такие изменники, как Георгий Агабеков, изменивший в 1930 году, Петр Дерябин и Юрий Носенко, многое знали о том, как организовывались операции ТФП в иностранные посольства в Москве, но об этом лишь мельком сообщали западные публицисты, например, Д. Баррон.

Как видим, замалчивание это удивительно лишь с первого взгляда. На самом деле молчание западных спецслужб представляется обоснованным их же интересами.

Между прочим, интересно суждение французского автора Тьерри Вольтона о причинах замалчивания фактов деятельности внешней разведки: «В различной степени все организации — от крайне левых до крайне правых — были жертвами (а иногда и пособниками) советского шпионажа. Таким образом, со всеобщего согласия этот позор скрывают, как постыдную болезнь» (Вольтон Т. КГБ во Франции. М., Гамма, 1993).

Вот я и хочу сказать правду о том, как и в каких условиях проводились операции ТПФ для обеспечения государственных интересов нашего отечества.

При этом, придавая гласности эту часть нашей совместной с польскими спецслужбами деятельности, я не хотел бы создавать неприятности тем нашим единомышленникам, которые искренне сотрудничали с нами в интересах обеспечения безопасности польского и советского народов. Я отдаю себе отчет о том сложном положении, в котором многие из них оказались после смены власти в стране.

Как ни сложны и тяжелы изменения, которые произошли в наших спецслужбах за последние годы, их нельзя сравнивать с тем тяжелейшим положением, в котором оказались наши бывшие коллеги в бывших восточноевропейских социалистических странах. Надеюсь, что мои воспоминания не причинят им дополнительных сложностей. Как раз наоборот, внесут элемент истины в их прошлую службу.

На их долю выпал настоящий террор в Германии и Чехословакии, моральная травля, материальный ущерб и судебные преследования.

Правда, в Польше ситуация для сотрудников бывших спецслужб оказалась наименее сложной.

Второй мотив опубликования настоящих воспоминаний обусловлен стремлением не дать западным спецслужбам возможности опередить нас и представить общественности достоверную картину проведения наших операций ТФП в бывшей социалистической стране. Лишить их свободы в искажении правды и тенденциозного толкования фактов и результатов сотрудничества советской внешней разведки с польскими спецслужбами.

В современных условиях полагаться на то, что замалчивание операций ТФП будет и впредь долго продолжаться, я бы не стал. Все говорит за то, что на Западе назревает тенденция предания гласности сведений о деятельности спецслужб.

Так, по сообщению из Вашингтона в октябре 1992 года в ЦРУ создана группа открытости. Ей предстоит заниматься рассмотрением прошлой деятельности этой службы для рассекречивания архивов с целью «приоткрыть занавес над некоторыми страницами своих дел». Естественно ожидать, что от внимания этой группы не ускользнет возможность с пользой для ЦРУ предать гласности то, что знает американская разведка о «подрывной» работе КГБ в бывших социалистических странах.

Хорошо известно, что западные службы, и в первую очередь ЦРУ и ФБР, заинтересованы не просто в объективной огласке разведывательной деятельности, а в неблагоприятном для нашей внешней разведки плане.

ЦРУ теперь еще в большей степени, чем раньше, мнит себя гегемоном в мире специальных служб, претендуя на то, чтобы решать мировые проблемы за правительства суверенных государств, в том числе и Российской Федерации.

Провозглашение всесильности ЦРУ и ФБР требует развенчания этого мифа и показа всех слабостей этих спецслужб на примерах успешных операций советской внешней разведки в дополнение к тому, что Запад узнал об успехах бывшей разведки ГДР «Штази», наносившей удары по ЦРУ, БНД, СДЕСЕ, СИС. В этом направлении, надеюсь, полезную службу сыграют и мои воспоминания об операциях ТФП.

О том, что в последнее время тенденция к открытости все больше проявляется в западных публикациях, говорит появление нескольких книг, затрагивающих тему ТФП. После появления в 1982 году книги Леруа-Фэнвилля американский журналист Джеймс Бамфорд опубликовал объемный труд («Дворец головоломок») о деятельности Агентства национальной безопасности США. В 1986 году бывший английский контрразведчик Питер Райт опубликовал свои мемуары, в которых содержится целый ряд очень интересных примеров операций ТФП английской контрразведки, проводившихся против иностранных объектов, в том числе посольств бывших социалистических стран.

Можно ожидать появления на Западе публикаций о деятельности советской внешней разведки в этой области. При этом, как показывает опыт, такие публикации будут извращать действительные факты, использовать их для дискредитации КГБ и нашей внешней разведки. Начало этому кладет книга изменника В. Шеймова «Башня секретов», изданная в США в 1993 году. В этом плане определенные неприятности для нас может представить новая форма гласности, которую начали практиковать американцы.

В 1992 году они стали проводить отдельные заседания и слушания комитетов по разведке конгресса США в открытом порядке. Так, в марте 1992 г. прошло первое такое слушание комитета палаты представителей по разведке.

Если такие слушания войдут в практику, это позволит солидно «документировать», а затем распространять в США любые показания свидетелей. И будет очень трудно их опровергать, когда они станут достоянием широкого общественного мнения.

Так следует ли нам, задавал я себе вопрос, дожидаться, когда придется либо оправдываться, либо хранить гордое молчание, которое всегда истолковывается не в пользу обвиняемого?

Немаловажно и то, что такая искаженная информация может подаваться для нашего общественного мнения теми малоразборчивыми любителями жареного, которые с готовностью хватаются за любые порочащие КГБ и, в частности, внешнюю разведку факты, от кого бы они ни исходили. И льют воду на дезинформационную мельницу ЦРУ и других западных разведок.

Кстати, в мае 1994 года в США появилась книга П. А. Судоплатова с сенсационными разоблачениями советских атомных шпионов. Глубоко уважая Судоплатова, я, к сожалению, должен подтвердить появившееся в нашей прессе опровержение. Павел Анатольевич дал ложную информацию по этой проблеме, очевидно, поддавшись напору американских издателей. Это тем печальнее, что в целом Судоплатов пользуется во внешней разведке уважением, как заслуженный ветеран.

Нет сомнения в том, что, предавая гласности те или иные стороны деятельности спецслужб, непростительно нарушать принцип исключения ущерба как интересам или позициям своей спецслужбы, так и государству в целом.

Примером такой бездумной гласности, причем не на пользу государству, а в интересах противостоящей нам американской специальной службы, явилось нарушение государственной тайны бывшим председателем КГБ Вадимом Бакатиным, сделавшим в конце 1991 года американцам рождественский подарок, передавшим им все сверхсекретные материалы о системе подслушивающих устройств в новом здании американского посольства в Москве.

Для меня, как и для подавляющего большинства сотрудников наших спецслужб, а также для многих простых граждан Бакатин поступил как предатель, человек, лишенный чувства Родины. Но для ЦРУ и ФБР Бакатин явился добрым Санта-Клаусом, ничего больше не скажешь, но от суда, по крайней мере истории, он не уйдет.

Как сообщалось в американской прессе, ЦРУ рассекретило часть своих архивов периода «холодной войны» за 1954–1980 годы. Полагаю, что нам не следует ждать, когда это ведомство решится раскрыть и оставшуюся часть архивов, в которых речь идет об операциях ТФП как собственно ЦРУ, так и проводившихся нашей внешней разведкой.

Надо полагать, что негативные материалы ЦРУ будут сбалансированы успешными делами этого ведомства в прошлом.

В марте 1994 года агентство Рейтер сообщило об опубликовании британским правительством бюджета своих специальных служб МИ-5 и МИ-6 и Центра прослушивания (дешифровки) в Челтнеме на 1993–1994 годы. Интересно, что в связи с кампанией открытости внешней разведки проявилось известное беспокойство западных спецслужб. Стали раздаваться голоса о том, что «российская служба внешней разведки слишком уж поддалась «вирусу гласности»». У наших корреспондентов естественно возник вопрос: что это — причина головной боли для наших коллег из ЦРУ, британских СИС, израильского «Моссад» и других?

Думаю, что вопрос попал в цель. Наша готовность раскрыть в первую очередь, естественно, успешные операции советской внешней разведки испугала многих сотрудников западных спецслужб. Ведь правда не всегда выгодна им. Вот и поспешили с появлением «гласных» материалов. Даже «Моссад» опубликовало о себе труд (Айзенберг Д., Дан Ю., Ландау Э. Моссад. М.,1993)

Действительно, лучше опередить с трактовкой и оценками своими, а иначе наша внешняя разведка изложит правду и будет поздно ее опровергать.

Начинается своеобразная гонка в области гласности. Конечно же, прежде всего спешат сделать сенсационные разоблачения. Никак не хотел бы, чтобы мои воспоминания об операциях ТФП стали одним из этапов такого «соревнования» по сенсациям. Претендую только на скромную правду о нашей разведке.

Глубоко убежден, что нам не нужно препятствовать огласке положительного опыта внешней разведки, особенно о тех случаях, когда наносится заметный ущерб хваленой деятельности западных разведок. И конечно же, когда такая гласность не затрагивает интересов нашей службы и государства.

Призыв Запада «сказать им всю правду о деятельности КГБ, включая и внешнюю разведку» — это опасный призыв, рассчитанный на наивных людей вроде Бакатина. К сожалению, находятся у нас такие люди, готовые к безоглядному разглашению наших профессиональных тайн.

Но показывать общественности то из нашего опыта противостояния западным спецслужбам, что им стало известно, но сохраняется в тайне, нужно и поскорее. И для мировой общественности и для нашего народа. Чтобы они могли увидеть всю ложь о якобы почти сплошных провалах и поражениях, предательствах и изменах, сопутствующих деятельности внешней разведки.

Это тем более необходимо, что западные спецслужбы, предавая гласности свои старые дела, раскрывают прежде всего то, что способствует укреплению их престижа, стремятся раздувать еще больше свой и так непомерно раздутый авторитет. Их контрразведывательные службы, прежде всего ФБР, провозглашают свое превосходство и неуязвимость, создавая миф о непреодолимости преград, которые они ставят на пути к государственным секретам.

Наша внешняя разведка предала гласности и такие грязные дела прошлого, как убийство Троцкого. Есть надежда, что разумная гласность будет только способствовать авторитету нашей службы.

Важно не переходить ту грань открытости, за которой разведка может перестать существовать.

Вскрывать малоизвестные широкой общественности факты деятельности спецслужб считаю той объективной необходимостью, которая диктуется современным состоянием мира. Знать и понимать возможности таких операций, как ТФП, значит, с одной стороны, лучше хранить доверенные нам государством секреты, не относиться формально к принимаемым спецслужбами мерам, их защите и сохранности. С другой стороны, реально оценивать этот метод работы наших спецслужб как необходимый в целях обеспечения безопасности нашего отечества.

Опасности же эти, для жизненных интересов России, ее территориальной независимости, стабильности социально-экономического развития нашего общества сохраняются, несмотря на демагогию Запада. Они не ограничиваются только областью обороны и экономики, но распространяются на другие стороны жизни страны, в том числе на экологию, опасность изменения которой стала теперь сопоставимой с военной опасностью.

Способность разведки обеспечить правильную оценку и давать достоверные прогнозы всех существующих и потенциальных угроз интересам государства зависит в том числе и от способности ее проникать в самые сокровенные секреты других держав. В этом направлении операции ТФП составляют крайне полезный арсенал возможностей.

Вот почему я считаю себя обязанным заранее очистить правду об операциях ТФП, осуществлявшихся советской внешней разведкой, от лжи и искажений. Тем более что заблуждения чрезвычайно живучи и, если западные службы успеют навязать их общественности, преодолевать их будет чрезвычайно трудно.

Мне кажется хорошей мысль, навеянная американским бестселлером «Все страхи мира», о пределах возможностей любой разведки (Клэнси Т. Все страхи мира. Мир, 1993).

Даже спецслужба, обладающая большим опытом расследования своими специфическими методами событий, происходивших в иностранной державе, не сможет разобраться в подробностях того, что совершалось не так давно. То, что казалось исключительно важным, часто решающим, для выяснения чего многие разведчики рисковали жизнью, скажем, во время второй мировой войны в Германии или в первые годы «холодной войны», теперь стало достоянием архивов и превратилось в малозначимое, ускользающее от внимания историков.

Вот почему трудно оценивать объективно действия разведки на том или ином трагичном этапе мировой истории, если не открыть секреты всех специальных служб. Одностороннее открытие секретов лишь усугубит необъективность и исказит истинную картину.

ГЛАВА II ПРЕДПОЛЬЕ

В октябре 1980 года во время просмотра иностранных периодических издании на английском, французском и немецком языках, которые мои польские коллеги любезно предоставляли мне из числа поступивших в их цензурную службу, я натолкнулся на интересную статью во французском журнале «Пари-матч» (Пари-матч. 1980. 5 октября). В ней излагалась обширная рецензия книги бывшего сотрудника французской разведки, полковника Леруа-Фэнвилля (400 операций «Службы 7». Мемуары Леруа-Фэнвилля, агента СДЕСЕ).

Заинтересовала меня эта книга тем, что в ней впервые откровенно описывались операции ТФП французской разведки в различные иностранные объекты, из которых эта служба, судя по воспоминаниям ее бывшего сотрудника, успешно добывала весьма ценную информацию для французского правительства.

Хотя журнал довольно подробно излагал часть содержания книги Леруа-Фэнвилля, мне захотелось как можно скорее прочитать ее самому, и мои польские друзья достали ее (400 операций «Службы 7». Мемуары Леруа-Фэнвилля, агента СДЕСЕ).

Мой интерес был естественным, поскольку впервые в зарубежной печати я обнаружил какие-то конкретные сведения о тех операциях ТФП, которыми мы уже длительное время занимались совместно с польскими спецслужбами.

Эту книгу я, можно сказать, проглотил за пару дней, и она довольно прочно запечатлелась у меня в памяти. Но, к сожалению, мне не удалось держать ее в руках, когда позже я хотел более тщательно проанализировать ту интересную информацию, которую в ней излагал автор, и, судя по тому, что мне теперь известно об операциях ТФП, со знанием дела.

Сейчас могу по памяти сказать, что Леруа-Фэнвилль, сотрудник СДЕСЕ с 1953 года, вплоть до своей отставки в 1964 году в чине полковника, возглавлял «Службу 7» этой разведки. Он с большими подробностями описывает операции ТФП в иностранные дипломатические почты, посольства, в том числе американское, как во Франции, так и в других государствах.

Читая эту книгу, я удивлялся тому, с чем уже сам был знаком по тем операциям ТФП, которые проводил лично или соприкасался с ними в процессе разведывательной деятельности в Центре внешней разведки и в резидентуре в Австрии. Особенно меня поражало совпадение многих подробностей, описываемых автором, с теми обстоятельствами, с которыми сталкивались мы с польскими коллегами, проводя ТФП в условиях Польши.

Помимо упомянутой подробной статьи в «Пари-матч», я встретил ряд кратких сообщений о книге Леруа-Фэнвилля в американском (Ньюсуик, 1981, 26 января) и французских журналах (Нувель Обсерватер, 1980, 1 марта; Ле Пуэн, № 428. 1980, 1 декабря).

В них отмечалось, что книга вызвала неудовольствие французской спецслужбы. Мне была понятна отрицательная реакция с ее стороны, так как на фоне почти полного отсутствия каких-либо сообщений об операциях ТФП, проводимых другими иностранными спецслужбами, в ней раскрывались тщательно скрывавшиеся тайны СДЕСЕ. Не случайно, когда позже я попытался разыскать эту книгу, ее не оказалось ни во Франции, ни в других странах, хотя она тогда быстро стала бестселлером и не могла так просто исчезнуть из поля зрения широкой общественности.

Для меня появление этой книги на Западе является еще одним аргументом в пользу того, чтобы ознакомить нашу да и мировую общественность с тем, что осуществлялось в области ТФП внешней разведкой, так как и книга Леруа-Фэнвилля не свободна от тенденциозных намеков в адрес наших спецслужб. Но при том автор вынужден был признать, что советские дипломатические почты оказались недоступными для ТФП возглавлявшейся им «Службы 7» из-за высокопрофессиональной защиты их от таких посягательств.

Приведя это отступление и учитывая, что речь в настоящих воспоминаниях пойдет главным образом об операциях ТФП, происходивших на территории Польши, мне представляется целесообразным посвятить эту главу тем условиям, которые определяли специфическую ситуацию нашего участия в проводимых совместно с поляками операциях. Она определялась сложившимися сотрудничеством и взаимодействием КГБ со спецслужбами бывших социалистических стран Восточной Европы — членов ОВД.

Прежде всего стоит посмотреть на это взаимодействие с точки зрения динамики его развития.

Первые ростки сотрудничества между специальными органами безопасности возникли в ходе появления, как говорят поляки, «братства по оружию», в процессе оказания советским правительством помощи в создании национальных освободительных вооруженных сил и совместных боевых действий по освобождению стран Восточной Европы от гитлеровских оккупантов.

Продвижение Советской Армии по территории этих государств и создание там административных властей потребовало и организации органов безопасности.

В помощь местным властям выделялись специалисты, советники по вопросам безопасности, первоначально из состава советских армейских спецорганов, а затем стали направляться сотрудники внутренних органов и внешней разведки КГБ (тогда НКВД), предпочтительно из числа знающих соответствующий язык. Если говорить о советниках для Польши, то в кадрах наших органов безопасности нашлось значительное число лиц, знавших польский язык.

Институт советников, образовавшийся еще в ходе войны, совершенствовался и расширялся вплоть до первых послевоенных лет. В условиях сталинско-бериевского режима этот институт превратился в послушный инструмент навязывания братским органам государственной безопасности тех же методов произвола и насилия, что действовали до смерти Сталина и разоблачения Берии и у нас.

В этих условиях органам безопасности стран народной демократии диктовались условия жесткого следования указаниям КГБ в подавлении действительной и кажущейся оппозиции, беспощадного преследования любых отклонений от предписывавшейся Сталиным линии поведения внутри страны и во взаимоотношениях с Западом.

Разоблачение культа Сталина на XX съезде КПСС в 1956 году и последовавшие события в Польше и Венгрии резко изменили положение и в самих органах безопасности стран Восточной Европы. Институт советников был ликвидирован, сотрудничество и взаимодействие специальных служб этих государств с КГБ стало строиться на принципах равноправия, строгого соблюдения суверенитета и невмешательства во внутренние дела.

В основу взаимных отношений спецслужб с этого периода неизменно клались принципы взаимодействия правящих партий с КПСС, оформляемых специальными соглашениями на более или менее длительные сроки. В ходе текущего сотрудничества согласованные позиции взаимодействия оформлялись протоколами, в которых каждые четыре-пять лет подводились итоги совместных действий и намечались главные задачи на предстоящий период времени.

По мере развития международной обстановки и ситуации в каждой отдельной стране уровень сотрудничества КГБ со спецслужбами стран Восточной Европы постепенно дифференцировался. Так, после событий 1968 года в Чехословакии взаимодействие со спецслужбами Румынии резко сократилось, по линии контрразведывательных мероприятий прекратилось совсем, а сотрудничество разведывательных служб фактически свелось к формальному периодическому обмену разведывательной информацией, к тому же не первостепенной значимости.

Сузилось сотрудничество с венгерскими службами после событий 1956 года, что было понятно и обусловливалось необходимостью очистки этих служб от кадров, замешанных в событиях, и восстановления потерянных позиций как в обществе, так и вовне, особенно на Западе, где венгерская разведка понесла большие потери из-за предательства и бегства ряда прежних ее руководителей. Постепенно взаимодействие по разведывательной линии нормализовалось, однако больше уже не было таким активным, как прежде.

Аналогичные изменения в области сотрудничества с КГБ произошли и в Чехословакии после событий 1968 года. Однако чешская разведка довольно быстро оправилась и восстановила прежний высокий уровень взаимодействия с нашей внешней разведкой.

Примерно на одном уровне откровенного сотрудничества и отсутствия особых проблем сохранялись отношения КГБ с болгарскими спецслужбами. При этом отдельные руководители болгарских спецслужб проявили склонность считать свои подразделения филиалами соответствующих служб КГБ. Естественно, эти настроения не поддерживались нашей стороной, как не соответствующие принципам, согласованным в соответствующих соглашениях, и могущие повредить нормальным взаимоотношениям наших суверенных государств.

Несколько по-иному развивались наши сотрудничество и взаимодействие с польскими спецслужбами. После событий 1956 года в Польше и прихода к руководству партией и государством В. Гомулки возник период определенного осложнения и сужения рамок взаимодействия. Потребовался ряд лет для нормализации отношений и восстановления уровня откровенности и готовности сотрудничать во всех областях.

Этот уровень был достигнут к моменту моего прибытия в страну в 1973 году, и в дальнейшем взаимовыгодное сотрудничество по всем линиям обеспечения государственной безопасности наших стран неуклонно развивалось.

Особый характер сотрудничества и взаимодействия КГБ обеспечивался со спецслужбами ГДР. Это объяснялось как самой ситуацией в этой стране, так и широкими потенциальными возможностями, которые имелись в ГДР, особенно для решения задач внешней разведки.

В силу своего положения ГДР, являясь, по существу, передовым плацдармом в отношениях с Западной Германией и бывшими союзниками, ставших противниками в «холодной войне», представляла большой интерес для взаимодействия наших контрразведок в их противодействии агентурно-подрывному проникновению враждебных разведок. Гэдэеровская разведка имела большие возможности проникать на Запад и добывать там нужную Организации Варшавского Договора, и СССР в частности, разведывательную информацию. Все годы, вплоть до воссоединения с Западной Германией, разведка ГДР являлась важным источником такой информации, внося ощутимый вклад в укрепление позиции всего социалистического содружества в его противостоянии агрессивному союзу Запада — НАТО.

Не менее важные задачи решала и сама наша внешняя разведка через ГДР, создавая на ее территории возможности проникновения и нашей агентуры и разведчиков в западные государства.

Это и использование благоприятных условий для освоения немецкого языка, для переброски разведчиков-нелегалов в Западную Германию и через нее — в другие западные государства. Представительство КГБ в ГДР активно содействовало гэдэеровской внешней разведке в деле приобретения агентуры из числа чиновников и сотрудников правительственных органов Западной Германии и представителей США, Англии и Франции, находившихся в этой стране.

Из этой краткой картины сотрудничества КГБ с другими спецслужбами в рамках ОВД ясно, какую ощутимую потерю понесли наши специальные службы с исчезновением бывшего социалистического содружества.

Наиболее реально я представляю это на примере Польши, о чем нужно сказать подробнее.

Хочу лишний раз подчеркнуть, что все сотрудничество КГБ со спецслужбами Польши и взаимодействие их подразделений между собой осуществлялось в строгом соответствии с заключенным соглашением и регулярно, каждые несколько лет подписываемыми протоколами, в которых определялись конкретные задачи на предстоящий период.

В декларации Советского правительства от 30 октября 1956 года провозглашалось, что связи Советского Союза с социалистическими странами могут строиться лишь на принципах полного равноправия, уважения территориальной целостности, государственной независимости, невмешательства во внутренние дела. Соответственно и соглашение, подписанное КГБ СССР с МВД ПНР в 1961 году, исходило из этих основополагающих положений. В том же году был согласован протокол, в котором определялись конкретные цели взаимодействия спецслужб обеих сторон.

27 ноября 1971 г. Андропов и Шляхтиц подписали в Варшаве новое соглашение. В соглашении говорилось, что в соответствии с обязательствами сторон, предусмотренными Варшавским Договором, и в целях объединения усилий в борьбе против империалистических государств, координации разведывательных и контрразведывательных действий по обеспечению государственной безопасности СССР и ПНР, КГБ и МВД Польши договорились осуществлять обмен секретной информацией о противнике по политическим, военным, экономическим и научно-техническим вопросам, о формах и методах деятельности его разведывательных и контрразведывательных служб, эмигрантских реакционных организаций, об оперативной обстановке в капиталистических государствах, обмениваться опытом борьбы с подрывной деятельностью внутренних антисоциалистических элементов. Предусматривалось оказание взаимной помощи в проведении разведывательных мероприятий по агентурному проникновению в важные объекты противника, добыче разведывательной информации и разоблачению и срыву агрессивных намерений империалистического лагеря. Стороны взяли обязательство оказывать взаимопомощь в защите секретов, относящихся к сотрудничеству двух стран в ОВД, СЭВ и по другим линиям. Польская сторона обещала содействие в обеспечении безопасности советских воинских частей, временно находившихся на территории ПНР.

Соглашение от 1971 г. предусматривало функционирование представительства КГБ СССР в Варшаве и представительства МВД ПНР в Москве.

К моменту моего прибытия в Польшу в 1973 году уже истекал срок действия очередного протокола о сотрудничестве. Уже в следующем, 1974 году состоялась встреча делегаций КГБ под руководством председателя комитета Ю. В. Андропова и МВД ПНР во главе с министром С. Ковальчиком, когда были подведены итоги совместной деятельности за прошедший период и определены задачи в области взаимодействия по всем направлениям обеспечения государственной безопасности обеих стран и всего социалистического содружества. В работе делегации КГБ принимал участие и я.

Важным принципиальным пунктом соглашений по взаимодействию КГБ с бывшими братскими специальными службами являлось положение о том, что сотрудничающие службы не раскрывают друг перед другом свои конкретные агентурные возможности, то есть не обмениваются, как правило, сведениями об имеющихся агентах и источниках информации, от которых добываются разведывательные материалы, передаваемые договаривающимися сторонами друг другу. Не раскрывается по возможности и агентура, участвующая в совместных оперативных операциях и мероприятиях.

Это важное положение соглашения соответствовало фундаментальным требованиям суверенности и независимости взаимодействующих спецслужб, а также требованиям обеспечения безопасности и конспирации в их оперативной деятельности.

Важность этого положения для надежности разведывательной деятельности могу проиллюстрировать на примере из прошлой практики взаимодействия нашей внешней разведки с польской спецслужбой, когда несоблюдение этого требования привело к нашему крупному провалу в Англии.

В первые послевоенные годы наша служба проводила вербовочные мероприятия по привлечению к сотрудничеству сотрудника английского посольства в Варшаве Хьютона. При осуществлении этой сложной операции сотрудники КГБ пользовались содействием польской спецслужбы, и в силу этого произошла расконспирация сведений об объекте их вербовочных действий перед одним из технических работников польской службы.

Прошло много лет, и завербованный тогда агент оказался на работе в важном военном учреждении Великобритании. В целях обеспечения безопасности работы с ним и операции ТФП в одну из английских спецслужб (Операция «Портлендское дело», глава V) агент был передан в распоряжение нелегальной резидентуры в Англии, которой руководил опытный разведчик-нелегал Бен, он же Лонсдейл.

В 1958 году упомянутый польский технический сотрудник спецслужб М. Голеневский, к этому времени занимавший уже пост начальника отдела оперативной техники, которому стали известны некоторые данные о нашем агенте, инициативно установил связь с ЦРУ и стал его агентом.

В результате его предательства ЦРУ в 1959 году стало известно о наличии нашего агента в одном из военных ведомств Великобритании. Это позволило английской контрразведке МИ-5 к концу года не только установить этого агента и его любовницу, но и выйти через них на резидентуру Бена. В результате провала, помимо двух этих агентов, в январе 1961 года были арестованы наши разведчики Бен, Питер и Хелен Крогеры. Потеря этой резидентуры, организация которой проходила под моим личным руководством в 1952–1955 годах, была ощутимой для советской внешней разведки.

На этом печальном примере мы убедились в важности строгого соблюдения конспирации во всех наших делах, проводимых при содействии других спецслужб из братских социалистических стран.

В то же время между сотрудничавшими спецслужбами имелось соглашение о том, что отступления от указанного положения могли иметь место, но только по инициативному предложению той стороны, которая располагает соответствующей агентурой, то есть носило бы характер волеизъявления одной из сторон, исходя из конкретной ситуации и целесообразности привлечения другой стороны к участию в использовании агентурных возможностей инициатора предложения.

Такие ситуации иногда возникали при решении согласованных разведками или контрразведками проблем. За время моей работы в Польше имел место ряд взаимных раскрытий конкретных разведчиков или агентов в тех случаях, когда обе разведки считали это целесообразным. Чаще всего такая необходимость возникала при проведении совместных оперативных игр с противником, например, при внедрении агентуры во враждебные заграничные эмигрантские структуры. Реже — в случае использования источников информации.

Мне представляются особенно характерными в последнем случае два примера сотрудничества польской и советской разведок в области решения сложных задач по добыче стратегической информации, имевшей жизненно важное значение для безопасности социалистического содружества и в интересах его военно-оборонной промышленности. Речь шла о проникновении в американские научно-исследовательские центры и фирмы, работавшие в области ракетной и авиационной военной техники.

Поскольку оба случая получили в восьмидесятые годы широкую огласку в США, не вижу препятствий ни со стороны нашей, ни польской внешней разведки к тому, чтобы рассказать о тех условиях, в которых происходило наше взаимодействие по этим делам.

Предпосылкой к объединению усилий в работе с агентами явилось зафиксированное в очередном протоколе обоюдное согласие о направлении усилий разведывательных служб на получение стратегической в военно-оборонном отношении информации по тогда главному противнику (ГП), то есть Соединенным Штатам.

Соответственно, в текущей работе представительства КГБ мы тактично активизировали польских коллег, подсказывая где, в каких американских научно-исследовательских и военных объектах следует искать такую информацию. В этом плане наше подразделение научно-технической разведки (НТР) периодически направляло польской разведке перечень американских объектов.

Действуя в указанном направлении, польские разведчики к концу восьмидесятых годов добились больших результатов по двум направлениям, приобретя в США агентов Белла и Харпера.

ДЕЛО У. X. БЕЛЛА

Американец Уильям Холден Белл являлся сотрудником в авиационной корпорации «Хьюз Эйркрафт компани», выполнявшей совершенно секретные оборонные заказы правительства США.

Он имел доступ к современным разработкам в области ракет «воздух-воздух» и «земля-воздух» и радарных систем (Аллен, Пальмер Н. Торговцы изменой. Лондон, 1988).

Польский разведчик Захарский, работавший в торговом представительстве Польши, под соответствующим предлогом познакомился с Беллом, специально поселившись по соседству с ним. В процессе общения с ним разведчик выяснил, что американский специалист по своей работе был связан с разработкой оборонных систем в области авиации и представлял интерес как возможный перспективный кандидат в источники стратегической информации.

Доложив в Центр свои выводы, Захарский получил задание развивать отношения с Беллом, постепенно заинтересовывая его возможностью дополнительного заработка путем предоставления ему консультаций пока в общем плане, не затрагивая служебных секретов.

Захарский сумел привлечь Белла к оказанию ему таких услуг, хорошо оплачивая их. Таким образом он приучил Белла к дополнительным доходам, вызвав у него постоянную потребность в дополнительном заработке в обмен за услуги Захарскому.

Путем постепенного втягивания Белла в сотрудничество, Захарский подвел его к возможности получения более значительных вознаграждений за предоставление служебной информации. Белл пошел на это предложение, предоставив Захарскому перечень материалов, имевшихся в его фирме.

На этом этапе польские коллеги обратились к нам с просьбой оценить перечень материалов Белла, так как из-за их сугубо специфического характера самим им это сделать было затруднительно. Не раскрывая ни источника материалов, ни места его работы, они в предварительном порядке поставили перед нами вопрос, не заинтересована ли наша служба, если обещанные Беллом материалы действительно являются ценными, оплачивать их в довольно крупных размерах.

Когда мы впервые обсуждали эту проблему в 1979 году, я испытывал большие сомнения. Сможет ли наше подразделение НТР по одному перечню дать такую оценку, которая позволит согласиться на крупные расходы валютных средств, которые и у нас жестко лимитировались.

В то время я, естественно, ничего не знал ни об обстоятельствах привлечения Белла к сотрудничеству, ни о самом Белле.

Служба НТР попросила польских коллег, не раскрывая источника, дополнительно проинформировать их, назвав более определенно объект нахождения указанных в перечне материалов. Поляки охотно назвали фирму Белла. Она оказалась хорошо известной нашей НТР, и после консультации с экспертами в соответствующих ведомствах наша служба дала согласие на оплату материалов Белла.

Уже на этом этапе я почувствовал, что наших польских коллег очень заинтересовала возможность получения важных разведывательных материалов как для своего министерства национальной обороны, так и, пожалуй, главным образом, как весомый вклад в дело повышения обороноспособности всего социалистического содружества и ОВД. Выполняя таким образом согласованную задачу по добыванию стратегических материалов, польская разведка могла не тратить свои ограниченные валютные ассигнования.

В дальнейшем, по ходу развития работы Захарского с Беллом и повышения ценности его материалов, польская разведка более подробно проинформировала НТР об агенте и его возможностях, стала получать от НТР конкретные задания для агента и перевела связь с ним в Европу.

Белл соглашался сам фотографировать материалы и в непроявленных пленках доставлять их в европейские страны, в том числе иногда он доставлял их сам прямо в Варшаву.

После того как польские коллеги подробно ознакомили нашу службу НТР с характеристикой агента, его личными данными и возможностями по месту работы, никаких трудностей с оценкой доставляемых Беллом материалов и их оплатой больше не возникало, несмотря на то что суммы, запрашиваемые агентом, были немалые.

За время сотрудничества с польской разведкой Белл передал значительное количество материалов важнейшего характера. Это перспективное дело, к обоюдному сожалению обеих разведок, завершилось провалом в 1981 году.

23 июня 1981 года в самый разгар польского социальнополитического кризиса, в нью-йоркской резидентуре польской разведки изменил шифровальщик, через которого в начале вербовки Белла проходили телеграммы в центр от Захарского. Изменник выдал американским спецслужбам агента, и он был арестован контрразведкой — ФБР.

Оказавшись перед угрозой длительного тюремного заключения, Белл пошел на сотрудничество с ФБР и помог в осуществлении провокации против Захарского, который был арестован.

Захарский был осужден к пожизненному тюремному заключению, а Белл только на 8 лет, с учетом его помощи американской контрразведке в изобличении Захарского.

Польскому разведчику пришлось отсидеть в американской тюрьме почти пять лет. Наша внешняя разведка вместе с польской службой сразу же приняли меры к его вызволению, и эти усилия привели к его обмену вместе с еще несколькими арестованными в США за шпионаж представителями разведок бывших социалистических стран на 25 лиц из числа западников, задержанных в Восточной Европе.

За большие заслуги Захарского перед обеими разведками он был хорошо поощрен, а наша внешняя разведка предоставила ему с семьей длительный отдых и лечение на курортах Советского Союза.

Сейчас, спустя десять лет после освобождения из американской тюрьмы, Захарский снова появился на страницах мировой прессы, в том числе и в средствах массовой информации новой Польши, но отнюдь не как прежний активный участник совместных действий польской и советской разведок. Теперь он, судя по всему, кардинально изменил свои позиции и принял участие в антироссийской провокации, выступив свидетелем в обвинении бывшего премьера Польши Олексы в советско-российском шпионаже.

Трудно, видимо, сопротивляться обещанным наградам и генеральским званиям, хотя они и воздаются не в интересах собственного народа, а в угоду повергнутого с президентского пьедестала Леха Валенсы.

В тот период, когда в Соединенных Штатах происходил судебный процесс над Захарским и Беллом, американская пресса, а затем позже и ряд специалистов в области разведки, в своих публикациях высоко оценивали достижения наших разведок в деле Белла. Они отмечали, что приобретенная через Белла информация помогла полякам и русским сберечь сотни миллионов долларов и позволила применить в своих оборонных объектах уже проверенные американцами, испытанные ими в полевых условиях результаты длительных исследований. Это позволило ввести в короткие сроки важные оборонные системы против новых средств нападения США.

Так сотрудничество двух наших разведывательных служб внесло свой весомый вклад в укрепление безопасности наших стран (Баррон Д. КГБ сегодня. Нью-Йорк, 1983).

ДЕЛО Д. ХАРПЕРА

Примерно в тот же временной период возникло аналогичное дело второго польского агента Джеймса Харпера.

Инженер-электронщик по профессии, американский делец Джеймс Харпер имел доступ к совершенно секретным материалам по ракетной технике калифорнийской оборонной фирмы «Систем Контрол Инкорпорейтед».

Польская контрразведка вышла на этот перспективный источник получения научно-технических материалов в 1979 году. Изучение Харпера показало возможность его привлечения к сотрудничеству на коммерческой основе. Было установлено, что вышеуказанная фирма специализировалась на разработке защитных систем для американских стратегических ракет «Минитмен» и других баллистических ракет.

Харпер нуждался в деньгах и искал возможность заработать их, но в крупных размерах, что сразу стало ясно в начале работы поляков с ним. Он довольно быстро согласился на поставку разведке большого количества технических материалов указанной фирмы.

Исходя из сложности оценки его материалов, как и в случае с Беллом, а также необходимости оплачивать их еще в более значительных размерах, польская разведка обратилась к НТР нашей службы с предложением принять участие в руководстве агентом.

Получив представленный Харпером перечень доступных ему материалов фирмы «Систем Контрол Инкорпорейтед», наши специалисты подтвердили особую ценность информации Харпера и взяли на себя оплату его материалов в зависимости от их конкретной ценности.

Агент стал не просто передавать то, что имелось на фирме и попадало ему под руку. Для него был разработан нашей НТР специальный перечень тем и определен характер материалов, за которые мы готовы были платить ему. Агент подбирал их и передавал польскому разведчику, получая каждый раз крупное вознаграждение.

Харпер согласился привозить свои материалы в европейские страны, в том числе несколько раз посетил и Варшаву.

Для иллюстрации «производительности» этого источника стратегической информации особой важности приведу один пример его посещения Варшавы, свидетелем которого я был.

Так как за каждую доставку разведывательных материалов Харпер запрашивал крупные суммы в долларах, предоставлявшиеся нашей службой, каждая такая порция материалов требовала тщательной, но весьма оперативной оценки достоверности и определения ценности их. Служба НТР в этих целях направляла в Варшаву специальных высококвалифицированных экспертов из нашего оборонного ведомства. После подтверждения достоверности привезенных Харпером материалов и соответствия их нашему заказу агенту тут же вручались деньги.

Помню, как к ожидавшемуся визиту Харпера в июне 1980 года с одним таким заказом к нам прибыла команда из трех авторитетов в области стратегического вооружения.

Харпер прилетел самолетом с целым чемоданом, в котором находилось несколько десятков килограммов копий документов. Просмотр их и внимательное изучение экспертами заняло всю ночь, к утру они могли твердо сказать, что продавцу можно вручить деньги, сумма которых превосходила сотню тысяч долларов. При этом Харперу требовались деньги в мелких купюрах.

Юмористическая сторона этого очень серьезного дела состояла в том, что, получив деньги, Харпер стал рассовывать их по карманам, набил пачками долларов свою сумку и даже засунул по пачке в носки. Можно было только удивляться, как он провозил эти деньги домой, проходя таможенный досмотр.

Использование этого источника исключительно ценной информации совместно с польской разведкой было хотя и кратким (около трех лет), но очень продуктивным. Фактически все материалы указанной фирмы были переданы нам Харпером. К моменту его разоблачения в 1983 году он практически уже исчерпал свои информационные способности.

Как пишут Пальмер и Аллен, американский агент ЦРУ, полковник польского Генерального штаба Министерства национальной обороны ПНР Ришард Куклинский, имевший доступ ко всем материалам МОН, узнал о наличии у поляков ценного агента, поставлявшего информацию по ракетам. Когда Куклинский сбежал из Польши 8 ноября 1981 года, его осведомленность позволила американской контрразведке после двухлетних поисков и расследований наконец установить Харпера. Кстати, сам Харпер своим поведением ускорил свое разоблачение. В октябре 1983 года Харпер был осужден к пожизненному тюремному заключению.

По оценке американских властей, ущерб, нанесенный Харпером для американских суперсовременных военно-наступательных и оборонительных систем, во много раз превосходил ущерб от сотрудничества с польской разведкой агента Белла.

Оба эти примера, естественно, не исчерпывают всего объема взаимодействия советской и польской разведок. Но они свидетельствуют о той взаимной выгоде, пользе, которые совместные операции приносили нашим обеим службам, расширяя их разведывательные возможности, повышая их эффективность. Такое взаимодействие было в интересах не только наших двух стран, но и всего содружества, объединенного в оборонную Организацию Варшавского Договора.

Возвращаясь к вопросу о взаимной договоренности избегать, вернее, строго исключать попытки выяснения данных об имеющихся в службах агентурных возможностях в конкретной форме сведений об агентах или источниках разведывательной информации, хочу отметить, что поляки не всегда вели себя последовательно, когда дело касалось других спецслужб.

Вспоминаю, как польские коллеги возмущались действиями разведки ГДР. Полякам стало известно из западной прессы, что последняя работала с агентом — западногерманской немкой, служащей западногерманского посольства в Варшаве. «Почему, — спрашивали поляки, — немцы ничего нам не говорили, ведь они вели разведку на польской территории?»

Припомнил я и другой случай аналогичной работы разведки ГДР в Польше. Как писала уже в 1980 году западная пресса, западногерманская контрразведка в мае 1976 года арестовала Хельду Бергер, которая была завербована разведкой ГДР от имени британской разведки. Бергер с 1966 по 1970 год работала в торговой миссии ФРГ в Варшаве, когда эта миссия фактически выполняла функции и дипломатического представительства.

Агент снабжала разведку ГДР ценной разведывательной информацией о планах и действиях ФРГ в отношении ОВД и Польши. Позже Бергер два года проработала в МИДе ФРГ и снова выехала для работы в посольстве, но на этот раз во Франции. Все это время агент считала, что сотрудничает с англичанами.

Конечно же, претензия поляков к немецким коллегам была не совсем обоснованной. Ведь немецкие разведчики только встречались со своим агентом на польской территории, а агент действовала в пределах западногерманского учреждения. В то же время поляки могли быть правы в той части, что шумная кампания, проводившаяся на Западе в связи с разоблачением шпионажа ГДР в Варшаве, вредила престижу Польши.

Очевидно, немцам следовало бы в достаточно общей форме сказать о своих действиях по представительству ФРГ (как, кстати, делали мы, и это вполне удовлетворяло поляков). Тем более что в этом случае поляки могли бы попросить немецких коллег о добыче каких-либо разведывательных сведений по этому немецкому учреждению.

ОБЛАСТИ И ВИДЫ СОТРУДНИЧЕСТВА

Как указывалось, сотрудничество специальных служб в бывшем социалистическом содружестве строилось на основе двусторонних соглашений КГБ СССР с каждой спецслужбой в отдельности. Инструментом проверки хода исполнения соглашений являлись протоколы, составлявшиеся в результате встреч делегаций, обсуждения хода взаимодействия по отдельным конкретным направлениям оперативной деятельности и выработки новых принципиальных планов на последующий период времени, обычно на четыре-пять лет.

В соответствии с протоколом каждое подразделение спецслужб проводило свои встречи и обсуждения, намечая конкретный план взаимных действий во исполнение принципиальных положений протокола.

В планах оперативных подразделении обеих спецслужб намечались основные мероприятия по получению разведывательной информации в соответствии с целями, определенными в протоколе, намечались конкретные разведывательные оперативные мероприятия с целью противодействия подрывной деятельности противника, разоблачения шпионско-диверсионных действий иностранных разведок и их агентуры и защиты интересов во всех областях жизни обоих государств. В этих целях намечались совместные операции ТФП в разведывательные органы противника, центры враждебных организаций. При этом имелись в виду и безагентурные операции ТФП, однако они не фигурировали в таких планах и являлись объектом особых договоренностей в строго определенном узком кругу руководителей служб, которые принимали участие в таких акциях.

Для примера могу указать, что в совместных планах советской внешней разведки с польской службой, помимо пунктов чисто польской заинтересованности, фигурировали операции по проникновению в западные разведки — ЦРУ, БНД и другие; внедрение агентов в антисоветские закордонные центры украинских националистов — ОУН, подрывной антисоветской организации НТС; проникновение в центральные органы Ватикана и его разведывательную службу.

Такие планы совместных мероприятий ежегодно обсуждались при встречах представителей соответствующих служб. Контроль за их исполнением со стороны КГБ лежал на представительстве, которое в случае каких-либо задержек сигнализировало об этом как в свой центр, так и руководству польской спецслужбы.

В целом могу отметить, что это взаимодействие было плодотворным для обеих сторон, что видно и из приведенных примеров с двумя польскими агентами по линии ГП нашего общего с поляками в то время главного противника — США.

О сотрудничестве советской внешней разведки с союзными спецслужбами бывших социалистических стран написано много небылиц, вымыслов и неприкрытой грубой лжи.

Когда ложь исходит от всевозможных предателей и изменников, для всех ясно, что их изречения вложены в их уста хозяевами из иностранных спецслужб, в услужение которых они поступили. Таковы изменники Ю. Носенко, О. Гордиевский, А. Голицын и другие. Например, бывший сотрудник 8-го Главного управления КГБ Шеймов, неоднократно в силу служебного положения выезжавший в социалистические страны, нагло лжет о положении, которое он якобы лично наблюдал в Польше. По его словам, польские спецслужбы в 1979 году являлись простыми марионетками в руках КГБ. Завравшись, он утверждал, что встречался с генералом — руководителем представительства КГБ в Варшаве и долго с ним (то есть со мной!) беседовал. Чушь несусветная, которая лишь свидетельствовала, чего стоят все другие разоблачения этого мелкого мошенника.

Такие же примерно измышления высказывают походя публицисты, пишущие на разведывательные темы, Д. Баррон, К. Эндрю и многие другие.

Можно только удивляться, как такой маститый ученый, как К. Эндрю, согласился своей авторитетной подписью придавать видимость достоверности измышлениям изменника О. Гордиевского, в соавторы которого он был привлечен. Или француз Т. Вольтон, обстоятельно и как будто достоверно исследующий деятельность КГБ в своей книге, соскальзывает на абсурдные сентенции вроде «спецслужбы стран Восточной Европы были простыми филиалами КГБ», «их разведки выполняли поручения КГБ по вербовке агентов, которых затем КГБ забирал у них» и тому подобные нелепости (Вольтон Т. КГБ во Франции. М.: Гамма, 1993). Как могли серьезные исследователи так унижать себя, присоединяясь к хору дезинформаторов из западных спецслужб?

Например, Д. Баррон в своей книге «КГБ», описывая 11-й отдел ПГУ (отдел внешних сношений разведки), в основном давая правильную информацию об отделе, извращает его функции, приписывая представительствам КГБ в социалистических странах обязанности руководить агентами, завербованными КГБ в этих странах. Искажается также весь характер взаимоотношений КГБ со спецслужбами союзных стран. Последние представляются автором как вспомогательные для КГБ не только внутри стран, но и вовне (Баррон Д. «КГБ». Ридерз дайджест Пресс. 1974, № 4).

Особенно широкий размах дезинформационная кампания о деятельности разведок стран Восточной Европы получила после кардинальных изменений в СССР, распада Союза и смены социалистических режимов в бывших социалистических государствах. В эту кампанию включились и отдельные бывшие руководители бывших режимов. Так, даже Эрих Хонеккер, в попытке снять с себя ответственность за прошлые дела, пытался представить себя «безвольной и послушной марионеткой в руках Кремля» (Интервью с бывшим послом СССР в ГДР П. Абросимовым. 24 часа. 1992, 2 ноября, № 40).

Развернулась охота на сотрудников органов безопасности в бывших социалистических государствах и прежде всего на агентов их внешних разведок в западных странах. Особенно сенсационными были сообщения об агентуре бывшей разведки ГДР. Одним из примеров таких сенсаций явился начавшийся в Германии в начале августа 1993 года процесс над «самым важным» агентом «Топазом» и его женой — англичанкой под псевдонимом «Турчанка». Кстати, эти два агента и их деятельность на Западе представили наглядный пример успешной операции ТФП разведки ГДР в НАТО.

На примере судебной расправы над бывшим министром госбезопасности Милке и бывшим многолетним руководителем внешней разведки ГДР М. Вольфом в Германии проявилось все лицемерие западной юрисдикции. На вопрос Вольфа:

«Какую же страну я предал?», его германские судьи не могли ответить. «Нельзя же считать, — говорил Вольф, — что я предал ГДР, гражданином которой был».

Он дал достойный ответ и измышлениям о том, что органы безопасности и, в частности, внешняя разведка якобы были орудиями в руках КГБ. «Мы считались, понятно, — говорил он, — младшими партнерами. Но работали мы совершенно независимо, в основном в ФРГ. И на этом направлении русские во многом зависели от нас» (Интервью с М. Вольфом шведского писателя Яна Гиллоу. Фолкет и бильд. 1993, октябрь).

В связи с охотой за агентами ГДР западные спецслужбы распускали слухи о якобы исчезновении 2000 досье на таких агентов, с явными намеками на изъятие их КГБ. «Теперь, — писала западная пресса, — многие сотни бывших агентов ГДР будут служить русской разведке». Однако вскоре немецкие власти признали, что информацию о таких агентах они получали от ЦРУ, сумевшего добыть многие архивные материалы бывшей разведки ГДР, в том числе на ее сотрудников, допросы которых явились источником сведений о многих агентах.

В связи с настоящим террористическим преследованием бывших сотрудников госбезопасности в Германии, Чехословакии и других странах, бывших наших союзниках, мне представляется необходимым высказать свою оценку происшедшего с нашими бывшими коллегами в этих странах.

На мой взгляд, события вокруг бывших специальных служб в этих странах, а также, хотя и в меньшей мере, в бывших прибалтийских республиках, представляются частью постыдной истории предательства нашим руководством левых сил в странах — бывших членах социалистического содружества. Всему миру ясно, что государства, которым Советский Союз навязывал свои императивы, для безопасности которого, прежде всего, работали сотни и тысячи сотрудников их специальных служб и многие тысячи агентов этих служб в капиталистических странах, были беспардонно выданы на расправу их бывшим противникам.

Преданы спецслужбы ГДР, ЧССР, ВНР. Акт передачи чешскому президенту компрометирующих секретных материалов на бывшее чехословацкое руководство компартии в нужный момент в виде «документов комиссии Суслова» для разжигания кампании против левых сил перед выборами 18 сентября 1992 года, приурочивание передачи документов Политбюро ЦК КПСС полякам в аналогичный предвыборный момент нельзя рассматривать иначе как нарочитый ущерб, наносимый российским руководством левым силам в этих странах.

Можно многое было бы сказать по этому поводу, но ограничусь замечанием, что, разворачивая кампанию по разоблачению восточноевропейских разведок, западные дезинформаторы наносили удар по своим прежним домыслам о якобы слабости этих разведывательных служб, неспособности их решать самостоятельно сложные разведывательные проблемы.

В то же время западным спецслужбам трудно опровергнуть такие выдающиеся достижения, как ТФП чехословацкого агента Френцеля в Оборонный Комитет Бундестага ФРГ в 50-е годы, позволившие чехословацкой разведке получить доступ ко всем секретам военного характера Западной Германии; проникновение агентуры ГДР во все важнейшие правительственные органы Западной Германии, а также НАТО. Они существенно пополняли информационную корзину ОВД. В этом плане Запад хорошо запомнил ТФП агента ГДР Гийома в ближайшее окружение канцлера Брандта.

Активно действовала польская разведка, как я уже показал, по США, а также в ФРГ и во Франции. При этом можно упомянуть, что количество разоблаченных дел восточноевропейских агентов в известной мере характеризует активность этих служб. Так, Т. Вольтон в своей книге приводит интересные сведения. За весь послевоенный период начиная с 1945 года из 74 выявленных случаев разведывательных операций во Франции 28 приходились на чехословацкую разведку, 17 — на польскую и 14 — на разведку ГДР. Если учесть, что, по признанию самого автора, французская контрразведка не отличалась высокой эффективностью, можно предположить, что за этими цифрами неудач скрывается значительно большее число успешных дел.

Возвращаюсь к полякам.

НАШЕ СОТРУДНИЧЕСТВО

Сотрудничество КГБ и, в частности, внешней разведки и контрразведки с польскими коллегами из таких же служб развивалось и углублялось по мере выявления новых оперативных возможностей, представлявших взаимный интерес. Поляки и мы, со своей стороны, вносили предложения по совместному проведению все более сложных операций, требовавших полного доверия друг к другу.

Мы отмечали, что все больше сотрудников польских служб разведки и контрразведки проникались действительно искренними дружескими чувствами к нам, отмечая нашу искренность и откровенность с ними. Это нас радовало и увеличивало не только наше доверие к ним, но и доверие к польским спецслужбам в целом со стороны нашего Центра.

Соответственно центральные подразделения нашей разведки и контрразведки стали охотнее откликаться на просьбы поляков по оказанию им содействия в решении отдельных сложных проблем, с которыми они порою встречались в оперативной работе. Это чаще всего случалось в связи с операциями ТФП.

Несмотря на то что в наших взаимоотношениях с польскими коллегами мы действовали строго в рамках, согласованных в протоколе о сотрудничестве и взаимодействии, далеко не всегда легко удавалось найти готовность отдельных польских руководителей подразделений спецслужбы к осуществлению совместных операций.

Я отмечал у ряда польских коллег стремление прежде всего решать задачи личной заинтересованности, то есть такие, которые могли бы создать им престиж и повысить авторитет в глазах польского политического руководства. Соответственно главные, можно сказать, фундаментальные задачи, связанные с обеспечением общих для всего соцсодружества интересов, которые были и главными задачами внешней разведки, не всегда интересовали польскую сторону. Не все поляки видели в них свои национальные интересы, что порою и определяло нежелание таких руководителей вкладывать в разрешение разведывательных проблем собственные ресурсы.

Чаще всего я ощущал такую позицию со стороны директора второго департамента МВД — контрразведки Владислава Пожоги, в дальнейшем, в 1980 году, ставшего заместителем министра, взявшего под свою опеку также и разведку.

В. Пожогу отличала постоянная подозрительность и недоверие не только к нам, но и к своим коллегам — другим полякам, позиции которых не совпадали с его мнением и не соответствовали его убеждениям.

Меня интересовал этот польский руководитель в связи с тем, что он был поставлен на один из ключевых постов в МВД, был хорошо знаком с С. Каней, ставшим в 1980 г. Первым секретарем ЦК ПОРП.

Исходя из того что я знал о действительно искреннем дружественном отношении С. Кани к нашей стране и постоянно чувствовал это в моих взаимоотношениях с ним, долгое время я так же воспринимал и его протеже В. Пожогу. Но все чаще у меня стали возникать вопросы, так ли это на самом деле, и сомнение в его искренности, его действительных настроениях.

Еще до того как С. Каня выдвинул его в заместители министра, я понял, что в лице этого польского руководителя в МВД мы имеем не совсем того человека, которым он стремится представлять себя нам.

Он был не столько патриотом своей страны, сколько националистом со своеобразным представлением о себе как о почти единственном «правильном» поляке, подозревающем всех и вся в каких-то неблаговидных, с его точки зрения, делах.

Первый сигнал о его неискренности я получил, когда во время одной из ответственных операций ТФП потребовалось применение сложного аппарата нашего специального технического отдела. Аппарат этот был уникальной новинкой, специально предназначенной для использования в операциях ТФП, и усиленно охранялся сотрудниками нашего спецотдела.

По указанию Пожоги была предпринята тайная попытка скопировать устройство этого аппарата с целью его изготовления для своих нужд. Перед этим Пожога обращался в КГБ с просьбой передать им этот аппарат. Ему откровенно сказали, что он имелся у нас только в единственном экземпляре, но наш спецотдел изъявил готовность в любое время прибывать с ним в Польшу при возникновении в нем надобности у поляков.

Как видно, это разъяснение не удовлетворило Пожогу. Но он не знал, что аппарат был настолько сложен в своем устройстве и принципах действия, что полякам просто технически было бы не по силам изготовить его самостоятельно, какие бы схемы они ни приобрели тайком от нас. Кроме того, аппарат был опасно радиоактивен и пользование им требовало большой осторожности и знания его особенностей.

Пожога ошибочно полагал, что мы не узнаем о его поползновениях в отношении нашего прибора, но среди тех, кому он отдавал тайные указания, оказались много наших искренних друзей, не одобрявших лицемерия своего начальника.

Что касается его подозрительности, то мне стало ясно происхождение этой нехорошей черты его характера. Оказывается, он в прошлом долго работал в Управлении инспекции польской Беспеки, то есть в министерстве безопасности. Это управление вело наблюдение за своими собственными сотрудниками. С тех пор он перестал верить кому-либо, научившись подозревать всех своих коллег.

Как-то в беседе с Пожогой, с которым мы внешне были в хороших отношениях, я спросил его: «Владислав, веришь ли ты себе-то? Ведь кого ни возьми, ты выражаешь недоверие — и к Ярузельскому, и к Кане, хотя последний верил тебе и выдвинул, доверяя тебе полностью, на такой важный пост, как контрразведка?» Владислав лишь ухмыльнулся. Он не верил М. Милевскому, своему непосредственному начальнику в МВД. И конечно же, не верил нам, представительству КГБ, о чем я прекрасно знал.

Глядя на него, его довольно ограниченный общекультурный кругозор, я размышлял, откуда у него такое самомнение, питавшее его уверенность, что только он ведет правильную линию, знает, что и как нужно делать в МВД, лучше и Милевского, и министра Ковальчика, не говоря уже о Е. Гереке, которого он ни во что не ставил. Помню, как он возмущался «обманом» со стороны Первого секретаря ЦК ПОРП С. Кани, который не дал ему возможности быть избранным членом ЦК на IX съезде партии. Ругал он его последними словами, не стесняясь меня.

Но пример Пожоги был исключением. Большинство сотрудников польских служб безопасности были искренними с нами, начиная от руководителей министерства и кончая рядовым составом. Нам было легко сотрудничать с ними, и часто мы сообща радовались их успехам, так же, как их радовали наши достижения. На этом фоне совершенно по-другому представляется сотрудничество и взаимодействие между собой западных специальных служб.

Если в нашем случае, после смерти Сталина и разоблачения Берии, Советский Союз и его органы безопасности стали, как выразился М. Вольф, «старшими» партнерами и КГБ строил свое сотрудничество прежде всего на оказании содействия братским органам безопасности, то система взаимодействия спецслужб Запада, как правило, определялась, да и определяется в большинстве случаев до сих пор единолично американскими спецслужбами в лице ЦРУ и ФБР.

Именно эти спецслужбы идут на сотрудничество там и тогда, где и когда это обещает им выгоду. Они, пожалуй, не менее пренебрежительно и свысока относятся к британским, французским, немецким спецслужбам, правда, при любом благоприятном для себя случае не отказываются от использования их услуг и возможностей.

Особенно активно и беспардонно ЦРУ действовало на территории ФРГ, полагая, что раз западногерманские спецслужбы были воссозданы ими, не следует особенно считаться с ними и соблюдать хотя бы правила внешнего приличия. О таком далеко не союзническом отношении немцы хорошо знают, но вынуждены подчиняться.

Время от времени они все же предают гласности отдельные эпизоды своевольной деятельности ЦРУ на их территории. Так, журнал «Шпигель» в октябре 1986 года поместил большую обзорную статью с описанием отдельных «художеств» агентов ЦРУ. В ней описывается «подготовка» в созданном ЦРУ под Мюнхеном лагере агента-боевика Махмуда, снабжение его фальшивыми западногерманскими документами без ведома БНД и т. д. При этом подчеркивается, что таких махмудов ЦРУ готовит в ФРГ много и направляет их со своими подручными с заданиями в другие государства, нисколько не беспокоясь о том, что они компрометируют союзников — западных немцев, действуя под видом граждан ФРГ.

При этом ЦРУ создало в ФРГ разветвленную сеть своих пунктов, которые вели там без согласования с немецкими властями подслушивание служебных телефонов, вскрывали почтовую корреспонденцию, поступавшую в эту страну с Американского континента, проводили операции ТФП в иностранные объекты.

Очевидно, в качестве иллюстрации «благодарности» со стороны ЦРУ немецким спецслужбам в статье не без сарказма приводится эпизод встречи, организованной директором ЦРУ Уильямом Кейси в сентябре 1984 года с руководителями западногерманских спецслужб. Угостив их обедом в боннском ресторане «Цур Лезе», Кейси вручил им по серебряному «олимпийскому» доллару за «тесное партнерское сотрудничество».

Итак, я должен был изменить характер своей работы во внешней разведке весьма кардинально. Из разведчика, думал я, превратиться в администратора ее бюрократического аппарата.

Для того чтобы представить меня польским коллегам и получить их согласие на «аккредитацию», меня в качестве представителя КГБ, вскоре после состоявшегося разговора у председателя, начальник внешней разведки генерал Мортин лично сопроводил меня в Варшаву. Министром МВД ПНР тогда еще был Очепка, который вскоре погиб в авиакатастрофе. Мне запомнилась эта поездка не столько впечатлениями от руководителей польских спецслужб, с которыми я познакомился, сколько не очень благоприятным впечатлением, оставшимся у меня от самого Мортина. Он уже год являлся начальником внешней разведки, сменив на этом посту ушедшего в отставку Сахаровского, при котором он был первым заместителем в течение нескольких лет.

До этого Мортин долгое время был рядовым сотрудником военной контрразведки, откуда был взят в аппарат ЦК КПСС.

Несмотря на то что он был простым чиновником партаппарата, он был возвращен в органы КГБ теперь уже на высокую должность заместителя начальника внешней разведки. Таким образом, его знания и опыт в области разведывательной деятельности ограничивались опытом руководящей работы в центральном аппарате. Это был один из примеров практики «усиления» органов госбезопасности партийными кадрами, которая мало способствовала действительному усилению их эффективности. Хотя должен признать, что другой руководитель разведки — Крючков В. А., также пришедший в КГБ из аппарата ЦК КПСС, оказался более подготовленным к новой работе, показал исключительную восприимчивость к новому для него делу.

Итак, впервые мне довелось находиться в непосредственной близости с начальником разведки — мы ехали в одном купе.

Еще во время моего нахождения в загранкомандировке до меня доходили не особенно лестные отзывы о новом в то время заместителе, затем первом заместителе начальника разведки. Эти отзывы подкрепились личным впечатлением о нем, о его стиле руководства в период моей бытности начальником КИ. Кстати, Мортин также был около полугода начальником этого института, не оставив, однако, там заметного следа. Но это было понятно, ибо как мог он руководить подготовкой разведчиков, ничего сам не зная о разведывательной профессии.

За время поездки до Варшавы меня поразила излишняя словоохотливость нового начальника, который в своих высказываниях не ограничивался общими темами, часто переходя на служебные вопросы, чему я был несказанно удивлен. Хотя мы ехали в отдельном купе, но двери часто были открыты, и другие пассажиры, в том числе иностранцы, могли уловить весьма интересные для них изречения начальника разведки. Поэтому я старался так реагировать на беседу, чтобы она носила больше бытовой характер. Не знаю, может быть, я излишне остро реагировал в силу привычки конспирации, воспитанной всей практикой работы за границей и ставшей второй натурой, но у меня остался нехороший осадок.

Но главное мое неудовольствие от действий моего начальника возникло от самого процесса представления меня как представителя КГБ министру МВД Польши.

Министр Очепка собрал всех своих заместителей и нескольких начальников главных департаментов, и Мортин представил им меня. При этом, говоря обо мне как генерале КГБ, он совершенно без нужды, а по моему убеждению, и ко вреду для моей будущей работы, назвал меня многоопытным разведчиком. Начиная с этого момента, Очепка обращался ко мне только как к разведчику, давая недвусмысленно понять, что он понимает, с какими целями я приехал в Польшу. Из представления Мортина получалось, что КГБ специально направляет в Польшу не опытного специалиста по вопросам обеспечения государственной безопасности, а разведчика, только разведчика.

Позже я убедился, что у некоторых руководителей польских спецслужб, присутствовавших при моем представлении, создалось именно такое предвзятое впечатление о моей деятельности.

На обратном пути я тактично, но ясно высказал свое неодобрение такой формой моего представления. Однако Мортин не понял моих выводов.

ГЛАВА III ГЛАЗАМИ ПРОШЛОГО

Часы отмечают минуты,

Но где же часы для вечности?

Уолт Уитмен. «Песни о себе»


Думаю, что такими часами для вечности, которая для человеческого общества олицетворяется в его неумирающей памяти, являются передаваемые от века к веку письменные свидетельства общечеловеческой памяти. Книги, так мною любимые, книги разные, большие и малые, умные и не совсем, позволяют нам следить за этапами развития Человека разумного, видеть свое прошлое и, опираясь на него, прогнозировать будущее.

Моя личная память, составляющая мгновение для вечности, помогает мне лучше понять текущие события, опираясь на прожитый опыт, решать сегодняшние задачи. Но память эта не однозначна, она сохраняется не только в доступных в любой момент тайниках моего мозга, но и часть ее оседает в моем подсознании, скрытом для моего повседневного сознательного использования. Этот накопленный и пережитый опыт мы называем интуицией.

В разведывательной деятельности для каждого разведчика профессиональная интуиция представляет неоценимое качество.

Моя профессиональная интуиция в области ТФП опирается на разнообразный опыт пережитых мною за полувековую разведывательную карьеру операций как агентурного, так и безагентурного проникновения.

В настоящей главе я привожу некоторые примеры, которые позволят читателю яснее представить всю сложность такой специфической области разведки, как осуществление операций ТФП. Но прежде не могу умолчать о новой вспышке враждебности со стороны западных и, в первую очередь, американских спецслужб по отношению к нашей стране.

Весной 1994 года вновь зазвучали жесткие голоса из США. Ведь Россия посмела своим отважным маневром в Боснии утереть нос единственной теперь супердержаве, призванной единолично решать судьбы мира! К тому же Москва не прекратила шпионаж против Америки. И хотя ФБР, как утверждали американские газеты, еще за год до этого узнало о работе Эймса на КГБ, именно тот момент оказался удобным, чтобы придать делу исключительно важный политический смысл.

Снова посыпались не только упреки, но и прямые угрозы со стороны американских спецслужб, и ЦРУ в особенности. А в то же время в специальном комитете сената США по разведке директор ЦРУ Дж. Вулси рисовал подробную картину активизации этой службы в «четырех обширных областях разведывательной деятельности в России». Это ведомство, в новых условиях перехода США от враждебности к партнерству с Россией, видите ли, не считает для себя запретным осуществление «контроля за положением в российских вооруженных силах, добычу уникальных политических материалов по России и других активных разведывательных действий».

Вот вам и логика: Россия, ведя разведку в Соединенных Штатах проявляет вероломство, вмешивается во внутренние дела, а ЦРУ активизирует и без того широкую разведку у нас, контролирует своими агентами наше внутреннее положение и добывает самую уникальную информацию обо всех наших делах, совершая благородное дело.

Как видно, ошибаются надменные руководители американской администрации и Центрального разведывательного управления. Россия не собирается быть беззащитной перед их далеко не дружелюбными замыслами. Наша внешняя разведка вербовала, вербует и будет вербовать нужных для самозащиты агентов, в том числе и в США. И не только рядовых агентов, таких, как Ховард, Пелтон, Уоркеры и им подобных. Но и из числа тех руководящих американских чиновников, которые участвуют в планировании новых враждебных нам замыслов, готовят новые тайные операции против нашей Родины. При всем этом, внешняя разведка, я уверен, не откажется и от проведения ТФП, если ей будет представляться такая возможность. Важно лишь, чтобы в таких операциях наши противники не смогли узнать об их осуществлении в каждом конкретном случае. Другими словами, чтобы не оставалось никаких следов нашего ТФП, что является sine qua non (cовершенно непременное условие — лат.) таких операций.

Напрасно на Западе делаются попытки различать разведку по признаку «низменного шпионажа» и «благородного дела». Мы придерживаемся четкой градации: разведка ведется кадровыми сотрудниками — разведчиками и привлеченными помощниками — агентами. Запад предпочитает всех наших разведчиков да и своих именовать «шпионами», не делая различия между кадровыми профессионалами и некадровыми — агентами.

Мы разделяем «божественную» оценку нашей профессии: устами Моисея Библия высказывается за «доброкачественную разведку», которая приносит «богатые плоды».

Когда в процессе работы в Польше возникла возможность осуществления операций ТФП, в моей памяти стали возникать дела давно минувших дней.

ОПЕРАЦИЯ «ВАЛИЗА»

Вспоминая захватывающие перипетии отдельных операций ТФП, я сравнивал их с самыми острыми сюжетами детективных историй в изложении искусных авторов и приходил к заключению, что ТФП могли бы дать богатую пищу и для Ле Карре и для Грэма Грина. В своих воспоминаниях отставной полковник французской разведки Леруа-Фэнвилль подробно описывает, как его «Служба 7» вскрывала иностранные дипломатические почты, которые им удавалось перехватывать на линиях курьерской связи.

Ранее я встречал упоминание о том, что в многовековой истории разведывательных служб встречались случаи изъятия у курьеров перевозимых ими почт и тайного досмотра их.

Так, в конце XVI века французский король Генрих IV подписал с Испанией условия мира, которые сильно затрагивали интересы Англии, а посему сохранялись в строжайшей тайне.

Добыть текст мирного франко-испанского договора англичанам удалось через венецианского посла Контарино. По его поручению испанского курьера, который вез почту с подписанным договором, «опоили каким-то зельем» и усыпили. Снять копию с текста договора оказалось непросто из-за сложной упаковки документа. Он находился в запаянной металлической трубке, на запайке которой была оттиснута печать. Вскрыть трубку, не повредив печать, было нельзя. К тому же трубка-контейнер находилась внутри опечатанной сумки, к которой была прикреплена цепь, обернутая вокруг тела курьера.

Изъятие документа было осуществлено так искусно, что в Мадриде ничего не заметили.

Из этого примера видно, что любые ухищрения с защитой пересылаемых почт от проникновения в них не могли сделать их достаточно надежными. Кроме того, для их доставки требовались курьеры, которые также могли быть доступны любителям ознакомиться с содержанием доставляемых ими документов.

Вот почему наряду с курьерской связью издревле использовались для доставки сообщений птицы, в частности, почтовые голуби.

Нест Липсус, известный историк XVI века, рассказывает о сложившейся издавна практике дрессировки птиц в целях использования для связи на относительно небольшие расстояния. Этот вид связи отличался быстротой, подчас в этом отношении он не уступал современной почте, в том числе и авиационной. Птичьей курьерской связью пользовался, в частности, Рим для получения секретных сообщений от своих агентов, находившихся в других странах.

Целый ряд преимуществ связи при помощи голубей перед курьерской связью с участием связников, особенно в условиях кризисных ситуаций и военных конфликтов, обеспечивал сохранение голубиной почты вплоть до появления такого более совершенного средства, как радио.

Так, во время первой мировой войны, антантовская разведка широко использовала голубиную почту для доставки разведывательных сообщений с оккупированных немцами территорий. Поэтому с началом войны голуби тоже были мобилизованы. Поскольку Бельгия славилась своими голубями, при отступлении союзных войск бельгийская контрразведка дала приказ уничтожить более 30 тысяч голубей, которые могли быть использованы как почтовые.

На протяжении войны союзники активно использовали голубиную почту. Голуби забрасывались к патриотам, действовавшим в тылу немецких армий самолетами, в соответственно приспособленных корзинках, подвешивавшихся к парашютам, или же на воздушных шарах. Вместе с голубями прилагались инструкции о том, как обращаться с ними, и необходимые патриотам финансовые средства. Подчас разведчик, сбрасывавшийся с парашютом в тылу противника, имел при себе в кармане почтового голубя.

Голуби, снабженные разведывательными донесениями, успешно перелетали линию фронта, хотя немцы и пытались их отстреливать. Но попасть из винтовки в летящего голубя не так легко, тем более неизвестны были их маршруты и время полета. Они преодолевали большие расстояния, оперативно доставляя союзникам сведения большой практической военной ценности.

Голуби оказались не только быстрыми, но и весьма надежными курьерами. Отмечались случаи, когда смертельно раненные неприятелем пернатые курьеры часами ползли по земле и все же успевали добраться до родной голубятни.

К концу войны одни только англичане имели на западном фронте «штат» в 6 тысяч голубей. Во Франции даже поставили памятник героям голубиной почты и многих из них наградили орденами (cм. сообщения из Бонна Е. Бовкун «Швейцарская армия простится с голубями, если позволит референдум». Известия. 1994. 5 ноября).

Вот и повод вспомнить мифический эпизод о том, как голубь сослужил неоценимую услугу аргонавтам, обманув подвижные скалы своим пролетом между ними, потеряв только несколько перьев из своего хвоста.

Но что говорить о далеком прошлом, когда оказывается, что и в настоящее время голуби остаются на вооружении как вполне надежное средство связи.

В конце 1994 года европейские СМИ живо отреагировали на сообщение из Швейцарии о предстоявшем сокращении в ее армии службы голубиной связи.

К концу 1995 года, по соображениям экономии средств, швейцарская армия наметила распустить свои «голубиные кадры», насчитывавшие 7000 штатных голубей, и отказаться от использования по контрактам еще 30 000 гражданских почтарей.

Согласно комментариям, голубиная почта до сих пор является очень удобным средством связи, особенно в горных местностях. Голуби могут в любых погодных условиях преодолевать расстояния в 800-1000 км и развивать скорость до 80 км в час.

Швейцарские голубятники сокрушались, что после 77 лет безупречной работы голубиной службы теперь опытные мастера управления голубями окажутся без работы вместе с тысячами опытных птиц-почтарей.

Если говорить о возможности ТФП в почту, пересылаемую с голубями, то очевидно, что этот архаический вид связи представляется наиболее надежным. В случае перехвата голубиного курьера факт этот неизбежно становится известным владельцам почты.

Пример операции ТФП, объектом которого была иностранная почта, оказался в поле моего внимания на самом раннем этапе моей работы в разведке, в предвоенные 1939–1940 годы.

В то время я уже был заместителем начальника американского отделения 5-го отдела ГУГБ (бывшего ИНО) НКВД. В моем ведении была разведывательная деятельность на Американском континенте — от Канады до Аргентины. Тогда мы располагали двумя легальными резидентурами: в Вашингтоне и Нью-Йорке, нелегальной резидентурой Ахмерова, действовавшего в районе Вашингтона, и нелегальной разведывательно-диверсионной группой в Аргентине нелегала Максимова, которая еще была в процессе становления.

Тогда я был еще только начинающим разведчиком, и все, что мне доводилось узнать или услышать о деятельности нашей разведки, воспринималось мною с огромным интересом и остро врезалось в мою память.

Вот первое, тогда еще малопонятное мне событие, дошедшее до меня.

Харбинская резидентура внешней разведки в начале 30-х годов активно занималась операциями ТФП в японские дипломатические почты.

Японцы, чувствуя себя хозяевами в Маньчжурии, недооценивали возможности иностранных разведок и довольно легкомысленно относились к пересылке своей служебной и дипломатической почты.

Резидентура, заместителем руководителя которой в то время был известный советский разведчик В. М. Зарубин, умело воспользовалась этим положением. «Тщательно изучив важнейшие японские объекты в Маньчжурии, их распорядок работы, почтовые каналы на главных пунктах следования почт, приобрела агентов и стала осуществлять операции ТФП в корреспонденцию огромной почты, которая вскрывалась, просматривалась, снимались копии и в запечатанном виде возвращалась агенту» (Меморандум Тонаки. Очерки истории внешней разведки. Т. 2, с. 283).

Всю сложность и специфику таких операций ТФП в дипломатические почты я понял позже, когда сам столкнулся с такой операцией, о чем хочу рассказать подробнее.

Как сейчас помню, наша служба получила срочное задание добыть как можно больше любой информации о том, как упаковывают свои дипломатические почты японские службы, какие при этом используются материалы, где их покупают или изготавливают, и так далее. Речь шла о писчей бумаге, конвертах и пакетах, чернилах, карандашах, канцелярском и специальном клее, сургуче, упаковочной бумаге.

Этим подробным «канцелярским» перечнем я был сильно удивлен. Но поскольку уже в то время опекавшие меня старшие коллеги-ветераны учили к каждому поручению и заданию подходить сознательно, четко понимая и представляя значение и цели даваемого мне поручения, я постарался выяснить, зачем и кому понадобились эти материалы.

Тогда я узнал, что запрос исходит из спецотдела министерства, где работал мой знакомый по краткосрочному совместному обучению в Высшей школе НКВД в 1938 году. Я связался с ним. Он охотно и подробно ввел меня в курс подготавливаемой ими операции ТФП в японские дипломатические вализы. Суть плана спецотдела сводилась к следующему.

Японский МИД доставлял свою диппочту, упакованную в вализы, во Владивосток, где они отправлялись японскими курьерами с почтовым поездом без сопровождения, а в Москве, прямо из почтового вагона диппочту принимали сотрудники японского посольства. Таким образом, создавалась возможность ознакомиться с японскими вализами в пути от Владивостока до Москвы, который в то время длился от б до 8 суток.

План спецотдела намечал организовать прямо в почтовом вагоне небольшую лабораторию, в которой и вскрывать вализы, фотографировать их содержание и вновь запечатывать так, чтобы никаких следов вскрытия на диппочте не оставалось.

«Вот для этого-то, — пояснил мой коллега, — нам и нужно иметь все те материалы, которые используют японцы при упаковке своих почт».

Та первая информация еще мало что говорила мне о всей сложности такого ТФП. Только позже, когда наше отделение получило из спецотдела совершенно секретные документы МИД Японии, касавшиеся японо-американских отношений и мне нужно было уточнить у отправителя документов источник их происхождения, так как я должен был запросить нашу вашингтонскую резидентуру по ряду возникавших из этих японских материалов вопросов, мне открылась вся удивительная картина этой операции.

Как оказалось, полученная внешней разведкой из различных резидентур, в том числе и из Японии, информация свидетельствовала об исключительной сложности ТФП в японские почтовые отправления.

Во-первых, при упаковке корреспонденции она помещалась в пакеты и заклеивалась специальным клеем и сургучными печатями. Пакеты, клей и сургуч были не обычными канцелярскими, а специально заказываемыми японским МИДом.

Во-вторых, одна из наших резидентур смогла добыть старую упаковку японской диппочты. Исследование ее выявило наиболее трудно преодолимое для спецотдела препятствие: почта помещалась в специальные пакеты, имеющие подкладку из тончайшей, легко разрушающейся рисовой бумаги. Как убедились специалисты, вскрыть такой пакет без повреждения подкладки оказалось невозможным. В связи с этим в японскую резидентуру внешней разведки было направлено задание выяснить источник поставки МИД Японии такой рисовой бумаги или новых пакетов с подкладкой из нее. Постараться приобрести эти предметы, а также специальные японские клей и сургуч, сорта и специфику которых спецотдел установил по полученной использованной упаковке.

Японская резидентура внешней разведки, к счастью, располагала агентом, знакомым с производителем указанных товаров, который смог приобрести то, что требовалось спецотделу, в вполне достаточном количестве.

Теперь началась та операция, которая для меня представлялась прямо фантастической.

Специальная бригада из нескольких специалистов, высококвалифицированных мастеров своего дела — вскрытия и закрытия особо сложно упакованных емкостей с интересующим нас содержанием, — оборудовала отсек в почтовом вагоне, курсирующем между Москвой и Владивостоком. В этом, прямо скажем, теснейшем закутке им предстояло совершать ювелирную по точности и аккуратности работу. Причем не в спокойной обстановке, а во время движения поезда, когда вагон трясется на стыках рельсов и при поворотах пути. Поэтому все наиболее деликатные операции по проникновению в дипломатические вализы бригаде пришлось производить только во время длительных остановок поезда на больших станциях. Таких остановок было 8-10, и нужно было укладываться в такой ограниченный срок, что еще больше осложняло работу бригады.

Мой знакомый коллега из спецотдела описал мне обстановку, в которой совершала свой поистине героический труд бригада.

Как только японские курьеры во Владивостоке (или японские дипломаты в Москве) сдавали под расписку свои вализы почтовому служащему вагона, их немедленно брала на свое попечение бригада спецотдела.

Прежде всего они фотографировали со всех сторон на цветную пленку внешний вид, характер упаковки, печати, пломбы и все, что можно было заметить на поверхности вализ, все их особенности и характерные детали. Пленки тут же проявлялись.

Затем тщательно исследовались под лупой печати, узлы, запоры. После чего начинался процесс вскрытия внешних упаковок вализ, мешков — в зависимости от характера почты. Если вализ было немного, бригада успевала к моменту отправления поезда провести всю подготовительную работу к их вскрытию, но к самому вскрытию она могла приступить, только когда поезд уже тронется, на случай возможного обращения японцев с просьбой о возвращении диппочты, что в принципе не исключалось и даже однажды имело место.

Самое сложное начиналось при вскрытии внутренних упаковок с подкладкой из рисовой бумаги. К этой процедуре уже были заранее подготовлены новые пакеты, сравнение внешнего вида которых с пакетами диппочты проводилось также под лупой, а отдельных их участков даже под специальным микроскопом, если появлялось подозрение о наличии какихто меток или особенностей, трудно различимых без микроскопа.

— При удачном стечении обстоятельств, — сказал мне коллега, — к середине пути бригада успевает добраться до содержимого почты, сфотографировать ее и начать обратный процесс закрытия пакетов. Это обратное действие является наиболее ответственным, так как малейшее упущение, по-иному сложенные листы, царапина или помятости могут дать японцам повод к подозрениям.

К моменту запечатывания пакетов и вализы специально выделенный член бригады уже имел сравнительные характеристики клеев, сургуча, чернил, которыми сделаны надписи на пакетах. Если пакеты заменялись на новые, то специалист по почеркам делал абсолютно идентичные надписи на новых упаковках.

Процесс завершения закрытия диппочт настолько сложен, что бригада была вынуждена работать с чрезвычайным напряжением, чтобы уложиться в срок. В качестве гарантии от провала бригадир имел право в критической ситуации потребовать от машиниста дополнительной остановки, не доезжая до Москвы. Такой случай имел место однажды, когда почта оказалась более объемной, и бригада не рассчитала время.

— В целом, — говорил мне коллега из спецотдела, — после такой поездки всему составу бригады предоставляется «отгул» для отдыха на целую неделю. Если бы ты посмотрел, в каких условиях работают эти чудо-мастера, ты бы никогда не поверил, что там можно что-то сделать даже с менее деликатными почтами, чем японские.

Вдумываясь в то, что я читал в книге Леруа-Фэнвилля уже в 1980 году, я живо представлял те условия, в которых производились операции ТФП его «Службой 7», и еще больше удивлялся мастерству наших служб в то далекое предвоенное время. Люди, которые могли совершать вскрытия вализ, защищенных особо изощренным способом, мастерами которого, безусловно, являются японцы, мне представлялись умельцами, которые не только могли бы подковать и блоху, но даже украсть у такой подкованной блохи ее подковы так, что она и не заметила бы пропажи.

Удивительно не только их мастерство, но и то, как развита у них способность в часто возникающих экстремальных условиях решать сложнейшие, внезапно возникающие задачи, причем при остром дефиците времени и в крайне неблагоприятных условиях.

Думая об этом, я вспоминал примеры того, как человек перед возникающей смертельной опасностью вдруг проявляет чудеса силы, необыкновенной смелости и находчивости. Очевидно, именно такая способность мгновенной мобилизации всех своих умственных и физических сил присуща и тем специалистам ТФП, которым так часто приходится решать, казалось бы, неразрешимые проблемы.

Вот почему, когда ко мне в отделение стали поступать «для реализации» японские информационные материалы на американскую тематику, я уже совершенно по-другому, чем прежде, относился к ним. В моих глазах они становились бесценными, ибо я видел в них итог огромного самоотверженного труда специальных бригад, их добывших.

После того что я узнал на примере операции по ТФП в японскую диппочту, мне было особенно интересно узнать, что вскрытие почтовой корреспонденции имеет давнюю историю.

Из истории гражданской войны в США в 1861–1865 годах известен случай, когда подставленный южанам агент федералистов (северян) стал курьером мятежников и вся почта, которую он привозил, вскрывалась и прочитывалась в Вашингтоне. При этом необходимо было пользоваться бумагой и печатями подлинных пакетов, и военное министерство федералистов ввозило из Англии бумагу, тождественную той, которой пользовалась агентура южан в Канаде.

Хотя приведенный мною пример ТФП в иностранную дипломатическую почту свидетельствует о том, что еще до войны такие операции активно проводились нашими специальными службами, удивительно мало упоминаний о подобной разведывательной деятельности появилось в западных публикациях.

Одно такое мимолетное замечание встречается в книге Эндрю и Гордиевского, когда со слов последнего говорится, что советская контрразведка усыпляла иностранных дипкурьеров при их следовании с диппочтами из Ленинграда в Москву, чтобы получить доступ к содержанию почт. Более подробно, но также чисто декларативно, без ссылок на какойлибо конкретный пример, писал в книге «КГБ» американский публицист Д. Баррон. Он заявляет, что на нашем железнодорожном транспорте, в вагонах, которыми пользовались иностранные дипкурьеры, имелись скрытые каналы для поступления паров, используемых для усыпления дипломатических курьеров с тем, чтобы их почты могли быть досмотрены. Но привести какой-либо факт автор не смог, так как зафиксировать такие ТФП в почтовых вагонах не удалось. Слишком квалифицированно проводились подобные операции, если действительно они проводились нашими службами, а следовательно, противник оставался в неведении относительно того, о чем же удалось узнать КГБ из досматриваемых диппочт. В этом огромное преимущество операции ТФП.

При проведении операции ТФП в дипломатические почты да и вообще в другие малоисследованные предварительно объекты приходится считаться с возможностью мало полезного «улова», отсутствием, как правило, средств и времени на их вскрытие, проникновение в их «внутренности». Да к тому же большой риск провала.

В то же время, когда однажды ТФП в японскую диппочту не дало каких-либо стоящих материалов, один из знакомившихся с изъятыми материалами обратил внимание на письмо японского МИДа, направлявшего детальный запрос с указанием сообщить ближайшей почтой оценку положения в СССР, с указанием источников информации, на основании которых делаются те или иные выводы.

Ценность для разведки следующей операции ТФП в диппочту, которая проследует из японского посольства в МИД Японии, сразу же неизмеримо возросла. Было решено досмотреть ее во что бы то ни стало, ибо в ней могли содержаться ответы посольства с указанием имен источников, поставлявших информацию японцам.

ОПЕРАЦИЯ «ЛОТОС»

Мои впечатления от первых лет работы в разведке сосредоточивались на примерах агентурного ТФП в наиболее важные центры нашего разведывательного интереса у противника. Одним из таких героических дел предвоенного и военного периода является выдающийся подвиг военного разведчика Рихарда Зорге. Правда, в те годы, да и долго еще после окончания второй мировой войны, о нем мало что было известно нашей широкой общественности, хотя Запад живо откликнулся на его подвиг.

Деятельность Зорге в аспекте операций ТФП путем агентурного внедрения стоит в одном ряду с такими достижениями в этой области, как совместная операция советских разведок под условным названием «Красная Капелла» или проникновение группы агентов во главе с разведчиком Кимом Филби в наиболее важные центры Великобритании, в том числе в СИС и МИД этой страны.

Деятельность Рихарда Зорге осуществлялась по двум важнейшим направлениям: проникновение в германские фашистские круги и в Управленческий центр японского милитаризма. То есть решались две важнейшие для советских разведок задачи предвоенного периода по вскрытию замыслов и антисоветских планов. Эти два вектора разведывательной деятельности Р. Зорге и давали ту равнодействующую в виде жизненно важной для нашей страны информации, которая оказала существенную помощь советским вооруженным силам в отражении гитлеровской агрессии.

Дело Зорге меня тем более заинтересовало, что регион его деятельности — Япония и Дальний Восток — был связан с операцией «Снег», в которой мне довелось лично участвовать в 1941 году. Операция «Снег» была направлена на предотвращение возможной японской военной агрессии против нашей страны на Дальнем Востоке (Павлов В. Г. Операция «Снег». М., 1996).

Именно тогда я узнал о работе против Японии другого разведчика, Ивана Андреевича Чичаева, с которым позже мне не раз приходилось лично встречаться. Этот наш резидент, работая в тридцатые годы на Дальнем Востоке, добыл через свою агентуру в Японии так называемый «Меморандум Танака», в котором японский премьер и министр иностранных дел барон Гинту Танака сформулировал секретный план милитаристских кругов Японии внешнеполитической и военной экспансии против своих соседей.

Рихард Зорге до приезда в Японию в сентябре 1933 года длительное время находился в Китае, куда прибыл молодым человеком под предлогом «изучения банковского дела». Там он убедился в том, что Дальний Восток являлся регионом мощного национально-освободительного движения. Увидел он и зарождение империалистической войны, угрозу японской агрессии, нависшей над этим регионом мира.

В 1930 году в Шанхае он познакомился с Ходзумо Одзаки, являвшимся корреспондентом японской газеты «Асахи». Они стали друзьями, и Зорге сумел завоевать доверие своего японского друга. Этому способствовала и нараставшая экспансия японцев в Китае.

18 сентября 1931 года имела место совершенная японцами вооруженная провокация на КВЖД, так называемый «Мукденский инцидент» (взрыв, послуживший поводом для оккупации Квантунской армией всей Маньчжурии). Шло ускоренное наращивание японских вооруженных сил на севере, что воспринималось обоими друзьями как признак подготовки японской агрессии против Советского Союза.

Одзаки был согласен с Зорге о необходимости активного противодействия этой угрозе, что подготовило его сотрудничество с нашей разведкой в дальнейшем.

В 1932 году Одзаки был отозван в Японию, и его контакт с Зорге прервался до начала 1934 года. Эта связь была восстановлена Зорге в январе 1934 года, и сразу же Зорге провел принципиальный разговор, получив твердое согласие Одзаки сотрудничать в борьбе против японского милитаризма. К этому времени Одзаки уже был редактором газеты «Асахи симбун».

Исходя из главной задачи своей резидентуры, которая состояла в раскрытии захватнических планов японского милитаризма и германского фашизма, сбора важных сведений о готовившемся нападении на Советский Союз, Зорге определил два основных направления разведывательной деятельности.

Первое намечало ТФП в круги германского посольства в Японии. Он оставил эту задачу за собой. Второе — проникновение в руководящие круги Японии и, более конкретно, ТФП в ближайшее окружение премьер-министра страны — им отводилось для Одзаки (Одзаки Ходзуки — брат Хадзумо Одзаки. Дело Р. Зорге. Токио, 1981).

На обоих главных участках разведывательной деятельности Зорге добился выдающихся результатов.

Одзаки, который понимал разницу между помощью, которую он оказывал Зорге в Китае, и сотрудничеством в Японии, верил своему руководителю и проявил свои выдающиеся способности журналиста-аналитика и обозревателя для выполнения поставленной перед ним нелегкой задачи. В этом ему помогало глубокое убеждение в правоте Зорге.

Одзаки сумел завоевать доверие руководящих кругов Японии и получил доступ к источникам важной внутренней информации о деятельности кабинета министров Японии.

В июле 1938 года он получил пост советника правительства по китайским проблемам.

Следуя указаниям Зорге, он проникает в непосредственное окружение тогдашнего премьер-министра Японии принца Фумимаро Коноэ. В период годового отхода Коноэ от руководства кабинетом министров, Одзаки сохраняет положение неофициального советника важного Управления Южно-Маньчжурской железной дороги в Токио. С возвращением Коноэ на пост премьер-министра, Одзаки в 1940–1941 годах вновь становится советником и даже секретарем премьера. Так он проник в резиденцию премьер-министра Коноэ, получил право свободного доступа в служебные помещения секретарей кабинета министров, где у него были хорошие друзья.

С этого момента от Одзаки в группу Р. Зорге стали регулярно поступать важные сведения о намерениях и планах японского правительства и, в частности, его военного ведомства. Свое ТФП агент успешно завершил.

Сам Зорге также преуспел, осуществив свое ТФП в близкое окружение германского посла и военного атташе. Он сумел войти в доверие сначала к послу Герберту Дирксену, затем к сменившему последнего Эйгену Отту, военно-морскому и воздушному атташе Гренау и даже к представителю гестапо Мейзингеру. Германское посольство раскрыло перед ним доступ к конфиденциальным материалам. Доверие это было настолько велико, что МИД Германии предложил ему должность пресс-атташе посольства.

Военный атташе Отто, ставший в дальнейшем послом, знакомил Зорге с шифрованными телеграммами из Берлина. Так, Зорге стало известно о германо-японских переговорах об антикоминтерновском пакте. Секретные пункты этого пакта, подписанного Германией и Японией 25 ноября 1936 г., Зорге узнал сразу же. Как известно, через год, 6 ноября 1937 года, к этому пакту присоединилась и Италия.

Благодаря установленным доверительным и близким отношениям в посольстве Германии Зорге добился такого положения, что стал уверенно контролировать практически всю конфиденциальную переписку между немецким посольством в Токио и правительством Германии.

Отношения доверия, позволявшие ему получать секретную информацию, Зорге установил со спецкурьером германского МИДа Шмидтом, начальником экономического отдела германского Генштаба Томасом, со специальными представителями Берлина в Японии Штаммером и Херферхом, с послом по особым поручениям Урахом. Именно от Ураха он узнал содержание секретного приказа прозондировать возможность вступления Японии в войну против СССР. От другого немца — полковника Нидмайера Зорге получил данные о военных планах Японии в отношении Китая и Юго-Восточной Азии.

Диапазон связей Зорге говорит и о его информационных возможностях. Они еще больше возросли, когда 14 сентября 1939 года Зорге возглавил службу информации германского посольства. В этот период бывший военный атташе Отто стал послом. От него Зорге узнал о подготовке соглашения между Берлином и Токио, направленного против Англии и США.

В мае 1939 года Зорге узнал о принятом решении немцев напасть на Польшу в сентябре этого года, перейдя границу в районе Данцига (Гданьск). Как известно, нападение Германии, и именно в Данциге, произошло 1 сентября.

Интересно, что немцы еще за несколько месяцев до подписания советско-германского пакта о ненападении уже приняли решение о войне с Польшей. Спрашивается, при чем же, как утверждают наши недруги, какое-то провоцирование этой войны Советским Союзом?

Весной 1941 года от военного атташе Крегмера Зорге узнал о завершении в Берлине подготовки плана агрессии против СССР, а от специального посланника В. Мейера — о стратегических целях этого плана.

В мае 1941 года прибывший из Германии Шолль сообщил Зорге о намеченном на конец июня нападении Германии на нашу страну. Об этом же сроке начала войны Зорге получил сообщение еще 17 апреля 1941 года из телеграммы к представителю Гиммлера со ссылкой на Риббентропа. Одной только упреждающей, достоверной и скрупулезной информации о подготовке гитлеровской Германии к нападению на Советский Союз, добытой Зорге, достаточно, чтобы его подвиг остался навсегда в памяти нашего народа.

Помимо сведений о сроках подготовки внезапного нападения Германии на нашу Родину, кульминационным достижением Зорге следует считать крайне своевременное доведение до сведения ставки Главного командования Красной Армии в июле 1941 года достоверных разведывательных сведений о том, что Япония не собиралась нападать на Советский Союз в поддержку германской агрессии, отдавая предпочтение наступлению в южном направлении. Это позволило снять многие отборные советские дивизии с дальневосточных рубежей и перебросить их на европейский плацдарм войны. Именно сибирские дивизии помогли спасти столицу и нанести первое крупное поражение немцам, обеспечившее победу в сражении под Москвой.

Зорге погиб, выполняя свой священный долг. Могила его находится на японском кладбище Тома, вблизи Токио, где он был захоронен после казни 7 ноября 1944 года. На надгробной плите есть надпись на японском и русском языках: «Здесь покоится герой, который отдал жизнь в борьбе против войны, за мир во всем мире».

Эти слова наиболее полно характеризуют жизнь и подвиг разведчика Рихарда Зорге.

Зорге действовал в период 1933–1941 годов, то есть еще до моего становления как разведчика. Но то, что мне стало известно уже в то время о деятельности этого замечательного человека, разведчика-профессионала, практически в одиночестве возглавившего борьбу в логове злейших наших врагов, захватывало мое воображение. С самого начала моей разведывательной карьеры он стал для меня, наряду с моими двумя наставниками, ветеранами внешней разведки Ахмеровым И. А. и Зарубиным В. М., примером, образцом мужественного служения Родине.

Хотя Зорге был по отцу немцем, настоящей его родиной всегда был Советский Союз. Он верно служил ему и окончил свою короткую жизнь на боевом посту как Герой Советского Союза, хотя это высокое звание ему было присвоено лишь посмертно.

Зорге находился в распоряжении военной разведки, но начал он свою героическую деятельность в начале 30-х годов, когда эту разведывательную службу возглавлял А. X. Артузов, являвшийся одновременно начальником ИНО НКВД. Таким образом, «дело Р. Зорге» зародилось и начало развиваться под руководством бывшего начальника нашей службы, и это позволяет считать внешнюю разведку причастной к этому выдающемуся примеру операции агентурного ТФП.

Но в дальнейшем Зорге работал под единоличным руководством Главного разведывательного управления (ГРУ), так как Артузов стал жертвой сталинских репрессий и был расстрелян в 1938 году.

Не могу не разделить возмущения жестокостью сталинско-бериевского режима, не пожелавшего принять меры к освобождению Зорге, когда 18 октября 1941 года он был арестован. Целых три года просидел в японской тюрьме легендарный разведчик, когда японцы, так и не дождавшись никаких предложений освободить его путем обмена, 7 ноября 1944 года казнили его.

Одна из версий провала Зорге, на мой взгляд, наиболее близкая к истине, состоит в следующем. При подготовке японцев к нападению на Перл-Харбор их специальные службы приняли жесткие меры к тому, чтобы перекрыть все возможные каналы утечки информации в США. Поэтому сотрудник резидентуры Зорге Мияги Йотеку, долгое время проживавший в США, был арестован, при допросах под пыткой он и выдал Зорге и других членов его группы.

Отсутствие каких-либо попыток со стороны Советского Союза освободить Зорге можно объяснить тем, что Сталин не поверил его предупреждению о готовящемся нападении Германии на СССР, поэтому разведчик и был принесен им в жертву. В этом еще раз проявилось нежелание Сталина иметь лишнего свидетеля допущенных им просчетов в оценке создавшегося накануне войны положения.

Мало того, за четыре года до ареста, в самый разгар его разведывательной деятельности, когда от Зорге одно за другим поступали достоверные сообщения по важнейшим событиям, касавшимся Германии и Японии и их агрессивных замыслов, имя этого славного советского разведчика было заклеймено как не заслуживающее политического доверия и, вероятно, германского и японского шпиона.

И это клеймо сохранялось в то время, когда сообщения, прогнозы и анализы Зорге систематически подтверждались самой жизнью, происходившими событиями.

Еще более унизительно узнавать, что его жена, проживавшая в СССР и так и не узнавшая о печальной участи мужа, была арестована осенью 1942 года и направлена в ссылку, где в июле 1943 года скончалась (Одзаки Ходзуки — брат Хадзумо Одзаки. Дело Р. Зорге. Изд-во «Тго Корокся», Токио, 1981, яп. язык).

Это произошло в то время, когда Зорге томился в японской тюрьме, ничего не зная о судьбе жены. Хоть от этой дополнительной позорной обиды он оказался избавленным, умирая за честь своей родины с убеждением, что о семье его позаботятся.

В наше время нам не дано забывать о величественных делах этого героя, оставившего значительный след в истории советской разведки.

Рассказав об этой исключительно сложной, но и необычайно успешной операции агентурного ТФП, хочется отметить, что и менее значительные операции приносят подчас хотя и ограниченные по своему масштабу, но тем не менее весьма полезные существенные результаты. В каждой такой операции есть свои особенности, свои профессиональные секреты, знание которых обогащает опыт разведчика, помогает ему находить выход из неожиданных ситуаций. Отдельные примеры известных мне операций я привожу, надеясь, что они помогут читателю лучше понять многообразность и сложность ТФП.

ДЕЛО «КИТО»

Одним из наиболее трудных, но и важных объектов для обеспечения надежности и безопасности работы внешней разведки в США явилась защита от коварных и изощренных методов и мер, принимавшихся со стороны главного контрразведывательного ведомства этой страны — ФБР. Поэтому, когда в сороковых годах внешней разведке удалось осуществить агентурное ТФП в Министерство юстиции, в подразделение, курирующее деятельность ФБР, это было большим успехом.

Эта операция ТФП развивалась следующим образом. В 1943 году резидентура внешней разведки в Нью-Йорке завербовала агента — американку «Кито». Эта женщина под руководством разведчика стала искать пути подхода к ФБР, заводя соответствующие знакомства и устанавливая связи, которые могли бы рекомендовать ее на работу в Минюст США. Одновременно агента готовили в оперативном плане к возможной тщательной проверке ее личности со стороны ФБР.

Терпеливая и настойчивая работа с агентом принесла успех: в начале 1948 года Кито поступила на должность клерка в министерство. Ей удалось устроиться в подразделение, ведающее наблюдением за работой крупнейшего филиала ФБР в Нью-Йорке. Этот филиал вел наиболее активную работу по советским учреждениям в США и советским сотрудникам ООН.

Начиная с этого момента мы получили возможность знакомиться с совершенно секретными документами ФБР, находившимися в Министерстве юстиции. При этом Кито фактически действовала втемную, то есть не отбирала документы по нашему запросу, к чему она не была готова, а изымала по очереди картотеки и досье, складывала их в чемоданчик и передавала для фотографирования, после чего утром на следующий день возвращала их на место.

Мне вспоминается, как в Центре мы изучали эти фотокопии, а также и настоящие учетные карточки на агентов ФБР из среды членов американской компартии и других прогрессивных организаций, дублированные экземпляры которых находила в архивах министерства Кито.

Успешная работа с этим агентом, к сожалению, была прервана через год, когда наш разведчик при очередной передаче Кито материалов был арестован вместе с нею.

Кито вела себя в процессе следствия и суда достойно. Она была осуждена первоначально на 15 лет тюрьмы, а затем по апелляции срок был сокращен до 10 лет. При последующем пересмотре дела ее умелое поведение, поддержанное опытным адвокатом, нанятым не без нашего участия, вынудило ФБР отказаться от обвинения Кито из-за нежелания раскрывать свои секреты о характере материалов, которые изымала обвиняемая. Ведь тогда пришлось бы демонстрировать донесения агентов ФБР в компартии.

Ущерб от провала агента, помимо потери доступа к архивам ФБР, был минимальным, так как Кито не могла помочь контрразведке установить фактически те материалы, которые стали известны с помощью агента нашей разведке. Агент сама не знала, что именно передавалось нам, да к тому же Кито отказалась сообщать следователям какие-либо подробности о своем сотрудничестве с нами.

Как ни кратким было сотрудничество Кито с нашей внешней разведкой, но указанная операция ТФП принесла ощутимые результаты в области повышения безопасности нашей разведывательной работы не только в Нью-Йорке, но и в целом в Соединенных Штатах. Благодаря информации, полученной через Кито и других наших источников, был выявлен ряд агентов ФБР, подставлявшихся американской контрразведкой в качестве провокаторов к советским людям, в том числе и сотрудникам резидентуры внешней разведки. Узнали мы и ряд методов, применявшихся ФБР в подрывной работе против нас.

Аналогичные операции ТФП осуществлялись внешней разведкой и против ЦРУ и сотрудников этой американской разведки, действовавших в иностранных государствах. С одной такой хотя и не удавшейся до конца операцией ТФП я хочу познакомить читателя.

ОПЕРАЦИЯ «ПРОХИНДЕЙ»

В шестидесятые годы я являлся заместителем начальника внешней разведки КГБ и курировал подразделение внешней контрразведки, тогда я вплотную соприкоснулся с операцией ТФП нашей разведки в одну из резидентур ЦРУ на Ближнем Востоке. Операция осуществлялась с целью внедрения микрофона для прослушивания бесед, которые вел со своей агентурой резидент ЦРУ «Прохиндей».

В качестве конечной цели этого ТФП была попытка вербовки Прохиндея.

Обстоятельства операции были таковы.

Резидентура внешней разведки в одной из ближневосточных стран вела активную разработку сотрудника американского посольства в этой стране. Он был установлен нашими разведчиками как резидент ЦРУ. Были собраны подробные сведения о его образе жизни, выяснено, что он проживал на частной квартире в многоэтажном доме, изучено его поведение по месту жительства.

С целью наблюдения за Прохиндеем во внеслужебное время наш разведчик снял квартиру по соседству.

Вскоре были получены сведения о том, что Прохиндей принимает на своей квартире многочисленных посетителей, среди которых были сотрудники не только американского посольства, но и местных правительственных организаций. Последние, как правило, приходили к Прохиндею после наступления темноты.

Среди посетителей квартиры был замечен один из ранее выявленных нашей резидентурой агентов ЦРУ, член правительства страны, а также известные нам сотрудники резидентуры ЦРУ из числа американских дипломатов. Были среди посетителей и люди, пытавшиеся внедриться в агентурную сеть нашей резидентуры.

Эти обстоятельства навели резидентуру на мысль попытаться внедрить в квартиру Прохиндея подслушивающую технику с тем, чтобы узнать характер бесед американского резидента с его гостями. При этом наша резидентура предположила, что Прохиндей принимает на квартире свою агентуру. Возникло также мнение, что он может вести дома беседы на служебные темы со своими подчиненными, что еще больше делало заманчивым прослушивание его бесед.

Направленное в центр предложение нашей резидентуры было одобрено с целевой установкой: собирать компрометирующие Прохиндея перед ЦРУ конкретные данные для последующего вербовочного похода к нему.

Тщательное изучение режима и поведения Прохиндея позволило резидентуре осуществить ТФП в его квартиру в утренние часы, когда он, как правило, находился на службе в посольстве.

Замок на его входной двери наш специалист вскрыл без особого труда, не оставив каких-либо следов наших действий. Для гарантии резидентура приобрела идентичный замок и провела над ним необходимые эксперименты.

Приемное устройство от внедряемых к Прохиндею микрофонов решено было разместить в соседней квартире, ранее снятой нашим разведчиком для наблюдения за ним. Прежде чем разместить микрофоны в квартире Прохиндея, было осуществлено пробное вскрытие ее, которое прошло успешно и не повлекло за собой какой-либо настороженности ее жильца. Ознакомление с внутренним расположением комнат и обстановкой, а также внешнее наблюдение за окнами во время нахождения там посетителей позволило точно определить те места, где Прохиндей принимал гостей.

Из первых же материалов резидентуре стало ясно, что Прохиндей как резидент ЦРУ превратил свою квартиру в явочную для своей довольно многочисленной агентуры. При этом он, будучи, вероятно, уверен в полной безопасности, вел с агентами откровенные беседы, называя их по именам, упоминая места их службы и т. д.

Эти материалы в сочетании с внешним наблюдением за его посетителями позволили за несколько месяцев собрать достаточные сведения для расшифровки всей его личной агентурной сети.

Эти сведения вместе с записями его разговоров с агентами позволяли предъявить их ему в качестве полностью компрометирующих его перед ЦРУ грубейших нарушений конспирации в агентурной работе, не говоря уже о том, что компрометация его агентов перед местными властями грозила большими неприятностями для США. Эти улики могли уничтожить Прохиндея не только как резидента ЦРУ, но и просто как американца, нарушившего государственную тайну.

Его вина усугублялась и тем, что подчиненные докладывали ему об отдельных разведывательных операциях, расшифровываясь таким образом перед нами и расшифровывая свою агентуру.

Таким образом, завершающий этап операции по вербовке Прохиндея, по мнению резидентуры, был обеспечен. Теперь важно было решить, кто будет его вербовать.

При решении этого вопроса и была допущена ошибка, непростительная для нашего резидента. Но это стало ясно уже позже.

На предложение резидентуры осуществить вербовочный подход к Прохиндею самим, несмотря на готовность центра направить к ним специального вербовщика, имеющего большой опыт работы с американцами, Центр вынужден был согласиться.

В качестве такого вербовщика выступал заместитель резидента по контрразведке Павел. Собрав все компрометирующие материалы: список агентов Прохиндея, перечень нескольких американских разведчиков, подчиненных Прохиндея, и, главное, пленки с записью его бесед, в один из вечеров, когда Прохиндей находился дома один, Павел позвонил в его дверь.

Ход беседы, которая протекала драматически, не буду описывать, как не имеющий отношения к теме моих воспоминаний. Факт, что ТФП, в данном случае с целями вспомогательными, оказалось успешным для получения обширной конкретной разведывательной информации о ЦРУ и его разведчиках, методах и целях их деятельности в этом регионе мира.

Чтобы завершить описание этой интересной разведывательной операции нашей службы, скажу, что длительная беседа нашего в общем очень квалифицированного контрразведчика, хорошо знающего особенности сотрудников ЦРУ, завершилась, казалось бы, вполне успешно. Однако Прохиндей, давший принципиальное согласие на сотрудничество с советской внешней разведкой, вдруг попросил дать ему время до следующего вечера обдумать ситуацию. И тут наш вербовщик попался на эту уловку, неосмотрительно потерял бдительность и, учитывая обманувшее его согласие Прохиндея, не стал возражать против отсрочки.

Вместо того чтобы ковать железо пока горячо, он отложил важную завершающую стадию вербовки: закрепление согласия конкретными сведениями, которые закрыли бы Прохиндею путь к отступлению. Как минимум, он мог взять у него какието важные документы резидентуры ЦРУ, явно имевшиеся в портфеле Прохиндея, с которым он не расставался.

Именно об этой серьезной ошибке и сказал Павлу резидент, еще не дожидаясь результатов «обдумывания ситуации» Прохиндеем. Он был явно обеспокоен возможным срывом вербовки, так как знал, что в ЦРУ действовала инструкция о снятии с разведчиков ответственности за допущенные ими ошибки в случае искреннего и своевременного признания.

Опасения резидента оправдались. В середине следующего дня резидентура узнала, что Прохиндей срочно вылетел на родину.

Так успешная операция ТФП в своей завершающей стадии закончилась обидным срывом. Этим она и запечатлелась в моей памяти.

Коль скоро последний мой пример имел отношение к противостоянию советской внешней разведки американской службе ЦРУ, остановлюсь поподробнее на этой теме.

Нашей внешней разведке пришлось вести трудные как оборонительные, так и наступательные бои с западными разведками.

До 1945 года, до возникновения так называемого «социалистического лагеря» или содружества стран народной демократии Восточной Европы, советская внешняя разведка в одиночестве противостояла блоку таких опытных и мощных, умудренных многолетним опытом успешной разведывательной деятельности службам, как британская СИС, французская, немецкая, японская спецслужбы и, в то время в меньшей степени, американская (военная разведка и спецслужба министерства финансов).

История свидетельствует, что довоенный период был успешным для внешней разведки (тогда ИНО НКВД), так же, как и для РУ Генштаба Красной Армии. Об этом говорят их героические дела, такие, как операция «Трест», деятельность Р. Зорге, организация разветвленной агентурной группы в Европе, разведывательная деятельность «Группы 5-ти» под руководством К. Филби, деятельность Ш. Радо и многие другие разведывательные операции. Исключительно успешной была деятельность советской внешней разведки в период второй мировой войны. В историю этого периода прочно вошли имена разведчиков-героев Н. Кузнецова, Лягана, опять же Зорге и многих других, деятельность которых способствовала победе над гитлеровской коалицией.

Но речь в настоящих воспоминаниях пойдет о том периоде, когда я сам либо участвовал или был сопричастен операциям нашей внешней разведки.

После окончания второй мировой войны, когда я, можно сказать, вступал в пору зрелого разведывательного мастерства, и до самой моей отставки в конце 80-х годов, то есть на всем протяжении «холодной войны», шла неустанная борьба нашей внешней разведки с противостоявшими ей ЦРУ, СИС, БНД, СДЕСЕ, не говоря о многих десятках спецслужб более малых западных государств.

При этом во главе грозного войска западных спецслужб стояло Центральное разведывательное управление — ЦРУ США, служба, обладавшая самым современным научно-техническим оборудованием и огромными материальными средствами.

На нашей стороне тоже появились союзники, помощники в лице молодых спецслужб стран народной демократии. Но из них только разведка ГДР, появившаяся с образованием этого немецкого государства в 1949 году и быстро набиравшая силу, могла рассматриваться как полноценный помощник нашей внешней разведки. Она уже в 50-х годах превратилась в реального противника западногерманской разведки БНД, отвлекая на себя значительную часть этой сильной спецслужбы и ослабляя в известной мере ее давление на нас. И это была существенная помощь. Кроме того, разведка ГДР активизировалась и в других направлениях, в том числе и против нашего общего главного противника — США. Это расширяло наши информационные возможности на наиболее трудном для внешней разведки участке ее деятельности.

Что касается других разведок стран народной демократии, то они долгое время требовали от нас кадровой, материальной, технической и прочей помощи, вместо того чтобы содействовать советской внешней разведке в решении задач по защите государственных интересов всего социалистического содружества.

Но постепенно и они становились в ряд с нами, правда, на второстепенных участках фронта борьбы в «холодной войне». Прежде всего это были разведки ЧССР, ПНР, затем ВНР и, в меньшей мере, НРБ.

Итак, мы могли наблюдать две противоборствующие силы: во главе с внешней разведкой СССР содружество разведок бывших социалистических стран и сплоченный тесным взаимным союзом блок западных спецслужб, настоящую армаду во главе с ЦРУ, состоявшую из СИС, БНД, СДЕСЕ, каждая из которых в отдельности уже являлась достойным противником для нас.

Если посмотреть на это противостояние двух армий спецслужб в условиях напряженной «холодной войны», часто переходившей в острые схватки, то итоги не столь уж малы у нашей стороны. Но я не намерен вновь перечислять примеры успешных операций, они не раз упоминались в многочисленных изданиях, появлявшихся на Западе на тему о деятельности советской внешней разведки и отдельных сокрушительных поражениях западных служб в войне с нею. Сошлюсь только на американского автора Б. Вудворта, основной вывод которого сводился к тому, что ЦРУ терпело тяжелые поражения в этой войне (Вудворт Б. Завеса: секретные войны ЦРУ 1981–1987 гг. Нью-Йорк. 1987).

Не могу не согласиться с Вудвортом. Ведь ЦРУ по сравнению с нашей внешней разведкой имело ряд преимуществ. Это и, безусловно, во многом превосходившие финансовые ресурсы. И более мощная передовая технологическая, техническая и научно-исследовательская база. Наконец, являясь ведущей спецслужбой западного мира, ЦРУ, по существу, командовало во всех государствах третьего мира спецслужбами, которым оно оказывало советническую, материальную и техническую помощь. Следовательно, оно могло максимально использовать их возможности в борьбе с советской внешней разведкой.

Чем же большим могло располагать ЦРУ по сравнению с нашей внешней разведкой?

Одним из существенных, на мой взгляд, преимуществ ЦРУ в жестокой борьбе с миром, который эта служба считала «империей зла», являлась неразборчивость в средствах и методах достижения намеченных целей. Не буду повторять, что после разоблачения сталинского режима насилия и беззакония внешняя разведка отказалась от навязанных ей бериевских методов в разведывательной работе. Такие акции, как провокация, были полностью исключены из арсенала разведки. Правда, шантаж в виде вербовки на компрометирующей основе остался, но только в отношении кандидатов на вербовку из числа резко враждебных идеологических противников нашего государства.

Иначе обстояло дело в ЦРУ. Разведчики этой службы считали правомерным применение против советской внешней разведки и ее союзников из стран соцсодружества любых мер воздействия, от насилия, похищения и воздействия психотропными средствами вплоть до убийства. Об этом писал, наряду со многими другими авторами, и американский журналист Томас Пауэрс в своей книге о ЦРУ (Пауэрс Т. ЦРУ. Гамбург, 1980).

Он пишет, что ЦРУ не только убивало своих агентов, которые становились на путь предательства, но и осуществляло политические убийства, такие, как убийство южновьетнамского диктатора Нго Дин Дьена, вышедшего из-под контроля американцев, в ноябре 1963 года; покушение на жизнь Патриса Лумумбы, убить которого ЦРУ не успело, его опередили политические противники Лумумбы; ЦРУ планировало и предпринимало многочисленные попытки убийства Ф. Кастро. С этой целью ЦРУ нанимало и гангстеров.

Можно представить себе, что если ЦРУ замахивалось на такие видные политические фигуры, то как в этом ведомстве решались вопросы о применении самых жестких мер против представителей «империи зла». Об этом говорят и попытки похищения советских разведчиков, стоит вспомнить случай с Юрченко в 1985 году и ряд других насильственных акций, осуществлявшихся ЦРУ.

В свою очередь, советская внешняя разведка всегда была стеснена в валютных средствах. Основную свою агентурную работу наша служба строила на идеологической основе. Этому благоприятствовали до последнего времени ряд факторов, в том числе борьба СССР за разоружение и мир.

Но капиталистическое общество, где велась основная борьба с ЦРУ, базировалось на материальной заинтересованности. Это особенно относилось к сотрудникам спецслужб, в том числе ЦРУ, без привлечения которых к сотрудничеству трудно было бы рассчитывать на успех в этой борьбе. При условии ограниченных средств это обстоятельство также представляло для нашей внешней разведки определенные сложности.

Располагая очень крупными финансовыми ассигнованиями, ЦРУ могло привлекать к участию в своей деятельности лучшие научные силы: аналитиков информации и специалистов по отдельным странам и по СССР, крупных психологов и целые институты для разработки возникающих в разведывательной работе проблем.

К тому же в Соединенных Штатах сосредоточивались лучшие научные силы в тех областях, которые могли интересовать ЦРУ — в области электроники, связи. ЦРУ привлекало к использованию в разведывательной деятельности самые совершенные достижения компьютерной техники, всевозможные оперативно-технические средства.

Другие западные разведки также пользовались всевозможными современными научно-техническими достижениями, однако в меньшей мере, чем ЦРУ.

Несмотря на эти объективные преимущества, баланс противоборства между советской внешней разведкой и западными оппонентами, по моим оценкам, был не в их пользу.

Рискну взять только один аспект: перетягивание на свою сторону соперников путем перевербовки, привлечения к сотрудничеству или просто открытого предательства, измены своим хозяевам, как мы трактуем уход на Запад наших отдельных сотрудников.

Не буду да и не могу оперировать цифрами, претендующими на включение всех, тайно перешедших на другую сторону. Их никто не знает, и такие случаи не оглашаются.

Но если говорить о фактах, ставших известными, гласными, то баланс оказывается в нашу пользу. Правда, если подходить к оценке не по шумным кампаниям в западных средствах информации, сопровождавших каждый факт предательства в нашей службе. По фактическому же значению совершавшегося «перехода через фронт», то есть по ценности перебежчика, по ущербу для бывшей разведывательной службы, против которой он тайно продолжал работать, неравноценность очень заметна.

Стоит только посмотреть на такие приобретения внешней разведки, как Ким Филби с его коллегами Э. Блантом, Маклейном, Кэрнкроссом и Берджесом, Джордж Блейк, Прайм, Дж. Уокер, О. Ховард, Р. Пелтон, X. Фельфе и ряд таких же значительных фигур, бывших далеко не рядовыми сотрудниками западных спецслужб, чтобы подтвердить мой аргумент. Незначительность перешедших на Запад бывших сотрудников советской внешней разведки, таких, как Вик, супружеская пара Петровых, П. Дерябин, и десятка подобных им изменников видна сразу. Но были и более значительные фигуры, такие, как Гордиевский, «Фарвелл», но они едва ли могут выдержать сравнение с упомянутыми выше американскими, английскими или немецкими разведчиками. А были еще не менее значительные сотрудники других западных разведок, в частности французской, чьи имена не оглашались ни нами, ни западной стороной.

Хочу оговориться, что я сознательно не касаюсь военной разведки, ибо не в курсе того, кто переходил на сторону ГРУ, а также знаю только несколько более громких имен западных «кротов» в ГРУ, таких, как О. Пеньковский, Д. Поляков или совсем недавний — полковник В. Баранов.

В приложении [1] я привожу те сведения по «кротам», которые стали мне известны из различных наших и иностранных публикаций.

Итак, за период после нашей победы в Великой Отечественной войне по 1995 год включительно, то есть за пятьдесят послевоенных лет, по моим подсчетам, Запад приобрел двенадцать «кротов» из числа сотрудников советской внешней разведки, в подавляющем своем большинстве рядовые от разведки, разные лялины, южины, полищуки. За этот же период на сторону нашей внешней разведки перешли и стали ее «кротами» полтора десятка сотрудников западных спецслужб, среди которых было немало видных фигур в своих службах.

При этом многие из перешедших к нам стали активными сотрудниками внешней разведки как на разведывательной работе за границей, так и в центральном аппарате. Такие разведчики, как Ким Филби или Джордж Блейк, продолжали вносить свой вклад в деятельность нашей службы. Что касается западных спецслужб, то я не помню аналогичных примеров, не считая использования в качестве консультанта по антироссийским делам О. Гордиевского. Полагаю, что значительный, прежде всего политический ущерб нашему государству за этот полувековой период наносили перебежчики-изменники из числа рядовых сотрудников внешней разведки, которых было значительно больше. По сведениям, фигурировавшим в средствах массовой информации, их было около трех десятков.

Если считать, что примерно в среднем каждые два года имел место один случай предательства во внешней разведке, то эти жертвы в неутихавшей битве между спецслужбами не покажутся уже такими серьезными, как это пытаются представить западные пропагандисты, чтобы опорочить нашу службу.

Следует учитывать, что разведка, являясь наиболее чувствительным отрядом своего общества, зависит от его состояния и тех событий и перемен, которые оно претерпевает. Вот почему в период перестройки, а затем настоящего развала нашего государства резко возросло количество предательств в виде перехода на сторону противника. Неудивительно, что в период с 1985 по 1992 год включительно произошло, как подсчитали наши противники, более семи таких измен, то есть по одной в год. Но ведь и в 1954 году, например, после разоблачения Берии, из внешней разведки сбежали сразу пять сотрудников: Петров с женой, Дерябин, Растворов и Хохолов. После того как эти крысы, почуявшие опасность на их корабле, сбежали, число таких измен вернулось к своему среднему значению.

Поэтому я полагаю, что, когда наше смутное, суматошное время и неизбежно сопровождающее его состояние неуверенности в перспективах внешней разведки улягутся, наша служба очистится от всех сомневающихся и неустойчивых людей, случайно попавших в ее ряды, и будет нормально и, главное, надежно продолжать свое патриотическое служение отечеству.

Жалко только, что целому ряду ничтожных изменников удается сейчас напяливать на себя одежду героев-борцов против прежнего режима. Но уверен, что наш народ сбросит с них их лохмотья и обнажит предательство в его голом, отвратительном виде.

В заключение моих размышлений о ЦРУ не могу не вернуться еще раз к делу Эймса. Разве этот случай перехода видного руководящего сотрудника этого чванливого разведывательного органа американцев не доказывает убедительно превосходство в чисто оперативном отношении нашей внешней разведки, сумевшей не только завербовать, но и успешно использовать его в течение девяти лет в интересах безопасности нашей страны?

Вспоминая обо всем, что имело отношение к операциям ТФП, нельзя не отметить особую роль оперативной техники в этой сложнейшей разведывательной деятельности.

На Западе принято подразделять разведки на разведку агентурную (Human Intelligence), электронную (Electronic) и, наконец, разведку через перехват радио и иных сигналов (Signals Intelligence). Я бы теперь добавил еще как особый, специфический вид разведки, о которой и идет речь в операциях ТФП, разведку проникновением (Penetration Intelligence). Хотя этот последний вид разведки и уступает электронной по насыщенности оперативно-технических средств, но и в этом виде разведывательной деятельности без технических средств, как говорят, и шагу не сделаешь. Даю краткое представление об используемых средствах оперативной техники в операциях ТФП.

ОПЕРАТИВНАЯ ТЕХНИКА И РАЗВЕДКА ПРОНИКНОВЕНИЕМ

Как я уже подчеркивал, главным, основополагающим требованием к операциям ТФП всех видов, но особенно категорически обязательным для безагентурных операций является отсутствие следов проникновения. Это требование диктуется не только необходимостью предотвращения провала, раскрытия противником факта имевшего место ТФП, но и задачей обеспечения максимальной ценности изымаемых материалов.

Если противник не подозревает о возможности ознакомления с его секретами посторонних лиц, он не принимает и соответствующих мер как по внесению необходимых изменений в свои планы, так и по дополнительной защите своих тайн. Это особенно важно, когда операции ТФП проводятся с целью получения шифроматериалов, используемых противником, сведений о его кодирующих и шифрующих машинах.

Но вскрыть сложно защищенное и тщательно охраняемое хранилище таких секретов, как, например, помещение секретно-шифровального отдела иностранного посольства без соответствующих приспособлений невозможно. Также бесполезно пытаться осуществить даже простейшую безагентурную операцию ТФП без помощи высококлассных мастеров, имеющих опыт проникновения в какой-либо специальный защищенный объект без оставления следов.

Средства оперативной техники, использовавшиеся внешней разведкой в мое время, уже являлись достаточно сложными, особенно электронные. Можно предположить, как они были усовершенствованы за последнее десятилетие, когда наука и техника сделали огромный скачок вперед во всех областях, и особенно опять же в области электронной аппаратуры, и не только средства, предназначенные для проникновения, но еще в большей степени для повышения надежности защиты особо охраняемых секретов. Например, теперь пересылать документы особой важности можно не в обыкновенных дипломатических вализах, а просто записанными на электронной дискете, помещенной в кармане курьера. Еще более изощренно могут оборудоваться скрытой защитой хранилища спецархивов и секретных документов. А сами документы, самую важную информацию можно печатать на спецбумаге, не поддающейся фотографированию, и упаковывать в фоточувствительные материалы.

Думая о путях совершенствования и активной защиты пассивной техники и новых методах и материалах, которые могут находить применение в операциях ТФП, я пришел к интересному выводу. Сравнивая то, чем располагали западные спецслужбы, с имевшимся в нашем распоряжении арсеналом технических средств, я вспомнил интересную мысль, высказанную англичанкой Барбарой Уорд в книге «Космический корабль «Земля»: «Внутренняя логика использования новейших технических достижений ведет к удивительно схожим организациям и практике в обществах, которые считают себя в значительной мере или целиком противоположными»» (Барбара Уорд. Космический корабль «Земля». Лондон, 1966, с. 16).

Если это так, то технические средства и технологии, применяемые, например, ЦРУ в разведке, в значительной мере похожи на такие же средства, используемые во внешней разведке. Конечно, если не считать возможного нашего отставания в научно-технической области. Но последнее, хотя я и не замечал особого опережения нас западными разведками, за исключением, может быть, в области электроники, вполне компенсируется далеко опережающим западных специалистов мастерством тех чудо-мастеров, которые, как я показал, еще в далекое довоенное время совершали настоящие подвиги, вскрывая иностранные дипломатические почты.

В многовековой истории разведок фигурируют различные виды связи с засылавшимися во вражеские тылы агентами.

Когда правитель Сиракуз засылал своего курьера с тайным посланием, он записал его текст на бритой голове посланца. Когда волосы отросли, они скрыли секретный текст. Такая древняя форма конспирации пересылаемых сообщений давала известную гарантию надежности связи. Но если говорить о проникновении в такую линию связи, то она остается уязвимой, как и любая другая связь, основанная на живом носителе — человеке, который может выдать ее противнику.

Упомянутая выше электронная дискета может быть временно изъята у «задремавшего» курьера и скопирована ультрасовременными средствами. Есть способы копирования документов, защищенных от фотографирования, не говоря уже о преодолении светочувствительных упаковок. Как говорят, дело мастера боится.

Можно представить себе, на что способен человек, захотевший проникнуть в чужие тайны. Например, еще десять лет назад в США впервые были выявлены случаи вторжения, настоящего ТФП простых любителей в сверхсовременную систему электронных данных военного ведомства. В районе Милуоки они проникли в электронную систему военной лаборатории в Лос-Аламосе. Такие электронные воры стали за последнее десятилетие настоящим бедствием не только в США, где потребовалось принимать специальные законодательные меры, а контрразведывательной службе ФБР изыскивать способы защиты от этого нового вида проникновения в чужие секреты.

Как явствует из книги Леруа-Фэнвилля, во французской разведке существует специальная лаборатория, занимающаяся операциями ТФП. Такие же подразделения, где концентрируются мастера ТФП и разрабатываются необходимые для таких операций инструменты и приборы, имеются во всех крупных спецслужбах. Имелся такой специализированный отдел и в контрразведывательной службе КГБ, о чем изменник Носенко подробно доложил ЦРУ.

Своеобразным прообразом таких служб являлось в XIX веке в Англии Секретное бюро, официально именовавшееся Иностранной службой МИД. Это бюро занималось обработкой перехватываемой корреспонденции. С расширением Секретного бюро в нем был создан особый отдел, включавший эксперта по шифрам, переводчиков, специалистов по вскрытию корреспонденции без повреждения пакетов, граверов, умевших подделывать печати, химиков, знакомых с невидимыми чернилами, и различных мастеров по подделке писем и документов.

Кстати, вскрывать запечатанные конверты так, чтобы получатель не догадывался, что они побывали в чужих руках, научились уже во второй половине XVI века.

Представители специальных технических служб включаются в бригады, каждый раз формируемые под соответствующую операцию ТФП. Отдел технической поддержки Второго Главного управления КГБ, как его именует Д. Баррон со слов Ю.Носенко, выделял соответствующих специалистов, когда такая бригада выезжала в Польшу для проведения операций ТФП. Каждый раз я удивлялся не только приезжавшим специалистам и мастерам проникновения, но и разнообразным инструментам, которые они привозили с собой.

Теперь это были уже не те «королевские ключи», которые использовали в XIX веке в Шотландии королевские слуги, вламываясь в закрытые помещения и вскрывая чужие сундуки. На языке юристов того времени так назывались ломы и молоты, служившие достаточным инструментом для вскрытия дверей и замков во исполнение королевских указов.

В современной криминогенной ситуации даже гражданские службы и частные лица используют такие совершенные технические средства сигнализации и защиты, для преодоления которых требуются уже иные «королевские ключи». И все равно преступники не отступают, а, наоборот, расширяют диапазон своих противоправных действий, порою опережая своими средствами любые суперсовременные средства защиты.

В конце 1993 года обратило на себя внимание сообщение из Польши о таком своеобразном состязании. Польские торговцы средствами защиты и охраны (замки, сигнальные системы) в своей деловой деятельности вынуждены постоянно соревноваться с жуликами: только введут в охранные системы новые секреты, как взломщики и воры быстро разгадывают их. Тогда дельцы изобретают новые ухищрения.

Примерно такое же соревнование умов и изобретательской мысли идет и между спецслужбами, но на значительно более высоком научно-техническом уровне.

Любопытное сообщение появилось в ноябре 1994 года в английском журнале «Экономист» об изобретении тайваньским профессором Су миниатюрного аппарата автоматического опознания посетителей любого защищенного им помещения.

Автоматический дактилоскопический детектор размером меньше коробки для обуви действует практически моментально. Стоит поместить палец на небольшое отверстие в крышке аппарата, как внутренняя миниатюрная видеокамера, просканировав поверхность пальца, отбирает самое оптимальное изображение его. Далее, специальная электронная схема сжимает информацию до краткого цифрового кода, который передается на компьютер, контролирующий допуск. Сравнение с записанными в памяти компьютера эталонами отпечатков пальцев лиц, допущенных в помещение (или к другим охраняемым объектам), завершает проверку. Аппарат удобен для идентификации личностей и предотвращения несанкционированного доступа (Экономист. Лондон. 1994, ноябрь. 3а рубежом. 1994, 18–24 ноября).

В польских газетных сообщениях содержался любопытный материал о том, как защищаются почтальоны от воров, посягающих на их почтовые сумки, содержащие почтовые переводы и пенсии. Почтовые власти запланировали оборудовать почтовые сумки устройством, «кричащим благим матом» в случае поползновения на их содержимое посторонних лиц. При нажатии кнопки дистанционного управления почтальоном раздается сигнал тревоги, мощностью превышающий 140 децибел, то есть сильнее, чем звук, производимый сверхзвуковым самолетом «Конкорд» при взлете.

Вот я и представил, что произошло бы, если такие «устройства» охраняли почту, вскрываемую спецслужбой, конечно же, в более совершенном виде?

Но еще до введения в практическое применение подобных средств охраны спецслужбы уже знали бы об этом и еще быстрее, чем воры-одиночки, нашли бы способ их нейтрализации.

Однако такие мощные спецслужбы, как американское Агентство национальной безопасности — АНБ, применяют особо изощренные средства для защиты своих секретов. Так, например, АНБ предусмотрело особый метод изготовления микросхем, применяемых в электронных шифрмашинах. В этих целях на микросхемы по новой технологии электронного напыления наносится специальный защитный слой. При попытке удаления покрытия для изучения структуры происходит надежное уничтожение интегральной схемы.

С точки зрения возможности проведения ТФП наибольшие затруднения представляют не столько различные системы сигнализации, сколько возможное размещение вблизи или внутри вскрываемого объекта скрытых датчиков, которые могут посылать сигналы тревоги неслышно и невидимо. Такие датчики или микрофоны становятся все более миниатюрными и действуют на значительные расстояния. Не менее неприятны в этом плане и миниатюрные видеокамеры, которые уже достигли размеров менее спичечной коробки и позволяют надежно маскировать их под любой предмет.

По сообщению американской печати, подслушивающая техника добилась еще больших успехов в миниатюризации передающих информацию «жучков» (Дуг Стюарт, журнал «Дискавери», 1989). Автор статьи приводит пример передающего устройства размером с почтовую марку. В качестве питания используется батарейка на 1,3 вольта для слуховых аппаратов. Этот микрофон настолько мал, что его при необходимости можно проглотить. В то же время устройство способно передавать информацию в течение суток в пределах расстояния до одного квартала.

Кстати говоря, около тридцати лет тому назад мне довелось пользоваться куда менее удобной подслушивающей техникой, осуществляя операции ТФП в одно из служебных помещений американского посольства в Австрии.

ОПЕРАЦИЯ «СИРЕНА»

Будучи инженером-автомехаником по образованию, хотя и без диплома (меня мобилизовали в органы госбезопасности с пятого курса института, не дав возможности защитить диплом), я сохранил постоянный интерес к технике, ко всему новому, что появлялось в различных ее областях. В разведке этот мой интерес концентрировался на оперативной технике, на тех разделах технических наук, которые могли применяться в разведывательной работе. Область применения моих знаний оказалась широчайшей: от простых слесарно-токарных и других поделочных навыков при изготовлении различных камуфляжей и контейнеров для скрытой доставки и передачи секретных разведывательных материалов до самых современных радиоэлектронных средств связи с агентурой.

Зная все те удачные решения в области радиосвязи, которыми располагали наши специальные подразделения, я стремился внедрять их в практику разведывательной деятельности.

Прибыв в марте 1966 года в Австрию в качестве резидента советской внешней разведки в Вене, я сразу же ориентировал подчиненных разведчиков на критическое изучение возможностей решать какие-то разведывательные задачи путем применения техники вместо использования в качестве источников информации людей, внедрение или вербовка которых в интересующие нас объекты подчас требует очень длительного времени и не всегда гарантирует успех.

В резидентуре имелись оперативные возможности следить за положением в американском посольстве и за деятельностью некоторых дипломатов, в частности имевших отношение к службе безопасности этого посольства. Учитывая эти возможности в плане проведения ТФП, я взял их на личный учет, имея в виду операцию по внедрению оперативной техники подслушивания. В этом направлении ориентировал сотрудника резидентуры Илью, в ведении которого находились указанные оперативные возможности.

В один из дней 1967 года Илья доложил мне, что американское посольство начало готовиться к проведению в Вене регионального совещания руководителей пропагандистских и информационных служб американских посольств в европейских странах. Этому совещанию в посольстве придавалось важное значение, на него должны были прибыть представители из посольств США во всех социалистических странах Восточной Европы, а также из ФРГ, Франции, Италии и ряда других стран. Из США ожидалось прибытие руководителей американской службы информации ЮСИС, в том числе ее директора Маркса, а также кого-то из ЦРУ.

Из этой информации резидентура сделала вывод, что, учитывая напряженную обстановку в мире и в Европе, особенно в связи с обострением положения в Чехословакии, тема совещания в таком составе может представить большой разведывательный интерес для нашей внешней разведки.

Нами было принято решение попытаться осуществить через возможности, имевшиеся у Ильи, операцию ТФП с целью внедрения подслушивающей техники в помещение, где будут происходить совещания «пропагандистов». Соответствующее задание по подробному изучению обстановки в таком помещении и вокруг него было дано Илье.

Пока Илья уточнял ситуацию в американском посольстве, резидентура готовила технику и занималась оборудованием приемного пункта.

Через пару дней Илья доложил, что для совещания готовится конференц-зал и что имеются оперативные возможности для доступа туда перед совещанием в период подготовки помещения. Ему стало известно также, что вместо старой мебели из США прибыли металлические столики и стулья. В конференц-зале на окнах висят тяжелые шторы, которые сейчас отданы в чистку.

Из опыта прошлых подобных ситуаций Илье было известно, что перед каждым мероприятием служба безопасности посольства проводит тщательный осмотр помещения, из которого предварительно убирается вся мебель, при этом проверяющие пользуются какими-то аппаратами, очевидно, для обнаружения возможных микрофонов подслушивания.

После возвращения проверенной мебели помещение закрывается и около него постоянно дежурит офицер безопасности.

По мнению Ильи, наиболее удобное место для размещения радиозакладки с микрофоном — на гардине на ближайшем к президиуму окне или же на одном из впереди находящихся металлических столов, для чего закладка имела магнитный фиксатор. По сведениям Ильи, офицеры безопасности до сих пор довольно небрежно относились к подготовке помещения, полагая, что они недоступны для ТФП извне. Это создавало благоприятную для нас обстановку.

В целях отработки операции была проведена пробная закладка с размещением микрофона на гардине, пока помещение еще не охранялось, прием звуковых сигналов из конференц-зала показал хорошую слышимость на приемном пункте, размещенном на автомобиле, находившемся на запланированном нами расстоянии от здания посольства.

В качестве пункта для приема информации во время совещания был оборудован специально арендованный нами полугрузовичок с удобным закрытым кузовом и с городским номером. В нем наш радист-специалист Глеб поместил все необходимое для работы и отдыха в расчете на длительное многочасовое пребывание в полной изоляции от внешнего мира. «Как космонавт», — замечали мы шутя. Однако наша шутка содержала немало правды, судя по физическим трудностям, которые пришлось претерпеть внутри этого пункта Глубу.

Для обеспечения качества приема информации мы подобрали место недалеко от посольства и за пару дней до начала совещания разместили в подобранном месте другую автомашину с тем, чтобы в нужный день вместо нее поставить наш грузовичок.

Илья своевременно узнал дату совещания, а также то, что руководитель ЮСИС уже прибыл в Вену и осмотрел конференц-зал вместе с резидентом ЦРУ, который также будет участвовать в работе совещания. Последнее давало нам подтверждение вероятной связи темы совещания с событиями в соседней с Австрией Чехословакии, сбором разведывательной информации о которых, как нам было хорошо известно, активно занималась американская разведка. Можно было ожидать выступления на совещании резидента ЦРУ.

В день операции рано утром Илья передал закладку исполнителю операции и дал ему последние инструкции. Еще до рассвета пункт приема с Глебом был помещен на свое рабочее место.

Теперь нам оставалось терпеливо ждать окончания совещания и доклада исполнителя о том, как проходила операция.

Этот период томительного ожидания оказался самым трудным. В голове возникали возможные варианты неудачи ТФП в конференц-зал. При этом любые возможные ошибки или непредвиденные обстоятельства, которые могли сорвать операцию, не волновали меня особенно, если они не повлекли бы расшифровку наших оперативных возможностей или обнаружение нашей закладки. Последнее было бы серьезным поражением для нас, так как эта операция являлась проверкой способности резидентуры к проведению других, еще более серьезных операций ТФП.

Наши страхи оказались напрасными. Операция «Сирена» прошла и завершилась успешно. Вот как она протекала внутри американского посольства со слов исполнителя. Прибыв на встречу поздно вечером, он вернул Илье закладку в целости и сохранности, каким явился перед разведчиком и сам. Видно было, что и он пережил немалую стрессовую нагрузку и теперь чувствовал себя героем. Естественно, разведчик выразил ему благодарность и выдал повышенное материальное вознаграждение. Получив подробный пока устный отчет исполнителя, Илья поспешил в резидентуру, зная, с каким нетерпением я ожидал результатов встречи.

Исполнитель сообщил, что перед началом совещания два офицера безопасности поручили ему вынести из зала все столы, которые они подвергли тщательному осмотру в подсобном помещении, где, по словам исполнителя, имелся какой-то аппарат, похожий на рентгеновский.

В процессе выноса столов исполнитель изловчился и прикрепил закладку к намеченной гардине. По завершении операции со столами американцы вдруг дали указание снять гардины. Вот тут-то исполнитель и пережил внутренний страх — ведь было похоже, что шторы также будут тщательно осматриваться. Нужно было быстро вернуть закладку, поэтому он начал снимать первой именно ту гардину, где находилась закладка. Незаметно ему удалось отцепить ее и спрятать в карман. Как позже оказалось, гардины были сняты по указанию Маркса, которому они при знакомстве с помещением почему-то не понравились.

Теперь исполнителю нужно было решить вопрос нового размещения закладки по второму варианту, то есть прикрепить ее к столу. Учитывая, что столы были металлические, закладка имела на этот случай магнитный держатель.

Пока исполнитель снимал гардины, ряд столов, а именно первый их ряд был уже расставлен самими американцами. Ему оставалось попытаться прикрепить закладку к одному из более удаленных от президиума столов, а следовательно, и от выступающих ораторов, что ухудшало режим фиксации звуковой информации закладкой. Это обстоятельство заметно сказалось на качестве записанного содержания выступлений.

Поскольку офицеры безопасности предпочли физическую работу по завершению расстановки столов и стульев предоставить исполнителю, он смог без труда прикрепить закладку под крышку стола во втором ряду.

После размещения мебели офицеры закрыли конференцзал, и один из них остался при входе. Зная намеченное время окончания совещания, он вовремя появился, как было ему сказано офицером безопасности, для того чтобы привести помещение в порядок. Теперь он остался один и без особых предосторожностей смог вернуть закладку, еще раз почувствовав огромное облегчение оттого, что она надежно спрятана в его кармане.

Как же обстояли дела с приемом информации? Как оказалось, не все было просто у Глеба.

Конспирация требовала, чтобы «замурованный» в грузовичке Глеб был предельно осторожным в своих движениях и не производил подозрительных звуков, которые могли бы вызвать подозрения у проходящих мимо машины пешеходов. Это было особенно опасно, учитывая развитое у австрийцев чувство наблюдательности и подозрительности. Такое стеснение в поведении создавало для Глеба немалые неудобства.

Глеб испытывал трудности с освещением и вентиляцией, жара становилась нестерпимой по мере того, как время приближалось к полуденному в тот летний безоблачный день.

Первое размещение закладки в гардине показалось Глебу очень удачным, хорошо прослушивалось все, что происходило в конференц-зале. Затем, после изменения ее месторасположения, слышимость ухудшилась из-за каких-то постоянных звуков, очевидно, от шарканья ног и стука участников совещания по крышке стола. К концу совещания, то есть после примерно 10-12-часового одиночного заключения, Глеб был измотан физически и психически до предела, и даже пришлось ему помогать выбраться из машины.

Долго еще потом он вспоминал свою «современную» технику и готовился к другим подобным операциям уже с позиций этого первого, весьма трудного опыта. Нужда заставила его искать новые решения, и, как говорится у нас, «голь на выдумку хитра». Даже не имея более современных средств, он значительно усовершенствовал процесс приема передаваемой информации при подобных операциях ТФП.

Его красочные описания нахождения внутри грузовичка послужили тому, что в резидентуре закрепилось за ним прозвище Космонавт, который познал если и не невесомость, то одиночество в условиях крайнего стеснения. И надо сказать, что, хотя был Глеб не из интеллигентов с повышенной чувствительностью к физическим трудностям и личным неудобствам, а имел в прошлом опыт физической производственной работы, испытание в действительности было более трудным, чем это может казаться.

Глеб рассказывал, что был момент, когда казалось, что он не сможет больше выдержать и прервет работу. Но чувство служебной дисциплины и ответственности перед товарищами заставило преодолеть слабость.

Вот, кажется, второстепенный технический участок в разведывательной работе, но и он несет в себе порою значительные испытания воли.

Проведенная операция, которая для меня была первым личным опытом в области ТФП, позволила проверить в деле имевшуюся у нас закладку, которую мы с Глебом ласково именовали «бабочкой», сумевшей с легкостью перепорхнуть с гардины на стол. Кроме того, мы получили весьма интересную и важную актуальную информацию о планах, замыслах и методах антисоветской диверсионно-подрывной деятельности американских органов при всех европейских посольствах США.

Хотя расшифровка записей совещания отняла у резидентуры много времени и потребовала больших усилий, оценка ее Центром была высокой, как весьма своевременной и важной и для нашей страны, и для информирования союзников в странах Восточной Европы. Из этой информации была ясна роль американского агентства ЮСИС в дезинформационной деятельности нашего тогдашнего главного противника. Мы убедились в тесном взаимодействии этого правительственного органа с ЦРУ во всех мероприятиях, направленных против стран социалистического содружества.

Возможность проведения операции ТФП против американского посольства показала также, что нам следовало считаться с аналогичными попытками, направленными против нас со стороны как ЦРУ, так и других западных разведслужб, еще более актуальной являлась задача повышения бдительности и дополнительных мер защиты наших секретов.

Вспоминая эту операцию, я лишний раз убедился, что события трудно беспристрастно зафиксировать в момент их совершения. В тот период эмоции захлестывают их участника и не легко бывает отличить кажущееся от действительного, состояние напряженности и поток сведений затемняют картину. Только позже, издалека, через много лет порою эта картина начинает проступать четче, ее подробности восстанавливаются, личные сиюминутные настроения и мысли отступают. Сейчас я более беспристрастно смог оценить свой первый опыт ТФП. Тем более что мне предстояло еще много других, более сложных операций.

ГЛАВА IV ВЗГЛЯД В ЗАЗЕРКАЛЬЕ РАЗВЕДКИ

Как ни была б вершина высока,

Тропинка есть и к ней наверняка.

Восточная поговорка


Когда ранней весной 1966 года я прибыл в Австрию, я уже многое знал о столице этого государства — Вене, где мне предстояло руководить резидентурой внешней разведки.

Начиная с 1949 года, с момента моего назначения на работу в нелегальной разведке ПГУ, я неоднократно бывал в Вене по делам, связанным с документацией разведчиков-нелегалов, организацией их переброски на Запад и по другим разведывательным заданиям.

Город мне нравился как один из красивейших в Европе. Несмотря на то что прошло еще немного времени с окончания войны, которая изрядно потрепала столицу и неизбежно оставила следы своего разрушительного воздействия, заметных признаков проходивших здесь жесточайших сражений было не так много. Величие и красота архитектурных творений прошлого оказались не затронутыми молохом войны. Казалось, что столица былой Австро-Венгерской империи не только полностью сохранила свой исторический облик, но и заслонила собой, своими великолепными дворцовыми ансамблями и парками малозаметную Австрийскую республику. Так и воспринимал я Вену как центр прошлого многонационального государственного образования, долгие годы являвшегося то основным союзником дореволюционной России, то ее заклятым врагом, империей продажных Габсбургов, легко заключавших союзы дружбы и еще легче предававших их, если это обещало выгоды жадным до чужой собственности австро-венгерским монархам.

Мои первые визиты в Вену совпали с первыми послевоенными годами нахождения Австрии под союзным четырехсторонним контролем. Тогда мы вели в Австрии активную разведывательную работу сразу по трем основным направлениям: против США, уже успевших превратиться из союзника по антигитлеровской коалиции в коварного противника; против Западной Германии, в свою очередь совершившей метаморфозу из злейшего врага наших бывших союзников в их лояльнейшего союзника; и, наконец, по решению всевозможных разведывательных задач по западному миру, от добычи актуальной для нашего государства информации до организации нелегальной разведывательной сети в капиталистических странах путем снабжения нелегалов иностранными документами и превращения простых наших парней в австрийцев, западных немцев, американцев, канадцев и т. д., и их переброски из Советского Союза на Запад и обратно.

Кстати, путь этот был хорошо известен мне не только по делам многих нелегалов, которых я курировал, работая почти двенадцать лет в нелегальной разведке. На переломе 1953-го и 1954 годов я сам воспользовался этим маршрутом, выезжая нелегально под видом американца в поездку по Европе для инспекционной проверки и ознакомления с положением разведчиков, которых я готовил и направлял в европейские страны на длительный срок.

Тогда я смог посмотреть Вену, ощутить ее в новом ракурсе — изнутри, увидеть многое, что далеко не всегда легко заметить с позиций советского гражданина. Иным было не только мое восприятие, в силу необходимости чувствовать себя американцем, но и меня австрийское окружение воспринимало по-иному, как своего, западника, а не за чужого советского оккупанта.

Многообразие разведывательных задач венской резидентуры фокусировалось на противоборстве с активно действовавшими в Австрии западными специальными службами, прежде всего с ЦРУ и БНД.

Сейчас не собираюсь описывать всю деятельность руководимой мною резидентуры, которая считалась в то время одной из крупнейших, — это не входит в тему моих воспоминаний. Рассказ мой будет главным образом об одной из наиболее сложных разведывательных операций ТФП, которую мне довелось впервые проводить самостоятельно, полагаясь только на свой опыт.

Повседневное соприкосновение в Вене с выступавшим на первый план, так хорошо известным по исторической литературе прошлым Австро-Венгерской империи возвращало меня к тем временам, когда российская разведка успешно противоборствовала австрийской имперской специальной службе. Среди этих исторических эпизодов вспоминалась и всемирно известная эпопея вербовки русской разведкой начальника отдела контрразведки Генштаба Австро-Венгрии полковника Альфреда Редля.

Как хорошо известно, Редль был завербован в 1903 году и в течение девяти лет снабжал русскую разведку ценнейшими материалами об австро-венгерских агентах, действовавших в России, копиями совершенно секретных документов Генштаба австрийской армии, кодами и шифрами, использовавшимися в дипломатической и военной переписке, стратегическими картами, копиями секретных приказов по армии и, наконец, мобилизационными планами. Последнее было особенно важно в канун развернувшейся подготовки Австро-Венгрии к первой мировой войне на стороне Германии.

Сейчас эти девять лет успешного сотрудничества Редля с российской разведкой невольно связываются у меня с не менее выдающимся успехом нашей внешней разведки уже в современных условиях в противоборстве с самой мощной разведывательной службой Запада — ЦРУ, с вербовкой и успешным сотрудничеством с внешней разведкой американского полковника Олдриджа Эймса. Эймс так же, как и Редль, целых девять лет работал на пользу нашего государства, так же, как и австрийский полковник, раскрывал подрывные планы агентуры противника, действовавшей внутри нашей страны.

И хотя историческая панорама в мире сейчас, в конце века, иная, чем та, когда действовал Редль, иные и основные действующие в современном мире государства и их коалиции, тон в международных отношениях задают сейчас Соединенные Штаты, и разведывательный «вес» Эймса вполне сопоставим с ролью Редля в то далекое время. Ведь и Редль сначала вербовал для австрийцев агентов среди русских, создавая для себя высокий служебный авторитет, а затем выдавал наиболее опасных агентов российской контрразведке. Точно так же, как действовал и Эймс. К тому же оба эти агента российских разведок занимали в своих спецслужбах одинаковые контрразведывательные посты. Историки, которые занимались исследованием дела Редля, без сомнения, найдут много общего между этими двумя агентами. И не только в том, что оба были полковниками-контрразведчиками.

В то время когда я вспоминал Редля, прогуливаясь по замечательным венским паркам, любовался дворцами Шенбрунна и наслаждался свежим воздухом Венского леса, я не мог знать о том, чего удастся достичь советской внешней разведке в борьбе с ЦРУ через два десятилетия. Но мне было хорошо известно об аналогичном успехе в не менее остром противостоянии нашей внешней разведки и ее союзников с набиравшей силу западногерманской службой БНД. Речь идет об успешном внедрении в самое сердце этой разведки, опять же на должность начальника контрразведывательной секции X. Фельфе, который к 1958 году уже достиг поставленной цели. На этом важнейшем для обеспечения безопасности разведывательной деятельности нашей внешней разведки и разведки ГДР в Западной Германии посту агент пробыл по 1961 год включительно. В этот период наши разведки уверенно действовали на территории Западной Германии, и не только против БНД, а также и американских спецслужб, проводивших с этой территории свои враждебные акции против стран Варшавского Договора. Многие подрывные акции ЦРУ против ГДР и нашего государства, провокационные замыслы против советских разведчиков становились своевременно известными нам через Фельфе и нейтрализовались, американская агентура, забрасывавшаяся в ГДР, арестовывалась.

Конечно же, я сожалел, что к моему приезду в Австрию, где мне предстояло противостоять БНД, я не мог уже рассчитывать на такую эффективную помощь Фельфе. Но то, что этот агент помог нам узнать БНД, существенно облегчало решение венской резидентурой задач по приобретению агентов из числа западногерманских граждан, в том числе сотрудников и агентов БНД, действовавших как с территории ФРГ, так и в самой Австрии против СССР и его внешней разведки.

Выйдя из тюрьмы, Фельфе написал воспоминания «В тылу врага» (Фельфе X. В тылу врага. Берлин, 1986), в которых описал свою деятельность в БНД, поэтому не буду более подробно останавливаться на этом примере агентурного ТФП.

Но коротко следует подчеркнуть, что этот разведчик своими славными делами поставил себя в ряд с такими прославленными советскими разведчиками, как К. Филби, Д. Блейк, наконец, агент О. Эймс. За короткое время он не только проник в западногерманскую разведку, но сумел в 1958 году занять важную руководящую должность — начальника контрразведки.

Став нашим «кротом» в БНД, он сообщал советской и восточногерманской внешней разведке о каждой операции, которую затевала БНД против СССР и ГДР и их спецслужб, а также о провокациях ЦРУ с территории ФРГ. Эта его неоценимая деятельность проходила в самые острые, 50-е и 60-е годы, разгоревшейся «холодной войны» Запада против социалистического содружества.

О том, что Фельфе, немец по национальности, сознательно отдавал свои силы и способности делу защиты нашей страны, он четко говорит в своей книге: «К началу 50-х годов я сделал свой выбор, связал свою судьбу с СССР».

Уже теперь, после объединения ГДР с ФРГ стало известно о другом, не менее ценном агенте Хансе Тидге, сумевшем, по существу, принять разведывательную эстафету у Фельфе, успешно проникнув в контрразведку БНД. Этот пример другого агентурного ТФП в западногерманскую спецслужбу не был так широко известен у нас и представляет интерес в плане характеристики таких разведывательных операций.

В августе 1990 года с территории бывшей ГДР в Москву прибыл в качестве политического беженца бывший до 1985 года начальником контрразведки БНД Ханс-Йохим Тидге с женой. История умалчивает, на какую спецслужбу — разведку ГДР или советскую внешнюю разведку — работал Тидге. Об этом пока не стало известно не только германской общественности, но и самой БНД.

С моей точки зрения, это несущественно. Важно то, что БНД, проводившая тщательное расследование после бегства Тидге со своего поста в 1985 году, пришла к заключению, что он был связан с восточной разведкой. По ее убеждению, именно Тидге смог предупредить, как минимум, трех восточногерманских агентов о грозившей им опасности.

Кто были эти агенты? Секретарша министра экономики ФРГ Бангемана Соня Люнеберг и бухгалтер в боннской группе Ассоциации беженцев из Польши, Чехословакии и Советского Союза Урсула Ветцинг. Третьим был близкий друг Урсулы Рихтер, работавший посыльным в западногерманской армейской администрации в Бонне, он имел доступ к материалам специального убежища руководства страны на случай чрезвычайного положения в ФРГ.

Все три агента исчезли из ФРГ перед бегством Тидге. БНД докопалась, что они проживали в ФРГ под чужими именами.

С точки зрения ТФП к источникам важных секретов, помимо самого Тидге, представляет интерес С. Люнеберг. Как установила БНД, настоящая немка Соня Люнеберг, парикмахерша из Западного Берлина, в 1966 году выехала во Францию, откуда якобы вернулась вскоре в Германию, на деле же, по всем данным, в ГДР. По ее документам и осела, легализовалась в ФРГ агент разведки ГДР, которой удалось проникнуть в важное министерство ФРГ и, пользуясь полным доверием министра Бангемана, снабжать свою службу ценной информацией в течение почти двух десятков лет.

Сам Тидге, как писала западная пресса (Тайм. 1985, 2 сентября), был «одним из высших западногерманских руководителей контрразведки. Он с 1981 г. отвечал за контрразведывательные операции против ГДР и ее разведки, был в курсе всего, что было известно БНД о деятельности в ФРГ агентов ГДР. В его управлении, под его руководством работали несколько сот сотрудников, которые являлись самыми ценными и квалифицированными профессионалами в службе. По своему положению он имел возможность обеспечивать безопасность восточных агентов, действовавших в ФРГ».

Через свои связи Тидге мог легко узнавать разведывательные секреты ФРГ и ее союзников по НАТО. Поэтому руководство БНД вынуждено было признать, что измена Тидге могла нанести ущерб как агентам ФРГ, так и союзным агентам, действовавшим с территории ФРГ против государств Восточной Европы. По ее заключению Тидге мог выдать Востоку их агентов там.

Кстати, Тидге после окончания берлинского Свободного университета, с 1966 года начал работать в Управлении защиты конституции, где к 1981 году уже возглавил IV Управление (контрразведку). Таков еще один пример успешного агентурного ТФП в самое сердце спецслужбы противника, аналогичный примерам X. Фельфе и О. Эймса.

Интересно, что БНД в 1985 году гадало, когда именно Тидге начал свое сотрудничество с восточной разведкой. С какой из них: разведкой ГДР или нашей? Но так как это не делало ущерб от его деятельности меньшим или большим, БНД закономерно посчитало, что правительство ФРГ оказалось перед лицом самого крупного шпионажа с 1974 года, когда был разоблачен Гюнтер Гийом, доверенный помощник канцлера Вилли Брандта.

Полагаю, что после объединения ГДР и ФРГ БНД сможет наконец установить, кто же руководил Тидге. Так как теперь ей открыт доступ ко многим делам бывшей разведки ГДР.

Показательно, Тидге избрал местом проживания Россию и быстро получил убежище у нас. В отличие от многих других, начиная с Хонеккера. Мне это говорит о многом.

В то же время, находясь в Вене, я чувствовал, что, несмотря на потерю Фельфе, наша разведка в ФРГ продолжала оставаться хорошо осведомленной о текущих делах БНД.

На этом фоне я и приступил к решению поставленных перед резидентурой задач, включая и осуществление операций ТФП в наиболее интересовавшие нас иностранные объекты. Первой, наиболее простой операцией, которая, по существу, еще не являлась проникновением, а лишь содержала один элемент его, являлась описанная в предыдущей главе операция «Сирена». Но для того чтобы читатель представлял себе имевшийся уже у меня опыт в области операций ТФП, расскажу о блестящей эпопее внешней разведки из области ТФП с участием агента.

ОПЕРАЦИЯ «КАРФАГЕН»

Хотя многие наши разведчики рассматривают свою работу на разведывательной стезе как исключительно профессиональную деятельность, не видя в ней романтичной стороны, я за свои полвека службы во внешней разведке всегда искал и находил романтику в любой ситуации, даже порой весьма драматичной.

Это помогало мне преодолевать неизбежные периоды неудач и огорчений, сохранять веру в свою профессию и уверенность в своих силах и способностях.

Едва ли, думал я, есть еще какая-нибудь профессия, сулящая так много неожиданностей, которые невозможно предвидеть, заранее рассчитать и быть готовым к встрече с ними. А ведь в этом и состоит романтика — оказаться в незнакомом и непознанном еще на практике мире, да еще в новых, неизведанных до того условиях и обстоятельствах.

К этой неизведанности прибавьте положительные результаты ваших действий, приятные ожидаемые итоги и сопутствующие им эмоции — и романтика налицо. Разве можно сравнить романтику туризма или профессии моряка, когда пополняются впечатления и знания новых мест, народов, исторических и художественных памятников, однако, без конкретного результата, как в разведке, который к тому же так жизненно необходим твоему народу. В чем-то наша разведывательная романтика сопоставима с романтикой первых географических открытий или научной творческой деятельности, когда достигаются прорывы к новому. Но, в моем понимании, разведка охватывает значительно больший диапазон человеческой деятельности, соприкасается с огромным многообразием человеческих характеров, неисчислимым количеством ситуаций, от простейших до самых сложных и запутанных до невозможности.

Распутывание их, разгадка возникающих загадок, нахождение неожиданного, порою единственного решения — вот в чем я нахожу романтику разведывательной работы, которая не оставляет меня и сейчас, когда я уже отошел от оперативной деятельности, но остаюсь в ее сфере хотя бы в этих моих воспоминаниях.

В основе своей наше занятие сурово и, как правило, довольно редко сопровождается положительными эмоциями. Оно требует тебя всего, поглощает все твое время и все твои способности, мыслительные и физические. Поэтому, наверно, и говорят многие наши разведчики о романтике, когда вспоминают о былом, для осмысления которого не хватало времени. Однако это никак не может исключить романтику из факторов, сопутствующих работе разведчика, особенно активного, постоянно ищущего нового, достигающего положительных результатов. И конечно же, оптимистически настроенного, строящего свою жизнь на реалистической основе разумного оптимизма.

Разведка имеет возможность реализации поставленных перед ней задач в постоянном поиске. Но ее поиск ни в коем случае не является стихийным, он подчинен четко сформулированным для нее заданием. Но практическое решение задач многоообразно и часто оказывается неожиданным. Поиск путей к этому ложится на плечи разведчиков, зависит от каждого бойца разведывательного фронта. От оперативного сотрудника — офицера разведывательной службы, в недалеком прошлом КГБ СССР, а теперь внешней разведки Российской Федерации.

Об одном разительном примере такого поиска и его успешной реализации хочу поведать читателю. Речь пойдет об операции ТФП в диспетчерский центр военного ведомства США в Европе.

Когда я впервые соприкоснулся с таким видом разведывательной деятельности, как добыча секретной информации путем тайного проникновения в тщательно укрываемые, специально защищенные контейнеры, вализы или упаковки, находящиеся под постоянным контролем, я был поражен. Естественно, я многое знал о возможностях проникновения и изъятия содержимого из любых сейфов и других хранилищ ценностей. Но то были взломы или проникновения, следы которых были явными и практически неустранимыми. Хозяева таких похищенных ценностей или документов сразу же узнавали о свершившемся, а полицейские и сыскные службы включались в активный розыск преступников.

Тут же, во внешней разведке, основным принципом и категорическим требованием было такое проникновение, о факте которого никто, кроме совершивших его, не должен ни знать, ни догадываться. В этом состоит главное отличие разведывательного проникновения от всех прочих видов изъятий чужой собственности.

Второй особенностью ТФП является то, что проникновение совершается, как правило, не в личную собственность, а в государственную, хотя иногда и находящуюся временно в распоряжении отдельных лиц: охранников, курьеров, перевозчиков.

Как я уже отмечал на примере операции с японской дипломатической почтой, меня в те годы моей профессиональной юности поражало многое. Как сотрудники спецотдела НКВД вскрывали, казалось бы, совершенно не поддающиеся вскрытию, сложно опечатанные и прошитые тонкими шелковыми нитями пакеты; как копировали разнообразные подписи и тексты на новых упаковках, которыми заменялись поврежденные при вскрытии; как умело и с ювелирной точностью раскрывались самые замысловатые запоры и замки, развязывались и распутывались узлы на вализах, один вид которых создавал уверенность, что проникнуть в них никому, кто не уполномочен на это, трудно, а без оставления следов — невозможно.

Но вот я знакомился с копиями совершенно секретных документов японского правительства или МИД Японии, касавшихся японо-американских отношений, и понимал, откуда эти копии добыты. И добыли их так, что хозяева так и не узнали о вскрытии их дипломатических вализ нашей спецслужбой.

Но это был только один вид проникновения. Позже мне довелось узнать о том, как не только на нашей территории, а и за границей, в условиях постоянной угрозы быть замеченными местными спецслужбами наши разведчики совершали дерзкие по замыслу, необыкновенные по исполнению и немыслимые по сложности операции ТФП в самые сверхсекретные хранилища важнейших документов иностранных государств.

Одним из таких выдающихся разведывательных подвигов и было проникновение в начале 60-х годов во Франции в диспетчерский центр американской армии. Эта операция кратко описана мною в мемуарах (Павлов В. Г. Операция «Снег». М., 1996). Но тогда, рассказывая о своей разведывательной карьере, я привел эту операцию наряду с другими разнообразными делами внешней разведки, с которыми мне пришлось сталкиваться, либо лично участвовать, не анализируя детальное развитие этой сложнейшей акции, обеспечившей советской внешней разведке доступ к самым важнейшим в тот период «холодной войны» материалам американских вооруженных сил.

Поэтому сейчас, рассматривая узкую тему о ТФП, изложу более подробно все стадии осуществления этой операции, выскажу свои оценки, суждения.

Дело это начиналось весьма прозаически, совершенно для разведки обыденно.

Прежде чем перейти к описанию самой операции, приведшей к замечательному финалу, кратко об одном обстоятельстве моего знакомства с этой операцией, которой я лично не занимался. Оговариваюсь, что излагать эту удивительную историю буду частично на основе того, что мне лично стало известно в силу моего должностного положения во внешней разведке, частично на основе рассказов нашего резидента в Париже Лазарева А. И., главным образом, по материалам западных источников и публиковавшимся сообщениям о судебном процессе в США над агентом-участником исполнения замысла нашей службы. Поскольку эта операция как одна из самых засекреченных во внешней разведке была мне в момент начала ее осуществления неизвестна, мое соприкосновение с нею произошло в начале 1963 года в силу, можно сказать, стечения обстоятельств.

В один из обычных дней начальник ПГУ (внешней разведки) генерал Сахаровский А. М. пригласил меня к себе и поручил исполнять его обязанности во время его недельного отсутствия. Уже более двух лет я был одним из его заместителей. Он неоднократно оставлял по очереди своих заместителей с такими поручениями на время его отпуска, командировки либо кратковременной болезни. Для меня это было не в новинку, так как я уже несколько раз оставался на короткое время за него. На этот раз Александр Михайлович особо подчеркнул, что в его отсутствие из парижской резидентуры может поступить почта с очень важными материалами особой секретности. Их нужно сразу же обработать, доложить председателю КГБ для подписи и направить в адрес только первого лица в государстве, то есть на имя лично Хрущева Н. С. Обработку этой почты нужно было поручить только тем нескольким лицам, которые этим уже занимались, в том числе лично начальнику информационной службы и двум переводчикам с английского языка.

Действительно, через несколько дней после отъезда начальника ПГУ, кажется, в конце февраля 1963 года, на мой стол легла толстая пачка документов на английском языке и перевод их на русский, вместе с препроводительной запиской на двух-трех листах на имя Хрущева Н. С. Мне надлежало завизировать эту записку, удостоверяя тем самым правильность изложенного в ней.

Взглянув на первый же документ, я был изумлен: мобилизационный план американского главного командования на случай подготовки и начала военных действий Запада против стран Варшавского Договора. В документе излагалось распределение задач и целей атомных ударов по базам, промышленным центрам и крупным городам Советского Союза и его союзников по ОВД. Определялись средства и подразделения американских ядерных сил в Европе, военные корабли и подводные лодки флота США, цели и объекты ядерных ударов, отведенные союзникам по НАТО.

В документах предусматривалось, что время ядерного нападения на нашу страну и ее союзников определится в зависимости от возникающей угрозы советского нападения, с упреждающим ударом со стороны НАТО.

Далее, что меня поразило еще больше, предусматривались, в случае продвижения советских армий в Западную Европу или еще только угрозы такого советского наступления, определенные конкретные цели ядерных ударов на территориях европейских стран — союзников США, для «создания там условий невозможности дальнейшего продвижения советских вооруженных сил». То есть, другими словами, просто уничтожение этих территорий вместе с их населением. Были в почте и другие сверхсекретные документы американского министерства обороны, адресованные как командующим подразделениям американской армии и флота в Европе, так и в НАТО.

В моем представлении это должен был быть какой-то необычный источник, способный собрать такой букет жизненно важной информации для нашего государства как военно-стратегического и оперативного значения, так и политической сверхзначимости в тот острейший период напряженной «холодной войны». Как будто все эти документы специально предназначались нам из самых сокровенных недр нашего в то время главного противника — Соединенных Штатов.

Читая внимательно, чтобы не пропустить опечатки или смысловые ошибки при переводе, сверяясь с английским текстом, я с трудом сохранял хладнокровие. Ведь то, что я до тех пор знал о бушующей в мире «холодной войне», во многом до этого момента я относил к «мобилизующим» заявлениям нашего руководства. Во всяком случае я сомневался в наличии в действительности у наших западных противников таких зверских человеконенавистнических планов, как уничтожение наших городов вместе с миллионами жителей. Когда наша внешняя разведка получала сведения о подготовке американскими милитаристами оперативных планов ядерных ударов с уничтожением сначала 10 наших городов, а затем все больше, доведя число таких целей до ста, я полагал, что это могло быть только устрашающим пропагандистским актом как со стороны американцев, так и преувеличением нашей пропаганды.

Теперь же на меня со страниц настоящих американских серьезных документов пахнуло настоящим холодом, реальностью их угроз развязать атомную войну, чтобы сжечь в ее пламени не только нашу страну, но и весь мир. Я ничего не знал об источнике получения документов внешней разведкой, но искренне поздравлял парижскую резидентуру и ее резидента, в то время еще полковника Лазарева Анатолия Ивановича, с таким серьезным разведывательным успехом.

Вместе с докладной на имя руководителя ЦК КПСС мне положили и письмо руководителю специального подразделения КГБ, занимавшегося криптографическими делами — 8-го Главного управления, с приложением материалов по шифрсистемам, применявшимся в армии США и НАТО. В письме подчеркивалась особая секретность источника получения этих материалов и необходимость сокращения до минимума круга лиц, допускаемых к работе с ними.

Как я убедился, не только об источнике указанных разведывательных материалов, но и о самом факте их получения во внешней разведке знали немногие. Во всяком случае, я, будучи заместителем начальника ПГУ, узнал об этом впервые и только однажды, а больше, пока действовал этот источник, ни разу не слышал о его существовании. Таков был строгий закон конспирации у нас. В дальнейшем я узнал, что и в самой парижской резидентуре об описываемой мною операции знали весьма ограниченное число лиц. Я не привожу многих подробностей обо всех обстоятельствах осуществления этого ТФП, так как не являлся участником операции да и не имел возможности обсуждать ее с теми, кто в ней участвовал. Довольно кратко вспомнили мы об этой операции в разговоре с Лазаревым, который, кстати, не особенно распространялся о деталях, поделившись со мной лишь основными моментами проводившихся резидентурой мероприятий и своими переживаниями в процессе их осуществления. Сейчас я очень сожалею, что не расспросил его подробнее, а теперь, когда его не стало в 1993 году, никто уже не сможет восполнить мой рассказ. И все же его оценки и чувства того времени, как главного ответственного лица за все: за успех и за возможные неудачи в этой уникальной акции внешней разведки, я постараюсь донести до читателя.

Во время беседы с Анатолием Ивановичем уже в 1992 году, когда я знал из западных источников многие подробности об этой операции, я живо представил себе весь драматизм каждого этапа этого проникновения в американский центр. Сейчас, когда я пишу об этом, ясно вижу, сколько больших и малых барьеров и барьерчиков стояло на пути наших разведчиков в то время. Одно то, что операция была направлена против нашего главного противника того времени, да еще в самый разгар «холодной войны», свидетельствует о чрезвычайных сложностях обеспечения ее безопасности. Но кроме того, действовали наши разведчики в обстановке активного противодействия нашей резидентуры такого опытного союзника американцев, как французская спецслужба. Эта последняя постоянно вела мощное наблюдение за деятельностью парижской резидентуры.

Каждый выход или выезд разведчиков на оперативные мероприятия приходилось тщательно обставлять значительным числом ложных выходов и выездов с тем, чтобы «занять» французскую контрразведку, рассеять ее силы и внимание, отвлечь их от действительно важного выхода разведчика на дело.

Целая серия специальных операций обеспечивала безопасность того разведчика, который шел на встречу с агентом-исполнителем операции «Карфаген». Но при этом никто, кроме резидента Лазарева и оперативного работника резидентуры Иванова Ф. А., не знал ни об агенте, ни тем более о содержании и характере операции.

Конечно же, скрыть повышенную активность резидентуры и большое количество привлекавшихся сотрудников было трудно, но эта активность тщательно легендировалась другими операциями. Благо, парижская резидентура в тот период вела весьма активную разведку и была постоянно занята и без операции «Карфаген». Насколько я знал, в 60-е годы из этой резидентуры поступала ценная разведывательная информация по НАТО, а также о деятельности самой французской спецслужбы.

Вспомнил я эпизод с документами позднее, во второй половине 1965 года, когда узнал из американских газет о судебном процессе над сержантом американской армии Джонсоном Робертом Ли, который, являясь клерком диспетчерского пункта американской армии во Франции, выдавал секреты советской внешней разведке, за что был осужден на 25 лет тюрьмы. Еще позже, уже работая в Австрии, в конце 1969 года в западногерманских журналах «Штерн» и «Шпигель» я увидел опубликованными знакомые мне копии некоторых из тех документов, которые держал в своих руках шестью годами раньше, с сенсационными заголовками о том, что американцы планируют принесение в жертву в ядерной войне своих союзников. Тогда я не был удивлен появлением в прессе таких острых материалов, ибо они затрагивали жизненные интересы европейских союзников США. Было ясно, что спецслужбы американских союзников смогли добыть часть тех документов, которыми располагали американские командующие в Европе и руководство НАТО. Естественным был и шаг по опубликованию их в целях воздействия на американское правительство, тем более что это можно было свалить на советскую внешнюю разведку, поскольку сами американцы уже ранее рассказали о содержании добытых нами через Джонсона американских планах. Теперь пресса могла развернуть кампанию протеста против «зверских планов уничтожения европейских народов во имя победы над СССР».

О том, что такие безжалостные замыслы у англо-американских союзников действительно были, а не выдуманы нашей внешней разведкой сейчас, подтвердили поступившие в СМИ документальные материалы из британских архивов.

В рассекреченных в 1997 году государственным архивом документах Министерства обороны Великобритании, а также в служебной переписке премьера с военным руководством страны содержатся сенсационные разоблачения о намечавшихся британскими военными планах, подобных планам Вооруженных сил США, фигурировавших в документах, добытых внешней разведкой в операции «Карфаген».

Так, в середине 60-х годов Великобритания готовилась нанести массированный удар с помощью бактериологического и химического оружия по Китаю в качестве «меры профилактической угрозы полнометражной ядерной войны». Одновременно правительство Гарольда Макмиллана с 1963 года рассматривало своих европейских союзников по НАТО в качестве потенциальных объектов применения британских наступательных химических и бактериологических ракет (Новости разведки и контрразведки. 1997. № 5). Вот так американцы планировали сбрасывать на своих союзников атомные бомбы, а англичане посыпать их разрушенные города химическими отравляющими веществами и вирусами.

После возвращения из Австрии в конце 1970 года я проявил интерес к операции «Карфаген» и был захвачен ее романтизмом, не говоря уже о беспрецедентных результатах, не превзойденных, по моему убеждению, ни одной другой операцией внешней разведки послевоенного периода.

Разработка внешней разведкой американского центра диспетчерской связи в Европе, операция, которую я называю именем укрепленной крепости Древнего Египта, является классическим примером ТФП с привлечением агента в качестве исполнителя самого изъятия. Поэтому считаю заслуживающим интереса читателей самое внимательное рассмотрение всего процесса ее осуществления. Операция содержит три важных аспекта разведывательной работы:

— выбор объекта ТФП;

— подбор и подготовка агента для операции;

— процесс изъятия документов.

Рассмотрим их соответственно.

ОБЪЕКТ ТФП

Парижская резидентура КГБ, возглавлявшаяся полковником Лазаревым А. И., работавшим во Франции уже второй срок с 1959 года, имела, как и другие резидентуры внешней разведки, задачи по линии главного противника, то есть по добыванию разведывательной информации по Соединенным Штатам и по вербовке агентов из числа американцев. Этим направлением работы в резидентуре занималась группа разведчиков, имевших опыт и знания по американцам.

В процессе решения поставленных задач резидентура, выявляя американские объекты своего разведывательного интереса, помимо посольства США и американских консульств во Франции, наткнулась в окрестностях Парижа на весьма таинственное, постоянно охраняемое американскими военнослужащими небольшое, угрюмого вида строение. Прослеживая маршруты прибывающих из США курьеров, резидентура обратила внимание на оживленное движение американских военнослужащих с сумками между аэропортом Орли и этим загадочным пунктом и от него — в направлении американских военных баз и учреждений в Европе. Вскоре резидентура убедилась, что в этом изолированном помещении находился тщательно законспирированный центр диспетчерской связи американского военного ведомства. Из различных агентурных источников были получены сведения, что в указанный диспетчерский центр поступала вся военная почта из США, предназначенная для американского командования в Европе, для военно-морских сил США в Средиземном море и для руководства НАТО. Из центра поступавшая почта направлялась также со специальными курьерами — американскими военнослужащими — по адресам. В свою очередь, почта от европейских корреспондентов также поступала в центр и оттуда по военной курьерской связи направлялась адресатам в США.

Агентурные источники резидентуры в НАТО и на американских базах во Франции подтвердили, что вся секретная, особой важности переписка по линии американского военного командования между Европой и США шла только через указанный диспетчерский пункт. Резидентура решала заняться тщательной оперативной разработкой центра.

Осторожное наблюдение за ним показало, что регулярно, раз в неделю центр посещают прибывающие из США самолетами в аэропорт Орли курьеры с сумками, прикрепленными специальными замками к запястью руки. Объем сумок по внешнему виду позволял сделать заключение, что они каждый раз привозили значительное количество корреспонденции, не менее нескольких десятков отдельных пакетов. Иногда наблюдение отмечало вероятное нахождение в сумках каких-то крупных предметов, возможно, аппаратуры, дисков или компьютерных дискет. Это предположение получило косвенное подтверждение сообщением одного из агентов о том, что в американскую часть, где он служил, через центр поступило из АНБ какое-то криптографическое оборудование.

В целях уточнения функций центра по просьбе парижской резидентуры внешняя разведка через агентурные возможности в других европейских странах-членах НАТО провела проверку линий военной связи между американскими военными подразделениями в США. Из Западной Германии и Италии, в частности, от одного агента, имевшего отношение к шифрсвязи поступили подтверждения о том, что его подразделение снабжалось шифрдокументами, кодами и шифровальными ключами через парижский центр диспетчерской связи. Боннская резидентура сообщила, что, по их сведениям, связь американских подразделений в ФРГ с военным командованием в США осуществлялась через центр. Эти подтверждения дали основание для парижской резидентуры приступить к основательному изучению центра с целью выяснения возможности осуществления операций ТФП в него для изъятия поступающих в него секретных материалов американского военного командования.

Внешнее наблюдение за строением, в котором размещался диспетчерский центр, дало представление о почти стопроцентной недоступности его для ТФП. Это было бетонное здание, по всей видимости, специально построенное для центра. В него вела единственная массивная дверь, постоянно охраняемая снаружи американским солдатом. Каких-либо других доступов внутрь не было, тщательное изучение внешнего облика не обнаружило каких-либо следов специальной сигнализации, но она могла быть внутри помещения.

Резидентура пришла к выводу, что, даже если совершить внезапный налет на центр с нейтрализацией охранника, не было известно, с чем можно столкнуться внутри, какие там имеются хранилища и можно ли будет их быстро вскрыть.

Следовательно, требовалась помощь агента, который смог бы изучить внутреннюю обстановку в центре. На этом первый этап операции ТФП в центр пришлось завершить.

Резидентура приступила к работе по второму этапу — агентурного проникновения.

ПОДБОР И ПОДГОТОВКА АГЕНТА

Парижской резидентуре, можно сказать, повезло, а на самом деле, в результате ее целенаправленного поиска, она обратила внимание на нашего агента Джонсона, сержанта американской армии.

Поскольку было ясно, что проникнуть в центр можно только американскому военнослужащему, поиски резидентуры сосредоточились на агентах или кандидатах на вербовку из числа американских солдат, служивших на базах США во Франции. Одновременно резидентура обратилась через руководство внешней разведки за помощью в подборе нужного агента к другим резидентурам. В частности, резидент Лазарев вспомнил, что в парижской резидентуре в 1955 году имелся агент Джонсон — американский военнослужащий на военной базе США в Рошфоре, вернувшийся в 1956 году на родину. По просьбе резидентуры Джонсон был разыскан в США, где он по указанию нью-йоркской резидентуры вновь поступил на военную службу, но был направлен в Техас. Будучи ориентирован на принятие мер к переводу в американские войска в Европу, он к концу 1959 года добился перевода на службу на американскую базу во Франции, в Орлеане. Так с ним и была восстановлена связь парижской резидентуры, которая приступила к поиску возможностей устроить Джонсона на службу в центре. Настойчивые поиски привели к успеху.

Прежде чем говорить о том, как это удалось агенту, для полноты картины о нем самом, а также особенностях и сложностях задачи, за решение которой с его участием взялась резидентура, посмотрим, что из себя представлял Джонсон, каков был его путь сотрудничества с советской внешней разведкой. История эта длинная и, я бы сказал, весьма показательная с точки зрения методов и путей решения внешней разведкой задач создания перспективных агентурных возможностей.

В начале 50-х годов, в один из февральских дней в нашу военную комендатуру в Восточном Берлине обратился сержант американской армии Джонсон Р. Л. с просьбой предоставить ему и сопровождавшей его любовнице, австрийке Хеди, политическое убежище в Советском Союзе. Разговор с ним провел сотрудник внешней разведки, который выяснил, что Джонсон проходил службу в Западной. Германии и был незаслуженно обижен своим непосредственным командиром. Мотивом его просьбы об убежище было стремление отомстить за обиду. Он был готов выполнять у нас любую работу, однако оба не имели никаких конкретных предложений о том. чем они могли быть полезны нашей стране.

Принимавший Джонсона разведчик подробно опросил его о месте службы и предложил ему заслужить право на политическое убежище, оставаясь на прежней службе и выполняя наши поручения. Упоминание при этом хорошего дополнительного заработка заметно заинтересовало Джонсона.

С этого момента началась кропотливая и, казалось бы, малоперспективная работа с ним, как с агентом внешней разведки. Но советский разведчик знал, что и «в малой капле может засверкать солнце», незначительные и малозаметные люди подчас начинают играть важную роль.

Конечно же, он не мог тогда, почти за десять лет до операции «Карфаген», даже представить, что этому малообразованному, с весьма ограниченными способностями американскому негру суждено будет играть решающую роль в успешном ТФП к глубоко упрятанным от нас, наиболее жизненно важным для США секретам.

Действительно, глядя на Джонсона 1953 года, да и на его поздний, 1962 года, образ, трудно было бы допустить, что с его помощью наша разведывательная служба добьется своего звездного часа, добыв то, ради чего и существует разведка. Получит в свое распоряжение такие документы, доступ к которым имели далеко не все высшие военачальники США и тем более НАТО.

Но вернемся к Джонсону. Умело руководя им, обучая искусству получения нужных нашей службе секретов, рядовой советский разведчик терпеливо вел вновь обретенного агента по пути превращения в профессионально опытного исполнителя его воли.

Джонсон передавал в распоряжение внешней разведки все, что могло интересовать ее на военных объектах в ФРГ, где нес службу агент. За два года его службы в Западной Германии он многому научился, стал соблюдать конспирацию, понимать требования оперативной дисциплины, но так и не смог подняться до уровня самостоятельного агента.

Весной 1955 года его перевели на службу во Францию, где он довольно быстро истощил свои информационные возможности, передав резидентуре в Париже все сведения об американской военной базе в Рошфоре, все действовавшие там инструкции и приказы, информацию о вооружении и, главное, о служивших там американских офицерах и солдатах.

Кстати, эти сведения оказались весьма полезными для парижской резидентуры при подборе дублера для Джонсона, о чем кратко скажу позже.

К середине 1956 года контракт Джонсона с американской армией закончился, и он отбыл в США. Там связь с ним была восстановлена в начале следующего года, и после выполнения им отдельных заданий резидентуры ему предложили вновь поступить на армейскую службу и постараться попасть на одну из интересовавших нашу разведку американских ракетных баз. Служить его направили в Техас.

В соответствии с просьбой парижской резидентуры, в течение 1959 года агента настойчиво направляли на то, чтобы он заключил новый контракт на службу в Европе. В результате к концу года Джонсон появился в Орлеане, где начался новый этап его сотрудничества с советской внешней разведкой, достигший своего апогея уже в следующем, 1962 году.

Бывшая любовница Джонсона, австрийка Хеди, еще в 1953 году стала его женой. К несчастью агента, уже к началу 1960 году появились признаки ее психического заболевания, приведшие в конце концов к печальному финалу самого Джонсона, но об этом позже.

Итак, у парижской резидентуры появился потенциальный исполнитель для проникновения в диспетчерский центр.

Резидентура начинает направлять Джонсона на устройство в этот центр. Он легендирует заботу о больной жене Хеди, которая должна лечиться в парижской клинике, ищет, кто может помочь ему перевестись из Орлеана в Париж. Но делает это по рекомендации нашего разведчика осмотрительно, чтобы не получить нежелательное назначение. В процессе этих поисков, на которые ушел почти целый год, в марте 1961 года Джонсон случайно наткнулся на человека, подсказавшего ему возможность поступить охранником в центр.

Агент немедленно воспользовался этой возможностью и был переведен на службу в охрану этого объекта.

Начался процесс тщательного изучения центра с близкого расстояния. Оставаясь в нерабочее время в одиночестве у объекта, Джонсон исследовал задание центра, выясняя, нет ли какой-либо скрытой системы сигнализации. Подробно узнал порядок охраны, время и процесс сдачи привозимых почт и выдачи сумок европейским курьерам, познакомился со всеми военнослужащими, работавшими в центре.

От последних узнал, что работающие внутри военнослужащие в нерабочие дни, когда не было внешнего охранного поста, по очереди круглосуточно дежурили внутри помещения.

Резидентура поставила перед агентом задачу устроиться на работу внутри центра. Заручившись хорошим мнением о себе старшего офицера, Джонсон к концу 1961 года успешно решил и эту задачу. Теперь агент стал глазами и ушами советской внешней разведки по наблюдению за жизнью центра во всем ее объеме. Резидентура узнала внутреннее устройство хранилища, порядок приема и выдачи пакетов, поступающих из США для Европы и из европейских адресатов — для направления в США.

По описанию Джонсона, центр был настоящей бетонной крепостью, похожей на гигантский дзот, рассчитанный на любой артобстрел. Правда, подумал я, если бы материализовывались те адские планы атомной войны, что хранились в мирных с виду пакетах, проходивших через центр, то в ядерном пламени и от самого центра не осталось бы следов. Но пока внешняя разведка еще ничего не знала о содержании этих пакетов.

Вся почта в виде сложно опечатанных пакетов хранилась в специальном массивном сейфе, запиравшемся на ключ сложной конфигурации. Доступ к сейфу преграждала массивная стальная дверь, запиравшаяся стальной же перекладиной, имеющей на концах комбинационные шифрзамки. Открывался доступ к пакетам в сейфе специально приходившим офицером, знавшим комбинации замков на перекладине и имевшим ключ от сейфа. Он выдавал клеркам пакеты, те их сортировали, регистрировали и помещали в специальные курьерские сумки. Последние выдавались курьерам под расписку офицером, который закрывал на ключ на запястье курьера наручник, прикрепленный к сумке. Таким же образом осуществлялся процесс приема офицером привозимых в центр сумок для сортировки и отправки корреспонденции по назначению.

Изучая возможность оставаться на дежурстве в центре в нерабочие дни, Джонсон узнал, что большинство клерков относились к обязанности периодически дежурить с большим неудовольствием. Узнав, что Джонсон женат и очень нуждается в деньгах — об этом он по совету разведчика сразу же дал понять своим коллегам-клеркам, — они стали предлагать уступить ему свою очередь с дополнительным заработком в виде оплаты за такое дежурство. Желающих вместо дежурства погулять со своими дамами было достаточно, и резидентура могла рассчитывать на одиночные дежурства Джонсона, чтобы использовать их в своих целях.

Наступил решающий, заключительный этап операции ТФП, который потребовал от резидентуры и ее агента максимального напряжения сил и способностей.

ТФП И ИЗЪЯТИЕ ДОКУМЕНТОВ

Дальнейший план резидентуры состоял в том, чтобы добыть секреты двух комбинационных замков; получить слепок с ключа сейфа и изготовить по нему ключ; в ночное дежурство опробовать полученные результаты, проведя проверочное вскрытие двери и сейфа.

После завершения этих операций решить вопрос о проведении ТФП либо силами резидентуры, либо поручить это агенту.

На этом этапе операции «Карфаген» в резидентуре были приняты меры к полной конспирации проводимых оперативных мероприятий, повышены меры обеспечения безопасности в работе с агентом. Центр внешней разведки постоянно информировался о ходе подготовки к ТФП. Там была подготовлена специальная бригада мастеров по вскрытию корреспонденции особой сложности, которая ждала сигнала для прибытия в резидентуру.

Джонсон, успешно решив задачу обеспечения условий для осуществления ТФП в ночное дежурство, занялся внимательным наблюдением за процессом вскрытия офицером хранилища. От него не ускользнула небольшая заминка с одним из комбинационных замков. Очевидно, шифр комбинации был заменен и прибывший офицер, открыв один замок, забыл вторую комбинацию. Он вынужден был позвонить по телефону и, слушая, сделал заметки на листке бумаги, который после успешного открытия замка, скомкав, бросил в корзину для мусора.

Джонсон выбрал удобный момент и незаметно подобрал этот клочок бумаги. Как оказалось, это была вторая шифркомбинация, которую агент проверил в первое же ночное дежурство. Замок открывался. Так одна из труднейших задач наполовину была решена.

Наблюдая за использованием ключа, агент установил, что офицер, как правило, не выпускает его из рук. Но однажды ключ некоторое время оказался лежащим на столе в то время, как офицер сверял выдаваемые клеркам пакеты. Изловчившись, Джонсон сумел сделать слепок, но он спешил, боясь обратить на себя внимание других клерков или офицера, и, как оказалось, слепок получился некачественным. Пришлось поручать Джонсону ловить новую возможность завладеть хотя бы на короткое время ключом.

Совершенно внезапно эта задача максимально упростилась. Джонсон заметил, что офицер однажды воспользовался вторым, очевидно, запасным ключом, взяв его из стоявшей вблизи сейфа тумбочки, и после закрытия сейфа опять вернул ключ на место.

Теперь в ночное дежурство Джонсон спокойно смог сделать добротный слепок. Вскоре изготовленный в спецотделе ключ уже находился в резидентуре. Цель, к которой так упорно стремилась резидентура, приблизилась еще на один важный шаг.

Оставалась последняя преграда. После консультации с Центром резидентура согласилась поручить агенту получить комбинацию второго замка на перекладине путем просвечивания замка специальным портативным рентгеновским устройством.

После тщательного инструктажа агента в октябре 1962 года в ночь с субботы на воскресенье ему был вручен аппарат, с помощью которого он успешно записал вторую комбинацию. Эта ночь для резидента Лазарева и разведчика, поддерживавшего связь с Джонсоном, запомнилась надолго. Пока агент не вернул к утру аппарат, оба они находились в крайнем напряжении. Ведь аппарат был уникальным изобретением спецотдела КГБ, изготовлен в единственном экземпляре, и им пользовались во всех операциях ТФП, где встречались подобные секретные замки. Потеря его, помимо срыва такой многообещающей операции по диспетчерскому центру, была бы трудно восполнимой утратой.

Естественный вздох облегчения для резидента принесла телеграмма из Москвы с сообщением второй комбинации замка перекладины.

Кстати, вторично мне довелось «встретиться» с этим хитроумным приспособлением уже в Польше, когда им пришлось воспользоваться в одной из очередных операций ТФП, уже в конце семидесятых годов. Я уже знал о том, что на судебном процессе над Джонсоном в 1965 году он подробно рассказал американцам об этом «рентгене». Поэтому был крайне удивлен, что за прошедшие десять лет американские специалисты так и не удосужились найти защиту против применения нашего аппарата. Об этом свидетельствовало успешное его использование при ТФП в американские объекты.

Наступал самый ответственный момент в операции «Карфаген». На 30 ноября 1962 года было намечено пробное проникновение агента в сейф. Джонсон успешно открыл все три замка и, посмотрев в сейф, увидел там много тщательно опечатанных пакетов, один из которых он осмелился даже подержать в руках. Закрыв замки, агент утром условным сигналом сообщил в резидентуру о положительном результате своих действий. Уверенные действия и пунктуальность в исполнении инструкций позволили резидентуре принять решение продолжать операцию только силами Джонсона. Первое изъятие документов было по согласованию с Москвой назначено на ночь с 14 на 15 декабря 1962 г. К этому сроку была вызвана бригада специалистов для работы по вскрытию пакетов, для которой было заранее подготовлено удобное помещение в посольстве, обеспечивавшее безопасность и полную конспирацию. При этом учитывалось, что время для обработки изымаемых пакетов, которых по оценке Джонсона могло быть до тридцати, было весьма ограничено, не больше двух-трех часов.

В резидентуре был разработан четкий план, по которому Джонсон должен был к одиннадцати часам ночи изъять пакеты из сейфа и, поместив их в авиационную сумку, доставить на место встречи, расположенное в пяти минутах езды на автомобиле от диспетчерского центра. Разведчик к этому времени после тщательной многочасовой проверки прибывает на встречу, обменивается с ним такой же авиационной сумкой, в которой для агента привозится ужин, и спешит доставить документы в резидентуру, на что потребуется не более получаса.

Бригада должна закончить обработку за полтора, максимум два часа, и разведчик по заранее отработанному маршруту должен доставить сумку с документами агенту самое позднее к полтретьему утра, когда Джонсон подъедет на своей машине, но уже на другое место встречи, в двадцати минутах от места его работы.

Я могу ошибаться в отдельных деталях, вспоминая о том, что мне рассказывал Лазарев и что сообщал об этих операциях сам Джонсон на суде. Но в целом ясно, что времени в распоряжении резидентуры было чрезвычайно мало, зато много трудностей в обеспечении безопасной доставки документов как от Джонсона, так и особенно обратно к нему.

Представляя себе обстановку работы бригады над документами, я вспомнил о наших специалистах, вынужденных вскрывать японскую дипломатическую почту в трясущемся вагоне. Они все же не были так жестко лимитированы во времени. И еще мне припомнилась сейчас книга Леруа-Фэнвилля, где он очень образно обрисовал накаленную до предела атмосферу, в которой из-за лимита времени работали французские специалисты, вскрывая чужие дипломатические вализы. Но и французы работали у себя дома, где, как говорят, и стены помогают, нашим же разведчикам приходилось остерегаться и французских контрразведчиков, и американских спецслужб.

Помню, как Анатолий Иванович, рассказывая об этой первой выемке документов из сейфа диспетчерского центра, вновь переживал предельное напряжение сил. Было заметно, что одна такая ночь стоила для него многих если не лет, то уж месяцев его разведывательной карьеры. Не случайно еще довольно молодым он ушел из жизни.

О том, что не в меньшем напряжении находился наш разведчик участник этой необыкновенной операции ТФП, я уж не говорю. Хотя на личном опыте знаю, что исполнителю легче совершать ответственные дела, чем его руководителю ожидать завершения операции и благополучного возвращения исполнителя. Последний уже прошел пик напряжения и может расслабиться на обратном пути, а руководитель продолжает оставаться в пиковом напряженном ожидании.

У нашего разведчика была сложная задача. Он должен был уложиться в график заранее рассчитанного по времени маршрута, безопасно доставить документы, а затем вернуть их агенту. И все это в условиях возможных непредвиденных осложнений на парижских улицах с их интенсивным ночным движением.

Представь, читатель, на минуту, что где-то на его пути возник затор или кто-то нарушил правила движения и его останавливает полицейский как свидетеля или участника этого нарушения. И тысячи других случайностей, а разведчик вопреки всему не имеет права подвести под смертельную опасность агента, не вернув ему вовремя документы.

Зато какое огромное удовлетворение испытываешь, когда все позади и ты можешь доложить, что задание выполнил!

Вот и тогда, в разговоре с Лазаревым, я почувствовал в его голосе пережитое волнение, когда наш разведчик благополучно возвратился от агента, а еще позже, когда резидентура получила условный сигнал от агента, что у него все благополучно.

Но это было только первое изъятие документов. А в период с декабря 1962 года по конец апреля 1963 года Джонсон регулярно дважды в месяц дежурил и почти в каждое свое дежурство вскрывал сейф и передавал очередную порцию пакетов, содержавших архисекретнейшую информацию американского военного ведомства. Казалось, так будет продолжаться долго, но внезапно, в апреле 1963 года, резидентуре пришлось сделать перерыв.

Резидентура стала отмечать ошибки, которые начал допускать агент. Вероятно, сильное напряжение сказывалось на нем, и потребовалось дать ему передышку для отдыха. Так, однажды Джонсон забыл поставить сигнал о благополучном возвращении документов в хранилище. Можно только догадываться, что пережили наши разведчики, подозревая худшее, пока агент все же не опомнился и не выставил сигнал.

Во второй раз произошло более серьезное чрезвычайное событие, чуть не поставившее всю операцию «Карфаген» под удар. Такая вероятность по своим последствиям была бы чревата таким серьезным осложнением, как раскрытие американцами не только факта ТФП к их секретам, сколько позволила бы значительно сократить ценность всех добытых сверхсекретов… Уже одно то, что американцы немедленно изменили бы свои мобилизационные планы и заменили шифровальные машины и ключи, ставшие известными нам. То есть огромное преимущество операции тайного проникновения было бы потеряно.

Произошло же следующее.

Во время последней операции изъятия документов в апреле, когда наш разведчик около трех часов утра привез на встречу с агентом документы, Джонсона там не оказалось. Нервничая, наш разведчик непозволительно долго, до получаса, оставался на обусловленном месте, имитируя поломку машины. Когда дальше ждать было уже нельзя, так как в четыре часа агента на его посту должен был сменить другой дежурный, разведчик решился на отчаянный шаг: он подъехал к диспетчерскому центру, увидел стоявшую там автомашину агента, положил в нее сумку с документами и уехал докладывать резиденту такое неприятное осложнение.

Утром проверка сигнала показала, что агент все же успел вернуть документы на место. Как оказалось, вернувшись с первой встречи с нашим разведчиком, агент хорошо закусил и заснул. Когда он очнулся, до смены оставалось всего 15 минут. Он выскочил из центра, чтобы ехать за документами и с облегчением увидел их в машине. Едва он успел поместить документы в сейф и закрыть последний замок, как появился его сменщик. От провала его отделяли считанные минуты.

Резидентуре стало ясно, что дальше продолжать операцию «Карфаген» через Джонсона становится опасно. Имея опыт ТФП в этот объект и располагая секретами открытия замков, резидентура стала планировать замену Джонсона на подобранного к этому времени «дублера». Но об этом я уже не могу ничего «вспомнить», так как такая возможность остается тайной и для американцев, считающих, что доступ советской внешней разведки к их хранилищу во Франции прекратился с прекращением работы там Джонсона.

Сам же агент к маю 1964 года был направлен на работу в Пентагон, а в июле следующего года уже состоялся громкий судебный процесс над ним в результате предательства его жены Хеды, доложившей в психическом припадке американской контрразведке о его сотрудничестве с КГБ.

Что же добавить к вопросу о дальнейшей судьбе операции «Карфаген» и о том, как проходила дальнейшая разработка этих богатейших копей царя Соломона? Судя по ряду известных мне примеров, показывающих, что наша служба не любит отказываться от раз достигнутого, думаю, что и в случае с операцией «Карфаген» не все так завершилось, как это описывается в американской прессе и как думают спецслужбы, понесшие поражение в этом деле.

Мне остается вспомнить о том, что же писали в Европе о документах диспетчерского центра, и высказать некоторые появившиеся у меня в связи с операцией «Карфаген» мысли.

Как я упоминал, в конце 1969 года, а точнее в сентябрьских номерах западногерманских журналов «Штерн» и «Шпигель» одновременно появились публикации отдельных американских документов, которые проходили через диспетчерский центр еще в начале шестидесятых годов. Вторичная публикация в «Штерне» была в феврале 1970 года. В документах фигурировали те самые, показавшиеся мне в 1963 году страшными цели американских ударов по Европе, включавшие и территории союзников США по НАТО. Естественно, эти документы вызвали сенсацию и новую волну публикаций в других странах. Как пишет французский историк Т. Вольтон (Вольтон Т. КГБ во Франции. М.: Прогресс. 1993, с. 112), на эти документы ссылались в различных изданиях около 20 раз. Сам он ссылается на эти, как он утверждает под влиянием американских опровержений, псевдодокументы, как на продукт дезинформационной службы советской внешней разведки. Кто же поверит этим опровержениям?! Ведь документы те были абсолютно достоверными, в чем, думаю, перед публикацией редакторы таких авторитетных журналов удостоверились. Можно добавить, что уже в 1981 году статьи на тему документов, по сообщению того же Вольтона, появились в Голландии, Норвегии, Бельгии, Греции, Великобритании, Франции и на Мальте. А в 1982 году появилась обширная статья в Финляндии.

Хотя я уверен, что документы стали известны самим европейским спецслужбам, допускаю и возможность передачи, повторяю, передачи, а не подделки некоторых из добытых нашей внешней разведкой в 1963 году из диспетчерского центра документов по своим каналам для опубликования в прессе. Это было бы естественным в плане активных мероприятий по воздействию на европейскую общественность. Такими циничными, страшными были эти американские планы, что не требовалось никаких добавлений к ним.

На судебном процессе над Джонсоном и в связи с раскрытием им операции ТФП в диспетчерский центр высказывалось много интересных, заслуживающих внимания оценок этой операции внешней разведки.

Министерство обороны США заявило, что можно охарактеризовать потери как огромные, некоторые являются непоправимыми и не поддающимися оценке и определению. Невозможно оценить в долларах стоимость восстановления и исправления того, что поддается этому. Главное в оценке этого министерства сводилось к констатации: «Если бы потери не были обнаружены и началась бы война, ущерб этот мог стать фатальным».

Кажется, сильнее не скажешь.

Различные эксперты и специалисты США высказывались в том плане, что материалы центра дали Советскому Союзу детальное знание оборонной системы НАТО и, кроме того, информацию о том, что Соединенные Штаты намеревались делать при различных вариантах мировых событий. КГБ обнаружило скрытые разногласия среди партнеров НАТО, которые СССР мог усилить и обострить. Советская разведка узнала, какие слабости Советского Союза Запад секретно обнаружил. Определить весь ущерб от потери этих секретов невозможно. Непоправимым оказалось многое. Например, нельзя нейтрализовать советское проникновение в западные системы криптологии. Однако многое из ценности того, что КГБ «украло», остается неведомым для США, так как невозможно точно узнать, какие же материалы оказались в руках советских разведчиков.

Не менее интересны и описания публицистами диспетчерского центра. Например, Д. Баррон в своей книге «КГБ» (Баррон Д. КГБ. Секретная работа советских секретных агентов. Нью-Йорк, 1974, с. 199, 214) пишет: «Ни одно другое учреждение в Европе не было таким жизненно важным для Соединенных Штатов, и вооруженная охрана защищала его днем и ночью… Это был курьерский центр вооруженных сил США. Поток секретов, проходивших через него, мог раскрыть фундаментальные оборонные планы Запада, наиболее сильные и слабые стороны США, шифровальные системы, при помощи которых передавались сверхчувствительные, важнейшие сообщения. Это были секреты, за которые Советский Союз заплатил бы любую цену». И далее, центр «был европейской крепостью многих наиболее важных военных и дипломатических секретов, принадлежавших США… Все жизненно важные документы, шифровальные системы и криптологическое оборудование, направлявшееся Вашингтоном в НАТО, американскому командованию в Европе, а также Шестому флоту в Средиземном море, поступало прежде всего в диспетчерский центр… Все материалы с грифом сверхсекретно и более высоким засекречивающим обозначением, исходящие из подразделений в Европе, также поступали в центр по пути в Вашингтон».

Об интересе внешней разведки к центру, который, судя по всему, был известен Западу:

«КГБ давно наблюдало за центром. Но он оставался подобно влекущему и обманчивому миражу за пределами достижения… КГБ знало так же, как и США, что центр и его сейф были недоступными. И все же КГБ искало хотя бы один шанс из миллиона, который позволил бы войти и добыть сокровища сейфа».

Как видит читатель, советская внешняя разведка нашла этот миллионный шанс.

Завершая описание эпопеи «Карфаген», не могу удержаться, чтобы не поделиться размышлениями, навеянными этой операцией.

Читая об операции в западных источниках, слушая рассказ Анатолия Ивановича Лазарева, я мысленно был с моими коллегами-разведчиками, которые решали сложнейшую разведывательную задачу в парижской резидентуре. Ведь им пришлось не только преодолеть многочисленные барьеры на пути к исключительно важной для нашего государства, актуальнейшей в условиях «холодной войны» информации.

Когда, наконец, они прорвались туда, к заветному сейфу, где складывались документы стратегического значения, они отнюдь не избавили от постоянного риска ни себя, ни своего агента.

Джонсон рисковал, когда ночью, оставаясь временно в одиночестве, вскрывал замки на хранилище. Лихорадочно укладывая в сумку находившиеся там пакеты, он знал, что в любой момент может внезапно появиться проверяющий его пост офицер. Вынося сумку с документами и оставляя центр без охраны, он вновь рисковал был уличенным, по крайней мере, в дезертирстве с важного поста, не считая большой вероятности обнаружения при этом отсутствия в сейфе документов. Затем он отвозил сумку с документами нашему разведчику и, отдав ее, возвращался на свой пост. И вновь несколько часов напряженного ожидания, когда документы вернутся и он сможет успокоиться, положив их на место, затем риск оставления центра без охраны, вновь беспокойство о том, чтобы кто-то из американцев, хотя бы его сменщик, почемулибо решивший явиться на дежурство пораньше, не обнаружил его отсутствия. Могли у него возникать и мысли о том, все ли будет благополучно с временно отсутствовавшими пакетами, не будет ли замечено их вскрытие нами. Ведь он понимал, для чего они были нужны советской разведке.

Велики были психологические переживания и нашего разведчика и его начальника резидента Лазарева. Поездка к агенту за документами, как и любой выход разведчика на встречу с особо ценным агентом, требовала сложного проверочного маршрута и большого нервного напряжения. А в данном случае нужно было ночью, в сложных условиях парижского оживленного дорожного движения не пропустить ни одного подозрительного признака, в точно назначенное время быть на месте встречи. И особенно усложнялась эта задача при возвращении документов агенту из-за острого дефицита времени.

При этом еще раз хочу напомнить, что мы имели очень квалифицированного противника в лице французской контрразведки.

А переживания самого резидента, отвечающего за все и перед всеми. Операция «Карфаген» была настолько неординарной по содержанию добывавшейся информации, что о ней, не в конкретной форме, но достаточно много знали не только руководство внешней разведки и КГБ, но и глава государства. Любой успех или провал ее несли бы за собой самые серьезные последствия, в первую очередь для резидента. Успешное проведение операции, какими бы наградами оно не вознаграждалось, не могло компенсировать и доли нервных и психических издержек ее исполнителей.

Переживания оперработника и Лазарева длились до самого утра, пока не появлялся сигнал агента о возвращении документов в сейф. И так два-три раза в месяц с декабря 1962 года по май 1963 года. Тяжелый выдался тот зимне-весенний сезон для парижской резидентуры. А если учесть, что резидентура не прекращала работы с рядом других ценных агентов — в том числе с Паком, начавшим как раз в тот период работать в НАТО и достигшим максимума своих информационных возможностей, то напряженность оперативной деятельности в период осуществления ТФП в центр становится ясной.

После появления признаков опасности срыва агента внешняя разведка поступила весьма разумно, приостановив дальнейшее использование Джонсона в операции.

Резидентура и руководство внешней разведки, оценивая особую важность добытой из центра информации, решили больше не рисковать. При этом учитывался тот важнейший фактор, что, пока американцы не знали о факте изъятия их документов, ценность их возрастала. Это позволяло сравнивать ставшие известными нашему командованию мобилизационные планы США с конкретными действиями американских вооруженных сил в Европе и руководства НАТО в условиях возникавших обострений международной обстановки. Шифровальные материалы позволяли читать особо важную переписку США и их союзников по НАТО.

Когда же Джонсон был изобличен в сотрудничестве с советской внешней разведкой, то американскому командованию нелегко было установить, какие конкретные документы оказались в нашем распоряжении. Так как Джонсон не знал, что он передавал нам, пришлось им исходить из того, что все документы, проследовавшие через центр в обоих направлениях в период с декабря 1962 по май 1963 года необходимо считать раскрытыми перед нами. Следовательно, все их необходимо переделывать, изменять и разрабатывать заново.

Пример операции «Карфаген» в ее комплексном рассмотрении ясно свидетельствует о том, что работа разведчика требует не только профессионального опыта, но и особого терпения, способности терпеливо идти намеченным путем и уметь дожидаться благоприятных условий для успешного решения своих задач.

Опыт многих дел, успешно завершенных советской внешней разведкой, показывает, что иногда, как, например, в случае с агентом Джонсоном, требуется долголетняя терпеливая и тщательная работа для того, чтобы на каком-то этапе представился вдруг шанс совершить «королевский ход», достичь поражающего воображение успеха. Вот пример деятельности германской разведки, который приводит бывший ее руководитель В. Шелленберг в своих воспоминаниях (Шелленберг В. Лабиринт. Нью-Йорк, 1956). Он описывает потопление немцами в 1939 году английского линейного корабля «Ройял Оук»: «Потопление этого линкора заняло менее пятнадцати минут, но потребовалось пятнадцать лет терпеливой и усиленной работы… чтобы заложить необходимые основания для этой операции».

Два слова о роли в разведке человеческого фактора. Агент советской внешней разведки Джонсон смог преодолеть все чрезвычайно сложные меры безопасности, которые соблюдались в центре в целом очень строго. Однако и на той, американской стороне действовали люди со всеми свойственными им слабостями. Так, Роберт Конквист в предисловии к упоминавшейся мною книге Д. Баррона о КГБ пишет: «Даже такие удары, как то, что произошло в Орли (то есть в диспетчерском центре, находившемся в отдаленном уголке аэропорта Орли. — прим. авт.), как бы квалифицированно они ни были организованы, не преуспели бы, если бы не американские просчеты в бдительности и непринятии даже в таких сверхсекретных объектах тех предписанных мер, которые необходимы при всех обстоятельствах».

Читатель помнит о просчетах американского офицера с секретной комбинацией к шифрзамку, с ключом. Все это были те маленькие слабости человеческие, которые в конечном счете могут играть роковую роль.

Но Конквист забывает, что и наша внешняя разведка учитывала все это. Уверен, нет таких обстоятельств в мире, абсолютно надежных мер, которые в принципе не могут быть преодолены. То, что человек установит, другой человек найдет способ убрать со своей дороги. Так в центре и произошло.

Если бы не оказалось Джонсона, то внешняя разведка могла бы завербовать другого, например, американского офицера, который имел доступ к хранилищу. Но простой, малозаметный клерк оказался более удобным, он смог с нашей помощью не только получить доступ к сейфу, но еще, что немаловажно, выносить его содержимое и затем незаметно возвращать на место.

Ведь над всеми этими деталями намеченной операции ТФП парижская резидентура думала и работала больше года и готовила все необходимые условия.

Например, возьмем один вопрос: вскрытие замков сейфа. Если бы агенту не удалось из-за оплошности офицера получить шифр для одного замка, он все равно узнал бы его таким же способом, как это сделал со вторым замком. Если бы не удалось снять слепок с ключа, агент мог бы в ночное дежурство впустить в центр высококвалифицированного специалиста внешней разведки по сейфовым замкам, и последний решил бы эту проблему.

Так, в каждом отдельно взятом элементе, составлявшем всю операцию, могла успешно решаться проблема ТФП. Операция «Карфаген» наглядно иллюстрирует роль человеческого фактора в разведке. До тех пор пока люди поддаются вербовке, будет существовать возможность реального доступа к любым секретам. Даже там, где вся охрана доверена бездушным роботам, изощренным системам электронных запоров, преград и ловушек. Потому что эти запоры создают люди, ими управляющие. Следовательно, стоит завербовать того, кто ими управляет или их создавал, чтобы найти путь к охраняемым секретам. Все дело будет сводиться к срокам и средствам для достижения желаемого,

В заключение могу сказать, что более ста добытых через Джонсона и вскрытых специалистами внешней разведки пакетов имели грифы секретности наивысшего значения в американском военном ведомстве, разведывательных военных службах США и государственном департаменте. Они принесли внешней разведке такое информационное богатство, которое на многие годы создало нашей службе высокий авторитет как внутри КГБ, так и в правительственных кругах Советского Союза.

Эта операция ТФП с помощью агента является немеркнущим примером возможностей разведки, когда ее разведчики проявляют настойчивость и целеустремленность, смелость и мужество, изобретательность и способность безошибочно прогнозировать ход развития событий.

ОПЕРАЦИЯ «ПРЕЛАТ»

Большинство операций агентурного ТФП внешней разведки осуществлялось агентами-иностранцами, внедрение которых в интересующие нас объекты представлялось более доступным для спецслужбы делом. Однако были отдельные успешные примеры проникновения к закрытым источникам информации и агентов-нелегалов. Одной из таких операций, блестяще осуществленной нелегалом внешней разведки Максимовым, было ТФП в Ватикан с целью внедрения во всемирно разветвленную разведывательную сеть этого католического центра. Но прежде чем достичь Рима, разведчик прошел долгий путь, исключительно богатый событиями и успешными делами.

Я знал Максимова с 1939 года, сначала заочно, по его делам, а в 1950 году и лично, вплоть до его кончины в 1988 году. Его жизненный путь в разведке и сама его неординарная личность оставили неизгладимый след в моей памяти.

Трижды судьба Максимова приобретала трагический характер, и трижды он достойно выходил из выпавших на его долю испытаний. Эти переломные в жизни разведчика моменты если и нашли отражение в его архивном досье, то чисто формальное, они не могли быть зафиксированы со всем драматизмом создававшихся ситуаций.

В этой связи вспоминаю мысль, навеянную американским писателем Т. Клэнси и его уже упомянутым романом «Все страхи мира», об архивах, которые в лучшем случае фиксируют конкретные факты, но в них упускается сложное переплетение этих отдельных фактов как между собой, так и с теми порою архисложными конкретными ситуациями, в которых появились записанные в архивах факты.

Проследим, читатель, за развитием дел у Максимова, и убедимся в бедности и однобокости образа этого богато одаренного человека, представленного в нескольких газетных статьях, основанных на архивных записях его оперативного дела.

Мое первое заочное знакомство с Максимовым состоялось заочно в 1939 году, когда в мои руки попало его досье, из которого явствовало, что этот разведчик находится в Мексике, где выполняет какое-то важное специальное задание руководства. Другими словами, он был временно изъят из нашего ведения, и мне оставалось только ждать, когда Максимов снова вернется в американское отделение, заместителем начальника которого я был только что назначен. Такое возвращение в наше распоряжение состоялось в следующем, 1940 году.

Как значительно позже я узнал от самого Максимова, он был направлен в Мексику в конце 1938 года с задачей тщательного изучения обстановки в стране и вокруг Л. Троцкого. С этим заданием он хорошо справился, и его влили в оперативную группу, готовившую покушение на этого политического эмигранта из нашей страны.

В дальнейшем изложении перипетий судьбы Максимова буду основываться как на тех сведениях, которые я почерпнул из его дела, так, главным образом, и на том, что мне стало известно от него самого в процессе многочисленных встреч и задушевных бесед с ним.

Прежде всего хочу отметить, что Максимов был человеком, наделенным многими ценными для разведчика качествами. Он обладал большой проницательностью, быстро ориентировался в любой внезапно создавшейся ситуации, был исключительно коммуникабельным, легко устанавливал доверительные связи и знакомства, отличался обширной эрудицией, чему способствовало знание им в совершенстве нескольких иностранных языков.

После выполнения основного задания в Мексике он быстро сориентировался, к чему шло дело, и попытался получить разрешение от своего мексиканского руководителя Эйтингтона выехать на юг латиноамериканского континента для выполнения там задач, ранее поставленных перед ним нашим американским отделением. Однако он не только получил отрицательный ответ, но и указание войти в группу мексиканского художника Сикейроса, готовившего теракт против Троцкого.

Оказавшись невольным участником дела, от чего он хотел во что бы то ни стало избавиться, Максимов своим поведением вызвал негативную реакцию в группе террористов. Но все же ему удалось уклониться от непосредственного участия в неудавшемся покушении, организованном Сикейросом, и остаться лишь на наружном сторожевом посту на подступах к вилле Троцкого.

После срыва первого покушения, поняв, что началась сразу же подготовка к новой попытке совершить теракт, Максимов сумел убедить своего непосредственного руководителя отпустить его из Мексики. Как позднее я узнал, его отъезд был расценен Берией как дезертирство и над ним нависла серьезная угроза. Понимал это и Максимов и надеялся лишь на то, что своей дальнейшей практической работой он сможет снять или хотя бы смягчить эту реальную опасность. Мексиканский этап в его карьере разведчика стал первым переломным моментом в его судьбе.

Прибыв в Аргентину, где он успешно легализовался по добытым им самостоятельно документам гражданина одной из латиноамериканских республик, Максимов приступил к созданию разведывательно-диверсионной организации. Его главной задачей было проведение диверсионных актов на немецких судах, доставлявших в Германию стратегическое сырье, и на складах в портовых городах, где хранились предназначенные для немцев грузы.

С начала второй мировой войны Германия начала получать стратегическое сырье из Латинской Америки, в частности, селитру и другие, которые были необходимы для производства взрывчатых веществ. Оно поступало из Чили, Боливии, Уругвая в порты Аргентины. Туда же шли грузы из Мексики, в частности нефть. Вот там-то и создал свою диверсионную организацию Максимов.

К моменту вероломного нападения Германии на Советский Союз у Максимова уже действовало более десятка диверсионных групп, были организованы подпольные мастерские для изготовления взрывчатых и зажигательных устройств. Были уже проведены первые диверсионные акты, сожжено несколько немецких складов и потоплен ряд судов на их пути в Германию.

С начала Великой Отечественной войны Максимов развернул такую активную деятельность, что она обратила на себя внимание не только немцев, но и американской разведки. Последнее мы узнали из сообщения нашего агента «29», сотрудника латиноамеркианского отдела государственного департамента США. Кстати, этот агент регулярно снабжал нас поступавшей в государственный департамент информацией из американских посольств в Южной Америке о деятельности там немецких спецслужб. Вся эта информация проходила через мои руки, и мы без промедления соответственно ориентировали Максимова.

Курируя из центра деятельность разведывательно-диверсионной организации Максимова в 1941–1942 годах, я удивлялся его энергии и неутомимости. В разгар войны в его распоряжении насчитывалось уже до 200 исполнителей-антифашистов, многими из которых он руководил лично.

Латиноамериканский период разведывательной деятельности Максимова явился вторым переломным моментом в его судьбе. Правда, на этот раз преобладали положительные моменты, хотя были и сугубо трагические. Например, когда он терял своих помощников. Один из них был изувечен во время взрыва при изготовлении диверсионной бомбы в самодельной мастерской.

К сожалению, любители газетных сенсаций пишут о Максимове, представляя его как участника убийства Троцкого, пользуясь архивными документами, в которых оказалось и его имя, а о его героической борьбе против гитлеровских захватчиков, стыдливо или, вернее, бесстыдно умалчивают. В Мексике большое количество хорошо организованных боевиков, среди которых он был только винтиком, к тому же невольным, были мобилизованы Сталиным для мести одному человеку, тогда как в Аргентине фактически в одиночестве он противостоял многим нацистским агентам, брошенным для охраны германских портовых объектов и судов от его смелых действий.

По окончании войны за самоотверженную работу Максимов был награжден прощением за его «дезертирство» в Мексике.

Максимов укрепил свое положение не только в Аргентине, но и во многих других латиноамериканских странах. У него появилось много хороших друзей среди руководителей правительств, с ним охотно встречались президенты республик, он заимел обширные связи среди высших католических деятелей. Последнее и натолкнуло советскую внешнюю разведку на постановку перед этим разведчиком задания о личном ТФП в Ватикан и его разведывательные службы.

Мне довелось снова услышать о деятельности Максимова, когда я в 1949 году перешел на участок нелегальной разведки. Наш американо-английский отдел курировал его работу в Америке и готовил его перемещение в Европу.

Учитывая способности Максимова и его широкие возможности в Латинской Америке, ему было поставлено задание попытаться получить дипломатическое прикрытие при государстве Ватикан. При этом мы далеки были от мысли о высшей дипломатической должности. Но разведчик подготовил нам сюрприз.

В очередном докладе в Центр Максимов сообщил, что назначен полномочным послом одной из латиноамериканских республик и выезжает в Рим для вручения в Ватикане верительных грамот. Это было настоящим чрезвычайным событием, ибо еще никогда в истории внешней разведки ни одному нелегалу не удавалось заполучить такой высокий пост. Только Зорге смог стать неофициальным пресс-атташе германского посольства в Японии. И хотя нельзя сравнивать страны, но посол есть посол. Прежде чем докладывать руководству НКВД, то есть самому Берии, об этом факте, мы запросили Максимова об обстоятельствах его успеха. Он просто ответил, что в свое время оказал услуги одному видному латиноамериканскому эмигранту, а теперь этот эмигрант, вернувшись на Родину и став президентом, с готовностью согласился отплатить за ту прежнюю услугу.

При докладе Берии об успехе Максимова тот, на нашу и разведчика беду, хорошо запомнил это, что привело к третьему, наиболее неприятному своими последствиями переломному периоду в жизни Максимова.

По прибытии в Ватикан Максимов был приятно удивлен, встретив там ряд своих американских знакомых. При их дружелюбном содействии он быстро завел интересные связи в дипломатическом корпусе. Они же ввели его в высшие ватиканские круги, в том числе у него появились первые знакомства среди лиц, имевших отношение к разведывательной службе Ватикана. У Максимова появились реальные возможности приблизиться к цели своего пребывания в католическом центре. Но шел 1952 год, Максимов получил указание Центра получить аккредитацию послом также и в Югославии. Как оказалось, это не представило каких-либо трудностей для разведчика.

На очередной встрече с ним ему по указанию Берии поручили тщательно изучить окружение Тито и обстановку около президента во время различных приемов.

Это последнее поручение, исходившее от самого министра, страшно насторожило нас. Имею в виду как себя, так особенно и Максимова. Он почувствовал неблагоприятное направление, которое приобретает его «югославская миссия». Но мне временно пришлось расстаться с Максимовым. Он вновь был изъят из моего ведома, так же, как и его досье, которые забрал себе мой начальник А. Коротков. При этом он кратко бросил: «По указанию Берии».

Последняя телефамма, которую я посылал в Вену, содержала указание нашему представителю в венской резидентуре вызвать на встречу Максимова и передать ему задание, которое было зашифровано его личным шифром, поэтому о содержании этого поручения я смог узнать только по возвращении разведчика от него самого, причем уже после разоблачения Берии.

Как рассказывал мне сугубо доверительно Максимов, в телеграмме ему задавался вопрос, показавшийся ему смертельно опасным: может ли он, судя по обстановке вокруг Тито, выполнить важное, но и опасное поручение. Имея мексиканский опыт, Максимову не составило труда домыслить, о каком опасном поручении могла идти речь. Одновременно тот же прошлый опыт подсказал ему, что отказ от такого задания для него мог означать только одно — конец не только его разведывательной карьеры, но и жизни.

Поэтому он мобилизовал все свое красноречие, чтобы привести убедительные доводы не в пользу, а в опровержение такой возможности, ссылаясь на якобы отсутствие у него условий для выполнения задания. В результате получения от него такого явно уклончивого ответа через пару недель последовал приказ Короткова дать телеграмму Максимову о срочном выезде домой, без какой-либо подготовки его загадочного исчезновения сразу из двух дипкорпусов — ватиканского и югославского. Короче, бросить все, забрать жену и ребенка и быть в самое кратчайшее время в Центре.

Читатель легко может представить себе, в каком положении оказался разведчик. Но дисциплина прежде всего.

Хотя я пытался убедить Короткова в том, что так мы теряем блестящего, одного из наших лучших разведчиков, не говоря уже о не менее блестящем прикрытии для ведения разведки против Ватикана, он отрезал: «Приказ самого Берии».

Когда вскоре у нас появился крайне удрученный случившимся Максимов, он был без промедления направлен к Короткову. У них состоялась длительная беседа с глазу на глаз. Из ее содержания Максимов, как он строго конфиденциально сообщил мне, понял, что устанавливался факт, насколько Максимов мог понять характер готовившегося для него задания. Почувствовав в этом главную опасность, он сделал все, чтобы убедить Короткова, что даже не размышлял над этой проблемой, ожидая какого-то разведывательного поручения. Причиной его отказа были состояние здоровья его самого, жены и ребенка.

Как позже мне стало известно со слов Короткова, уже после казни Берии, последним ему было приказано выяснить, не понял ли Максимов, что речь могла идти о каком-то акте, направленном против жизни Тито. Коротков, в свою очередь, доложил о результате беседы с Максимовым так, чтобы снять с последнего подозрения. В итоге Берия приказал немедленно уволить Максимова со службы в разведке.

Так печально закончился третий переломный момент в судьбе одного из уникальных наших разведчиков. Но Максимов не сдался. Он проявил необыкновенную волю и смог в новых, незнакомых условиях нашей гражданской действительности пробить себе дорогу в научных кругах. Действуя совершенно самостоятельно, без какой-либо помощи со стороны КГБ, он весьма продуктивно использовал запас своих знаний латиноамериканских проблем и католицизма, выдвинулся в сложной научной среде, добился докторской степени, а затем и приема в члены-корреспонденты Академии наук СССР.

Своей деятельностью он оставил глубокий след в истории советской внешней разведки. Максимов доказал возможность агентурного ТФП даже в такой чрезвычайно закрытый объект, как Ватикан и его разведслужбы. И не его вина, что эта операция не была успешно завершена.

И вот уже после того, как Максимов ушел из жизни, появился ревнитель справедливости, стремящийся разоблачить образ Сталина, которого он сам в прошлом, взбираясь по научной лестнице, не раз украшал в своих трудах званием великого полководца. Не гнушаясь стремлением заодно опорочить других, не в пример ему невольных исполнителей злой воли вождя, он вытаскивает из партийных архивов документы и сразу же публикует очередное сенсационное открытие, при этом даже не делая попыток справиться, все ли он правильно понимает в разысканном им документе (Волкогонов Д. Несостоявшееся покушение. Известия, № 100. 1993, 11 июня).

Ведь так, на основе скупых записей в архивных бумагах, можно ненароком опорочить доброе имя невинных людей. Но нет. Раз в рапорте из КГБ на имя Сталина упоминается фамилия Максимова, он считает, что вышеупомянутый, причем под настоящей фамилией — Григулевич И. Р., сам такой же негодяй, как Сталин. А ведь Максимов-Григулевич ничего не знал и не мог знать, о чем пишется в рапорте. Если же знал бы, то, наверное, давно бы не жил и никогда не смог бы стать членом-корреспондентом Академии наук, ибо был бы уничтожен, как опасный свидетель бериевских интриг и мрачных замыслов.

Спрашивается, почему такой числящийся маститым ученый мог так легко отнестись к использованию архивных материалов? Что он, зарабатывал в новых условиях новую репутацию у новых руководителей?

Был бы жив Максимов, он подал бы на автора публикации в суд за оскорбление его личности.

Нет. Григулевич И. Р. ценой большого риска для жизни не позволил замарать свое имя возможным соучастием в новом преступлении Берии. И это у меня вызывает еще большее уважение к разведчику-профессионалу высшей пробы Максимову.

ТФП АГЕНТУРЫ В НАТО

После того как наша первая попытка в операции «Сирена» «похозяйничать» в американском посольстве завершилась успешно, я стал нацеливать резидентуру на поиски возможностей проведения операции ТФП в другие дипломатические представительства в Австрии.

Пока же наше основное внимание сосредоточивалось на агентурных мероприятиях, подборе и подготовке агентов для внедрения в интересовавшие нас объекты в ФРГ. Все больше внимания внешней разведки направлялось также на НАТО, задачи по агентурному ТФП в эту организацию все настойчивее ставились Центром перед нашей резидентурой. Учитывая, что Западная Германия, являвшаяся для венской резидентуры основным направлением разведывательной деятельности, играла все большую роль в НАТО, создавались реальные возможности решить и эту задачу.

В этой работе нами учитывался небезуспешный опыт советской внешней разведки и союзных разведок стран-участниц Варшавского Договора, и среди них наиболее успешно действовавшей разведки ГДР. Для читателей интересно познакомиться с некоторыми примерами, которые получили известность на Западе.

Для того чтобы у читателя не создавалось ложного впечатления, что я отдаю предпочтение ТФП в их безагентурном варианте и считаю их чуть ли не главной формой или видом разведывательной деятельности, хочу подчеркнуть, что самым универсальным видом решения разведывательных задач, безусловно, является агентурная работа, агентурное проникновение в интересующие разведку объекты.

Классический же вид ТФП без участия агентуры имеет не только свои важные преимущества, но и большие сложности. В текущей практике любой спецслужбы, так же, как и внешней разведки, повседневная деятельность сосредоточивается на агентурном проникновении в любого вида объекты. Даже такая выдающаяся операция ТФП, как «Карфаген», оказалась возможной благодаря использованию агента. И даже таких смешанного вида ТФП у нашей внешней разведки было немного, а агентурных проникновений большого калибра и исключительного успеха только на моей памяти было несколько десятков.

Значение НАТО как центра сосредоточения замыслов наших западных противников периода «холодной войны» подчеркивать, очевидно, не требуется. Это определяло и самые жесткие меры безопасности, принимавшиеся западными спецслужбами для защиты секретов НАТО, разрабатывавшихся там военных и политических планов, направленных против ОВД.

Оговорюсь, что разведка по НАТО не входила в мою компетенцию в период нахождения на посту заместителя начальника ПГУ, но явилась объектом первостепенного разведывательного интереса венской резидентуры, когда я руководил ею в 60-е годы. Однако из того, что делалось по этому объекту во внешней разведке, многое мне было известно. В этой области были впечатляющие примеры успешных операций. Среди них наиболее характерными явились упомянутое мною внедрение парижской резидентурой агентов Жоржа Пака, X. Д. Хамблетона, а также ряда агентов разведок ГДР, Чехословакии и других стран Восточной Европы.

Сотрудничество Ж. Пака с внешней разведкой началось еще в период второй мировой войны. Он был завербован в 1943 году, когда являлся сотрудником военной администрации де Голля. В основе его сотрудничества с внешней разведкой лежали не идеологические и не материальные интересы, а тщеславное желание агента играть заметную роль в мировых событиях.

Под руководством советских разведчиков, используя близость к де Голлю, Пак быстро продвигался по служебной лестнице, работая в аппаратах министров послевоенной Франции, являлся советником и директором правительственных кабинетов.

С возвращением к руководству страной де Голля в 1958 году Пак получил пост в Генштабе Франции, в 1962 году по рекомендации нашей разведки перешел в НАТО и стал передавать важнейшую разведывательную информацию. От него пошел поток главным образом военных материалов особой важности: планы НАТО в отношении СССР и стран социалистического содружества оборонного и политического характера, концепции войны, замыслы по Западному Берлину, материалы западных спецслужб, мобилизационные планы НАТО по Западной Европе и другие.

Когда в 1963 году Пак был арестован в результате предательства Голицына, западные спецслужбы назвали его «самым крупным советским шпионом, когда-либо разоблаченным во Франции» (Вольтон Т. КГБ во Франции. М.: Прогресс, 1993, с. 212).

При описании операции «Карфаген» я упоминал о совпадении по времени ее осуществления с наиболее интенсивным периодом работы парижской резидентуры с агентом Паком. Именно тогда, в 1963 году, двадцатилетнее сотрудничество Пака с советской внешней разведкой достигло своего апогея, он снабжал ее огромным количеством ценных разведывательных материалов из этой весьма агрессивной в отношении нашего государства в разгар «холодной войны» организации Запада.

Конечно же, информация Пака по НАТО не могла сравниться с той, что добывалась в результате операции «Карфаген» как по военным проблемам, так и по НАТО.

Однако здесь уместно отметить, что ценность материалов из американского диспетчерского центра при всей их исключительной важности, в свою очередь, не могла сравниться с разведывательной информацией, которую предоставлял по аналогичным проблемам живой человек, агент Пак, сопровождая материалы своими сообщениями, комментариями и оценками.

Ведь в изложенных документах и планах, замыслах их авторов еще не вскрывалось то, как эти намерения реализуются, как к ним относились европейские военные и политические союзники США, какие возникали при этом коллизии, особые мнения, возражения и прочее. То есть человеческий фактор в разведывательной деятельности является важным, и никакие «мертвые» материалы в виде документов, планов, переписки еще не являются достаточными для вскрытия всей глубины их содержания и знания реальности претворения их в жизнь главными участниками излагаемых событий.

Так, в период берлинского кризиса 1961 года именно Жорж Пак передал советской внешней разведке план западных властей на случай обострения обстановки вокруг Берлина. Из переданных Паком материалов была ясна та граница действий советских и гэдээровских властей, включая возведение Берлинской стены, до которой Запад не будет готов пойти на обострение.

Из этого следует, что такая комплексная разведка, которую вела парижская резидентура по НАТО, была максимально эффективной и исчерпывающе достоверной.

Хотя Пак к концу 1963 года прекратил свою работу, у нас оставались иные агентурные возможности, как у самой парижской резидентуры, так и других резидентур советской внешней разведки и разведок союзных государств, в первую очередь, гэдээровской разведки, чехословацкой и других.

Добавлю, что начало работы в НАТО Ж. Пака в 1962 году явилось как бы продолжением не менее эффективной работы по этой организации другого агента внешней разведки Хью Дж. Хэмбелтона, проникновение которого в НАТО было успешно осуществлено в 1956 году и продолжалось целых пять лет по 1961 год включительно.

Хэмбелтон был завербован в начале 50-х годов, под руководством парижской резидентуры он завершил свое образование, защитил докторскую диссертацию по экономике в Париже и смог внедриться в НАТО. Поступив туда на работу и руководствуясь указаниями разведчиков, он уже через полгода получил доступ к секретным материалам НАТО и начал поставлять большое количество важной разведывательной информации. Передав в общей сложности за пять лет более тысячи документов первейшей важности, он ознакомил советскую внешнюю разведку с важнейшими секретами НАТО в тот период острой «холодной войны».

Немаловажным моментом повышения ценности разведывательной информации, добытой через Хэмбелтона, было то, что о его сотрудничестве с внешней разведкой узнали на Западе только спустя 18 лет после его ухода из НАТО, когда в 1979 году он был арестован англичанами. Поэтому, естественно, для западных спецслужб все это время было неизвестно, что конкретно из секретов НАТО оказалось в распоряжении советского правительства.

Невозможным оказалось для Запада точно установить это и после ареста агента, даже с его помощью, из-за давности лет. Ущерб для себя Запад смог оценить только в общей форме. Так что в этом отношении агентурная операция ТФП Хэмбелтона в НАТО оказалась равноценной безагентурной.

Интенсивность работы Хэмбелтона по передаче парижской резидентуре материалов НАТО видна на том, что, как сейчас стало известно англичанам от самого агента, для ускорения обработки и возвращения передававшихся агентом материалов, парижская резидентура организовала передвижную, на автомашине, фотолабораторию, которая подъезжала поближе к месту работы Хэмбелтона. В ней разведчик, можно сказать, «на месте» снимал фотокопии с объемистых документов и быстро возвращал их агенту для скорейшего водворения на место их хранения, сокращая возможность случайного обнаружения их отсутствия.

Союзнические нам разведки также интенсивно работали по агентурному ТФП в НАТО. В этом направлении им удавалось достигать успехов, в результате увеличились информационные возможности и у нашей внешней разведки, осуществлявшей с ними взаимный обмен разведывательными материалами.

Наибольшего успеха в этой области добилась разведывательная служба ГДР.

Помню, как в западногерманской прессе в 1980 году сообщалось о так называемой «агентуре любви», об агентах-секретаршах, работавших в различных западноевропейских учрождениях, завербованных восточногерманскими вербовшиками в результате любовной связи.

Так, например, в феврале 1979 года в Бонне была арестована Ингрид Гарбе, секретарь политического советника западногерманской делегации в НАТО, как агент разведки ГДР. Это вызвало большое волнение и опасения в Бонне, тем более что за три недели до этого другая немка, Урсула Лоренцен, помощник директора по операциям Совета НАТО, агент разведки ГДР под псевдонимом «Мозель», убежала из Брюсселя в Восточный Берлин, увезя с собой большое количество сверхсекретных документов. Этому «любовному» направлению деятельности разведки ГДР я уделю отдельный раздел в дальнейшем.

Уже после того как ГДР перестала существовать в качестве самостоятельного государства в 1990 году, появилось много других сообщений об успешном проникновении агентов ГДР в важные учреждения и центры Запада. В том числе упоминался агент Топаз — Рейнер Рупп — и его жена-англичанка Кристин-Анн под псевдонимом Тюркис, арестованные в Брюсселе 31 июля 1993 года.

Топаз и Тюркис оба совершили успешную операцию ТФП в НАТО. Топаз, начав работать в экономическом отделе политического департамента НАТО, стал регулярно поставлять сверхсекретную и суперценную разведывательную информацию. В свою очередь, Тюркис работала в Комитете военного планирования НАТО. Добываемая супругами информация сверялась и перепроверялась на семейном совете и затем направлялась в ГДР. Кроме того, Тюркис работала затем в отделе по проверке благонадежности сотрудников НАТО, что использовалось спецслужбами ГДР для обеспечения безопасности других агентов восточных разведок, проникавших в НАТО.

ТФП в НАТО этого семейного дуэта было большим успехом разведки ГДР и существенно дополняло информационные возможности по НАТО нашей внешней разведки.

За 12 лет активной разведывательной работы, с 1977 по 1989 год, эта супружеская пара «кротов» ГДР в НАТО переправила в Центр десять тысяч совершенно секретных документов по вопросам экономического, политического и военного характера. Интересно отметить успешную последовательность работы агентов ГДР в НАТО: до 1979 г. в течение десяти лет там действовала агент Мозель; сразу после нее включились в полноценную информационную работу Топаз и Тюркис. Причем как Мозель, так и Топаз, по оценке БНД, были блестящими примерами успешного ТФП разведки ГДР в НАТО, нанесшего огромный ущерб безопасности этой организации.

В 1994 году Топаз был приговорен к 12 годам тюремного заключения, а Тюркис к 22 месяцам тюрьмы условно (Ланский В. Агента «Штази» по кличке «Топаз» помогло раскрыть ЦРУ. Известия. 1993, 4 и 21 августа).

Эти примеры рождали у меня «добрую зависть», профессиональное желание и здесь, в Вене, найти возможность организовать ТФП, достойное подражания.

Бродя по венским улицам, я порою проходил мимо знакомых мне по адресному справочнику зданий иностранных дипломатических представительств, невольно прикидывая в уме, как можно было бы осуществить ТФП в одно из них.

Может быть, под влиянием слов нашего замечательного поэта Ф. Тютчева: «Есть некий час, в ночи, всемирного молчания» — мне нравилось рассматривать город в ночную пору, когда с улиц исчезала вечная дневная суета, прекращалось шумное движение транспорта. В такие часы «всемирного молчания» здания как бы выступали во весь свой рост и можно было без помех и не спеша рассмотреть их во всех подробностях. Многие архитектурные детали выступали на казавшихся днем гладкими и серыми стенах, задерживали на себе изумленный взор. Многие из них, особенно старинной постройки, являли собой какое-то спокойное достоинство, подчеркивая незыблемость своих крепко вросших в землю фундаментов, свое презрение к нашей человеческой суетливости.

Я неизменно любил проходить мимо Карлскирхе, расположенного недалеко от посольства, любуясь на вычурный силуэт этого собора на фоне темного неба. Перед его горделиво вознесшимся куполом, как бдительные часовые, возвышаются две монументальные колонны, почти у подножья которых красуется украшенный рядом малых колонн главный портал.

Эти две колоннады, обвитые винтообразно поднимающимися от основания к вершинам полосами, живо напоминал мне Рим. Там, стоя среди древних руин, я с немым восхищением разглядывал великолепную троянскую колонну-памятник, вокруг корпуса которого также винтообразно устремлялась вверх нескончаемая панорама с изображениями событий римской истории.

Да и купол Карлскирхе напоминал мне собор Святого Петра в Ватикане. Глядя на этот собор, я вспоминал древнейшие памятники римской архитектуры, на которые я не уставал смотреть, думая о судьбе тех римских цезарей и императоров, которые пару тысячелетий тому назад жили среди дворцов, от которых теперь остались лишь руины. А величественное творение безымянных мастеров — римских рабов — продолжает возвышаться над руинами.

Так же и в Вене, правители бывшей Австро-Венгерской империи оставили память о своей эпохе. И хотя их памятники не столь исторически значимы, как римские, но они не безымянны, и человечество сохраняет имена их творцов.

Восхищаясь собором Святого Стефания, куда мы заглядывали с женой послушать органную музыку, наблюдая в вечернее время очертания собора Святого Фотия, освещенные прожекторами, их остроконечные шпили на фоне ночного неба, мы часто размышляли об авторах этих творений, выражавших в них не только идеи церковных заказчиков, но и свои собственные думы и замыслы.

Думалось мне в эти моменты и об участниках, а подчас и авторах событий прошлого, попавших во всемирную историю. Дела их казались мне более значимыми, а события куда более величественными, чем наша современная действительность.

Мое сегодняшнее стремление добывать чужие секреты, также являющиеся порождением сегодняшнего дня, казалось никчемным, малозначимым элементом общей истории, о котором не принято петь гимны. Вот и тогда, в прошлом, и в Римской, и в Австро-Венгерской империях была разведка, которая порою совершала чудеса, выполняя задачи, поставленные ее хозяевами. А как мало мы знаем об этом!

Но разве так уж незначительна в жизни народов и для их истории роль разведки? Добывать правдивую информацию о текущих и грядущих событиях, помогать своему государству крепить оборону, вскрывая враждебные замыслы, опасные для блага твоего народа, — разве не является это активным участием в историческом процессе, достойным народной памяти?

Пусть об этом не сохранится конкретной памяти, зафиксированного историей следа, но общество должно знать, что в фундамент, на котором будет и далее развиваться мир, закладывается и наш кирпичик.

Облик ночной Вены, молчаливые камни зданий, которые излучают из своих затвердевших форм немеркнущие мысли прошлого, вливали в меня еще большую решимость преуспеть в намеченных планах и операциях.

Одна из таких операций зрела в моей голове и была нацелена на один мало заметный особняк, построенный еще в прошлом столетии, в царствование Марии-Терезии. Вернее. не на сам особняк, а на те тайны, которые в нем скрывались.

ОПЕРАЦИЯ «ОЛИМП»

Вскоре после вступления в должность руководителя венской резидентуры советской внешней разведки очередной почтой я получил только «для личного сведения» резидента ориентировку о том, каких государств шифрдокументы требовались для нашей криптографической службы. Документ был кратким, в нем в порядке важности перечислены капиталистические страны. При этом предлагалось в дальнейшем всю шифрованную переписку по теме шифров вести без упоминания национальной принадлежности, указывая только номера в соответствии с указанным перечнем.

Зная, какое первостепенное значение во внешней разведке придавалось добыче иностранных шифрдокументов и информации об используемых западными государствами криптографических аппаратах и электронном оборудовании, я наметил рабочий план предварительных мероприятий по изучению венского дипломатического корпуса. В нем намечалось тщательно изучить те иностранные объекты, посольства, консульства и торговые представительства, которые относились к государствам, указанным в ориентировке Центра.

При этом, зная об операции «Карфаген», а также имея опыт операции «Сирена», я наметил изучение возможности ТФП в любом из вариантов: классическом и без участия агентов; смешанной операции с изъятием документов при помощи агентуры, по типу операции «Карфаген»; и, наконец, ТФП в хранилища шифров только через агентуру.

В указанных целях, исходя из требования максимальной конспирации, пока не привлекая других разведчиков, я лично просмотрел весь агентурный и оперативный аппарат резидентуры. Выяснил, что имевшийся у нас надежный агент Эн, работавший в австрийской госполиции, имел естественный доступ к служебным архивам, относившимся к иностранным объектам. Через него представлялась возможность собрать подробную информацию об интересовавших резидентуру в указанном плане иностранных посольствах.

В целях зашифровки перед агентом нашего конкретного интереса, через разведчика, руководившего агентом Эн, было поручено собрать все возможные сведения об обстановке вокруг двух десятков иностранных дипломатических представительств, включая и те шесть-восемь, фигурировавших в указаниях Центра.

Через ряд других агентов, вращавшихся в дипломатических кругах или работавших на технических, подсобных должностях в отдельных посольствах, таких, как наш агент Амур, участвовавший в операции «Сирена», резидентура приступила к изучению работы интересовавших нас представительств. При этом уделялось внимание тому, как ведут себя главы этих учреждений в выходные и праздничные дни, кто в нерабочее время остается в служебных помещениях, когда послы и другие ответственные дипломаты выезжают на более или менее длительное время из страны, например, в отпуска.

Одновременно ряду разведчиков, в первую очередь, имевших опыт наружного наблюдения, я поручил провести наблюдение за зданиями интересовавших меня посольств, установить обстановку в их ближайшем географическом окружении, посты полицейских, режим дорожного движения и прочее.

В результате такого подготовительного изучения я смог отобрать три объекта, значившиеся в ориентировке под номерами 2, 4 и 5, которые представлялись наиболее оптимальными с точки зрения возможности осуществления операции ТФП первого или второго вида.

Одновременно резидентура работала по подбору кандидатов для возможного агентурного ТФП в указанные объекты по третьему варианту.

Понимая все особые трудности ТФП без какого-либо участия агентуры, в центр была направлена просьба выяснить через другие резидентуры внешней разведки, в первую очередь в странах, обозначенных номерами 2, 4 и 5, о том, нет ли у них агентурных возможностей в МИД этих стран для получения интересовавших нас сведений о кадрах, работавших в Австрии в их представительствах. Нас интересовали возможные наводки на кого-либо в объектах 2, 4 и 5, об оценке послов, руководителей секретно-шифровальных отделов посольств (СШО) и т. д.

Совершенно неожиданно из Центра поступило сообщение, что резидентура внешней разведки в стране № 2 имеет проверенного агента — технического сотрудника министерства иностранных дел Гермеса. Агент однажды сообщал резидентуре, что его уговаривали выехать на работу техническим работником в какое-нибудь посольство. Гермес по специальности электротехник и освоил электронное оборудование дипломатических представительств, в том числе и используемые ими сигнальные и защитные устройства.

Естественно, мы доложили Центру, что посольство № 2 по проведенной нами проверке может явиться объектом нашего ТФП. Поэтому настоятельно просили поручить резидентуре в стране № 2 принять меры к тому, чтобы Гермес постарался выехать в Австрию.

Мы продолжили поиск подходящих кандидатов для привлечения к участию в ТФП. А через несколько месяцев на столе у меня появилась телеграмма из Центра, зашифрованная личным шифром резидента. Через полчаса я читал: «Гермес направляется МИД № 2 в Австрию. Условия связи с ним высылаем почтой. Продолжайте тщательное изучение объекта № 2 с известной вам целью. Шеф».

Лучшего сообщения из Центра я давно не получал. Начинался напряженный процесс подготовки и затем осуществления ТФП в посольство № 2, которое мы будем именовать «Олимпом». Со сложностями этого процесса я познакомился на операции ТФП «Карфаген». Операция «Олимп» оказалась для меня первой проверкой на практике накопленного до этого теоретического опыта в этой захватывающей области разведывательной деятельности. Предстояло держать сложный экзамен.

Агент Гермес, как показало его участие в операции «Олимп», не зря носил этот псевдоним. Его ловкость, сообразительность и способности были под стать его греческому мифическому предшественнику.

По ориентировке Центра Гермес был проверенным в сложных заданиях агентом. Резидентура № 2 прочила продвинуть его на дипломатическую должность. Шансы такого продвижения Гермеса были довольно реальными благодаря тому, что он являлся родственником одного из руководителей ведомства иностранных дел, протекцией которого агент как раз и воспользовался для получения назначения в посольство в Австрии. Это обстоятельство было нами использовано в интересах ускорения операции ТФП.

Гермес имел высшее техническое образование, но тяготел к дипломатии. Был холост, так как не желал осложнять семейными заботами свое положение до получения перспективной службы.

Учитывая сложность руководства агентом в процессе подготовки и осуществления операции «Олимп», я решил поручить эту задачу одному из наиболее опытных разведчиков контрразведывательного направления в резидентуре Петру. Предупредил Петра, что он должен решать все вопросы работы с Гермесом только лично со мной и делать это максимально самостоятельно, без привлечения других сотрудников резидентуры. Петр стал готовиться к установлению связи с Гермесом.

Для того чтобы Петр понимал важность работы с Гермесом и ответственно подходил к обеспечению безопасности встреч с этим агентом, я раскрыл ему замысел проведения с помощью Гермеса операции ТФП с целью изъятия шифров из «Олимпа». При этом указал ему на два возможных варианта: первый, после тщательного изучения обстановки внутри «Олимпа» и получения максимально достоверных сведений о системе охраны СШО посольства помочь физическому проникновению туда нашим спецагентам с тем, чтобы произвести вскрытие сейфов и копирование содержащихся там шифрдокументов; второй, произвести все эти операции с помощью Гермеса, тщательно инструктируя его, то есть примерно по схеме использования агента в операции «Карфаген».

Второй вариант, естественно, был для нас предпочтительнее, но значительно сложнее, так как совершенно неизвестным оставалось, сможет ли Гермес приблизиться к СШО, причем настолько близко, чтобы изучить действующие там охранные и защитные преграды, начиная с системы сигнализации, замков и запоров на входных дверях и кончая системой сейфов, в которых хранятся шифры.

Окончательное решение, какой вариант станет для нас рабочим, мы оставляли до знакомства с Гермесом, а через него — с внутрипосольской обстановкой в «Олимпе».

Место встречи с Гермесом было сообщено нами ранее в Центр вместе с условиями явки, поэтому Петр смог заранее разработать маршрут выхода на встречу, включающий особые меры безопасности, перепроверки на предмет выявления возможного наружного наблюдения со стороны противника.

По условиям встречи Гермес через месяц после приезда в Австрию должен был начать появляться в обусловленном пункте каждую вторую субботу месяца. По нашим расчетам, первая встреча с ним Петра должна состояться в начале мая, но агента на встрече не оказалось. Тот же результат ожидал нас в июне. Петр стал беспокоиться и предложил осторожно проверить в госполиции через агента Эн факт приезда Гермеса в страну. Однако я решил воздержаться, чтобы не подвергать опасности расшифровки наш интерес к агенту и к «Олимпу» даже перед таким проверенным агентом, как Эн. Решение оказалось правильным, Гермес вышел на встречу в июле, и наша работа с ним началась в форсированном темпе.

К этому времени мы уже обстоятельно разобрались во внешнем облике «Олимпа». В общих чертах это было трехэтажное здание старинной постройки не без претензий на архитектурное мастерство. К «Олимпу» примыкал тенистый сад, доступ в который мимо въездных ворот перед парадным подъездом «Олимпа» был довольно простым. Через невысокую металлическую ограду с боковой улочки можно было под покровом ночи без особых трудностей оказаться в саду, в тени старинных ветвистых каштанов, создающих плотную тень.

Основной подъезд выходил на довольно оживленную улицу, рядом находился постоянный полицейский пост. Помимо главного, парадного входа, в здании имелась одна дверь, постоянно запертая и не освещенная в ночное время. По нашему предположению, это был запасной выход. Рядом с дверью на уровне второго этажа имелось небольшое окно, постоянно занавешенное изнутри шторой. Заметить, была ли там решетка, снаружи не удалось. Все окна первого этажа имели прочные с виду металлические решетки. На окнах второго и третьего этажей их не было видно, однако наличие решеток не исключалось, особенно если где-то там размещалось СШО.

Уже на первой встрече Гермес обрадовал нас сообщением, что в «Олимпе» он встретил знакомого шифровальщика, который знал о его родстве с шефом в МИДе на родине и встретил его приветливо. Это счастливое для нас обстоятельство создавало реальные предпосылки приближения агента к помещению СШО. Гермес информировал, что, как он и ожидал, ему поручили обеспечивать все электронное хозяйство «Олимпа», включая охранную сигнализацию, освещение, работу телетайпа и телевизоров. Кроме того, советник посла предупредил его, что он будет пару раз в месяц дежурить в СШО в дневное время, во время отсутствия там шифровальщика.

Поскольку в дальнейшем развитии операции ТФП шифровальщик будет часто фигурировать в моем рассказе, назовем его для удобства Бахусом, чтобы он органично вписывался в обитель мифических богов и посла — Зевсом, как хозяина Олимпа.

Гермес проинформировал Петра, что в «Олимпе» на третьем этаже постоянно проживает только посол. Дежурство возле парадного входа в дневное время постоянно несет специальный швейцар-охранник. После его ухода включается сигнализация, за включение и выключение которой отвечает дежурный вахтер, который постоянно находится в небольшом помещении вблизи главного входа в здание. Действующая охранная сигнализация СШО, а также на всех окнах первого и второго этажей находится под его контролем. Включать и выключать ее в СШО имеет право только Бахус.

Имеющийся в «Олимпе» выход в сад постоянно закрыт изнутри на засов со специальным замком, ключ от которого хранится в СШО у Бахуса.

Петр поручил Гермесу составить детальный план «Олимпа» с указанием всех мест размещения его сотрудников, наиболее подробно описать СШО и расположение там предметов мебели, сейфов, наличие каких-либо аппаратов (шифрмашин, телетайпа, телефонов), схему охранной сигнализации.

Агенту было поручено идти на максимальное сближение с Бахусом, выяснить режим его работы, поведение вне службы, увлечения и хобби, слабости характера.

Некоторое время спустя Гермес уже мог доложить, что он близко сошелся с Бахусом, которого привлекала возможность пользоваться автомашиной Гермеса, на которой агент прибыл в Австрию. Гермес установил, что Бахус любит итальянское вино, охотно принимает приглашения агента на чашку кофе с рюмкой вина и вообще делится с ним своими интересами и проблемами. Так, он жаловался, что, являясь единственным шифровальщиком, лишен возможности воспользоваться отпуском даже во время отсутствия посла. При этом сообщил, что посол все праздники проводит в Швейцарии, где у него есть хорошие друзья. Там он иногда проводит до двух недель.

Сообщая эти сведения, Гермес отметил, что было бы целесообразно попробовать подсказать Бахусу, что он — Гермес — в свое время на специальных курсах знакомился с техникой шифрования и даже имел предложение стать кадровым шифровальщиком, но отказался. Он мог бы под руководством Бахуса быстро освоить шифровальное дело, чтобы на короткое время, пока не будет посла, подменить Бахуса и дать ему возможность передохнуть после тяжелой работы.

Петр одобрил идею агента, добавив, что можно предложить Бахусу воспользоваться во время отпуска его машиной, если Бахус согласится съездить на ней в Италию, и привезти «беспошлинно», как дипломат, вина себе и для Гермеса. Агент подтвердил, что он убежден в согласии Бахуса на такую сделку.

Одобрив действия Петра, я предложил ему готовить в случае положительной реакции Бахуса и посла осуществление ТФП по второму варианту.

В течение сентября-октября наш план получил определенные очертания. Агент преуспел в укреплении своих отношений с Бахусом. К концу октября в ответ на предложение Бахуса посол «Олимпа» направил в свою столицу запрос на согласие временно использовать Гермеса в качестве шифровальщика по совместительству, то есть без дополнительных расходов МИДа. Согласие было получено без задержки, чему способствовало письмо Гермеса своему родственнику с просьбой помочь ему хоть немного приобщиться таким образом к «дипломатической» деятельности.

В течение первой половины ноября Гермес не только успешно освоил уроки, данные ему Бахусом, но под его наблюдением самостоятельно зашифровал и расшифровал ряд телеграмм посла, присовокупив к своим обычным сообщениям и их содержание, которое оказалось интересным в информативном плане.

Теперь Гермес уже смог описать подробно содержимое сейфов Бахуса, их замков, сообщил, что и где хранится. Бахус показал ему и содержимое второго сейфа, где находились резервные шифрдокументы и новые шифрключи к ним в специальных упаковках. Гермес подробно описал, как выглядели эти упаковки.

На одной из ноябрьских встреч Гермес передал фотографии внешнего и внутреннего вида первого сейфа, которые он сделал во время «тренировочного» сеанса работы, отпустив Бахуса выпить кофе и вина в ближайшее кафе.

Теперь мы имели все необходимое, чтобы с помощью агента наши специалисты смогли беспрепятственно войти в «Олимп» во время ночного дежурства Гермеса. В Центр были направлены материалы для изготовления ключа к замку на засове двери запасного выхода, образцы упаковок резервных шифров, секреты электронных замков сейфов. Когда Бахус под давлением Гермеса попросил посла о недельном отпуске, приуроченном к отъезду посла из страны, то получил согласие при условии, что в его отсутствие Гермес обеспечит все необходимые шифровальные работы; разрешил посол и кратковременную поездку Бахуса в Италию.

Так мы узнали дату отъезда посла-последняя декада декабря-и на этот период запросили прислать в Австрию двух специалистов по вскрытию и закрытию специальных упаковок с шифрдокументами.

Приближался день, вернее, ночь «X», по завершении которой мы могли либо быть со щитом, либо на щите… Мы с Петром разработали до мельчайших подробностей план доставки специалистов через сад, их проникновение через запасной вход в «Олимп» и в СШО, где Гермес должен предоставить в их распоряжение все имеющиеся в СШО документы и секреты. Но мы имели в виду не только одну операцию ТФП в «Олимп», а обеспечение такой возможности на будущее, когда в «Олимпе» уже не будет работать наш агент Гермес. То есть проведение операции ТФП без участия агента.

В этих целях специалисты из Центра должны ознакомиться с системой охранной сигнализации и предусмотреть возможность ее отключения без помощи Гермеса. Надлежало им исследовать и небольшое зашторенное окно на первом этаже вблизи СШО с точки зрения использования его для проникновения в «Олимп» с целью открытия имеющимся ключом запасного входа.

В дни, предшествующие операции, я часто прогуливался с женой по улицам ночной Вены и лично издалека осмотрел «Олимп». Невольно мне показалось, что наш «Олимп» также неприступен для простых смертных, как и греческий. Но ведь и мы, думал я, не простые смертные, и нам положено дерзать не менее, чем греческим богам. Вот только о наших, нет, не подвигах, а деяниях едва ли кто когда-либо узнает. На этом в то давнее время я и остановил свои размышления, которые сейчас уже можно продолжить. И совсем по-другому.

Много тайных дел советской внешней разведки сегодня преданы гласности. Одни из них, постыдные, такие, как террористические акты, о которых недавно отважился громогласно заявить бывший исполнитель грязных замыслов Берии Судоплатов П. А. Исполнителями других — безусловно, великих — были беззаветно служившие интересам Отечества разведчики-нелегалы Абель, Бен и многие другие, чьи имена с гордостью ныне произносим. Вот мне и подумалось, что наша операция ТФП в «Олимп» тоже создавалась и осуществлялась во имя укрепления оборонной мощи Родины в ее противостоянии с противником в «холодной войне», во имя разоблачения антисоветской деятельности, к которой причастен был и «Олимп». Ведь даже еще не читая шифртелеграмм, исходящих из «Олимпа», мы знали многое об активной подрывной деятельности государства, которое представлял «Олимп», против нашей страны и всего социалистического содружества.

Когда же наше правительство узнало, благодаря добытым нами шифрам, о сокровенных секретах «Олимпа» и его конкретных делах и делишках в Австрии и с ее территории против стран Восточной Европы, ему стало легче противопоставить этим враждебным деяниям свои внешнеполитические акции. В этом и состоял наш служебный и патриотический долг перед Отечеством, это и помогало нам выдерживать немыслимое нервное напряжение, ведь любая случайность, не поддающаяся никакому учету, могла сорвать все наши усилия. Либо еще хуже, взорваться бурным дипломатическим скандалом, последствия которого для всех нас легко было предвидеть.

На последней перед операцией встрече Гермес сообщил, что Бахус с необыкновенной готовностью согласился на поездку в Италию за вином для Гермеса и перед отъездом подробно рассказал о содержимом обоих сейфов. Показал тщательно опечатанную упаковку с секретом замка от второго сейфа с резервными шифрдокументами, подчеркнув, что вскрывать эту упаковку он может только с разрешения посла или советника «Олимпа», показал, где хранится ключ от закрытого выхода в сад. Дал ряд советов, как Гермесу следует вести себя с советником, который проявляет излишнюю подозрительность.

С Гермесом был согласован график действий его и наших специалистов, точное время отключения сигнализации, открытия резервного выхода в сад и всех последующих действий наших специалистов. Были обусловлены сигналы «опасности», «начала операции», «благополучного ее исхода». Все сигналы Гермес должен подавать, включая и выключая свет в СШО.

Учитывая ранние декабрьские сумерки, начало операции было назначено на 11 часов ночи. К этому времени два наших исполнителя будут находиться в переулке у изгороди сада. По сигналу Гермеса они быстро окажутся в саду и через пять минут подойдут к запасному выходу. Точно в этот момент Гермес откроет дверь и впустит их внутрь «Олимпа». Далее специалисты действуют по своему плану: один обрабатывает первый сейф, открытый Гермесом, второй вскрывает пакет с секретом второго сейфа. Через 15 минут второй сейф должен быть открыт, и оба переключаются на обработку всего, что там хранится. На это должно уйти не более двух-трех часов. К двум часам ночи второй сейф должен быть уже закрыт, секрет его замка и замок — опечатаны. С ключа сделан слепок.

На обработку первого сейфа по плану отводился еще час и к трем часам утра при благополучном течении операции все должно быть завершено.

Еще один час остается на изучение системы сигнализации с участием Гермеса и проработку возможности ТФП через небольшое окно в соседней с СШО туалетной комнате. Завершение операции — не позже четырех часов утра.

Когда Петр, забрав обоих специалистов с собой, отбыл по маршруту выхода к объекту, мы обусловили оперативную сигнализацию о ходе операции и сигналы по рации для Петра от нас на случай опасности или каких-либо непредвиденных обстоятельств. Мне оставалось терпеливо ожидать первых сообщений о том, что операция «Олимп» началась благополучно.

Как докладывал Петр, примерно за пять минут до появления ожидавшегося сигнала Гермеса о готовности встретить и впустить наших людей в «Олимп», от него внезапно поступил сигнал, предупреждавший о том, что он не готов к этому.

Немедленно, как было обусловлено с Гермесом, Петр ретировался с исходной позиции вместе со специалистами и направился по резервному маршруту, о чем и сообщил мне условным сигналом. Оставалось ждать до двенадцати часов, когда будет предпринята вторая попытка входа в «Олимп».

В этот часовой промежуток вынужденного дополнительного ожидания я еще лучше понял переживания Анатолия Ивановича Лазарева, когда он, не зная, что произошло у агента при проведении операции «Карфаген», мучительно Дожидался утреннего сигнала от него. Такие ожидания, когда решается судьба твоих подчиненных и тщательно подготовленных операций, когда на карту поставлена твоя репутация, необычайно мучительны. Легче самому участвовать в деле, чем находиться в неведении о происходящем. Такие ситуации мне доводилось переживать не однажды, с каким же огромным облегчением в четверть первого часа ночи получил я лаконичное сообщение Петра, что все в порядке. Это означало, что наши люди вошли в «Олимп» и приступили к работе.

С этого момента выделенные мною разведчики вели усиленное наблюдение за окружающей «Олимп» обстановкой, готовые дать сигнал опасности в случае появления каких-либо признаков ее.

Эти ночные часы тянулись для нас страшно медленно. Но я не переставал мысленно следить за тем, как напряженно, экономя каждое мгновение, уверенно работают там, внутри «Олимпа», два наших мастера вскрытия, «олимпийских» секретов, привычными движениями многоопытных рук распахивая заветные для каждого разведчика шифрдокументы, которые скоро окажутся в распоряжении других, не менее опытных рук наших криптологов. Сознание, что наш общий труд будет многие месяцы помогать вскрывать тайны коммуникационных линий противника и давать важную информацию нашему руководству, было наградой за наши ночные бдения, нервное напряжение и переживания.

Уже под утро, когда стрелки часов показывали шестой час утра, Петр появился и доложил, что операция завершилась и всем можно отдыхать. Специалисты подтвердили Петру, что Гермес действовал четко по согласованному с нами плану и существенно облегчил им работу по вскрытию сейфов и их содержимого.

«Петру предстояла встреча с Гермесом вечером наступающего дня. Важно было выяснить причины отсрочки входа в «Олимп» и обстановку в СШО после операции. Тем более что через пару дней должен был вернуться из поездки в Италию Бахус и было важно дополнительно проинструктировать агента о поведении с ним. Нельзя было допустить малейшего шанса обнаружения Бахусом каких-либо следов проведенной операции.

Дальнейшая работа с Гермесом показала, что его положение не только оставалось прежним, но еще больше укрепилось. Бахус остался чрезвычайно доволен своим отдыхом и выразил агенту благодарность, обещая положительно рекомендовать его послу «Олимпа».

Как проинформировал нас Гермес, он был вынужден на час отложить начало операции в связи с неожиданным телефонным звонком советника посла, тот был намерен заглянуть в посольство и послать краткую телеграмму по важному вопросу. К одиннадцати часам он еще находился в «Олимпе», хотя уже ушел из СШО, где Гермес заканчивал зашифрование его телеграммы. Она действительно содержала важную для нас информацию о беседе советника на прошедшем приеме в другом натовском посольстве. Петр одобрил действия Гермеса и выдал ему крупное денежное вознаграждение.

Когда посол «Олимпа» возвратился и узнал от Бахуса о четком исполнении Гермесом обязанностей шифровальщика, он обещал направить в МИД рекомендации зачислить его на дипломатическую службу. Как мне стало известно, уже после возвращения из Австрии Гермес успешно сдал экзамены и был аттестован как дипломатический сотрудник, пока низшего ранга, но с зачетом стажа его работы в Австрии. Не менее успешно он продолжал сотрудничать и с нашей внешней разведкой.

Прочное положение Гермеса имело важное значение и для нас. Еще до его перевода из Австрии, операция «Олимп» с его участием проводилась еще раз, но сделанный ею задел обеспечил нашей резидентуре уверенное ТФП в «Олимп» уже в его отсутствие, в безагентурном варианте.

В результате успешного решения задачи по добыче шифрдокументов страны № 2 резидент и участвовавшие в операции «Олимп» разведчики, в первую очередь Петр, были удостоены высоких государственных наград.

Опыт проведения этой операции ТФП дополнил мое теоретическое представление о специфике такой деятельности практическими знаниями о том, как может проводиться ТФП в условиях капиталистической страны. Это было существенным дополнением того опыта, что я приобрел, изучая операцию «Карфаген». Операция «Олимп» помогла мне в дальнейшем при решении аналогичных ТФП во время работы в Польше, облегчила получение у Центра согласия на совместное проведение с поляками таких операций.

Слушая доклад Петра о встрече с Гермесом после завершения операции «Олимп», когда, по его словам, агент с энтузиазмом рассказывал о выполнении наших поручений, я задумался об этом психологическом феномене. С нескрываемой гордостью докладывал Гермес о том, как с его участием, по его подсказке проходила операция, и можно было подумать, что агент убежден: без него мы ничего бы не сделали. Ясно, что он считал свою роль если не решающей, то главной.

Видя это, Петр, как опытный агентурист, поддержал это настроение Гермеса, хвалил его за сообразительность и четкие действия, закладывая в его сознание еще большую готовность исполнять наши задания в будущем. Это был правильный психологический подход, подтвержденный длительной работой разведчика с агентами.

Вспомнился мне агент Жорж Пак, двадцать лет самым активным образом сотрудничавший с внешней разведкой не за деньги, не из идеологических убеждений, а лишь из собственного тщеславия. Он хотел играть заметную роль в исторических событиях, свидетелем которых был. В 1943 году, когда Пак был завербован советским разведчиком, будучи сотрудником администрации де Голля, передавая нам информацию о своем патроне и его действиях, он считал, что в известной мере своим сотрудничеством воздействовал сразу на двух влиятельных фигурантов международных событий — на Сталина и де Голля. Затем позже стал оказывать влияние на политику Хрущева в отношении Запада в период разгоравшейся «холодной войны», справедливо полагая, что предоставление исчерпывающей информации по НАТО способствовало воздействию на позиции как Советского Союза, так и Запада.

В чем лежали истоки этого тщеславия: в невозможности самому продвинуться на высокие посты и открыто влиять на события или во врожденном стремлении управлять из-за ширмы, оставаясь невидимым? Это не играло роли.

Я думал, какие чувства, кроме естественного служения Отечеству, патриотической гордости за свою Родину, вызывают такую глубокую заинтересованность, увлечение разведывательной деятельностью у меня, моих коллег. Ведь они, как правило, мало говорят о долге, обязанностях. Но подчас с каким энтузиазмом докладывают о достижении положительных результатов своих разведывательных действий.

Какие чувства рождаются в душе разведчика, когда он добывает самые-самые сокровенные секреты того или иного западного государства?

Раздумывая над этим, анализируя свои чувства в аналогичных ситуациях, я приходил к выводу, что они, эти чувства, были сродни тем же переживаниям и представлениям о своей роли, что имелись и у агента Пака.

Ведь читая переданные нам Гермесом шифртелеграммы посла «Олимпа», мы как бы приобщались к тем событиям, о которых докладывал посол своему министру иностранных дел. Невольно разведчик становился рядом с послом и его натовским собеседником, который теперь, по существу, сообщал свои важные сведения о действиях НАТО не только послу, но и разведчику. А когда передо мною лежали материалы о глобальных военно-агрессивных замыслах американского командования, добытые из американского диспетчерского центра во Франции в результате операции «Карфаген», разве рядом со мною мысленно не маячили фигуры американского президента, его государственного секретаря, других министров, толпа европейских союзников США в лице глав правительств, для которых предназначались указания и директивы главных заправил в НАТО.

Опять же вспомнилось мне, что я чувствовал, когда, будучи еще малоопытным разведчиком, в 1947–1948 годах являлся начальником англо-американского отделения в информационном управлении ПГУ. Тогда почти каждую неделю ко мне поступали из лондонской резидентуры материалы так называемой «замечательной пятерки». Читая протоколы заседания британского кабинета, состоявшегося еще только накануне, я не просто вчитывался в слова и содержание высказываний премьера и его министров, а воображал, что сам слушал их, как бы присутствовал на заседании. Ведь я невольно приобщался к сильным мира сего и, более того, мог позволить себе критическое отношение к их мыслям и оценкам с тем, чтобы свои критические замечания изложить в сопроводительной записке для нашего правительства. Как гордился я в тот момент, что принадлежу к разведке, способной добывать такую информацию.

Вот так невольно рождается чувство, что я не простой смертный, а что-то вроде настоящего греческого Гермеса, готового обвести вокруг пальца и самого хозяина Олимпа, как это нам удалось сделать с нашим земным «Олимпом». И мы, разведчики, оказываемся способными обмануть не только британского премьера, но и американского президента, и их спецслужбы. Разве не этого результата добились сотрудники советской внешней разведки, завербовав Эймса, оставив с носом и Рейгана с Бушем, и нынешнего президента Клинтона, и директоров ЦРУ Гейтса и Вулси.

Делясь с читателями этими мыслями, я далек от того, чтобы преувеличивать роль разведки. Нет, главным ее качеством, которое считаю очень важным, является ее общественная скромность. Дело разведки добывать сырье, фактические сведения, а политические выводы остаются за вершителями государственной политики. Это не исключает обязанность разведчика делать свои выводы, оценки и прогнозы, высказываемые для политического руководства. Но только в форме соображений и возможных предложений, а не о том, какие политические военно-экономические или иные решения следует принять.

Не могу не согласиться со словами английского писателя Джона Ле Карре (Ньюсуик. 1983. 7 марта. с. 45): «Довольно плохо иметь неэффективную разведку, но совсем не иметь никакой было бы катастрофично для государства».

Для принятия решений разведка не имеет ни полномочий, ни возможностей, да и никогда не должна иметь их.

В этом убеждает лишний раз опыт ежовско-бериевских попыток поставить разведку и спецслужбы над государством.

Пример Андропова, пятнадцать лет успешно руководившего КГБ и, казалось бы, аккумулировавшего в своих руках огромные властные возможности, особенно характерен. Он ни разу не дал повода ревнивому к своей властной монополии Брежневу заподозрить его в чем-то, подобном действиям предыдущих председателей КГБ — Серова И. А., когда он помог приходу к власти Хрущева, Шелепина А. Н. и Семичастного В. Е., замышлявших попытаться спихнуть «стариков». Ведь за эти действия и Серов, и Шелепин с Семичастным были «награждены» смещением со своих постов.

Более того, Андропов, став Генсеком, полностью доверился своему бывшему заместителю Чебрикову В. М., не пытаясь устанавливать над ним свой личный контроль путем окружения своими соглядатаями, как это делал Брежнев, приставив к Андропову двух своих доверенных — Цинева Г. К. и Цвигуна С. К. в качестве первых заместителей председателя. В этом сказалось еще одно позитивное качество Андропова: его доверие к своим подчиненным, основанное на уверенности в себе и своих способностях.

Уезжая из Австрии в октябре 1970 года, я увозил с собой новый опыт работы по немцам, против БНД, которая слыла одной из опытнейших специальных служб Запада и опасным противником, практический опыт борьбы с агентурой ЦРУ и, главное, опыт операций ТФП «Сирена» с ограниченной целью прослушивания и «Олимп». Последняя оказалась наиболее профессионально сложной, но опыт ее осуществления помог мне проводить классические безагентурные ТФП в течение длительного периода работы в Польше.

ГЛАВА V ПОКЕР СО СПЕЦСЛУЖБАМИ

Опыт — это черновик будущего. Иной раз будущее требует сотни черновиков.

Жюль Ренар


Я пишу эти строки по прошествии более десяти лет с того момента, как я покинул Польшу со всеми ее тревогами, экономическими и политическими бурями, с повседневными встречами с польскими коллегами, обсуждениями с ними конкретных оперативных дел и возникающих проблем государственной безопасности. Покинул атмосферу постоянных сообщений в Центр нашей внешней разведки, устных и письменных, с предложениями и отчетами, атмосферу поступающих из Центра указаний и запросов к нам, в представительство, и к польским спецслужбам. И все это касалось глубоко засекреченных дел и мероприятий, которыми занималось возглавлявшееся мною представительство КГБ СССР совместно с польскими специальными службами.

Казалось, тот мир горячих обсуждений агентурных разработок, операций ТФП, проблем, возникавших у польских коллег, с обеспечением безопасности страны на различных участках, в том числе и затрагивавших безопасность нашего государства, в частности советского воинского контингента, находившегося на территории Польши, и т. д. — все это ушло для меня в прошлое.

Теперь, уйдя на отдых, в отставку, после полувековой работы во внешней разведке, я мог бы и успокоиться. Пришло новое поколение разведчиков, и не одно. Они разрабатывают свои подходы, создают новые традиции, хорошо, если не отбрасывая из старых те, которые были так основательно проверены и утверждены многолетней практикой и многими выдающимися разведчиками-профессионалами. Им и двигать дальше дела разведывательные. Тем более что и внешние условия кардинально изменились за последние годы. Да и внутренняя ситуация для деятельности российских спецслужб теперь совершенно иная в России, нежели была в Советском Союзе.

Но, как любого человека, кто оказался в спецслужбе, приобщился к ее сокровенным делам, можно сказать, сросся с ее специфическими методами и атмосферой тотальной секретности, меня не покидает мысль о том, что все, что мне довелось решать и делать как за долгую разведывательную карьеру, так, особенно, за двенадцатилетнее пребывание в Польше, может быть интересным и поучительным для работающих сегодня во внешней разведке сотрудников. И в первую очередь операции ТФП. Какие ошибки допускались нами и каких успехов все же мы добивались — все это не должно кануть в Лету, следует довести до сведения тех, кто будет решать такие же задачи в будущем, хотя и в других условиях.

Такая разведывательная деятельность, которую я обозначил, как «проникновение», присутствует в любых операциях разведки в разной мере и объеме. Но имеются дела, где все начинается и заканчивается только проникновением, когда это действие является основным и решающим содержанием разведывательной операции. Проникновение на объект или в объект главного разведывательного интереса спецслужбы — от его успеха зависит все. А сама проблема безагентурного физического проникновения составляет особую и наиболее засекреченную часть деятельности разведки.

Вот таким операциям ТФП, которые я называю условно классическими, главным образом посвящены мои воспоминания о работе в Польше. Но прежде чем перейти к ним, мне представляется полезным подытожить мой предыдущий опыт, связанный с операциями агентурного ТФП, о которых я еще не успел рассказать в предыдущих главах.

Анализируя свой предыдущий опыт, который базировался на работе в капиталистическом мире, я понимал, что в дружественной, союзной стране мне придется искать новые пути подступа к новым объектам разведывательного интереса. Но как трудно оказалось ломать сложившиеся стереотипы мышления, рассматривать привычные задачи по-новому, с иных позиций и в иных условиях, а именно, с участием спецслужбы другого государства.

Как верно подметил эту трудность видный британский историк Арнольд Тайноби. Еще в 1966 году, оценивая будущее человечества как неизбежное общемировое объединение, уничтожение государств, ведущих к соперничеству и войнам, необходимость преодоления национализма и отказа от всех дурных привычек, он писал: «Голова все время застает сердце врасплох, ставя перед ним новые, революционные ситуации, которые сердце не готово воспринять» (Тайноби А. Изменения и привычки. Вызов нашего времени. Лондон, Оксфорд Университи Пресс, 1966).

Исходя из того неоспоримого положения, что даже при отмирании государств и других национальных образований их разведывательные службы отомрут последними, сойдут, так сказать, с государственного корабля по примеру капитанов — последними, я и решил ряд глав, предшествующих воспоминаниям о польском периоде моей деятельности, посвятить главным образом операциям агентурного ТФП в иностранные специальные службы, а также рассмотреть такие операции иностранных спецслужб против нашей внешней разведки.

Деятельность спецслужб и разведки, их противостояние, столкновения и борьбу вполне можно представить, как боевое сражение, но проводимое с использованием специфических средств. Недаром разведку называют невидимым фронтом.

В этих столкновениях соперничающих служб их агентов можно уподобить бойцам, действующим, как правило, индивидуально. Их руководителей — разведчиков — полевым командирам, а центры разведслужб — штабам, определяющим стратегию сражений.

Все тактическое руководство действиями на невидимом фронте в разведываемой стране осуществляется либо легальными резидентурами, либо самостоятельно действующими нелегальными резидентурами.

Такие сражения спецслужб достигали наивысшего накала в периоды острой «холодной войны», с участием таких ударных сил капиталистического Запада, как американское ЦРУ, британская СИС, западногерманская БНД, французская СДЕСЕ. Все они нацеливали свои основные силы и ресурсы против советской внешней разведки и ГРУ, причем главные удары доставались внешней разведке. Некоторая поддержка этой последней оказывалась разведками бывших социалистических государств, причем наиболее существенный вклад в борьбу против западных спецслужб вносила разведка ГДР.

История предвоенного и военного периода советской внешней разведки оставила богатейшее наследство в виде исключительно эффективных «кротов» в спецслужбах Британии, США, Франции и Германии. В британских спецслужбах этот ряд выдающихся «кротов» возглавляет Ким Филби, завербованный советскими разведчиками-нелегалами А. Орловым и А. Дейчем, и члены его «пятерки», привлеценные Дейчем с помощью Филби. Дейч, согласно архивам КГБ, всего завербовал в Англии для внешней разведки 17 агентов. Но об остальных 12 архивы КГБ пока хранят тайну (Царев О., Костелло Д. Роковые иллюзии. М.: Международные отношения, 1995).

Согласно этому же источнику (архивы КГБ), Орлов, а под его руководством и талантливый разведчик А. Коротков до отъезда Орлова из Франции в Англию работали там также по проникновению во французские спецслужбы. Но кого они там завербовали, архивы внешней разведки также молчат.

Работал в Европе и Дейч и другие опытные разведчики-нелегалы. Не случайно изменник Голицын назвал мифическую группу «кротов» «Сапфир», внедренных внешней разведкой во французские спецслужбы.

Не знаю, так ли она называлась и кто в нее входил, но ясно, что под этим весьма, к счастью, общим названием скрываются не менее эффективные «кроты», отголоски деятельности которых доходили и до ушей изменников. Но вскрыть их западным контрразведкам не удалось.

Не менее успешно советская внешняя и военная разведки, как показывает пример так называемой «Красной капеллы», действовали в Германии. Активно осуществлял операции ТФП в американские спецслужбы разведчик-нелегал Ахмеров И. А., работавший в США с 1934 по 1945 год с перерывом в 1940–1941 годах.

Кроме того, во всех этих странах действовали и легальные резидентуры во главе с такими опытными разведчиками, как Журавлев, Кукин, Горский, Лысенков, Зарубин.

Сейчас положение на разведывательном фронте изменилось кардинально. Теперь появилась возможность направить объединенные усилия внешней разведки и западных спецслужб против общих противников в виде международного терроризма, наркобизнеса, незаконных торговцев оружием и на другие цели, стоящие на пути сохранения спокойствия в мире.

На прежнем фронте противостояния разведок для российской внешней разведки произошли существенные негативные изменения. Ее лагерь покинули бывшие союзные спецслужбы, перешедшие теперь на сторону бывших наших противников. Спецслужбы во вновь возникших независимых государствах, входящих сейчас в СНГ, еще крайне слабы и прежде всего требуют от внешней разведки содействия, не давая со своей стороны какой-либо ощутимой помощи в противостоянии западным спецслужбам.

Эти изменения оказывают заметное влияние на осложнение условий для деятельности внешней разведки. Российская внешняя разведка теперь выполняет функции «заградительного» отряда против поползновений на государственные секреты в области обороны, научно-технических исследований и экономики, ведь бывшие наши противники отнюдь не собираются прекращать разведку против России. Хотя, конечно же, их разведывательная деятельность приняла более спокойный, можно сказать, цивилизованный вид.

Но еще не так давно упорная и напряженная борьба между внешней разведкой и ее западными соперниками, в первую очередь, ЦРУ шла не ослабевая. В том числе и в бывших социалистических государствах — союзниках СССР. Там, совместно с местными спецслужбами, внешняя разведка осуществляла многие разведывательные операции, в том числе и такие дерзкие, как безагентурные ТФП, о которых речь пойдет в дальнейших главах.

ОПЕРАЦИИ ТФП В СПЕЦСЛУЖБЫ

Создание возможностей для получения информации о деятельности противостоящих иностранных специальных служб является для любой разведывательной службы жизненно важной задачей. Завербовать сотрудника «чужой» спецслужбы либо внедрить в нее своего агента — высоко престижное достижение для разведчиков.

Имея своих «кротов» в СИС и БНД — К. Филби, Д. Блейка, X. Фельфе — советская внешняя разведка обеспечивала безопасность и надежность своей работы в Великобритании и ФРГ. Такую же роль долгие годы выполняла во Франции группа, называемая на Западе именем «Сапфир», созданная внешней разведкой в СДЕСЕ, и агент Эймс, действовавший как один из активнейших «кротов» внутри ЦРУ.

Но эта же задача, решаемая с не меньшей энергией и настойчивостью другими разведками по отношению к внешней разведке и ГРУ, несет в себе и чрезвычайную опасность для наших спецслужб. Защищаться против нее наиболее эффективно можно только с помощью своих «кротов» в недрах той службы, которая внедряет своих агентов в внешнюю разведку. Лучшим подтверждением этому является пример Эймса, вскрывшего, как утверждают руководители ЦРУ, не менее десяти их «кротов» в наших службах. И напрасно некоторые американские аналитики, занимавшиеся расследованием деятельности ЦРУ в связи с арестом Эймса, пытаются всячески принизить значение вербовки его внешней разведкой, ссылаясь на оценку его коллегами как слабого работника. Если он был так слаб, то как же его продвигали вплоть до одной из самых важных в службе должностей руководителя контрразведки? (Уоллкотт Д., Даффи Б. Сокровенные тайны ЦРУ. Ю.С. Ньюс энд Уорлд Рипорт». 1994, сентябрь).

В той же публикации делается попытка дискредитации внешней разведки путем своеобразного сваливания вины за слабую работу ЦРУ на «коммунистические секретные службы». Видите ли, ЦРУ «заразилась» от этих служб и их «болезнями». И это утверждается в то время, когда большинство американских серьезных авторов как раз и считают, что внешняя разведка активнее, оперативнее и смелее решала свои задачи по противодействию ЦРУ, но действует осмотрительнее, чем американская разведка.

Не об этом ли говорит деятельность Филби, Абеля, Фельфе и других, операция «Карфаген», вербовка Прайма, Ховарда, Уокеров и, наконец, Эймса?

Сами же авторы подтверждают, как ЦРУ позорно провалилось в противостоянии спецслужбам ГДР и Кубы. Уже в 1990 году группа сотрудников ЦРУ отправилась в Берлин для ознакомления с архивами бывшей восточногерманской разведки.

ЦРУ обнаружило, к своему изумлению, что их восточногерманские агенты, за небольшим исключением, были перевербованы контрразведкой ГДР и превратились в агентов-двойников. Стало ясно, как заключают авторы, что «самой большой ошибкой ЦРУ была колоссальная недооценка брошенного вызова». То же самое на кубинском направлении: «Все агенты, которых ЦРУ завербовало на Кубе, на самом деле работали на кубинцев, а американцам передавали дезинформацию». Таким образом, пишут авторы, «целое подразделение оперативного управления ЦРУ в течение 20 лет руководило абсолютно бесполезной сетью агентов и ничего при этом не обнаружило». И ЦРУ тратило на «своих» кубинских агентов миллионы долларов (Уоллкотт Д., Даффи Б. Сокровенные тайны ЦРУ. Ю.С. Ньюс энд Уорлд Рипорт». 1994, сентябрь).

Эти оба примера показывают значение проникновения в агентурную сеть разведслужбы противника, хотя оно и не решает всех тех задач, которые достигаются операциями ТФП в саму разведывательную службу.

История советской внешней разведки содержит много примеров, ряд из которых уже был приведен в первых главах. Можно добавить, что и в далекой истории российских разведывательных служб таких примеров было немало, хотя не всегда при этом речь шла об агентах, служивших в разведке, а о лицах, либо лично исполнявших разведывательные функции, либо пользовавшихся результатами деятельности таких служб.

Думаю, не всем читателям известно, что сам император Александр I в 1805 году пользовался услугами начальника разведки Австрии Карла Шульмайстера в качестве своего платного информатора. Еще более красочной фигурой был другой его информатор — французский князь Талейран, имевший для конспирации смешную кличку Анна Ивановна. Правда, никто из историков не удивляется этому факту. Анна Ивановна, бывший министром иностранных дел Французской республики, предал эту республику Наполеону, затем предал самого Наполеона Бурбонам, а через полтора десятилетия предал и Бурбонов, перейдя на службу к королю Луи Филиппу Орлеанскому.

Когда князь умер, шутники гадали: «Талейран умер? Интересно узнать, зачем ему это понадобилось?»

Из приведенных мною более поздних операций агентурного ТФП в спецслужбы наиболее интересными, не говоря о блестящем примере К. Филби, являются дело Редля, Д. Блейка, X. Фельфе и конечно же операция «Карфаген». Сравнимой с внедрением в СИС группы Кима Филби, безусловно, является оставшаяся за кадром история внедрения во французские спецслужбы группы «Сапфир», участники которой избежали раскрытия, оставив свою многообразную деятельность неизвестной Западу. Более того, ее руководитель оставил после ухода с активной разведывательной работы хороших наследников во французских спецслужбах, которые еще многие годы успешно продолжали исполнять его роль «ангела-хранителя» советских разведчиков и их агентов во Франции. Об этом свидетельствует, например, беспрепятственная работа в течение двадцати лет агента Пака. Такое же наследие осталось внешней разведке и в США как результат нераскрытой американской контрразведкой деятельности нелегальной резидентуры Билла (псевдоним разведчика Ахмерова) и, конечно же, от Кима Филби также по США, а более конкретно, по ЦРУ и ФБР. И пусть не смущает тебя, читатель, что я вновь возвращаюсь к имени Филби, о котором так много написано. То, о чем я рассказываю, не нашло должного освещения ни у нас, ни в публикациях за рубежом. Но начать нужно с операции ТФП в британские службы еще в довоенное время, блестяще начатое под руководством разведчика-нелегала Александра Орлова, имевшего во внешней разведке (тогда ИНО НКВД) псевдоним Швед.

ОПЕРАЦИЯ «ШВЕД»

Хорошо помню, как в самом начале моей работы во внешней разведке, в 1939 году, в нашем коллективе мы обсуждали дело «изменника» Александра Орлова, который, являясь представителем НКВД в Испании, перебежал летом 1938 года на Запад. Так он и числился предателем-изменником до начала 1950-х годов, да и многие последующие годы.

В 1939 году мы знали, что Швед при бегстве оставил письмо-предостережение на имя Сталина, в котором сообщал, что если его родственники, оставшиеся в СССР, не подвергнутся репрессиям, а против него НКВД не будет пытаться предпринимать террористических акций, то он, обладая большим количеством государственных секретов, будет соблюдать молчание. К письму Швед приложил перечень, как об этом пишут сейчас, «сталинских преступлений». Действительно, об Орлове в течение долгого времени ничего не было слышно на Западе, пока в 1953 году американский журнал «Лайф» не начал публиковать его книгу «Тайная история сталинских преступлений». В этом отношении Орлов сдержал свое слово до смерти Сталина.

Но самое удивительное касалось тех профессиональных тайн, в том числе и тайны «пятерки Филби», которые знал Швед как руководящий сотрудник внешней разведки. И в целом до конца своих дней Швед не выдал тайн внешней разведки противнику.

Сама исключительная ценность для внешней разведки и СССР в целом этой «пятерки» свидетельствует о том, что Швед никогда не был ни предателем, ни изменником своей родины и своему служебному долгу. Помимо «пятерки Филби», Швед владел многими другими профессиональными разведывательными секретами, которые сохранил и не выдал, несмотря на усилия ЦРУ и ФБР. В том числе он скрыл от американских спецслужб, что знает Абеля, когда тот был арестован в США в 1957 году, и хорошо ему известного Морриса Коэна, которого он завербовал в Испании, когда тот был арестован в Англии как наш разведчик под именем Питер Крогер в 1961 году.

Вся трагическая судьба Шведа изложена в совместном российско-американском аналитическом труде, созданном в 1995 году по материалам архивных дел внешней разведки и американских спецслужб (Царев О., Костелло Д. Роковые иллюзии. М.: Международные отношения, 1995).

Какова же была его роль в деле «пятерки»?

Швед стоял у самых истоков ее зарождения. Начав работать во внешней разведке в 1926 году (тогда ИНО ОГПУ), он в 1934 году был направлен в Англию в качестве руководителя нелегальной резидентуры, поработав до этого разведчиком-нелегалом во Франции. Главной задачей резидентуры являлось проникновение в британские спецслужбы. Заместителем Орлова был другой замечательный разведчик-нелегал А. Дейч, который уже имел большой опыт вербовочной работы. Достаточно сказать, что за несколько лет пребывания в Англии он успешно завербовал 17 агентов, в том числе активно участвовал вместе со Шведом в вербовке Филби, затем с помощью Филби до отъезда Шведа в октябре 1935 г. завербовал второго члена пятерки — Дональда Маклина.

Затем Швед продолжал руководить деятельностью нелегальной резидентуры из Центра. Под его руководством Дейч через Маклина в конце 1935 года привлек к сотрудничеству с внешней разведкой Г. Ф. Берджеса — третьего участника «пятерки».

В дальнейшем Швед руководил действиями Дейча по формированию группы Филби и активно поддерживал его предложения в Центре. Так, Берджес привлек к сотрудничеству с советской внешней разведкой четвертого члена группы — Энтони Бланта, сотрудника британской контрразведки МИ-5. Последний по просьбе Берджеса свел его с сотрудником МИД Англии Джоном Кернкроссом, которого после обработки Берджес передал в начале 1937 г. на связь Дейчу как пятого участника группы.

Приобретение Бланта явилось первым конкретным результатом ТФП группы в английскую СИС, ее контрразведывательный аппарат МИ-5. Блант, как старший офицер МИ-5, имел доступ к совершенно секретным материалам проекта «Ультра» (перехват иностранных коммуникаций), передавая разведывательную информацию, получаемую по этой линии.

С началом войны, в свою очередь, Кернкросс стал сотрудником сверхсекретного Штаба правительственной связи (ШПС) в Блечли-парке, и через него пошел поток совершенно секретных разведывательных материалов из ШПС, в том числе и по «Ультра». В частности, Кернкросс сообщил в 1943 г. чрезвычайно важную актуальную информацию о германских планах подготовки к Курской битве.

Сам Филби при содействии Берджеса через его связи в МИ-6 связался с британской разведкой, начав работать летом 1940 года в отделе особых операций (подготовка диверсантов для засылки в тылы немцев), после ликвидации которого в 1941 году был переведен на работу в МИ-6. Не прошло и трех лет, как в 1944 году Филби был назначен начальником секции СИС по борьбе против СССР.

Таким образом, начатая Шведом вместе с Дейчем операция по ТФП в английские спецслужбы к началу Великой Отечественной войны была успешно завершена. Два члена группы — Филби и Блант — стали сотрудниками СИС, третий член группы — Кэрнкросс — сотрудником самой засекреченной британской службы ШПС, а два остальные — Маклин и Берджес — сотрудниками МИДа Англии, являющемся прикрытием МИ-6.

О дальнейшей работе замечательной «пятерки» во славу внешней разведки написано много серьезных исследований. Но поскольку главные члены группы — Филби, Берджес, Маклин — своевременно вышли из-под контроля британских спецслужб и стали для них недосягаемы, думаю, что до главного противнику так и не удалось докопаться. Правда, признание Бланта в сотрудничестве с советской внешней разведкой кое-что дополнительно раскрыло британской контрразведке.

Последняя работа об Орлове, как резиденте Шведе позволила англичанам и американцам узнать правду о начальной стадии организации этой удивительной разведывательной группой Филби.

ОПЕРАЦИЯ «ТРИ КАРТЫ»

Название операции навеяно моей любимой оперой Чайковского «Пиковая дама». В качестве карт подразумеваются три разведывательные службы: внешняя разведка, британская СИС и американское ЦРУ. Причем козырной является наша служба, единственная из трех вышедшая победительницей из совместной игры с важным выигрышем. Эту аллегорию я позволил себе, так как, в противовес герою оперы Герману, потерпевшему жестокое поражение, Ким Филби, несмотря на неблагоприятно сложившиеся обстоятельства из-за угрозы провала его сотрудника Маклина, вышел из противостояния со своими мощными соперниками победителем, внеся существенный вклад в работу советской внешней разведки.

Таким образом, главным действующим лицом этой операции был Ким Филби и, хотя этот эпизод касается только краткого, менее трех лет, периода из почти тридцатилетней разведывательной деятельности ставшего всемирно известным советского разведчика, результаты его заслуживают особого внимания. Тем более что ни со стороны СИС, ни ЦРУ и ФБР этому периоду в жизни Кима Филби не придали того серьезного внимания, которого заслуживала его роль хотя бы потому, что он свободно действовал как высокопрофессиональный разведчик в самой гуще сотрудников ЦРУ и ФБР, включая руководителей этих служб. Мне даже показалось, что такая реакция со стороны американских спецслужб явилась защитной, чтобы не поставить себя в крайне уязвимое положение наивной простушки, которую обвел вокруг пальца один советский разведчик.

Поскольку в оценке работы Филби имеется указанный выше незаполненный просвет, остановлюсь подробнее на этой стороне его деятельности. Но сначала не могу не высказать некоторые мысли относительно предшествующей жизни.

Отмечу тот важнейший факт, что как сам Филби, так и все члены его знаменитой пятерки, как видно из сказанного о Шведе, появились во внешней разведке в результате целенаправленной работы по приобретению так называемой «перспективной агентуры». Что же это такое?

Под этим определением имеются в виду такие кандидаты на вербовку, которые на момент их приобщения к сотрудничеству не имеют каких-либо заслуживающих внимания разведки информационных или оперативных возможностей. Но они по своим способностям, социальному и общественному положению своих родителей, по профессии, связям и знакомствам потенциально могут получить серьезные возможности для продвижения на интересующие разведку позиции.

Чаще всего таких кандидатов разведка находит среди студентов, особенно престижных учебных заведений, либо из числа молодых сотрудников государственных учреждений, начинающих журналистов, специалистов в области перспективных профессий.

Одним из таких перспективных молодых людей, попавших в поле зрения нелегальной резидентуры Шведа в 1934 году, и оказался Ким Филби, а затем и его товарищи по Кембриджу.

В дальнейшем упорная работа советских разведчиков с этими молодыми студентами после всесторонней проверки их личных качеств и способностей и привела к успешному выполнению поставленной в самом начале сотрудничества с внешней разведкой сложной задачи — проникновения в британские важные государственные учреждения. Среди целей ТФП на первом месте были СИС, Штаб правительственной связи, министерство иностранных дел.

Удачный выбор кандидатов в перспективные агенты, сделанный в 1934 году высокопрофессиональными разведчикаминелегалами Шведом и Дейчем, нашел подтверждение в том, что Ким Филби не только сам к 1940 году проник в СИС и в дальнейшем превратился из агента — источника информации в активно действующего советского разведчика, но и его четыре товарища оказались на важных постах — три в британских спецслужбах: Бреджес, Блант и Кернкросс, и один — Маклин — в Форин Офисе.

На этом примере успешного превращения перспективных молодых агентов в чрезвычайно ценных источников самой важной и актуальной информации из государственного аппарата убедительно доказывается обоснованность больших затрат энергии, средств и времени опытнейших разведчиков по воспитанию и подготовке таких кандидатов. Ведь всем членам «пятерки», в том числе и самому Киму Филби, потребовалось около восьми лет для достижения поставленных целей. А сколько опытных разведчиков выезжали за кордон для работы с ними, пока они не набрались профессионального опыта и не смогли уже самостоятельно решать разведывательные задачи.

Итак, Ким Филби, о котором написано немало, к концу 40-х годов достигает в СИС такого авторитета, что его кандидатура начинает считаться наиболее вероятной на пост начальника британской разведки МИ-6. Именно тогда, как достойного представителя СИС, в 1949 году, его командируют в Вашингтон для связи с ЦРУ и ФБР. Этот пост по своему значению являлся не ниже, чем заместитель начальника СИС.

Так началось еще одно агентурное ТФП, причем в самую опасную для советской внешней разведки спецслужбу — в ЦРУ. Этот эпизод в жизни Филби оказался для меня связанным с Польшей и относился к периоду моей работы в подразделении нелегальной разведки ПГУ (внешней разведки). Тогда я только начинал работу по созданию нелегальной разведывательной резидентуры в Соединенных Штатах.

В 1949 году как раз завершал свою подготовку в Польше молодой разведчик Гарри. Мы перебрасывали его в США под видом американца польского происхождения. В качестве подтверждения права на американское гражданство ему было дано свидетельство о рождении в США и сообщены сведения о родителях-поляках, в свое время эмигрировавших из Польши в США. После рождения сына семья вернулась на родину, где все члены ее, в том числе и настоящий сын, погибли во время немецкой оккупации.

Гарри, проявив находчивость и смелость, заручился согласием американцев на его «возвращение» на родину, нелегально бежал в Скандинавию, откуда в начале 1950 года сразу же перебрался в США.

К этому времени во внешней разведке решалась проблема организации надежной и безопасной связи с Филби в США. Учитывая положение Филби в качестве представителя британской СИС при ЦРУ и ФБР, с руководством которых он постоянно общался, наша связь с ним должна была исключать малейшую возможность обратить на себя внимание этих спецслужб.

Мое предложение использовать Гарри в качестве посредника между Кимом Филби и нашей резидентурой в Нью-Йорке было принято, и такая схема связи функционировала безотказно до отъезда Филби из США в середине 1951 года.

Хотя сама по себе история продвижения Гарри в США представляет интерес, но поскольку о ней я уже рассказал в своих воспоминаниях и она не имеет прямого отношения к теме о ТФП в спецслужбы, остановлюсь еще раз подробнее на роли Филби.

Оказавшись в Вашингтоне в качестве представителя СИС, Филби, советский разведчик, пришел в непосредственное соприкосновение со многими представителями не только ЦРУ, но и ФБР. Он оказался в центре совпадения интересов сразу трех важнейших в мире спецслужб, причем о его принадлежности к советской внешней разведке две западные разведки пока не подозревали. В этом было его огромное преимущество в игре в своеобразный разведывательный покер, в которой у нашего игрока были скрытые козырные карты.

Разведывательная деятельность Филби на протяжении более чем двух лет пребывания в роли представителя СИС нашла выражение прежде всего в подробнейшей оперативной информации о совместных действиях СИС и ЦРУ, и в первую очередь об их антисоветских замыслах, планах и конкретных операциях. При этом Филби не только информировал Центр, но и высказывал свои квалифицированные рекомендации о том, как эффективнее противодействовать враждебным и провокационным акциям Запада. Информация Филби о деятельности ЦРУ и, частично, ФБР была уникальной и бесценной.

Но главная цель, подсказанная внешней разведке самим Филби и умело им претворявшаяся в жизнь, состояла в другом: в закладке фундамента на будущее, в изучении кандидатов из числа сотрудников американских спецслужб на предмет привлечения их к сотрудничеству. При этом Филби исходил не только и, пожалуй, не столько из осуществления вербовки от имени советской внешней разведки, сколько, главным образом, от имени британской разведки. Тем более что такую «легенду» ему лично было легче и естественнее поддерживать. В этом отношении на руку Филби играло прочно завоеванное им доверие контрразведчика Джеймса Энглтона, позже ставшего руководителем всей контрразведки ЦРУ.

Филби правильно оценил этого главного «борца с КГБ», который уже тогда пользовался неограниченным авторитетом в ЦРУ и ФБР, зарекомендовав себя самым активным из инициаторов и организаторов поисков в ЦРУ «коммунистических агентов».

Дружба Филби и Энглтона, стремление последнего советоваться с нашим разведчиком, в том числе по проблемам безопасности в ЦРУ, были лучшей рекомендацией для всех остальных сотрудников этой службы дружить с представителем британской разведки.

Как пишет Брук-Шеферд: «Некоторые ведущие сотрудники, вроде Джеймса Энглтона, сидели, восхищаясь, у ног Филби… Их доверие к нему было полнейшим, что позволяло сообщать о всех американских операциях против советского блока» (Брук-Шеферд, Гордон. Штормовые птицы. Нью-Йорк, 1990).

В начале 50-х годов Энглтон еще не был главой контрразведывательной службы ЦРУ, но уже успешно шел к этому, по существу, второму по власти и значению посту в этой спецслужбе, который он занял в 1954 году.

Но уже тогда Энглтон, еще в 1944 году повстречавшийся в Англии с Филби, во всем ему подражал.

Когда Филби в 1949 году прибыл в Вашингтон, они стали встречаться регулярно раз в неделю, чтобы «за виски» обсуждать свои проблемы. Лучшей характеристикой искусства Филби завладевать доверием интересующих его людей и оказывать влияние на них могут быть слова Арнульфа Конради:

«Энглтон доверял Филби почти все, что знал сам, не получая от него взамен ничего. Сведения о ЦРУ, которые Филби, без сомнения, передал Советам, были настолько всеобъемлющими, что его биографы на полном серьезе считают, что после его разоблачения ЦРУ следовало бы распустить и создать заново» (Конради А. Жизнь и смерть Джеймса Хесуса Энглтона, который боролся с КГБ. Франкфуртер Алльгемайне Магазин. 1992, март).

О степени откровенности Энглтона перед Филби свидетельствуют другие слова этой же статьи. Автор справедливо отмечает, что вера Энглтона в Филби была настолько сильна, что после бегства в Советский Союз Гая Берджеса и Дональда Маклина и отзыва Филби в Лондон, где началось расследование его причастности к этому событию, Энглтон, бывший уже начальником службы контрразведки ЦРУ и развернувший небывалую охоту за «кротом», то есть агентами КГБ в самом ЦРУ, продолжал по-прежнему верить в невиновность Филби.

«Энглтон твердо верил в невиновность своего друга, — пишет А. Конради, — а когда двенадцать лет спустя, в 1963 году, тот сбежал в Москву и тем самым открыто заявил о себе как советском шпионе, это явилось для Энглтона страшным ударом. Он сжег все записи своих бесед с Филби, чтобы замаскировать масштабы утечки информации».

Читатель может представить себе, каковы могли быть результаты воздействия нашего легендарного разведчика на рядовых сотрудников ЦРУ, а также ФБР, если настоящий зубр американских спецслужб Энглтон, начавший свою разведывательную карьеру еще во время второй мировой войны в Управлении стратегических служб (УСС), не мог избавиться от навязанного ему Филби влияния в течение целых двенадцати лет, на протяжении которых не только британская, но и американская контрразведки вели безуспешное расследование с целью разоблачения Филби.

Позволю себе небольшое отступление для оценки этого необыкновенного психологического воздействия Филби на своих собеседников, партнеров и коллег из среды разведчиков.

С точки зрения психологии, взаимоотношение сотрудников противостоящих спецслужб относится к области конфликтной деятельности, которая характеризуется противодействием людей друг другу. В ней сталкиваются цели, интересы и стремления людей (Крогиус Н. В. К. психологии конфликтной деятельности. М.: Наука, 1976).

Внутренняя сторона такой деятельности является своеобразным психологическим взаимодействием ее участников, когда им приходится мыслить за другого, угадывать, как соперник рассуждает и принимает решения, и, предвосхищая его действия, определять свое поведение. При этом важную роль играет способность маскировать свои истинные цели и целенаправленно дезинформировать противника.

В разведке такая конфликтная деятельность относится к виду строгого соперничества, при котором ее участники преследуют диаметрально противоположные цели, а победа одного из них означает поражение другого.

Для достижения такой победы необходимо обладать способностью к максимально достоверному анализу ситуации и учету данных о противнике и собственном состоянии в каждый конкретный момент. Психологи отмечают, что в условиях ситуаций многих неопределенностей, когда чистый анализ их не может дать однозначного ответа, решающее значение в принятии решений приобретает человеческий фактор.

Вот такой фактор и присутствовал всегда у Филби. Он проявился необыкновенным образом в его скрытом противостоянии Энглтону и обеспечил поразительную для всех победу и полное поражение такого сильного в профессиональном плане соперника.

Не меньшую аналитическую проницательность и настоящие бойцовские качества Филби проявил в наиболее трудный и сложный период его отношений с СИС после бегства Маклина и Берджеса в Москву. Начались допросы Филби с целью вынудить его признаться в сотрудничестве с советской внешней разведкой. Дополнительные трудности для него создали показания изменника Петрова, перебежавшего на Запад в Австралии в 1954 г. и сообщившего о «кембриджской пятерке» советских агентов в Англии.

Огромная выдержка Филби и категорический отказ хоть в чем-то подтвердить свою причастность к бегству указанных двух советских агентов и к их деятельности заставили СИС оставить его в покое, уволив из спецслужбы. Вследствие правильного поведения Филби в создавшихся условиях и влияния его друзей в СИС его официально реабилитировали в 1955 году и даже использовали на разведывательной работе в Ливане.

Не располагая ни конкретными данными, ни желанием раскрывать что-либо по делу Филби, оставшееся неизвестным, могу лишь высказать свое мнение: не мог такой опытный разведчик не оставить надежное наследие своей двухлетней упорной оперативной разработки ЦРУ и ФБР. Тем более что многие из молодых сотрудников ЦРУ не могли не видеть в Филби образец сильного человека и, будучи привлечены заманчивыми посулами от имени СИС, верно служить ему, не догадываясь, кому на самом деле они служили. Вот в чем состояла реальная возможность агентурного проникновения в ЦРУ. Она нашла подтверждение и в деле Эймса, вербовка которого произошла уже после того, как Энглтон в 1974 году покинул ЦРУ, расписавшись в неспособности найти агентов КГБ, якобы внедренных в эту американскую спецслужбу.

Так что лично остаюсь убежденным в том, что потеря Эймса еще не означает потерю других наших агентурных возможностей в ЦРУ. Пусть новые энглтоны пытаются их искать. Если их усилия приведут к тому же гибельному для ЦРУ результату, что и действия Энглтона с помощью изменника Голицына, то буду только удовлетворен.

Коль скоро речь у меня шла о ТФП Филби в ЦРУ, несколько слов о его агентурном проникновении в британские спецслужбы, как о примере уникальной и успешной операции проникновения во все области практической работы всех британских специальных служб. Действительно, не только сам Филби достиг высоких позиций в британской разведке МИ-6, став, как я уже отмечал, фактически первым кандидатом на пост начальника разведки, но и члены его группы проникли в сверхсекретные службы: в криптографическую, Штаб правительственной связи — Кернкросс, в СИС — Блант и Берджес, на дипломатическую — Маклин.

Перед этим исключительным успехом советской внешней разведки бледнеют все другие достижения разведывательных служб как наших, так и западных. Исключительного успеха добился Зорге, но и его ТФП в японские руководящие центры было лишь частичным, а в немецкую спецслужбу — только периферийным.

Западные специалисты от разведки пытаются ставить рядом с Филби своих агентов, изменников Пеньковского и Гордиевского, но тщетно, даже сами они вынуждены признать, что такой результативности, как у Филби, не имела ни одна разведка в мире.

Отдельные разведчики и агенты внешней разведки добивались исключительных успехов. Такие, как X. Фельфе в Германии, агентурная группа Уокеров в США, агент Прайм в Англии, но их деятельность ограничивалась какой-либо одной областью, не нашла такого масштабного и комплексного характера, как у Филби.

В моем понимании только еще один советский разведчик — Ахмеров И. А. (условно «Билл»), нелегально работавший в США девять лет, приближается по размаху и многообразию своей деятельности к Филби. О нем пойдет речь далее.

Как раз, когда я писал эти строки о Филби, в ноябре 1994 года, по телевизору показали передачу об этом выдающемся разведчике, подготовленную писателем Боровиком. В целом было видно, что автор много поработал над темой, ему посчастливилось встречаться с Кимом, который даже немного приоткрыл перед ним свой внутренний мир, правда, совсем чуть-чуть, будучи очень сдержанным человеком.

И вот передача, которая могла бы выглядеть объективным изложением и оценкой жизни неординарной личности Филби, была испорчена объективным стремлением автора приспособиться к нашей теперешней ситуации.

Бросая реплики о «разочарованиях и сомнениях», которые якобы сопровождали жизненный путь Филби, автор в заключение упоминает предсмертное завещание, в котором Филби просил похоронить его в Москве и никогда, от кого бы ни исходили инициатива и просьбы о перезахоронении его праха в другой стране, не трогать его, оставив в стране, народу которой он беззаветно служил всю свою жизнь. Стоило автору сделать упор на слове «страна» и добавить от себя: «страна, которая спустя несколько лет перестала существовать», как вся жизнь и героическая деятельность Филби были сведены к нулю, к пустоте. Но разве от изменения названия страны российский наш народ перестал существовать, народ, духовным богатством которого так восхищался Ким Филби? Даже в самые тяжелые минуты своей жизни, а у кого их не бывает, он ни в мыслях, ни в поступках не изменял делу, которому служил, видя его олицетворение в сущности народных чаяний и стремлений к социализму, которые не исчезли с распадом географического образования Советский Союз и не исчезнут из души российских народов.

ОПЕРАЦИЯ «АНТИФАШИСТЫ»

Поразительный пример агентурного проникновения в целый ряд правительственных учреждения США, в том числе и в американские спецслужбы, являет собой деятельность разведчика-нелегала Ахмерова И. А. (в дальнейшем Билл). Ни сам он, ни выдающиеся результаты его деятельности не стали достоянием гласности вполне закономерно, поскольку, несмотря на масштабы длительности, они остались неизвестными и американской контрразведке, и довольно многочисленным изменникам, бывшим сотрудникам советской внешней разведки, перебежавшим на Запад. Только один из них, изменник Гордиевский, пытается что-то говорить о Билле, одну из лекций которого он якобы прослушал в Центре. Но его измышления не имеют ничего общего с действительной жизнью и делами Билла. Первая попытка написать правду о Билле — это мои воспоминания. Мне довелось очень близко соприкоснуться с этим замечательным человеком, опытнейшим разведчиком и моим долголетним коллегой по работе. В предвоенные годы я курировал в Центре работу Билла как руководителя нелегальной резидентуры в США, с началом Великой Отечественной войны провожал его снова на работу в США, а после войны мы вместе работали в подразделении нелегальной разведки ПГУ до самой его отставки.

Наиболее тесно мне довелось общаться с Биллом в период разработки нашей совместной антияпонской операции «Снег», которую я подробно описал в своих воспоминаниях.

Билл был настолько же неординарным разведчиком, насколько скромным человеком. Его обширный опыт работы в США и всестороннее знание обстановки в этой стране оставили глубокий след в моей душе и повлияли на всю мою последущую полувековую службу в разведке. Образ Билла-разведчика явился для меня примером, которому я стремился подражать в своих делах и жизни. Билл рассказывал мне много подробностей о своей разведывательной деятельности в США, особенно об интересовавших меня специфических условиях нелегальной разведки. Из общения с ним я вынес уверенность, что залогом его успехов было то, что так четко выразил любимый мой французский поэт и писатель В. Гюго:

Упорно верь в священные слова:
Честь, разум, совесть, долг,
Ответственность, права.

Да, эти слова можно считать девизом, которого придерживался Билл всю свою жизнь.

К сожалению, а быть может, лучше сказать, к счастью, я не могу подробно рассказывать обо всех разведывательных операциях, которые осуществил Билл за девять лет высокопродуктивной деятельности в США.

Скажу в общем плане, чтобы не причинить вреда интересам нашей внешней разведки и ущерба тем американским друзьям, которые сами или их родственники еще живы и которые имели какое-то отношение к делам Билла.

Первый период работы Билла в США охватывает предвоенные 1934–1939 годы. В этот промежуток Биллу удалось заложить хороший фундамент своей будущей работы, создав агентурный аппарат из ряда перспективных агентов. Это были прежде всего молодые американцы-антифашисты, работавшие в правительственных учреждениях: в государственном департаменте, в министерстве финансов, в службе гражданских чиновников (Civil Service), в военных министерствах. Уже тогда в США имелись различные информационные и разведывательные подразделения, например, в министерстве финансов, в госдепартаменте, в военных службах, Билл сумел организовать ТФП в них своих агентов. Вернувшись в США после начала Великой Отечественной войны, в конце 1941 года, Билл успешно решил задачу агентурного проникновения в созданное в 1942 году Управление стратегических служб (УСС). Опираясь на свой агентурный аппарат, работая только со своей женой, как единственным помощником, он стал получать и направлять в Центр обширную разведывательную информацию, поступавшую в правительственные органы США из различных стран, в том числе из воевавших против нас Германии и Италии, от имевшихся там американских разведчиков.

Кстати, операция ТФП в УСС заложила основы будущего успешного проникновения агентов советской внешней разведки в созданное в 1947 году (уже после отъезда Билла домой) ЦРУ, куда перешел ряд наиболее способных агентов Билла в УСС, заранее им ориентированных, поскольку он знал о предстоявшем расформировании УСС после войны.

Вот то, что сегодня можно сказать о деятельности Билла по операциям ТФП в американские спецслужбы. Следует добавить к этому еще то, что многие агенты военного времени из числа американцев-антифашистов, после войны расставшиеся с нашей разведкой в связи с победой и разгромом фашизма, вскоре, в результате развернутой американским милитаризмом «холодной войны», сами возобновили свое сотрудничество с нами. В этом сказались как настоящий патриотизм этих агентов, так и та большая воспитательная работа, которую проводил с ними Билл.

В заключение хочу подчеркнуть особую специфику операций по агентурному проникновению в спецслужбы, проводимых нелегалами. Одно дело, когда такие разведчики, как К. Филби или Д. Блейк, сами проникают в спецслужбы. Совсем по-другому складываются задачи организации таких операций с использованием агентов. Относительно легко было готовить Фельфе, он мог свободно приезжать в ГДР для тщательного инструктажа и подготовки, и совсем другое, когда агентов должен был готовить сам Билл в условиях строжайшей конспирации и обеспечения безопасности как лично своей, так и внедряемого агента. Малейшая ошибка могла привести к разоблачению агента, что создавало угрозу расшифровки и самого Билла и всей его резидентуры.

Но Билл успешно преодолел эти трудности, хотя они и вызывали чрезмерную нервную и физическую нагрузку. Он понимал, что это нужно было в интересах победы в жестокой войне его народа с фашизмом, и достойно выполнял свой долг. Я мог бы добавить, что во многом Биллу помогала вера в себя. Можно отнести к нему слова великого немецкого поэта:

Кто верить сам себе умеет,
Тот и других доверьем овладеет.
И вот — ему успехи суждены!

Так говорил Мефистофель Гёте.

ОПЕРАЦИИ ТФП В АМЕРИКЕ

Помимо двух указанных операций, на Американском континенте советской внешней разведке удавалось проникать, главным образом агентурно, с легальных и нелегальных позиций в такие засекреченные службы, как Агентство национальной безопасности и ЦРУ. О том, что это не голословные утверждения, свидетельствуют нижеприводимые краткие описания таких дел, как операция в области атомного шпионажа, проводившаяся двумя американскими агентами внешней разведки Моррисом и Лайонелой Коэн. Они стали всемирно известными как Питер и Хелен Крогеры, а работали в США под руководством не менее известного нелегала Р. Абеля. Упомяну также операцию проникновения в ЦРУ через ее бывшего сотрудника Ховарда в 1983 году и, конечно же, сотрудничество с внешней разведкой О. Эймса с 1985 по 1994 год.

Не говоря о делах, оставшихся для американцев неизвестными, наибольшее количество операций ТФП внешняя разведка осуществила в АНБ: это дела Бернера Ф. Митчела и Вильяма X. Мартина в 1958–1960 гг. и Кристофера Д. Бойса и его напарника Эндрю Д. Ли в 1973–1977 годах. Кроме того, военная разведка также преуспела, два ее дела, ставшие известными, представляют интерес с точки зрения успешных операций ТФП. Это дело криптоаналитика Виктора М. Гамильтона, в 1963 году объявившегося в Москве с сенсационными разоблачениями по АНБ и шумевшее в том же году дело о самоубийстве Джека Е. Данлопа, также сотрудника АНБ, умершего так и не разоблаченным агентом советской разведки. Это дело представляется наиболее интересным для характеристики успешных агентурных ТФП, поэтому я остановлюсь и на нем.

Как видно, «гордость» американской администрации, недоступное, сверхзасекреченное АНБ, уже только отдельными из указанных дел, например, Данлопом, была потрясена до основания. И напрасно ЦРУ и ФБР упрекали британские службы безопасности, допустившие безнаказанную деятельность агентов советской внешней разведки в Штабе правительственной связи, являющемся аналогом АНБ, в котором почти 14 лет действовал агент внешней разведки Прайм.

То, что Прайм вскрыл много общих англо-американских криптографических секретов, передав их внешней разведке, соответствует действительности. Но ведь и указанные выше агенты советских разведслужб раскрыли не меньше, а скорее больше, чем один агент Прайм. А какой ущерб нанес всем криптографическим секретам АНБ агент Уокер, группа которого совершенно безнаказанно действовала в военно-морском флоте США?

ДЕЛО Р. АБЕЛЯ

Не успел разведчик-нелегал Абель, выехавший в США в 1949 году, прибыть в Нью-Йорк, как мы поставили перед ним вопрос о необходимости взять под свое руководство пару агентов внешней разведки, участвовавших во время войны в так называемом «атомном шпионаже», связанном с очень сложной операцией агентурного проникновения в особо засекреченный объект — центр атомных исследований в Лос-Аламосе. Супруги Коэн — Лайонела и Моррис — осуществляли тогда связь с рядом агентов внешней разведки, работавших в этом центре, в том числе с одним из самых ценных из них — Перси. Именно он, а не Клаус Фукс, скончавшийся в 1988 году, предоставлял самую важную информацию по атомной бомбе. На связь с ним в особо режимный район, созданный американскими службами безопасности, выезжала Лайонела или, короче, Лона Коэн. Преодолевая многочисленные преграды, благодаря мужеству, хладнокровию и находчивости, она выходила из возникавших при этих поездках опасных ситуаций и благополучно доставляла бесценную информацию Перси. На более позднем этапе в работу группы «атомных шпионов», насчитывавшей до десяти агентов, включился и ее супруг Моррис Коэн, вернувшийся из американской армии в Европе, где он принимал участие в войне с гитлеровской коалицией и был ранен (Эггерт К. Агент Перси продолжает действовать. Куранты. 1991, 21 ноября).

В связи с возникшими осложнениями в положении ряда агентов, группа была временно законсервирована, в том числе и супруги Коэн.

В начале 1950 года связь с ними восстановил Абель и продолжил работу с теми из агентов их группы, положение которых оставалось надежным. Однако примерно через 10 месяцев работы по этой линии, в связи с арестом одного из агентов, знавших в прошлом Коэнов, в целях их безопасности и исключения возможного провала, оба агента были вывезены нами в Советский Союз. Абель сам продолжал работу с теми из агентов, кому не грозила опасность провала. Кстати, агента Перси, являвшегося основным источником информации по атомной проблематике, не затронули ни провалы других агентов, ни арест в 1957 году и осуждение Абеля. Он, как утверждал бывший его руководитель полковник Анатолий Яцков, а также связник-курьер Лона Коэн, скончавшаяся в Москве в январе 1992 года, продолжал благополучно работать и до сих пор жив и здоров. Но кто он — остается секретом архивов внешней разведки. Его жизнь и деятельность на пользу мира являет пример одной из самых успешных операций ТФП.

Супруги Коэн продолжили свою разведывательную карьеру, выехав вновь, теперь уже в Англию, в качестве разведчиков-нелегалов, чтобы принять участие в другой операции ТФП, получившей название «Портлендского дела», и стали всемирно известны, как супруги Хелен и Питер Крогер. Об этой операции пишу кратко ниже, а подробнее было изложено в моих воспоминаниях (Павлов В. Г. Операция «Снег». М., 1996).

Хочется добавить, что когда в 1963 году состоялся обмен Абеля на Гарри Пауэрса, ответственный работник ЦРУ выразил возмущение тем, что американцы «неоценимую ценность променяли на тарелку плохой чечевичной похлебки».

Действительно, Абель был не рядовым разведчиком. Он обладал огромный опытом разведывательной работы. Еще в довоенное время он нелегально работал в Европе. Во время Великой Отечественной войны он участвовал в подготовке кадров для работы в тылу немцев. Кстати, он принимал непосредственное участие в проводившейся НКВД масштабной агентурной операции «Прострел», сыгравшей важную роль в борьбе с немцами на Белорусском фронте (Решин Л. Без грифа секретно. Красная звезда. 1995, 23 сентября).

В заключение мне хочется сказать о той стороне талантов этого человека, которая не имеет, казалось бы, прямого отношения к профессии разведчика.

Самые яркие впечатления от личности советского разведчика Р. Абеля остались после встреч с ним у американского адвоката Донована, обязанного к нему с пристрастием присматриваться в силу профессиональной необходимости. Донована поразил интеллект подзащитного. Рудольф Абель обладал аналитическим складом мышления, увлекался решением математических задач, свободно владел несколькими иностранными языками, знал и ценил музыку. При всем богатстве его духовного мира, одну страсть и привязанность следует отметить в нем особенно — живопись. Он оставил целую коллекцию рисунков и картин, пейзажей и портретов. Этому увлечению он отдавал все свое свободное время. Находясь в американской тюрьме в Атланте, он овладел искусством шелкографии. Просматривая подготовленный к выпуску альбом, в котором собраны работы разведчика-художника, озаглавленный «О России и Америке», поражаешься широте и глубине восприятия мира и многообразию интересов художника-любителя.

ДЕЛО Б. МИТЧЕЛА И В. МАРТИНА

Специалисты-криптологи, работавшие в АНБ с 1957 года, были завербованы внешней разведкой в конце 1959 года. Примерно через год, 6 сентября I960 года, они оказались в Москве, где в Доме журналистов состоялась пресс-конференция с их участием. Они разоблачили подрывную деятельность АНБ, рассказали, как эта американская спецслужба перехватывала и читала зашифрованную корреспонденцию и сообщения не только противников, но и союзников США. Среди последних они называли Италию, Францию, Турцию, Югославию, Индонезию, Уругвай, Объединенную Арабскую Республику. Они утверждали, что АНБ регулярно читало секретную корреспонденцию более чем сорока государств.

Естественно, что еще до прибытия в Москву Митчел и Мартин передали внешней разведке ценную информацию о деятельности этой американской специальной службы в качестве подтверждения наличия в их распоряжении важных сведений для дела борьбы за мир, против грубого вмешательства американцев в дела суверенных государств. Они обоснованно опасались, что американские самолеты, выполнявшие задания АНБ по перехвату коммуникаций Советского Союза и с этой целью нарушавшие границы СССР, могли спровоцировать военный конфликт. Находясь в Москве, они передали очень важную, особо ценную информацию о работах АНБ в области криптографии.

Как оценивал один из руководителей Министерства обороны США, ущерб для безопасности самых важных секретов АНБ был огромен. Он был «наибольшим со времени, когда Клаус Фукс передал русским секрет атомной бомбы». Хотя здесь и преувеличивается роль К. Фукса, но слова эти свидетельствуют о том, как оценивали американцы это ТФП двух советских агентов в АНБ.

По свидетельству Д. Бамфорда (Бамфорд Д. Дворец головоломок. Лондон, Сигвик и Дженексон, 1982, с. 144–145), в конфиденциальном докладе конгрессу США этот провал американских спецслужб характеризовался так: «Соединенным Штатам на самом деле нанесли одно из самых худших нарушений безопасности во всей их истории».

ДЕЛО К. БОЙСА И Э. ЛИ

Эти два агента — сотрудники АНБ — напомнили мне в какой-то мере пример партнерской деятельности Митчела и Мартина, правда, если те оба были носителями ценнейшей информации и являлись равноценными специалистами-криптологами, то в данной агентурной паре только Бойс был источником информации, а его напарник Ли выполнял роль курьера-связника, доставлявшего советской внешней разведке добытые разведывательные материалы.

Сотрудничество этой пары американцев началось в апреле 1975 года, когда они были завербованы внешней разведкой.

Вербовка началась с контакта, установленного нашим разведчиком с Ли в Мексике. Через него был привлечен к работе и сам Бойс, вызвавший интерес из-за его службы в АНБ.

Отец Бойса, бывший сотрудник ФБР, рекомендовал сына для работы в Агентстве национальной безопасности, куда он и был принят клерком в так называемый «Черный кабинет», чрезвычайно засекреченное даже в системе самого АНБ шифровально-кодовое помещение, откуда по специальным зашифрованным линиям связи направлялась сверхсекретная информация в ЦРУ и другие ведомства и спецслужбы США.

С точки зрения оценки возможного ТФП в «Черный кабинет» заслуживает интереса описание его устройства, сообщенное Бойсом. Все помещение «ЧК» было заключено в сплошную бетонную оболочку. Чтобы попасть в него, нужно было прежде всего войти в здание и проследовать через три контрольные пункта с десятком охранников. После этого нужно было пройти мимо серии телевизионных камер, при помощи которых велось наблюдение с центрального контрольного пункта. Вход в сам «ЧК» преграждала специальная толстая стальная дверь, такая же, какие применяются в банках перед хранилищами индивидуальных сейфов. Эта дверь открывалась набором шифркомбинации из трех цифр, знали которую только несколько лиц.

За этой внешней дверью находилась еще одна стальная дверь, которая открывалась ключом.

Данное агентом описание «ЧК» напомнило мне другое специальное хранилище, описанное в операции «Карфаген». Там ведь тоже, с точки зрения технической защиты, американцы считали хранилище неприступным, однако внешняя разведка проникла в него. Думаю, что с помощью агента Бойса задача ТФП могла бы быть решена и по «ЧК».

Как сообщал Бойс, из «ЧК» шел поток особо засекречиваемой там информации из перехваченных через спутники и наземные станции источников. Эта информация зашифровывалась в «ЧК» на специальных машинах, ключи к которым и шифры менялись каждый день. Это как раз и входило в обязанность Бойса.

Через «Ч К» зашифрованная информация направлялась в ЦРУ и из ЦРУ — в другие подразделения спецслужб. Сообщения, проходившие через «ЧК», были многообразны, содержали секретные сведения, перехваченные спутниками-шпионами, обсуждения конструкций спутников и их изменений, обмен мнениями по системам и методам перехвата и тому подобные сведения.

Внешняя разведка получала от Бойса пленки с фотокопиями карт-ключей для шифрмашин на месяц вперед и массу конкретной информации, касающейся всей системы спутниковой разведки США и другой деятельности АНБ.

Успешная работа с этими агентами продолжалась до середины 1977 года, когда после двухлетнего сотрудничества произошел провал из-за оплошности курьера Ли и агенты были арестованы.

В июле 1977 г. Ли был осужден к пожизненному заключению, а в сентябре 1977 г. Бойса приговорили к сорока годам тюрьмы.

Информация, представленная агентом Бойсом, в значительной мере раскрыла многие стороны деятельности АНБ и способствовала принятию мер по более надежной защите линий связи Советского Союза. Одновременно сведения, поступавшие от агента, помогали внешней разведке более эффективно направлять свои усилия по дальнейшей разработке этого важного объекта США.

ДЕЛО ПЕЛТОНА

Эта операция ТФП в АНБ не является собственно проникновением, а сводилась к извлечению чрезвычайно ценной разведывательной информации постфактум.

Дело в том, что завербованный внешней разведкой в январе 1980 года Рональд Уильям Пелтон уже к этому времени уволился из АНБ, где он проработал четырнадцать лет, с 1965 по 1979 год. Но он обладал не просто хорошей памятью и огромным опытом криптоаналитика, а необычной способностью точно воспроизвести почти все документы, которые прошли через его руки за эти годы. В его феноменальной фотографической памяти сотрудники внешней разведки смогли воочию убедиться, когда он за время шестилетнего сотрудничества с нашей службой почти непрерывно восстанавливал по памяти огромное количество информации, включая такие данные, как параметры линий связи, проводной — телеграфной и телефонной, электронной и точные координаты мест перехвата линий связи иностранных государств, которыми занималось в те годы АНБ. Внешняя разведка организовывала встречи с Пелтоном специалистов из 8-го Главного управления КГБ, аналога американского АНБ, которые неделями записывали сообщения агента. Он сообщал им детально сведения об использовавшихся АНБ системах перехвата и дешифровки и другие всевозможные подробности американской электронной разведки. Именно он вскрыл еще действовавшую операцию под кодовым названием «Айви Беллз», в ходе которой американцы осуществляли съем информации с советского подводного кабеля, проходившего по дну Охотского моря.

Поскольку Пелтон был высококвалифицированным специалистом электронной разведки, а вся его информация излагалась им устно, включая и содержание самых секретных инструкций и других служебных документов, сотрудники 8-го ГУ поражались его способности воспроизводить содержание документов с указанием точных дат их выпуска в АНБ, в том числе и чисто технические материалы с массой цифровых данных. Проводившаяся ими проверка этих данных на практике ни разу не обнаружила каких-либо ошибок Пелтона. Примечательной особенностью сотрудничества Пелтона с внешней разведкой было то, что АНБ и другие американские спецслужбы, получая отдельные сигналы об утечке секретов, в течение шести лет не могли даже подумать, что источником является уже не работающий в АНБ человек.

Когда в один прекрасный день космическая разведка донесла им о замеченном скоплении советских судов над местом установки аппаратуры «Айви Беллз», американцы поняли, что это не было случайным, что к советским спецслужбам просочилась информация об их операции. Но как это произошло, американцы не знали, им оставалось только гадать, вплоть до ноября 1986 года, когда Пелтон был арестован.

Сотрудничество Пелтона существенно дополнило арсенал сведений внешней разведки об АНБ и создало новые импульсы по проведению операции ТФП в эту спецслужбу. Как резюмировал изложение этой вербовки, основываясь на оценках сотрудников АНБ, писатель Боб Вудворт, «если бы КГБ сам выбирал для себя агента в АНБ из числа тысяч сотрудников, он не мог бы выбрать лучшего сотрудника»  (Вудворт Б. Завеса: секретные войны ЦРУ 1981–1987. Нью-Йорк, 1987).

Поскольку у американской контрразведки не было больше случая узнать о возможных других операциях ТФП внешней разведки в АНБ, предоставляю американцам возможность гадать на эту тему, тем более что и приведенных примеров вполне достаточно, чтобы оценить масштабы проникновения нашей разведки в эту службу.

В то же время хочу отметить, что и наша военная разведка не упускала из виду этот объект, содержащий много важных для обороны нашего государства секретов. Об этом свидетельствуют два известных американцам случая действия агентов ГРУ в АНБ. При этом один них, а именно Данлоп, являлся уникальным в своем роде, и его агентурная деятельность в АНБ характерна с точки зрения возможностей ТФП в эту спецслужбу. Ниже привожу эти примеры. 

ДЕЛО «КУРЬЕРА АНБ» 

Это весьма поучительная история о том, как маленький человек, занимающий самую незначительную должность, может получить доступ к самым важным секретам учреждения, где он работает. Это особенно характерно для таких сверхсекретных организаций, как АНБ и ЦРУ. Как заметил автор книги об АНБ Д. Бамфорд (Бамфорд Д. Дворец головоломок. Лондон, 1982), доступ к самым важным секретам в таких организациях «тем больший, чем ниже находится чиновник». Сотрудники с наибольшим допуском из числа руководителей занимаются, как правило, только областью своей компетенции, в то время как нижестоящим приходится заниматься многим из того, что им поручают разные руководители.

Вот одним из таких маленьких людей в АНБ и оказался сержант Джек Данлоп, завербованный ГРУ.

Данлоп начал работать в АНБ в качестве шофера генералмайора Кловердэйля, помощника директора, начальника штаба АНБ.

В этот период Данлоп мог вывозить беспрепятственно, без досмотра автомашины на контрольных пунктах все, что хотел. Естественно, этой возможностью воспользовалась военная разведка.

Вскоре сержант был повышен и занял должность клерка, курьера-посыльного. В новом качестве курьера, доставлявшего особо важные материалы по различным адресам как внутри АНБ, так и вне, Данлоп имел доступ в различные подразделения и отделы, строго отделенные друг от друга. Теперь он оказался как раз таким человеком, обладающим «допуском повсюду».

Агент успешно сотрудничал с ГРУ около трех лет. Какие документы и сверхсекретные материалы, проходившие через его руки, оказались в распоряжении военной разведки, можно только представить. Наиболее вероятно, что военные разведчики проводили ТФП в ту секретную почту, которую Данлоп доставлял из АНБ в ЦРУ, министерство обороны, госдепартамент США. А пакетов с такими адресами ему доверялось перевозить множество, и не представляло особого труда проводить их «досмотр» и фотографирование.

Американской контрразведке не удалось получить каких-либо конкретных сведений о сотрудничестве с ГРУ от самого агента, который, попав под расследование из-за наличия трудно объяснимых больших расходов, в июне 1963 года покончил с собой. Не узнали бы американцы вообще о факте сотрудничества Данлопа с иностранной разведкой, если бы случайно, уже месяц спустя после его самоубийства, его вдова не обнаружила в доме тайник с хранящимися в нем секретными материалами АНБ. Значительно позже о факте сотрудничества Данлопа с ГРУ их проинформировал «крот» Поляков. Естественно, что расследование постфактум не могло много дать американцам. Единственным выводом, к которому они пришли, был тот, что «ущерб, нанесенный АНБ этим сержантом, превосходит ущерб, вызванный бегством двух специалистов Митчела и Мартина, в их оценке, раз в 30–40».

ДЕЛО ВИКТОРА М. ГАМИЛЬТОНА

Кратко вербовка бывшего сотрудника АНБ В. Гамильтона, как об этом стало известно мировой общественности, сводится к следующим фактам.

В середине 1963 года в Москве объявился и выступил на страницах газеты «Известия» бывший криптоаналитик АНБ Виктор Гамильтон, проработавший два года в этом ведомстве на арабском направлении.

Являясь опытным арабистом, он занимался с материалами АНБ по Объединенной Арабской Республике, Ираку, Ливану, Иордании, Сирии, Южной Аравии, Йемену, Ливии, Марокко, Тунису, Ирану, Эфиопии и Греции. Вся шифрованная переписка, например, Египта с египетскими посольствами во всех странах, по утверждению Гамильтона, расшифровывалась в АНБ и направлялась в государственный департамент.

Эти разоблачения вызвали всеобщее негодование общественности в указанных странах и протесты официальных властей.

Опыт работы Гамильтона в АНБ, хотя и краткий, пополнил сведения о деятельности этого американского ведомства, уже имевшиеся у наших спецслужб.

Приведенные примеры показывают только те операции агентурного ТФП внешней разведки и ГРУ, которые получили огласку и хорошо известны американским спецслужбам. Даже поверхностный анализ приведенных дел, не говоря уже о других, оставшихся за пределами гласности, начисто лишает американские спецслужбы возможности утверждать о «неприступности» их пресловутого «Дворца головоломок». Да, загадки в деятельности АНБ остаются, только вот вопрос: для кого? Для американского народа, наверное, да, а что касается российской внешней разведки, то сильно сомневаюсь в этом.

В заключение знакомства с деятельностью внешней разведки на Американском континенте приведу малоизвестную в нашей стране, но преданную огласке в США операцию агентурного ТФП в ЦРУ, которая, я убежден, еще раз покажет, что дело Эймса не является какой-то случайностью, а лишь продолжением аналогичных операций внешней разведки.

ДЕЛО ЛИ ХОВАРДА

В начале 80-х годов оперативный сотрудник ЦРУ Ли Ховард приступил к практической подготовке к работе в резидентуре ЦРУ в Москве. В этот же период он был завербован американской резидентурой советской внешней разведки в результате энергичных усилий по созданию надежных условий для работы в обстановке жесткого контрразведывательного режима, созданного американскими спецслужбами вокруг советских учреждений в США.

Приобретение в ЦРУ источника, который мог информировать о планах и замыслах нашего главного в то время противника да к тому же обещал в перспективе помочь вскрыть шпионско-диверсионные дела ЦРУ в Москве, явилось настоящей крупной победой в противостоянии внешней разведки и ЦРУ.

Сегодня, в свете дела Эймса, разоблаченного руководящего работника ЦРУ, дело Ли Ховарда представляется менее значительным успехом. Но я склонен сравнивать эту вербовку, как не менее важную. Разоблачения Ли Ховардом подрывной деятельности ЦРУ у нас в стране оказались не менее значимы, чем раскрытие Эймсом изменников, завербованных ЦРУ в нашей службе.

Кроме того, факт, что Ли Ховард будет рядовым сотрудником московской резидентуры ЦРУ, означал, что в распоряжение наших специальных органов придет источник, способный предупреждать о готовящихся этой важнейшей в системе ЦРУ заграничной точкой разведывательно-подрывных акциях.

Но сложившиеся обстоятельства превзошли все наши ожидания. Возникшее в то время положение в заграничном аппарате ЦРУ создало благоприятные условия для ознакомления Ли Ховарда еще в Центре почти со всеми оперативными делами резидентуры.

Дело в том, что с приходом на пост директора ЦРУ в январе 1981 года Уильяма Кейси, «зацикленного» на антикоммунизме, усилились требования ко всем заграничным пунктам ЦРУ и, в первую очередь, к московской резидентуре по активизации вербовочной работы и добыче важной секретной информации по всем областям жизни нашей страны.

В то же время численный состав резидентур был небольшим, а нагрузка на каждого работника значительна. В этой связи оперативные сотрудники работали по принципу взаимозаменяемости во всех операциях, вне зависимости от «своего» направления в работе. В результате всем оперативным сотрудникам становились известны почти все операции, проводимые резидентурой.

Соответственно и в Центре при подготовке новых сотрудников резидентур их знакомили со многими делами. Так, наш агент Ли Ховард смог ознакомиться со всеми делами московской резидентуры. Естественно, вся информация через него стала известна КГБ.

К моменту завершения оперативной подготовки Ли Ховарда заканчивалась и положенная специальная проверка его пригодности к выезду. При последнем испытании на «детекторе лжи» операторы усомнились в полной искренности Ховарда, возникло подозрение, что он скрывает какие-то пороки из своего прошлого. Хотя при этом не была вскрыта его связь с внешней разведкой, руководство ЦРУ решило отказаться от его использования, и он был уволен «по состоянию здоровья».

Оказавшись вне ЦРУ, Ли Ховард активизировал передачу советской внешней разведке всех ставших ему известными сведений о деятельности ЦРУ и особенно московской резидентуры.

Ховард не только вскрыл всю разведывательно-подрывную работу ЦРУ, которая велась против Советского Союза через московскую резидентуру, но и оказался бесценным для нашей контрразведки консультантом по методам, приемам и оперативной технике, которые использовала американская разведка.

Привлечение Ли Ховарда к сотрудничеству способствовало тому, что вся разведывательная работа ЦРУ на территории Советского Союза была парализована, был разоблачен и арестован ценнейший американский агент, изменник Толкачев, снабжавший ЦРУ «достоверной документальной информацией, планами, спецификациями и данными испытаний оперативных советских систем вооружения и других новых систем, над которыми продолжали работу в СССР» (Вудворт Б. Завеса: секретные войны ЦРУ 1981–1987. Нью-Йорк, 1987). Из СССР были выдворены американские разведчики Стомбоу и еще четыре сотрудника резидентуры, которая фактически была таким образом ликвидирована.

Одно разоблачение шпиона Толкачева, нанесшего большой ущерб нашей авиационной промышленности, сберегло нашему государству огромные средства, затрата которых была бы пустой потерей. Была пресечена деятельность ЦРУ по использованию ряда ценных источников информации на территории Советского Союза.

Писатель Ч. Пинчер констатирует, что «удар, нанесенный бывшим сотрудником ЦРУ Эдвардом Ли Ховардом, превзошел по своим последствиям для ЦРУ ущерб, нанесенный «английскими предателями» Кимом Филби и Джорджем Блейком» (Пинчер Ч. Предатели. Анатомия измены. Нью-Йорк, 1987).

Конечно же, это очевидное преувеличение, но автор прав в том, что ущерб для ЦРУ от сотрудничества Ховарда с внешней разведкой был огромен, особенно если учесть краткость срока его деятельности в качестве агента.

После увольнения Ховарда из ЦРУ из Москвы в эту службу стали поступать тревожные сигналы: в резидентуре ЦРУ происходило что-то странное, ее агенты проваливались, операции срывались.

После ареста Толкачева и выдворения Стамбоу после долгих гаданий ФБР установило Ли Ховарда в Нью-Мексико и взяло его под непрерывное наблюдение. Но Ховард под руководством советского разведчика сумел обмануть агентов ФБР и выехал в СССР, где ему было предоставлено политическое убежище.

Для того чтобы подчеркнуть большое значение обезвреживания такого шпиона ЦРУ, как Толкачев, значившегося среди источников важной информации ЦРУ по Советскому Союзу по его ценности под номером 1, приведу обнаруженную при его аресте записку ЦРУ: «Дорогой друг. Сердечно вас благодарим за сугубо важную информацию. Потеря такой информации была бы тяжелым ударом для нашего правительства и серьезно отразилась бы на нашем государственном положении как сейчас, так и многие годы спустя».

И действительно, через этого агента семь долгих лет за рубеж уходили сведения об одной из основ боеспособности наших вооруженных сил. И пресек этот канал Ли Ховард, наш «крот» в ЦРУ.

Ховард, находясь в России, написал книгу «Убежище», которая была подготовлена к выходу в печать в 1995 году. В связи с этим он в серии интервью агентству Ассошиэйтед Пресс сделал заявление, что «никогда не раскрывал перед внешней разведкой информации, которая могла бы повредить Америке или американцам, и что его борьба была направлена исключительно против ЦРУ» (Новости разведки и контрразведки. 1995, № 9-10).

В заключение раздела о деятельности советской внешней разведки в США нельзя не остановиться максимально подробно на ее позднейшем достижении вербовке Эймса и всех обстоятельствах, сопутствующих этому делу.

Этот пример привлечения к сотрудничеству разведчика ЦРУ лишний раз показывает ту большую эффективность, которую приносят операции ТФП во вражеские спецслужбы.

ОПЕРАЦИЯ ТФП В ЦРУ «КИНЖАЛ»

Так называлась оперативная группа, созданная в ЦРУ для выявления «крота», которым оказался, согласно сообщениям американской прессы, агент советской внешней разведки Олдрич Эймс.

Все, что касается фактических данных об этой операции, почерпнуто из официальных и неофициальных сообщений руководителей ЦРУ и американского правительства, а также обширных комментариев СМИ США и не было ни подтверждено, ни опровергнуто российской стороной. Поэтому оценки и рассуждения автора имеют частный характер и основываются только на личном опыте.

Итак, успешное проникновение в святая святых американских спецслужб — в ЦРУ. Как такое тяжелое поражение американской разведки, а заодно и контрразведки могло свершиться?

На всем протяжении послевоенного периода, вплоть до кардинальных изменений в государственной системе и ее международных позициях советская внешняя разведка действовала под лозунгом непримиримой борьбы с так называвшимся главным противником (ГП) в лице лидера капиталистического мира — США. Установка на ГП требовала от всех звеньев внешней разведки непрестанных поисков возможностей приобретения агентов и источников информации из среды американцев или иностранцев, имеющих разведывательные сведения по США.

Исторически эта преимущественная ориентация возникла сразу после победы над Германией, с момента развязывания по инициативе президента Трумэна и премьера Англии Черчилля «холодной войны». До этого момента для внешней разведки США являлись одной из главных целей, наряду с Англией и, конечно же, Германией, которая во время войны являлась главным противником и первостепенной целью всей разведывательной деятельности советских спецслужб.

Но еще перед войной и во время ее внешняя разведка, исходя из общеизвестной англофобии Сталина, совершенно ни в чем не доверявшего британскому правительству, активизировала свою работу на Британских островах. Как следствие и был достигнут блестящий результат: приобретение «замечательной пятерки» агентов во главе с Кимом Филби. Это обеспечило на первые послевоенные пятилетия поступление во внешнюю разведку непрерывного потока ценнейшей документальной разведывательной информации. И не только по Англии, но и по ее ближайшим союзникам, в первую очередь по США, проводившим в тесном взаимодействии с британским правительством все важнейшие послевоенные международные акции Запада.

К началу пятидесятых годов группа Кима Филби исчерпала себя, но вскоре появился Д. Блейк, тоже наш «крот» внутри британской МИ-6, другой «крот» внутри БНД X. Фельфе, которые давали внешней разведке надежную информацию о подрывных действиях ЦРУ и его союзников против СССР и его спецслужб.

Значительного успеха внешняя разведка добилась в начале 60-х годов в операции ТФП «Карфаген», затем на долгие годы эстафета была передана агентурной группе Уокеров в США и агенту Прайму в Англии, действовавшим вплоть до начала 80-х годов.

Наряду с собственными агентурными возможностями в НАТО в лице агентов Пака и Хэмбелтона, внешняя разведка получает солидное подкрепление разведывательной информацией по главному противнику от разведывательной службы ГДР и по отдельным аспектам стратегической военно-оборонной информации от других союзных служб: польской, чехословацкой, венгерской.

Начало 80-х годов также принесло серьезные успехи в виде вербовки сотрудника ЦРУ Ли Ховарда и сотрудника АНБ Д. Пелтона.

Эта настойчивая, напряженная работа сотрудников внешней разведки, постепенно приближавшихся к своей заветной цели — ЦРУ, не могла не привести к закономерному успеху. И он был достигнут вербовкой в 1985 г. руководящего работника ЦРУ — Олдрича Эймса.

Одна из американских газет, комментируя дело Эймса в связи с его арестом, писала, что до этого создавалось впечатление, что после эпохи Кима Филби и его знаменитых кембриджских коллег, составивших славу НКВД-КГБ, все лучшее у советской разведки позади.

И вот в 1985 году советские разведчики сделали прорыв к источникам огромной ценности, завербовав О. Эймса и его жену. Можно согласиться с таким комментарием, хотя и до Эймса, как видно, внешняя разведка отнюдь не бездействовала и не работала впустую.

Интересно отметить, что внешняя разведка на этой вербовке продемонстрировала большую напористость и боевитость советских разведчиков по сравнению с ЦРУ и ФБР. Дело в том, что именно эти две американские спецслужбы предприняли наступательную программу по вербовке сотрудников КГБ в Вашингтоне, назвав ее «Кортшип» (в переводе на русский «Ухаживание»). В составе специальной группы по КГБ в ЦРУ и выступал Эймс. В процессе его контактов с сотрудником КГБ, то есть внешней разведки, которого, по идее американцев, он разрабатывал с целью вербовки, он и был сам завербован в апреле 1985 года, о чем американцы узнали лишь через 9 лет, в 1994 году.

РЕАКЦИЯ НА АРЕСТ ЭЙМСА

Эймс и его жена были арестованы 21 февраля 1994 г. Сообщение об аресте было опубликовано в США на другой день, а у нас в России об этом стало известно 23 февраля одновременно с дипломатическим демаршем американцев и первыми высказываниями президента Б. Клинтона и госсекретаря Кристофера. Оба они назвали дело «весьма серьезным».

Клинтон на пресс-конференции вновь повторил, что он считает этот случай очень серьезным. Особенность этого дела, по словам президента, в том, что речь идет не об «обычном шпионаже», а о ветеране ЦРУ с 31-летним стажем. Якобы вербовка высокого должностного лица является нарушением каких-то договоренностей. Есть две причины, сказал президент, требовать от России надлежащих действий. Первая, вербовка высокого должностного лица. Вторую он пока воздержался назвать, обещал сказать, когда придет время.

Вторя Клинтону, госсекретарь Кристофер заявил в необычной для него резкой манере, что США никогда не смогут примириться с «таким образом действий России».

Вот и обнаруживается в этих утверждениях все двуличие американцев. Ведь совсем недавно, только в 1993 году военная коллегия Верховного Суда России осудила полковника ГРУ Вячеслава Баранова как американского шпиона, завербованного значительно позже О. Эймса, в 1989 году. Правы оказываются те американские газеты, которые в связи с делом Эймса и декларациями Клинтона задавали законные вопросы: почему американцы возмущаются Россией, грозят прекращением помощи, если сами делают то же самое против них?

Возникает вопрос, почему нужно было подключать к делу Эймса самого президента. Ведь никогда раньше, даже в случае куда большего ущерба национальным интересам США со стороны других агентов Советского Союза, американская администрация не шумела так беспардонно. Например, даже президент Рональд Рейган, автор определения «империя зла», не упускавший возможности пройтись по поводу «советских происков», не принял участия в публичном обсуждении разоблачения и осуждения группы советских агентов Уокеров.

Комментаторы расценивают такую реакцию президентской администрации на арест Эймса как ответ на недавнее разоблачение действий в России американской разведки и арест «некоего» российского гражданина, который нанес нашим интересам ущерб почти такой же, какой нанес Советскому Союзу в свое время шпион Пеньковский. Это может относиться и к полковнику Баранову, и к осужденному в 1988 году изменнику генерал-майору Д. Полякову, оба бывшие сотрудники ГРУ. Но не только и, пожалуй, не столько, как какой-то ответный шаг. Это явно была попытка отомстить за смелость, проявленную Москвой в югославском регионе, где Россия выдвинулась вперед Соединенных Штатов. Вот нам и дали понять, чтобы мы знали свое место в сегодняшнем мире, где есть только один главный распорядитель!

Хочу еще раз оговорить, что российские спецслужбы не признают и не отрицают факт работы Эймсов на Москву и их реакция носит характер условный. Однако для меня лично никаких сомнений не остается относительно того, что в лице Эймса внешняя разведка имела действительно выдающегося агента по его информационным возможностям.

Для того чтобы ясно представить ценность такого агента — многолетнего «крота» внутри спецслужбы противника, посмотрим на его служебную карьеру, как она представлена в СМИ США.

КАРЬЕРА О. ЭЙМСА

Прежде всего хочу отметить, что Эймс — потомственный разведчик, его отец также работал в ЦРУ и также был разведчиком, но, как отмечают сейчас црувцы, в отличие от Олдрича был «хорошим парнем». Надо полагать, что именно по рекомендации отца Эймс и поступил в ЦРУ.

В июне 1962 года Эймс завершил оформление в качестве сотрудника ЦРУ и приступил к работе в разведке в качестве аналитика подразделения Управления операций. Здесь он работал с документами, касающимися тайных (то есть подрывных) операций ЦРУ против восточноевропейских стран. Здесь он проработал пять лет, накопив в памяти огромное количество конкретной информации, представлявшей несомненный интерес для советской внешней разведки.

Одновременно в эти годы Эймс учился в университете, по окончании которого осенью 1967 года перешел на оперативную работу, начав в декабре спецподготовку, после окончания которой через год был направлен в советско-восточноевропейский отдел.

В 1969 году его направляют в первую заграничную командировку в Турцию, где он пробыл до 1972 года. После не очень удачной работы в Турции с 1972 по 1976 год Эймс все время работал в советско-восточноевропейском отделе, где на штабной работе показал себя с наилучшей стороны.

Интересно, что как раз в этом отделе, являвшемся, по существу, главным организатором оперативных дел ЦРУ против Советского Союза, в 1974 году Эймс получил доступ к материалам о самих ценных агентах ЦРУ. Эти знания явились важным «багажом» агента для внешней разведки.

С 1976 по 1981 год Эймс работал на так называемой базе ЦРУ в Нью-Йорке, где он, как отмечается в докладе генерального инспектора ЦРУ Фредерика Хитца о расследовании «дела О. Эймса», добился наибольших успехов за всю свою разведывательную карьеру. За этот период он получил целый ряд повышений по службе. Как промелькнуло в одном из газетных сообщений, Эймс якобы вербовал и изменника А. Шевченко. Не знаю, соответствует ли это действительности, но если правда, то вербовка заместителя генерального секретаря ООН — по существу, наивысший ранг советского представителя в этой международной организации — дело исключительно большого успеха, что оправдывает дальнейшее продвижение Эймса по служебной лестнице ЦРУ.

После этого состоялась вторая загранкомандировка Эймса — в Мексику, где он пробыл с 1981 по 1983 год, однако вновь без особых успехов. Там он и познакомился со своей будущей женой — атташе по культуре колумбийского посольства Марией дель Росарио Касос.

В штаб-квартиру Лэнгли Эймс вернулся с повышением в должности. Он становится начальником отделения советско-восточноевропейского отдела. Это была очень важная для внешней разведки позиция, дававшая Эймсу доступ к советским операциям ЦРУ по всему миру.

Успешный служебный рост Эймса выразился и в том, что именно ему доверили проведение допросов перебежчика Виталия Юрченко с августа по сентябрь 1985 года.

В 1986 году Эймс выезжает в третью командировку — в Италию, по возвращении из которой в 1989 году вновь назначается начальником отделения советско-восточноевропейского отдела и опять получает доступ ко многим важным документам. Здесь он работает до конца 1990 года, по существу, контролируя все операции, замышляемые и осуществляемые ЦРУ против Советского Союза.

Наконец, в октябре 1990 года Эймс переводится в наиболее важный для интересов внешней разведки контрразведывательный центр ЦРУ, где проработал до августа 1991 года.

Как следует из сообщений американских СМИ, Эймс активно использовал в подготовке разведывательной информации для внешней разведки свой персональный компьютер. Если учесть, что он имел доступ к электронным банкам самой секретной информации ЦРУ, то можно представить, как он, работая дома и используя известные ему ключи и пароли, черпал из этих банков интересовавшую нашу службу информацию.

Работая в контрразведывательном центре над аналитическими документами по КГБ и связанным с ним проблемам, Эймс имел доступ к любому делу и документу, касавшемуся КГБ и вообще советских спецслужб, и другой важной информации, поступавшей в ЦРУ. В этот период агент пользовался значительным авторитетом, о чем свидетельствует то, что на два месяца его приглашали руководить рабочей группой по КГБ, созданной в советско-восточноевропейском отделе. Это совпало с августовско-сентябрьскими событиями 1991 года в СССР.

С декабря 1991 года Эймс фактически отодвигается от оперативных разведывательных операций ЦРУ с переводом в Центр по борьбе с наркотиками, где он работал вплоть до ареста. Но и здесь, отвечая за организацию обмена разведывательной информацией с союзными США странами в области наркотиков, он сохранял значительные информационные возможности для внешней разведки.

Судя по приведенной служебной карьере Эймса, трудно считать его каким-то «неудачником в ЦРУ», как пытались после ареста характеризовать его представители этого ведомства. Очевидно, можно согласиться, что вербовщик новой агентуры для ЦРУ из него не получился, хотя если версия о вербовке им Шевченко правда, то едва ли можно так говорить. Но он оказался, безусловно, ценным агентом для нашей службы, как исключительно способный аналитик.

ПОСЛЕДСТВИЯ ДЕЛА ЭЙМСА ДЛЯ ЦРУ

Вербовки внешней разведкой такого «высокопоставленного должностного лица», как определял Эймса президент Клинтон, руководящего сотрудника ЦРУ, естественно, вызывала серьезные последствия не только для американской разведки и всех спецслужб США, но и для других американских правительственных ведомств и специальных служб союзников США. Так, например, после ареста Эймса канадская служба контрразведки (КСИС) установила, что он мог быть в курсе проводившихся КСИС совместно с ЦРУ операций против СССР.

Курируя подразделение внешней контрразведки ПГУ КГБ в 1960–1966 годы, то есть в самый разгар деятельности бывшего тогда начальником контрразведки ЦРУ Дж. Энглтона, я довольно исчерпывающе представлял практически неограниченные оперативные возможности этого контрразведывательного подразделения ЦРУ. Всевластие Энглтона и его контрразведывательного подразделения было полностью подтверждено исследованием Д. Уайза «Охота на кротов», появившимся в США в 1992 году. Как следует из этого авторитетного источника информации о действительном положении в ЦРУ, контрразведывательный отдел ЦРУ не только имел полный доступ к личному досье на любого сотрудника этого ведомства, а также всем архивным материалам, включая особо важного характера, но и мог запрашивать интересовавшую его информацию из ФБР, РУМО и других правительственных органов США.

Хотя начало сотрудничества Эймса с советской разведкой относится к середине 80-х годов, когда полномочия и сфера деятельности контрразведывательной службы ЦРУ были значительно сужены, этот орган, отвечавший за безопасность деятельности американской разведки, безусловно сохранил большинство своих функций, и приобретение агента — сотрудника отдела, ведущего работу против СССР, практически делало для внешней разведки доступными многие сокровенные секреты ЦРУ.

Работа начальником отделения советско-восточноевропейского отдела с 1984 года и вплоть до октября 1990 года совпадает с началом активного сотрудничества Эймса с внешней разведкой. Ясно, что для агента в этот период нет секретов из области деятельности ЦРУ против Советского Союза и его восточноевропейских союзников. Поэтому не вызывают удивления сообщения американских средств массовой информации о том, что он якобы выдал внешней разведке всех агентов ЦРУ, завербованных в Советском Союзе, в том числе и в первую очередь «кротов», действовавших в советских спецслужбах.

Так, из сообщения из Вашингтона от июня 1995 г. следует, что*Эймс выдал 13 агентов ЦРУ, среди них таких важных «кротов», как Поляков Дмитрий Федорович в ГРУ, Мартынов В., Моторин С., Варенник Г., Пигузов В., Полещук Л., Южин Б. - все сотрудники внешней разведки* (Кого выдал Эймс. Новости разведки и контрразведки. 1995. № 17–18, со ссылками на три новых книги об О. Эймсе: Уайз Д. Идущий в ночи; Маас П. Шпион-убийца; Дженстон Д., Смит Н. и Уйнер Т. Измена).

Не ставя под сомнение эти пока односторонние американские сообщения об изменниках-сотрудниках внешней разведки, не могу не заметить, что упоминание в этом списке изменника Полякова едва ли соответствует действительности, во всяком случае в отношении «выдачи» его Эймсом.

Если сопоставить возникшие в ГРУ уже в начале 80-х годов подозрения о предательстве генерал-майора ГРУ, о чем рассказано в разделе об операции ТФП ЦРУ в ГРУ, то могу предположить, что Эймс мог дополнить своим сообщением уже имевшиеся подозрения. Разоблачен же этот «крот» был советской военной контрразведкой, хотя и с неоправданной задержкой.

Американцы гневаются за потерю агентов и «жестокое» наказание за измену, и это, вероятно, справедливо, но свидетельствует также о лицемерности этого «гнева». Ведь Россия имеет не меньше прав на секретную деятельность в США, чем Соединенные Штаты — на шпионаж в России. Кстати, Эймс выдавал не своих соплеменников-американцев, а тех российских изменников, которые и отвечали за творимое ими для Родины зло.

А вот американский шпион Поляков выдавал американцам своих сограждан, обрекая российских разведчиков на американские тюрьмы. Почему же американцы считают это закономерным?

Говоря о деятельности Эймса, как агента внешней разведки, полагаю, что не только разоблачением американских агентов в Советском Союзе был ценен его вклад в решение разведывательных задач по США. Он должен был давать много ценной информации не только по ЦРУ, но и по другим политическим органам американского правительства.

Являясь прежде всего политической разведкой, ЦРУ неизбежно находится в курсе всех важнейших внешнеполитических акций США, как самостоятельных, так и во взаимодействии с союзниками по НАТО. Полагаю, что сам Эймс мог не отдавать отчета в значении той информации, которую передавал внешней разведке. Поэтому следователи ЦРУ и ФБР не могут достоверно определить ущерб для США, который смог причинить этот агент внешней разведки, даже при самом добросовестном выполнении Эймсом договоренности с ЦРУ.

В американской прессе много писалось и продолжают появляться сообщения о трудностях, с которыми встречалась специальная команда из следователей ЦРУ и детективов ФБР, представителей Пентагона и некоторых других американских ведомств, перед которыми была поставлена задача определить ущерб, нанесенный Эймсом безопасности США. Работая больше года, проведя сотни допросов Эймса и бесчисленного количества сотрудников спецслужб, имевших отношение к деятельности Эймса, команда так и не смогла сказать, что ею учтен весь ущерб, нанесенный нашим «кротом» в ЦРУ. Причин этому оказалось много. Вот некоторые из них:

— за почти девятилетнее сотрудничество Эймса с внешней разведкой он просто не помнит все, что передавал нашим;

— многое, что он брал из архивов и действующих дел ЦРУ, он сам не читал и не знает содержания переданных им материалов;

— поскольку Эймс любил выпить и часто уже не совсем трезвым передавал материалы и устные сообщения, он не мог сохранить их в памяти, затуманенной алкоголем;

— многие материалы, в том числе и об агентах ЦРУ в России, не содержали конкретных имен, и сам Эймс не знал, о ком в них сообщалось. Только внешняя разведка после анализа могла выходить на имена изменников;

— одной из сложнейших для ЦРУ задач оказалось определить, кого из источников информации в СССР мог выявить или помочь внешней разведке выявить Эймс, которые могли быть перевербованы КГБ и стали дезинформаторами.*По мнению экспертов ЦРУ, целый ряд таких дезинформационных сообщений, которые ЦРУ считало достоверными и передавало в другие американские ведомства, в том числе в Пентагон, привели к бессмысленным расходам многих десятков миллионов долларов* (Стуруа М. ЦРУ до сих пор не знает, сколько секретов продал Москве Олдрич Эймс. Известия. 1995, 31 августа).

Последствия дела Эймса для ЦРУ оказались двоякими: внешними и внутренними.

Внешние последствия вылились в резкую критику деятельности ЦРУ и ее расследование как по служебной линии, так и по правительственной — со стороны конгресса, а также расследование со стороны СМИ.

Начавшаяся острая атака американского конгресса на ЦРУ в связи с полным провалом американской разведки в деле Эймса привела к отставке директора ЦРУ Джеймса Вулси, не проработавшего на этом посту и года.

Пришел новый директор Джон Дейч, и, естественно, начался процесс «чистки» всей службы, прежде всего на руководящем уровне. Как такие события болезненно сказываются на всей деятельности разведки, мы, сотрудники внешней разведки, пережившие в прошлом не одну такую «чистку» у себя, хорошо знаем.

Наряду со сменой руководства конгресс США предпринял ряд слушаний состояния дел в спецслужбах, по существу, вылившихся в расследования, что понятно, ибо республиканское большинство законодательного органа стремится набрать как можно больше очков против демократической администрации.

Расследование, предпринятое генеральным инспектором ЦРУ, призванное нейтрализовать негативные для разведки последствия дела Эймса, выявило много серьезных проколов в этой службе и нарушений правил обеспечения безопасности, в том числе в области проверки лояльности сотрудников. Проверка на детекторе лжи (случай с Эймсом был на таком низком уровне, что явные признаки настораживающего порядка не были приняты во внимание, хотя Эймс трижды проходил такую проверку и каждый раз результаты оказывались неудовлетворительными.

Доклад главного инспектора ЦРУ показал, что в течение всех лет сотрудничества Эймса с внешней» разведкой существовали подозрения на проникновение в службу советского «крота». Кстати, по оценке Эймса, высказанной им уже после ареста в интервью из тюрьмы, и по мнению ряда сотрудников ЦРУ, атмосфера всеобщей подозрительности времен Энглтона вызвала реакцию обратного порядка, когда в ЦРУ стали проходить мимо явных признаков ненормального поведения отдельных сотрудников. Так, систематические пьянки Эймса считались его коллегами обычным явлением, тем более что такое же поведение отмечалось у многих сотрудников. Долгое время, практически до самого ареста Эймса, его неосторожное обращение с крупными суммами денег, которые он получал от внешней разведки, не вызывало недоуменных вопросов. Были с его стороны и другие проступки: неаккуратность в обращении с секретными документами, с их хранением. Но, как отмечалось в СМИ, после эры всеобщей подозрительности в ЦРУ проявление простой естественной бдительности считалось явно нежелательным рецидивом заклейменного прошлого. Все это позволяло Эймсу пренебрегать мерами безопасности, способствовало ускорению его расшифровки.

Как отмечает главный инспектор, Эймс стал считать, что правила для других на него не распространяются. То есть, говоря по-русски, был убежден, что он «сам с усам».

С момента вербовки в 1985 году Эймс, боясь, что ЦРУ может стать известно о его сотрудничестве с внешней разведкой через завербованных ЦРУ «кротов» в КГБ, стал из чувства самосохранения выдавать всех известных ему американских агентов в СССР (Мзаречлов М. Охота за «кротом». Новости разведки и контрразведки. 1995. № 1–2).

После ареста Эймса свое расследование положения в ЦРУ провел журнал «Ю. С. Ньюс энд Уорлд Рипорт», о результатах которого на страницах этого авторитетного издания доложили Д. Уоллкотт и Б. Даффи. В нем раскрывается обширная в своей неприглядности картина внутреннего положения в ЦРУ. Это расследование лишний раз показывает, что эта самая мощная из западных разведок, располагая огромными финансовыми и материально-техническими средствами, совершала и совершает столько грубых политических и профессиональных ошибок и просчетов, что дело Эймса на фоне их не может считаться чем-то особо исключительным (За рубежом. 1994, 2–8 сентября).

Один из авторов журналистского расследования Б. Даффи в апрельском номере той же газеты опубликовал обширную статью о версии разоблачения Эймса под заголовком «Последний шпион «холодной войны». Из этой статьи следует, что долгое время ЦРУ считало провал своей агентуры делом рук не одного «крота», а нескольких агентов. Лишь в мае 1993 года подозрения сконцентрировались на Эймсе, когда было заведено по нему следственное дело под кодовым названием «Полуночник». Сама же охота за «кротом» была названа «Кинжал», и началась она еще до вербовки Эймса внешней разведкой.

Интересна версия провала Эймса, высказанная П. Маасом в его книге «Шпион-убийца».

Решающие сведения, которые заставили сотрудников ЦРУ и ФБР, занятых поисками «крота», сосредоточить внимание на Эймсе в начале 1993 года, поступили из источника, имеющего доступ к досье бывшего КГБ. Этот источник не назвал имени Эймса, однако сообщил его псевдоним Колокол, известный ЦРУ, а также, что Колокол встречался со своим связником в Боготе (Колумбия) и Риме, где Эймс действительно бывал.

Приводятся интересные подробности. Осенью 1985 года ФБР и ЦРУ разработали программу под кодовым названием «Ухаживание» с целью вербовки агентов из состава сотрудников посольства СССР. Когда объявили о начале операции «Ухаживание», Эймс вызвался участвовать в ней. Полагаю, не без подсказки внешней разведки.

«В то время, как группа «Кинжал» копалась в пыльных личных делах, Эймс разъезжал по Вашингтону, встречаясь вполне легально с Юрием Чувайкиным, который официально числился экспертом по ядерному оружию. На самом же деле его задачею было поддержание связи с Эймсом» (Даффи Б. Последний шпион холодной войны. Ю. С. Ньюс энд Уорлд Рипорт. 1994, сентябрь).

В статье приводится много других обстоятельств и деталей оперативной разработки Эймса ЦРУ с активным участием с апреля 1991 года ФБР, завершившейся арестом Эймса и его жены 21 февраля 1994 года. Перипетии этой разработки поучительны с точки зрения методов работы контрразведывательных служб США, и их полезно учитывать в работе внешней разведки.

Рассуждая о деле Эймса, должен признаться, мне до боли жаль его самого и его семью. Мои чувства, когда я узнал об аресте этих агентов внешней разведки, были двойственными: чувство радости, что и сегодня, в годы смутной перестройки, моя родная служба добилась такого успеха, проникнув в ЦРУ, и чувство искреннего сочувствия этой супружеской паре в постигшем их несчастье. Я всегда был склонен реально смотреть на мир и философски учитывать возможность провала. Ведь разведка — это постоянный риск, возможность осечки, срыва, провала. Жаль только, что очень часто эти провалы происходят из-за предательств, измен или в результате того, что мы и наша агентура подчас забываем об этой позорной слабости человека к предательству.

И получается, что успешная деятельность Кима Филби была сорвана предательством целого ряда изменников, многолетнее сотрудничество с советской разведкой Прайма и агентурной группы Уокера было провалено из-за предательства, так же был разоблачен агент Джонсон, участвовавший в операции «Карфаген». Правда, три последних провала были результатом излишней откровенности агентов перед женами, предавшими их.

В то же время, думал я, рассматривая историю советской внешней разведки, наличие ее «кротов» в иностранных спецслужбах не раз помогало избегать серьезных провалов. Так, сведения, своевременно полученные из ФБР о предательстве агента Е. Бентли, позволили внешней разведке принять профилактические меры и уберечь ряд ее ценных агентов. Информация, полученная из недр американской контрразведки, предоставила возможность благополучно отвести угрозу от супружеской пары Коэнов, которые после отдыха и подготовки в СССР более 5 лет успешно работали на Британских островах, теперь уже не как агенты, а разведчики Крогеры под руководством резидента нелегала Бена. И опять-таки успешная работа этих трех советских разведчиков была прервана предательством поляка М. Голеневского.

Своевременное получение внешней разведкой информации об измене «Гарта» в Канаде позволило не только нейтрализовать неизбежные негативные последствия этого предательства, в том числе и избежать захвата канадской контрразведкой другого советского разведчика-нелегала Филина, но и выманить изменника в Советский Союз и наказать его, одновременно продолжая начатую с канадской контрразведкой оперативную игру, заставляя ее в течение целого года тратить усилия впустую.

Все это так, но жаль, безмерно жаль семью Эймсов, которые были ценными агентами, представлявшими ценную информацию, позволявшую нейтрализовать деятельность целого ряда изменников — «кротов» ЦРУ в советских, затем российских специальных службах.

Они в глазах советских разведчиков всегда были людьми со всеми их сильными и слабыми сторонами. И никогда наша служба не рассматривала их так цинично, как часто делают по отношению к своим агентам западные спецслужбы — ЦРУ, МИ-6, СДЕСЕ, БНД. Особенно, когда агенты проваливаются или чем-то не удовлетворяют своих хозяев.

Об этом не стесняются говорить и писать в своих мемуарах бывшие сотрудники, а также бывшие агенты этих служб.

Не случайно Эймс уже из тюрьмы высказывался только положительно о работавших с ним советских разведчиках, подчеркивая, что ни разу его человеческое достоинство не было ими унижено, всегда к его нуждам и чувствам относились с уважением и внимательно.

Вот на этой мажорной ноте мне и хочется завершить пока свои рассуждения о весьма неприятной, но, к сожалению, постоянно напоминающей о себе проблеме предательства в разведке.

ОПЕРАЦИЯ «ФЕНИКС»

На операции «Кинжал» совсем собрался завершить раздел по США, считая ее не только самой выдающейся операцией за последнее десятилетие, венчающей достижения внешней разведки на Американском континенте, но и последней по времени. Но я ошибся.

15 ноября 1996 года поступило сообщение из Вашингтона об аресте там «нового шпиона» российской внешней разведки из числа все тех же сотрудников ЦРУ — Гарольда Никольсона.

Но этому сообщению предшествовала шумная пропагандистская кампания в американских СМИ, прозвучавшая и в других западных странах, в связи с арестом 29 октября в США российского бизнесмена Владимира Галкина.

Предлогом для его ареста явился надуманный факт, что он, будучи сотрудником внешней разведки, где-то за границей что-то делал против американцев. То, что это была продуманная провокация Вашингтона против российской внешней разведки, стало ясно для всего мира.

Обращаясь к американцам за въездной визой, Галкин не скрывал, что до 1992 года служил во внешней разведке. После его задержания агенты ФБР прилагали усилия к тому, чтобы склонить его к предательству, прельщая его всевозможными посулами, а при отказе угрожая многолетним тюремным заключением.

Полковник в отставке с негодованием отверг все подобные предложения.

Решительная позиция России и, в частности, предупреждение российских спецслужб предпринять ответные меры против американских бизнесменов, находящихся в России, заставили Вашингтон отказаться от дальнейших провокаций, а госдепартамент принести извинения за «ошибку».

Не прошло и двух дней после освобождения Галкина, как ФБР и ЦРУ совместно объявили об аресте российского шпиона.

Как же представляется это дело по сообщению американских СМИ.

Прежде всего бросалась в глаза поспешность, с которой американцы выступили с новым антироссийским делом, явно пытаясь сгладить негативное впечатление об авантюре ФБР новым успехом этого контрразведывательного ведомства. Прослеживается аналогия с делом Эймса, когда за его разоблачением последовали подробности успехов ЦРУ и ФБР в деле «Януса».

Поспешность ФБР видна уже в том, что дело Г. Никольсона не было представлено общественности в достаточно убедительной форме, хотя его подозревали чуть ли не с 1994 года. Он сразу же заявил, что отказывается признавать себя в чем-либо виновным.

На фоне дела Галкина, которое имело все признаки продуманной политической провокации, как считают американские эксперты, ФБР опять не подготовило согласованной с ЦРУ и госдепартаментом позиции.

Итак, снова ветеран ЦРУ с шестнадцатилетним стажем руководящей работы Гарольд Никольсон, согласно единогласным заявлениям директоров ФБР Л. Фри и ЦРУ Джона Дейча, оказался агентом внешней разведки РФ.

Как легендарная птица Феникс, из неостывшего еще пепла провала Эймса возник новый «крот» в этой «непобедимой» разведслужбе.

Согласно сообщениям американских газет, сорокашестилетний ветеран успел побывать в зарубежных резидентурах ЦРУ в Маниле, Бангкоке, Токио и Бухаресте, в том числе заместителем резидента и резидентом. Был назначен инструктором на секретную базу по подготовке разведчиков, называемую в ЦРУ «Фермой». Там он готовил сотрудников ЦРУ для работы в резидентурах, в частности в России.

Завербован он был внешней разведкой якобы в 1991 году, а попал под первичное подозрение в 1994 году, то есть в год ареста Эймса.

По словам директора ФБР Фри, Никольсон передавал внешней разведке «информацию, критически важную для национальной безопасности США». По оценке одного из руководителей ЦРУ, «главный вред от деятельности Никольсона состоит в том, что будет трудно, если не невозможно, для ЦРУ использовать некоторых из недавно подготовленных офицеров на важных должностях за рубежом в течение всей их дальнейшей карьеры, в связи с тем что они стали известны через Никольсона внешней разведке» (Надеин В. Новый виток в войне разведок. Известия. 1996, 20 ноября).

В связи с этим сообщением из США, если оно соответствует действительности, мне невольно вспоминается дело бывшего сотрудника внешней разведки, изменника Пигузова, завербованного ЦРУ и занимавшего аналогичный пост в институте по подготовке сотрудников внешней разведки. Тогда можно считать вербовку Феникса нашим реваншем, мы рассчитались с ЦРУ.

И еще хочется думать, что, как и после провала Эймса, разоблачение Феникса не оставит это место вакантным. Можно предположить, что уход Феникса с «поста» в ЦРУ не будет означать потерю внешней разведкой «своего всевидящего глаза» внутри этой разведслужбы.

Видимо, наши «кроты» обладают чудесными свойствами возрождаться. Могу только пожелать, чтобы так было и дальше.

Как бы в подтверждение этого звучат слова передовой статьи в американской газете «Вашингтон Пост»: «Хотя ЦРУ и ФБР представили арест Никольсона как доказательства того, что они извлекли урок из унизительной истории с Эймсом, некоторые бывшие представители разведки предупреждают, что пока еще слишком рано радоваться», и далее: «дело Никольсона свидетельствует о том, что таких людей больше, чем мы полагали» (Вашингтон Пост, ноябрь 1996).

И еще одно важное обстоятельство. В процессе обсуждения дела Никольсона с прессой директор ЦРУ Джон Дейч (теперь уже бывший) признал, что*за последние 20 лет из пятидесятилетней истории ЦРУ имели место 70 случаев предательства в рядах этой организации* (Николаев В. Новый гол в ворота ЦРУ. Новости разведки и контрразведки. 1996, № 23).

Вот так-то. Нашу разведку попрекают все кому не лень за якобы неимоверное количество измен, которых всего было за полвека 36 (см. Приложение [6]), а в ЦРУ всего за 20 лет предателей оказалось в два раза больше.

ОПЕРАЦИЯ «МОГИКАН»

Не могу сказать, становится ли со временем писать мемуары сложнее или легче, но на своем опыте убеждаюсь, что во всяком случае интереснее.

Судите сами, когда описывал пятидесятилетней давности операцию ТФП внешней разведки в ФБР, мне казалось, что эта американская контрразведывательная крепость действительно неприступна для нас. Ведь не вспоминается мне какая-либо аналогичная успешная операция против этого бюро. И вот не успело начаться дело «Феникса», как 18 декабря 1996 года грянуло новое обвинение в адрес российской внешней разведки о вербовке на этот раз американского контрразведчика из ФБР — Эрла Питтса. Вот и дождался я повторения ТФП в эту неприступную крепость.

Согласно опубликованному в СМИ обвинительному заключению, Питтс (пусть далее будет «Могикан») был завербован внешней разведкой в 1987 году, когда он служил в наиболее мощном отделении американской контрразведки — нью-йоркском.

В деле Питтса прослеживается аналогия с делами Эймса и Никольсона. Оба они были завербованы, когда пришли в контакт с советскими разведчиками, которых им поручалось разрабатывать с целью вербовки.

Так и «Могикан» был завербован, когда в его обязанность входило следить за «советскими дипломатами-шпионами» из представительства СССР при

ООН.

Получается, что сотрудники американских спецслужб не выдерживают личного соприкосновения с нашими разведчиками.

И еще одна аналогия дела «Могикана» с делом «Феникса»:

Питтс тоже после активной работы был переведен в школу по подготовке агентов ФБР в Куантико.

В течение пяти, а быть может, и больше лет «Могикан» передавал сначала советской, а затем российской разведке секретную и конфиденциальную информацию о ФБР.

По словам директора ФБР Фри, деятельность «Могикана» нанесла серьезный ущерб национальной безопасности США. По его оценке, меньший, чем Эймс, но больший, чем Никольсон.

Провал «Могикана» произошел в результате получения ФБР сигналов из двух источников от его жены, также работавшей в ФБР, и якобы от бывшего советского дипломата. Получив эти сигналы, ФБР провело провокационный подход к «Могикану» якобы от внешней разведки, на который «Могикан» откликнулся и дал в руки ФБР конкретные доказательства своей вины (Стуруа М. Предан за право жить в Америке. Известия. 1996, 20 декабря).

Если это действительно так и «Могикан» позволил подловить себя на такую дешевую наживку, то, очевидно, в работе с ним разведчики допустили какие-то просчеты, не обеспечив проявление с его стороны большой осторожности и бдительности. Он же как контрразведчик проявил непонятную непрофессиональную наивность.

В заключение одно соображение, вытекающее из урока провалов «Кинжала» и «Феникса», коль скоро, как сообщала пресса, подозрения в неискренности этих сотрудников перед руководством ЦРУ возникли в результате испытаний на детекторе лжи, очевидно, следует обратить особое внимание при подготовке агентов, участвующих в операциях ТФП в иностранные спецслужбы, к прохождению таких проверок.

Американские СМИ на разные лады объясняют обстоятельства разоблачений Эймса, Никольсона и Питтса и сходятся на вероятности того, что их выдал законспирированный «крот» ЦРУ, остающийся в недрах российской внешней разведки.

Иначе трудно понять, пишут американские газеты, почему, например, в деле Питтса ФБР потребовались двухлетние усилия и затраты в полтора миллиона долларов, чтобы «разбудить» ушедшего на дно российского шпиона и спровоцировать его на якобы возобновление шпионской деятельности в пользу России. Чтобы целых два года долбить в одну точку, требовалось иметь невероятную уверенность в точности полученной наводки на него.

Никольсон, который собирался утверждать о своей невиновности, вдруг согласился с обвинением, очевидно поняв, полагают газетные комментаторы, что в распоряжение следствия могли поступить новые улики, скорее всего из Москвы.

На вероятное наличие глубоко законспирированного источника в Москве намекает Питтс в своей книге «Признание шпиона: истинная история Олдрича Эймса». Он делает такой вывод, анализируя в ней многие несуразности и нестыковки официальных версий о положении и действиях Эймса в ЦРУ (Николаев В. Новый гол в ворота ЦРУ. Новости разведки и контрразведки.

1996. № 23).

После того как за последние пару лет последовали крупные провалы американской разведки (дела Эймса, Никольсона) и ФБР (дело Питтса), спецслужбы США, явно в целях своей реабилитации, начали очередную «охоту на ведьм». В этом отношении дело Эрла Питтса является показательным: последние годы он находился вне всякой связи с российской внешней разведкой, но был подключен ФБР с использованием провокационных методов к фиктивной разведывательной работе якобы на русскую разведку. Эти методы, успешно сработавшие против американских конгрессменов, спровоцированных агентами ФБР на получение взяток, ФБР цинично использовало при разоблачении как агента внешней разведки бывшего 30 лет тому рядовым вспомогательным сотрудником АНБ Роберта Липки. Этот «агент», по существу, выданный американцам О. Калугиным, описавшим в своей книге эпизод его кратковременного контакта с советской внешней разведкой, более 28 лет мирно занимался своими обыденными делами, пока специальные агенты ФБР не вычислили его имя по информации Калугина и спровоцировали на якобы возобновление сотрудничества с внешней разведкой.

Провалы ЦРУ отразились и на положении в других западных спецслужбах. Прежде всего, серьезные поражения самой мощной западной разведки объективно повысили престиж российской внешней разведки в мировом разведывательном сообществе. Теперь, думаю, будет труднее продолжать ставшие нередкими выступления разного рода «специалистов от разведки» с негативными оценками нашей разведслужбы, якобы сильно уступающей в профессиональном отношении западным службам.

Другим следствием дел Эймса и Никольсона является тревога западных руководителей за способность своих спецслужб противостоять деятельности внешней разведки, которая уже начинает вызывать панические настроения.

Так, британские спецслужбы, называя угрозу со стороны внешней разведки главной, идут на принятие прямо анекдотических мер. Выявив у отдельных своих сотрудников личное финансовое неблагополучие или просто материальные затруднения, руководители этих служб просто избавляются от таких лиц, увольняя их с работы. В тех же целях проводят проверки банковских счетов всех своих сотрудников, устраивают личные обыски при выходе их с работы.

Таковы практические выводы, которые делают эти службы из провалов ЦРУ. 

Надо полагать, что такие меры не повысят моральный дух британских разведчиков, что также будет играть на руку российской внешней разведке. 

ОПЕРАЦИИ В ТУМАННОМ АЛЬБИОНЕ 

О ряде агентурных операций ТФП, в том числе и о тех, что проводились внешней разведкой на Британских островах или в связи с деятельностью английских спецслужб, я уже рассказал. Но в послевоенной истории советской внешней разведки не один К. Филби или Д. Блейк вызывали восхищение наших друзей, ненависть наших врагов и нескрываемую зависть многих западных спецслужб. Такие советские разведчики, как Р. Абель, Бен (Лонсдейл), несмотря на их провал, последовавший не по их вине, получили широкую известность.

Что же касается реакции западных спецслужб, то их не могла не поразить полнейшая беспомощность западных контрразведок как американской в деле Абеля, так и британской в отношении Бена и двух его сотрудников — супругов Крогер. Ведь они не смогли вскрыть конкретную разведывательную деятельность, проводившуюся ими до ареста, помимо того, что контрразведкам стало известно от изменников Вика и М. Голеневского.

Высокая бдительность и профессионализм в работе, стойкость и мужество после ареста, проявленные этими разведчиками, предотвратили превращение судебных процессов и сопутствовавших им антисоветских кампаний в нечто большее, чем обвинение против них лично. Более того, процесс над Абелем, например, способствовал повышению престижа советской внешней разведки.

В Англии суд над группой Бена сопровождался осуждением и еще двух его агентов, также выданных Голеневским. Ни один другой сотрудник внешней разведки, причастный к деятельности Бена, несмотря на все потуги британской контрразведки, не был обнаружен ею, так же, как и другая агентура его резидентуры.

Поведение этих разведчиков представляло яркий контраст с поведением изменников-перебежчиков. Они не только выкладывают все, что им стало известно за время работы во внешней разведке или ГРУ, но и соревнуются в домыслах и клевете, на которую оказываются необычно способными. Правда, в этом им помогают их новые хозяева в спецслужбах.

Так же, как правило, ведут себя западные разведчики, оказавшиеся в наших руках.

Действительно, мне не известен ни один западный разведчик, который бы не выкладывал при аресте и осуждении все, что он знал. Особой стойкостью ни сотрудники ЦРУ, ни СИС не отличаются. И тем более агенты этих служб.

Однако должен признать, что большинство агентов внешней разведки из числа иностранцев ведут себя таким же образом.

Поскольку, несмотря на провал самих разведчиков, их главные профессиональные секреты остались неизвестными Западу, я не собираюсь при описании операции их ТФП в спецслужбы приводить те факты и подробности, которые остаются за кадром.

Поскольку, как я уже упоминал, руководство американских спецслужб бросало в прошлом упреки британским службам безопасности за просчеты в борьбе с советской внешней разведкой, в частности в связи с делом агента Прайма, очевидно, целесообразно показать историю этого агента, чтобы читатель сам соразмерил ущерб, нанесенный им «союзным секретам», сопоставив его с тем, что раскрыли внешней разведке и ГРУ те американские агенты, истории которых я уже рассказал. Могу сразу согласиться с ЦРУ, что, действительно, вербовка и работа с агентом Праймом, внедренным в самую секретную британскую службу ШПС (Штаб правительственной связи) в течение 14 лет, является выдающимся достижением внешней разведки.

Но ведь и в США точно такое же продолжительное время и в аналогичной области вскрытия криптологических секретов действовала агентурная группа Уокера. О ней я буду говорить в другой главе, а сейчас, коль скоро Прайм уже фигурирует в операциях ТФП в спецслужбы, расскажу о нем более подробно.

Но прежде хочу рассказать об операции агентурного ТФП в спецслужбу Британского военно-морского ведомства в Портленде, руководил этой операцией разведчик-нелегал Бен. А таким славным бойцам невидимого фронта, которых я называю рыцарями разведки, я отдаю предпочтение, испытывая к ним глубочайшее уважение, восхищаясь их мужеством, стойкостью и скромностью. Примером тому являются уже описанные мною дела Зорге, Филби, Ахмерова и Абеля.

ОПЕРАЦИЯ «ПОРТЛЕНДСКОЕ ДЕЛО»

Эта операция для меня имеет особое значение, поскольку руководил ею мой воспитанник нелегал Бен, а помогали ему бывшие американские агенты супруги Л. и М. Козны, также близкие мне люди.

Поскольку речь идет о деятельности нелегальной резидентуры в Англии, создававшейся под моим непосредственным руководством в то время, когда я работал в подразделении нелегальной разведки ПГУ, хочу подробнее остановиться на истории создания этой резидентуры, хотя уже описал ее в своих воспоминаниях (Павлов В. Г. Операция «Снег». М., 1996).

Эта операция во многом связана с сотрудничеством внешней разведки с польскими спецслужбами и с моим пребыванием в Польше.

Как я уже упоминал в связи с участием разведчика Гарри в операции Кима Филби «Три карты» в США, во время работы в нелегальной разведке мы проводили ряд успешных дел через территорию Польши. Помимо Гарри, мы перебрасывали на Запад ряд разведчиков-нелегалов под видом иностранцев, якобы длительное время проживавших в этой республике.

Но в операции «Портлендское дело» возникла как бы двойная связь с Польшей, и в одном, к несчастью, предательство сотрудника польских спецслужб М. Голеневского (см. операция «Снайпер»).

Суть операции «Портлендское дело» состояла в следующем.

В начале 50-х годов в Польше при взаимодействии и некоторой помощи польских органов безопасности советская внешняя разведка завербовала сотрудника военно-морского атташата посольства Англии в Варшаве «Шаха». Как выяснилось, к сожалению, уже значительно позже, лет через десять, один из польских сотрудников — М. Голеневский, принимавший участие в оказании нам помощи при вербовке «Шаха», выросший за это время до руководителя оперативно-технического подразделения польской спецслужбы, в 1958 году встал на путь измены, установив контакт с ЦРУ. Американская разведка присвоила ему псевдоним «Снайпер».

Итак, не зная об осведомленности «Снайпера» об агенте «Шахе», внешняя разведка наметила план использования его для внедрения в интересовавший нас британский объект: в секретный военно-морской исследовательский центр подводного флота в Портленде, где проводились научно-исследовательские работы по защите подводных лодок от их обнаружения. Эта задача была поручена разведчику-нелегалу Бену, под руководством которого мы создавали нелегальную резидентуру в Лондоне.

В связи с формированием личного состава резидентуры и возникла идея использовать «польские связи». Описывая операцию ТФП с участием разведчика Абеля, я упоминал его агентов — супругов Коэн, Морриса и Лону. Так вот, Лона была американкой польского происхождения, ее девичья фамилия Петке. Парадокс ее жизни оказался в том, что ее, польку по происхождению, выдал поляк-изменник. А выручали мы ее вместе с мужем из британской тюрьмы, опираясь на легенду их «польского гражданства». Хотя, как я уже упоминал, подробно эпопея резидентуры изложена мною в основных воспоминаниях, хочу еще раз представить это дело в свете рассмотрения операций агентурного ТФП.

Действуя по указаниям внешней разведки, «Шах» устроился по линии британского Адмиралтейства на базу в Портленде и стал искать пути к проникновению в хранилище научноисследовательских документов, туда, где сосредоточивались все результаты исследовательских и опытно-конструкторских работ. Решить эту задачу он смог через знакомство с работавшей в хранилище «Джи», ставшей его любовницей. Последняя имела полный доступ ко всем материалам архивов, и с ее помощью «Шах» стал поставлять Бену исключительно ценные материалы по самым современным средствам защиты, которыми оснащались не только британские, но и американские подводные лодки. Руководитель резидентуры, успешно разработавший операцию ТФП в такой важный объект, являлся еще молодым по стажу разведывательной работы сотрудником внешней разведки, приход которого в нашу службу представлял интерес. Его становление в качестве разведчика проходило у меня на глазах.

Бен — Конон Трофимович Молодый — происходил из семьи научных работников. Мы обратили на него внимание в связи с его знанием в совершенстве английского языка, когда он заканчивал Академию внешней торговли в Москве.

Как выяснилось, родители, которым некогда было заниматься воспитанием сына, еще дошкольником отправили его к тетке в Калифорнию. Там он окончил среднюю школу и вернулся в Союз перед началом Великой Отечественной войны. По мобилизации Бен всю войну служил в артиллерийских войсках. После войны поступил в Академию.

Познакомился я с Беном в 1951 году, когда, будучи руководителем англо-американского отдела нелегальной разведки, пригласил его на беседу.

Тогда этот молодой человек, уже прошедший суровую школу войны, сразу завоевал мое доверие и симпатию. Трудные военные дороги, по которым он прошел в качестве рядового артиллериста, не лишили его чувства юмора. Его оптимизм был не наигран, происходил из его уверенности в себе.

На мой вопрос, готов ли он сделать еще один крутой поворот в жизни и ступить на стезю разведчика, причем не легального, работающего под прикрытием официального сотрудника советских учреждений за границей, а нелегального, под личиной иностранца. Бен с усмешкой сказал, что после всего испытанного им во время войны, его уже больше ничто не может напугать. Он дал согласие и с того самого весеннего дня 1951 года был приобщен к нашим делам как кадровый офицер.

Приступив к его интенсивной подготовке, мы уже через пару лет имели в его лице разведчика, готового к работе руководителем резидентуры в Англии.

В качестве сотрудников резидентуры Бена мы остановили свой выбор на супругах Коэн, вывезенных в 1950 году из США вследствие неминуемого ареста и уже успевших обжиться в нашей стране.

В 1952–1958 годах они прошли полную разведывательную подготовку и были готовы к новой практической работе теперь уже не как агенты, а в качестве штатных сотрудников внешней разведки. Этому способствовал их большой опыт разведывательной деятельности в условиях сложного контрразведывательного режима в США. Операция, в которой они участвовали в качестве агентов, давала нам уверенность в том, что как разведчики они тоже окажутся на высоте.

В целях завершения подготовки и личного знакомства Бена с его будущими помощниками в 1954 году Бену было поручено поработать с ними в плане оперативной подготовки к предстоящей работе, а им, пока не раскрывая Бена как будущего их руководителя, поручалось «потренировать» Бена в английском языке, чтобы оживить и сам язык и знания об американском образе жизни. Это действительно было необходимо Бену, поскольку он должен был выехать в Англию в качестве канадского гражданина.

Задачу снабжения Бена канадскими документами мы решили довольно легко, подобрав свидетельство о рождении в Канаде его «двойника» Лонсдейла, умершего в детском возрасте. Бену оставалось только появиться в Канаде. С этой целью он был переброшен туда нелегально, где ознакомился с местными условиями, местами своего легендируемого проживания и работы и получил все необходимые дополнительные документы, в том числе и настоящий канадский паспорт для въезда в Англию. В начале 1955 года он уже прочно осел там как канадский бизнесмен.

Сложнее оказалась задача подыскать документы Коэнам. Было решено использовать в этих целях имевшийся у нас новозеландский семейный паспорт супругов Крогер.

Для решения проблемы я вместе с Кознами выехал в Австрию, где они сняли дачный домик в курортном предместье Вены Зимеренге. Найдя адвоката, с его помощью обратились в парижское посольство Новой Зеландии с просьбой выдать им, на основании семейного, самостоятельные паспорта. Вскоре новенькие новозеландские паспорта на имя Питера и Хелен Крогер уже были у них на руках, и мы вернулись в Москву для завершения дел до их отъезда в Англию.

В конце 1954 года мы тепло проводили «супругов Крогер» в Лондон, где в июне 1955 года они поступили в распоряжение Бена, приятно удивившись, что он будет впредь их руководителем.

Поскольку Хелен была поручена задача быть радисткой, используя быстродействующую рацию, Крогеры занялись организацией нелегального пункта радиосвязи. До конца года они успешно решили эту задачу, и резидентура Бена получила надежно действовавшую все четыре последующих года двустороннюю радиосвязь с Москвой. Бен за это время завершил операцию по агентурному ТФП в Портленде и приступил к направлению в Центр важной научно-технической информации оборонного значения. Наряду с работой с агентами «Шахом» и «Джи», Бен руководил другими агентами и вел активную разведывательную работу. Так продолжалась успешная деятельность нелегальной резидентуры Бена до тех пор, пока изменник «Снайпер» не сообщил ЦРУ известные ему сведения о «Шахе». Получив от американцев эти данные, английская контрразведка сумела установить агента и его любовницу «Джи», а затем выйти через них и на Бена с Крогерами.

В январе 1961 года все они были арестованы. Агенты «Шах» и «Джи», как это обычно случается в подобных обстоятельствах, полностью сознались, дали контрразведке показания о тех значительных объемах разведывательной информации, которую они в течение ряда лет поставляли Бену. Других каких-либо доказательств против Бена у судивших его британских судей не было.

Несмотря на предшествующее аресту длительное, больше года, тщательное наблюдение за резидентурой Бена, британским службам безопасности не удалось выявить другой деятельности резидентуры, благодаря высокой бдительности и профессионализму нашего разведчика и опытности его помощников.

Все они вели себя на суде исключительно достойно и не выдали противнику ни одного известного им секрета. Приговор был необычно суров: Бена осудили на 25 лет тюремного заключения, Крогеров — на 20 лет. Они были выручены из британских темниц: Бен в апреле 1964 года, а Крогеры — в 1969 году.

ДЕЛО ПРАЙМА («РОУЛАНДС»)

Операция агентурного ТФП внешней разведки через Прайма в самое засекреченное звено британских спецслужб — Штаб правительственной связи (по-английски Government Communication Headquarters) — явилась эпохальным, знаменательным успехом советской внешней разведки, дававшим богатейшие результаты в течение целых 14 лет с момента вербовки агента в 1968 году и до его ареста в 1982 году.

Расскажу историю привлечения Прайма к сотрудничеству с внешней разведкой и осуществления с его помощью ТФП в ШПС. Этот пример подтверждает целесообразность длительной, тщательной подготовки к достижению поставленных перспективных целей, таких, как в известной операции ТФП «Карфаген».

Прайм Джоффей Артур был завербован внешней разведкой в начале 1968 года в Восточном Берлине. В то время он являлся военнослужащим британских вооруженных сил в звании капрала и работал в Западном Берлине на станции перехвата советских коммуникаций. До этого он окончил специальные курсы русского языка в Шотландии по линии спецслужбы ВВС Англии.

После вербовки, во время работы агента на пункте перехвата он был тщательно подготовлен к выполнению разведывательных задач и получил задание внедриться в криптологические центры Великобритании.

При этом внешняя разведка исходила из того, что Прайм имел благоприятные для этого данные: в то время ему было 30 лет, он уже считался в британской спецслужбе специалистом в русском языке, изучал немецкий, а главное, прошел первую специальную проверку в службе безопасности.

Целью для внедрения Прайма внешняя разведка определила ШПС, и агент начал успешно работать в Объединенной технической языковой службе (ОТЯС) этого штаба. Как раз после полугодовой подготовки его советскими разведчиками в Восточном Берлине Прайм в июле 1968 года получил подтверждение о приеме его на службу ОТЯС при ШПС в Лондоне.

Снабженный всеми аксессуарами разведывательной работы, необходимыми для оперативной и надежной передачи внешней разведке добываемой информации (копиркой для тайнописи, фотоаппаратом «Минокс», программой связи по радио), агент выехал в Лондон.

Вскоре началась регулярная двусторонняя связь с Праймом. По радио он получал указания и инструкции, а собранную им информацию, в том числе о перехватах телефонных разговоров посольства СССР и его сотрудников как в служебных помещениях наших учреждений в Англии, так и всех внешних линий связи, включая и шифрованную переписку посольства с Москвой, он направлял в тайнописи по почте или передавал через тайники.

Началась продуктивная деятельность агента, позволившая внешней разведке не только своевременно устранять все выявлявшиеся британскими спецслужбами слабости в жизни и деятельности наших учреждений и граждан в Лондоне, но и поставлять этим службам целенаправленную дезинформацию.

Уже первые итоги успешного внедрения Прайма пока еще в предполье самой важной и наиболее труднодоступной части британской спецслужбы ШПС могли радовать тех сотрудников внешней разведки, которые начинали работу с ним в Восточном Берлине. Тщательная, добротная подготовка агента к практической разведывательной деятельности начала приносить плоды. Начало предвещало дальнейшее успешное продвижение Прайма к поставленной цели.

Но настоящая победа была одержана спустя почти семь лет с момента его вербовки — к весне 1975 года. Его, теперь уже признанного в ШПС специалиста в русском языке, направили на работу по космическому перехвату всех линий связи Советского Союза.

К сентябрю 1975 года Прайм доставил в Вену большое количество заснятых им на фотопленку сверхсекретных материалов ШПС. С этого момента поток таких материалов все увеличивался.

Наконец, в марте 1976 года главная цель, поставленная перед агентом, была достигнута. Прайм перешел на работу в самое сердце ШПС, святая святых этой спецслужбы — в центр в Челтнэме. Далее его информация стала состоять из криптологических материалов, области, о которой я пишу в отдельной главе.

В ноябре 1982 года разведывательная деятельность этого агента закончилась арестом и осуждением его на целых 38 лет тюремного заключения. Большой срок говорит о том огромном ущербе для безопасности британских секретных линий связи, который нанесло сотрудничество Прайма с внешней разведкой. И не только им, а и другим западным спецслужбам, и в первую очередь — АНБ и ЦРУ.

Провалился агент только из-за его собственных слабостей, не имевших ничего общего с разведывательной деятельностью. Не расскажи он о своей причастности к внешней разведке второй жене и не попадись на своих ненормальных сексуальных похождениях, факт его сотрудничества с нашей службой продолжал бы оставаться тайной для британских властей.

Успешное проникновение внешней разведки в криптологический центр британских секретных служб в критические годы «холодной войны» был повторением достижений группы Кима Филби, проникшего туда в период второй мировой войны, когда там действовал мало известный мировой общественности агент Кернкросс, поставлявший во время войны важнейшие материалы по Германии.

Операция ТФП Прайма в Челтнэм имела тем большее значение, что после окончания второй мировой войны между американским АНБ и британским ШПС установилось тесное сотрудничество и взаимодействие. Поэтому, с точки зрения разведывательных задач, деятельность внешней разведки как по АНБ, так и по ШПС как бы объединялась в одну общую задачу.

В одной из следующих глав я расскажу о ТФП внешней разведки в МИ-6 через разведчика Блейка.

Поскольку примеров операций агентурного ТФП в спецслужбы набралось много, а кроме деятельности внешней разведки в этой области нельзя не показать и отдельные успешные примеры работы других союзных нам в прошлом специальных служб, продолжу эту тему в следующих главах, тем более что требуется рассмотреть и операции, не удавшиеся как у внешней разведки, так и у западных спецслужб.

ГЛАВА VI ОПЕРАЦИИ В ДРУГИХ РЕГИОНАХ

Кому-то яму роет кто-то -

И сам себе плетет тенета.

Д. Руми


В других географических районах мира, помимо Соединенных Штатов и Великобритании, внешняя разведка и ее союзники имели не менее разительные успехи в операциях агентурного проникновения в западные специальные службы. Это и уже описанные операции ТФП в БНД X. Фельфе и X. Тидге, операция «Лотос» в гестапо, «Прелат» в разведку Ватикана и, конечно же, целый ряд не менее успешных, а порой откровенно дерзновенных операций, не получивших огласки ни на Западе, ни у нас. Тот же «Сапфир» во Франции.

Для продолжения этого раздела расскажу о некоторых из менее известных операциях внешней разведки и союзных ей разведок, а также тех, что проводились нашими «соседями» — военной разведкой ГРУ. 

ОПЕРАЦИЯ «САПФИР» 

Об этой операции внешней разведки почти ничего не известно на Западе. Только один из изменников указал, что операция имеет кодовое название «Сапфир» и что ее агенты действуют длительное время в качестве «кротов» во французских спецслужбах. Скажу сразу, что эта важная агентурная группа, прочно обосновавшаяся во французских спецслужбах, наверняка фигурирует во внешней разведке под других именем. Поскольку деятельность агентов группы «Сапфир», внедренных в наиболее важные участки французских спецслужб, осталась неведомой для Запада, выскажу лишь свое предположение, что эта группа, очевидно, являет собой классический пример ТФП в иностранную спецслужбу, подобный во многом примеру внедрения и деятельности группы Кима Филби, параллельной ему Оксфордской группы в Англии и резидентуры «Билла» в США. Пожалуй, только в одном немаловажном отношении неизвестная история группы «Сапфир» может отличаться от истории «пятерки Филби». Ее руководитель и ряд других, наиболее ценных для внешней разведки членов группы после многолетней успешной работы благополучно ушли в отставку, и внешняя разведка смогла обеспечить им условия для заслуженного отдыха. Но при этом не могу не добавить, что, уходя, они позаботились о том, чтобы оставить в спецслужбах надежных наследников, ибо логика разведывательных достижений на поприще ТФП в спецслужбы требует именно такого завершения деятельности наиболее талантливых разведчиков. Примером тому был и Ким Филби.

Подтверждением успешной работы группы «Сапфир» является тот неоспоримый факт, что парижская резидентура внешней разведки смогла долгие годы без серьезных срывов работать с наиболее ценными агентами, такими, как Ж. Пак, успешно сотрудничавшим с нами в течение двадцати лет, или операция «Карфаген», проводившаяся при надежном прикрытии этой группы.

Уже два эти примера подчеркивают важность и целесообразность затрат времени и усилий на организацию агентурного ТФП в спецслужбы. А сколько других не менее важных разведывательных операций, проводившихся парижской резидентурой, остались нераскрытыми благодаря деятельности группы «Сапфир».

Вообще деятельность группы «Сапфир» была полна драматических моментов. Помню, как мы получили в Центре срочное сообщение о подготовленной французской спецслужбой провокации, о которой знал только руководитель этой группы и еще один сотрудник французской спецслужбы. Что делать? Если мы примем меры по срыву провокации, можем провалить руководителя группы, если нет, то нашему государству и внешней разведке будет нанесен очень серьезный урон. Приходилось искать решение, которое мы находили, но с каким трудом. Таких разведывательных ребусов группа «Сапфир» и другие «кроты» в иностранных спецслужбах нам подкидывали много, но совместно с этими «кротами» мы находили выход, не подрывавший их безопасности. Но каких порою мучительных переживаний стоило это нам. Вот когда я убедился, что наличие хорошо осведомленных «кротов» внутри спецслужбы противника способно доставлять «неприятности» тем сотрудникам в Центре, кто отвечает за их безопасность.

ДЕЛО «РЮРИКА»

В шестидесятых годах в Австрии в госполиции у нас имелся проверенный агент «Рюрик». В течение многих послевоенных лет он добросовестно информировал нас о том, что творилось в контрразведывательной «кухне», своевременно предупреждал нас о готовившихся против нас операциях, о назревавших провалах наших агентов, что помогало нам эффективно нейтрализовать эти угрозы.

Но «Рюрик» уже исчерпал свои возможности на том посту, что он занимал в госполиции. Но его надежность, высокая квалификация как сотрудника спецслужбы, его контрразведывательная профессиональная полезность подталкивали нас к поиску новых возможностей его активизации.

Мы учитывали, что Австрия была верным союзником ФРГ, а ее спецслужбы плотно помогали БНД в ее подрывных акциях против нашей разведки. Мы многое знали о деятельности БНД, но главным образом на территории Германии, где наша разведка проводила много важных разведывательных операций.

Но также западная спецслужба активно мешала нам в Австрии, постоянно создавая опасные ситуации, чреватые серьезными неприятностями. Требовалось своевременно знать о замыслах и конкретных действиях БНД на территории Австрии. С этой целью мы и поручили «Рюрику» завербоваться в БНД, представители которой, по сообщениям «Рюрика», хорошо знали его, поскольку привлекали на временной или постоянной основе сотрудников австрийской контрразведки для помощи в их операциях.

При очередном посещении госполиции оперативной группой БНД, прибывшей в Австрию, «Рюрик» проявил инициативу в оказании им эффективного содействия, смог понравиться руководителю этой группы.

В следующий приезд этот сотрудник БНД провел с «Рюриком» целенаправленную беседу и сделал ему определенные предложения, на которые наш агент откликнулся благожелательно. Их отношения были оформлены соответствующим контрактом, и «Рюрика» сразу стали ориентировать в операциях БНД, вводить в курс дела давать конкретные задания. Так была решена нужная нам задача.

Будучи хорошо информированными о стратегических целях и направлениях деятельности БНД против нас, через «Рюрика» мы получали необходимую информацию тактического, конкретного характера. «Рюрик» работал на БНД в полном соответствии с нашими инструкциями, помогая создавать «политические» трудности для БНД, как вмешивающейся во внутренние дела своего союзного, но нейтрального государства, грубо нарушая его интересы. Делалось это нами весьма осмотрительно, чтобы не повредить положению агента в местной спецслужбе и не расшифровать его перед БНД.

Надо признаться, что задания БНД «Рюрику», частично инициированные нами, создавали опасность расшифровки агента, но он успокаивал нас тем, что это помогает ему проникать глубже в секреты местной спецслужбы. В случае же провала он всегда сможет прикрыться связью с БНД.

Таким образом, с технической помощью БНД «Рюрик» проникал в сейфы госполиции, информацию о содержании которых он передавал нам, а БНД — только то, что мы считали целесообразным. Но, как говорят, всему приходит конец. Во время одной такой операции «Рюрик» попался.

Понимая, что у него нет другого выхода, кроме «чистосердечного» признания, он сообщил, что выполнял просьбу «союзника», то есть БНД, однако отказался говорить что-либо конкретно об этой спецслужбе, сославшись на обязательства и на то, что оглашение факта интереса БНД к делам госполиции может нанести ущерб отношениям Австрии и ФРГ. Состоялось устное соглашение о том, что его будут судить только за «нарушение правил секретного делопроизводства», за что он и был осужден на один год тюрьмы. БНД было своевременно проинформировано госполицией об обстоятельствах дела «Рюрика» и одобрило мягкое отношение к его проступку, объявив его частной инициативой «Рюрика», конечно же, недопустимой между союзниками. БНД было удовлетворено поведением Рюрика, исключившим компрометацию этой спецслужбы перед госполицией и австрийской общественностью.

«Рюрик» отсидел в тюрьме не весь срок, который ему снизили на несколько месяцев. По освобождении с ним сразу же встретился руководивший им сотрудник БНД. Эта спецслужба выдала ему вознаграждение в сумме 25 тысяч марок ФРГ, попросив подписать «прощальное» согласие, в котором он заявлял, что не имеет никаких претензий к БНД.

Так подстава нами «Рюрика» к БНД способствовала не только получению нужной информации, но и финансированию западногерманской спецслужбой деятельности нашего агента в наших интересах. А когда дело дошло до провала, то БНД обеспечило для агента надежную возможность скрыть свое сотрудничество с советской внешней разведкой. Случай этот на моей памяти был уникальным.

Можно добавить, что доверие БНД к «Рюрику» помогало нам во многих других делах, в которых мы выходили на эту службу и нам требовалось что-то проверить или подтвердить.

Помню, как один из наших агентов — «Сириус», еврей по национальности, — был «выведен» из Советского Союза по линии репатриации в Австрию. Как все репатрианты, он был помещен в репатриационный лагерь, но буквально с ходу, на первом же собеседовании, проводившемся представителем БНД, был завербован в агенты этой службы. Объяснялось это тем, что «Сириус» был военным специалистом и очень интересовал БНД.

Начавшаяся работа «Сириуса» по заданиям БНД давала нам много интересной информации, но сам агент не пользовался у нас полным доверием. Поэтому вся эта интересная информация воспринималась нами с сомнением.

На каком-то этапе «Сириус» исчез из поля нашего зрения, перестал являться на встречи. Опасаясь его предательства, мы поручили «Рюрику» осторожно, под соответствующим предлогом навести о нем справки в БНД.

На очередной встрече «Рюрик» сообщил, что БНД доверяло «Сириусу», но, к несчастью, во время одной из поездок по стране он попал в автокатастрофу и погиб.

Такой финал лишал нас возможности активно использовать сведения о сотрудниках БНД, полученные от «Сириуса», поскольку сомнения в достоверности их оставались и теперь казались уже неразрешимыми. Особенно нам было жаль отказаться от использования сведений о ряде сотрудников БНД и агентов этой службы, позволявших их вербовочные разработки.

Однако неисповедимы пути твои, сказал бы я Господу Богу. Однажды в наше консульство в Вене явилась монашка, которая привезла золотые часы, в свое время врученные «Сириусу» от нашего ведомства за добросовестную работу, которые, как сообщила монашка, перед смертью «Сириус» просил ее передать советскому послу. Она добавила, что «Сириус» скончался у нее на руках и она выполнила его предсмертную волю, что считала своим христианским долгом.

Так мы поняли, что «Сириус» до конца дней своих верно выполнял свой патриотический долг, и его жест в последний час жизни снял все наши сомнения.

Это счастливое для нас событие открыло перед нами дополнительные возможности «продлить» трагически прерванное участие «Сириуса» в нашей деятельности. Его наводки на ряд сотрудников БНД вывели нас на весьма перспективных кандидатов на привлечение к сотрудничеству.

В практической деятельности этих вновь завербованных агентов и продолжал жить дух «Сириуса». В этом была и существенная доля труда «Рюрика».

ОПЕРАЦИЯ «КУРТ»

Эта операция ТФП в западногерманские спецслужбы была задумана с использованием разведчика-нелегала из числа немцев, подобранного и подготовленного советской внешней разведкой в ГДР.

Как показывал опыт таких разведчиков-нелегалов, как Зорге, Филби, Ахмеров, Абель и Бен, в тех случаях, когда они организуют проникновение через агентуру, риск их провала, в том числе и в результате предательства агента, минимален, во всяком случае, в части вовлечения в негативные последствия внешней разведки и расшифровки ее национальной принадлежности.

Иное происходит при провале в результате предательства самого разведчика. В этом случае последствия для внешней разведки могут быть более серьезными.

Именно учитывая это обстоятельство, внешняя разведка уделяла внимание подготовке разведчиков из числа иностранцев. К тому же их вывод за кордон и обоснование там значительно облегчаются.

Опыт показал, что из иностранного контингента вырастают способные разведчики, особенно вербовщики. Такими были Дейч и Зорге, супруги Крогеры. Тот же многолетний опыт подбора и подготовки разведывательных кадров из числа немцев в ГДР свидетельствовал о высокой их надежности при условии тщательной проверки их личных и деловых качеств на конкретных заданиях в качестве агентов. Это подтверждала и широкая практика разведки ГДР в этой области.

Хотя «Курт» направлялся в ФРГ с целью проникновения в БНД, первоначально ему было поручено руководство двумя другими нашими агентами из числа немцев — вербовщиком Хайнцем Сутерлэном и завербованной им сотрудницей МИД ФРГ Леонорой Хайнц.

Сам «Курт» — Евгений Рунге — был зачислен в кадры внешней разведки и имел звание подполковника.

Перед отъездом он был обстоятельно подготовлен в профессиональном плане, ему были даны условия связи, шифры, средства тайнописи.

Вербовщик Сутерлэн был также подготовлен внешней разведкой еще в 1960 году и переброшен в ФРГ. Там он успешно завербовал Леонору, женившись на ней, и она стала передавать через него различные материалы МИД ФРГ, в том числе совершенно секретные документы.

Через Леонору проходили и шифртелеграммы по пути в шифровальный отдел, а также дипломатические доклады, привозимые в МИД дипкурьерами.

В связи с тем что у «Курта» что-то не ладилось со связью с нашим Центром, в 1967 году он был вызван на личную встречу в Австрию, где мне было поручено разобраться с ним. На встрече в Зальцбурге я подробно обсудил с ним действия по выполнению поставленной задачи ТФП в БНД, обратил его внимание на срывы им связи, нерегулярность поступления от него отчетов и задержку с пересылкой в Центр добываемых Леонорой срочных информационных материалов. Уже тогда он вызвал у меня какую-то интуитивную настороженность и даже подозрение в неискренности, о чем я вынужден был сообщить в Москву.

В 1968 году, через год после нашей встречи, «Курт» перебежал к ЦРУ и выдал БНД Сутерлэна и Леонору, в связи с чем в СМИ была поднята очередная шумная кампания.

Этот случай измены заставил внешнюю разведку тщательно проанализировать все другие дела агентов-нелегалов из числа немцев, хотя в целом они оказывались надежными и предательство Курта было одним из немногих.

В то же время можно сказать, что внешняя разведка традиционно успешно привлекала к сотрудничеству иностранцев немецкой и австрийской национальности, которые показывали образцы вербовочной работы и решения других ответственных задач. В качестве примеров можно назвать Зорге, Дейча, Харнака. О последнем хочется сказать несколько слов, тем более что он наряду с Зорге, но уже из самой Германии, неоднократно сигнализировал о подготовке и сроках намечавшегося немецкого нападения на СССР.

ДЕЛО А. ХАРНАКА («КОРСИКАНЕЦ»)

Агент внешней разведки Арвик Харнак, псевдоним «Корсиканец», доктор юридических наук и философии, в 1940–1942 гг. занимал пост государственного советника министерства хозяйства Германии. Стал сотрудничать с советской внешней разведкой в 1935 году, связь с ним поддерживал резидент берлинской резидентуры Б. Гордон.

«Корсиканец» был женат на американке, которая помогала ему в антифашистской деятельности. Судя по сообщению одной американской газеты, она могла быть связана с американским посольством в Берлине, которое информировало о положении в фашистской Германии и деятельности антифашистов.

В сентябре 1940 года связь с «Корсиканцем», прерванную в связи с отзывом в Центр Гордона, который был репрессирован, восстановил заместитель резидента НКВД в Берлине А. Коротков, поддерживавший ее до самого начала Великой Отечественной войны.

Попытка внешней разведки восстановить связь с группой «Корсиканца» увенчалась успехом только в августе 1942 года, но было уже поздно, так как немецкая контрразведка вышла на участников разведывательной организации ГРУ, возглавлявшейся резидентом Л. Треппером и ошибочно названной в послевоенных публикациях «Красной капеллой».

Антифашистская группа «Корсиканца» оказалась скомпрометированной в связи с тем, что с началом войны в целях быстрейшего восстановления связи с «Корсиканцем» внешняя разведка прибегла к помощи ГРУ, по линии которого и было направлено указание резиденту А. Трепперу разыскать «Корсиканца» через одного из членов его группы старшего лейтенанта штаба Люфтваффе Харро Шульце-Бейзена («Старшина»). Это задание выполнил заместитель резидента «Кент», но вскоре он был арестован гестапо.

Как оказалось, немцы захватили радиста-шифровальщика резидентуры ГРУ, который под пытками выдал шифры, в результате гестапо прочитало шифртелеграмму Центра, в которой давалось поручение о восстановлении связи с группой «Корсиканца».

Последовали аресты не только среди сотрудников резидентуры ГРУ, но и антифашистской группы «Корсиканца», в том числе был арестован он сам и его жена. «Корсиканец» был осужден и казнен, а годом позже была казнена и его жена. Они оба, как и другие члены разведывательной группы, погибли, сотрудничая с внешней разведкой не за деньги, а во имя общих интересов борьбы с фашизмом.

ОПЕРАЦИЯ ТФП В СПЕЦСЛУЖБЕ ИЗРАИЛЯ

Не осталась без внимания советской разведки и израильская спецслужба. Дело это сравнительно недавнее, в 1983 году в Таиланде был завербован бывший израильский военнослужащий полковник Ш. Левинсон. В то время, уволившись из армии, он работал по линии ООН. Во время службы в израильской армии Левинсон выполнял особо важные задания, участвовал в работе комиссии по наблюдению за прекращением огня между Израилем и Иорданией в период до войны 1967 года и, что особенно интересовало нашу разведку, некоторое время работал в службе безопасности премьер-министра Израиля. По этой линии он способствовал организации операций ТФП в эту службу.

В 1991 году после почти восьмилетнего сотрудничества с советскими спецслужбами Левинсон был арестован, израильское радио сообщило о суде над ним в октябре 1993 года.

Левинсон представлял имевшиеся в его распоряжении важные сведения об израильских спецслужбах, встречаясь с их представителями в Москве и на территории других стран. Он был приговорен к 12 годам тюрьмы. В приговоре не уточнялось, с какой из советских разведок — военной или внешней — он сотрудничал.

Этот пример интересен тем, что он иллюстрирует возможность использовать для организации ТФП в спецслужбы агентов — бывших сотрудников этих спецслужб, как это имело место с агентами Ховардом, Пелтоном и Гамильтоном.

ОПЕРАЦИИ ТФП РАЗВЕДКИ ГДР

После объединения двух Германий на Западе появилось много публикаций о деятельности восточногерманских спецслужб, авторы которых были едины в том, что внешняя разведка ГДР, как показали попавшие к западным экспертам архивные документы и признания бывших ее сотрудников, была высоко эффективной в ее противостоянии западным разведкам.

В апреле 1993 года американский журнал «Ю. С. Ньюс энд Уорлд Рипорт» опубликовал большую статью о деятельности разведки ГДР, давая очень высокую оценку успехам этой службы и особенно ее 9-му отделу. Главной задачей этого отдела являлась нейтрализация подрывных действий разведок Запада путем внедрения своей агентуры в эти службы.

В этом направлении, по оценке западных аналитиков, 9-й отдел добивался поразительных успехов, и в первую очередь в операциях ТФП в ЦРУ и БНД.

Так, по признанию высокопоставленного сотрудника ЦРУ, в течение 80-х годов, вплоть до падения Берлинской стены в 1989 году, внешняя разведка ГДР выявила, разоблачила или иным образом скомпрометировала всех агентов ЦРУ, которых эта служба пыталась внедрить в Восточной Германии. Итог многолетней и дорогостоящей работы ЦРУ «был равен нулю», заявил он (За рубежом. № 17, 1993, 30 апреля — 6 мая).

В апреле 1995 года немецкие газеты в связи со смертью в возрасте 68 лет Гюнтера Гийома вспомнили прозвучавшее на весь мир в 1974 году дело Гийома, агента разведки ГДР, внедренного в аппарат западногерманского канцлера и ставшего личным помощником канцлера ФРГ Вилли Брандта. Это было действительно выдающимся успехом. Гийом был осужден к 13 годам тюрьмы, из которых отсидел 7 лет, после чего был в 1981 году передан ГДР.

Были у разведки ГДР и внедренные в ЦРУ и БНД агенты-«кроты», а также, вероятно, и в спецслужбах других западных государств, судя по тому, что эта разведка в порядке сотрудничества и взаимного обмена разведывательными материалами передавала нашей внешней разведке конкретную информацию о подрывной деятельности этих иностранных служб против советского блока. Но поскольку об этом умалчивают руководители разведки ГДР, а показания отдельных бывших сотрудников этой службы противоречивы и не заслуживают доверия, говорить об этом пока преждевременно.

В главе IV, говоря об операциях ТФП в органы НАТО, кратко упоминалось и о некоторых операциях разведки ГДР. Представляется интересным более подробно посмотреть на ту масштабную деятельность, которую эта союзная разведка осуществляла в области почти тотального проникновения в основные учреждения ФРГ, а также НАТО. Тем более что благодаря этим успешным операциям советская внешняя разведка получала богатые плоды в виде ценнейшей разведывательной информации.

ОПЕРАЦИЯ П. КРАНИКА

Эта операция была предпринята разведкой ГДР не для внедрения агента, а для организации слухового контроля за деятельностью французской спецслужбы в Западном Берлине.

Агент Петер Краник, завербованный в 1955 году, житель Западного Берлина, работал в пресс-службе французской администрации в этом городе. Ему было поручено внедрить технику подслушивания в политический отдел французской военной администрации, проводившей разведку против ГДР и СССР.

Пользуясь тем, что по соседству с пресс-бюро находилось помещение политического отдела, Краник установил микрофон в зале служебных совещаний французских офицеров. Это позволило ГДР в течение пяти лет, с 1957 по 1962 год, знать фактически все позиции французской военной администрации по Берлину, взаимоотношения ее с английской и американской администрациями, отношение к ГДР и политике и мерах советского правительства. Эта информация оказалась очень важной во время кризисных 1957-го и 1961 годов. Одновременно Краник добывал по этому каналу ценные сведения о деятельности и отдельных операциях французской разведслужбы в Берлине.

После 1962 года, в связи с переездом политического отдела в другое помещение, этот канал получения разведывательной информации прекратил существование.

Поскольку агент Краник был проверен на конкретной разведывательной работе и надежно закреплен, разведка ГДР направила его во Францию с задачей внедриться в НАТО. С этим заданием агент справился блестяще.

Краник оформил брак со своей любовницей, немкой Рене Левин, и устроил ее секретарем отдела информации, который возглавлял директор главного секретариата НАТО граф Рене Адельман.

С этого момента от супружеской пары Краник стало поступать так много разведывательной информации, что разведка ГДР для обработки материалов на месте направила к ним разведчика-нелегала Ганса Баммлера с женой Марианной. Эта супружеская пара имела все необходимое оборудование, в том числе для изготовления микропленок, с помощью которого оперативно пересылала информацию четы Краников в Центр.

За успехи в работе Петер Краник был зачислен в штатные сотрудники разведки ГДР и получил звание подполковника. В течение двух лет он и его жена успешно работали, за что были удостоены высших наград ГДР.

В мае 1966 года супруги Краник вместе с их связниками супругами Баммлер были арестованы французской контрразведкой и осуждены на длительные сроки тюремного заключения.

ОПЕРАЦИЯ «ЭРОС»

Не могу удержаться от того, чтобы не привести ряд примеров весьма эффективного проникновения разведки ГДР в западные секретные объекты, начиная с НАТО и включая Министерства обороны и иностранных дел Федеративной Республики Германии. Оригинальность этих операций состояла в использовании самого распространенного явления в человеческом обществе — любви. При обнаружении этого широко распространенного метода привлечения к сотрудничеству молодых немецких секретарш молодыми же немецкими разведчиками западногерманские спецслужбы не удержались от банальных выдумок о якобы существовавшей в Восточном Берлине специальной школе разведки ГДР по подготовке донжуанов.

Прежде чем проиллюстрировать этот метод решения разведывательных задач разведкой ГДР, уточняю, что говорить о нем, как оригинальном, не совсем точно. Оказывается, автором «метода Эроса» в разведке скорее следует считать бывшего британского премьера Уинстона Черчилля. Правда, узнав об этом из книги одного из близких друзей семьи Черчилля Сэлли Б. Смит под названием «Судьба Памелы Черчилль-Гарриман», я был несказанно поражен как фактом использования Черчиллем собственной невестки в своих разведывательно-политических планах, так и откровенным рассказом писательницы, судя по всему, не только хорошо изучившей жизнь Памелы, но и использовавшей в книге ее доверительные рассказы о самой себе.

Как явствует из биографии Памелы, ее высокопоставленный свекор Черчилль не столько ценил ее как «любимую невестку», сколько как «бесценное сокровище и благословение для Англии».

Как пишет автор, Черчилль лично проследил за тем, чтобы жена его сына Рандольфа «случайно перехлестнулась» с личным другом президента США Рузвельта — Авереллем Гарриманом во время визитов последнего в Уайтхолл. Следуя настойчивым советам своего свекра «давать почаще волю чувствам» и «сделать что-нибудь для страны», Памела стала любовницей Гарримана. С этого момента она «стала выуживать у любовника американские секреты и передавать их Черчиллю».

Как заявил один из близких друзей Памелы, он знал о том, что Черчилль свел Гарримана и свою невестку и покровительствовал их любовной связи. Это его не удивило. «Ведь «амурный способ» добычи секретов стар как мир», им активно пользовались короли еще в XVII–XVIII веках. Черчилль же был «безжалостным политиком, которого какие-то моральные предрассудки не смогли бы остановить на пути к интересующей информации».

Сын премьера Рандольф знал о роли отца и измене жены. Он развелся с нею в 1946 году, и Памела стала женой А. Гарримана, который в том же году был послом США в Англии, а позже занимал другие важные посты в США. Сама Памела после смерти мужа и избрания Клинтона президентом была назначена послом в Париж (Смит Сэлли Б. Судьба Памелы Черчилль-Гарриман. Лондон, 1996).

Думаю, что и после кончины Черчилля в 1965 году она оставалась если не ценным осведомителем, то, по крайней мере, важным союзником своей прежней родины.

Вот, оказывается, какой показательный пример преподнес разведке ГДР британский премьер Черчилль. Правда, не с донжуанами, а с мастерицами «амурных дел», которые не хуже мужчин способны решать различные разведывательные задачи, в чем читатель может убедиться на приводимых ниже примерах. 

СЛУЧАЙ «ПЯТИ ЖЕРТВ АМУРА» 

В начале 1979 года руководство НАТО было крайне взволновано арестом в Бонне западногерманской контрразведкой немки Ингрид Гарбер, секретаря политического советника западногерманской делегации в НАТО, изобличенной как многолетний агент разведки ГДР. Не прошло и трех недель, как в Восточный Берлин сбежала другая сотрудница НАТО, Урсула Лоренце, ассистентка директора по операциям Совета этой организации. При бегстве она прихватила с собой целую кучу информации сверхсекретного характера. Сразу два агента ГДР, проникшие в НАТО и действовавшие там как очень эффективные «кроты» и источники ценнейшей информации для стран ОВД. При этом, как позже выяснилось, Урсула Лоренце, имевшая псевдоним «Мозель», в течение десяти лет снабжала ГДР важнейшими сведениями и копиями документов политического, экономического и военного характера. Работала она под руководством партнера-руководителя разведывательной сети в органах НАТО Дитера Виллена. «Мозель» считалась в ГДР одной из самых блестящих агентов всех времен, а в НАТО ее бегство называли*«самым тяжелым предательством в истории НАТО»*.

За этим последовал еще один арест: немки Урсулы Хефс, работавшей секретарем одного из управлений Христианско-демократической партии, и позже исчезновение другой немки — Инги Голиас — секретаря депутата этой партии, за ней последовало бегство Кристель Бросзей; помощницы бывшего генерального секретаря той же партии.

Как установила контрразведка ФРГ, все пять молодых и красивых женщин-агентов ГДР были завербованы офицерами этой разведслужбы на любовной основе.

Западноевропейская пресса летом 1980 года приводила другие примеры аналогичных вербовок, принесших разведке ГДР исключительно плодотворные результаты, такие, как и следует ожидать от «игр Амура».

ДЕЛО «НОВА» — ТФП В МИД ФРГ

В октябре 1965 года в МИД ФРГ по помещенному в газете объявлению обратилась молодая двадцатичетырехлетняя немка Хельга Бергер, которая и была принята на должность секретаря министра иностранных дел. Через полгода с Хельгой знакомится высокий, атлетически сложенный и весьма симпатичный немец, представившийся как Петер Краузе. С этого момента начинается страстная любовь, а затем и предложение о замужестве. Но родители Хельги подозрительны, жених не кажется им солидным, не имеет положения, и отец нанимает частного детектива для проверки его.

В результате — замешательство в семье Хельги, жених, оказывается, живет под фальшивым именем. Хельга требует объяснений.

Петер «признается», что он является агентом СИС, в его задачу входит подтверждение того, может ли Запад полагаться на западных немцев и ведет ли Бонн честную игру с ними. Петер предлагает Хельге либо расстаться, либо работать вместе, с ее помощью.

В отчаянии от одной мысли, что ей придется расстаться с любимым человеком, она принимает решение помогать ему и подтверждает свое согласие подписью «контракта с СИС», сформулированного в ГДР. Ей присваивается псевдоним «Нова».

Так завершается полным успехом вербовка «под чужим флагом», как принято именовать такие действия от имени другой спецслужбы.

В дальнейшем, после того как «Нова» представила разведке ГДР значительное количество ценной информации, ей был сообщен адрес в Восточном Берлине «на случай опасности, для укрытия там». В целях подкрепления легенды британского «флага» вербовки и устранения возможных сомнений, разведка ГДР организовала инсценировку встречи с ней во Франкфурте «шефа Краузе в СИС». «Нове» была выражена благодарность СИС»: «Лондон очень доволен вами», и вручена «золотая ручка» в знак признательности.

Наступил 1968 год. «Нова» была командирована в Варшаву в качестве секретаря главы торговой миссии доктора Генриха Вёкса. При отсутствии посольства ФРГ, Вёкс фактически выполнял функции посла. «Нова» устанавливает с ним интимные отношения, и сейф шефа миссии становится доступным для разведки ГДР.

Ее «любовник» Петер Краузе поселяется в Варшаве, и связь с «Новой» действует безотказно все два года пребывания агента в Польше.

В этот период для Востока не остается тайн в области восточной политики Бонна.

В сентябре 1970 г. по возвращении в Германию «Нова» занимает неинтересный для разведки ГДР пост в МИД ФРГ и временно ее «консервируют». Через два года ей удается выехать в посольство ФРГ во Франции на пост секретаря посла. Немедленно около нее появляется Петер, теперь проживающий в Париже под именем Клауса Вёлера. Но здесь через руки «Новы» проходят сравнительно малозначимые копии телеграмм посла в МИД и к нему. Ее значение снова резко возрастает, когда она, вновь успешно пройдя очередную проверку службой безопасности, получает назначение шефа секретариата МИД ФРГ. Теперь она получила доступ к большому количеству секретных досье, содержащих информацию, представлявшую исключительный интерес. Петер располагается в Дортмунде, куда «Нова» регулярно привозит ему документы МИД. Последнее свидание Петера с «Нова» состоялось б марта 1976 года, когда Петер заподозрил наличие наблюдения за агентом.

Действительно, к этому моменту немецкая контрразведка вела наблюдение за «Новой» уже три месяца. Петер, не дожидаясь неизбежной развязки, уехал в Восточный Берлин, откуда по телефону предупредил агента об опасности.

Через два месяца, 5 мая 1976 года, ее арестовали. До самого конца она верила, что работала на СИС. Ее приговорили в ноябре 1977 года к пяти годам тюрьмы. Так завершилось это очень показательное для действий разведки «под чужим флагом» дело, позволившее безопасно вести разведку в течение десяти лет.

ОПЕРАЦИЯ ТФП С ИЗМЕНОЙ В ФИНАЛЕ

Речь пойдет также о ТФП разведки ГДР в МИД ФРГ. В течение восьми лет завербованная также на «любовной» основе Герда Остенридер успешно добывала секреты МИД ФРГ, работая в период с 1965 по 1973 год секретарем посла ФРГ в Вашингтоне, затем министра иностранных дел в Бонне. Она передала ГДР более трех с половиной тысяч секретных документов, которые ее «муж», сотрудник разведки ГДР, выступавший под именем Герберт Шротер, фотографировал и пересылал в Восточный Берлин. Он сумел «влюбить» ее в себя и завербовать в качестве агента.

Арест в 1967 году коллеги Герды, также секретарши МИД Лоры Сютерлин, как агента ГДР, находившейся на связи советского нелегала «Курта», изменившего нам, сильно подействовал на нее и испугал. Но пока документы МИД килограммами следовали в чемоданах с двойным дном в ГДР. Среди этих документов западногерманская контрразведка выявила сто тридцать шесть, содержавших государственные секреты.

Однажды, в 1973 году, Герда «сломалась». Она предупредила своего «мужа», а затем пошла в полицию и рассказала о своем сотрудничестве с ГДР. За добровольное признание она была осуждена всего на три года тюрьмы. Благодаря ее предупреждению Герберт Шротер благополучно сбежал. 

ВТОРИЧНАЯ «СВАДЬБА» 

Герберт Шротер отделался легким испугом в деле с явкой с повинной Герды Остенридер, но не испугался. Он продолжил свою вербовочную работу в том же духе, появившись через три года на побережье Черного моря в Болгарии. Здесь он встретился с сотрудницей аппарата канцлера ФРГ, красивой тридцатилетней немкой Дагмар Калиг-Шеффлер, и вновь вспыхнул любовный роман. Дагмар работала секретарем «Службы 211» в канцлерстве, через ее руки проходили дела, касающиеся проблем внешней безопасности ФРГ.

Перед принятием на работу Дагмар в течение трех месяцев тщательно проверяла служба контрразведки и уголовная полиция. В результате она получила «категорию 2» допуска к секретам, открывавшую ей доступ к секретным документам.

Вскоре состоялась свадьба Дагмар с Гербертом, причем в квартире в Восточном Берлине, а затем свадебный отдых на одной из предоставленных им в ГДР вилл.

Вернувшись в Бонн, Дагмар сняла квартиру с бассейном и сауной и приступила к работе в интересах разведки ГДР. Герберт, «погоревший» в ФРГ, не мог присоединиться к ней. Они встречались за границей, в Австрии или Швейцарии.

Для связи с Дагмар и пересылки в Восточный Берлин добывавшихся ею документов разведка ГДР поселила в Дюссельдорфе своих агентов — супружескую пару Роже, которой в течение года, вплоть до мая 1977 г., Дагмар передала большое количество документов. В том числе материалы о новом французско-немецком самолете «Альфа-джет», досье с материалами по подготовке к конференции в Белграде, об отношениях канцлера Шмидта с президентом США Картером и другие.

Однако ни разведка ГДР, радовавшаяся очередному успеху Герберта Шротера, ни сама Дагмар не подозревали о приближающейся опасности. Супруги Роже уже в течение некоторого времени находились под наблюдением контрразведки как сомнительные «репатрианты», выделенные вновь установленным компьютером «Надис» для специальной проверки.

Как раз в период этой проверки в апреле 1977 г. супруги Роже готовились вылететь самолетом в Берлин, но вмешалась полиция, обнаружившая при них секретные материалы. Среди них оказалась копия секретного доклада о подготовке к предстоявшей международной экономической встрече. Поскольку этот документ мог исходить только из бюро, где работала Дагмар, она в свою очередь была арестована 4 мая 1977 г. Она была осуждена на 3 года тюрьмы, а по прокурорскому протесту, на вторичном процессе — к четырем годам и трем месяцам. Так Герберту Шротеру вновь не повезло из-за любовницы.

ОПЕРАЦИЯ ТФП В МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ ФРГ 

Это тройное ТФП в Министерство обороны ФРГ в разгар «холодной войны» являет удивительный пример существовавших в ФРГ нравов и беспечности.

Вновь вся операция опирается на личные отношения, установленные разведчиком ГДР Лутцем с Ренатой — специальной секретаршей министерского директора Герберта Лаабса, являвшегося личным доверенным канцлера Шмидта в министерстве обороны. Благодаря этому ему были доступны все наиболее секретные дела обороны ФРГ, хотя он и был начальником только социальной службы армии.

Оформив брак с Ренатой, Лутц привлек ее к сотрудничеству с разведкой ГДР. Рената проявила исключительные способности. Во-первых, она фактически подчинила своему влиянию своего начальника Лаабса, добившись его неограниченного доверия так, что знала комбинацию замка его личного сейфа, в котором хранились секретные документы. В течение целых четырех лет она фотографировала эти документы. Для облегчения этого процесса, по ее просьбе, в бюро был установлен фотоаппарат, именно на нем она сняла фотокопии более чем тысячи сверхсекретных документов министерства обороны.

Во-вторых, с помощью Лаабса она смогла устроить своего мужа в службу вооружения и провианта и другого агента ГДР также в одну из служб министерства.

Когда, опять же с помощью проверочных программ компьютера «Надис», Рената Лютце была разоблачена как агент ГДР, в министерстве возникла настолько щекотливая ситуация для министра Георга Левера, что дело замалчивалось в течение ряда месяцев, пока не разразился громкий скандал после публикации в прессе, вызвавший отставку министра.

Размах ТФП разведки ГДР в Министерство обороны ФРГ через Ренату Лютце был таков, что НАТО вынуждено было пересматривать многие планы обороны. Осведомленность ОВД о мероприятиях НАТО по Германии была такова, что, как писала западная пресса, если бы Варшавский Договор вздумал напасть на НАТО, то ФРГ и военные объекты на ее территории быстро оказались бы в руках восточных армий.

Вот таковы «любовные» операции ТФП, которые и вызвали появление во всех помещениях министерств ФРГ следующих плакатов: «Остерегайтесь донжуанов. Слова любви могут открывать сейфы».

Но были случаи, когда женщины выступали самостоятельно, решая ответственные разведывательные задачи. Вот одна такая операция ТФП в БНД. 

ДЕЛО ГАБРИЕЛЫ ГАСТ 

Эта сотрудница разведки ГДР сделала блестящую карьеру в западногерманской секретной службе. Защитив докторскую диссертацию о политической роли женщины в ГДР, она сотрудничала со сторонниками ХДС и добилась принятия на работу в БНД, где занимала руководящую должность. Ее часто привлекали к участию в работе 6-го отдела ведомства федерального канцлера. Она работала над анализом секретных документов БНД и военной разведки — МАД и ведомства по охране конституций. Ее считали в БНД экспертом по Востоку, характеризовали как добросовестную и аккуратную сотрудницу.

За свою раэведработу Гаст была награждена государственным орденом ГДР (Новости разведки и контрразведки. 1996, № 5). 

ДЕЛО ПЬЕРА КАРДО 

Это пример блестяще осуществленной чехословацкой разведкой агентурной операции ТФП с нелегальных позиций во французскую специальную службу, но сорванной в самом начале ее практической реализации из-за провала шаблонного решения по аналогичному варианту другой подобной операции в другом западном государстве.

Суть дела такова.

Опытный чехословацкий разведчик, используя факт проживания в прошлом в Чехословакии некой французской гражданки, выдал себя за ее незаконнорожденного сына. Сложный вариант документации преуспел, и Кардо получил полное признание как французский гражданин и прибыл во Францию 5 мая 1958 года. В апреле 1961 года его призывают во французскую армию, где он оказался в центре радиотехнического подслушивания передач из Восточной Европы, заработал очень положительную оценку и рекомендацию в службу разведки и контрразведки.

15 сентября 1962 года он уже работает в этой службе в качестве эксперта-аналитика. Через полтора месяца, в октябре, он подписывает контракт о работе в Главном управлении национальной безопасности. Таким образом за необыкновенно короткое время — всего четыре года — Кардо смог превратиться из чеха в полноправного француза и проникнуть в настоящую крепость противника — французскую главную спецслужбу. Но, увы, это блестящее достижение чехословацкой разведки было обречено на провал только потому, что какой-то близорукий чиновник в ее Центре решил по совершенно аналогичному варианту документации направить другого нелегала в Швейцарию. Там этот разведчик потерпел провал, был разоблачен и подробная ориентировка по его делу швейцарской спецслужбой направлена другим западным спецслужбам.

Как результат, не начав по существу карьеру «крота», Кардо в ноябре 1962 года был арестован.

Несмотря на то что он не успел еще нанести какого-либо ущерба Франции и ее спецслужбам, он был осужден на пожизненное тюремное заключение.

Знакомясь с историей злополучного финала Кардо, я невольно вспомнил неувядаемое произведение Ильфа и Петрова «Золотой теленок». Там Остап Бендер благополучно вышел из положения, узнав о наличии еще нескольких «детей лейтенанта Шмидта». Кардо даже не ведал о наличии другого «незаконнорожденного» двойника хотя и не француженки, а на этот раз «швейцарки». Как говорится, если в жизни и удаются такие мистификации, то в разведке они обречены на неизбежный провал. Жаль, что руководители чехословацкой разведки не читали этот роман, а если читали, то не сделали нужных выводов.

Поскольку операции ТФП, осуществленные Краником и Кардо, очень интересны с профессиональной точки зрения, отсылаю за подробностями к книге Т. Вольтона (Вольтон Т. КГБ во Франции. М., 1993).

В заключение этого короткого отступления об операциях братских бывших союзных разведслужб расскажу еще о нескольких операциях агентурного проникновения нашей соседской разведки — ГРУ. Должен сразу же оговориться, что мой выбор примеров определен тем, что стало известно всему миру, а следовательно и мне. Уверен, что таких операций военная разведка, наверное, проводила много, о чем, между прочим, говорят и рассмотренные мною ранее операции Данлопа и Гамильтона. Но то, что осталось у наших военных коллег за кадром, остается тайной и для меня. 

ДЕЛО «ВАРЯГА» 

Дело это интересно с точки зрения нескольких аспектов. Во-первых, как пример успешной операции ТФП в спецслужбу.

В момент вербовки в 1967 году Берглинг Стиг (в дальнейшем буду называть его «Варягом») был обычным полицейским, но под руководством советского разведчика он сумел перейти в службу безопасности Швеции СЕПО, которая входила в состав полицейского управления, и даже занять там пост офицера по связи с министерством обороны и другими военными ведомствами страны. Таким образом, «Варяг» получил доступ к так называемому «оборонному регистру», то есть к схеме размещения секретных объектов на случай войны — военных штабов и командования вооруженными силами.

После разоблачения «Варяга» шведским властям пришлось затратить миллиарды крон на то, чтобы заново построить многочисленные защитные бункеры в новых, неизвестных нам пунктах страны.

По оценке шведов, положение «Варяга» в СЕПО было уникальн