Любимый враг (fb2)


Настройки текста:



Мэри Элизабет Брэддон Любимый враг

ГЛАВА 1

У бедняков в жизни много лишений, но и у богатых есть свои неприятности, например, чувство одиночества в безлюдном пространстве большого дома, где замерла семейная жизнь, где не слышно легких детских шагов и юношеского смеха, где только и есть, что громадные комнаты и прекрасная мебель. И – одинокая фигура женщины на фоне великолепной пустоты. Леди Перивейл ощутила именно такое чувство тоскливого одиночества, когда вернулась в свой особняк на Гровенор-сквер. Вкупе с другими многочисленными сокровищами мира сего особняк стал ее достоянием семь лет назад, когда она вышла замуж, и это был один из самых блестящих и выгодных браков сезона. Нет, она не продала себя нелюбимому. Она была искренне привязана к сэру Гектору Перивейлу и горевала о нем, когда после двух лет семейного благоденствия он скоропостижно скончался в расцвете жизненных сил. Сэр Перивейл простудился на утиных болотах Аргилшайра, где вместе с молодой женой и в обществе немногих избранных друзей наслаждался прелестями охотничьей жизни, не зная никаких неприятностей, кроме плохой погоды.

Но вот явился враг по имени Смерть. Простуда, на которую не обратили должного внимания, осложнилась воспалением легких, и Грейс Перивейл стала вдовой.

– Это, пожалуй, чересчур жестоко, – прошептал Гектор, поняв, что обречен, – мы так хорошо жили с тобой, Грейс, и мне очень не хочется покидать тебя…

Детей в этом счастливом браке не родилось, и в двадцать один год Грейс оказалась одинокой в мире и полновластной хозяйкой всего состояния мужа, которое было поистине королевским даже по современным меркам. Хранилось оно в угольных шахтах, надежно застрахованное, как сама земля, и угрожали ему только преходящие напасти, вроде забастовок или плохого рынка сбыта. Однако Грейс приходилось напрягать все свои способности и здравый смысл, чтобы справляться с новыми важными обязанностями, потому что по рождению и воспитанию она не принадлежала к богатым и знатным. В приходе ее отца – пастора в Восточной Англии – главной философией жизни считалось умение обходиться очень скромными средствами.

У мужа были только дальние родственники, но он всегда держал их на расстоянии; ни братьев и сестер, вмешивающихся во все дела, ни хищных тетушек и важных дядюшек, которые надоедали бы Грейс советами, и она в горделивом одиночестве несла тяжкое бремя собственности в виде замка на границе с Шотландией, где между башнями носились чайки, а у подножья шумели величественно-грозные волны Немецкого моря, одного из лучших домов на Гровенор-сквер и ежегодного дохода от угольных шахт, который ее знакомые и сплетницы-газеты исчисляли в сумму от двадцати до пятидесяти тысяч фунтов.

Естественно, что столь богатая и такая одинокая леди Перивейл была капризницей. Например, она ненавидела свой Нортумберлендский замок и любила скромную виллу на одном из холмов Итальянской Ривьеры, в двух-трех милях от небольшой гавани, почти неизвестной путешественникам, которые, проездом из Марселя в Геную, равнодушно и невнимательно озирали из окна экспресса неровную линию белых домиков на морском берегу. Леди Перивейл нравилось проводить зимы в незнакомой большому свету пустынной местности, где никогда не видели модных туалетов, где не ступала нога кого-нибудь из сильных мира сего, и где из всех земных радостей были только синее море, серебристые оливковые рощи, невянущие розы, луга, покрытые анемонами, холмистые берега с зарослями гвоздичного дерева, пальм и алоэ, апельсиновых и лимонных деревьев, купами бледно-розовой герани и – дом, увитый темно-красной бугенвилией и сиреневым вьюнком. И еще здесь в открытые окна веял благодатный ветерок, напоенный запахами цветов и моря.

Леди Перивейл вернулась в Лондон в апреле, когда цветочницы уже продавали букеты пурпурно-лиловой сирени и на Бонд-стрит было полно желто-лимонных карет и шляп, живописно украшенных цветами, словно стоял июнь. Это было то приятное время года, что начинается после Пасхи, сезон солнечного тепла и холодного ветра, когда то кутаются в соболя, то выставляют напоказ кружева, сезон белых балов и дружеских обедов в тесном кругу, перед началом майских празднеств и первого концерта, который по традиции посещают коронованные особы, одним словом, сезон перед теми большими собраниями, что потом станут самыми видными датами истекшего года. Но как пусто было в трех гостиных, которые тянулись бело-золотой анфиладой, какими темными и печальными казались деревья в парке, когда Грейс Перивейл стояла в фонаре окна, глядя на бледное английское солнце, гладкостриженые газоны и аккуратный кустарник. Она вспоминала немеркнущий синий цвет Средиземного моря, серебро и зелень, золото и пурпур рощ, апельсиновые и лимонные деревья, сбегающие к морю от ее веранды, осененной густым сплетением бледно-желтых роз: «А есть люди, которые любят Лондон больше, чем Италию», – подумала она.

Вошли два лакея и внесли принадлежности для чая.

– Накройте в маленькой гостиной, – приказала она. Ее угнетало холодное пространство комнаты, где она находилась, с мебелью в стиле Людовика XVI, бело-золотой, с изысканными серебристо-голубыми пятнами, чтобы позолота не очень бросалась в глаза. Искусный декоратор, большой знаток гармонии тонов, выбрал для комнаты серо-голубой обюссоновский ковер и серебристый шелк для штор и обивки диванов. Все это было бледно, утонченно и дышало неимоверным холодом.

– А мои письма? – сказала она вслед уходившим. Прошлую ночь Грейс провела в Дувре и в Лондон приехала утренним поездом. Даже дуврская гостиница ей нравилась больше, чем огромный дом на Гровенор-сквер. Там, по крайней мере, можно было видеть море из окна и не было роскошного бело-золотого безмолвия. «Да, – подумала она, протяжно вздыхая, – опять надо с головой бросаться в этот омут, опять карусель ланчей и обедов, театров и танцев, гуляний в парке и светских раутов, все то же самое, снова и опять, опять и снова. Но в конце концов, когда поживешь этой абсурдной жизнью, она снова начинает нравиться, хотя все мы марионетки в кукольном театре: «левую руку вперед, теперь правую, пожалуйста, и улыбайтесь, улыбайтесь…» И мы испытываем удовлетворение и только притворяемся, что нам скучно».

Маленькая гостиная – всего-то двадцать на пятнадцать шагов – выглядела почти уютно. За низкой решеткой в камине горел яркий огонь, отражаясь бликами в бирюзовой обивке стен. Старомодно закругленные вверху окна были увиты растениями, закрывающими вид на трубы и стеклянную крышу конюшни. Леди Перивейл опустилась на любимый стул и налила себе чаю: «И навсегда лазурный цвет банальный», вспомнила она, глядя на бледно-голубой фарфор, строчку из Коппе.[1] «Бедный Гектор выбрал эту бирюзу, полагая, что она идет моему цвету лица, но как страшно я буду выглядеть на этом фоне, когда постарею, ведь он подходит только кокетливой красоте молодости».

Вошел дворецкий с письмами. На большом серебряном блюде сиротливо белели три конверта.

– Не может быть, чтобы это было все, Джонсон, – сказала она, – наверное, остальные у миссис Барнс.

– Но миссис Барнс говорит, что больше ничего нет.

– Нет? Но это недоразумение. Спросите у других слуг. В Италию она брала только дворецкого и горничную.

Дворецкий, пожилой человек, выросший в доме Перивейлов, был ей совершенно предан. Горничная, девушка из отцовского прихода, тоже, ведь Грейс, когда была еще почти ребенком, учила ее в воскресной школе. Горничная не подошла бы модной красавице, но вполне удовлетворяла запросы бывшей дочери пастора, у которой были свои – не накладные – волосы и брови. Впрочем, оказалось, что у девушки очень ловкие пальцы, и она умело справляется со сложными застежками современных туалетов, меняющихся с каждым сезоном.

Письма, полученные леди Перивейл, ждали ее уже две недели. О ее предстоящем возвращении в Лондон сообщили «Таймс» и дюжина других газет, и она думала увидеть целую груду писем и приглашений, как всегда, когда возвращалась в лоно цивилизации.

Среди полученных два были – проспекты от модисток. Третье – от старой подруги и учительницы пения Сьюзен Родни:

«Так рада, что ты приезжаешь, дорогая Грейс. Буду на Гровенор-сквер в среду во второй половине дня в надежде тебя повидать.

Всегда тебя любящая, Сью»

Мисс Родни аккуратно отвечала на все письма, но никогда не писала длинно.

По средам после полудня леди Перивейл принимала, и была как раз среда. И вот в тишине холла раздался двойной удар молотком в дверь, и через три минуты дворецкий возвестил появление мисс Родни.

– Дорогая моя старушка Сью! – воскликнула Грейс, – Ну, как это замечательно! Я просто сказать не могу, как рада видеть тебя!

Они нежно, словно две сестры, расцеловались. Сью села напротив подруги и взглянула на нее со смешанным выражением любви и грусти, а может быть, и жалости. Сью была старше Грейс на десять лет с хвостиком и по-своему красива несколько мужественной красотой: лицо смуглое, не знающее жемчужного блеска пудры. Черты довольно резкие, но приятные, глаза ясные и проницательные, способные иногда выражать нежность, ее платье и шляпа были именно такими, которые подходят для женщины, пользующейся омнибусом или наемным экипажем.

– Ну, Сью, какие новости? – спросила Грейс, наливая подруге чай. – Как сезон? Очень скучный? Есть ли интересные люди?

– Сезон как сезон, но я могу судить только по своим друзьям или ученикам, живущим в окрестностях Бейсуотер, которым всегда так хочется немного даровой музыки после обеда. Разумеется, они меня приглашают обедать. Это уж обязательно.

– Ну, они приглашают тебя не только как певицу, Сью, но и как прелестную женщину и великолепную рассказчицу.

– Да, конечно, я могу болтать почти обо всем, хотя не претендую на умную, содержательную беседу. Просто я умею направить разговор в нужную сторону и поддерживать его.

– Знаешь, Сью, ты застала меня в состоянии глубокой растерянности. Никогда в жизни я еще не была так удивлена. Уезжая из Италии, я телеграфировала слугам и просила беречь всю мою корреспонденцию. Я десять дней добиралась до дому, но вместо обычной груды визитных карточек и писем меня ожидало только одно твое письмо.

– Но другие, наверное, просто не знают, что ты в городе, – задумчиво предположила Сью.

– Нет, знают, я послала извещения в «Таймс» и «Пост» две недели назад, я даже хотела приехать раньше, но стояла такая чудесная погода, что я еще дня на два останавливалась в Бордигьере и Сан-Рафаэле и три дня провела в Париже, покупала платья. И ни одного приглашения, ни одной визитной карточки! Можно подумать, что Лондон погрузился в летаргический сон. Тебе не кажется это странным?

– Да, – ответила Сью и пристально и несколько испытующе посмотрела на Грейс, – это очень странно.

– Ладно, дорогая, не будем придавать этому чрезмерного значения. Теперь, когда я дома, приглашения посыпятся градом. Просто люди слишком заняты, чтобы просматривать колонку объявлений. К тому же Лондон всегда полон еще не знакомых женщин, а мужчины жаждут поволочиться за ними, за всеми этими женами алмазных королей из Африки или американских нефтяных магнатов. Нельзя все время занимать неизменное место в сердце общества.

– Нет, нельзя, – согласилась Сью, – общество отвратительно в своем непостоянстве.

– Но я не боюсь, что меня забудут те, кто мне нравится, все действительно приятные люди, например, хорошенькие девушки, они меня обожают, и умные женщины, светские, но широко мыслящие, одним словом, те, кого я сама предпочитаю, – с чувством сказала Грейс.

Сью заметила, что Грейс взволнована и пытается скрыть волнение. Лица приятельниц, сидевших друг против друга за чайным столиком с веретенообразными ножками – тоже стиль Людовика XVI, – были озабочены, особенно у Сью.

– Расскажи, как ты провела зиму, – спросила, немного помолчав, Грейс, снова наполняя чашки и пододвигая к подруге крошечное хрупкое печенье, от которого та отказалась.

– Да обычная, скучная рутина. Много учеников, главным образом, загородных. Одна герцогиня, пятидесяти пяти лет. Она уверена, что у нее внезапно открылось великолепное контральто, о существовании которого она раньше и не подозревала. И теперь она хочет, чтобы я поставила ей голос. Мы терзаем с ней дуэт из «Нормы», пока обе не охрипнем, а потом герцогиня делает перерыв на ланч, приглашает меня и поверяет свои заботы.

– Заботы? Какие?

– Вернее, заботу, потому что все ее неприятности воплощает ее супруг.

– Сью, ты стараешься острить, а думаешь о чем-то другом. Если у тебя неприятности, так скажи, дорогая, я все сделаю, чтобы помочь тебе.

– Добрая моя Грейс! Ты всегда готова помогать другим. Помню, как ты еще девушкой однажды принесла мне все свои скудные сбережения в то ужасное утро, когда пришла телеграмма, что мама умирает, и я должна вернуться в город. И ты, моя славная, знала, что у меня совсем нет денег, и хотела меня финансировать. Да, это было почти десять лет назад! Но такие вещи не забываются. И твой папа, как он был добр и предупредителен к учительнице музыки, и как я бывала счастлива, когда приезжала к вам на летние каникулы!

– А какое это было счастье для меня, ведь ни за что ни про что я заполучила прекрасную учительницу и верного друга!

– Значит, кров и стол, постельное белье, пахнущее лавандой, сколько хочешь превосходных сливок, пони с тележкой, теннис, пикники, обеды у местного сквайра, веселые местные ярмарки – все это ничего не стоит? Нет, Грейс! Мы заключили взаимовыгодную сделку, а я еще имела удовольствие учить девушку с прекрасным меццо-сопрано… Ну, а ты, Грейс, – помолчав, спросила Сью несколько нерешительно. – Как ты провела зиму?

– Пять месяцев чтения, музыки и ничегонеделанья. Никогда еще мой райский уголок не был так прекрасен! И если бы не буря в январе, я бы и не знала, что стоит зима.

– И все это время ты провела в одиночестве? Никто тебя не навещал?

– Ни одна душа. Ты же знаешь, что я уезжаю на виллу отдохнуть – читать и думать. А когда устаю от собственных мыслей и от мыслей других людей – ведь иногда утомляют даже Браунинг и Шекспир, – тогда я сажусь за пианино, и нет для меня мыслителя глубже, чем Бетховен. Я нуждаюсь в отдыхе, потому что, когда в Лондоне начинается сезон, я не даю себе поблажки и танцую все танцы и участвую во всех котильонах три раза в неделю, бываю везде и всюду, во всех театрах, на всех выставках.

– Да, после трехлетнего траура ты стала жить бурной светской жизнью.

– Но после скачек наступает реакция. Месяц или около того я провожу в замке, надо показаться слугам и последить, чтобы садовники работали добросовестно, а когда наступает осень и опадают листья, бегу под сень невянущих серебристых олив. И полгода наслаждаюсь одиночеством. Если захочешь провести со мной следующую зиму, буду очень рада, потому что тебе тоже нравится такой образ жизни и это будет уединение вдвоем. Толпа хороша лишь в городе. Вот я и приехала в Лондон, чтобы пожить жизнью общества и развлечься.

Мисс Родни встала и надела плащ.

– А ты не хочешь остаться обедать? А потом я тебя с удобствами отправила бы в карете?

У мисс Родни был собственный домик напротив Риджентс-парк.

– Увы, дорогая, это невозможно, я должна быть на Кадогэн-сквер в половине восьмого, когда проходит омнибус на Айлингтон и Челси.

– Урок?

– Два урока, двум сестрам, и на двоих ни малейшего голоса. Но я заставлю их петь. Если у них есть хоть чуточку сообразительности, я сумею ее использовать. До свиданья, Грейс, пригласи меня обедать как-нибудь в другой раз, когда будешь одна.

– Приходи завтра или послезавтра. Я свободна, как ты понимаешь, давай повидаемся и как следует поболтаем, прежде чем я окунусь в суету.

– Значит, в пятницу, до свидания.

Они опять поцеловались. Леди Перивейл проводила подругу до двери гостиной и позвонила, но мисс Родни вдруг остановилась, и слезы покатились по ее щекам.

– Сью, что случилось? Я догадывалась, что не все в порядке. Если это денежные затруднения, то сию же минуту перестань плакать, дорогая, и беспокоиться, у меня столько денег, что я не знаю, куда их деть.

– Нет, нет, нет, это не из-за денег, – всхлипнула Сью, – и какая же я глупая, слабонервная дура…

Лакей отворил дверь и бесстрастно взглянул на взволнованных дам. Многолетнее созерцание домашних неурядиц сильных мира сего научило его с полнейшим хладнокровием относиться к волнениям чувств.

– Да, это действительно глупо, Сью, что ты не хочешь довериться старому другу, – продолжала Грейс, усаживая подругу, садясь рядом и ласково приказывая: – А теперь, Сью, дорогая, расскажи обо всем. Ты же знаешь, какие бы ни были у тебя неприятности, ты всегда найдешь у меня сочувствие. Ну, говори, что произошло?

– О, Грейси, Грейси, девочка моя дорогая, это не у меня неприятности, а у тебя…

– У меня?

– Да, милая. Я хотела промолчать. В таком деликатном деле, наверное, так и следует, я не хотела вмешиваться, хотела, чтобы ты сама обо всем узнала…

– Узнала? О чем?

– О скандалезных слухах, Грейс, касательно тебя.

– Но какие же скандалезные слухи могут быть на мой счет? Я никогда в жизни не сделала ничего такого, что подало бы хоть малейший повод для злословия самому недоброжелательному человеку!

Негодующий взгляд, искренний, выразительный голос явно свидетельствовали о том, что Грейс говорит правду.

– Я знала, Грейси, что это подлая ложь, трусливая месть чистой женщине с незапятнанной репутацией!

– Но, Сью, скажи, пожалуйста, в чем дело? И кто обо мне сплетничает?

– Бог знает, как и с чего все началось. Мне рассказала герцогиня. Во время ланча я заговорила о тебе, сказала, какой прекрасный у тебя голос и как ты любишь музыку. Она все недовольно кивала париком и как-то отрывисто потом заметила: «Да, мне известно, что она поет». А когда слуга вышел, спросила, разве я не слышала о тебе чего-нибудь плохого…

– Плохого? О, ради Бога, скажи, что? И оставь герцогиню в покое!

– Что ж, скажу напрямик. Трое или четверо твоих светских знакомых, кто точно – не знаю, говорили, что видели тебя в Алжире, на Корсике и Сардинии с полковником Рэнноком, и что ты с ним путешествовала под видом его жены, но все называли тебя миссис Рэндалл.

– Как отвратительно, как глупо! Но почему же они это рассказывали?

– Они говорят, что сами видели тебя и узнали, и это разные люди, но они все с тобой знакомы. И они встретили вас в Алжире. И в других местах видели.

– Путешествующей с полковником Рэнноком! Под видом его жены! Господи Боже, с человеком, которому я трижды отказала, целых три раза, – и Грейс засмеялась почти истерически. – Да он стоял на коленях в этой самой гостиной, Сью, словно любовник из какой-нибудь старинной комедии! А я могла только смеяться в ответ.

– Но это очень опасно, Грейс, смеяться над некоторыми мужчинами.

– О, полковник Рэннок не из тех людей, которые мстят женщине за то, что она не любит. Да он и сам напоминает веселого бродячего философа и легко относится ко всему на свете.

– Неужели? Никогда нельзя знать, что скрывается под внешней беспечностью. Что, если полковник сам распустил эти слухи с намерением сделать четвертое предложение и на этот раз получить согласие?

– Но как же он сумел заставить других говорить, что они меня видели, да еще и в Алжире? – когда я безвыездно жила в Италии? Все это чепуха, Сью, злокозненная чепуха. Моим именем воспользовались для прикрытия какой-то другой женщины. Но теперь я в Лондоне, и надо немедленно рассеять это заблуждение. Достаточно увидеть меня один раз, чтобы понять: я не из тех женщин, которые на такое способны. А что касается полковника Рэннока, то он человек суетный, он бездельник и мот, но он из хорошей семьи и не может поступить не как джентльмен.

– Никто и не говорит, что он не благородного происхождения, но есть добропорядочные семьи, а есть безнравственные. Полковник Рэннок из такой. Его дедушка, лорд Киркмайкл, имел самую скверную репутацию во времена Регентства.

– Меня не интересует его дедушка!

– А должен бы интересовать. Яблоко от яблони недалеко падает. Человек – это история его семьи, это все его предки. И внук лорда Киркмайкла тоже способен на любую низость.

– Ну, это уж слишком опрометчивое суждение, и ты все воспринимаешь в чересчур мрачном свете!

Однако, вспомнив почти пустой поднос с тремя конвертами вместо горы писем и карточек, Грейс – весьма непоследовательно – воскликнула:

– Но как же им не стыдно, и как это жестоко – поверить в такое про меня! Можно возненавидеть все человечество, раз люди так глупы! И я никогда не прощу этих скверных его представителей, которых называла своими друзьями, как бы они потом ни старались загладить свою невежливость!

Теперь уж и речи быть не могло о том, чтобы не придавать событиям чрезмерного значения, и Грейс Перивейл разрыдалась. Теперь ей тоже все представлялось в очень мрачном свете.

– Грейс, дорогая, ну, пожалуйста, умоляю тебя, успокойся! И не оставайся ты в этом ужасном Лондоне, среди бессердечных сплетников. Почему бы тебе не уехать на некоторое время в замок и не пожить там, пока тайна не прояснится, а так оно несомненно и будет?

– Уехать? – вскричала леди Перивейл, немедленно воспрянув духом и оставив позу сломленной несчастьем женщины. – Отступить и признать поражение? Даже если бы этот дом стал раскаленной жаровней, я бы все равно осталась, чтобы посмотреть прямо в глаза своим лжедрузьям, чтобы они узнали, какова я на самом деле!

– Что ж, дорогая, наверное, это наилучшее решение, если ты только сможешь все вытерпеть, – довольно грустно ответила Сью.

– Но почему молчит полковник Рэннок? Он же не потерял дар речи! И это его долг – вывести сплетников на чистую воду!

– Вот то же самое я ответила герцогине. Но полковника не видели в Лондоне с самой осени, говорят, он охотится в Скалистых горах. А теперь я должна бежать на уроки. Еще раз до свидания, дорогая. Не забудь, что в пятницу я у тебя обедаю.

– Не пригласить ли человек двадцать в твою честь, известив гостей по телеграфу, как я сделала в прошлом году, чтобы отметить свое возвращение в Лондон? – с горечью спросила Грейс. – Ладно, дорогая, не беспокойся обо мне чересчур. Я выдержу эту бурю. И вообще эта чепуха должна меня скорее забавлять, чем расстраивать.

Мисс Родни вытерла заплаканные глаза и, спускаясь по лестнице, постаралась сделать спокойное лицо. Лакей, подавив зевок, подошел к двери. Мисс Родни быстро оглядела холл, вобрав в один взгляд всю его протяженность. И великолепие, с мраморной скульптурой у подножья лестницы, бронзой канделябров, пурпуром мягких, как мох, ковров.

«Богата так, что никакому скупцу и во сне не приснится, – и так несчастна!» – подумала Сью и быстро вышла, чтобы успеть на омнибус, идущий в Челси.

ГЛАВА 2

Нечасто приходилось леди Перивейл в разгар лондонского сезона вкушать прелести одиночества, сидя у собственного камина, не получая писем, визиток, телеграмм; одиночества, не нарушаемого внезапными набегами друзей в одиннадцать вечера, после обеда и до начала танцев, когда от нее настоятельно требовали ответа, почему она отсутствовала на обеде и поедет ли она танцевать, и что за случайность или каприз помешали их обожаемой звезде явиться на светском небосклоне. В этот первый вечер по возвращении в Лондон, после ухода Сьюзен Родни не прозвенел ни один звонок. Тишина в доме была такой непривычной, что она ощущала ее почти болезненно.

«Я начинаю понимать, что должен чувствовать прокаженный в своей норе, затерянной в пустыне, – говорила она себе. – То, что произошло – почти трагично, и, в то же время это какой-то совершеннейший абсурд. Трагично узнать, что светские дружбы зиждятся на песке, который при первом порыве неблагоприятного ветра рассеивается и уносится с ним прочь».

Она сделала вид, что обедает, потому что слуги могли слышать о происшедшем, и она не хотела выглядеть в их глазах подавленной несчастьем, пусть и незаслуженным. Они, конечно, знают правду, ведь у нее два свидетеля, которые могут опровергнуть все домыслы на ее счет: дворецкий Джонсон и преданная горничная, Эмили Скотт. Но она не знала, что главный лакей и кухарка подняли на смех негодующего Джонсона, когда он заявил, что хозяйка ни разу не выезжала из Порто-Маурицио:

. – Не такой вы человек, чтобы выдать ее, если даже она и позволила себе немного развлечься. Вы и мисс Скотт глядели в другую сторону, когда она паковала чемоданы, – сказал лакей.

– И она могла нанять другую горничную, вместо Эмили, – заметила кухарка. – Что поделаешь, время такое, недаром называется «финн дер секл».[2]

Дворецкий и Эмили приходили в ярость от таких разговоров, и только дух сотрудничества и тот факт, что лакей Джеймс был ростом более шести футов с лишним, а также великолепно чистил бронзу, мешали Джонсону рассчитать его немедленно.

– Разве я когда-нибудь врал? – возмущенно спросил Джонсон.

– А я? – прорыдала Эмили.

– Что касается ваших собственных дел, то нет, – ответила кухарка, – но вы можете с три короба наврать, чтобы выгородить хозяйку.

– Да, я могла бы, – ответила горничная, – если бы ей нужно было что-нибудь скрывать, но ей этого не надо и никогда не потребуется.

– Ладно, я могу только сказать, что весь Лондон болтает об этом, – ответил Джеймс, – и мне пришлось туговато в таверне Физерса, когда я стал защищать миледи и поклялся, что все это вранье, но меня приперли к стенке доказательствами, да и сам я думаю, что дыма без огня не бывает.

Так они спорили, пока не легли спать.

Грейс, пытаясь читать, сидела в маленькой гостиной, а в складках ее кружевного вечернего платья уютно устроился коричневый пудель. Она брала книгу за книгой – Мередит, Харди, Браунинг, Анатоль Франс, – надеясь найти что-нибудь, что успокоило бы ее и направило мысли в другое русло. Но сегодня литература была не в помощь.

«Да, только счастливые могут читать», – подумала она. Оставив книги в покое, Грейс предалась размышлениям. Ей уже приходилось испытывать чувство печали, длительной и глубокой, из-за смерти мужа, к которому она была нежно привязана, а до этого она потеряла горячо любимого отца, но, несмотря на эти утраты, она не чувствовала себя несчастной. У нее был счастливый склад характера, она любила удовольствия жизни, любила все, что есть в мире интересного и прекрасного: искусство, музыку, цветы, природу, лошадей, собак – и даже людей. Она любила путешествия, веселую суету светских лондонских сезонов и тишину одиночества на итальянской вилле. Детство она провела в сельском уединении, и все ее девичьи радости были просты и незамысловаты. Она была единственным ребенком в семье. Отец, с того дня как совершил погребальную службу над гробом молодой жены, порвал почти все связи с внешним миром и не покидал пределов прихода. Он был ученым человеком и взял помощника, которому передоверил бремя церковных треб, а сам, держа хороших лошадей, то в двуколке, то верхом объезжал свою паству, которая его любила, даже самые грубые и черствые ее представители. Из близких родных у него была только дочь, и вся его любовь досталась ей. Он сам ее учил, воспитывая ее вкус на лучшем, что есть в литературе, однако держал ее за ребенка, даже когда ей исполнилось восемнадцать, и был чрезвычайно удивлен тем, что в конце одного охотничьего сезона к нему явился сэр Гектор Перивейл и попросил руку дочери – он неоднократно встречал Грейс в дружеском кругу соседей.

Но сначала он сделал предложение самой Грейс, и она не сказала «нет» и позволила поговорить с отцом.

Мистер Мэлландайн оторвался от книги и рассеянно взглянул на сэра Гектора.

– Жениться на Грейс! – воскликнул он. – Да ведь она лишь недавно кончила играть в куклы! Ведь еще вчера, кажется, она сидела вот там, на ковре, и возилась со своим кукольным семейством.

– Но, ваше преподобие, теперь она взрослая и очень умная женщина. Позавчера она дала мне замечательный совет по случаю всех напугавшей забастовки в северных графствах. Она понимает в делах лучше меня!

– Это вполне возможно, – ответил, улыбаясь, мистер Мэлландайн, но она еще недостаточно взрослая, чтобы выходить замуж.

– Но, сэр, через год она отпразднует свой день рождения в девятнадцатый раз!

– Как вы настойчивы, молодой человек! Ее следующий день рождения будет через год! И, кроме того, она не может взять на себя обязанности жены и хозяйки, пока ей не исполнится двадцать.

– Но это означает, что надо ждать еще два года, ваше преподобие, а что я буду делать все это время? – грустно спросил сэр Гектор.

– Ну, то, чем обычно занимаются другие молодые люди вашего круга. Неужели для вас недостаточно спорта и путешествий? Поезжайте в Канаду, на Северный полюс, на Памир. Мне кажется, ни один молодой человек не должен успокаиваться, пока не побывает на Памире или не постреляет львов в Африке.

– Но с тех пор, как я встретил Грейс, подобные вещи меня не привлекают.

– Вы должны вооружиться терпением. Юность моей дочери принадлежит мне. Через два года она станет взрослой женщиной, способной разобраться в своих чувствах и понять, достаточно ли она любит вас, чтобы вместе жить и умереть, или только хочет, чтобы ее называли «миледи». Но даже и тогда мне будет трудно с ней расстаться.

– Но вы с ней не расстанетесь, ваше преподобие. Только кроме дочери у вас будет еще и сын, вот и вся разница.

– Все будущие зятья говорят то же самое. Ладно, сэр Гектор, я не хочу быть эгоистом. Грейс – единственный луч света в моей жизни с тех пор, как мы с ней остались одни в этом мире. Я хотел бы, чтобы она счастливо вышла замуж до того, как я засну последним сладким сном. Но я не желаю, чтобы она вышла замуж прежде, чем как следует узнает человека, которому доверит свою судьбу.

Оставалось подчиниться, тем более что Грейс была согласна с отцом, и сэр Гектор приготовился к двухлетней помолвке и только улыбался при мысли о том, каким коротким оказался бы срок его испытания, выбирай он жену на светской ярмарке невест. Однако судьба оказалась на его стороне. Он и Грейс были помолвлены немногим более полугода, но за это время пастор Мэлландайн успел узнать характер будущего зятя. Он не нашел в нем никаких дурных качеств, зато открыл много достоинств – доброе сердце, честность, искренность, врожденную жизнерадостность и выдержку. Да, Грейс была умнее его, вне всякого сомнения. Она могла подать нужный совет даже в таких трудных делах, как отношения между рабочими и хозяевами, причем всегда советовала идти на уступки, а проявлять твердость только в тех случаях, когда рабочие держались враждебно и не хотели слушать доводов разума.

И вот однажды вечером, когда они сидели за рюмкой портвейна, пастор неожиданно протянул руку сэру Гектору и сказал:

– Думаю, что вы славный человек, Гектор, и сделаете мою Грейс счастливой. Женитесь на ней так скоро, как вы оба сочтете возможным, а что касается меня, то чем скорее это будет, тем лучше.

– О, сэр, как вы великодушны!

– Нет, это не великодушие, а предусмотрительность. Я вам говорил, что хотел бы увидеть дочь замужем, прежде чем умру. Ну, вот, когда я позавчера был в Лондоне, то по совету здешнего врача проконсультировался со специалистом, и он сказал, что здоровье мое совсем не так хорошо, как я предполагал.

– Сэр, надеюсь, нет ничего опасного!

– Я тоже надеюсь, Гектор, но должен действовать, как если бы специалист был прав. Он не сказал ничего определенного, а человек и смертельная болезнь могут иногда сосуществовать долгое время, так что – ни слова Грейс, чтобы не взволновать ее. Я не хотел бы, чтобы ясное утро ее молодости было омрачено страхом за меня. Можете ей сказать, что вы мне нравитесь, и я именно вас хочу видеть своим зятем, и никого больше. А ей я скажу, чтобы она занялась приданым.

Потребовалось много уговоров со стороны отца и Гектора, чтобы Грейс, наконец, согласилась на скорый брак. Она была уверена, что отцу не хочется с ней расставаться. Последнее время, к тому же, он плохо выглядел. Он больше не ездил верхом рано утром, а пастор очень любил такие ранние прогулки, и она обычно составляла ему компанию. Они скакали рядом по зеленой опушке соснового леса и дышали свежестью наступающего дня. Теперь он ездил только в двуколке, и слуга вел на поводу его любимого жеребца, не признававшего прежде ничьей руки, кроме хозяйской. Грейс стала беспокоиться, но отец смеялся над ее опасениями.

– А ты думала, что я никогда не состарюсь, Грейси?

– Но так быстро, папа! Во всяком случае, это должно быть лет через девять-двенадцать. Ведь еще в прошлом году все удивлялись, как ты молодо выглядишь и не только не старишься, но словно молодеешь:

– Это было прошлом летом, Грейси, но «Où sont les neiges d'antan».[3] Разве ты не знаешь, что когда время словно замирает на месте, и мы не замечаем никаких перемен, то потом оно пускается вскачь, словно наверстывая упущенное? Песок в часах времени сыплет непрестанно, его коса, любимая моя девочка, косит медленно, но верно, медленно – и очень верно. Но я буду счастливым стариком, когда моя дорогая дочка выйдет замуж за своего избранника.

– Но если ты считаешь себя стариком, значит, мне не надо выходить замуж, – сказала, надувшись, Грейс, – если ты старик, значит, тебе нужна дочь – старая дева, чтобы ухаживать за тобой, и значит я никогда не выйду замуж!

Он улыбнулся, но улыбка вышла печальной. Ей, наверное, не так уж долго придется ждать конца и ухаживать за ним, – подумал пастор, – если она захочет настоять на своем.

После этого разговора он очень старался быть веселым и так хорошо притворялся, что она уезжала в свадебное путешествие в Италию без малейшего страха – улыбающаяся, счастливая новобрачная, перед которой расстилался прекрасный новый мир, а ведь она знала до сих пор только свой уголок Восточной Англии.

Весь май они провели на озерах – сначала Маджиоре, затем – Комо, потом настала очередь Белладжио, Каднаббии и Варенны, потом, когда пришел июнь, и началась жара, они провели спокойную неделю в Промонтоньо.

…Телеграмма застала их в Понтрезине – то самое роковое сообщение, о котором не ведаешь, когда с легким сердцем вскрываешь его, предполагая узнать нечто будничное, а вместо этого читаешь строчки, вселяющие страх и отчаяние:

«Пастор опасно болен. Умоляю возвращайтесь немедленно. Мэри». Мэри была кухарка и экономка в доме мистера Мэллендайна, очень достойная особа, по воскресеньям облекавшаяся в черное шелковое платье. Грейс никогда не могла забыть поспешный отъезд в тот длинный июньский день. Сэр Гектор так все умело спланировал, что не было ни минуты промедления, и на второй день путешествия, вечером, они были уже в старом саффолкском приходе.

Грейс не опоздала. Отец прожил еще почти месяц после ее приезда – и она получила сполна и сполна отдала слова утешения и прощальные поцелуи, и последние напутствия. Многие разделили с ней молитвы и слезы в печальные часы после его смерти. Горе прихожан было еще одним свидетельством человеческой доброты отца, которая ограничивалась только его бедностью, но он всегда жил очень скромно еще и затем, чтобы побольше уделять из своих средств самым нуждающимся.

Когда все было кончено, сэр Гектор увез жену в Швейцарию. Теперь он был для нее всем в мире, в его сердце она нашла бесконечную нежность, и ее горе только укрепило их супружеские узы. Больше года они провели вдвоем, живя очень уединенно в одном из прекраснейших мест земли, а затем, ради Гектора, Грейс приняла на себя бремя светских обязанностей и стала хозяйкой дома на Гровенор-сквер и в Нортамберлендском замке. Когда они путешествовали, на Гровенор переменили мебель. Все массивные ранневикторианские изделия из розового и красного дерева были отправлены в небытие, как это случается с вещами, однажды считавшимися красивыми и модными: все эти стулья с выгнутыми спинками и шишковатыми, словно брюссельская капуста, козьими ножками, бесчисленные зеркала в аляповатых рамах, карточные столики, тяжелые кружевные гардины, загораживающие верхний свет, и мрачные драпировки – все исчезло, повинуясь жестокой руке обновления. А из пыльных и темных чуланов, забитых мебелью предшествующих поколений, были извлечены зеркала, увенчанные золотыми орлами, и стулья со спинками вроде щитов, с искусной резьбой, теперь они снова удостоились света и внимания.

И началась для Грейс новая жизнь – жизнь в роскоши, что тоже было для нее открытием, как раньше – красота озер и горных вершин и синева итальянского неба. Ей исполнилось только двадцать, а она уже стала в свете важной особой, одной из всеми признанных красавиц, которая шагу не могла ступить без того, чтобы в газетах не был опубликован соответствующий абзац. Ее появление в опере с бриллиантовой тиарой на голове, ее драгоценности, туалеты, званые вечера, пудели – все замечали газеты. Все дамы-журналистки фиксировали своими перьями каждый ее шаг. И она с головой окунулась в море светских удовольствий. Муж был завсегдатаем всех фешенебельных клубов. Он пользовался известностью, у него были десятки любивших его друзей, и если бы даже Грейс была менее привлекательна, ее все равно охотно бы принимали ради сэра Гектора. Но она и сама постигла искусство быть интересной и развлекать людей. Репутацию гостеприимной хозяйки, у которой никогда не скучно, Грейс подтверждала не столько великолепием своих приемов и дружеских вечеров, сколько их количеством и приятностью. Да и невозможно поражать великолепием, когда правят бал африканские миллионеры и американцы из Техаса с их неистощимыми нефтяными скважинами. Грейс не собиралась соперничать с алмазными и нефтяными королями, не оспаривала их преимущество – поражать размахом. Ее ремеслом стало умение давать небольшие вечера и собирать на них интересных людей, тщательно подбирая приглашенных, словно это были шахматные фигуры. У нее были свои королевы и ферзи, и она точно знала, как расставить и двигать их. Ферзи, избранные натуры, могли перемещаться в любом направлении, к ним относились остроумцы и блестящие собеседники, люди, с которыми всем хотелось познакомиться, и кто всегда умел сказать нечто интересное. Ее королевы были очень разнообразны: во-первых, красавицы, затем – умные женщины, потом – знатные дамы и вдовствующие аристократки и, наконец, женщины, добившиеся известности и всех привлекавшие своей общественной деятельностью. И она только улыбалась, когда знакомые хвалили ее такт и точное знание того, как и что надо делать.

– Мне больше нечем заняться, у нас нет ребенка, нет близких родственников, а Гектор меня очень портит, заставляя заботиться о таких банальных вещах.

– Наверное, потому, что он сам придает им большое значение, если вам угодно называть банальными радости жизни. Лично я их таковыми не считаю. По-моему, это единственное, о чем следует заботиться. Я могу назвать вам десяток лондонских семейств, которые все имеют для счастья, а жизнь в их домах невыносима.

Так рассуждал дипломат мистер Хауэрд, присвоивший себе право быть ее светским ментором. Он всюду хвалил Грейс, и все удивлялись, как двадцатилетняя женщина, выросшая в захолустном церковном приходе, так мало погрешает против правил и условностей и в то же время столь интересна и обаятельна.

И в Нортамберленде успех леди Перивейл был так же бесспорен. Старые приятели сэра Гектора – охотники и любители рыбной ловли – пришли от нее в восторг, а сам сэр Гектор был на седьмом небе от счастья, которое ему принесла семейная жизнь. Только в одной радости им было отказано. И Грейс, и ее муж жаждали иметь ребенка, на него эти две любящие натуры могли бы перенести избыток чувств, но детей у них не было.

А ребенок мог бы стать для нее утешением в то тяжкое время, когда, после трех дней и ночей страшной тревоги, Грейс Перивейл овдовела, чувствуя себя среди всей роскоши более одинокой, чем другие женщины в подобный печальный час.

ГЛАВА 3

Так начался третий период в жизни леди Перивейл. Следующие три года она провела если не в совершенном одиночестве, то в абсолютном забвении светских удовольствий. Именно в эти годы траура преданная Сью стала ей очень необходима. В первый год вдовства Грейс уговорила Сью отправиться с ней путешествовать, хотя это угрожало потерей жизненно необходимых для мисс Родни связей. Но Грейс настояла на том, чтобы платить подруге жалованье, в возмещение убытков, а когда они вернулись в Лондон, то сочла своим долгом найти ей новых учеников. Когда отпадал Западный Кенсингтон и Бэлем, леди Перивейл находила желающих в Мэйфэре и на Белгравиа. Ее окружала толпа молодых приятельниц-девушек, и она могла повелеть им брать уроки у своей любимой подруги. В некоторых случаях она сама и платила за уроки, так как ее молодые друзья часто сидели без гроша в кармане, но Сью о том ничего не знала. Однако позднее она, очевидно, стала об этом догадываться и после одной зимы, проведенной в Италии, мисс Родни не захотела больше путешествовать.

– Я трудовая пчела, Грейс, а ты хочешь сделать из меня трутня, – объясняла она.

– Это невозможно, Сью, – отвечала Грейс, – но я очень хочу, чтобы ты иногда была беспечна, как мотылек.

Будучи с подругой в Италии, она и набрела на виллу у Порто-Маурицио. Грейс сразу влюбилась в местоположение. Хотя вилла находилась недалеко от проезжей дороги на Геную, но все же стояла в стороне, и здесь сохранился чисто итальянский колорит. Здесь не было швейцарско-немецких гостиниц и английских туристов. Вилла совсем обветшала и была неказиста, но к ней в придачу шел значительный кусок земли с оливковыми и лимонными рощами, очень старыми шелковичными деревьями, по низу увитыми гирляндами дикого винограда. Здесь были заросли гвоздики и море одичавших роз.

Леди Перивейл послала за агентом и купила виллу и землю так же легко, словно шляпку в магазине. Агент видел то, почти детское, нетерпение, с которым ей хотелось приобрести новую игрушку, но поднял продажную цену только вдвое.

– Из этого места, если у владельца есть вкус и средства, можно сделать что угодно, – сказал он, – а если вы не справитесь с землей, то ее всегда можно будет сдать в аренду.

– Но я хочу оставить землю за собой и нанять людей для ухода за деревьями, тогда у меня будут собственные оливки и апельсины и лимоны. – Она улыбнулась, вспомнив детскую считалку. Апельсины и лимоны! Ей и в голову не могло тогда придти, что она когда-нибудь увидит, как они растут на залитых солнцем склонах, поднимающихся вверх от сапфировых морских волн, как за ними начинаются оливковые леса, а еще выше растут сосны, и зелень делается все темнее и темнее, и над соснами виднеются далекие заснеженные горные вершины.

Через три года леди Перивейл снова вернулась в мир, где, за исключением тех немногочисленных людей, что занимались политикой или благотворительностью, все остальные были заняты, казалось, только одним: старались втиснуть как можно больше развлечений в наименьший отрезок времени. И чем короче становился сезон, тем больше убыстрялся его темп, и за одну ночь давалось три бала: концерт у миссис А. шел одновременно с домашним спектаклем у миссис Б., но оба сникали перед сокрушительным напором бала-маскарада у Грейс.

У леди Перивейл было такое чувство, словно она очнулась от долгого сна, в котором ей пригрезились прекрасные места и спокойный досуг, и очнулась она посреди шума и веселья ярмарочной площади. Она с достоинством заняла на ней свое место, была почти рада увидеть старых друзей и приготовилась к тому, чтобы стать самой заметной фигурой в свете. В тот сезон она пользовалась оглушительным успехом. Вряд ли во всем городе был хоть один холостяк, который не мечтал бы жениться на ней. Однако многие из них были достаточно осмотрительны и умны, чтобы не преследовать пленительную добычу. Вокруг нее снова толпились юные подруги. Некоторые вышли замуж, другие были не замужем, и в ее доме встречались все хорошенькие молодые леди Лондона. Ее обеды, завтраки, маленькие домашние концерты, когда выступал один, от силы два музыканта в наполовину заполненном зале, но больше всего ужины, которые начинались после домашнего спектакля или оперы, были чрезвычайно в моде.

Именно в этот год – год ее возвращения в мир удовольствий – когда все, что было с ним связано, казалось особенно ослепительным по сравнению с предыдущим периодом одиночества, Грейс познакомилась с двумя людьми, которых не знала в годы замужества. Один из них, писатель Артур Холдейн, стал знаменит в одночасье, опубликовав свой первый роман. Это было произведение, словно рожденное из пламени и света, которое всколыхнуло читающий мир и удивило даже критиков, считавших, что все давным-давно рассказано, и что гений – это всего-навсего оригинальный ум, занятый рассмотрением того, что давно известно. После выхода первой книги мистер Холдейн, занявший видное место в литературном мире, обратился к замыслам более обстоятельным и серьезным. Второй человек был полковник Рэннок, выходец из старинной шотландской семьи, внук герцога Киркмайкла, служивший до отставки в Ланаркширском полку, человек, которому было суждено нарушить ровный бег жизни Грейс Перивейл… Он был на плохом счету и уже не вхож в святая святых светского общества; но изгнанник вновь ухитрился втереться в доверие благодаря снисходительности старых друзей и знакомых дома, которые не могли отвергнуть его бесповоротно, коль скоро он был только на подозрении, но ни разу не скомпрометировал себя в открытую. О нем говорили, что он погубил репутацию нескольких человек, его простодушных подчиненных, которые верили ему и восхищались им. Он водил знакомство с дурными женщинами, платил злом за добро, даже как будто нечисто играл в карты, хотя в этом подозреваются весьма многие: назвался груздем – полезай в кузов.

Всем этим подозрениям и толкам он противопоставлял одно оружие – свое необыкновенное обаяние, неуловимую, невыразимую притягательность высокородного шотландца, который получил светское образование в лучших европейских гостиных и стал гражданином мира. «Его обаянию не может противиться ни одна женщина», – говорили о нем мужчины, хорошо его знавшие.

Вот такого человека Грейс Перивейл в недобрый час наградила своей дружбой. Она была знакома с ним едва неделю, когда получила серьезное предостережение: этот человек не должен переступать порога ее дома. Друг-ментор-мистер Хауэрд был в этом очень настойчив:

– Я достаточно стар, чтобы годиться вам в отцы, леди Перивейл, – начал было он, но она тут же его перебила:

– Сейчас вы скажете, что меня ожидает нечто ужасное, но мой дорогой отец никогда не говорил мне ничего неприятного.

– Но тогда вы были в безопасности, как маленькая лодка, что на приколе у пристани, а теперь вы быстроходная яхта, стремительно рассекающая неведомые воды. У меня же в руках морская карта, я знаю, где опасные места. Вы не должны позволять полковнику Рэнноку навещать вас.

– Но он тоже достаточно стар и годится мне в отцы.

– Нет, я старше его на десять лет и на тридцать более достоин доверия.

– Но он случайный знакомый, и нет причины заботиться о том, достоин он доверия или нет.

– Рэннок не останется на положении случайного знакомого. Он сделается вашим другом, хотите вы этого или нет, если вы сразу же не поставите его на место, или, говоря проще, не скажете слугам, что вас никогда нет для него дома.

– Я не намерена захлопывать дверь перед самым забавным человеком из всех, кого узнала за последнее время.

– Ах, вот с этого он и начинает. С того, что он забавен. Но это лишь лазейка. Затем он начинает интересовать. Затем – и затем… Но я не смею продолжать. Этих последних стадий он не достигнет никогда. Вы прежде узнаете, что он представляет собой на самом деле. Но за время дружбы он…

– Что же вы запнулись? Продолжайте!

Хауэрд чуть было не сказал «вас скомпрометирует», но ни за какие сокровища он не мог высказать такое оскорбительное предположение женщине, в которую верил безгранично.

– Но мистер Хауэрд, вы все же должны предполагать, что и мне кое-что известно о человеческой натуре и, поверьте, если я сочту полковника Рэннока недостойным моего знакомства, я сумею его удалить. Но я хочу, чтобы меня развлекали. Я дважды пережила большое горе, и вы наверное не знаете, как печальна жизнь, когда все время вспоминаешь о былом.

– Это я-то не знаю? Я, который прожил на свете почти полвека?

– Ах, ну, конечно, у вас тоже были горести. Но вы спортсмен, исследователь, политик, филантроп. У вас столько возможностей забыть о них. А у меня только те возможности, что доступны женщинам: путешествия на Континент или круг лондонских развлечений.

Мистер Хауэрд перестал ее убеждать и больше не возвращался к теме разговора. Он был слишком горд, чтобы дважды выслушивать возражения. Если она так небрежно отнеслась к его совету, значит, не надо беспокоить ее советами вообще. Он восхищался ею, ценил ее дружбу, и, возможно, в его отношении к ней был оттенок более нежного и глубокого чувства, о чем в свои годы он вряд ли смел сознаться самому себе, хотя грустный вопрос, заданный некогда Лафонтеном. – «Неужели миновал и я пору любви?» – находил отзвук в его сердце.

Весь сезон леди Перивейл была окружена шумной толпой, и полковник Рэннок был в этой толпе заметной фигурой. Окружающие стали воспринимать его с большей приязнью из уважения к ней. Считалось, что она выйдет за него замуж, и тогда он снова займет в свете блестящее положение, будучи реабилитирован в общественном мнении, став богатым и влиятельным, и умные, напористые и не очень продвинувшиеся по лестнице успеха люди, которые прервали с ним знакомство, стали уже задумываться, не слишком ли поспешно они отказывали ему во внимании. Сезон окончился уже почти жарким летом. Все уехали или уезжали из Лондона, и Риджентс-парк, единственными обитателями которого были редкие няньки с детскими колясочками, напоминал Caхару. Леди Перивейл пригласила в свой замок большое общество, но полковника Рэннока среди приглашенных не было. Она позволяла ему следовать за ней по пятам в Лондоне, но отказала в той близости, которой пользуются только друзья дома. Предупреждение Джорджа Хауэрда возымело неблагоприятные для Рэннока последствия. Полковник очень стремился получить приглашение и, потерпев неудачу, раздраженно ей заметил:

– В вашем рояле ни одна клавиша не звучит, таких скучных людей вы пригласили. Правда, женщины довольно умны, интересны и красивы и жаждут, чтобы их развлекали, но мужчины безнадежны. Этот Фрэнк Лоуфорд – просто ежеквартальный журнал в брюках, каноник Миллигэн – переодетый иезуит, а капитан Грант, сэр Генри Болтон и Джек Скудамор – картежники, которые только хотят пополнить содержимое своих кошельков.

– Это все друзья моего мужа, и я очень рада снова предоставить им возможность пострелять его дичь. Бедный Гектор! Я все еще считаю, что дичь и болота принадлежат ему, эти жестокие болота, которые стоили ему жизни.

Когда Грейс заговорила о муже, глаза у нее затуманились. Он был обыкновенным человеком, добрым, но второразрядным персонажам на подмостках театра, который называется жизнь, но для нее он был единственным возлюбленным, который стал ее преданным мужем, и спустя три года после его смерти она все так же жалела о нем. Полковник Рэннок снова заговорил о лете. Он собирался на охоту в Исландию, где придется жить в палатке, перенося самые немыслимые тяготы и неудобства. Он с грустью рассуждал о своих безрадостных каникулах, а затем, словно повинуясь непреодолимому импульсу, признался ей в своей страсти и безумной ревности, которую испытывает при мысли, что ее окружают другие мужчины, и просил ее стать его женой.

Так он впервые забросил удочку. Она отвергла его предложение мягко, но с той твердостью, которая, как она думала, решает вопрос окончательно. Он обещал ей больше никогда о том не заговаривать – да, он удовольствуется положением друга – и безропотно отправился в Исландию.

Но та же история повторилась и через год, когда люди стали удивляться, почему она не выходит за него замуж, а некоторые уже считали, что она должна выйти за него обязательно. Мистер Хауэрд отправился с дипломатической миссией в Китай, и не было пророка в ее отечестве, который предупредил бы Грейс о надвигающейся беде. В этом году полковник дважды делал ей предложение, и дважды она ему отказала. Но и после того, как он испытал разочарование в третий раз, он все так же продолжал твердить, что он ее верный друг, и пел с ней дуэты. Обеды и ужины, на которые он бывал приглашаем ею, были по-прежнему самыми блестящими благодаря его красноречию, и в обществе стали поговаривать, что «Дорогая леди Перивейл совершенно не считается с условностями».

ГЛАВА 4

Сьюзен Родни и Грейс обедали под неусыпным наблюдением великолепного дворецкого и лакея в шелковых чулках и говорили о музыке и опере. Вечер они провели в будуаре леди Перивейл на втором этаже, с тремя окнами, из которых виднелись верхушки деревьев в сквере. В комнате были любимые книги, любимые гравюры, любимое пианино Грейс и любимое кресло ее коричневого пуделя. Сам пудель, высший образец этой декоративной породы, был чрезвычайно хорош собой, с шелковистой шерстью самого нежного коричневого оттенка и физиономией, как у лорда-канцлера. Он был красив, но равнодушен, он принимал любовь, но вряд ли платил тем же, полагая, что сам и есть венец творения. Сьюзен Родни звала его коричневым айсбергом.

После обеда леди Перивейл оглядела свои гостиные и отвернулась, слегка вздрогнув: их пространная пустота слабо мерцала холодным блеском в электрическом освещении.

– Нам будет уютнее в моей берлоге, Сью, – сказала Грейс, и они поднялись наверх и сели в низкие, очень удобные кресла около столиков, отягощенных букетами роз и ландышей. Огонь, весело потрескивавший в желто-янтарном очаге, разноцветные переплеты роскошно изданных книг, яркая, словно бутон розы, обивка стен, масса шелковистых подушек на низеньких диванах – все было полно радости жизни, которой так не хватало просторным комнатам внизу.

– А что случилось с фотографиями? – воскликнула Сью, оглядев комнату, стены которой прежде украшала целая коллекция портретов красивых и модно одетых женщин в придворных туалетах, в бальных платьях, в платьях для вечернего чая, в амазонках, в маскарадных нарядах и даже в купальных костюмах, запечатленных на пляжах Трувилля и Дьеппа, словом, каждая была снята в том костюме, который она считала наиболее ей идущим. То были фотографии в серебряных, золотых и черепаховых рамках, в рамках из слоновой кости, вышитых бисером, из дрезденского фарфора, одним словом, в рамках, самых разнообразных и причудливых, которые могут изготовить изобретательные предприниматели для людей, которым по средствам дорогостоящие капризы. В прошлый раз, когда Сью была в будуаре, все портреты стояли на длинной полке и виднелись в каждом подходящем углу, а теперь же не осталось ни одного!

– О, я убрала их с глаз долой, – сказала нетерпеливо Грейс, – удивляюсь, как я вообще их не сожгла. Кому приятно созерцать лживые улыбки друзей-предателей?

Сью промолчала.

Даже здесь, в непринужденной обстановке будуара, их разговор касался лишь общих тем, например, книг, которые они прочитали за последние полгода. Обе любили поговорить о писателях, которые им нравились, или о тех, кто их возмущал, о новых кумирах в книжном мире, взлет которых поражал быстротой и внезапностью.

Так они беседовали целый час, а потом мисс Родни уговорила подругу спеть, но леди Перивейл была не в голосе, и баллада о Фульском короле звучала не так выразительно, как обычно. Затем Грейс сыграла несколько отрывочных пассажей из Шумана и Шуберта, а Сью тем временем просмотрела груду новых журналов.

А потом они попрощались, и за весь вечер ни слова не было сказано о скандальной ситуации.

– Спокойной ночи, дорогая, было так приятно провести с тобой спокойный, тихий вечер.

– Приходи поскорее опять, Сью, на ланч или к обеду, когда сумеешь выкроить час-другой.

Медленно, очень медленно неделя подошла к концу. Леди Перивейл получила много писем, но все это были обращения к ее кошельку – программы концертов, просьбы о субсидиях для больниц, проспекты торговцев, рекламирующих свои товары. И не было ни единого письма или визитной карточки с приглашением от светских знакомых.

В следующую среду ей нанесли визиты несколько посетителей, совсем непохожие на тех, кто наполнял гостиные в прошлом году, а в сквере не было желтых ландо и французских двухместных колясок, которые там теснились прежде, в дни приемов. Ворвалась в гостиную предприимчивая вдова в сопровождении двух довольно безвкусно одетых дочерей. Раньше она встречалась с ними только на благотворительных базарах и собраниях, где присутствовало все общество. На лице вдовы играла довольно натянутая, фальшивая улыбка, у девиц были яркие шляпы с цветами и стразами, а также подозрительно розовые губы и довольно любопытные носики.

– Дорогая леди Перивейл, я знаю, что по средам вы дома, поэтому я решилась набраться мужества и нанести вам визит, в надежде, что вас заинтересует благотворительный вечер при «Школе наездников». Цель его – снабдить велосипедами приходящих гувернанток со скромными средствами. Вы знакомы с моими дочерьми, Флорой и Норой?

Грейс встретила их с холодной вежливостью. Она обещала подумать о велосипедах и начала разливать чай, который только что внесли. «Мои дочери» смирно сидели в низких креслах, выставив напоказ розовые воланы на бледно-зеленых платьях, не замечая того обстоятельства, что воланы были уже не первой свежести после трех воскресных выходов в церковь. Девушки обшаривали просторные комнаты взглядом. Они более привыкли к тесным стенам квартирки в Вест Кенсингтон, где при сквозняке можно было одной рукой закрыть окно, а другой дверь.

Ах, как роскошно убраны эти огромные комнаты, а ведь леди Перивейл всего-навсего дочь деревенского пастора! Флора и Нора восхищались ее красотой и благоговели перед тем, как ей повезло. Они внимательно рассматривали каждую мелочь ее бледно-сиреневого платья из мягчайшего шелка, так прекрасно сидящего, с такими рюшами и складочками, демонстрирующими искусство модной портнихи, превратившей с помощью иголки двадцать ярдов крепдешина в туалет, который на вид стоил сорок гиней. Да, в одном этом платье было больше искусства и тщательной работы, чем в шести туалетах Норы, хотя почти все утренние часы она просиживала за швейной машинкой.

«Как чудесно быть такой богатой – думала Флора. – И что значит весь этот шумный скандал для женщины, если она владеет домом на Гровенор-сквер, где дверь отворяют и чай подают напудренные лакеи? Просто смешно, что мама называет ее «бедняжкой».

– Флора и Нора помогают леди Грин в благотворительном чайном киоске, – объясняла тем временем миссис Уилфрид, – они собираются устраивать очень оригинальные чаепития, в японских чашках с блюдцами и крошечными бутербродами из черного и белого хлеба.

– У Норы есть подруга-немка, которая знает тридцать видов бутербродов, – сказала Флора. – Наверное, в Берлине умение делать бутерброды ценится больше, чем музыка Вагнера.

Пока они пили чай, прибыли трое молодых людей, Леди Перивейл была очень хорошо с ними знакома, но то были не самые знатные молодые люди, или те, у которых знатными были матери или сестры. Ей показалось, что они слишком подчеркнуто выразили свою радость по поводу ее возвращения в Лондон. Они выражали также надежду, что вскоре леди Перивейл возобновит свои восхитительные вечера и незамедлительно начнет рассылать приглашения.

– Теперь сезоны стали такими короткими. Все уже в начале июля спешат на немецкие курорты, – сказал клерк адмиралтейства мистер Мордаунт.

И никто из них не спросил, где леди Перивейл провела зиму. Она ненавидела эту их сдержанность, ненавидела за то, что ее гостиные опустели и явились только отвратительная миссис Уилфрид и ее еще более отвратительные Флора и Нора. Лучше бы оставаться совершенно одной, чем терпеть их присутствие. Но она поклялась себе, что не покинет Гровенор-сквер, и поэтому находила утешение только в язвительных мыслях насчет своих посетителей. Между прочим, никто из них долго не задержался. Миссис Уилфрид чувствовала, что ей не рады, а молодые люди заметили, что леди Перивейл скучает. Дольше других оставался морской капитан Мардьюк, он даже попытался позволить себе некоторую фамильярность в разговоре, едва заметную, но он не разрешил бы ее себе раньше, и леди Перивейл ответила ему ледяным пренебрежением. Перед обедом капитан встретился в клубе с Мордаунтом.

– Не правда ли, сегодня на Гровенор-сквер было ужасно, Томми? – спросил Мордаунт.

– Невыносимо. Ужасно глупо, что после своей эскапады она возвратилась в Лондон, – ответил Мардьюк, получивший при крещении имя Реджиналд Стюарт Понсонби, но друзья и светские газеты звали его Томми.

– Ничего не понимаю, – сказал Мордаунт, медленно натирая мелом кончик кия и глядя на него с таким любопытством, словно разрешение загадки скрывалось именно там. – Я всегда считал ее такой достойной женщиной, менее всех способной забросить чепчик за мельницу.[4] Но как она смотрела сегодня на нас, так пристально и с такой гордостью. Чертовски все это загадочно!

– Правда, Билл, но твоя очередь.

– Но действительно ли все так было, как рассказывают? Может быть, тут произошла ошибка? – спросил Мордаунт, промахнувшись из очень удобной позиции.

– Все в этом убеждены. Ее же не один кто-нибудь видел, а несколько человек. Брэндер встретил их в Аяччо, когда она выходила из экипажа у гостиницы, а его в кафе, и тот очень засмущался. Брэндер заподозрил что-то неладное. Он допросил портье и узнал, что они живут уже две недели как миссис и мистер. Рэндалл. Джей Дейн видел их на Сардинии. Виллоуби Паркеры наткнулись на них в Алжире, где они остановились во второразрядном отеле, Паркеры видели их и потом, как они сидели под пальмой и пили кофе и потом катались в экипаже, и затем встречали их в окрестностях. Разве можно ее не узнать – такую красивую женщину, правда, она была утомлена путешествием, или его, человека непорядочного, но дьявольски красивого, с манерами Честерфилда[5] и моралью Робера Макера.[6] Женщины таких просто обожают.

– Думаю, что только женщины определенного сорта, – ответил Мордаунт, снова беря в руки кий и удачным ударом прорвав преграду из нескольких рядов заграждений. – Не могу понять, как такая женщина, как леди Перивейл, унизилась до интриги подобного рода, да еще с таким человеком, как Рэннок. У нее очень дурной вкус.

– Женщины не разбираются, кто из мужчин порядочен, а кто нет, и о тоне могут судить только по платью и лишь в тех случаях, когда дело касается их собственного пола.

– Но если он ей нравится, почему она не выходит за него замуж?

– Значит, не настолько нравится. Она женщина богатая и ей не нужен муж, который в два-три года спустит все ее состояние.

– Ну, в наше время женщина может позаботиться о своих деньгах. Закон всегда будет на ее стороне.

– Но он не защитит ее от мота, которого она любит. А кроме того, в наше время умные женщины исповедуют довольно легкие и свободные взгляды на брачные узы. Их просветили романы и газеты. Но, как бы ни относиться ко всей этой истории, она неприятна, хотя я счел своим долгом проявить дружеское отношение и нанести визит.

– И я также, – сказал Мордаунт, – однако боюсь, что это не доставило ей удовольствия. Надеюсь, она уедет в свой северный замок и этим остудит страсти к пересудам.

– Ну, боюсь ей уже нечего остужать, люди и так принимают ее очень холодно.

– Зато она может поставить на место миссис Уилфрид и ее дочерей, – ответил Мордаунт. – И думаю, она доставила себе это удовольствие в полной мере.

Три-четыре раза в неделю леди Перивейл выезжала кататься в парк, в то самое фешенебельное время, когда экипажам приходится двигаться очень медленно и конная полиция следит за тем, чтобы коронованные особы проезжали беспрепятственно. Некоторые из ее друзей – женщин холодно с ней раскланивались, и столь же холодно она отвечала на приветствие. Мужчины, медлившие у ограды, ловили ее взгляд, чтобы поклониться ей и получить ответный поклон, но она смотрела мимо и словно не замечала их, почему они не могли пожаловаться на невежливость. Самые чопорные дамы смотрели на нее в упор, не узнавая, и она тоже взирала на них как на пустое место. Молодая, очень красивая, одетая по самой последней, изысканной моде, восседающая в двухместном экипаже, в котором все, от чистокровных лошадей до перчаток и воротников у слуг, было само совершенство, она медленно ездила взад-вперед, в полной мере ощущая тяжесть незаслуженного бесчестья. Но это ощущение было не так сильно, как чувство гнева. Ее сердце учащенно билось, и щеки пылали, когда она проезжала мимо женщин-предательниц, которых она называла своими подругами. Нет, в этом фешенебельном обществе она ни к кому не питала сентиментальной привязанности. В этом мире у нее не было родной души и наперсницы. Но эти люди ей нравились, и она думала, что нравится им тоже, и ей было трудно примириться с мыслью, что они могли поверить в оскорбительную историю, которую о ней распускали глупцы.

Она не искала ничьего общества, не приглашала к себе прежних приятельниц, молодых девушек, которые ее обожали и считали своей королевой и чьи шляпки и перчатки так часто фигурировали в ее счетах из галантерейного магазина, потому что если кто-нибудь из этих милых поклонниц помогал ей выбрать головной убор, в то же время бросая жадные взгляды на сияющее изделие из искусственных роз и итальянской соломки, или украшенную страусовыми перьями шапочку из тончайшей, словно кружево, металлической сетки, то для Грейс было естественно настоять на покупке этого чуда несмотря на протесты. Она щедро рассыпала подобные дары и забывала о них, а вспоминала только тогда, когда получала счет от хозяйки модного магазина.

«Неужели я так много могла истратить на шляпки за один сезон? Ах, да, я подарила одну Кейт Холлоуэй, а Эмили Лэшвуд – веер из страусовых перьев, а Лоре Вейн боа из них и дюжину бальных перчаток. Как я могла обо всем этом забыть, о такой массе вещей?» А теперь эти Лоры, Эмили и Кейт обожали других покровительниц, которые существенно экономили им карманные деньги, выдаваемые родителями и легко и весело примкнули к тем, кто думал плохо о леди Перивейл.

– Мы даже никогда особенно близко не были знакомы с ней, – объясняли они друзьям, которые прежде видели их в ее ландо или оперной ложе три-четыре раза в неделю.

А ее ложа была одной из самых великолепных, очень просторная и почти в центре зала. Грейс любила музыку и отсутствовала только иногда, если давали «Травиату» или «Трубадура» со случайным составом. Именно в опере всем бросалось в глаза, насколько, очевидно, продвинулся в своем внимании к ней полковник Рэннок. Ей нравилось приглашать его в оперу, потому что в их вкусах было много общего. Он сам был прекрасным музыкантом, а его критическое чутье делало таким интересным путешествие по лабиринтам вагнеровской музыки, И тогда все видели как их головы близко склоняются друг к другу над барьером ложи, и она слушает его как зачарованная. Людям немузыкальным такое углубленное исследование оркестровок казалось лишь хитроумной уловкой, чтобы можно было без помех, шепотом обменяться интимными признаниями, приблизив губы к душистым локонам или шее, сверкающей бриллиантами. Известно, какой здесь лейтмотив, судачили мужчины в креслах партера и были уверены, что леди Перивейл намерена выйти замуж за полковника Рэннока, наперекор всему, что говорят о нем дурного.

– Если бы в прошлом году она не вела себя с ним так отчаянно смело, никто бы не поверил слухам, – говорили люди, поверившие сплетне безоговорочно и сразу.

И в этот сезон она занимала ту же ложу, так же разодетая в шелка и сверкающая бриллиантами, и ее тиара излучала свет, и алмазные звезды и розы вспыхивали разноцветными огоньками, когда она поворачивала голову, отводя взгляд от сцены, чтобы разглядеть публику. Как и прежде, в ее ложу приходили старые знакомые, атташе, даже послы, литераторы, музыканты, художники, политики. Она всех приветствовала, но холодно, она не хотела быть невежливой, не могла им отказать, в конце концов, могла ли она сердиться, например, на иностранцев, и в праздничные вечера ее ложа по-прежнему сверкала орденами и звездами. Ей нравилось, несмотря ни на что, все так же сияя красотой и драгоценностями, встречаться лицом к лицу с теми, кто не пощадил ее репутации.

Были в обществе колеблющиеся, которым хотелось бы подойти и протянуть ей руку дружбы, и высмеять глупую историю, якобы компрометирующую ее, но приговор был произнесен, и она стала неприкасаемой. Предводитель стада уже прошел через дыру в ограде, и овцы следовали за ним, а жизнь слишком коротка, чтобы выбирать свой собственный путь в таких случаях.

Она собралась было посетить прием в Майской Королевской Гостиной, не опасаясь отказа со стороны придворных официальных лиц, которые как всегда не очень торопились высказывать порицание, но, поразмыслив, решила отказаться от этого способа самоутверждения, не пожелав как бы апеллировать к королевской семье и искать у нее защиты, бросив вызов своим противникам в присутствии высоких особ. В должный срок она получила приглашение на День Сада из Малборо-Хаус, но послала письмо с просьбой извинить ее отсутствие. Она не хотела, чтобы в случае ее появления принцесса испытала потом неловкость, когда ей, возможно, сказали бы, что леди Перивейл не надо приглашать и что это наглость – явиться в Лондон и хотеть быть принятой в обществе после всего, что произошло.

Но июнь еще не наступил, и королевский День Сада был тоже делом будущего.


Леди Перивейл не трудилась узнавать, каким образом и почему стали циркулировать порочащие ее слухи, и кто были те, кто якобы встречал ее с полковником Рэнноком. Она была не в силах узнавать подробности, которые оскорбляли все ее чувства: гордость, самоуважение, веру в дружбу и человеческую доброту. Она не стремилась оправдаться в глазах общества и с покорностью, не лишенной гордыни, смотрела людям прямо в глаза, высоко подняв голову, отвечая презрением на презрение, и единственное, что выдавало ее чувства, был лихорадочный румянец, выступавший на щеках при встречах с прошлогодними друзьями.

Она жила на Гровенор-сквер уже больше месяца и окна ее гостиной были распахнуты на балкон, полный майских цветов, когда однажды дворецкий возвестил: «Леди Морнингсайд» и полная, добродушная дама в сером меховом манто и капоре по моде начала века вкатилась в комнату, нарушив уединение Грейс.

– Дорогая моя, очень рада, что застала вас дома и одну, – сказала леди Морнингсайд, дружески пожав ей руку и усаживаясь на широкий стул времен наших дедушек. – Я приехала, чтобы доверительно поговорить с вами. Я только третий день в Лондоне, лечила в Висбадене свои несчастные глаза. Конечно, он – леди Морнингсайд назвала имя известного окулиста – мало что может, но все-таки мне получше, и я приободрилась.

– Очень сожалею, что вам пришлось страдать.

– Нет, это все не очень тяжело, а кроме того, был предлог уехать из Лондона.

– Вы были в Висбадене, маркиза? Значит, вы не слышали…

– О чем? Вы сегодня очень красивы. Вот только чересчур бледны.

– Значит, вы не слышали, что меня избегают как больную, горячкой из-за мерзкой сплетни, которую я совершенно неспособна опровергнуть или же выяснить ее источник?

– Не говорите так, дорогая леди Перивейл. Вы обязаны ее опровергнуть и показать всем, что они глупцы, если смогли поверить в нее. Да, я слышала об этой истории – причем рассказывали ее с такой убежденностью, словно изрекали евангельскую истину. Но я не верю ни единому слову. Да, допускаю, что этого человека видели, и с ним была женщина, но то были не вы.

– Хотя бы потому, что эта женщина не могла быть одновременно и в Италии, и в Алжире, а я с ноября по апрель жила среди оливковых рощ на своей вилле у Порто-Маурицио.

– И вас навещали гости-англичане?

– Нет, не было никого. Я трачу все свои силы в лондонский сезон и в Италию уезжаю, чтобы пожить одна среди своих духовных друзей, самых избранных и дорогих, а это Моцарт, Мендельсон, Шекспир и Браунинг. Его поэзию можно как следует почувствовать только живя в Италии.

– Очень жаль. Я не о Браунинге, хотя иногда могу прочесть полстраницы его чепухи рано утром за чаем. Это единственное время, когда я могу читать. Очень жаль, что у вас не было никаких болтливых посетителей, которые могли бы потом подтвердить, что видели вас именно в Италии.

– Но были слуги, которые всегда со мной путешествуют, и я была все время у них на глазах.

– Их свидетельства очень бы пригодились вам в суде, но вы не можете послать их на светские чаепития отстаивать ваши интересы, как могла бы их защищать какая-нибудь из ваших приятельниц, например, эта умная Сьюзен Родни. Вы же с ней такие близкие друзья! Почему она к вам не переехала, хотя бы на некоторое время?

– Но она не может оставить своих учеников.

– Бедняга. Да, тяжелый случай.

– Уже не такой тяжелый, раз я знаю, что одна знатная и благородная дама мне верит, – сказала Грейс, в порыве благодарности протягивая руку маркизе.

– Дорогая моя, я никогда не верю сплетням даже в отношении женщин, которых презираю, а когда мне хочется поверить, я требую доказательств, точных, как в математике. Я не поверю никаким порочащим вас слухам, даже если эти двадцать человек поклянутся в том, что видели вас с этим мерзавцем во время свадебного путешествия.

– Двадцать человек! Но, леди Морнингсайд! Сьюзен Родни говорила о трех-четырех!

– Ну, наверное, так было некоторое время назад. Однако их сейчас, по крайней мере, два десятка, и все заявляют, что видели вас в Алжире, и на Сардинии, и на борту «Мессаджера» и Бог знает, где еще. И все клянутся, что считают вас самой приятной женщиной в Лондоне, но вот только не могут поддерживать с вами знакомство из-за своих дочерей, а эти их дочери читают Золя, Анатоля Франса и Габриэля Д'Аннунцио и болтают с мужчинами, которые приглашают их пообедать с ними, и занимают деньги у своих портних. У меня только одна дочь, и я никогда не боялась шокировать ее. Она год проработала в больнице Ист-Энда и вдвое больше меня знает о порочности человеческой натуры.

– И вы не верите ни одному слову, маркиза?

– Ни одному звуку! Однако мне известно, что Рэннок такого сорта человек, которых мой муж называет «гнилью», и, полагаю, с вашей стороны было не очень благоразумно так часто бывать в его обществе в прошлый сезон.

– Понимаете, он хотел на мне жениться, без сомнения, из-за моих денег – мужчины всегда так настойчивы, когда примешиваются деньги, и я трижды ему отказала, но он принял отказ легко и нисколько не обиделся.

– Это один из самых неуравновешенных людей в Лондоне не обиделся?

– И он сказал мне тогда: «Раз мы не можем быть влюбленными, давайте будем приятелями». И он умен. Любит те же книги, что и я, и ту же музыку, и так прекрасно для любителя играет на виолончели.

– Да, я знаю, что этот негодяй умен. Прекрасные манеры знатного шотландца, отшлифованного в европейских гостиных. Есть, есть в нем то, что женщины называют магнетизмом.

– Он интересовал меня, и я считала, что к нему относятся несправедливо, хотя меня предупреждали, что он человек опасный.

– Но этого достаточно! Сказать молодой женщине, что мужчина негодяй – вернейший способ заинтересовать ее. Только в моем возрасте начинаешь понимать, что мужчина, который вызывающе себя ведет, так же скучен, как все остальные.

– И я позволяла ему приходить ко мне в дом совершенно свободно, словно он мой кузен, и мы пели с ним дуэты, если была плохая погода.

– И люди встречались с ним у вас, и видели его с вами на прогулках и уже судачили о вас весь прошлый сезон за вашей спиной. Вы слишком красивы и слишком богаты, чтобы вас оставили в покое. Женщины завидуют вашей красоте, мужчинам не дают покоя ваши доходы.

– Но вы не должны думать, что полковник Рэннок мне когда-нибудь нравился. Мне нравилась его игра, и его разговор меня занимал, и чем чаще мне твердили, что все Рэнноки – люди беспринципные и дурной репутации, тем больше мне хотелось быть с ним приветливее. Добропорядочные люди так иногда скучны, и вряд ли следует придавать большое значение нравственным качествам случайных знакомых.

– Вот то же самое говорит и моя дочь. Для нее добро и зло – просто разница в длине мозговых извилин. Она станет беседовать с беглым убийцей, если сочтет его умным. Ну да ладно, дорогое мое дитя, пятнадцатого июня вы должны быть на моем балу. Он будет гвоздь сезона, без всяких этих маскарадных костюмов и прочей чепухи, вроде напудренных париков. Только белое платье и бриллианты. Я всех прошу быть в белом, потому что фон будет очень яркий, масса цветущей глоксинии, все оттенки пурпурного и алого цвета и оранжевые китайские фонарики, как на картине Сарджента, которой мы все восхищались. А вы будете просто сильфида!

– Дорогая маркиза, это будет замечательный бал. Я знаю, вы это прекрасно умеете делать. Но я не переступлю ничьего порога, пока не восстановлю свое доброе имя. Доброе имя! Господи Боже! До чего я дожила – уверяю, что я честного поведения, словно горничная.

– Неужели вы не придете – в белом платье – и во всех ваших бриллиантах? Они, конечно, будут сторониться вас, эти глупые овцы. Но видите ли, они делают мне честь, считают как бы своей предводительницей, и, когда они увидят вас у меня, а Морнингсайд будет расхаживать с вами под руку, они поймут, что глупы.

– Дорогая маркиза, у вас золотое сердце, но прежде я должна очистить себя от подозрений. Я должна сама вести свою игру, как говорят мужчины.

– Вы просто упрямая девчонка! Но до пятнадцатого еще почти месяц. Я хочу собрать на бал всех хорошеньких, а вы первейшая любимица моего мужа. Не будь дуэли запрещены, я бы опасалась за его жизнь. Уверена, что он с удовольствием кого-нибудь застрелил бы из-за вас.

– Да, все мы слабые смертные, пусть даже люди цивилизованные и культурные и принадлежим к сливкам общества.

Визит леди Морнингсайд, сердечная, материнская доброта женщины знатной и влиятельной несколько успокоили Грейс Перивейл и возбудили в ней жажду действий. «Очень глупо с моей стороны смириться с таким жестоким и несправедливым обвинением, – подумала она. – Должен же существовать какой-то способ убедить общество, что всю зиму я провела на своей итальянской вилле, хотя близоруким тупицам и показалось, что они видели меня в Африке. Это же, наверное, нетрудно. Но кто-то должен мне помочь, какой-то опытный человек. О если бы кто-нибудь пошел со мной в суд…»

Слово «суд» напомнило ей о человеке, в чей ум сэр Гектор верил безоговорочно и чьими советами всегда пользовался во всех делах, связанных с шахтами, землей и финансами. Это был мистер Хардинг, старый семейный поверенный. Сэр Гектор считал его воплощением осмотрительности, проницательности, ума и неподкупной честности: мистер Хардинг был богат как Крез и бескорыстен. «Как это я не подумала о нем раньше? – удивилась леди Перивейл. – Он и есть тот самый человек, кто в состоянии мне помочь». Она послала в контору мистера Хардинга лакея с запиской, умоляя поверенного зайти к ней по пути домой, но человек добрался до Бедфорд Роу после пяти, а мистер Хардинг ушел в четыре.

У него был прекрасный, перестроенный наново особняк времен королевы Анны в Бекенхеме, он вращался в лучшем тамошнем обществе и немного занимался разведением орхидей, чтобы доставить себе удовольствие. Он не гнался за редкими сортами по двести фунтов за штуку, не нанимал садовника, чтобы тот денно и нощно колдовал с ними. Мистер Хардинг снисходительно звал свои цветы «золушками» и предпочитал красивые сорта редким. Ему нравилось самому в долгие летние вечера семенить от теплицы к" теплице. Он радовался, что с помощью пергамента, бумажных колпачков и собственных усилий создал себе загородный рай.

В одиннадцать утра на следующий день леди Перивейл получила от него телеграмму:

«Буду иметь удовольствие сегодня в 4.30 навестить вас. Раньше невозможно. Джозеф Хардинг»…

ГЛАВА 5

С трудом прожила Грейс Перивейл весь этот долгий день в ожидании семейного поверенного. После визита леди Морнингсайд она сгорала от нетерпения что-нибудь немедленно сделать, чтобы восстановить свое доброе имя, и была готова на любой поступок, даже глупость и безрассудство. Ее нетерпение тем более возросло, что во время утренней верховой прогулки она встретила человека, чье презрение или, вернее, печальная отчужденность, которую она приняла за презрение, уязвили ее больше, чем отступничество всех остальных друзей.

Со времени своего возвращения из Италии три-четыре утра в неделю она гарцевала вместе с «командой печеночников» в парке. И ей было довольно трудно держать знакомых мужчин на расстоянии. Все они были очень разговорчивы и всем хотелось проявить дружеское чувство. Они хвалили ее посадку, увязывались за ней, болтая, пока, наконец, она не вынуждала их умолкнуть своими краткими ледяными ответами, а затем и отстать – под тем предлогом, что ее кобыла пуглива, может взбрыкнуть и тем опасна для их лошадей. И, легонько стегнув хлыстиком своенравную кобылу, она пускалась с места вскачь, оставив очередного знакомого в смущении и замешательстве: «Да и как можно ожидать, что она будет любезна, если наши жены и дочери так чудовищно с ней невежливы», – рассуждали ее поклонники. Некоторые среди них держали ее сторону и утверждали, что нет никаких явных доказательств ее связи с Рэнноком, но уверенные в обратном слишком часто и слишком пространно отстаивали свою правоту, и первые, вздыхая, замолкали.

Человек, чьим мнением Грейс дорожила и чья поддержка была бы для нее сейчас бальзамом для ран, не принадлежал к числу ее светских поклонников. Артур Холдейн был человеком ученым и лишь время от времени появлялся в стане беспечных и праздных, когда брало верх желание отдохнуть от ночных трудов в тиши кабинета. По профессии он был адвокат, но не любил юриспруденцию, и она его не любила. А так как у него имелся годовой доход, достаточный, чтобы не трудиться в поте лица ради хлеба насущного, он стал понемногу, но все чаще отдавать свой досуг литературе, чувствуя к ней все большую тягу, и словесность ответила ему взаимностью. Соперники приписывали его успех некоторой холодной отстраненности от повседневной литературной борьбы. Он никогда не писал, следуя конъюнктуре, не состоял в свите какой-нибудь знаменитости, не стремился извлечь пользу из успеха. Его не волновала судьба его произведения и гонорар в звонкой монете. Холдейн был прилежный читатель, любил мастеров прошлого и впитал в себя уроки великих учителей.

К тридцати годам он стал автором произведения, которое принесло ему известность писателя оригинального ума и глубокого чувства. Это был роман о любви, написанный от лица человека, встретившего однажды в вертепе нищеты и порока прекрасное существо. Он вырвал ее незапятнанной из грязи и поместил в самую благоприятную обстановку. Он наблюдал с нежнейшим участием, как развивается ее ум, и надеялся, что придет благословенный день, и она станет его женой. А затем, когда она расцвела и превратилась в прекрасную женщину, ему пришлось быть свидетелем ее падения и безвременной смерти: она стала невинной жертвой безжалостного соблазнителя.

Это трагическое повествование, содержавшее глубокие наблюдения над двумя контрастными натурами – глубокомыслящий, честолюбивый мужчина и дитя природы, – все словно сотканное из поэзии и музыки – сильно заинтриговало умы читателей и принесло Артуру Холдейну положение первоклассного современного писателя. Но второй роман заставлял себя ждать, и большинство поклонниц Холдейна уверяли, что он поведал миру собственную трагическую историю, и хотя несколько раз в неделю они встречали его названых обедах, поклонницы относились к нему как к человеку с разбитым сердцем. И, может быть, именно поэтому в самом начале их знакомства у леди Перивейл возник к нему интерес. Артур Холдейн представлялся ей автором одной великой книги и роковым страдальцем-однолюбом. Она жаждала расспросить его об этой Эгерии трущоб, четырнадцатилетней девушке-подростке, такой обаятельно прекрасной, которую он вырвал из цепких щупалец пропойцы матери, и отец которой сидел в тюрьме. Леди Перивейл была готова принять любой вымысел за чистую правду, покоренная суровым реализмом повествования, не чуждым, однако, поэтической жилке.

Она удивлялась, что его разговор лишен и тени меланхолии, и что он не выставляет напоказ свое разбитое сердце. Он держался солидно и любил поговорить о серьезных вещах – книгах, политике, современном богословии, раздираемом противоречиями, и в то же время обладал острым чувством юмора и видел комическую сторону жизни. Он не был так красив, как был даже сейчас стареющий Рэннок, но его резко вылепленные черты несли печать интеллектуальной силы, а редкая улыбка преображала лицо словно солнечный луч. Он был высок и хорошо сложен, Недаром в свои оксфордские дни слыл изрядным дискоболом и гребцом.

Леди Перивейл нравилось беседовать с ним, и она приглашала его на самые интересные обеды и небольшие вечера, когда приходили властители дум, которых обычно так трудно собрать вместе, потому что это самый занятой народ, но когда они собирались, то вечера получали истинный блеск. На одном из них, когда присутствовало только человек шесть, она сумела разговорить Холдейна, и он рассказал, как возник его роман. Все слушали с интересом, и среди прочих – известный писатель-космополит, живописец утонченных, прихотливых нравов, переливов чувств и сложностей современной жизни, этой прекрасно им воссоздаваемой сверхутонченной культивированной жизни, что сама из себя рождает треволнения и лелеет свои печали.

– Рядовой читатель поверит всему, о чем вздумает поведать рассказчик, только бы это не было самым невероятным вымыслом, – сказал Холдейн, с улыбкой взглянув на писателя-космополита, сидевшего напротив, – и я уверен, что мистеру Уильямсу это известно. Они считают, что любой роман – это кусок настоящей жизни, и чем вымысел оригинальнее, тем более склонны считать, что все так и было на самом деле. Но в паутине любого вымысла всегда есть центральная точка, бесконечно малая величина, из которой и расходятся лучи повествования. И это точка истины.

– И такая точка была в вашем романе? – увлеченно спросила леди Перивейл.

– Да. Был один основополагающий факт. То, что я нашел ребенка. Бедную, голодную девочку. Я шел по отвратительной улице в трущобах между Темплом и Холборном, когда из какой-то двери выскочил ребенок и почти что упал мне в руки. Некий мужчина жестоко, немилосердно избивал ремнем девятилетнюю девочку. Я вошел и буквально схватил его за руку. Это был ее дядя. Была у нее и тетушка, но в тот момент отсутствовала: охотилась за выпивкой, объяснил мне человек, словно это был род профессии. Мне не хотелось заниматься долгой процедурой, обращаться за помощью к властям или какому-нибудь обществу. Мужчина клялся, что девочка скверная – воровка и лгунья. Я выкупил ее за соверен, словно это был не ребенок, а щенок, и еще до наступления ночи устроил ее с удобствами в Слау у хозяйки одного домика, которая обещала относиться к девочке по-доброму и воспитать ее порядочной девушкой.

– Она была очень хорошенькая? – спросила весьма заинтересованная рассказом леди Перивейл.

– К сожалению – но, может быть, и к счастью для нее, – она была просто безобразна в детстве и выросла некрасивой девушкой, но она чиста и честна как солнечный свет и успешно трудится в одном почтенном семействе посудомойкой. Хозяйка домика исполнила свое обещание. Вот, леди Перивейл, клетка, из которой развился мой роман. Я расцветил его романтическими красками – так появились ослепительная красота, поэтический темперамент и роковая любовь – и мое трущобное дитя преобразилось в прекрасную героиню.

– Но романы и создаются таким образом, – подтвердил мистер Уильямс, – однако Холдейн не должен был с такой готовностью открывать вам тайны нашего ремесла.

Грейс Перивейл и Артур Холдейн были друзьями, но не более того. Не было и намека на более глубокое чувство, хотя при начале их отношений два года назад ей казалось, что оно возможно. Она вспомнила прошлый сезон и поняла, что полковник Рэннок со своей виолончелью весьма способствовал отдалению от ее дома более интересного друга. Она вспомнила, как однажды днем, когда они с Рэнноком играли концерт в четыре руки, Холдейн нанес ей визит и почти сразу же удалился, прося извинить, что прервал их музицирование. В последнее время она несколько раз встречала его во время верховых прогулок, и он ни оказывал ей подчеркнутого внимания, ни избегал ее общества, но всегда был формально вежлив. Она тоже никого не избегала, потому что это выглядело бы так, словно ей есть чего стыдиться, но тон ее приветствий был очень холоден и сдержан.

Весь этот день ожидания она провела дома, играла на фортепиано, читала, ходила взад-вперед по комнате, разглядывала цветы, сидела на балконе, который затянула полосатыми шторами, чтобы было, как в Италии. Она так нетерпеливо ожидала прихода старого адвоката, что ни на чем не могла сосредоточиться. Следом за ней бродил пудель, удивлявшийся, но, впрочем, довольно вяло, почему она так беспокойно себя ведет. Он очень обрадовался, когда за ним пришла горничная, чтобы вывести его на обычную послеобеденную прогулку, и атаковал в парке все цветочные клумбы, к большому неудовольствию своих вечных врагов, служителей.

Наконец пробило половину пятого, и мистер Хардинг вошел в гостиную при последнем ударе, возвестившем наступление долгожданного часа. Леди Перивейл приняла его в самой большой гостиной. Она не хотела, чтобы он видел ее легкомысленные жардиньерки, этажерки, палитры, эксцентричные рабочие корзиночки и фантастических уродцев из китайского фарфора, одним словом, ее берлогу, чтобы и ее тоже не счел легкомысленной особой. Гостиная в стиле Людовика XVI, с огромными шкафами «буль»,[7] полки которых ломились от драгоценных изделий Севра и Дрездена, наоборот, производила солидное впечатление комнаты, достойной покоить взоры лорда-канцлера или настоятеля Кентерберийского собора. Строгим было и ее синее шерстяное платье с единственным украшением: небольшой вышивкой голубого шелка у талии. Темно-каштановые волосы Грейс были гладко зачесаны так, что открылся широкий лоб. Ее бархатные карие глаза с золотистыми искорками смотрели печально и встревоженно, когда она пожимала руку семейному поверенному.

– Пожалуйста, усаживайтесь поудобнее, мистер Хардинг. Рассказ мой будет долгим. Но, может быть, вы обо всем уже знаете?

Но мистер Хардинг ничего не знал. Это был высокий, широкоплечий мужчина лет шестидесяти с огромным лбом, благообразной наружностью и почтенной сединой, посеребрившей его светлые волосы и рыжеватую бородку.

– Нет, леди Перивейл, я не слышал ни о чем, касающемся ваших интересов.

– Ну, тогда я начну с самого начала. Это отвратительная история, но такая нелепая, что, наверное, может показаться смешной, – и она стала рассказывать о пущенной по Лондону сплетне, и о том, как ее третируют друзья, и мистер Хардинг слушал очень внимательно, и видно было, что он шокирован и опечален.

– И вы действительно ни о чем не слышали?

– Ни звука. Мы с женой бываем только в нашем загородном обществе, а бекенгемские обыватели совсем не осведомлены, о чем сплетничают в лондонском высшем свете. Мы разговариваем преимущественно о местных делах. Сам же я никогда не говорю о моих клиентах, так что никто и не знает, что я забочусь о вашем благосостоянии.

– Мое доброе имя мне дороже, чем все мое благосостояние. Поэтому, мистер Хардинг, посоветуйте, что мне делать?

Адвокат принял сообщение близко к сердцу, но видно было, что он еще не нашел решения проблемы.

– Очень трудный случай, – сказал он, помолчав. – А в газетах, в тех разделах, где сообщаются сведения о людях легкомысленного поведения, не было ли какого-нибудь невежливого замечания? Я не хочу этим сказать, что вы попали в легкомысленную ситуацию.

– Нет, о газетах мне ничего не известно, но у меня есть приятельница, которая много бывает в обществе. Она бы, конечно, знала, если что-нибудь подобное появилось бы.

Несколько минут мистер Хардинг молчал, задумчиво подергивая бородку белыми пальцами.

– Виделись ли вы с полковником Рэнноком уже после того, как слухи распространились?

– Нет. Полковник Рэннок в Скалистых горах. А я должна была с ним видеться, если бы он был в Лондоне?

– Ни в коем случае, леди Перивейл, но я думаю, что, если бы он был в пределах досягаемости, вы могли бы направить друга, меня, например, как вашего юриста к нему с просьбой опровергнуть эти слухи и в спокойной, достойной манере уверить ваших знакомых, что вы его не сопровождали. Он бы не смог отказать в этой просьбе, хотя, конечно, ему было бы неприятно вовлекать в эту историю другую особу, затронув тем самым ее репутацию, за которую, – прибавил мистер Хардинг, немного помолчав, – он, очевидно, несет особую ответственность.

– О, несомненно, его рыцарские чувства будут не на моей стороне, – ответила с горечью Грейс, – но я бы отдала все на свете, лишь бы узнать, кто такая эта особа, так на меня похожая, что трое или четверо совсем разных людей заявили, будто это я, хотя и встречались с ними в самых разных местах.

– А вы не знакомы, я хочу сказать, у вас нет двойника в вашем окружении?

– Нет, не могу припомнить никого, кто был бы на меня похож.

Поверенный взглянул на нее и улыбнулся. Да, немного на свете женщин, отлитых по этой модели. Прекрасные золотисто-карие глаза и тот же золотистый отблеск в каштановых волосах, великолепно вылепленные веки, опушенные длинными каштановыми ресницами, нос с тонкой горбинкой, короткая, несколько высокомерная верхняя губка, чудесно округленный подбородок с ямочкой посередине и круглая точеная белая шея, которую гак любят воспроизводить все скульпторы на свете. Нет, подобрать двойника этой женщине не так легко, такая красота встречается далеко не на каждом шагу.

– Полагаю, леди Перивейл, что прежде всего надо, и это самое важное, узнать, кто эта особа, которую ошибочно приняли за вас, – сказал очень серьезно мистер Хардинг.

– Да, да, конечно! – живо откликнулась она, – не возьметесь ли вы, не может ли ваша контора этим заняться?

– Полагаю, что нет, это вряд ли по нашей части. Но в такого рода деликатных делах я от случая к случаю обращаюсь за помощью к одному очень умному человеку, которого с чистой совестью могу рекомендовать и вам. И если вы объясните ему все обстоятельства дела, как рассказали мне, и расскажете все, что знаете об этом полковнике Рэнноке, его семье, вкусах и обыкновениях…

– Да, да, конечно, если вы считаете его достойным доверия. Он юрист?

– Юристы не занимаются такими делами. Мистер Фонс – сыщик, который до отставки работал в Департаменте криминальных дел и сейчас время от времени занимается частной практикой. Я знаю, что он оказал очень ценную помощь в семейных тяжбах чрезвычайно деликатного свойства. И уверен, что он возьмется за ваше дело из любви к искусству розысканий. Он любит подобные случаи.

– Умоляю, приведите его ко мне сегодня же вечером. Нельзя терять ни минуты.

– Я пошлю ему телеграмму на обратном пути. Но его может не быть в Лондоне. Он очень часто уезжает на Континент. Возможно, вам некоторое время придется подождать, прежде чем он сможет заняться вашим делом.

– Надеюсь, недолго! Я сгораю от нетерпения. Но вы не скажете, не могу ли я обратиться за помощью к закону, начать судебный процесс против кого-нибудь?

– Не в таком состоянии дела. Вот если бы вы занимали другое общественное положение, были бы, например, гувернанткой или служанкой и вам бы отказали от места в связи с некоторыми специфическими заявлениями, направленными против вас, тогда вы могли бы начать процесс и требовать возмещения убытков. Это решил бы суд присяжных. Но в вашем положении это – сплетня, никак не зафиксированная письменно или печатно, это просто слухи, и будет затруднительно сформулировать исковое заявление юридически.

– Значит, закон очень односторонен, – сказала ворчливо Грейс, – если горничная может добиться справедливости, а я не могу.

Мистер Хардинг не стал спорить.

– Когда вы повидаетесь с Фонсом, и он вплотную займется вашим делом, мы, возможно, сумеем прибегнуть и к услугам суда, леди Перивейл, – сказал он любезно, вставая и берясь за свою в высшей степени респектабельную шляпу, фасон который оставался неизменным уже четверть века. Дело в том, что в маленьком магазине на Сент-Джеймс стрит для него всегда была готова новая шляпа старомодного образца, и хозяин магазина даже в темноте мог найти нужную коробку.

ГЛАВА 6

Прошла целая неделя, прежде чем Джон Фонс вошел в потревоженную жизнь леди Перивейл. Он был в Вене и появился на Гровенор-сквер в половине девятого вечера сразу же по прибытии в Лондон, прочитав три срочных письма от миледи, которые нашел в своей конторе на Эссекс-стрит.

Сьюзен Родни обедала у своей подруги, и они только что сели за кофе, перейдя в утреннюю комнату, когда слуга объявил о приходе Фонса.

– Проводите джентльмена сюда, – ответила Грейс Перивейл и повернулась к мисс Родни:

– Ты ничего не имеешь против, Сью? Если ты никогда не видела сыщика, то тебе это может быть интересно.

– Против? Нет, конечно! Меня это дело занимает не меньше, чем тебя. До чего же я была глупа! Надо было сразу предложить тебе нанять сыщика. И мне очень хочется увидеть его и поговорить с ним. Всю жизнь мечтала о такой возможности, – добавила она, нетерпеливо постукивая пальцами по столу.

– Мистер Фонс, – доложил дворецкий, и серьезный, среднего роста, крепкого сложения немолодой человек с высоким лбом, доброжелательным взглядом и небольшими, коротко подстриженными усами, вошел в комнату. Его не лишенное приятности лицо было проницательно, а обращение свободно, хотя и без фамильярности.

– Пожалуйста, садитесь, мистер Фонс, – сказала Грейс Перивейл.

– Очень рада познакомиться с вами. Эта леди – моя близкая приятельница, и у меня нет от нее секретов.

Фонс поклонился мисс Родни и, всем своим видом выражая сдержанность и учтивость, сел так, чтобы на лицо не падал свет от большой лампы.

– Должен извиниться за столь поздний приход, мэм, но я приехал в свою контору из Дувра только час назад. И так как ваши письма показались мне довольно срочными…

– Нет, нисколько не поздно! Я готова была увидеться с вами даже в полночь. Но, наверное, вы не обедали? А мы только что из столовой. Вы позволите пригласить вас к столу, прежде чем мы перейдем к делу?

– Миледи очень добра. Но я пообедал на пароходе, чтобы не терять времени и всецело к вашим услугам.

Леди Перивейл рассказывала ему свою историю, а Фонс не сводил с ее лица спокойного и все замечающего взгляда. В нем не было какого-то особенно пронзительного интереса. Он просто входил в суть дела, все запоминая, потому что обладал цепкой, безотказной памятью.

Он просто наблюдал и слушал. Ему доводилось знать такие истории и прежде – о двойничестве и ошибочном отождествлении. Они нередко всплывают в бракоразводных процессах, и он очень редко принимал их на веру или допускал их возможность. Не был он особенно высокого мнения и о светских дамах, которые жили в таких комнатах, как эта, где безрассудно и небрежно выставлялись напоказ драгоценности, где самые изысканные и дорогие цветы менялись ежедневно, прелестные шелковые подушки швырялись на ковер, чтобы собакам было удобнее лежать, а на столиках было полно золотых и серебряных безделушек и часиков, усыпанных бриллиантами, что так и манило нестойких совершить кражу, однако ему показалось, что леди Перивейл говорит искренно, если, конечно, она не самая великолепная актриса, лучше многих справляющаяся с ролью оскорбленной невинности.

– Мистер Хардинг был прав, мэм, – сказал он, выслушав ее, и затем задал несколько вопросов, интересуясь подробностями:

– Мы должны выяснить, кто ваш двойник.

– Боюсь, что это будет очень трудно.

– Да, это займет время и потребует терпения. И, конечно, это будет дорого стоить.

– Но вы не должны опасаться тратить деньги. У меня нет ни отца, ни брата, которые могли бы выступить в мою защиту, ни друга-мужчины, которому я была бы небезразлична. – Она остановилась, потому что в ее голосе послышались слезы. – У меня есть только деньги.

– Совсем неплохо, чтобы начать военные действия, леди Перивейл, – ответил Фонс, проницательно улыбнувшись. – Но деньги здесь не самое главное, как думает большинство. Если нельзя раскрыть тайну, располагая сравнительно небольшими деньгами, значит ее нельзя раскрыть вообще. Когда сыщик говорит вам, что ему нужно много денег на подкуп для получения нужной информации, то, уверяю вас, он или дурак, или нечестный человек. Здравый смысл – вот главное орудие, а также – способность, умножив два на два, получить результат, равнозначный сотне.

– А когда вы найдете эту бесчестную женщину, что нам делать тогда? Мистер Хардинг сказал, что я не могу начать процесс по обвинению в распускании порочащих меня слухов, потому что я не горничная, и утрата репутации не означает для меня потерю возможности зарабатывать себе хлеб насущный.

– Есть другие возможности начать активные действия.

– Какие же? Какой процесс я могу начать? Мне хотелось бы приходить в суд с каждой приятельницей и знакомой, чтобы доказать им, как они ошибаются, но тогда я всю жизнь проведу на судебных заседаниях, добиваясь справедливого решения, как та замечательная героиня романа, не помню ее имени.[8]

– Вы сможете начать процесс по обвинению в клевете.

– Но меня не оклеветали. Клевета это письменное и опубликованное заявление или обвинение, не так ли?

– Да, таков перевод латинского слова, мэм, оно и означает «маленькая книга».[9]

– Ах, если бы мой враг захотел написать такую книжку обо мне!

– А вы уверены, что в какой-нибудь газете не появлялось сообщения, намекающего на сплетню, или о порочащем вас слухе?

– Но как я могу это знать? Я не читаю газет.

– Я бы вам посоветовал послать гинею господам из компании «Россет и Сын», они пресс-агенты и с готовностью просмотрят для вас все газеты, чтобы установить, не упоминается ли где-нибудь ваше имя и тем избавят вас от этого затруднения.

Леди Перивейл поспешно набросала записку господам из «Россет и Сын».

– А процесс по обвинению в клевете, если кто-нибудь меня оклевещет в газете, – в чем он будет состоять?

– Это будет самое тщательное рассмотрение вашего иска перед судом присяжных и с двумя самыми умными адвокатами, которых мы сможем найти. Это значит, что мы вызовем в суд вашего двойника в качестве свидетельницы, если будет возможность, и предложим ей публично признать, что это она сопровождала полковника Рэннока во всех тех местах, где – по слухам – видели с ним вас.

– Да, да, это бы решило дело. И все эти недобрые люди, кого я когда-то называла своими друзьями, пожалеют, пожалеют и устыдятся своего поведения. Но если не будет этой клеветнической публикации, если люди, как и прежде, будут только говорить, и никто не опубликует клеветы?

– Об этом не беспокойтесь, леди Перивейл. Когда у нас все будет готово к процессу, такое клеветническое измышление появится.

– Не понимаю!

– Мэм, вы можете спокойно предоставить эту заботу мне и мистеру Хардингу. Если удастся найти ту, похожую на вас женщину, все остальное не составит труда.

– А вы считаете, что сможете ее найти?

– Я постараюсь. И завтра же утром отправлюсь в Алжир.

– Могу я дать вам чек на расходы, связанные с поездкой? – живо откликнулась леди Перивейл.

– Это как вам угодно, мэм. Если хотите, финансовую сторону дела уладит мистер Хардинг.

– Нет, нет, – ответила она, подходя к шкафчику-сейфу. – Несмотря на ваше мнение о деньгах, я хочу, чтобы у вас их было достаточно. Хочу быть уверенной, что вы не станете экономить.

– Вот этого я никогда не делаю, когда ставкой является честь.

Она вручила ему поспешно выписанный чек на пятьсот фунтов.

– Большие деньги, мэм, для начала, – заметил Фонс, опуская чек в бумажник.

– О, это сущие пустяки. Пожалуйста, обращайтесь ко мне, сколько бы вам ни понадобилось. Я предпочитаю стать нищей, чем жить в этой отвратительной напраслине.

– Есть еще одна просьба к вам, мэм.

– Что такое?

– Мне нужна ваша фотография, если соблаговолите мне ее доверить.

– Моя фотография? – переспросила она несколько высокомерно.

– Она поможет мне найти вашего двойника.

– О да! Конечно! Понимаю.

Она выдвинула бюро и достала фотографию кабинетного размера, на которой была изображена в самом строгом платье и в самой непритязательной позе.

Фонс обещал написать из Алжира. Если он ничего не узнает там, он поедет на Корсику и Сардинию. Он уже хотел откланяться, с приличествующего расстояния, но Грейс протянула ему руку.

– Вы мне верите, мистер Фонс, правда? – спросила она, обменявшись с ним рукопожатием.

– Всем сердцем, мэм.

– А вы, полагаю, не всегда доверяете своим клиентам?

Фонс загадочно улыбнулся.

– Время от времени мне попадаются довольно странные клиенты. – Он взял шляпу, леди Перивейл подняла руку к звонку, когда Сьюзен внезапно воскликнула:

– Не звони, Грейс. Пожалуйста, не уходите, мистер Фонс, если вы не очень спешите.

– Я не спешу, мэм.

– Тогда, пожалуйста, сядьте снова и давайте немного поболтаем, коль скоро вы уже закончили деловой разговор с леди Перивейл. Знаете, с тех самых пор, как я прочла «Лунный камень», а я едва вышла из детского возраста, когда мне попала в руки эта потрясающая книга, я жажду познакомиться с сыщиком, с настоящим, живым сыщиком.

– Я польщен, мэм, вы оказываете честь моей профессии. Люди склонны не очень хорошо думать о нашем ремесле, хотя и не могут без него обойтись.

Он все еще стоял со шляпой в руке, ожидая знака от леди Перивейл.

– Но в мире так часто судят несправедливо, – сказала она. – Садитесь, пожалуйста, мистер Фонс, и удовлетворите любопытство моей подруги относительно тайн вашего искусства.

– Мне лестно, мэм, узнать, что такая сухая материя может быть интересна леди.

– Сухая! – опять воскликнула Сью, – но это же квинтэссенция романа и драмы одновременно! А теперь, мистер Фонс, скажите, прежде всего, как вам удается выследить преступника? С чего это начинается?

– Ну, видите ли, мы же не следуем за подозреваемыми по пятам, так что начало не играет большой роли; главное – найти след.

– Но вот это и есть самое удивительное и интересное. Как вы берете этот первый след?

– А это наша тайна, – ответил серьезно Фонс и, немного помолчав и улыбнувшись при виде горящего любопытством взгляда Сьюзен Родни, добавил:

– Обычно это бывает случайно. Стечение обстоятельств.

– Значит, вы просто бросаете гарпун в намеченную жертву? – спросила Сьюзен.

Леди Перивейл сидела на софе, поглаживая равнодушного пуделя. Она была слишком поглощена своими мыслями, чтобы серьезно вникать в секреты ремесла мистера Фонса, но радовалась, что Сью ведет интересный для нее разговор.

– Ну, нет, мы не просто гарпунщики, мэм, – ответил Фонс, – мы всегда рассчитываем, что наш преследуемый сделает какую-нибудь глупость и тем озадачит кого-нибудь из тех, кто поддерживает связь с полицией. Очень-значительная доля получаемой нами информации идет именно со стороны, знаете ли, мэм. И очень часто она ничего не стоит. Но иногда в груде кварца встречается и крупинка золота.

– А если преследуемый умнее вас?

– Что ж, даже если подозреваемый ведет умную игру, мы тщательно следим за всеми его ходами. Видите ли, миледи, – сказал Фонс, обращаясь к леди Перивейл, чье явное безразличие к предмету разговора его несколько уязвляло, – у старого служаки вроде меня по миру рассеяно много друзей. У меня есть возможность время от времени оказать им услугу, но и они, в свою очередь, стараются помочь мне, если смогут, и глядят, так сказать, в оба.

– А что собой представляют эти ваши друзья, мистер Фонс, – спросила леди Перивейл, почувствовав на себе проницательный взгляд сыщика и поняв его желание заинтересовать ее.

– А это еще одна тайна, тайна ремесла. Я могу ответить лишь на вопросы, касающиеся меня самого, но не моих друзей. Однако могу предположить, что портье большой городской гостиницы где-нибудь на бойком месте, на пересечении путей всех путешествующих, может оказаться мне полезным. А кроме того, есть бывшие полицейские, англичане и французы. Они ушли на пенсию, но по-прежнему любят нашу работу и не слишком заносчивы, чтобы время от времени не заняться каким-нибудь делом по старой памяти.

– И все они вам помогают? – спросила Сьюзен.

– Да, мисс Родни. – Он произнес ее имя ясно и точно, а не промямлил нечто невразумительное, как это часто бывает, когда имя забывается сразу же, как только названо. Натренированная память Джона Фонса сразу же и навсегда запоминала любое имя.

– Опыт научил меня также не задавать им непосильной работы. Такова основа моего ремесла. Только позавчера, миледи, – он опять намеренно обратился к Грейс, потому что она опять утратила интерес к разговору, – только позавчера я едва не упустил одного субъекта, и только потому, что чересчур переоценил способности одного из моих агентов. Я очень ему доверился – еще бы! Это первоклассная ищейка, великолепный следопыт и наблюдатель. И вот я ему велел вести наблюдение за определенным человеком и в определенном месте, будучи уверен, что, когда этот подозреваемый придет в это определенное место, агент его обнаружит и установит, куда он направляется. Ну, хорошо, но я также поручил своему человеку небольшое дельце, требующее деликатного подхода, например, когда слугам определенного лица надо задать кое-какие интимные вопросы, но так, чтобы у них не возникло никаких подозрений или тревоги, о которых они могли бы доложить хозяину.

– И ваш человек потерпел неудачу? – с любопытством осведомилась мисс Родни.

– Да, мэм. Он переусердствовал и выдал себя с головой, как выражаются янки. Птичку спугнули и она покинула гнездышко, направив свой полет в дальние страны, а я едва не упустил ее навсегда. Но я не виню своего агента. В его собственном ремесле, в слежке, на него можно всегда и во всем положиться. Ошибку допустил я, потому что мне надо было самому заняться слугами.

– Значит, иногда вы действуете сами? – спросила леди Перивейл с оживившимся интересом, так как ей хотелось, чтобы именно этот человек и с особой тщательностью занялся ее случаем.

– Да, мэм, и часто. Например, я сам отправлюсь в Алжир, чтобы установить, с кем путешествовал полковник Рэннок. Это дело я не поручил бы и лучшему своему агенту. Понимаете, когда надо проявить высший класс в расследовании, нет того, на кого я мог бы положиться абсолютно. Дело в том, что, если не можешь учитывать все детали интриги, с заданием не справишься.

– А вы не боитесь, что среди ваших подчиненных найдется негодяй, который станет торговать тайнами ваших клиентов? – спросила Сьюзен.

– Нет, мисс Родни, потому что я никогда не посвящаю своих подчиненных в эти тайны. Они должны установить некоторые факты и вести слежку за определенными людьми, но они никогда не знают, для чего и зачем это делается. Человек слаб. Но вообще-то я знаю своих агентов. Они не станут прибегать к шантажу. Это главное и неколебимое условие в нашем розыскном деле, леди Перивейл. Но они могут проболтаться, в этом я за них поручиться не могу. Иногда это случается.

– Да уж, наверное, – ответила Сьюзен, – но ведь шантажисту не надо уничтожать свою жертву, ему важно выжать деньгу.

– Вижу, что вы знаете толк в бизнесе, мэм. Но я в розыскном деле уже много лет и знаю много такого в нашем ремесле, о чем не ведают молодые. Ах, мисс Родни, – сказал Фонс, воодушевляясь при виде живейшего интереса, отражавшегося у нее на лице, – я мог бы вам порассказать такие случаи из моей практики, от которых волосы становятся на голове дыбом.

– О, пожалуйста, расскажите. Я обожаю такие истории!

– Но сейчас уже почти одиннадцать, – ответил Фонс, взглянув на часы из севрского фарфора напротив, – и я уже слишком долго испытываю терпение леди Перивейл. А кроме того мне надо успеть на поезд до Патни, где я живу, когда приезжаю в Англию. Уже десять дней, как я не виделся с женой, а завтра в девять утра я должен отплыть в Марсель.

– Вы, наверное, не часто бываете дома?

– Нет, мэм. Большую часть жизни я провожу как мильтоновский Сатана:

«Брожу я по земле и вдоль, и поперек,
На горы возносясь и низвергаясь в пропасть…»

К тому же у меня есть квартира на Эссекс-стрит, где меня можно найти по делу, когда я бываю в Лондоне. Раньше я жил в Блумсбери и там меня всегда можно было застать, если возникала необходимость, но несколько лет назад я покинул Скотланд-Ярд, выйдя на пенсию, и снял домик в Патни, хорошенький, маленький коттедж, где живет жена, и куда я наезжаю, когда выдастся свободное время, и где я работаю в маленьком саду. Жена полагает, что мне это занятие очень нравится.

– А разве вы не любите свой садик? Ведь это такое успокоение после всех тревог, связанных с вашей работой.

– Да, я люблю сад. Особенно меня интересуют улитки.

– Улитки?!

– Да, в них заключено гораздо больше интересного, чем обычно думают. Способности улиток очень недооценивают. Конечно, улитке не сравниться с пауком. Тайные ухищрения и козни пауков можно изучать всю жизнь. Между прочим, по моим наблюдениям до паука могут дотронуться только процентов шестьдесят людей, отдающих деньги в рост. А что касается муравьев – ну, это, знаете, просто обыватели среди насекомых, они вечно в повседневных делах и заботах. Они не будят во мне воображения. Однако я занял у вас слишком много времени, – сказал Фонс, вставая, – прямой, солидный и серьезный. – Покойной ночи. Надеюсь, миледи извинит, что я так долго разглагольствовал и столь многословно.

– Я вам очень признательна, вы рассказали много нового и поучительного.

– А вы нам расскажете как-нибудь страшную, замораживающую кровь в жилах историю, правда? – спросила Сью, пожимая ему руку.

– Мне этот человек нравится! – воскликнула она, едва за Фонсом захлопнулась дверь. – Мне давно хотелось познакомиться с сыщиком вроде Бакета,[10] любимца моего детства, или мистера Каффа,[11] кумира юных лет. Ты обязательно как-нибудь пригласи мистера Фонса на ланч. Когда имеешь дело с умным человеком, классовые различия не в счет.

Леди Перивейл улыбнулась. Она привыкла к тому, что Сью склонна к восторгам и исповедует ультра-либеральные идеи.

– Ну, мне пора домой, Грейс. Я попросила Джонсона заказать кэб на одиннадцать вечера. О! Между прочим, ты целую вечность не пила чаю в моей хижине. Хорошо бы ты приехала к пяти вечера в следующую субботу. Я тут набрела на пару старинных ковриков, настоящий Бертолуччи в деревенском стиле, и мне ужасно хочется тебе их показать.

– Я бы с удовольствием приехала, Сью, но у тебя могут быть гости.

– Нет, нет, мой приемный день – пятница. А в субботу я никого не жду.

– Тогда приеду. Это будет совсем как раньше, как в прошлом году, когда у меня не было никаких забот.

– Ну, теперь это заботы мистера Фонса, перестань себя терзать, Грейс. Ты должна снова приободриться и быть веселенькой, а я стану к тебе приезжать и музицировать с тобой два раза в неделю, если ты, конечно, захочешь меня видеть. Кстати, здесь сейчас тот маленький немец, герр Клостер, что так чудесно играет на флейте. Ты слышала его у меня в гостях, в прошлом году. Я привезу его к тебе, и вы будете играть дуэты.

– Это было бы замечательно, однако, боюсь, я не в том настроении, чтобы заниматься музыкой.

– Нет, я не позволю тебе унывать. И какая же я дура, что не предложила нанять сыщика в тот самый день, когда ты вернулась! Ладно, покойной ночи, дорогая, до следующей субботы, в любое время после половины пятого.

Мисс Родни жила в прелестном особнячке напротив Риджентс-парк. Такие домики дельцы по продаже недвижимости рекомендуют как «прелестную безделушку», потому что в них редко бывает больше двух спален. Это был живописный маленький домик с фасадом, выкрашенным белой краской, верандой внизу и балконом наверху, а также – крошечным подобием садика. Арендная плата была для Сью, когда она осела в Лондоне и стала работать учительницей пения и музыки, слишком высока. Но позади был родительский кирпичный дом в Средней Англии, где произрастали еще три сестры. А отец усердно работал семейным поверенным практически у всех жителей городка. И в первые годы своей лондонской карьеры Сью работала очень много, чтобы выплатить аренду, а затем – чтобы приобрести свою красивую мебель, в частности, несколько изделий Шератона и Чиппендейла, которые она отыскивала в маленьких лавках на окраинах города, а затем она приобрела шелковые гардины, накидки для кресел и прелестные коврики. На себя она тратила очень мало. Ее единственная преданная служанка делала всю работу по дому, но тем не менее была изящна, как парижская горничная и тоже стоила очень дешево. Потом, солидно округлив те средства, которые сестры получали в виде карманных денег, мисс Родни наконец получила возможность хорошо одеваться и содержать дом в утонченном порядке, время от времени прибавляя какую-нибудь драгоценность к сокровищам своего домашнего святилища, воплощения красоты.

Вид из окон на парк, старинные коврики, несколько образцов лоустофтского фарфора, небольшая, но изысканная библиотека стали радостью ее одинокой жизни и, возможно, во всем Лондоне было немного женщин счастливее Сьюзен Родни, которая работала шесть дней в неделю по восемь часов в день и которая давно пришла к выводу, что для некоторых женщин нет ничего лучше в мире, нежели свобода и независимость от мужского руководства и любимое дело.

Послеполуденное солнце ярко освещало фасад этого милого дома, так что венецианские жалюзи закрывали два французских окна, поэтому в гостиной мисс Родни царил полумрак, когда служанка доложила о прибытии леди Перивейл. Войдя в комнату с улицы, Грейс в первую минуту не узнала джентльмена, который поспешно встал и взялся за шляпу. Всмотревшись, она узнала Артура Холдейна. Грейс метнула сердитый взгляд в сторону Сьюзен. Что это – случайность или хитрая, заранее спланированная уловка привела его сюда? Они обменялись не дружеским рукопожатием, как прежде, а лишь холодным поклоном.

– Вы не собираетесь ли уходить, мистер Холдейн? – спросила Сью. – Сейчас будет чай. Вы обязательно должны выпить чаю. Вы знаете, как я горжусь своим чаем. Это единственное, чем такая нищая особа, как я, и ее единственная служанка могут гордиться.

– Я-я… у меня деловое свидание в Сити, – пробормотал Холдейн, направляясь к выходу, но не отрывая взгляда от побледневшего лица Грейс Перивейл.

– В Сити? Но прежде, чем вы туда доберетесь, там уже все лягут спать.

– Верно. Вы очень добры, и я знаю, какой у вас вкусный чай.

Он положил шляпу и опустился на стул возле дивана, на котором сидела леди Перивейл.

– Надеюсь, вы не относитесь к числу тех ужасных людей, что уверяют, будто любят чай, а потом всюду поносят хозяйку за то, что она угощает только чаем, – сказала Сью, только чтобы нарушить гробовое молчание.

– О нет, я истинный ценитель чая. Хотя среди мужчин таких любителей очень немного.

– А когда вы напишете новый роман, мистер Холдейн? – спросила Сью, и в этот же момент ее неподражаемая горничная в парижском чепчике внесла в комнату чайный поднос.

– Вы спрашиваете меня об этом два-три раза в году за последние пять лет. Ценю вашу доброту – вы полагаете, что это очень льстит моему самолюбию?

– И буду спрашивать все время. Когда же? – и Сью подала ему чашку с блюдцем, которые, вместе со сливками, он передал леди Перивейл, все с тем же холодным выражением лица.

Однако наступил момент, когда он должен был с ней заговорить, чтобы его молчание не показалось очень невежливым.

– Наверное, вы думаете, леди Перивейл, что в Лондоне и вообще в Европе достаточно писателей и без моего вторжения в область литературы?

– Но вы уже давно вторглись в эти пределы и одержали победу. Полагаю, всем будет интересно прочитать следующий роман автора «Мэри Дин».

– О, вы не знаете, как люди забывчивы, – сказал он.

– Нет, я знаю, – ответила она, тронутая почти неуловимой дрожью в его голосе, чего бы не заметил менее заинтересованный слушатель. – И вы сами тому пример. Ведь только год прошел с тех пор, как вы однажды нанесли мне визит, когда мы с полковником Рэнноком играли в четыре руки. И, наверное, наша музыка так вас напугала, что, пробыв едва ли пять минут, вы с тех пор словно забыли о моем существовании.

Она твердо решила первой заговорить о Рэнноке и дать понять, что это имя она может произнести без малейшего замешательства. Но она ничего не могла поделать со внезапно вспыхнувшим румянцем.

– Очевидно, мне показалось, что вам неинтересно мое присутствие, – и сердце его сжалось при мысли о том, что женщина, которую он чтил и которой восхищался, чье лицо являлось ему в воображении, когда он оставался один, чья красота все еще притягивала, чье обаяние все еще волновало его, эта женщина, очевидно, погубила свою репутацию, и ни один уважающий себя мужчина уже не сможет мечтать о женитьбе на ней.

Он сделал два-три глотка из фарфоровой чашки, которую вручила ему Сью, поспешно поставил ее на стол, схватил шляпу, пожал руку хозяйке, поклонился леди Перивейл и вышел из дому так стремительно, что даже самая проворная на свете горничная не успела его проводить.

– Ну, Сьюзен, – сказала Грейс, когда входная дверь захлопнулась, – ты, наверное, думаешь, что поступила очень умно?

– Как бы то ни было, это нужно было сделать, – ответила ее подруга, взбешенная поведением Холдейна.

– Но зачем, во имя всего святого, ты свела меня и этого человека?

– Я хотела, чтобы вы встретились. Я знаю, что он тебе нравится, а он тебя просто почитает.

– Почитает! Он едва решился передать мне чашку чая и действовал с такой осторожностью, словно подал еду прокаженной. Почитает! Чепуха! Когда он так явно верит самому худшему, что обо мне говорят.

– Но, может быть, он острее ощущает случившееся, чем любой другой, ведь ты была для него заветной недосягаемой звездой.

– Глупости, я знаю, что ему нравилось бывать у меня, он словно на лету ловил каждое мое приглашение. Наверное, потому, что у меня в доме всегда было много хорошеньких женщин, а возможно, это заслуга моего главного повара. Но вряд ли тут есть что-нибудь большее.

– Ну нет, тут именно нечто большее, он был в тебя глубоко влюблен.

– А он тебе об этом говорил?

– Он не из тех мужчин, что об этом говорят. Но мы с ним приятели со времен моего приезда в Лондон. Я давала уроки его сестре, когда они все жили на Онслосквер. Сестру он обожал. Она вышла замуж за военного и через год после свадьбы умерла в Индии, Артур часто о ней вспоминал. Она, бедняжка, очень ко мне была привязана. Но вот в прошлом году я заметила, что он больше склонен говорить о тебе, а я достаточно хорошо знаю психологию людей и понимаю даже то, о чем они умалчивают.

– Но если уже в прошлом году я для него что-то значила, почему он не сделал мне предложение?

– Потому что по сравнению с тобой он беден, а ты богачка.

– Это чепуха, Сью. Если я для него что-то значу – в этом смысле, – он бы никогда не смог осудить меня на основании досужей болтовни.

– Но ты не принимаешь во внимание ревность. Он думал, что ты поощряешь ухаживания Рэннока и хочешь выйти за него замуж.

– Но я же трижды отказала этому негодяю, – в отчаянии ответила Грейс.

– Что толку в отказах, если ты позволяла ему волочиться за тобой. Дважды в неделю он у тебя завтракал и был у тебя на побегушках, когда ты показывалась в обществе, например, на скачках в Аскоте и Хенли.

– Да, наверное, это было глупо с моей стороны. Теперь меня все порицают за это. Но уже поздно. До свиданья, Сью. И, пожалуйста, не расставляй мне больше ловушек. Твоя дипломатия успехом не увенчалась.

– Жаль, что он вел себя как медведь, но я рада, что вы встретились, несмотря на то, что он держался отчужденно. Он все равно тебя любит, уверена в этом.

– И ты полагаешь, что отверженная особа вроде меня должна быть благодарна любому мужчине за его расположение?

– Нет, Грейс, но мне кажется, что Артур Холдейн тот единственный мужчина, чья нежность имеет в твоих глазах некоторую ценность.

– Никогда не говорила тебе ни о чем подобном!

– А в этом нет необходимости. Не унывай, дорогая. Все образуется, и скорее, чем ты думаешь.

– Я не унываю. Я просто сержусь. До свиданья. Приходи завтра к ланчу, если хочешь, чтобы я тебя простила.

– Буду. Я, знаешь, больше ценю способности твоего повара, чем Артур Холдейн.

ГЛАВА 7

Экипаж леди Перивейл стоял у ворот дома мисс Родни, но прежде, чем она успела сесть, дорогу ей заступил тот, кого она меньше всего ожидала сейчас увидеть, хотя виделась с ним совсем недавно. То был Холдейн, который мерял шагами улицу напротив дома Сьюзен и поспешно перешел на другую сторону, увидев, что Грейс показалась из ворот.

– Не дозволите ли вашему экипажу подождать несколько минут, а мы немного пройдемся по парку, леди Перивейл, мне нужно сказать вам, что… что я очень хочу высказать, – промямлял человек, чье стилистическое мастерство критики превозносили до небес. В данную минуту, однако, он внезапно утратил дар слова и терялся в поисках самых простых выражений.

Грейс слишком удивилась, чтобы отказаться, молчаливо кивнула, и бок о бок они пересекли дорогу и вошли в парк через турникет, что почти напротив дома мисс Родни. Так пошли они рядом по укромной тропинке между двумя рядами зацветающих померанцевых кустов, позолоченных вечерним светом. Медленно шли они в напряженном молчании, не решаясь взглянуть друг на друга и в то же время ощущая прелесть весеннего вечера, и то еще более тонкое очарование, которое таилось в этой совместной прогулке.

– Леди Перивейл, когда я покинул гостиную мисс Родни, ум мой был в таком смятении, что мне очень захотелось побыть одному и на досуге обо всем подумать. Я все шагал здесь взад-вперед, и, наверное, это заняло немного времени, но мне показалось, что прошла целая вечность, и… и с глубочайшим смирением и презрением к самому себе я умоляю вас простить меня – за то, что я позволил себе мысленно вас осуждать. Но это ошибка ума, не сердца. Сердце мое вам не изменяло.

– О, мистер Холдейн, стоит ли извиняться? Ведь вы же поступили, как все остальные мои светские друзья, за исключением одной Сьюзен. Люди, знавшие меня со дня моей свадьбы, предпочли поверить тому, что я себя запятнала и теперь недостойна их знакомства. Не могу назвать это дружбой, потому что истинный друг не смог бы поверить в эти россказни обо мне.

– Ваши слова для меня как острый нож. Истинный друг, говорите вы! И я, который перед вами так преклонялся, оказался достаточно глуп, чтобы поверить клевете, потому что все твердили о том неустанно и с дьявольским упорством. Я сопротивлялся, отказывался верить, боролся и сдался, потому что люди настаивали, что все видели, и собственными глазами – да, сознаюсь, я тоже поверил этому. Но я полагал, что вы вышли замуж, однако по какой-то только вам известной причине хотите сохранить свое замужество в тайне. Я не мог думать о вас так, как думали другие, но решил, что для меня вы потеряны навсегда. Я встречал Рэннока у вас в доме, видел, как он повсюду вас сопровождает, и… и я думал, что вы его любите.

– Вы ошибались. Теперь я понимаю, как неумно вела себя, принимая его так свободно, по-дружески.

– Но вы потому ошибались, что этот человек не достоин доверия и расположения ни одной женщины в мире. Леди Перивейл, наверное, в прошлом году у вас могло возникнуть подозрение, что я переживаю сердечную борьбу…

– Не совсем вас понимаю.

– Значит, я хороший актер, во всяком случае лучше, чем воображал, если вы не догадывались, что я вас полюбил.

– Но я не вижу причины для этой сердечной борьбы, если… если это так.

– Не видите? Вы не знаете, нет вы не знали тогда, каким недобрым может быть мир, наш современный мир, который все в жизни оценивает лишь в соответствии с денежной стоимостью. Вы богаты, а у меня достаточно лишь для того, чтобы прилично жить, не заглядывая поминутно в чековую книжку. С точки зрения общества я бедняк, нищий…

– Но что для вас мнение других людей, если бы я поверила в искренность ваших чувств?

– Да, в этом-то все дело. Поэтому я и молчал. Моя гордость была уязвлена тем, что вы ставите меня на одну доску с таким человеком, как Рэннок. Были и другие, что вас преследовали, бездельники, моты и прожигатели жизни, для которых ваше состояние означало возможность предаваться презренным удовольствиям. И я видел, что вы поощряете Рэннока…

– Никогда я его не поощряла! Мне нравилось его общество, потому что он был ни на кого не похож. Мне было его жаль, жаль, что жизнь его не удалась, жаль его утраченных возможностей. Я думала, что его сердце разбито.

– Разбито сердце? Да, у негодяев это – последний козырь, и, к сожалению, он часто приносит выигрыш. Как будто это железное сердце может разбиться! У человека, который всю жизнь делал только зло, у человека, чья дружба погубила стольких людей моложе и лучше, чем он!

– Но женщины так мало знают о жизни мужчин.

– Но не такая женщина, как вы.

– Признаюсь, он меня интересовал. Он мне казался человеком необычным, с богатым воображением, которому ведомы и безумство, и глубочайшая меланхолия. Я думала, что он добрый и широкомыслящий человек, ведь он никогда не проявил никаких злых, нехороших чувств, даже когда я ему отказала, как поступили другие, кого я некогда считала своими друзьями.

– Рэннок просто дальновиднее других. Будьте уверены, он не проникся к вам добрыми чувствами после того, как получил отказ, и продолжал волочиться за вами в надежде, что вы измените решение. Никогда человек такой выделки не был и не может быть другом женщины.

– Давайте больше не будем говорить о нем. Мне ненавистен самый звук его имени.

– И однако вы так храбро произнесли его недавно в гостиной мисс Родни и при этом прямо взглянули на меня, словно бросили вызов – мол, думайте обо мне, что хотите!

– Да, это было нечто вроде вызова. Возможно. И мой взгляд вас в чем-нибудь убедил?

– Вы сами меня убедили. Я бросился из дома, обуреваемый сомнениями. Но я видел ваше лицо и больше не могу сомневаться. Ваши глаза, голос, гордый взгляд, возмущение уязвленной невинности, гневной и в то же время такой трепетной! Кто мог бы сомневаться, увидев ваше лицо? Леди Перивейл, Грейс, можете вы простить ревнивого глупца, которого угораздило попасться на крючок собственной любви, кто плохо, жестоко думал о вас, но, видит Бог, был еще более жесток с самим собой?

– Рада, что теперь вы начинаете думать обо мне лучше, – тихо ответила она.

– Начинаю! Да я и помыслить не могу о чем-нибудь плохом в отношении вас! Я прах у ваших ног. И молю только о том, чтобы вы меня простили и вернули свою дружбу, чтобы позволили мне помочь вам – как друг, брат, отец могли бы вам помогать в любых затруднениях и заботах.

– Благодарю, – сказала она так же тихо, протянув ему руку. И руки их соединились в крепком и медлительном пожатии, которое выражало больше, чем просто дружеские чувства.

– Я очень рада, что вы мне верите, несмотря на эти отвратительные слухи. Сознаюсь, меня уязвляла ваша холодность и недоброжелательство, вы держали себя, как все остальные, чьей дружбой я, правда, никогда особенно не дорожила. Что же касается этих нелепых слухов, мне легко представить алиби, ведь все это время с ноября по апрель я провела на своей вилле в Италии и последний раз виделась с полковником Рэнноком на Гудвудских скачках и потом на приеме у леди Карлаверок.

Они прогуливались взад и вперед по маленькой аллее между померанцевыми кустами, пока золотистый солнечный свет не стал розоветь, а солнце – склоняться к западу, и слуги леди Перивейл решили, что она отбыла домой в чужом экипаже, забыв, что ее дожидается собственная карета.

Она рассказала Холдейну обо всем, что с ней произошло со времени приезда в Лондон – о своем негодовании, о презрении к ложным друзьям, о том, как добра была леди Морнингсайд, о том, что наняла сыщика Фонса и что теперь надеется опровергнуть клевету на судебном процессе.

– Все в Лондоне были свидетелями, как бесчестили мое имя и все должны будут узнать о моей реабилитации, – сказала она и затем добавила тоном, в котором звучало презрение: – Разве не абсурдно, что я должна так беспокоиться и волноваться только потому, что другая женщина случайно оказалась похожей на меня?

– И потому, что тот мужчина, с которым она путешествовала, оказался негодяем. Я уверен, что всему предшествовал глубоко продуманный Рэнноком план.

– Но почему же он решился на такую подлость?

– Потому что он хотел с вами расквитаться – он бы именно так и выразился – за ваш отказ выйти за него замуж.

– Нет, конечно, ни один мужчина не способен на такой дьявольский поступок.

– Я довольно много знаю о его предках и полагаю, что он был на это способен.

– Но даже если так, то каким же образом он мог все так устроить, что меня якобы встречали мои знакомые?

– Ну, это было нетрудно. Он должен был только внимательно следить за газетами и оказываться в тех местах, куда ездят люди. И, зная, что, где бы он ни был, он обязательно повстречает общих знакомых, он предусмотрительно выбрал Алжир, Корсику и Сардинию. Там не так людно, как в Ницце, и таким образом он мог создать впечатление, что намеренно избегает места, излюбленные туристами. Да простит меня Бог, если я к нему несправедлив, я слишком ненавижу его, чтобы судить о нем беспристрастно, однако то, что его нет в Лондоне в разгар сезона, тоже свидетельствует против него. Это похоже на то, как если бы во время дуэли он выстрелил, но не захотел нести ответственность за последствия.

– Но если бы он был в Лондоне, с ним никто не прекратил бы отношений, – презрительно заметила леди Перивейл.

– Но и поддерживали бы их не больше обычного. Его не любили порядочные люди.

– Да, но он был так умен, интересен, божественно играл на виолончели, он льстил мне, откровенно доверяя свои заботы и обиду на то, что жизнь так сурово с ним обходится. Я считала его жертвой. О Боже, какой же я была дурочкой!

– Нет, нет! Просто вы не слишком хорошо знаете свет.

– А я-то думала, что знаю его хорошо, что за шесть лет жизни в обществе узнала все его пружины, и что простота и патриархальность нравов в отцовском приходе – все это уже устарело. И я поплатилась: обо мне стали болтать и вываляли мое имя в грязи.

– Окажите мне честь считаться вашим другом – до тех пор, пока вы не сочтете меня достойным более нежной привязанности – и я защищу вас от всех ошибок, которые совершают по неопытности. Я бы не хотел, чтобы и на самую малую малость вы были более светской, чем сейчас. У меня хватит житейской мудрости на нас обоих – той мудрости обитателей Мэйфера и Белгравиа, которую ангелы на небесах зовут глупостью.

Он проводил ее до кареты, но, прощаясь, не просил позволения навещать ее.

– Я скоро уеду, – сказал он, – но, надеюсь, осенью мы с вами встретимся.

– Вы уезжаете за границу?

– Да, наверное, но я еще не решил, куда. Я напишу вам оттуда, где буду, если позволите.

– Буду рада вашему письму, – сказала она ласково, – я очень рада, что мы снова друзья. – И на этом они опять обменялись крепким рукопожатием и расстались, почти признавшись друг другу в любви.

Грейс вернулась домой, сияя от радости. Он всегда ей нравился. Его холодность уязвляла ее в самое сердце. Но теперь он снова был у ее ног, и она уважала его за былую холодность и отчужденность. Корыстолюбец использовал бы к своей выгоде то, что общество ее отвергло, он бы еще усерднее преследовал ее, пока над ней тяготело осуждение. И ее трогало то, как Холдейн сразу сдался на милость, не в силах противиться ее обаянию, взгляду, голосу, которые он так любил. И еще – как он не смел встретиться с ней и мучился сомнениями.

ГЛАВА 8

Профессия мистера Фонса, особенно с тех пор, как он оставил Скотланд-Ярд, заставляла его общаться преимущественно с людьми из высших классов общества. К его услугам обращались в самых деликатных ситуациях, что позволило ему ближе узнать некоторых из наиболее сильных мира сего и государства и он знал Книгу Пэров так же хорошо, как если бы его собственное имя было начертано на этих золотых скрижалях.

Его клиенты-аристократы оставались довольны: он был столь же доброжелателен, сколь проницателен и достоин доверия. Он никогда не приводил в смущение избранных мира бестактными намеками. Он относился снисходительно к самым неприглядным поступкам, когда обсуждал их с семьей провинившегося. Он мог обратить отцовский гнев в жалость, и мошенничество представало в глазах раздраженного родителя как проявление юношеской ветренности, проистекающей из недостатка ума, а не моральной ущербности. Но он всегда был на страже правды и справедливости и призывал к великодушию, если дело касалось женщины. Если надо было восстановить справедливость, если дело шло о нарушении обещания, Фонс становился защитником жертвы. Его такт умиротворял уязвленную родительскую гордость и позволял мужу вернуть себе самоуважение, если ему изменила жена. Люди любили Фонса, клиенты верили ему и открывали сокровенные семейные тайны, прося совета и помощи. Он был хорошо знаком с жизнью мужской половины общества и среди наиболее испорченных его чад числил и Ричарда Рэннока, полковника Ланаркширского полка в отставке. Покинув Гровенор-сквер с тщательно запечатленной в памяти историей леди Перивейл, причем для этого ему не потребовались записи, способствующие лучшему запоминанию, он был почти убежден, что клевета, от которой пострадала миледи, была следствием сознательного вероломства ее отвергнутого поклонника. Фонс знал, что Рэннок способен на жестокие и нечестные поступки, каких он немало совершил в течение своей внезапно прервавшейся карьеры. В этих случаях Рэннок был беспощаден, как ястреб на голубятне. Фонсу было известно финансовое положение Рэннока, а оно в последние десять лет стало просто отчаянным. Каким-то образом он ухитрялся заводить дружбу с молодыми, знатными и состоятельными людьми, известными своим простодушием и доверчивостью. Изменчивый, непредсказуемый в поступках Рэннок вел себя как ловец людей. Его зоркий взгляд все видел, а голодный клюв всегда угрожал ничего не подозревающей жертве.

Теперь Фонсу надо было прежде всего найти женщину. Когда он узнает, кто она, можно будет заняться мужчиной. И в Алжир он прибыл без всякого промедления, с ближайшим поездом и пароходом. Чувствуя себя столь же свободно в Африке, как на Чэринг Кросс, он, сойдя с парохода, неспешно шел под полуденным солнцем по улице, сверкающей яркими красками. Придя в гостиницу, он выбрал себе комнату, пройдя по гулкому от пустоты коридору, где слышался только комариный писк, быстро совершил туалет и с гладковыбритым подбородком, в белоснежной рубашке и тщательно вычищенном сюртуке, расположился в приемной француза-администратора.

Управляющий уже знал мистера Фонса, который прошлой осенью останавливался на неделю в его гостинице, действуя в интересах обманутого супруга, чья высокородная жена, танцуя с возлюбленным на балу, так беспечно ускользнула из мужнего особняка, словно побег был не более, чем новая фигура в котильоне.

Фонс выследил бедняжку леди в этой самой гостинице. Она пряталась в шкафу за грудой надушенных нижних юбок и кружевных блуз. И, найдя, сразу же вернул домой мужу, заплаканную и пристыженную, но провинившуюся перед ним только неразумной эскападой, что тот в состоянии был простить.

Она рассталась со своим возлюбленным в Марселе. Он должен был добираться до Алжира другим пароходом, чтобы сбить преследователей со следа. Но его пароход опоздал с отплытием, а она очутилась в алжирской гостинице одна, и, когда Фонс ее обнаружил, казалась перепуганной до смерти.

Управляющий был в восторге от новой встречи с английским сыщиком, протянул ему свой портсигар и предложил что-нибудь выпить. От сигары Фонс никогда не мог отказаться, но пил редко:

– Merci, mon ami[12] – я позавтракал на пароходе полчаса назад. – И сразу же приступил к делу.

Он ничего не скрыл от мсье Луи, который был очень сообразителен и умел держать язык за зубами.

Такой-то и такой-то господин, – последовало точное описание полковника Рэннока, – жил в гостинице в прошлый туристический сезон, точная дата неизвестна, но это могло быть до Рождества, хотя могло быть и в любое другое время, вплоть до апреля. Он приехал из Сардинии или с Корсики, но, может быть, наоборот, направлялся на один из этих островов. С ним была дама, молодая и красивая. Предположительно, он путешествовал под вымышленным именем, но зовут его Ричард Рэннок.

Управляющий, казалось, был в затруднении: даже самое точное описание вряд ли способно передать определенно и точно образ человека. В любой фешенебельной гостинице найдется с дюжину людей, которые вполне могли бы соответствовать портретному описанию полковника Рэннока: высокий, темноволосый, с орлиным профилем, густыми усами, довольно близко поставленными глазами, нависающим лбом, сильно покатым к макушке в области шишек восприятия, маленькими руками и ступнями и – отменного воспитания.

– Черт возьми, – сказал управляющий. – У нас был очень удачный сезон, и подобного типа господа кишмя кишели в гостинице. Я вам могу с десяток таких насчитать.

– Но можете ли вы с десяток насчитать таких женщин? – спросил Фонс, вынимая из бумажника фотографию леди Перивейл и положив ее перед управляющим на стол.

– Sapristi[13] – сказал мсье Луи, взглянув на фотографию. – Да, я ее помню. Elle était une drôlesse.[14]

Если бы Фонс еще сомневался в правдивости рассказа леди Перивейл, то эта фраза рассеяла бы все его сомнения. Ни при каких обстоятельствах женщина, которую он видел на Гровенор-сквер, не могла вести себя таким образом, чтобы заслужить подобную характеристику.

– Всмотритесь внимательнее, – сказал Фонс, – и скажите – видели ли вы именно эту даму?

– Нет, эту я не видел. Женщина на фотографии очень напоминает ту, что здесь останавливалась, но это не она, если только снимок не сделан несколько лет назад. Дама на фотографии моложе той, что была здесь в феврале, по крайней мере лет на десять.

– Но эта фотография была сделана недавно, как вы можете судить по фасону платья, а теперь расскажите мне все о той, которая здесь останавливалась.

– Вы ее разыскиваете?

– Да!

– Мошенничество или, – и глаза управляющего раскрылись очень широко, а ноздри затрепетали от сдерживаемого волнения, – или убийство?

– Ни то, ни другое. Я хочу пригласить эту даму в качестве свидетельницы, а не разыскиваю как преступницу. Ее показание необходимо в интересах моей клиентки, и я готов хорошо заплатить за любую информацию, которая поможет мне отыскать ее.

– У месье Фонса всегда было хорошее чутье. А что бы вы хотели узнать об этой женщине?

– Все, что вы или кто-нибудь из вашего персонала можете мне рассказать.

– Она прожила здесь чуть больше двух недель вместе со своим мужем, и теперь я его припоминаю, он мне кажется похож на того, кого вы описали – высокий, темноволосый, нос с горбинкой, выдающийся лоб, близко посаженные глаза, густые усы. Он много пил, главным образом, коньяк, а дама предпочитала шампанское. Все вечера он проводил в клубе и редко возвращался до того, как гостиницу запирали на ночь. Портье может уточнить, когда он возвращался. Джентльмен ссорился с дамой, даже пытался бить ее и получал сдачи. Она являлась к завтраку с синяком под глазом, а он с расцарапанной щекой. Честное слово, прекрасная парочка! Они бы устроили здесь знатный скандал, если бы оставались подольше. – Он аккуратно оплачивал счета?

– О да, деньги у него были. Здесь стояли также два молодых американца, из тех, кого вы зовете richards, золотой молодежью. Они отправлялись с ним в клуб каждый вечер, а после обеда играли в пикет у него в гостиной. Они дарили ей цветы и шоколадные конфеты. Бедные ребятки. Как же он над ними издевался! А еще здесь был торговец алмазами из Трансвааля. Он тоже восхищался мадам и тоже играл в пикет.

– А мадам была с ними любезна?

– Любезна? Она третировала их как прислугу. И смеялась над ними в глаза. Elle faisait ses farces sur tout le monde.[15] Ах! Но она была так остроумна и озорна! Quel esprit, quelle blague, quel chic!.[16] Это было наслаждение – слушать ее!

– Значит, у нее не было вида бывшей леди, которая деградировала?

– Pas le moins du monde. Но она была frenchement canaille. Elle n'avait pas digringolé.[17] Она явно поднялась из низов до теперешнего положения, а в прошлом, наверное, была гризеткой, или маленькой оперной хористкой, но из тех, кто пробивается наверх, jolie a croquer[18] – высокая, горделивая, держалась как королева!

– Наверное, месье Луи, вам неоднократно случалось разговаривать с ней, когда она возвращалась в гостиницу или уходила?

– Да, конечно, она заглядывала ко мне в кабинет спросить о чем-нибудь или заказывала экипаж, или останавливалась, чтобы надеть перчатки. У нее не было femme dechambre,[19] хотя одета она была хорошо. Только вид у одежды был неряшливый, и она каждый день носила одно и то же платье, что леди не полагается.

– А из этих случайных разговоров вы не выяснили, кто она, где живет, в Лондоне или где-нибудь еще?

– Судя по разговору, я бы сказал, что у нее нет определенного места жительства, и она странствует по миру, всегда выпивая за обедом бутылку шампанского, весь день жуя шоколадки, а также выкуривая после каждой еды с десяток папирос. Она немало стоит тому, кто оплачивает ее капризы. Рассказывала она и о Лондоне, и о Риме, и о Вене, она знает в Париже все театры и рестораны, но едва ли хоть дюжину французских слов.

– «Свободная художница», – заметил Фонс. – Ну а теперь скажите, как их звали, леди и джентльмена?

Имена месье Луи не помнил. Он должен поискать их в книге регистрации прибывших. Да, вот: «Мистер и миссис Рэндалл, номера 11 и 12, первый этаж, с 7-го февраля по 25-ое».

«Рэндалл!» Но то же имя герцогиня упомянула в разговоре с мисс Родни и это же имя назвала Фонсу леди Перивейл.

– А как зовут леди? Не помните? Наверное, вы слышали, как ее называл псевдомуж?

Луи забарабанил пальцами по лбу, словно стучал в дверь памяти:

– Tiens, tiens, tiens![20] Я его слышал, но это было не имя, а ласковое прозвище! Да! Он называл ее, tiens! «Пиг»! – «Поросеночек»! Или «свинка». Но поросята – символ удачи. Интересно, какого рода удачу подобная особа могла принести полковнику Рэндаллу?

– А она как его называла? Тоже как-нибудь ласкательно?

– Иногда она называла его «Дик», но чаще «Рэнни», когда они жили в любви и согласии, bien entendu.[21] Бывали дни, когда она с ним не разговаривала совсем. Elle savait comment safaire valoir.[22]

– Такие женщины, попавшие из грязи в князи, обычно это умеют, – ответил Фонс.

Он уже узнал очень много. Подобную женщину, красивую, свободного поведения, с чертовщинкой можно найти в Лондоне, Париже, Нью-Йорке – да где угодно. Он знал, что найти будет не так-то просто, это потребует умения, ловкости и быстроты действий, но он был совершенно уверен, что сможет ее найти, а найдя, заставить ее действовать так, как ему угодно.

«Может, конечно, возникнуть затруднение, – подумал Фонс, – но только в одном случае; если она искренне привязана к Рэнноку. Если она действительно его любит, то будет очень трудно заставить ее предать возлюбленного, даже если это не грозит ему никакими роковыми последствиями. Он был знаком с такой собачьей верностью, ее часто испытывают недостойные женщины к таким же недостойным мужчинам.

Гостиница почти пустовала, поэтому после продолжительного отдыха мистер Фонс пообедал вместе с управляющим в ресторане, где почти не было посетителей, если не считать с полдюжины туристов, чья маленькая группка затерялась в просторах обширного зала.

За обедом Фонс больше не заговаривал о Рэндаллах и их образе жизни, потому что знал: раз он задал такое направление мыслям месье Луи, значит, тот возобновит разговор о них сам, и его предположение оказалось верным, так как месье Луи ни о чем другом и не помышлял, однако никаких особо важных сведений за бутылкой Поммери, заказанной Фонсом, получено не было.

– Значит, леди была несколько неряшлива, да? – спросил Фонс. – Но в таком случае она обязательно должна была что-нибудь забыть или выбросить – разрозненные перчатки, старые письма, безделушки. А знаете, в моем деле вещи играют не последнюю роль. Ничтожные, легковесные пустячки могут быть дорожным указателем, путеводной звездой для сыщика. Припомните случай со шляпой Мюллера – у его жертвы была срезана верхняя часть тульи – пустяк, который, однако, дорого обошелся этому немецкому юноше. Я могу припомнить бесконечное число примеров. А теперь вот что: возможно, леди оставила какой-нибудь мусор после себя – перчатки, веера, письма, которые вы галантно расценили как сувениры?

– Ну, если вы сами об этом завели разговор, то ее комната скорее напоминала свинарник.

– В соответствии с ее ласкательным прозвищем.

– Но в гостинице тогда не было свободных мест, и через десять минут после того, как они отбыли на пароход, я отрядил горничных поскорее навести в их комнатах порядок. У нас уже брыл заказ на это помещение.

– И у вас не было ни времени, ни желания поинтересоваться тем, что оставило после себя это прекрасное создание?

Месье Луи пожал плечами.

– Моя комната на том же этаже?

– Да.

– И убирает ее та же горничная?

– Да, наша старейшая из всего обслуживающего персонала, и она была в гостинице все лето, когда большинство других служащих уехало в Швейцарию.

Фонс узнал все, что хотел знать. Он рано удалился в свою комнату, предварительно выкурив пару папирос под пальмами, осенявшими фасад гостиницы, в тишине летнего душного вечера. Все, что он видел вокруг, было очень современно, в самом что ни на есть французском стиле: кафе с оркестром направо, такое же кафе налево, и лишь случайный прохожий, араб, шествовавший мимо в белом шерстяном бурнусе, напомнил ему своим видом, что он в Африке. Надо было собираться в обратный путь, в Лондон ближайшим же пароходом. Ехать на Корсику теперь незачем. Профессиональное чутье подсказывало ему, что леди надо выслеживать в Лондоне или Париже.

Он закрыл окно от москитов, зажег свечку, сел за стол, положил перед собой записную книжку и позвонил горничной:

– Пожалуйста, принесите мне чернила, – попросил он.

Пожилая, угрюмая горничная ответила, что чернила это не по ее части, это обязанность официанта. Он должен был позвонить один раз, а не два, если ему понадобились чернила.

– Ладно, это неважно, Мари, – сказал Фонс по-французски. – Мне надо кое-что более ценное, чем чернила. Мне нужна информация, и, полагаю, вы ею располагаете. Вы помните месье или мадам Рэндалл, они занимали комнаты у вас на этаже до Пасхи?

Да, она их помнит, ну и что?

– Уезжая, мадам Рэндалл очень спешила, не правда ли?

– Да, она всегда спешила, когда куда-нибудь собиралась, если только не злилась на него, а тогда она и пальцем не хотела пошевелить. Тогда она сидела как истукан, когда бывала не в духе, – отвечала горничная, презрительно дернув плечами.

– Но уезжала она в спешке и оставила после себя разгром, и, наверное, горничной попались какие-нибудь мелочи, – предположил Фонс, заговорщически улыбаясь.

Острые черные глазки горничной сердито блеснули, она опять презрительно покачала головой и чуть не ткнула в нос Фонсу костлявым указательным пальцем:

– Она вот столечко не оставила, – сказала горничная, стукнув другим указательным по кончику указующего перста. – И вот столько не оставила!

По яростному отрицанию Фонс заподозрил, что она изрядно поживилась разными безделушками, засаленными перчатками и носовыми платками, а также шелковыми чулками с рваными пятками.

– Какая жалость, – сказал Фонс очень спокойно, – потому что я хотел подарить вам пару наполеондоров за какие-нибудь старые письма или другие документы, которые вы могли случайно найти среди того, что она выбросила, когда вы подметали комнаты.

– Все письма она разорвала на клочки и бросила в камин, – ответила горничная, – но была там одна вещь. Я ее подобрала, на случай, если леди приедет опять, и тогда бы я ей ее вернула.

– Да, всегда что-нибудь остается, – ответил Фонс, – хорошо, Мари, а что это такое?

– Фотография.

– Самой дамы?

– Нет, месье, молодого человека, pas grand chose.[23] Но если месье не пожалеет за нее сорок франков – портрет в его распоряжении, и я как-нибудь перенесу гнев мадам, если она вернется за фотографией и будет спрашивать.

– Pas de danger.[24] Она не вернется. Она из тех, кто странствует по миру и никогда не возвращается обратно. Так как это портрет не самой леди и может оказаться совсем без надобности для меня, мы можем сговориться на двадцати франках, ma belle.[25]

Горничная хотела было поторговаться, но, когда Фонс, пожав плечами, положил двадцатифранковую монету на стол и отклонил дальнейшее препирательство, она опустила монету в карман и отправилась за фотографией.

Карточка была самого маленького размера из всех возможных, из тех, что называют «карликовыми». На ней в полный рост был запечатлен молодой человек. Снимок выцвел, был запачкан и вставлен в кожаную рамку, когда-то красную, но теперь захватанную до черноты. «Клянусь Юпитером», – пробормотал Фонс, – «это лицо мне кого-то напоминает». Да, лицо ему было знакомо, оно возникало из толщи воспоминаний, но он не мог отождествить его с владельцем, соотнести с кем-нибудь из тех, чью внешность сохранила его профессиональная память. Фонс вынул портрет из рамки и посмотрел на оборотную сторону, где нашел то, что ожидал. Такие женщины всегда что-нибудь пишут на память на таких карточках: «Сан-Ремо. Бедняга Тони. 22-ой ноябрь, 88».

«22-ой ноябрь» и явно не знающая уроков правописания надпись, разбежавшаяся по всему крошечному пространству карточки, тоже позволяли судить о стилистике автора.

«Бедняга Тони», – размышлял Фонс, задумчиво дымя папиросой и глядя на фотографию, которую зажал стоймя между двумя подсвечниками, – кто же этот Тони? Человек светский, судя по фасону и покрою одежды и чему-то такому в выражении лица, что присуще только людям, получившим хорошее воспитание, чему-то лишь им свойственному, чего нельзя ни отрицать, ни описать. «Бедняга Тони» был в Сан-Ремо и, безусловно, приговоренный докторами к смерти, потому что ее печать сквозила в каждой черте лица. Очевидно, чахоточный. «Бедняга Тони!» И эта женщина была с ним в Сан-Ремо, спутница обреченного человека, полутрупа. А она была тогда, наверное, в расцвете красоты, великолепное создание! Интересно, любила она тебя, была честно, искренне к тебе привязана? Да, наверное, потому что рука, выводившая надпись, явно дрогнула. «Бедняга Тони!» А вот и чернильное пятно, расплывшееся на дате; очевидно, здесь капнула слеза. Ну что ж, если не удастся выследить ее в Лондоне, я смогу узнать кое-что о ее прошлой жизни в Сан-Ремо и выяснить, кто она такая. Но кто же этот Тони? Мне положительно знакомо это лицо. Возможно, подсознательное действие мозга поможет вспомнить», – решил Фонс. Но глубокий сон, в который он погрузился, утомленный долгим путешествием, никак не повлиял на подсознание, и когда на следующее утро Фонс вкладывал фотографию в бумажник, он был в том же затруднении, что и накануне: он не знал, кто этот человек. Только несколько часов спустя в каюте парохода, «на груди океана», лежа без сна, но совершенно освободивший мозг от посторонних мыслей, он внезапно вспомнил, словно в озарении, кто такой был Тони. «Сэр Хьюберт Уизернси, – сказал он про себя, садясь в койке и хлопнув ладонью по лбу – вот это кто! Я встречал его в Лондоне лет 10 назад, баронет из Йоркшира, у него были поместья в Вест Райдинге, слабовольный юноша со страстью к развлечениям, завсегдатай призовых состязаний – бокса и тому подобное, устраивавший вечеринки для спортивного люда и тративший на него свои деньги. Бедняга, рожденный словно для того, чтобы стать легкой добычей разных мошенников и распущенных женщин».

Фонс вспоминал время десятилетней давности, оно казалось странно отдалившимся, больше из-за перемены в идеях и модах, причудах и глупостях, чем из-за промежутка, исчисляемого годами.

Он рыскал в памяти, пытаясь вспомнить женское имя, с которым молва связывала бы безумства сэра Хьюберта Уизернси, но тут память ему отказала. У него никогда не было деловых отношений с этим молодым человеком, и, хотя он знал все городские сплетни, Фонс старался запоминать только те досужие разговоры, которые касались его клиентов. Одним молодым глупцом, шествующим по тропе удовольствий, больше или меньше – это для Фонса не имело значения. Осведомленный теперь о знакомстве с ним миссис псевдо-Рэндалл, он был уверен, что легко все разузнает о ней в Лондоне, где всегда начинал сбор информации, прежде чем отправлялся в столицы других стран.

ГЛАВА 9

Вернувшись в город, Фонс послал леди Перивейл письмо с кратким изложением результатов своей поездки. Теперь она может не тревожиться. Он найдет женщину, которая похожа на нее. Он идет по следу, и успешное завершение дела только вопрос времени.

Грейс прочла письмо Сьюзен Родни, которая в тот вечер у нее обедала. Теперь Грейс была в гораздо лучшем настроении, чем раньше, и Сью радовалась перемене, не подозревая о ее причине. Когда леди Перивейл вышла из ее дома в ту субботу, Сью удалилась в свою собственную берлогу в задней половине дома, откуда не было видно экипажа, стоявшего напротив входа в парк. Не знала она и о разговоре, случившемся в парке. Подруга, которая почти ничего от нее не скрывала, в этом отношении проявила сдержанность, и Сью приписывала хорошее настроение леди Перивейл ее безусловной вере в способности сыщика Фонса.

Лондонский сезон близился к концу. Белый бал леди Морнингсайд имел успех. Она пригласила самых хорошеньких, белые платья только подчеркивали их красоту, а масса глоксиний в холле, на лестнице и в столовой вызвала всеобщее восхищение. Но лондонский сезон заканчивался. Поклонники Гомбурга и приверженцы Мариенбада собирались в путь, а некоторые уже уехали. – Любители яхтенного спорта сновали по магазинам, закупая снасти и модные туалеты для регаты, любители охоты уже начали поговаривать о своих болотах и дичи.

– Сью, мы обязательно должны куда-нибудь поехать, – сказала Грейс, – даже ты можешь выкроить время для отдыха, где-нибудь на расстоянии часа езды от Лондона, и можешь быть уверена, что, пока я занята своим делом, я тоже никуда далеко не уеду. Ты поедешь со мной, Сью, да? А то я начинаю уставать от одиночества.

– С радостью, если ты будешь жить в окрестностях Лондона, так, чтобы я могла один-два раза в неделю сделать набег в город. У меня есть несколько упорных учениц, которые никуда и ни за что не поедут, если я скажу, что им нужны уроки. Но большинство моих загородных клиентов уже упаковывают клюшки для гольфа в предвкушении состязаний в Сэндвиче, Кромере и Норт-Бервик.

– Значит, поедешь! Это чудесно! Я сниму дом на берегу Темзы между Виндзором и Горингом.

– Сними как можно ближе к Лондону.

– Если ты согласна, я сниму немного ниже Виндзора, хотя там Темза не так живописна как в Уоргрейве или Тэплоу. Я тоже хочу жить поближе к Лондону, чтобы мистеру Фонсу было удобнее приезжать. Надеюсь, у него будут вскоре новости. Я ему писала и просила, чтобы он как-нибудь заехал, хочется поподробнее узнать о его розысках в Алжире.

Люди с двадцатью тысячами годового дохода довольно редко откладывают на потом свои замыслы. На следующий же день леди Перивейл поехала к модному агенту на Маунт-стрит и изъявила свое желание. Появление роскошного экипажа и слуг и то, что дама не упомянула о цене, говорило о том, что она клиент, с которым стоит иметь дело. Да, агент знал о доме в очаровательной бухточке вблизи Раннимейда с замечательным видом на Темзу, не менее восхитительными конюшнями, лодочным сараем и правом для арендатора пользоваться лодкой. К сожалению, он позавчера уже сдал дом, но надеется преодолеть это маленькое затруднение. Он предложит тому клиенту виллу подальше. И на следующее же утро известит леди Перивейл, как идут дела.

Маленькое затруднение было успешно преодолено. Клиент, подлинный или мнимый, отпал, и леди Перивейл всего за две сотни гиней вступила на месяц во владение домом во всей его прелести, изображенной на рекламной акварели. Она отослала туда нескольких слуг – все приготовить к ее приезду и в конце недели водворилась вместе с мисс Родни.

Дом и сад были почти так же прекрасны, как на акварели, хотя река в этом месте не казалась такой голубой, а розы были поменьше, чем кочаны капусты, как изобразил их художник.

В сарае стояла пара добротных лодок, и леди Перивейл и Сью, обе умевшие грести, полдня проводили на воде. Во время речных прогулок Грейс иногда встречала так называемых друзей, которые ей часто попадались во время верховых прогулок в парке, но, встречая, она проплывала мимо с невыразимым презрением, хотя иногда замечала взгляд, выражающий смущение и почти просьбу простить, словно эти былые друзья начинали подумывать, что, пожалуй, слишком поспешили со своим приговором.

Но одного из внезапно встреченных на реке она и не думала презирать. Во вторую субботу их пребывания мимо нее промчался в сиянии июльского солнца скиф, но она успела узнать гребца. Это был Артур Холдейн. Она невольно вскрикнула от удивления, он развернул свое легкое суденышко и подплыл к вместительной лодке, в которой сидели Грейс и Сью, с книгами, рукоделием и коричневым пуделем, словно в плавучей гостиной.

– Вы живете где-нибудь поблизости, леди Перивейл? – спросил он после обмена приветствиями.

– Да, мы, мисс Родни и я, остановились неподалеку отсюда, у Раннимейд Грейндж. Надеюсь, вы не станете смеяться над тем, как мы гребем? Для нас лодка просто плавучая беседка. Мы тихонько ползаем вниз и вверх по реке около часа, затем заходим в бухточку и разговариваем, работаем и читаем, а в пять часов вечера приходит кто-нибудь из слуг, разжигает костер на берегу и готовит нам чай.

– Ты должна как-нибудь пригласить его на наше цыганское чаепитие, Грейс, – предложила Сью.

– С удовольствием. Приплывайте сегодня же. Мы будем в небольшом притоке, в первом же после Раннимейд Грейндж. Вы узнаете наш дом по итальянской террасе и солнечным часам.

– Я приеду и помогу вашему слуге вскипятить чай. Он сиял от радости, так как встретил, подплывая к лодке, ее радостный взгляд, и сердце у него встрепенулось от счастья. Вмиг улетучилась вся его обычная сдержанность. Если она его любит, тогда все замечательно, и никакие преграды не имеют значения. Ему дела нет до того, как отнесется к его любви общество, поверит ли в ее искренность или станет осуждать. Он боялся лишь одного: чтобы она в нем не усомнилась, не истолковала бы превратно его намерения, не причислила бы к охотникам за богатой добычей.

– А вы тоже остановились где-нибудь поблизости? – спросила Сьюзен.

– Я приезжаю сюда на день-другой в неделю. Здесь есть коттедж в Стайнсе, где хозяйкой одна приятная старая дева. В комнатах у нее образцовый порядок и чистота, и она неплохо умеет приготовить баранью котлету. Я держу там пачки-две бумаги в садовой беседке и иногда отправляюсь туда работать. Сад спускается к реке. Рядом с беседкой заросли дикого винограда, и я делю этот укромный уголок с гусеницами. Из него видна река, лодки, я вижу их из-за своей лиственной ширмы, а меня не видит никто. Это самое тишайшее место из всех, что я знаю поблизости от Лондона. Участники гонок редко спускаются ниже Мейденхеда.

Все время после чая и до заката солнца он провел с Грейс и ее приятельницей в летней расслабляющей праздности, а пудель, недовольный тем, что сегодня хозяйка уделяет ему меньше внимания, чем обычно, рыскал взад-вперед по берегу, рыл лапами землю, притворяясь, что охотится за водяными крысами, но явно скучал. Из троих присутствовавших здесь друзей двое не замечали бега времени и очень удивились, когда солнечный шар канул в розовую воду западной излучины и сгущающиеся тени окутали зубчатые стены королевского замка-крепости, вырисовывавшегося на фоне вечернего неба.

– Какими уже короткими становятся дни, – простодушно заметила Грейс. Им двоим, не встречавшимся целый год, так о многом надо было поговорить. Обо всех книгах, что они за это время прочитали, о пьесах, которые видели, о музыке, которую слушали, – все было предметом обсуждения. А кроме того, было так упоительно наслаждаться радостью безоговорочной дружбы. Они были очарованы настоящей минутой и сладко грезили о будущем, уверенные, что теперь ничто на свете не сможет поколебать их веру друг в друга.

– Дни сейчас уменьшаются на куриный шажок, – сказала Сью, оторвав взгляд от чайной скатерти, которую она украшала замысловатым узором, вышивая шелком и золотой нитью и над которой трудилась последние десять лет.

Эта вышивка была известна под названием «рукоделие Сью». Она всюду возила ее с собой, и все выражали ей и свои критические замечания и восхищение, но все понимали, что работа эта будет длиться вечно.

– Да, дни, конечно, становятся короче, – повторила Сью, – но так и должно быть, иначе никогда не наступят длинные зимние вечера, но, по-моему, еще нет никакой разницы со вчерашним днем, солнце опять закатилось в восемь часов.

– Восемь часов! Глупости, Сью! – воскликнула леди Перивейл, роняя томик стихов «Кольцо и книга»,[26] с которым не расставалась все послеполуденное время.

– А так как в восемь нам полагается обедать, то пора, наверное, отправляться домой и облачаться в вечерние платья, – продолжала упрямая Сью.

Значит, есть такое счастье на свете, такое блаженство, что заставляет забывать о времени, когда ты больше ни о чем другом не в состоянии думать, и лицо Грейс залилось ярким румянцем. Ей даже стало стыдно, что она так счастлива. У нижних ступенек лестницы, поднимавшейся в сад, у которых была пришвартована его лодка, мистер Холдейн пожелал им спокойной ночи. Было бы так естественно пригласить его обедать, так легко удержать до полуночи и продлить очарование этих первых счастливых часов. Но Грейс проявила сдержанность. Ведь они еще были не влюбленные, а только друзья. Ей хотелось вполне исчерпать состояние сладкой неопределенности, утонченное ожидание на пороге Рая. А кроме того, может быть, Сью устала от его присутствия. Ей никогда особенно не нравилось мужское общество, тем более, что после обеда она любила положить ноги на стул и выкурить папироску.

– В обществе мужчин я никогда не курю, – сказала она как-то Грейс, – они полагают, что мы курим с единственной целью; позабавить их или шокировать.

ГЛАВА 10

Во время свидания Артур Холдейн рассказал, почему не уехал из Лондона, как предполагал сделать раньше и о чем говорил Грейс в Риджентс-парке. Дело, которое должно было потребовать его отъезда из Англии, осложнилось непредвиденными обстоятельствами, и он задержался на неопределенное время. Он не рассказал ей, что предполагавшееся путешествие было задумано исключительно в ее интересах, что он собирался поехать в Америку на поиски полковника Рэннока. Холдейн был одержим мыслью, что именно этот человек, с которым связывали имя леди Перивейл, и должен очистить его от всяческих слухов, развеять эти домыслы, которые уронили леди Перивейл во мнении ее маленького мирка. Он знал, каким образом достигнуть желаемого, и его первым побуждением было найти человека, знакомство с которым причинило ей столько неприятностей.

Через два дня после того, как солнечным вечером он расстался с леди Перивейл, обменявшись с ней крепким рукопожатием в знак неизменной верности, хотя об этом не было сказано ни слова, мистер Холдейн навестил Джона Фонса в его квартире на Эссекс-стрит. Но сначала он написал, что просит о встрече в связи с делом леди Перивейл, и Фонс ответил, что ждет его на следующее утро у себя в десять – ранний час: свидетельство того, что у этого человека каждая минута на счету.

Холдейн нашел дом – один из самых старых на старинной улице, рядом с помещением, принадлежащим преуспевающей юридической фирме, хотя само здание имело вид скромный и даже неказистый. На звонок выбежала быстроногая служанка, аккуратно одетая и румяная. Ее акцент указывал на то, что она из ирландского города Лимерик, а не из лондонских трущоб, что для слуха Холдейна было приятнее.

На вопрос, здесь ли живет мистер Фонс, она ответила тоже вопросительно:

– Мистер, как зовут?

– Мистер Фонс.

– Да, он здесь проживает. Что-нибудь передать?

– Он дома?

– Не знаю. Пойду посмотрю. Как зовут?

Молниеносным взглядом оценив белоснежную манишку, темные в полоску брюки с безупречно прямой элегантной стрелкой, так же безупречно вычищенные сапоги и Муаровый блеск шелкового воротника и обшлагов, она убедилась в респектабельности посетителя. И когда этот хорошо одетый и ухоженный джентльмен, который был, однако, одет гораздо скромнее, чем модные франты, вынул чистейшую визитную карточку из плоской серебряной коробочки, она выхватила ее из его руки и бросилась вверх по лестнице.

– Сказать, что вы хотите его видеть?

– Благодарю.

– Сейчас скажу, – И она сразу же исчезла за первым маршем лестницы. Через тридцать секунд она вернулась и, нагнувшись над перилами, сказала:

– Будьте добры взойти наверх, сурр.

Мистер Фонс занимал две комнаты второго этажа – гостиную и спальню. Его деловитая натура, неопределенная продолжительность дневных занятий в последние несколько лет положили конец уединению в Патни, и он наезжал туда лишь в редкие свободные промежутки – с вечера пятницы до утра понедельника – в тех случаях, когда рабочее напряжение ослабевало. Это не означало, что он мало любил жену и домашний очаг, просто он любил свое дело больше.

Когда Холдейн вошел в гостиную, Фонс пристегивал воротничок к серой шерстяной рубашке и, приветливо поздоровавшись, извинился, что еще не совсем одет. Он поздно заснул накануне и поэтому не так быстро, как обычно, сумел привести себя в порядок: ночью дал себя знать ревматизм. О его профессии можно было догадаться, взглянув на грубошерстные, с высоким поясом, форменные брюки навыпуск. Под ними виднелись сапоги, тоже запатентованные для полицейских инспекторов. Но завершал его костюм пиджак в коричнево-серую клетку, напоминающий куртку рабочего.

Мистер Фонс не знал ложной гордости. Сын почтенных родителей, с хорошим положением в обществе, образованный, он ни в малейшей степени не стыдился того, что в течение многих лет служил в полиции. В обычной обстановке его принимали за сельского жителя со спортивными интересами, но здесь, в своем собственном углу, чувствуя себя совершенно свободным, он был прежде всего полицейским в отставке. От ревматизма у него страдала рука, объяснил он Холдейну, иначе он уже сидел бы за столом и описывал одно из своих дел, которыми приходилось заниматься.

– Часто в одном таком деле столько всего, что хватило бы на роман в трех томах, мистер Холдейн, – и добавил из вежливости, сделав волнистое движение рукой: – Я имею в виду Материал и объем, не претендуя на литературные достоинства, – и тем же движением предложил гостю стул. Однако этот усердный литературный труд был, возможно, наиболее замечательным явлением во всей его деятельности. Часы кропотливой работы этот в высшей степени терпеливый человек тратил на то, чтобы запечатлеть каждое слово и подробность, касающиеся дела, которым он в данный момент занимался, все, что запомнил и заметил он сам или кто-нибудь из его многочисленных временных помощников как в самой полиции, так и вне ее, и это все говорило о том, что он сыщик прирожденный и любит свою работу.

Комната отражала его умонастроения и интересы. Это было вместилище самой точной информации, которое содержалось в образцовом порядке. Она напоминала кабинет исключительно методичного и аккуратного ученого, у которого все под рукой для самого тщательного и неукоснительного исследования. Аккуратный небольшой книжный шкаф почти весь был занят справочниками.

Было здесь и несколько произведений – наиболее знаменитых – современной литературы.

Один угол был занят поставленными одна на другую металлическими коробками, что несколько напоминало о конторе юриста, но на этих коробках не было алфавитного указателя, только скромные цифры. Этого, однако, было достаточно, чтобы Фонс знал точно, где что искать. Факты раз навсегда запечатлелись в книге его памяти.

– Наверное, мистер Фонс, у вас очень быстро накапливаются бумаги, – заметил Холдейн.

– Накапливались бы, если бы я им позволил, но я им этого не позволяю. Когда дело решено или передано мной в другие руки, я возвращаю все письма и документы, что накопились у меня, и сжигаю историю дела, которую вел сам.

– Значит, вы ничего не оставляете для будущих мемуаров?

– Все остается здесь, сэр, – отрывисто сказал сыщик и постучал по своему массивному лбу, – и однажды, да, однажды, сэр, я смогу поведать читающему миру то, что иногда правда страннее вымысла и даже более волнует. Но я должен быть начеку, говоря о литературе с автором «Мэри Дин».

Холдейн удивленно воззрился на Фонса и уже готов был отнести его замечание на счет самонадеянности собеседника, но, взглянув на его великолепно вылепленную голову и сверкающие умом глаза, подумал, что сыщик и писатель оба в равной мере занимаются интеллектуальной работой, и что в области мозговой деятельности этот человек из Скотланд-Ярда даст ему несколько очков вперед.

Фонс заметил этот взгляд и спокойно улыбнулся.

– Это расплата за знаменитость, мистер Холдейн, восхищение нижестоящих. Ваша книга, что у меня на полке, одна из самых моих любимых.

И Фонс указал на полку, где Холдейн увидел скромный темнозеленый переплет своего единственного романа, поместившегося между «Эсмондом»[27] и «Женщиной в белом».[28]

– А теперь к делу, сэр, и сначала позвольте сказать, что я рад видеть друга леди Перивейл.

– Благодарю, мистер Фонс. Но вы не должны думать, что меня прислала к вам сама леди Перивейл. Она даже не знает о моем намерении повидаться с вами, и я должен вас просить не упоминать о моем визите. Я узнал о предпринимаемых вами усилиях от ее приятельницы, а не от нее самой и пришел посоветоваться с вами о деле, не имеющем прямого отношения к тому, что произошло.

– Хорошо, сэр, я к вашим услугам.

– Мистер Фонс, буду с вами совершенно откровенен. Полагаю, что джентльмена вашей профессии можно рассматривать как исповедника и что все, о чем мы здесь говорим, останется строжайшей тайной.

– Без сомнения.

– Следовательно, я сразу же могу сказать, что леди Перивейл – женщина, которой я восхищаюсь, которую уважаю более, чем какую-либо другую, и что самая моя честолюбивая мечта – завоевать ее руку и сердце.

– Полагаю, оно очень естественно, это ваше стремление, сэр. Оно сделало бы честь любому джентльмену, который, располагая свободой выбора, имеет счастье быть знакомым с леди Перивейл, – ответил Фонс с энтузиазмом.

– Мне кое-что известно о предках полковника Рэннока, я встречал его в обществе, хотя никогда не был с ним в дружеских отношениях. Когда я услышал о скандальной истории, бросающей тень на леди Перивейл, меня осенило, что я могу сделать в ее интересах: найти Рэннока и потребовать опровергнуть напраслину, порочащую ее имя.

– Очень трудная задача для него, сэр, даже если бы он захотел это сделать.

– Полагаю, что если бы этот человек мог чувствовать, то нашелся бы и способ заставить его действовать. У меня самое плохое мнение о полковнике Рэнноке, но у людей подобной репутации всегда есть уязвимое место, и, думаю, я сумел бы вынудить его объяснить свои поступки.

– Боюсь, сэр, это слишком твердый орешек. Броненосец в человеческом облике.

– Но прежде всего его надо найти. Говорили, что он отправился в Скалистые горы, и я собирался последовать за ним, но подобная экспедиция теперь, кажется, не нужна. Я узнал, что он квартирует в Олбэни, но, наведя справки, узнал также, что в марте он отказался от комнат, продал аренду и мебель, а его настоящий адрес, если он в Лондоне, неизвестен. И…

– И тогда, насколько я понимаю, вы, сэр, не имея профессионального опыта в подобных поисках, прекратили их?

– Нет, я так легко не сдался. И думаю, Фонс, что ваша профессия таит в себе нечто притягательное для каждого. Всему человечеству со времен каменного века свойствен охотничий инстинкт. После множества хлопот я нашел последнего слугу Рэннока. Умный тип, теперь он работает маркером в биллиардном зале «Сан-Суси», и от него я узнал, что Рэннок отправился не в Скалистые горы, а собирался уехать на Клондайк. И отбыл в Нью-Йорк на американском лайнере в конце марта, взяв деньги, вырученные за аренду и мебель, и в Сан-Франциско должен был присоединиться к двум своим товарищам по путешествию. Слуга дал мне их имена. Все вместе они должны были проследовать в Ванкувер. Рэннок говорил, что сразу же по приезде в Нью-Йорк он напишет слуге относительно некоторых деликатных проблем. И что если ему повезет на золотых приисках, то станет посылать деньги на выплату определенных сумм, а также, задним числом, и в счет жалованья слуге, которое задолжал. Все эти договоренности не представляли для меня интереса, и я знаю лишь то, что он счел нужным мне рассказать.

Однако есть один неопровержимый факт: слуга ни разу и ни в каком виде не получал известия со времени отъезда хозяина и чувствует довольно большое беспокойство. Он написал агенту в Сан-Франциско на адрес, который ему оставил Рэннок, но агент ответил, что человек, так именующийся, ни разу его не посещал и не сносился с ним как-нибудь иначе.

– Ну, что ж, сэр, значит, полковник Рэннок внезапно и в самую последнюю минуту изменил свои планы, или же у него было основание притвориться, что он направляется в одно место, а на самом деле ему нужно было другое, – спокойно ответил Фонс, оторвав взгляд от записной книжки, в которой сделал две-три пометки карандашом.

– Это невозможно. Я телеграммой запросил того же самого агента, который писал слуге полтора месяца назад, и просил указать мне местонахождение тех двух товарищей, к которым Рэннок должен был присоединиться. Сегодня я получил ответ. О полковнике Рэнноке им ничего не известно, и 13 апреля они вдвоем отправились в Ванкувер.

– И вы хотите, чтобы я продолжил это расследование, мистер Холдейн?

– Да, мне нужен Рэннок. Возможно, это глупость, но леди Перивейл была грубо оскорблена упоминанием ее имени в связи с этим человеком. Может быть, в том нет его вины. А возможно, так случилось именно благодаря дьявольскому плану наказать ее за отказ принять его предложение.

– Это маловероятно. Такие вещи делали в прошлом веке, сэр, когда в обиходе была дуэль и знатные господа не гнушались биться об заклад на тысячу фунтов, что заставят женщину потерять ее доброе имя. И заносили подобные ставки в свой клубный реестр, если даме случалось оскорбить их. Но в наши дни это вряд ли возможно.

– Но я хочу, чтобы вы нашли этого человека, – упорствовал Холдейн, удивленный и немного задетый таким странным и даже несколько дилетантским отношением Фонса к высказанной просьбе.

Он не ожидал встретить сыщика, который разговаривает как образованный человек, и уже начал сомневаться в его профессионализме, несмотря на металлические коробки, справочники и очень умный вид.

– В интересах леди Перивейл?

– Безусловно.

– А вы не хотите, сэр, предоставить мне решить эту задачу в соответствии с моими собственными соображениями и навыком? Дело в том, что вы понуждаете меня развязывать узел не с того конца, с которого это надо делать. Я всегда упорно следую своим собственным путем, а вы хотите, чтобы я свернул с него. Должен вас уведомить, что я дойду, когда мне понадобится, и до полковника Рэннока.

– Но если так, я не стану вмешиваться, – сказал, все еще беспокоясь, Холдейн. – Я забочусь только о восстановлении доброго имени леди Перивейл, и каждый час промедления выводит меня из себя.

– Вы должны успокоиться и предоставить это дело мне, сэр. «Поспешайте медленно», – как говорили древние. А в таких делах спешить нельзя. Я отнесусь к этому делу с глубочайшим вниманием, уделю ему столько времени, сколько смогу, учитывая мой долг по отношению к другим клиентам.

– A у вас есть и другие дела?

Фонс сдержанно и снисходительно улыбнулся.

– Четыре года назад, когда я уволился из Криминальной полиции, я думал, что теперь осяду в коттедже в Патни со своей доброй женушкой и буду наслаждаться «почетным отдыхом» весь остаток своих дней, – отвечал Фонс доверительно, – однако, говоря по правде, мистер Холдейн, я нашел, что отдыхать довольно скучно. В это время – случайно, – мне подвернулись одно-два дельца, и я занялся старым ремеслом на новый манер и посвятил свое время распутыванию тех любопытных случаев, которые нередки в самых достопочтенных семействах. Эти дела требуют самого деликатного подхода, неистощимого терпения и высокого мастерства. С тех пор у меня работы свыше моих возможностей, но пока, по счастью, я удовлетворяю требованиям своих клиентов. Надеюсь, и леди Перивейл будет удовлетворена результатами моей работы.

Его голос звучал твердо и решительно, и Холдейн приободрился.

– Ну, во всяком случае, вам следовало узнать и о результатах моих, поисков, – сказал он, беря шляпу и трость.

– Конечно, сэр, любая информация по этому делу представляет ценность; благодарю, что вы пришли ко мне, – ответил Фонс, поднимаясь, чтобы проводить гостя до двери. Он не придавал никакого значения тому факту, что полковник Рэннок объявил о своем намерении уехать на Клондайк, но не попал туда. У полковника могло быть двадцать поводов к тому, чтобы пустить слугу по ложному следу. Он мог просто изменить свои планы. Золотые прииски расположены слишком близко к Северному полюсу, чтобы привлекать человека с роскошными привычками, обитавшего в комфортабельных комнатах в Олбэни, завсегдатая полудюжины веселых загородных особняков с их смешанным обществом и азартной игрой.

Спорт в Ирландии и Шотландии, спорт в Норвегии, даже в Исландии мог заставить человека его круга терпеть неудобства походной жизни, но вряд ли его соблазнит существование, полное непредвиденных случайностей и лишений в заснеженном мире близ Доусон-сити.

Джон Фонс сидел у камина, машинально прислушиваясь к доносившимся в окно звукам шарманки, и размышлял над тем, что ему рассказал Холдейн. Он тоже не терял времени и наводил справки о полковнике Рэнноке среди людей, которые могли что-нибудь знать. Например, побеседовал с модным оружейником, с которым Рэннок был связан уже двадцать лет, поговорил с секретарем клуба, который он часто посещал. У полковника были богемные вкусы, но он сохранил положение в обществе, откуда его, говоря его же словами, «так и не выперли»… Никто не лишал его права участвовать в карточных баталиях, хотя репутация Рэннока была несколько подмочена: подозревали, что у него нечисто со ставками. Но он знал все модные карточные игры и никто и никогда не поймал его на мошенничестве, хотя он всегда выигрывал. У него было много поклонников среди ветреной молодежи, они смеялись его шуткам и чуть не задыхались, куря его крепчайшие сигары. Друзей его собственного возраста и положения у полковника не было. Самые знатные дамы никогда не звали его в свой избранный узкий кружок, однако раз или два в год приглашали на большие вечера из дружеских чувств к его матери, которая уже двадцать пять лет вдовела и большую часть жизни состояла на придворной службе. Станет ли подобный человек мыть песок и скитаться по заснеженным берегам Юкона? Как бы странно это не выглядело, Фонс все же не исключал такую возможность. Рэннок хорошо проявил себя в горных сражениях в Индии, никогда не отсиживался в казарме, и его совсем не затронула преходящая мода феминизации мужчин. При этом он любил музыку – той прирожденной любовью, которая похожа на инстинкт, и стал замечательным музыкантом, вроде бы совсем к тому не стремясь, и это при таком требовательном инструменте, как виолончель, но он никогда не считал себя виртуозом и не делал вида, что на этом свете стоит жить только ради музыки. Он был своим среди артистов, художников, композиторов и музыкантов. Ему было свойственно многообразие талантов. Образование, полученное в Шотландском университете, армейская выучка, дружеские сборища и бродячая жизнь на Континенте в последние годы сделали его авторитетом во многих вопросах, которые интересуют всех. Он был своим и в лучших домах, и на дне общества.

В расцвете молодости это был солдат и спортсмен, высокий, крепкого сложения, замечательно красивый мужчина. Но он был хорош собой даже сейчас, в период своего морального и общественного ущерба. И нет никаких причин, подумал Фонс, чтобы такой человек побоялся опасностей и трудностей жизни на золотых приисках Аляски, если бы вдруг его туда повлек каприз. Но, с другой стороны, он вполне мог в последнюю минуту переменить свои намерения и отправиться в Остенде или в Спа, чтобы рискнуть капиталом в более привычной обстановке, вместо того, чтобы потратить его на золотых приисках. У Фонса были связи и на европейских курортах, и в местах отдаленных, и он написал туда, прося навести справки о полковнике, который был слишком заметной фигурой, чтобы не обратить на себя внимание. Отправив письмо, Фонс некоторое время занимался другими делами. Проделки полковника казались ему не столь уж важным обстоятельством, он не очень верил в возможность использовать его показания в интересах леди Перивейл. Ему важнее было отыскать женщину, чье сходство с миледи и послужило источником зла. А женщины были для мистера Фонса как бы залогом его успеха в делах розыска. Он редко терпел поражение, стремясь использовать этот чувствительный и импульсивный пол. Но сначала Фонсу надо было узнать, кто была эта женщина и где она теперь. И тут ему в голову пришла мысль, что красивая женщина вполне могла ранее украшать сцену оперетты или кабаре, будучи актрисой или хористкой. Подмостки театра – единственное место, где красавица из низов общества может завоевать признание, а каждая хорошенькая девушка уверена, что оно принадлежит ей по праву. И если это городская девушка, то она обязательно выберет театр, ведь с младенческих лет она слышит разговоры о знаменитых актрисах. Вырастая, она все чаще смотрится в зеркало и убеждается, что она хорошенькая. Тогда она разучивает мюзикхолльные песенки и пронзительно распевает их за домашними делами, в полной уверенности, что у нее тоже есть голос. Она прыгает и скачет под звуки дворовой шарманки и считает, что умеет танцевать. Наконец она узнает, что у троюродного брата папаши есть знакомый постановщик в театре «Талия»[29] и, вооруженная его рекомендацией и хорошеньким личиком, прокладывает путь в первый ряд кордебалета, и вскоре ее пронзительный голосок звучит в унисон с голосами других дурочек из простонародья. Возможно, таким же образом подвизалась на подмостках и особа, ныне известная под именем миссис Рэндалл, решил Фонс. Поэтому он посетил двух-трех театральных агентов, с которыми свел знакомство раньше, когда извлекал кое-кого из патрицианской молодежи из сетей театральных сирен.

Сначала он нанес визит агенту, самому известному и наиболее преуспевающему в своем деле, но этот джентльмен то ли стал слишком важным господином, то ли был чересчур занятым человеком, чтобы помочь Фонсу. Он рассеянно взглянул на фотографию: да, замечательно красивая женщина. Но он не может вспомнить никого в театральном мире, кто бы походил на нее. Да, он помнит сэра Хьюберта Уизернси, одного из тех молодых глупцов, притча во языцех, но они быстро исчезают из поля зрения, то ли берутся за ум, то ли умирают.

– Этот молодой человек умер, – сказал Фонс. – А вы случайно не помните, с кем из ваших подопечных он был близок?

– Нет, не помню. Такие молодые люди водят компанию со многими подобными леди из театра. Они устраивают вечеринки, роскошно ужинают, транжирят свои денежки, а когда сходят с круга, то о них сразу же все забывают.

– Но этот молодой человек был особенно привязан к женщине, которая очень напоминает ту, что на снимке.

– Non mi recordo[30] – ответил агент, и Фонс направился еще дальше в восточном направлении, на одну из улочек в стороне от Стрэнда и минутах в десяти ходьбы от его квартиры на Эссекс-стрит. Здесь он посетил агента, который обслуживал, главным образом, «холлы», что приносило ему немалый доход, почему в его конторе машинистка восседала за самым лучшим и новейшим достижением в области машинописи.

Мистер Мордаунт был в самом разгаре кипучей утренней деятельности, когда Фонс вошел в его контору. Сыщик никогда и виду не показывал, что у него спешное дело, поэтому сел у окна на самый дальний стул, откуда мог внимательно наблюдать за двумя клиентками мистера Мордаунта, домогавшимися его внимания, и клиентом в белой шляпе и светло-сером сюртуке, хороших кожаных сапожках и с гарденией в петлице, то есть в костюме, более подходящем для Аскота,[31] чем для Стрэнда.[32] Молодой человек рассматривал бесчисленные фотографии хорошеньких певичек, танцовщиц, комических актрисочек и знаменитых акробаток, покрывавшие всю стену, и читал афишки, развешенные тут и там. Они легонько трепетали под дуновением легкого ветерка и покрывались летней пылью.

Женщины были молоды, красивы, с напудренными личиками и карминно-красными губами, одеты по последней моде и в самых живописных шляпах с огромными полями, украшенными таким количеством перьев и фальшивых драгоценностей, которые только может выдержать одна шляпа.

– Ну будь посговорчивее и подкинь мне еще ангажементик, Морди, – убеждала барышня повыше ростом, чье имя, краса театральных афиш, звучало так: «Вики Вернон, Чудо Вселенной». – Мне, честное слово, не хватает на жизнь.

– Ну, ну! Ты получила сорок фунтов за выступление в одном мюзик-холле и тридцать за другое.

– Но этого мне недостаточно, Морди. Меня это «недовлетворяет» и тебя тоже не должно «довлетворять». Ты должен мне обеспечить еще одно шоу, за тридцать монет. Ведь ты же получаешь комиссионные.

Да, мистер Мордаунт согласился с тем, что он всегда получает свои десять процентов.

– Но видишь ли, Вики, ведь так много других леди, которые поют почти так же хорошо, как ты, но слоняются по улицам Лондона без работы и готовы на все.

– Но среди них нет таких, чьи песни потом все поют, а с моими так было, и с «Демоном бутылки», и с «Крысами».

– Да, это были сногсшибательные песенки, Вики. Но твои новые – так себе. Они вялые, Вики. Они слишком слюнявы, в них нет огонька. Но «Крысы» – замечательная песня и «Демона» ты сделала тоже первоклассно.

– Но человек, который написал слова для «Крыс», умер, – мрачно возразила мисс Вернон. – Он был гений, бедняга несчастный. Мог за день сварганить такую песенку, если, конечно, был трезвым, и музыку мог аранжировать, и все такое.

– Интересно, а сколько ты ему заплатила за «Крыс»?

– Хочешь знать? Меньше, чем за этот зонтик, – ответила прелестница, заразительно смеясь и раскрывая зонтик с золотой ручкой.

– Ты заплатила бедняге всего пятерку за такую песню, а сама заработала на ней пять тысяч, – ответил агент. – Знаю я вас, женщин. Вы не очень хорошо считаете, но скупы…

– Не больше мюзикхолльных агентов, Морди. Вот вы – настоящие выжиги. Но что хорошего было бы, дай я бедняге двадцать монет за песню, которую он был счастлив продать за пять? Он лишь скорее бы упился до смерти.

Тут джентльмен в белой шляпе, который, очевидно, поддерживал чересчур дружеские отношения со своими профессиональными сподвижницами, чтобы снять сей предмет с головы в их присутствии, вмешался в разговор:

– Дело есть дело, алмаз души моей, – сказал он, – но, если ты полагаешь, что я буду ждать, пока вы с Морди всласть наболтаетесь, ты просто не знаешь моего характера. Эй, старина, я хочу тебе кое-что сказать на ушко. – Молодой человек взял агента за петлицу и отвел в угол комнаты, где несколько минут они шепотом о чем-то совещались, а две звезды мюзикхолла, исполнительница «Крыс», брюнетка с очень суровыми бровями, и другая, с белой как лен челкой и румяная, выступавшая в детских панталончиках, передничке и с детским репертуаром, прохаживаясь по комнате, останавливаясь перед зеркалом. Откинув вуалетки, они поправляли шляпы и тихо насвистывали что-то красными губками.

– Билл, ты угостишь нас с Чиппи скромным завтраком? – спросила мисс Вернон, когда мужчины кончили шептаться.

– На это не рассчитывай, но я доставлю вас в уютный итальянский ресторанчик около Листер-сквер, где можно получить лучший ланч во всем Лондоне, а вдобавок подарю вам свое бесценное общество, пока вы будете закусывать, но расплачиваться будете сами, по-йоркширски, мои красавицы, только по-йоркширски.

– Что-то ты стал очень большим йоркширкцем, Билл. Ну, ладно, побежали. Пока, Морди! Мы поскакали. – И, круто повернувшись на каблучках, она взметнула юбкой так, что мелькнули накрахмаленные оборки белья и кружевные рюшки на шелковой нижней юбке вишневого цвета. – Ладно, значит, дружба дружбой, а денежки врозь? Ты платишь за свою выпивку, я за свою? – пронзительно осведомилась она у Билла, и такой металл прозвенел в ее голосе, что звякнули даже лампочки на потолке.

Трое артистов выскочили из комнаты, и Фонс услышал, как дамские каблучки дробно застучали по лестнице, а затем хлопнула входная дверь.

– У мисс Вернон такие приятные, утонченные, спокойные манеры, – сказал он, усаживаясь напротив агента.

– Но не то, чтобы их приятно наблюдать постоянно, немного действует на нервы, правда, мистер Фонс? – прокомментировал Мордаунт, – но она с ума сводит посетителей, когда исполняет «Крыс» и «Демона бутылки». Они то замирают от ужаса, то хохочут, как безумные. Ее отец умер от белой горячки, и она великолепно имитирует выражение крайнего ужаса, потому что очень внимательно следила за стариком, когда у него начинался приступ. Не у каждой восемнадцатилетней девушки хватит для этого присутствия духа. И хотя мотив у песни не самый запоминающийся, ее подхватили, и она заработала кучу денег. А теперь, дорогой сэр, что вас привело ко мне? Кого вы теперь ищете и в чем дело?

– Я хотел бы вернуть вас памятью на десять лет назад. Вы помните сэра Хьюберта Уизернси? Он тогда, наверное, был в Лондоне на виду.

– Конечно, помню. Богач из Йоркшира, гадкий утенок в благородном семействе, бездельник, мот и пивная бочка. И так быстро спустил все деньги, словно ему не терпелось поскорее очутиться в работном доме. Но у этого повесы была добрая душа, и на его воскресных обедах в собственном доме на Эбби Роуд бывала первоклассная публика. Он обычно закатывал в мае и июне настоящие пиры, каждое воскресенье, с картами после обеда, и там можно было встретить иногда очень странных людей.

– А хозяйка у этих застолий была?

– Конечно! Леди Уизернси – в ее собственном доме все так к ней и обращались, хотя за его стенами ее звали иначе. Мне она была известна как Кейт Делмейн, хористка из «Великолепного театра». И вроде нехорошо говорить, но они не были женаты. Он-то был готов на все ради нее и ужасно ревновал каждого, кто обращал на нее внимание.

– Вы встречали в его доме полковника Рэннока?

– Да, он, кажется, никогда не пропустил ни одного обеда. Я сам был близко знаком с этим Мефистофелем, если Уизернси можно назвать Фаустом. Наверное, Рэннок выжал из него больше денег, чем кто-либо другой из всей той шайки. Это были настоящие стервятники. Я в его доме никогда не прикасался к картам, поэтому могу говорить обо всем с чистой совестью. То была шайка хорошо воспитанных мошенников, иначе я их назвать не могу.

– А эта хористка, наверное, была красива?

– Так бывает не всегда, но эта была. Она стоила всех тех денег, что Уизернси тратил на нее. И, пожалуй, то была единственная сделка, в которой он не прогадал. Она была одной из самых красивых хористок, выступавших на сцене «Великолепного театра», и, когда она выходила на подмостки, мужчины в партере смотрели только на нее.

– А была она похожа на эту женщину? – спросил Фонс, подавая ему фотографию леди Перивейл.

– Была. Десять лет назад вы бы приняли этот снимок за ее фотографию. Но сейчас она уже не та.

– Вы недавно с ней виделись?

– Она приходила на прошлой неделе, настоящая развалина, выглядела больной и совсем обедневшей. Никогда прежде не приходилось наблюдать, чтобы красивая женщина так внезапно сдала. На Рождество я видел ее в ложе театра Друри-Лейн, и она прекрасно выглядела, но все это в прошлом. Она хотела, чтобы я заключил с ней контракт, опять как с хористкой, потому что декламировать она никогда не могла, сразу паниковала, но я ничего не мог ей предложить. Старые и увядшие нам не нужны. Менеджеры даже слышать о том не хотят.

– Вы можете дать мне адрес этой леди?

– Кажется, я его записал, – ответил агент. – Но только, чтобы не обидеть ее, хотя все это бесполезно, во всяком случае, пока не пойдет пантомима, и тогда можно было бы подписать с ней контракт на роль Флоры или Юноны, восседающей где-нибудь в глубине сцены, или на немую роль королевы из пьесы на исторический сюжет. Да, вот адрес. Миссис Рэндалл – мисс Кейт Делмейн, 14, Селберн-стрит, Челси.

– Спасибо, Мордаунт, – ответил Фонс, вручая ему соверен, – не хочу тратить ваше драгоценное время задаром.

– Ладно, Фонс, ведь время – деньги, не так ли? – и, приятно улыбнувшись, агент опустил монету в карман.

ГЛАВА 11

Фонс скромно позавтракал в очень старом кабачке «Петух» и, отдохнув минут пятнадцать, которые он провел в размышлении за папиросой, нанял экипаж и отправился на Селберн-стрит. Кэбмен отыскал ее после некоторых усилий в лабиринте неприглядных улочек между Кингз Роуд и Темзой, к западу от краснокирпичных коттеджей Чейна и вдали от живописной и модной центральной части Челси, в пустыне, застроенной восьмикомнатными домами с цинковыми крышами, крошечными палисадниками, пологими ступеньками крылец, немытыми окнами и канавами, в которых играли ребятишки. Это был один из тех унылых районов, которые угнетающе действуют на постороннего, вызывая у него жалость, граничащую с отчаянием, и где, тем не менее, живут достойные, трудолюбивые люди, как-то ухитряющиеся не унывать и веселящиеся на Рождество за своим рождественским пудингом. Они любят своих домочадцев, как Крэтчит,[33] и вовсе не склонны проклинать судьбу и кончать счеты с такой жизнью.

Дома на Селберн-стрит были примерно такие же, как большинство других в районе, но немного побольше. Дверь в доме № 14 открыла сама хозяйка. Она не знала, да, по-видимому, и не любопытствовала знать, дома ли миссис Рэндалл или ушла, но тем не менее направила посетителя в комнаты по фасаду первого этажа и позволила узнать это самому.

– У нее есть свой ключ от подъезда, – объяснила леди, – и я не всегда слышу, как она приходит.

Фонс поднялся по лестнице и вежливо постучал в дверь.

– Войдите, кто там, – ответил голос, беспокойный и в то же время меланхолический.

Густой табачный дым приветствовал Фонса, открывшего дверь, и женщина, сидевшая у окна, выбросила на улицу окурок.

– Это ты, Джим? – спросила она невыразительным, тусклым тоном, все еще глядя в окно, но, повернувшись и увидев незнакомца, вскрикнула, и в этом крике послышались удивление и страх.

– Что вам надо? – резко осведомилась она, и Фонс заметил, что рука, ухватившаяся за спинку стула, немного дрожит.

«Нервы не в порядке. Обычная история», – подумал Фонс. «Вино и наркотики, к чему обычно прибегают неудачники».

– Я позволил себе прийти к вам по делу, миссис Рэндалл, – ответил он, – не испросив предварительно разрешения. Но, так как это дело может оказаться выгодным – и очень выгодным – для вас, я надеюсь, вы мне простите эту вольность.

– Кто вы? – спросила она очень раздраженно. – Не желаю слушать, что вы там болтаете. Кто вы такой?

Мордаунт был прав. Она превратилась в руину. Но это были прекрасные руины. Краски выцвели, щеки ввалились, взгляд был затравленный, но правильные черты лица еще хранили прежнюю красоту. И Фонс видел, что раньше она действительно была прекрасна. И даже сейчас – в хорошие минуты она могла удивительно напоминать леди Перивейл. А ростом, фигурой, постановкой головы, формой шеи она была так на нее похожа, словно они были сестры-близнецы.

Очевидно, ей многое пришлось пережить после поездки в Алжир, и – очень тяжкие дни. Весь ее облик носил отпечаток бедности, о том свидетельствовали броский, но дешевый утренний пеньюар и бедно обставленная гостиная.

– Пожалуйста, не волнуйтесь, мэм. Мое дело не связано ни с чем неприятным для вас.

– Я желаю знать, кто вы и что вы, – ответила она все с тем же крайним раздражением, но и со страхом, – почему вы имели наглость войти ко мне, не прислав предварительно визитную карточку? Вы думаете, если я живу в дешевых меблированных комнатах, то я уже не леди?

– Ваша хозяйка направила меня сюда, иначе я бы не позволил себе этого. Мое имя, – и он протянул ей визитку, которую она нетерпеливо выхватила из его руки и, нахмурившись, прочла – Я представляю интересы дамы, чье положение в обществе пострадало от внешнего сходства с вами.

– Что это значит?

– В феврале вы ездили в Алжир с полковником Рэнноком.

Лицо ее побледнело, дыхание участилось.

– Да, но что из этого следует?

– Вас видели вместе друзья моей клиентки и приняли за нее и, как следствие, возникла скандальная ситуация, которая серьезно повредила репутации этой дамы. И теперь, в случае если в суде возникнет дело о клевете, а оно, по всей вероятности, возникнет из-за вышеупомянутой ситуации, от вас зависит исправить положение, выступив свидетельницей и заявив, что это вы путешествовали с полковником Рэнноком в Алжире, на Корсике и по Сардинии прошлой зимой. Леди будет присутствовать на суде, и сходство между вами поможет развеять ошибочное мнение.

– Для начала, видела я вас и вашу даму-клиентку в…, – отвечала в ярости хористка. – Удивляюсь вашей наглости: придти к леди и просить ее свидетельствовать против самой себя! А теперь можете испариться, мистер Фонс, – сказала она, взглянув на карточку. – Мне с вами говорить больше не о чем.

– О нет, вам есть о чем со мной побеседовать, миссис Рэндалл. Вы просто должны узнать, какую компенсацию получите в обмен на помощь в этом маленьком дельце.

– Не верю ни одному вашему слову и очень хочу, чтобы вы закрыли за собой дверь с той стороны.

– Ну, ну, мэм! Разве это разумно так сердиться на человека, который пришел предложить вам очень выгодную сделку?

– Что вы понимаете под словом «выгодная»?

– Я имею в виду следующее: если дело о клевете окончится успешно вследствие вашего участия как свидетельницы и вы присягнете, что были с Рэнноком с начала и до конца того маленького путешествия, я готов заплатить вам сто фунтов. Сто фунтов за одно утро работы! Не так уж плохо, а?

Она уже не была бледна. Внимательно рассмотрев дружелюбное лицо Фонса, она, казалось, успокоилась.

– Садитесь, – пригласила она и тоже села напротив, опершись локтями на стол и положив на руки подбородок. Он заметил на руке обручальное кольцо и еще два-три кольца, черепаховое и с гранатами на левой руке. Время ее расцвета было позади, и радужные перспективы, сопутствующие молодости, тоже канули в вечность.

– Сто фунтов это немного, если ваша клиентка богата, – сказала она. – Конечно, я догадываюсь, кто эта дама, это леди Перивейл. Мне говорили, что я очень на нее похожа. Если так, то она может заплатить и две сотни с такой же легкостью, как одну. Я не стану рассказывать всем на суде о своей жизни и приключениях за меньшую сумму.

– У вас суровый характер, миссис Рэндалл.

– Жизнь тоже обошлась со мной сурово, мистер Фонс. Не могу отрицать, вы сами видите, в какой нищенской дыре я живу. А я не привыкла к этому. Я жила как настоящая леди с восемнадцати лет, и эти отвратительные меблирашки действуют мне на нервы. Вот почему я была с вами груба, когда вы вошли, – заключила она с небольшим смешком, который показался ему не совсем искренним.

– Хорошо, миссис Рэндалл, если вы окажете услугу моей клиентке, я уверен, она щедро отблагодарит вас.

– Но пусть заплатит двести монет, и ни пенсом меньше, прежде чем я стану давать показания.

– Ну, хорошо, посмотрим. А пока, в надежде на будущее, извольте принять эту мелочь, – ответил Фонс, вручая ей десятифунтовую бумажку. Он бы дал больше, будь окружающая обстановка получше, но он рассудил, что комнаты ее стоят всего десять шиллингов в неделю, и, по-видимому, она дошла до крайней нужды, поэтому может сразу же все истратить…

– Благодарю, – сказала она, пряча бумажку в потертый кошелек, но наметанный глаз Фонса уже оценил все его содержимое: шесть пенсов и несколько медяков.

В эту минуту дверь внезапно отворилась, и Фонс, сидевший напротив, успел заметить, что открыл ее мужчина, который при виде Фонса быстро ее захлопнул и сбежал по лестнице. Фонс вскочил и увидел в окно посетителя, вышедшего из дома. То был высокий мужчина, широкоплечий, с бычьей шеей, пестро одетый, и за ним по пятам следовал фокстерьер.

– Сожалею, что спугнул вашего друга, – сказал Фонс.

– Пустяки! Придет в другой раз, если захочет увидеться, – равнодушно ответила миссис Рэндалл.

Она снова побледнела, как при упоминании имени Рэннока, и в глазах появилось мрачное выражение. Вряд ли она рассчитывала услышать от этого посетителя что-нибудь приятное.

– Кто-нибудь из старых друзей?

– Ну да, о, Господи, достаточно старый. Знаю его чуть не с детства.

– Но, наверное, он не относится к числу друзей любимых?

– У меня вообще нет таких, – оборвала она его. – Единственное Мое желание – жить одной, чтобы меня никто не беспокоил.

– Такое желание нельзя назвать неразумным, мэм. А теперь, не будете ли вы столь добры, не подарите ли мне свою фотографию, которая вам самой кажется наиболее удачной?

– Значит, не сегодняшних времен, – ответила миссис Рэндалл. – Теперь они, правда, убирают морщины, но не могут скрыть отвисший подбородок. Пожалуйста, я дам фотографию, если хотите. У меня их много. Когда я выступала на сцене, фотографы приставали, как чума, и еще когда я разъезжала в экипаже по Лондону и сама правила лошадьми. Но теперь меня больше не беспокоят. Теперь на рынке другие лица.

– И ни одного красивее вашего, мэм.

Она с усилием вытащила ящик из рассохшегося комода красного дерева и достала с дюжину карточек кабинетного размера. Фонс отобрал две лучшие и вежливо поблагодарил за любезное одолжение.

– У вас есть мой адрес, миссис Рэндалл, – сказал он, вставая и берясь за шляпу, – дайте мне знать, если перемените место жительства.

– С десяткой в кармане я этого сделать не могу, но, во всяком случае, еще неделю-другую смогу продержаться без работного дома.

– Кстати, вы не могли бы мне сказать, где теперь находится полковник Рэннок? – спросил Фонс, пожимая ей руку.

И он почувствовал, как она похолодела. Да, она любила Рэннока, – подумал он, – любила и гневается за то, что он ее оставил.

– Нет, не могу, – ответила она, глядя на него пристально и опять побледнев.

– Мне сказали, что он уехал в Сан-Франциско, через Нью-Йорк, а затем должен был проследовать на Аляску, на золотые прииски.

– Да, я тоже думаю, что он туда уехал.

– А когда он уехал?

– В марте, но я не помню, какого числа.

– А вы не помните, откуда он уехал в Америку, из Ливерпуля или Саутхэмптона?

– Я ничего о нем не знаю с тех пор, как он уехал из Лондона.

– Хорошо, миссис Рэндалл, я дам вам о себе знать, и скоро. До свиданья.

Фонс ушел, удовлетворенный успешным визитом. Теперь все пойдет как по маслу. Требуется только клеветническая публикация, на основании которой можно возбудить дело, а за ней дело не станет, как он и обещал леди Перивейл.

Да, он чувствовал удовлетворение. И в то же время впал в глубокую задумчивость. Было нечто, чего он не понимал в ее поведении: это странное смешение гнева и страха, испуганное выражение лица, бледность, появлявшаяся всякий раз, когда речь заходила о Рэнноке. Во всем этом было что-то нехорошее, она что-то скрывала, отчего само имя Рэннока вызывало у нее испуг.

Фонс внимательно изучал ее лицо в те четверть часа, что они провели tête-à-tête и не думал, что она дурной человек с криминальной точки зрения. Он не думал, что она его обманула или слукавила. Если с Рэнноком случилось что-нибудь плохое, то не она содеяла зло. В конце концов испуг и возбуждение могут быть отнесены на счет скверного состояния нервов и вспыльчивости, присущей женщине, которую страстно любили, а потом так плохо с ней обошлись, оставив прозябать в бедности, и это совершил человек, которого она тоже любила. Возможно, выражение лица, которое он принял за испуг, было вызвано вовсе не страхом, а обидой.

Фонс телеграфировал леди Перивейл, прося о свидании и явился в Раннимейд Грейндж на следующий день к вечеру. Он не видел миледи после их первой встречи и был удивлен переменой в ее внешности и манере себя держать. Прежде она была сама мрачность, а сегодня излучала радость. Исчезли нервная раздражительность и яростное негодование. Теперь она говорила о своих неприятностях в деловом тоне и как о нелепой случайности.

«Что-то произошло с тех пор, как я ее видел, что-то, изменившее все течение ее жизни», – подумал Фонс. Через несколько минут он проницательно догадался о причине, когда леди Перивейл попросила сделать его сообщение в обществе друга, чьему суждению она доверяет, и в комнату вошел Артур Холдейн.

– Это мистер Фонс, – сказала Грейс таким тоном, что стало ясно: она все рассказала о сыщике своему другу, но двое мужчин просто вежливо поклонились и взглядом не намекнув, что уже встречались.

Фонс рассказал леди Перивейл, что нашел женщину, похожую на нее, и что она даст свидетельское показание в должный срок.

– Она не побоится придти и признать, что путешествовала с полковником Рэнноком по Алжиру? – удивилась леди Перивейл.

– Нет, не побоится, при условии, что получит достаточное вознаграждение. Она готова сказать правду – и к черту стыдливость! – за две сотни фунтов.

– Дайте ей в десять раз больше, если ей нужны деньги! – вскричала леди Перивейл. – Но что нам делать, если никто не захочет меня оклеветать? Господа Россеты прислали несколько вырезок из газет, написанных в очень наглом тоне, но, боюсь, этого вряд ли достаточно, чтобы обращаться с ними в суд.

По просьбе Фонса она достала две газетных вырезки на рыхлой зеленоватой бумаге.


Из «Утреннего вестника»:

«Леди Перивейл, чьи небольшие званые обеды после оперных спектаклей были столь популярны в прошлом сезоне, в этом году совсем отказалась от развлечений. Она живет в своем доме на Гровенор-сквер, но проводит лето в строгом уединении. Ее можно видеть по утрам, когда она ездит верхом заодно с «печеночной бригадой», иногда, во второй половине дня, ее экипаж появляется на променаде в парке, но она не принимала участия ни в одном из празднеств сезона, факт, который подал основание для досужей болтовни в самых тесных кругах избранного общества».


Из рубрики Миранды «Сливки общества» в газете «Геспер»:

«Среди красавиц, блиставших на балу леди Морнингсайд, леди Перивейл блистала своим отсутствием, хотя в прошлом сезоне она была такой заметной фигурой в кружке Морнингсайдов. В чем причина нынешней застенчивости молодой и богатой вдовы, которая была царицей моды в прошлом году?..»


Были среди вырезок и другие, такого же смысла, тона и содержания.

– Вы правы, леди Перивейл, – сказал Фонс, после сосредоточенного их прочтения, – они недостаточны. Надо подождать, пока не появится что-нибудь более подходящее.

– А как вы думаете, кто-нибудь захочет меня оклеветать?

– Я почти уверен, что в ближайшие несколько недель вы обратитесь в суд с жалобой на распускаемые в обществе клеветнические слухи.

– И, надеюсь, я буду иметь удовольствие отстегать кнутом писаку, а заодно издателя, который опубликует эту ложь! – горячо откликнулся Холдейн.

– Нет уж, пожалуйста, не надо, – вскричал Фонс, – ничего подобного не следует делать. Необходимо, чтобы леди Перивейл была оскорблена публично, чтобы она могла быть так же публично оправдана. Для этого обязательно появление в суде женщины, которую ошибочно приняли за миледи, только это придаст слухам необходимое качество скандала. Поэтому я должен вас просить, чтобы автор заметки, направленной против леди Перивейл, никак не пострадал лично.

Холдейн промолчал. У него чесались руки – так хотелось испробовать силу толстой палки или кнута на спине писаки-негодяя. Он бы очень много дал, чтобы установить источник злопыхательской сплетни, которая преследовала любимую женщину и заставила даже его, обожающего поклонника, сомневаться в ее чистоте, а сейчас он очень стыдился того, что его вера в нее могла быть поколеблена.

О, если бы нашелся кто-то, кого можно было бы назвать, причинив ему острую физическую боль, и принести этого козла отпущения в жертву его собственным угрызениям совести!

ГЛАВА 12

Да, вся жизнь Грейс Перивейл переменилась. Острый глаз Джона Фонса не ошибся и в данном случае. Леди Перивейл в Раннимейд Грейндж очень отличалась от той женщины, с которой он разговаривал на Гровенор-сквер.

Счастливая любовь не оставляет в сознании женщины места для тревожных мыслей, и в тот час, когда Грейс убедилась, что Артур Холдейн – ее верный и преданный возлюбленный, она стала забывать тех друзей, которые покинули ее, а прежде это стоило ей многих болезненных переживаний. Она уже не сердилась, ведь теперь былые друзья стали ей безразличны. Внешний мир, мир Мейфера и Белгравиа, с его нечистыми интересами и мелкими амбициями, мир южноафриканских миллионеров и новоиспеченной знати, мир, в котором все обитатели светских гостиных были в курсе дел друг друга, и в каждом, у кого не было миллионов, подозревали чуть ли не банкрота, эти сливки общества, этот сверхутонченный и загнивающий мир, слепящий и притягивающий своим ненатуральным блеском, казался теперь таким далеким от всего, что делает человека счастливым. Грейс и думать не хотелось об этом мире. Теперь мир Грейс был ограничен самыми тесными пределами. Он начинался и кончался поэтом, критиком, писателем, чьи мечты, мысли, суждения и надежды заполнили ее собственное сознание. Он стал ее миром, Артур Холдейн, литератор, за которого она должна была выйти замуж сразу же, как только нелепое скандальное происшествие попадет на свалку забытых миром событий.

Все слова были, наконец, сказаны, слова, которые он таил в сердце еще два года назад, когда ее красота впервые осветила, как внезапно проглянувшее солнце, серую повседневность его жизни и когда он узнал, что, кроме внешней красоты, Грейс обладает умом и сердцем.

Он тогда сумел сдержать себя и наслаждаться ее обществом под маской безразличия. Тому была причина, и не одна. Первая – она была богата, о ней говорили как о заманчивом призе на брачных бегах. Вторая – из-за ревности, смешанной со страхом, что броские таланты Рэннока и его обаяние уже завоевали ее сердце.

– Ну, как я мог надеяться, черствый сухарь-писака, одержать верх над человеком, о котором говорили, что перед ним невозможно устоять? – спросил он Грейс, когда она упрекнула его за отчужденность и холодность в тот первый год их знакомства.

– Черствый сухарь-писака создал самый патетический роман за всю вторую половину столетия. Каждая слеза, что я пролила над «Мэри Дин», делала мне автора книги все ближе и ближе. Конечно, не хочу притворяться: если бы этот человек был толст и стар, как Ричардсон, я не влюбилась бы в него. Но даже в этом случае я бы высоко ценила его общество, как молодые женщины в те времена ценили маленького, толстого типографа. Я бы тоже домогалась его общества и жадно ловила всякое его слово.

– Не каждому писателю выпадает такая удача, – ответил Холдейн. – Думаю, я первый после Бальзака, кому его роман позволил снискать любовь, венчающую всю жизнь.

Что могло быть прекраснее этого райского уголка в излучине Темзы в чудесные августовские дни? Другие мужчины уже поглядывали на Север, в Шотландию, приготовив собак и ружья, только и поджидая того дня, когда можно будет отправиться на охоту, но Артур Холдейн, тоже стрелок не из последних, получивший приглашения по крайней мере из полудюжины загородных усадеб, вел себя так, будто не знал, как обращаться с ружьем. Заядлый горожанин, никогда не расстающийся со своей лондонской окраиной, не мог быть счастливее его, наслаждавшегося своим речным бездельем, когда крокет – самое волнующее состязание, а кипячение чайника на костре – увлекательнейший вид спорта. Летние дни, золотистые вечера никогда не казались ему слишком долгими, и пурпур заката всегда вызывал удивление своей внезапностью.

– Наверное, вы жаждете пострелять, – сказала как-то вечером Грейс, – и, наверное, готовы возненавидеть меня за то, что я вас держу около себя без дела. Я рада, что вы охотитесь не за болотной дичью, потому что боюсь болот с тех пор, как бедный Гектор простудился насмерть в один из ужасных августовских дней. Но почему бы вам не поехать к друзьям в Норфолк и не поохотиться на куропаток?

– Вы очень добры и заботливы, но мои норфолкские друзья всегда были немного скучны, а теперь вообще станут невыносимы, удерживая меня вдали от вас.

– Это, конечно, очень льстит моему тщеславию. Но я вовсе не хочу привязать вас к своей юбке.

– Я вам скажу, если появится такая опасность. Но, как бы то ни было, я не собираюсь уезжать далеко от Лондона, пока ваше дело не будет решено в суде.

Они надеялись, что еще до наступления поздней осени все кончится, и тогда они отправятся в Каир – самое подходящее место для этого времени года, а из Каира, возможно, поедут в Индию. Им хотелось вместе постранствовать по дорогам широкого мира. Однако и сейчас, на берегу Темзы, среди цветущих клумб под плакучими ивами, на лужайках Раннимейд Грейндж жизнь была так хороша, что они редко покидали эти прекрасные места, удаляясь от них не больше, чем на милю. Влюбленные подобны детям, играющим в саду и мечтающим о днях, когда они вырастут и поплывут в голубых небесах на воздушном шаре туда, где небо сходится с землей.

Грейс, находясь в стране счастливых грез, не раз оглядывалась назад и вспоминала год, предшествовавший скандалу, когда человек, который был страстно влюблен в нее, казался ей холодным и чужим. И только по той настойчивости, с которой он искал ее общества, и тому удовольствию, с которым, зная ее любовь к чтению, рекомендовал ей то или иное произведение из лучшего, что было в современной литературе, леди Перивейл могла теперь судить, что его дружба была чем-то большим, чем просто восхищение, испытываемое каждым интеллигентным человеком при виде молодой, красивой и также интеллигентной женщины. Но, как бы ни восхищался Холдейн красотой, начиная с ее духовной сущности в картинах Берн-Джонса и кончая самой земной ее ипостасью, олицетворяемой римской цветочницей на ступеньках церкви Святой Троицы, его чувства никогда бы не были покорены красотой в сочетании с глупостью. Он был человеком, для которого общность мыслей являлась необходимым элементом любви. И в Грейс Перивейл он обнаружил и ум, и воображение, родственные его собственным мыслям и мечтам. Он находил совершенное счастье в ее обществе. Но тогда он был счастлив стать ее другом и не торопился признаться в любви, полагая, что в будущем, близко узнав его характер и душу, она правильно истолкует его чувства и побуждения.

А затем он испытал жестокий удар, когда, после мучительной ревности, заставившей его думать, будто она предпочитает ему полковника Рэннока, он услышал рассказ об их путешествии по Югу.

Он яростно опровергал клеветнические слухи. Если действительно правда, что ее видели в обществе Рэннока, то как можно, зная ее, хоть на мгновение усомниться в законном праве полковника на ее общество. Значит, они без огласки поженились, но, по какой-то известной только им двоим причине решили отложить обнародование сего свершившегося факта.

Но над этой яростной защитой и над его «простодушием» смеялись.

– Неужели вам не приходилось слышать о женщинах, забывших приличия? – спрашивали друзья. – Неужели, долгие годы живя в цивилизованном обществе, вы не знаете, что женщины способны на самые неожиданные поступки? Неужели вам никогда не приходилось слышать, что наиболее утонченные женщины, получившие самое лучшее воспитание, имеют пристрастие к бутылке и спиваются насмерть? И неужели вам не доводилось знать об ангелах домашнего очага, преданных женах и матерях, которые после двадцати лет почтенного и добродетельного супружества бежали из дома с учителями пения собственных дочерей? А с богатыми женщинами это случается чаще, чем с другими. Их развращает само их богатство. Эти маленькие Клеопатры мечтают о безумной страсти какого-нибудь Цезаря или Марка Антония.

В тот лондонский сезон не было новости более ошеломительной, чем эти слухи о леди Перивейл. Ими его потчевали в каждом доме. Молодые женщины говорили о событии намеками, разыгрывая наивное удивление: «Что это за история, о которой все говорят?» Они делали вид, будто совершенно не понимают, что все это значит, но «мама решила больше никогда не встречаться с леди Перивейл. Поэтому, надо полагать, произошло что-то совершенно ужасное, учитывая, с какими людьми мама видится и кого приглашает к себе каждый сезон. Наверное, произошло нечто похуже того, что, по слухам, случилось с леди Такой-то или даже с миссис Как-ее-там зовут».

Холдейн слушал подобные разговоры и чувствовал, как у него леденеет душа. И тогда он решил отдалиться от женщины, которую любил, испытывая страх и сомнения и ожидая, чем все закончится. «Если этот человек появится снова в обществе, значит, всему конец», – размышлял он.

Каждый вечер из своей квартиры на Джермин-стрит он шел на Гровенор-сквер и часами мерил шагами тротуар поблизости от ее дома, так, чтобы видеть ее окна. Он избегал домов, где шумело веселье, с опущенными занавесями и группами зевак около, полицейскими и рассыльными. Он видел освещенные окна утренней комнаты и – иногда – грациозную тень, скользившую по гардине, и знал, что она дома, и одна. Ни разу мужской силуэт не появлялся между лампой и окнами. Бывала раз или два в неделю Сьюзен Родни. Иногда он видел, как в одиннадцать вечера Сьюзен уезжает в наемном экипаже. И ни разу не было человека, которого он боялся увидеть. Ни разу этот человек не переступил ее порог.

А потом в клубе ему сказали, что Рэннока нет в Лондоне. Он вообще словно канул в воду. Говорили, что он отправился в Америку, но это было только предположение. Холдейн был на грани отчаяния. То было время убийственных сомнений, сменявшихся душераздирающими угрызениями совести. Однако все это осталось теперь позади, и жизнь превратилась в блаженную грезу о том уже скором дне, когда Грейс Перивейл будет его женой, и вечерние тени уже не разлучат их, и ночь перестанет мучить одиночеством.

Сьюзен Родни была идеальной «третьей лишней» для влюбленных, так как "у нее было много собственных интересов и занятий. Все свободное время она отдавала сочинению оперетты, чем занималась уже не первый год, с очень слабой надеждой на то, что когда-либо удастся ее поставить, может быть, в Брюсселе или во Франкфурте. О Лондоне она почти не смела мечтать.

Поглощенная композицией очередного восхитительного квинтета или хора, Сью бывала с влюбленными только тогда, когда они этого хотели, но они хотели этого очень часто, потому что ясное и веселое расположение ее духа гармонировало с их ощущением счастья. Она им обоим нравилась, и оба были уверены в искренности ее симпатии к каждому из них.

Как-то, когда они опять сидели в саду tête-a-tête, зашел разговор о знаменитом романе Холдейна, единственном его произведении, принесшем ему признание у читателя, и Холдейн признался, что почти кончил новый.

– Я начал его только в мае, когда меня мучила бессонница. В голове у меня кишели одни скорпионы, как у Макбета, и, казалось, я сойду с ума, если не вызову перед собой на свет божий эти тени невидимого мира и не проанализирую их природу. Эта печальная книга о самой горькой иронии судьбы, и в лучшие дни английской литературы, во времена Скотта или Диккенса и Теккерея, у нее не было бы шанса быть прочитанной многими. Но мы, теперешние, все это изменили. Теперь пришла пора жестоких книг. Большинство из нас превратили свои перья в скальпели. Думаю, и моя достаточно сурова, чтобы прийтись по вкусу обществу.

– Но в ней нет ничего, что затрагивало бы вашу или мою жизнь? – спросила с некоторой тревогой Грейс.

– Нет, нет, нет. И намека на это. Я писал роман в то время, когда пытался забыть вас, и тем более стремился забыть самого себя. И тени, о которых я говорю, не напоминают нас с вами ни в малейшей степени. Это неприятная книга, исследование людской низости и несчастий, которые ограниченные люди навлекают сами на себя, несчастий будничных, серых, словно пепел. И они все нарастают, углубляются и в конце концов приводят к кровавой развязке. Но там есть один лучик света, один действительно хороший человек, городской проповедник низкого происхождения, некрасивый, нигде не учившийся, но человек, много читавший, подобный Христу. Я бы сжег роман, если бы не он. Он пришел на помощь мне и моему роману, когда я погружался в бездну отчаяния.

– Вы так говорите, словно не вы его создатель, не вы творец романа, словно у вас не было власти над персонажами.

– У меня не было такой власти, Грейс. Они приходили ко мне, таинственные, как тени во сне, и это я был в их власти. Я не мог сам создавать их и не мог менять.

Ей хотелось, чтобы он прочитал ей роман прежде, чем отправит в печать, но это было как раз то, что он никак не мог сделать. Он не в состоянии был читать вслух собственные слова.

– Я возненавижу свое сочинение, – ответил он. – Каждая неловкая фраза, каждое банальное слово сразу же бросятся в глаза и будут меня бесить. Я лучше принесу вам первый оттиск, сразу из-под пресса, и когда вы прочтете, то скажете, стоит ли мне стараться написать еще что-нибудь.

– Но вы напишете другой роман, и еще, и так далее, – весело ответила она. – Вы подарите мне второй мир, населенный странными или прекрасными созданиями, негодяями, такими же грандиозными, как мильтоновский Сатана, или столь же невинными, как его Ева. И моя жизнь в мире вашего воображения будет такой же интенсивной, как ваша собственная. Вы подарите мне второе существование, лучшее, чем реальная повседневность. Вы будете рассказывать мне о созданиях вашего ума и фантазии, правда, Артур? По мере того, как они будут воплощаться.

– Боюсь, что я не смогу от этого удержаться в обществе моей духовной половины.

– Но вашей духовной половине это никогда не наскучит, сколько бы вы о том ни говорили.

– Вы думаете? Могу представить себе, как искусство мужа становится невыносимо скучным для жены.

– Но не в том случае, если она любит его и его искусство.

– Ах, в этом-то вся суть дела!

Леди Перивейл вернуло к действительности из мира теней очень материальное вторжение Джона Фонса. В этот душный влажный день он приехал без предупреждения и нашел ее в саду вместе с мистером Холдейном и мисс Родни. Они сидели за столом, усеянном новыми журналами и книгами старых поэтов в тех миниатюрных изданиях, которые так легко всюду носить с собой и трудно не читать.

– Я решил, что могу рискнуть явиться неожиданно, – сказал Фонс, – так как у меня есть очень важные новости для вас, миледи.

– Неужели!

– Клеветническая заметка, наглейшая клеветническая заметка, – ответил Фонс, доставая из кармана газету.

– Где! Где! В какой газете? – возбужденно восклицали Грейс и Сью.

– Странно, однако, напечатано в самой респектабельной светской газете, хотя и довольно ограниченным тиражом, – отвечал Фонс, – в газете, которая, насколько мне известно, еще никогда никого не задевала таким образом. Это в «Бонтон и Крикет Ревью», она печатается в Кенсингтоне и распространяется, главным образом, в южном Лондоне.

Он вручил газету леди Перивейл, которая поспешно листала ее, но была слишком возбуждена, чтобы читать вслух.

Да, это была очень уважающая себя газета, она сообщала о танцах в Тутинге, домашних спектаклях в Норвуде, а также в домах на Талс-Хилл, описывала платья и шляпки, давала рецепты кремов и варений, которые делаются без добавления вина. Здесь были также советы, как красить волосы в золотистый цвет и чистить лайковые перчатки. Целые страницы были посвящены придворным новостям и урокам игры в крикет. Присутствовал здесь и обязательный рассказ из ультра-светской жизни. Можно было также прочитать о буднях музыкальной знаменитости. Одним словом, здесь были все приятные и приличные новости, что и должны были присутствовать в светской газете. И здесь же, среди всей этой вящей респектабельности, словно отвратительный прыщ на красивом лице, бросались в глаза три зловредных абзаца о путешествии вдвоем леди Перивейл и полковника Рэннока. В первом абзаце описывалось удивление друзей леди при встрече с ней, путешествующей с человеком сомнительной репутации. Во втором обсуждался вопрос, почему бы при свободе нравов, что дарована концом века, светской женщине и не позволить себе путешествие с любым джентльменом, без опасения вызвать скандал в обществе. Третий абзац, самый грубый по тону, заканчивался куплетом из Попа.[34]

Пусть супруга Цезаря чиста, как первый снег,
Мне с любимым слаще жить в царстве пылких нег.

– Какая гадость! – воскликнула Грейс, вспыхнув до корней волос и с яростью отшвырнув газету прочь.

– И вы не советовали мне пускать в ход кнут против негодяя, который это написал, – сказал Холдейн, прочитавший все три абзаца через ее плечо.

– И сейчас не советую, – категорически ответствовал Фонс, невольно отстраняясь от него. – Нам нужно было клеветническое заявление, заявление грубое, и мы его получили. Теперь мы возбуждаем дело против владельца «Бонтон». Но это не значит, что мы должны совершать ошибку и сразу же оскорблять его. Нет, сэр, мы подадим в суд на владельца, издателя и редактора «Бонтон» и будем настаивать на примерном возмещении убытков.

– Убытков! – вскричала Грейс. – Неужели вы полагаете, что мне нужны деньги этого отвратительного субъекта?

– А может быть, подать в уголовный суд и спровадить негодяя в тюрьму? – спросил Холдейн.

– Не думаю, сэр. Адвокаты миледи и господа Хардинг и K° вплотную занимаются делом вместе со мной, и мы пришли к заключению, что уголовный процесс нежелателен.

– Но почему публикация появилась спустя столь долгое время после возникновения слухов?

– Очень существенный вопрос! – сказал Фонс. – Видите ли, слухи в фешенебельном обществе не скоро пересекают Темзу и просачиваются в Тутинг. Владелец, он же издатель, живет в Тутинге, и, наверное, для него эти клеветнические слухи явились новостью. Я рад, что он не услышал их раньше, иначе у нас не было бы времени подготовиться к ведению этого дела как следует.

Мисс Родни подняла с земли «Бонтон» и, нахмурившись, стала читать злокозненную заметку.

– Ну, как ты можешь только смотреть на эту мерзость? – закричала Грейс, выхватывая у нее газету. Она скомкала ее и бросила шарик пуделю, который стал носиться с ним по лужайке, а затем лег и разорвал его на мелкие клочья.

– По счастью, это не единственный экземпляр, леди Перивейл, – заметил Фонс.

ГЛАВА 13

Одним из самых интересных в эту зиму в суде было дело «Перивейл против Брауна Смита» с требованием возмещения убытков в 10.000 фунтов стерлингов на основании грубой клеветнической публикации в газете, коей издатель и собственник, он же ответчик Браун Смит, заявил, что может доказать справедливость публикации.

Стало известно, что он собирается вступить в серьезную схватку, представив свидетелей, которые встречали даму и джентльмена во время их путешествия и выдававших себя за мистера и миссис Рэндалл.

Судебное заседание началось в конце ноября, за несколько недель до Рождества, когда в городе наблюдалось большое стечение народа. Было много случайных приезжих, поэтому в зале суда среди любопытствующих зевак было немало знакомых меж собой людей, и всем в глаза бросились две фигуры, известные в маленьком мирке Белгравиа и Мейфера; леди Морнингсайд, чья солидная особа, облаченная в черный шелк и шиншилля, занимала довольно широкое пространство в ряду мест для привилегированных зрителей, и ее худощавый, жилистый, очень почтенный супруг, чья изборожденная непогодой физиономия, аккуратно подстриженные усы, острый взгляд, особого покроя сюртук и вельветовые брюки выдавали в нем заядлого спортсмена.

В туманном воздухе поблескивали пенсне и театральные бинокли, направленные, главным образом, в одну сторону – туда, где сидела леди Перивейл в скромном черном платье и в токе из русских соболей. Она сидела в центре зала, а рядом с ней был Артур Холдейн.

Монокли и пенсне тихо обменивались мнениями относительно леди и ее спутника:

– Она красива, как всегда. А рассказывали, что она ужасно постарела. Довольно смело с ее стороны возбудить такое дело, не правда ли?

– Да, довольно опасный шаг, полагаю.

– О, у нее адвокатом сэр Джозеф Джолланд, а он всегда выигрывает, когда в деле участвует хорошенькая женщина. Вот увидите, он заставит присяжных лить слезы.

– Держу пари, что первым расплачется вон тот толстяк в углу, согласны?

– Тише, они начинают.

Мистер Уолтем, помощник сэра Джозефа, открыл судебное разбирательство тихой скороговоркой, что вызвало разочарование среди живописного цветника шляпок. Они решили, что ничего интересного не предвидится. Но затем зал вздрогнул от волнения: поднялся сэр Джозеф Джолланд во всем своем величии и могуществе, поправил пенсне, вынул несколько страниц из папки и торжественно приступил к делу, неспешно знакомя присутствующих с сутью дела. Глубокий, мрачноватый голос его заставил все эгретки встрепенуться и все лорнеты, все бинокли обратиться к нему:

«Эта дама, которой нанесено столь грубое оскорбление, чья жизнь незапятнанной чистоты, жизнь, протекавшая в мире возвышенных чувств, в тихой гавани гармоничного брака, эта дама, чья безупречная репутация должна была бы защитить ее даже от легчайшего прикосновения клеветы, стала мишенью для продажного писаки из напоенного ядом листка, именуемого себя газетой. В течение нескольких недель ему было позволено печатать свои отравленные клеветой заметки, вроде бы ничего не значащие, непритязательные, но, без сомнения, бесчестящие прессу, к которой этот листок якобы принадлежит. – Тут он швырнул «Бонтон» перед собой на стол с таким выражением непередаваемого отвращения, словно руки его не могли выносить мерзостного контакта. – Эту даму сделали объектом клеветы, такой нелепой, такой несуразной, что больше удивляешься наглости писаки, нежели его злокозненности. Утверждалось, что женщина из благородной семьи, высокого положения в обществе, чье поведение и регламентировано, и гарантировано всеми теми условностями, которые одновременно являются и ограничением свободы, и привилегией богатства и социального положения, якобы странствует со своим любовником, пренебрегая общественным мнением с откровенным бесстыдством опытной куртизанки».

И далее сэр Джозеф внушительно повествовал в таком же духе, все к месту, в строгой логической последовательности, и ему были отверсты уши всех присутствующих. А затем он вызвал своего первого свидетеля, в лице истицы, Грейс Перивейл.

Свое показание она дала ясно, четко и в совершенном самообладании.

– Вы когда-нибудь путешествовали по Континенту с полковником Рэнноком?

– Никогда.

– Вы бывали в январе этого года на Корсике?

– Нет.

– А в Алжире в феврале?

– Нет.

– Не будете ли столь любезны сообщить, где вы провели весь январь и февраль?

– Я жила на своей вилле около Порто-Маурицио с ноября прошлого года до начала апреля этого.

Больше вопросов у сэра Джозефа не было. Адвокат ответчика заявил свое право подвергнуть допросу свидетельницу. Она стояла, обратив лицо к суду, спокойная, гордая, но смертельно бледная.

– Те заметки, что были напечатаны в… э…, – тут он взглянул на газету, – в «Бонтон» – первые, из которых вы узнали о скандалезных слухах, соединяющих ваше имя с именем полковника Рэннока, леди Перивейл? – спросил он без обиняков.

– Это были первые упоминания об этом в прессе.

– Но для вас эта скандальная история была не новость?

– Нет.

– Вы слышали о ней прежде?

– Да.

– Несколько раз?

– Мне сказали, что это обсуждается.

– И что, ваши друзья верят этому?

– Никто! – с негодованием ответила свидетельница. – Мои друзья не поверили ни единому слову рассказываемой истории.

Она вспыхнула и снова побледнела и невольно взглянула на человека, который был гораздо больше, чем друг, и кто почти поверил клевете.

– Полагаю, вы согласитесь со мной, леди Перивейл, что эта история стала притчей во языцех. Об этом заговорили прежде, чем это светское издание уцепилось за нее.

– Мне не известно ничего о том, что является в обществе притчей во языцех.

– Достаточно, леди Перивейл, – сказал адвокат.

Следующими свидетелями были ее дворецкий и горничная. Они были со своей госпожой в Порто-Маурицио с ноября до апреля и за все это время миледи ни разу не покидала виллы, все двадцать четыре часа в сутки.

Адвокат ответчика допросил и этих свидетелей и предпринял похвальную, но безуспешную попытку высмеять или бросить тень сомнения на ответы старых слуг. Он изо всех сил старался выставить их перед присяжными в невыгодном свете, как зловредных щедрооплачиваемых наемников, готовых ради своей хозяйки даже на клятвопреступление. Адвокат удовлетворил свое профессиональное тщеславие, отпустив две-три остроты, чтобы расположить в свою пользу аудиторию и сумел вызвать один-два смешка в адрес деревенской Абигайль и почтенного лондонского мажордома, но попытка подорвать доверие к их показаниям позорно провалилась.

– На этом, милорд, – сказал сэр Джозеф, обращаясь, к судье, – можно было и покончить дело, если бы не фальшь и глупость клеветы, опубликованной в этом презренном листке. – Тут сэр Джозеф изо всей силы хлопнул ладонью по газете «Бонтон». – И, чтобы опровергнуть ее раз и навсегда, то есть доказать неопровержимо, что леди Перивейл не являлась спутницей полковника Рэннока во время его странствий по Континенту прошлой зимой, я представлю вам особу, которая там с ним была.

И на свидетельском месте появилась мисс Кейт Делмейн, великолепно одетая, как и леди Перивейл, в черное длинное платье и в собольем токе почти такого же фасона. Гул удивления пронесся по залу суда, возбужденное перешептывание и подавленные восклицания, которые клерк, наблюдавший за порядком в зале, поспешил пресечь.

В ноябрьских сумерках свидетельницу можно, было принять за двойника Грейс Перивейл. Кейт Делмейн! Среди людей в париках и мантиях, а также – фешенебельной публики было немало тех, кто помнил ее со времени ее молниеносной карьеры, девушку удивительной красоты, чья ослепительная улыбка сияла на подмостках «Великолепного театра», правда, не больше одного-двух сезонов. Они видели ее, восхищались ею, а потом забыли. И теперь она возникла перед ними как привидение из дней юности.

– Не скажете ли, где вы жили в прошлом феврале, мисс Делмейн? – начал спокойно сэр Джозеф после того, как ее накрашенные губы пролепетали присягу над Библией, – а точнее, с 7-го февраля по 25-ое?

– Я жила в гостинице «Мекка» в Алжире.

– Одна?

– Нет. Со мной был полковник Рэннок.

– А перед этим вы, как будто, посетили Корсику и Сардинию?

– Да.

– Также с полковником Рэнноком?

– Да.

– А в каком качестве вы путешествовали вместе с ним?

Эта фраза вызвала еле слышный ропот, и те из молодых леди, что были помоложе, вдруг обратили сугубое внимание на свои рукавчики и кружевные носовые платочки.

– Мы путешествовали как мистер и миссис Рэндалл, если вам это угодно знать, – ответила мисс Делмейн с вызывающим видом, что могло очень повредить ей во мнении суда.

– Это как раз то, что я хочу знать. Вы путешествовали с полковником Рэнноком в качестве его жены под «боевой кличкой» «Рэндалл»?

– Да.

– Хорошо! Будьте добры, мисс Делмейн, можете вы сказать, где сейчас находится полковник Рэннок?

С самого начала свидетельница давала показания в возбужденной манере, на щеках ее выступили пятна лихорадочного румянца, но то были вовсе не румяна, как полагали молодые светские женщины. Глаза ее неестественно ярко сверкали, великолепные глаза, полыхавшие огнем гнева. Она стояла в горделивой позе, бросая вызов людскому презрению. Но усилие было для нее слишком велико. Она словно в забытьи оглядела зал суда, побледневшее лицо приобрело безжизненный пепельный оттенок, и она упала в обморок прежде, чем успела ответить на вопрос адвоката истицы, вопрос, который, кстати, не относился к сути рассматриваемого дела и мог быть отклонен судьей.

Началась обычная в таких случаях суматоха с водой и нюхательными солями, и свидетельницу вынесли из зала суда.

Потом присяжные удалились завтракать. Живописные шляпки остались на месте, вдыхая соли и одеколон, грызя шоколадки, чтобы заглушить голод и зевая от недостатка воздуха, но они были преисполнены решимости досидеть до конца.

Любопытствующие зеваки были горько разочарованы, когда, по возвращении судьи на место, сэр Джозеф Джолланд известил его лордство, что мистер Браун Смит принес подобающие извинения за оскорбительную публикацию в газете и что его клиентка не имеет желания преследовать его по суду.

Судья выразил величайшее удовлетворение таким развитием дела:

– Если леди Перивейл внесла свой иск с целью очистить свою репутацию от, в высшей степени незаслуженного посягновения, она это снискала совершенно и может позволить себе проявить снисходительность, – с чувством резюмировал его лордство.

Ответчик был обязан опубликовать извинение – и в своей газете, и тех газетах, которые ему назовет сэр Джозеф. Он обязан был также уничтожить все еще непроданные экземпляры своей газеты и затребовать остатки из рук частных распространителей, а также передать сто гиней в пользу того благотворительного заведения, которое ему укажет истица.

И только поверенным леди Перивейл, а также мистеру Фонсу было известно, что ответчику не придется уплатить из своего кармана ни эту сотню гиней, ни судебные издержки, потому что еще до судебного процесса и до появления клеветнической публикации в газете «Бонтон» мистер Фонс перевел значительную сумму на банковский счет мистера Брауна Смита, а само клеветническое сочинение принадлежало совместным усилиям этого самого Фонса и одной из дам-писательниц, подвизавшихся в рубрике «О чем говорят» этого самого «Бонтона».

Недаром Фонс говорил, что когда будет нужно, клеветническая заметка появится, и Фонс, старинный приятель мистера Брауна Смита, и произвел сочинение на свет. Никому от этого хуже не стало, а светское общество было глубоко унижено сознанием, как жестоко и несправедливо судило оно об очаровательной представительнице своих собственных привилегированных кругов. Леди Морнингсайд и ее супруг подошли к леди Перивейл как только судья покинул свое место, и маркиз со старомодной учтивостью, что так напоминала «купидона» Пальмерстона,[35] склонился над рукой Грейс и поцеловал ее: зрелище, которое буквально наэлектризовало всех обитательниц модных шляпок и пенсне.

В этот вечер в дом на Гровенор-сквер хлынул поток визитных карточек и писем от тех самых людей, которые отвергали Грейс, а теперь делали вид, что это она сама от них отстранилась:

«Но теперь, дорогая, после столь храброго акта самоутверждения, надеюсь, вы не собираетесь больше вести затворническую жизнь и вспомните о старых друзьях. Так грустно было видеть, что № 101 необитаем весь сезон, и даже не знать, где вас можно увидеть», – писала в заключение одна из лже-приятельниц. Негодующая Грейс гневно швырнула это и все такие же послания в мусорную корзину.

– И подумать только, они смеют притворяться, будто не знали, что я в городе, когда почти ежедневно я каталась в парке! – воскликнула она.

– Надеюсь, вы удовлетворены, мэм, – сказал Фонс, представ перед леди Перивейл на следующий день после суда.

Никто не видел Фонса в зале, хотя Фонс видел и слышал все, что происходит. Его работа была закончена до начала процесса, и семейным поверенным с Бедфорд Роу достались все похвалы по поводу успешного окончания дела. Все поздравляли леди Перивейл с тем, что их чутье подсказало им пригласить в адвокаты именно сэра Джозефа Джолланда.

– Надеюсь, вы удовлетворены, мэм, – скромно сказал Фонс, когда явился на Гровенор-сквер в ответ на просьбу леди Перивейл посетить ее.

– Я больше, чем удовлетворена вашим умением довести это несчастное дело до конца, – ответила она, – и теперь, надеюсь, смогу обо всем этом забыть навсегда и никогда больше не слышать имени полковника Рэннока.

– Полагаю, что не услышите, во всяком случае, в каком-либо неприятном смысле, – серьезно ответил Фонс.

– Я должна просить вас обратиться к моим поверенным для возмещения ваших профессиональных издержек, мистер Фонс, но я умоляю вас принять вот это в знак моей искренней благодарности за то беспокойство, которое вы себе причинили, и как напоминание о вашем успехе, – сказала Грейс и подала ему конверт.

– Уверяю вас, леди Перивейл, ничего не требуется сверх обычного, положенного в таких случаях гонорара за мое время и беспокойство.

– О, вы должны это взять, чтобы доставить мне удовольствие. Я хочу, чтобы вы помнили: я ценю ваши услуги по более высокой цене, чем положено.

Затем она протянула ему руку на прощание, как тогда, когда они увиделись в первый раз, и его больше тронуло это сердечное рукопожатие, чем ее подарок, а это оказался чек на пятьсот фунтов.

На третьей неделе декабря состоялось очень незаметное бракосочетание в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер в половине девятого утра, и единственными свидетелями были Сьюзен Родни и мистер Джордж Хауэрд, только что вернувшийся из Пекина. Брак был заключен в столь ранний час и так незаметно, чтобы избежать почти неизбежного внимания светских фотографов, так как газетные перья уже известили публику, что свадьба – дело решенное.

Темно-серое шерстяное платье невесты, опушенный собольим мехом дорожный плащ и дешевая черная шляпка ничем не напоминали свадебный наряд. После краткого «походного» завтрака со свидетелями в столовой дома на Гровенор-сквер молодые влюбленные супруги уже в одиннадцать утра отбыли с Чэринг Кросс на Континентальном экспрессе, не вызвав большего любопытства, чем то, коим обычно сопровождается появление красивой, прекрасно одетой женщины, отправляющейся в неотложную поездку и ведущей на поводке самый совершенный экземпляр из породы коричневых пуделей.

Новобрачные обосновались в своем каирском отеле раньше, чем газетные перья узнали о свадьбе.

ГЛАВА 14

В течение четырех месяцев, которые прошли со времени первого визита Фонса к Кейт Делмейн, она же миссис Рэндалл, сыщик не упускал леди из виду, но нисколько не преуспел в установлении с ней более дружеских отношений, хотя не раз облегчал ее жизнь небольшими суммами в счет обещанного вознаграждения. Три или четыре раза он заглядывал в меблированные комнаты на грязноватой улице близ Темзы, и она принимала его вежливо. Он заметил скрытую тревогу под маской напускной беспечности и небрежной манеры обращения, какую-то гнетущую заботу, которая, как ему казалось, имеет иные, более глубокие причины, чем нужда в деньгах или недовольство по поводу затяжной полосы невезения. Не было ничего удивительного в том, что она пребывает в унынии или дурном настроении, но он не мог понять, откуда это постоянное беспокойство и нервная раздражительность в сочетании со страхом.

Он как-то дружески попенял ей на состояние ее нервов и посоветовал обратиться к врачу. Он убеждал ее жить упорядоченно и как можно больше заботиться о своем здоровье, и на это он не жалел десятифунтовых бумажек.

– Я хочу, чтобы вы выглядели наилучшим образом, когда явитесь в суд, – говорил он ей до процесса, – пусть все видят, что вы такая же красивая женщина, как леди Перивейл.

– Он так и говорил, что я не меньше красива, чем она, – ответила Кейт, вздыхая.

– Полковник Рэннок? Он познакомился с вами и восхищался вашей красотой прежде, чем встретился с леди Перивейл, правда? – спросил Фонс, который, по известным ему причинам, очень хотел заставить ее рассказать побольше о Рэнноке, но она резко его оборвала:

– Что было и чего не было – вас не касается. – И опять лицо ее омрачилось, и Фонс все больше и больше убеждался, что мучившая ее тревога так или иначе связана с полковником Рэнноком.

При малейшей возможности он заговаривал о Рэнноке, очень искусно и настойчиво подводя ее к этой теме, и его имя всегда производило на нее угнетающее впечатление. Она говорила о нем неохотно и редко без слез. И однажды она заговорила о нем в прошедшем времени. Такое болезненное восприятие, очевидно, зависело от важных причин.

В эти четыре месяца он, сам ее не выслеживая, ухитрялся знать все о том, где она бывала и с кем встречалась, и установил, что почти единственным ее посетителем был мужчина, которого он видел в свой первый визит, – человек, открывший дверь, заглянувший в комнату и поспешивший убраться при виде незнакомца. Но даже и этот посетитель бывал нечасто, хотя появлялся в разное время дня, что говорило о довольно близких отношениях между ними. Вскоре Фонс узнал, что этот человек – личность, хорошо известная устроителям спортивных состязаний, – боксер Болиско, некогда протеже сэра Хьюберта Уизернси, весьма часто пировавший в очень смешанном обществе, которое встречалось на Эбби Роуд. Болиско тогда был на вершине славы, как раз в то время, когда Уизернси прожигал свою короткую жизнь, что и свело его в могилу тридцати лет. Однако с тех пор боксерская слава Болиско значительно померкла. В трех или четырех встречах он был нещадно и позорно побит, его звезда закатилась, он уже не мог противостоять более молодым и выносливым и теперь выступал на матчах во второразрядных клубах и тавернах. Но одно из таких состязаний окончилось для его противника роковым образом и кое-кто из зрителей обвинял Болиско в беспощадной жестокости к слабейшему, который погиб на ринге. Следователь по предумышленным убийствам не нашел в поведении Болиско состава преступления, однако с тех пор владельцы рингов Болиско не привечали. Со времени трагического состязания прошел уже год. Фонс разузнал и кое-какие подробности о жизни Кейт Делмейн за последние полгода. Например, что она поселилась в меблированных комнатах на Селберн-стрит с начала марта, что приехала туда прямо из «заграницы», а ее сундуки были обклеены иностранными ярлыками: «Аяччо», «Алжир», «Марсель», «Париж», «Кале», что у нее был большой багаж с красивой одеждой и много других носильных вещей, но постепенно большая часть исчезла. Ей случалось уезжать в кэбе с большой коробкой, а через полчаса возвращаться домой пешком, заложив все вещи ростовщику на Кингз-Роуд. Шестнадцатилетняя Бетси, служанка, от которой Фонс, главным образом, и почерпнул эти сведения, очень внимательно следила за всеми поступками обитательницы первого этажа и охотно делилась своими познаниями и впечатлениями со всегда любезным и добродушным Фонсом. Миссис Рэндалл очень горюет, рассказывала ему Бетси, она, бывает, долго сидит и плачет иногда целый час. Пьет ли она? Нет, только брэнди с содовой, но она колет руку иголкой, отчего ей хочется спать, и она часто лежит на софе целый день и вечером словно мертвая. И во сне она иногда тоже плачет и стонет, она, Бетси, сама слышала, когда утром приносила ей чай и миссис Рэндалл просыпалась испуганная и озиралась вокруг, «как дикая», словно не понимала, где находится. Много ли к ней ходит народу? Никого, кроме джентльмена с черными волосами и сломанным носом, но он тоже приходит редко и долго не остается. Они иногда ругаются, очень ругаются, а один раз во время ссоры у нее случилась истерика, и она вела себя «здорово плохо». И кричала на него, как безумная, так что хозяйка даже поднялась к ней и сказала, что не потерпит больше таких выходок. И что пусть она уезжает куда хочет, если не может вести себя, как леди.

Все услышанное заставило мистера Фонса серьезно задуматься, и он принялся послеживать и за господином Болиско.

Правда, при этом Фонс полагал, что, по всей вероятности, зря тратит время, но старый охотничий инстинкт, сохранившийся со времен Скотланд-Ярда, не давал ему покоя, и ему очень хотелось узнать, какая тайная скорбь угнетает Кейт Делмейн помимо естественной депрессии, обычной для женщины ее положения, которой не повезло. Он заботился о ее удобствах и стал для нее настоящим ангелом-хранителем перед приближающимся процессом. Он посоветовал ей, как одеться, точно установив, что собирается надеть леди Перивейл, чтобы платья были похожи. Он отправился однажды на Риджент-стрит и купил меховой ток, по фасону напоминавший соболиный головной убор леди Перивейл.

– Это всего-навсего дешевый скунс, – презрительно заметила миссис Рэндалл, подув на мех и недовольно разглядывая его, но когда она его надела перед своим потускневшим зеркалом в гостиной, она признала, что нравится самой себе.

– Интересно, вы верите, что когда-то я была красива? – спросила она Фонса.

– Я знаю, что вы и сейчас красивы, и вам нужно только немного позаботиться о себе, чтобы стать такой же красивой, как прежде, – ответил он очень серьезно. Он был добр, и ему действительно было, жаль ее.

– Глупости, – отрезала она, – у меня нет больше сил. Мне не для чего жить, мне до смерти хочется умереть, уже ничто у меня не наладится. Но я не хочу кончать самоубийством, слишком уж это дешево. И гадко думать, что будет вскрытие и заключение: «погибшая была известна под именем таким-то», или: «погибшая была то-то и то-то». Я – леди, мистер Фонс, и одна мысль, что обо мне будут сплетничать газеты, мне противна.

Но вот процесс леди Перивейл был окончен и стал уже черствой новостью, а сама леди, счастливой новобрачной, отбыла в приятное необременительное путешествие по земле памятников древней культуры и современных развлечений, где пирамиды соседствовали с площадками для игры в гольф, сфинксы – с крокетом, а грандиозные святилища неизвестных древних фараонов – с огромными гостиницами, где царствовали чудовищные цены. Теперь, когда он закончил это дело и получил щедрую награду, могло показаться, что интерес Джона Фонса к двойнику леди Перивейл должен увянуть. Однако этот интерес скорее возрос, чем уменьшился, и Фонс ухитрялся теперь видеться со своей юной приятельницей Бетси, служанкой из меблирашек, раз, а то и два в неделю и получать сведения обо всем, что касалось миссис Рэндалл. Его любовь к подробностям заставила его выпросить у Бетси бювар, который миссис Рэндалл выбросила в мусорное ведро. Девушка выудила его из этого дурно-пахнущего пристанища, прельстившись яркой обложкой.

– Большинство людей что-то коллекционируют, – объяснял Фонс Бетси, – моя страсть – это старые промокашки.

– Ну, надо же! – воскликнула девица, – я знаю, многие коллекционируют почтовые марки, но никогда не слыхала, что промокашки тоже ценятся!

– Но иногда это бывает, Бетси, – сказал он ей, давая крону в обмен на старый бювар с промокательной бумагой, хранивший отпечаток письменной деятельности миссис Рэндалл.

Фонс выплатил свидетельнице оставшиеся 120 из обещанной награды в банкнотах на следующий вечер после окончания процесса и был теперь готов услышать, что птичка улетела. Получив значительную сумму, она, разумеется, съедет с этой мрачной улицы и упорхнет куда-нибудь в более приветливое место. Например, в Париж, накупить платьев, чтобы блеснуть вновь обретенной красотой в Булонском лесу или направится в Монте-Карло, попытать счастья за игорным столом. Это было бы так в духе подобной женщины – растранжирить свою последнюю сотню столь же беспечно, словно у нее в запасе миллионы.

Она говорила о желании оставить меблированные комнаты, сообщила ему девица Бетси, но этого не случилось. Она известила хозяйку, что через неделю съедет, а потом захлопнула дверь перед носом леди и джентльмена, которых привела хозяйка показать комнаты: она, мол, не позволит обращаться с собой как с бродягой, она съедет, когда на то будет ее желание, и ни минутой раньше.

– А я не верю, что она вообще съедет, – сказала Бетси с очень проницательным видом, – она ничего не может делать, а все сидит в кресле, целый день сидит и курит и читает роман, а то лежит на софе и вроде бы спит. И вечером у нее ужасное настроение. Она говорит, что ненавидит этот дом и ноги ее не будет здесь завтра, а утром она и не думает уезжать. И еще она у него под сапогом. И если он скажет, чтобы она не уезжала, она с места не двинется.

– Ты имеешь в виду черноволосого джентльмена? – спросил Фонс.

– Конечно, его имею. По-моему никакого другого у нее нет.

– Ты думаешь, что она привязана к этому черноволосому джентльмену?

– Я знаю только, что она его боится. Она белеет как мел, как только услышит его шаги, и всегда расстраивается, когда он уйдет, сидит и. плачет, будто у нее сердце разрывается. Вот, и мне ее тогда очень жалко! Она ведь хорошая, верно, хорошая. Подарила мне вот эту самую шляпу, – прибавила служанка, вздернув голову, на которой красовалась шляпка без пера и отделки. – Она купила ее в большом модном магазине и надевала не больше шести раз, только во время путешествия ее немного испортила морская вода.

И так искренен, так глубок был интерес, испытываемый Фонсом к миссис Рэндалл, что он приложил немалые усилия, следя и за мистером Болиско. Фонс установил, что он постоянно бывает в спортивном зале в Бэттерси, в старом, уже покосившемся здании на грязной улице, недалеко от Темзы, в доме, который был когда-то порядочной гостиницей у проезжей дороги и находился в те времена за городом.

Фонс составил некоторое представление о привычках бывшей знаменитости ринга. Он был бездельником, как и его дружки, отбросы общества, беспардонное, оборванное скопище негодяев, что вечно толкутся около спортивного мира. Было грустно думать, что от подобного субъекта зависят жизнь и поступки такой умной и гордой женщины, как Кейт Делмейн. Но, как бы ни был велик его интерес к этой красивой женщине, которая пустилась в последнее плавание под названием «пропади все пропадом», мистер Фонс понимал, что вечерние прогулки с Бетси и эпизодические походы в заведение «Бойцовский Петух», спортивную таверну в Бэттерси, где мистер Болиско осуществлял свои «встречи», были дилетантством и просто-напросто тратой времени. Работа с Кейт Делмейн была тоже окончена, и какую бы тайну она ни скрывала, пусть даже криминальную, расследование этой тайны его не касалось.

Поэтому несколько неохотно, словно смущенная ищейка, которую вернули с подозрительного, пахнущего зверем следа, мистер Фонс прекратил свои визиты в Челси и не посещал также под видом состоятельного бездельника, интересующегося боксом, и таверну близ моста Бэттерси.

– Я, наверное, становлюсь настоящим сыщиком-любителем, – твердил он себе, – если не могу бросить дело после того, как профессиональное обязательство выполнено.

Но вот пришло Рождество, оно приятно отвлекало мысли от всякой будничной суеты, и на все это жизнерадостное время Фонс покинул свою квартиру на Эссекс-стрит и забыл, что он сыщик, но помнил, что он гражданин и муж. Индейка и ростбиф, пудинг и мясные пироги миссис Фонс делали честь ее кулинарным способностям, а также и ее непритязательной кухарке, которая не брезговала засучить рукава и отчистить кирпичной крошкой крыльцо до завтрака, прежде чем поджарить бэкон с яйцом.

Провиант запасал сам мистер Фонс. Его ястребиный взгляд выхватил в лавке наилучшую норфолкскую индейку в ряду других восемнадцатифунтовых гигантов и самую сочную Йоркскую ветчину. Шампанское, которое он покупал для гостей, шотландский виски десятилетней выдержки, которое он пил сам, были тоже лучших марок, и домик в Патни дышал довольством и комфортом, словно корабль с хорошей оснасткой и осадкой.

С женой, сидящей напротив, и старыми друзьями по обе руки Фонс наслаждался безмятежными радостями праздничного общения, совершенно не помышляя о тайнах и преступлениях и забыв о своей конторе на Эссекс-стрит до конца праздничных дней, когда дух Рождества уже повыветрился из атмосферы жизни.

На следующий день после возвращения к обычному распорядку работы Фонс получил повестку из Скотленд-Ярда с настоятельной просьбой прибыть туда немедленно по важному делу. То было приказание, которое он поспешил выполнить, так как многие выгодные дела последних нескольких лет он получил по рекомендации своих прежних начальников по месту былой службы в Департаменте Криминальных дел и Уголовного розыска.

Один из его прежних шефов сидел в своем личном кабинете и разговаривал с низеньким, полным джентльменом средних лет и приятной наружности, по-видимому, военным в отставке, светловолосым, интеллигентным и суетливым.

– Это, мистер Фонс, – майор Тогуд, – сказал шеф.

– Я в восторге, что могу познакомиться с вами, Фонс, – воскликнул майор, задыхаясь от волнения и вскочив со стула. У него явно было намерение пожать руку сыщику, но в последнее мгновенье он его подавил и отскочил назад, – и если мистер Фонс, – повернувшись к шефу, сказал майор, – в состоянии развеять тревогу моей бедной тещи касательно ее блудного сына, я буду ему очень благодарен, от лица моей жены, знаете ли. Сам, лично, я ничего не имею против, если он скрылся навеки.

– Майор Тогуд заинтересован в судьбе полковника Рэннока, который является родственником его жены и о котором уже некоторое время ничего не известно.

– С марта, с начала марта, продал свои пожитки и махнул на Юкон, – вмешался, опять захлебываясь от волнения, майор Тогуд и выпучил глаза.

– Исчезновение полковника Рэннока, если это можно назвать исчезновением, причинило значительное беспокойство его матери-вдове.

– Женщины так склонны все прощать, знаете ли, – прервал шефа майор, – до семижды семьдесят раз! Да что говорить, мать может прощать своего заблудшего сына до бесконечности…

– И я сказал майору Тогуду, – продолжал несколько устало шеф, – что могу дать высочайшую рекомендацию вам как человеку, знающему толк в розыске, когда возникают подобные дела, и что если полковник Рэннок еще существует на земле, и даже если уже нет, то вы все равно его найдете.

– Я сделаю все, что в моих силах, сэр.

– А теперь, мой дорогой Тогуд, я право же больше ничего не могу для вас сделать.

Майор Тогуд вскочил и быстро зашагал к выходу. Но еще не сразу ушел. Переполнявшая его благодарность била ключом, и шефу пришлось вежливо, но решительно выпроводить его из кабинета.

– Вы как раз тот человек, который нам нужен, Фонс, – сказал майор, когда они шли по длинному коридору к лестнице. – Ваш шеф мне все о вас рассказал, вы участвовали в деле, связанном с Английским Банком, он так сказал, и в деле леди Кингсбери и – во многих других сенсационных процессах, и теперь вы попались на крючок своей славы, что нам очень подходит. Ваш шеф и я вместе учились в Сандхерсте, знаете ли, и он на все готов ради меня. Но он очень занятой человек, а я всегда уважал и уважаю деловых людей и стараюсь говорить покороче, знаете ли, чтобы не тратить их времени попусту и чтобы не наскучить им, Боже упаси.

– Да, работающие здесь не могут тратить время попусту, – согласился Фонс.

– Конечно, нет. Величественное здание – великолепное учреждение – замечательные умы, все эти полицейские, но их должно быть в три раза больше. А? Что вы думаете на этот счет, Фонс?

– Да, сэр, несомненно, их должно быть больше, если на то пошло.

– Но этого не будет, нет, это, конечно, не пройдет.

Ведь это значит лишний пенни годового налога. Хотя мы потеряем шиллинг, не решая так долго этот вопрос.

– Речь должна идти о лишней полукроне, если делать все как следует, сэр.

– Верно, верно, Фонс. Но это утопия, ведь налогоплательщику едва хватает на хлеб насущный. Ну, я хочу сразу же представить вас моей теще, которая все вам расскажет о своем недостойном сыне. Он негодяй, Фонс, и не стоит и сотой доли того беспокойства, которое испытывает все время старая леди. Она живет у Букингемских ворот. Пройдемся туда?

– Разумеется, сэр. Можно узнать, есть ли особые причины для такого беспокойства со стороны миссис Рэннок, и с какого времени она стала беспокоиться?

– Видите ли, Фонс, Рэннок уехал из Англии в марте, в конце марта, он должен был отправиться на Клондайк – безумная затея, как и все его поступки, и с того самого дня по сегодня никто из его знакомых, насколько мы знаем, не получил от него ни строчки.

– Разве это так странно, сэр? Я бы не стал этому удивляться. Ведь если человек моет золото среди тысяч других искателей приключений и все время рискует замерзнуть насмерть или, в лучшем случае, быть убитым, он вряд ли станет очень беспокоиться насчет переписки со своими близкими.

– Да, несомненно, это опасная и жестокая жизнь, и, все-таки, мне говорили, что они получают почту и каким-то образом сами сносятся с цивилизованным миром, и, какой бы негодяй Рэннок ни был, у него в привычках писать матери три-четыре раза в год, а то и чаще. Думается, он питает к ней некоторую нежность. – Но вот вы сами увидитесь со старой леди, и она сама вам обо всем расскажет, – заключил свое пояснение майор Тогуд, – так что больше на сей счет я не скажу ни слова. – Но, несмотря на это замечание, он продолжал говорить без остановки всю дорогу до Букингемских ворот.

ГЛАВА 15

Достопочтенная миссис Рэннок, вдова капитана Рэннока, второго сына лорда Киркмайкла, жила в доме времен королевы Анны. Дом отличался узким фасадом, обращенным к Веллингтонским казармам. Это был самый маленький из всех домов в этом фешенебельном квартале, велика была только арендная плата, но миссис Рэннок большую часть жизни прожила при дворе. Когда-то она была молоденькой фрейлиной у своей такой же молодой царственной госпожи и вряд ли смогла бы существовать вне этой разреженной атмосферы. Изысканность и утонченность были для нее столь же необходимы, как воздух и вода для обыкновенных смертных. Она бы зачахла в вульгарной обстановке. Ее насущные потребности были эфемерны, но окружающая обстановка непременно должна была соответствовать привычкам высокородной леди. И все в доме являлось верхом совершенства. Мебель – изделия Шератона и Чиппендейла, изготовленные на заказ этими знаменитыми мастерами XVIII века, – была семейной реликвией, например, великолепное бюро в стиле «буль», поспешно вывезенное из предместья Сен-Жермен в дни революционного террора во Франции, когда Париж был залит невинной кровью и знать бежала, спасаясь от разорения и смерти.

Входная дверь была выкрашена в небесно-голубой цвет, холл и лестница в белый, а сочные тона обоев создавали живописно-яркий фон для благородно-сдержанных тонов старой мебели. В изящной гостиной с бледно-розовыми занавесями, с драгоценным, изысканным фарфором «Челси» самым изящным украшением казалась сама старая миссис Рэннок с ее серебристой сединой, благородными патрицианскими чертами лица и горделивой осанкой. Она была высока, хрупкого сложения и облачена в длинное платье с прекрасной вышивкой и в элегантный чепец, чьи длинные ленты спускались почти до пояса. Это был идеальный образец старой леди, знатной дамы до кончиков ногтей. Портрет ее когда-то писал Хейтер. Д'Орсэ тоже оставил карандашный набросок. Почти прозрачная рука, лежавшая на ручке кресла, когда-то служила моделью для скульпторов и не раз была воссоздана в мраморе, когда Мэри Рэннок была молода и прекрасна.

Теперь ей было восемьдесят, и она вдовела уже четверть века, мирно спускаясь вниз по течению реки времени. У нее было очень мало радостей и немного друзей, большинство которых она пережила. Сейчас для нее существовал только один источник беспокойства – дурное поведение сына, которого она обожала. Когда-то она строила радужные планы касательно его будущности, так надеялась на него, такое высокое положение в мире для него предвосхищала, но он предал ее мечты, не использовал ни одной предоставлявшейся ему возможности и обманул все ее надежды. Но она все равно любила его, любила больше, чем дочь и ее детей, своих внуков, может быть, именно потому, что он потерпел в жизни крушение и утратил уважение общества. И чем большее сострадание испытывала она к своему сыну-неудачнику, тем больше его любила. «Моему бедному Дику никогда не везло», – повторяла она, стремясь его оправдать.

Она с нетерпением ожидала мистера Фонса – так утопающий цепляется за соломинку.

– Прошу вас, садитесь, – пригласила она любезно, а затем, обратясь к зятю, сказала: – мне бы хотелось поговорить с мистером Фонсом наедине, Гарри, – и майор Тогуд вскочил со стула, оскорбленно фыркнув:

– Но, дорогая матушка, мне известны все обстоятельства дела. А также, обладая опытом в житейских делах, я мог бы оказаться полезен…

– Но не во время моего разговора с мистером Фон-сом, Гарри. Я хочу сохранять спокойствие и рассудительность, доступные еще моей бедной старой голове.

– Хорошо, дорогая, вы лучший судья в данном случае, но ведь в самом деле…

– Дорогой Гарри, было бы так любезно с вашей стороны, если бы вы оставили нас вдвоем.

– Хорошо, матушка, если так. – Экспансивный коротышка-майор вылетел из комнаты, и слышно было его негодующее бормотанье, пока он сбегал с лестницы в столовую, где нашел утешение в сигаре.

– Мой зять – замечательный человек, мистер Фонс, но он чересчур много говорит, – сказала миссис Рэннок. – И он, несомненно, рассказал вам, почему мне нужна ваша помощь.

– Да, мэм.

– А теперь, пожалуйста, спрашивайте меня обо всем, что вас интересует, я ничего от вас не утаю. Я испытываю слишком большое беспокойство за судьбу сына, чтобы о чем-то умолчать.

– Могу я спросить вас, мэм, прежде всего, какие у вас основания беспокоиться о полковнике Рэнноке?

– Уже то достаточный повод, что он молчит почти десять месяцев. Мой сын очень аккуратный корреспондент. Я не припомню случая, когда бы он не писал мне больше двух месяцев кряду. Он очень, очень аккуратный корреспондент, – повторила она взволнованно, словно хотела сказать «он очень хороший сын».

– Но вы не допускаете, мэм, что суровая жизнь на Клондайке не способствует желанию сесть и написать письмо после целого дня работы, когда испытываешь смертельную усталость?

– Да, я это допускаю, но не могу поверить, что, если мой сын жив, – и ее глаза наполнились слезами, несмотря на все усилия казаться спокойной, – и в здравом уме, и может держать перо в руке… я не могу поверить, что он способен так небрежничать со мной.

– А вы сами, полагаю, ему писали, мэм?

– Я ему писала каждую неделю. Посылала письма на почтамт в Сан-Франциско и в Доусон-сити, куда он просил писать, я все время ему писала.

– А вы связывались с камердинером полковника Рэннока?

– С Чэтером? Да, конечно. А что вам о нем известно?

– Очень мало, мэм. Мне приходилось слышать о нем от джентльмена, который тоже наводил справки о вашем сыне.

– Для чего?

– В интересах леди Перивейл. С тех пор этот джентльмен успел на ней жениться.

– Мистер Холдейн! Да, я слышала о их браке. И была рада услышать. Леди Перивейл очень пострадала от своего сходства с этой презренной женщиной.

– Извините, мэм, но вы знаете поговорку: «ищите женщину». Если бы вы соблаговолили рассказать мне что-нибудь об этой женщине и об отношениях с ней полковника Рэннока, мне бы это помогло в моих поисках.

– О, это такая грустная, грустная повесть! Мой дорогой сын так прекрасно начинал свою карьеру, в полку деда, ведь Рэнноки жили в Ланаркшире со времен Килликрэнки. Он был хорошим солдатом и отличился в Афганистане и только после знакомства с этой ужасной женщиной начал сбиваться с пути, и все шло хуже и хуже. Правда, он и до этого позволял себе некоторые безумства, но не больше, чем многие другие. Но эта женщина и ее окружение его погубили.

– Очевидно, это произошло примерно десять лет назад?

– Да, а как вы узнали об этом?

– Я имел возможность познакомиться с прошлым мисс Делмейн, мэм. Прошу вас, расскажите мне все, что вы о ней знаете.

– Это было безумное увлечение со стороны сына. Он увидел ее в театре, там она имела очень большой успех у публики из-за красоты. Актриса она была никакая. Она жила в прекрасном доме в Сент-Джонс Вуд, на содержании у очень богатого молодого человека, которого тоже погубила и который вскоре умер. Мой сын стал частым гостем в этом доме. Там давали воскресные обеды и ужины после спектаклей, и мой сын неизменно на них присутствовал, он голову потерял из-за мисс Делмейн. Была ли она тогда для него больше, чем знакомая, не знаю. Могу лишь определенно сказать, что он не ссорился с сэром Хьюбертом Уизернси. Но после смерти несчастного молодого человека влияние Кейт Делмейн на моего сына испортило ему жизнь. Он подал в отставку, когда Ланаркширский полк получил предписание отправиться в Бирму, только чтобы не расставаться с ней. Он не решился взять ее с собой. Не знаю, какой образ жизни он вел после этого, хотя мы виделись иногда, но знаю, что его доброе имя пострадало, и лишь немногие из прежних друзей его отца поддерживали с ним отношения и приглашали к себе.

– Вам известно, мэм, что полковник Рэннок уделял очень большое внимание леди Перивейл?

– Да, конечно, и я очень надеялась, что он преуспеет в своих исканиях.

– Вы знакомы с этой дамой, знаете ли вы, что она весьма похожа на мисс Делмейн?

– Нет, я очень мало бываю в обществе. Я старая женщина, и мне хочется видеть только старых друзей. И, разумеется, я никогда не встречалась с мисс Делмейн.

– Вы думаете, что ваш сын был влюблен в леди Перивейл?

– Да, думаю, что был. Но, возможно, она нравилась ему только из-за сходства с этой женщиной.

– Он был очень раздражен, когда леди Перивейл ему отказала?

– Да, его самолюбие было уязвлено, и он даже сердился.

– А как вы думаете, это разочарование и другие неприятности не могли заставить его покончить самоубийством?

– Нет, нет, нет! Я ни на секунду в это не поверю. Мой сын слишком часто смотрел смерти в глаза, он не раз рисковал жизнью ради достойной цели и никогда бы не расстался с ней как трус. Я знаю, какой он смелый, какая у него сильная воля, во всяком случае, достаточно сильная, чтобы преодолевать трудности. И это так на него похоже – эта мысль о Клондайке, когда он потерпел крушение своих надежд.

– Вы знаете, что в феврале он был вместе с мисс Делмейн в Алжире?

– Не знала, пока не прочитала отчет о процессе леди Перивейл. Я думала, что он окончательно порвал с мисс Делмейн два года назад. И думаю, что он считал разрыв окончательным. Вряд ли нужно говорить, что сведения об этой злосчастной связи я получала не от сына. Вы понимаете, что я очень беспокоилась и прибегла к другим источникам информации.

– Да, мэм, я могу понять. Думаю, что больше нет необходимости беспокоить вас сегодня, но не одолжите ли вы мне фотографию вашего сына – недавнюю по времени, она может мне пригодиться?

– Да, я могу дать его карточку, прошлогоднюю.

Миссис Рэннок открыла бархатную шкатулку, стоявшую на столике возле ее кресла и достала кабинетную фотографию сына. Ее исхудавшие белые руки еле заметно при этом дрожали.

– Благодарю вас, мэм. Я сразу же позволю себе навестить вас, как только получу какие-нибудь свежие известия, но я должен вас предупредить, что расследования подобных дел подвигаются очень медленно. Наверное, вы не можете мне подсказать, где бы мог сейчас находиться полковник Рэннок, в случае, если он изменил свое намерение и на Клондайк не поехал?

– Нет, нет, я не думаю, что он изменил планы. Он был у меня накануне отъезда, полный надежд и энтузиазма. Его очень воодушевляла сама мысль о жизни в диких просторах Аляски, и он и слышать не хотел о моих опасениях и не терпел возражений. О, мистер Фонс, если с ним случилось что-нибудь недоброе, эти седины сойдут в могилу под бременем скорби.

И снова невольные слезы выступили у нее на глазах. Она встала, и Фонс понял, что аудиенция окончена.

– Вы можете всецело положиться на мое самое искреннее усердие, мэм, – сказал он и направился к выходу, видя, что она протянула дрожащую руку к колокольчику.

«Бедная! Боюсь, эти седины действительно ожидает скорбь», – размышлял Фонс на обратном пути к Эссекс-стрит.

Он написал Чэтеру, слуге полковника, и просил зайти на Эссекс-стрит следующим утром по важному делу, касающемуся полковника Рэннока, и слуга пришел пунктуально в назначенный срок, опрятно одетый, с хорошо вычищенной шляпой и тонким, как трость, зонтиком. Чисто выбритый подбородок, широкая грудь, коротко стриженные волосы все еще чем-то напоминали, на взгляд Фонса, прежнего вояку, который долго делал артикулы ружьем и поворачивался «направо» в пыли казарменных плацов.

Чэтер оказался человеком свойским, а также словоохотливым, когда услышал от Фонса, кто он и чем занимается и что от него, Чэтера, требуется в интересах миссис Рэннок. Он был ординарцем Рэннока в Афганистане и потом служил у него почти двадцать лет.

– И, полагаю, вы любили хозяина? – сказал Фонс.

– Да, сэр, мне хозяин нравился. Он был настоящий черт, но мне такие по нраву.

– Наверное, вы знали и мисс Делмейн?

– Пришлось, сэр. Но она была чертовкой, которая мне не нравилась. Она его погубила, навсегда и совсем, мистер Фонс. Он бы удержался на плаву, если бы не она.

– А вам известно что-нибудь о его отношении к леди Перивейл?

– Конечно, да, сэр. Я должен был носить лончель из Олбэни на Гровенор-сквер и обратно.

– А как вы думаете, она ему нравилась?

– Ну, наверное, в каком-то смысле, да. Он как раз тогда завязал с мисс Делмейн. Она уж чересчур себе позволяла. Там был еще один человек, боксер, которого она знала с детства, и он все время за ней увивался, а полковник не захотел этого терпеть. Но я не верю, хоть она и чертовка, будто промеж них что-то было, но ей обязательно хотелось, чтобы мой хозяин ее ревновал. Она такая была, все делала с подковыркой, знала свою власть над ним, и ей радость была не в радость, если он не мучился. И поэтому у них были стычки, и они расходились, и полковник клялся, что больше никогда в жизни ее не увидит.

– И после такой вот ссоры он стал ухаживать за леди Перивейл?

– Да, после. Он был просто сам не свой, когда увидел миледи в первый раз, потому что она похожа на Кейт. «Она самая прекрасная женщина на всем белом свете, такая же, как миссис Рэндалл в лучшие времена», – сказал он тогда. Он мне всегда все говорил, потому что мы жили в одной палатке, и я ухаживал за ним, когда у него бывали приступы малярии. – «Она богачка», – говорил он, – «и я поймаю райскую птицу за хвост, если женюсь на ней». Он, конечно, хотел на ней жениться и очень старался, даже карты бросил и пить перестал и порвал со всеми молодыми друзьями, которые вечно висли на нем, и начал новую жизнь. И никогда он так долго не держал себя в струне с тех пор, как мы вернулись из Индии. Но когда он понял, что из этого ничего не выйдет и леди Перивейл замуж за него не пойдет, он разъярился, как чёрт. А когда она уехала осенью в Италию, он опять стал играть и пить, и даже еще сильней, чем раньше, и всякие штуки вытворять и к декабрю уже помирился с Кейт, и они вместе укатили в Ниццу за неделю до Рождества, чтобы потом переехать в Аяччо.

– А почему вы не поехали вместе с хозяином?

– У меня было поручение от него. Он хотел отделаться от своей квартиры и мебели, и я должен был найти покупателя, но чтобы все это провернуть тихо, без огласки, потому что один заимодавец имел право продать его имущество в случае неуплаты долга.

– И вам это удалось?

– Да, я выручил для него кругленькую сумму, продал право на аренду и мебель. Хотелось бы узнать, где он сейчас и что стало с теми денежками.

– А много было?

– Шесть сотен и сорок фунтов. Три сотни за аренду в течение двух лет и триста сорок за мебель, так ее оценили.

– И он взял с собой все деньги, когда уезжал в Америку?

– Нет, он уплатил мне за полгода из расчета, что всего должен за полтора, и немного истратил на себя, но когда он уезжал с вокзала Ватерлоо, у него в бумажнике оставалось пять сотен и пятьдесят фунтов банкнотами.

– Банкнотами! А не помните, какими?

– Помню. Были две бумажки по сто фунтов и четыре по сотне, а остальные десятками и пятерками. Я записал номера, он мне сам продиктовал их.

– А у вас осталась запись?

– Наверное, копия сохранилась. Я списал номера для себя, потому что полковник был страсть как неаккуратен в этих делах и вполне мог потерять свой список.

– А почему он взял деньги купюрами?

– Ему сказали, что чековая книжка в Сан-Франциско ему вряд ли пригодится, а уж в Доусон-сити вообще будет ни к чему, а там он должен был купить меховую одежду и снаряжение и все, что нужно для рытья и еще много чего.

– А почему он решил ехать именно на Клондайк, не знаете?

– Один его приятель, янки, хотел там попытать счастья. А мой хозяин всегда любил приключения и никогда не боялся суровых условий и просто загорелся этим планом.

– Чэтер, – сказал Фонс очень проникновенно, – вы думаете, полковник Рэннок добрался до Клондайка? А в Доусон-Сити? А до Фриско? И даже в Нью-Йорк?

– Бог его знает, сэр! Но думаю, положение скверное.

– У меня есть основание полагать, что он не прибыл во Фриско в назначенный срок, чтобы отправиться далее вместе с приятелем, о котором вы говорите, с мистером Бамфордом. Этот Бамфорд и еще один приятель полковника отплыли без него.

– Я это знаю, сэр. Один джентльмен, мистер Холдейн, приходил ко мне разузнать о хозяине и говорил о результатах своего запроса.

– И это сообщение вас встревожило, Чэтер, да?

– Ну, мне, конечно, было не очень приятно это услышать, мистер Фонс. Но мой хозяин – тертый калач. Он мог передумать в последнюю минуту и не поехать туда. И мог опять вернуться к ней.

– Он этого не сделал, Чэтер. За это я ручаюсь.

– А что вы о ней знаете?

– Многое. Она приезжала на вокзал Ватерлоо, чтобы проводить вашего хозяина?

– Только не она! Они поссорились еще в Париже, и он ее там оставил одну, пусть, мол, сама добирается домой.

– Вы сказали «домой»? Разве у нее есть дом в Лондоне?

– Нет, у нее после Эбби Роуд своего дома никогда не было. Она жила в меблированных комнатах возле Чейн Уок до отъезда в Ниццу.

– Приличные комнаты?

– Да, самолучшие.

– И она не провожала хозяина, когда он уезжал в Саутхэмптон на пароходе?

– Но он не на пароходе туда уезжал, а накануне борнмутским экспрессом.

– В четыре пятьдесят пять?

– Да.

– Он собирался заночевать в Саутхэмптоне перед отплытием за океан?

– Наверное. Он мне не рассказывал о своих планах. Только он мне показался как бы не в себе и все молчал.

– Он обещал вам написать из Америки?

– Да, и сразу же, как приедет. Хотел мне дать еще одно поручение.

– Не знаете, есть ли у полковника Рэннока друзья в Саутхэмптоне?

– Сказать точно не могу. Он знался летом с яхтсменами, но в марте таким людям там делать нечего.

– Миссис Рэннок встревожена отсутствием писем от сына. Он не писал все эти десять месяцев. Как вы думаете, это обстоятельство должно вызывать тревогу?

– Да, мистер Фонс, думаю, что так. Хозяин всегда любил мать, по-своему, конечно. Он мог отобрать у нее последний соверен, у бедной старой леди, когда ему приходилось туго, но он был к ней привязан. По-своему, конечно. Но не думаю, что он заставил бы ее страдать из-за отсутствия писем, если в состоянии был держать перо. Уверен, что он не смог бы так поступить.

– Ладно, Чэтер, мы должны прибегнуть к телеграфу и выяснить все, что сможем, в Доусон-Сити. А теперь скажите, что вообще вы думаете о миссис Рэндалл, она же Делмейн? Судя по вашим словам, она стервочка. Как вы думаете, она действительно привязана к полковнику?

– Уверен, что она его почитает, на свой лад, конечно. Я – ну, было письмо, которое она ему послала после их самой большой ссоры, они не виделись почти два года. Я не мог удержаться и прочел его. Случайно его подобрал и хочу вам сказать, это письмо лед бы растопило.

Но оно пришло как раз тогда, когда полковник вовсю приударял за леди Перивейл, и не обратил на него внимания.

– Но потом он вернулся к ней. Не устоял, а?

– Да, наверное, так и было, сэр. Но он провел очень много времени с такой неподдающейся особой, как леди Перивейл, так что бойкая и простая женщина, вроде Кейт Делмейн, опять могла привлечь.

– А вы не думаете, что она обманывала его? Не думаете, что на самом деле ей нравился тот боксер, как его, между прочим, зовут? Болиско, что ли?

– Да, сэр, Джим Болиско. Нет, он ей нисколько и никогда не нравился, этакая грубая скотина, заносчивый урод. Но она знала его с детства, потому что ер родные были из самых низов – отец держал небольшой кабачок по дороге в Бэттерси и не так-то легко женщине отделаться от подобных приятелей. Сэр Хьюберт Уизернси тоже привечал Болиско, и он иногда обедал на Эбби Роуд, а полковник его просто терпеть не мог. Нет, не верю я, что он хоть когда-нибудь хоть чуточку нравился Кейт. Хотя иногда мне казалось, что она его боится.

ГЛАВА 16

Разговор с Чэтером встревожил Джона Фонса и поверг его в глубокое раздумье. Имело ли тут место преступление или отсутствие полковника Рэннока – факт, легко объяснимый естественным ходом событий? В конце концов, уверенность матери в том, что с ним случилось что-то недоброе, не была достаточно обоснованной. Если он отправился, как собирался, на Клондайк, то весь образ его жизни, все его привычки неизбежно бы изменились, и человек, который, живя в цивилизованном обществе, аккуратно пишет матери, вполне мог забыть о своем сыновнем долге, оказавшись в обстановке ежедневного тяжелого труда, ежечасных опасностей и надежд, сменяющихся разочарованием, если золота все нет и нет. Трудно сказать, как повел бы себя в новых обстоятельствах такой человек с его прежним опытом и обычным образом жизни. Самый преданный сын мог перестать совсем писать домой. А может быть, доверенное случайному встречному, письмо его легко могло затеряться в пути. И все-таки существовала возможность, что он изменил план и остался в Нью-Йорке или в Сан-Франциско. Он мог избрать и другую часть Дикого Запада для своих приключений, провести, например, весь рыболовный сезон в Канаде или осенью отправиться на охоту в Аллеганские горы и, опять же, его письма в Англию могли потеряться в дороге.

Фонс не склонен был подозревать самое худшее на столь шатком основании, как отсутствие писем от путешественника, но было что-то такое в поведении миссис Рэндалл и в выражении ее лица, что возбуждало самые мрачные подозрения и питало сильнейший интерес Фонса к ее поступкам.

Если произошло преступление, и она знала об этом, то, наверное, была к нему причастна. И он тщательно стал следить за ней опять, но ни о чем не расспрашивал. Для допроса время еще не приспело. Он не хотел вспугнуть ее и легчайшим намеком на то, что ее подозревают. Слишком важным фактором она была во всей этой таинственной истории.

На следующий день после разговора с Чэтером Фонс нанес ей визит и уговорил пойти с ним в театр. Это впервые он проявил признаки уже прочного дружеского отношения, и, хотя она казалась удивленной, тем не менее согласилась: «С радостью выберусь из этой дыры, хоть на несколько часов», – сказала она, нетерпеливо вздохнув, так как в этот самый момент, стоя перед зеркалом, прикалывала меховой ток, который произвел большое впечатление на присяжных.

Фонс пригласил ее на музыкальную комедию-фарс, с начала и до конца вызывающую громовой хохот. В ней участвовал самый популярный лондонский комик, который дал полную свободу своему эксцентрическому веселью, и время от времени Фонс поглядывал на лицо своей спутницы, в то время как публика смеялась до упаду. Однако ни разу улыбка не осветила ее мрачное лицо. Да она вряд ли и сознавала, что происходило на сцене, на которую смотрела не отводя глаз с какой-то непреходящей меланхолией. Однажды она удивленно оглянулась вокруг, словно не понимала, почему люди смеются.

Известно, что вот так однажды Наполеон смотрел с начала и до конца площадной фарс и ни разу не улыбнулся, но ведь на его плечах лежало бремя империи, жизнь и судьбы миллионов.

Этот эксперимент лишь укрепил сомнения Фонса.

После спектакля он повел миссис Рэндалл в устричную лавку и угостил ужином, а потом посадил в кэб и отправил обратно на Селберн-стрит. Но как раз в ту минуту, когда он расплатился с кэбменом и отдал ей билет, на ее лице появилась вымученная улыбка.

– Благодарю бесконечно за веселый вечер, – сказала она.

– Боюсь, он не был для вас очень веселым, миссис Рэндалл. Вам как будто было скучно.

– О, но я просто не воспринимаю теперь подобную чепуху. Мне слишком много перепало ее, когда я сама подвизалась на подмостках, и чем смешнее представление, тем больше я начинаю думать о посторонних вещах.

– Но вы уж чересчур задумчивы. Смотрите, как бы это не повредило вашей красоте.

– И красоты моей больше нет, – ответила она, – а если что и осталось, то мне это безразлично, стань я даже негритянкой или «женщиной со следами былой красоты». Спокойной ночи. Приходите как-нибудь, и если вы еще пригласите меня на трагедию, например, то я, возможно, и рассмеюсь, – прибавила она, помолчав.

«За этими словами кроется ужасная горечь», – размышлял Фонс, идя через мост на вокзал Ватерлоо, чтобы успеть на последний поезд в Патни, и, как бы то ни было, не могу я поверить, что она убийца».

Следующее утро он провел в своей берлоге на Эссекс-стрит, читая книгу, к которой прибегал довольно часто и которой справедливо гордился, потому что это его любимая женушка составила для него сей Справочник криминальных событий, чтобы ему было удобно и споро работать. Это был тщательно выполненный труд. Она работала над Справочником очень старательно, и он был доведен почти до самого последнего времени. Каждое первое число Фонс отвозил его в Патни и аккуратные ручки миссис Фонс добавляли в него материалы, важные для следовательской работы, которые она вырезала из газет за предшествующий месяц. Доброй помощнице было приятно думать, что она помогает мужу в его профессиональной работе, а удручающее содержание вырезок никогда ее не тревожило.

Книга миссис Фонс была величиной в большой печатный лист и переплетена в красный сафьян. Газетные вырезки были аккуратно наклеены заботливыми руками самой леди и со знанием дела классифицированы. На Справочнике была наклейка «Невостребованное», и в нем содержалась запись ужасающих деяний. Здесь были собраны и отчеты следователей по насильственным смертям, и сведения о необъяснимых смертях, которые наводили на мысль о возможном убийстве, и перечень «утопленников», и упоминания о неопознанных трупах, найденных в заброшенных домах, на чердаках гостиниц, в вересковых пустошах и на свалках, одним словом, то была летопись трагических судеб и нераскрытых преступлений.

Методично и тщательно Джон Фонс просматривал страницы с газетными наклейками, выделявшимися по цвету на белой бумаге. Он начал с извещений от того самого числа, когда, по слухам, полковник Рэннок уехал из Лондона, и просматривал все дальнейшие материалы, но ничто не привлекло его внимания, пока взгляд не наткнулся на заметку, датированную 30 мая и вырезанную из «Хэнтс Меркьюри», популярной газеты, выходящей два раза в неделю в Саутхэмптоне:


«СТРАННАЯ НАХОДКА В РЕДБРИДЖЕ.

«Вчера был сделан запрос в гостинице «Король Джордж» в Редбридже относительно трупа мужчины, найденного рабочими, которые ремонтировали дорогу вдоль реки. Их внимание было привлечено поведением, чаек, которые непрерывно кружили с громким криком над ветхой лодкой, лежавшей килем вверх в прибрежной тине и водорослях, в том месте, где ее каждый день должен затоплять прибой. Доски лодки настолько прогнили, что разваливались в руках рабочих, когда они попытались поднять ее. Хотя она не представляла никакой ценности, тем не менее, была тщательно прикреплена к двум кольям, вбитым у носа и кормы. Колья глубоко ушли в землю, за полосой ила и тины, размываемой приливом. Люди вытащили колья, перевернули остов лодки и нашли труп мужчины, почти полностью затянутый илом. Тело лежало, очевидно, уже долгое время, и даже одежда погибшего почти истлела до неузнаваемости, вследствие чего самый тщательный осмотр не позволил идентифицировать труп, было только установлено, что на пуговицах брюк значится имя известного Вест-эндского портного. Установлено также, что неизвестный был высокого роста и мощного сложения. Осмотр останков врачом показал, что череп на затылке погибшего был проломлен каким-то тяжелым инструментом с одного, неимоверно сильного и жестокого удара. Смерть, очевидно, наступила мгновенно. Дальнейшее расследование было отложено в надежде, что прояснятся другие обстоятельства загадочного происшествия».


Затем в Справочнике следовали другие сообщения, однако новые данные не появлялись. Дело было закончено вердиктом:


«Совершено убийство одним или несколькими убийцами неизвестного человека».

«Любопытно» – размышлял Фонс. Прочитав сообщение во второй раз, он с глубочайшим вниманием стал проглядывать Справочник дальше, пока не дошел до последней страницы, где было сообщено еще об одной неизвестной жертве неизвестного убийцы, наклеенное неделю назад. Из всех этих мрачных криминальных заметок только одна: о теле, спрятанном под лодкой, остановила его внимание.

Он знал Редбридж и помнил ту деревенскую улицу с рядом домов, стоявших задом к реке, несколько разбросанных на берегу домишек и невзрачную гостиницу и мост. Все остальное пространство занимала болотистая пустошь, поросшая высоким тростником, где водились дикие утки. Он знал, как пустынен этот берег всего на расстоянии в четверть мили от уютных коттеджей и магазинов с освещенными витринами и гостиницей с ее несмолкаемым гомоном и толчеей. Да, этот пустынный берег был удобным для убийцы местом, есть где спрятать жертву, а это было явное убийство, причем убийца подкрался бесшумно сзади к обреченному и нанес удар. И нанесла его сильная рука, готовая крушить насмерть.

Этот единственный, – очень сильный и жестокий – удар говорил о том, что убийца силен. Но где и каким образом удар был нанесен, какая связь существовала между предполагаемым отъездом полковника Рэннока из Саутхэмптона и телом, найденным на морском берегу близ Редбриджа, в четырех милях от порта? «Этот вопрос, – твердил себе Фонс, – неразрешим». Или ответ может быть самым неожиданным и совсем не иметь отношения к данному случаю, но, тем не менее, ответ должен быть найден. И молчание Фонса означало сокровенную индуктивную работу мозга, и он задавал себе все новые и, на первый взгляд, совсем не идущие к делу вопросы, изнемогая в поисках ответов.

Вечер Фонс провел в своей хорошенькой, уютной гостиной в Патни, и единственным его развлечением в эти часы домашнего досуга было перелистывание старого бювара миссис Рэндалл. Он еще не смотрел бювар с тех пор, как получил его из рук маленькой служанки на Селберн-стрит. Сидя за чистым столом и сильной, двойного освещения, лампой, стоявшей перед ним, Фонс просматривал на свет старые промокашки, а миссис Фонс читала роман, сидя в кресле у камина, время от времени устремляя взгляд на мужа и снисходительно улыбаясь.

– Фонс, ты за своим старым делом, изучаешь промокашки? – спросила она. – Не думаю, что ты извлечешь какие-нибудь сведения из этих клочков. Слишком много чернильных клякс, помарок и расплывшихся мест.

– Да, это не очень хороший материал, Нэнси, но, полагаю, кое-что я все-таки тут найду. Такого рода работа требует большого терпения, но усилия почти всегда оправдываются.

– Ну, ты человек упорный, да и работу свою любишь.

– А если бы не любил, то никогда бы ею не занимался, Нэнси. Она довольно тяжела для тех, у кого сердце не камень, а боюсь, оно у меня совсем не каменное.

Фонс работал уже почти два часа, и интерес его жены к невероятно прекрасной героине и отталкивающе безобразному герою начал уже ослабевать, когда Фонс увидел отпечаток расплывшейся и оборванной строчки, которая вознаградила его упорство и терпение. В лабиринте смазанных слов натренированный взгляд сыщика вычленил:

1. Дату – «27 марта».

2. Два слова – «встречай меня».

3. Несколько слогов: «в – часов», «Сау – тон».

4. Еще три слова: «Всегда любила тебя».

5. «Твоя» «ящ»_.

6. «нк».

Затем на бумаге был отпечаток руки и росчерк пера – вот все, что Фонс сумел расшифровать на двух Листах промокашки.

Но вот последний слог «нк», с завитком под буквами, был для него самым важным открытием.

Письмо было подписано ласкательным женским прозвищем «Свинка», и Фонс понимал, что так женщина могла подписываться в письмах только к одному мужчине, возлюбленному, и об этом прозвище он услышал в гостинице «Мекка», и это прозвище, бесспорно, было у них в ходу.

«А она говорила, что не знает, откуда он отплыл, из Саутхэмптона или Ливерпуля, – размышлял Фонс. – А вот здесь у меня под рукой доказательство, что она просила о встрече в Саутхэмптоне».

На следующий же день он отправился в Саутхэмптон и наведался в контору «Американских морских линий». Если полковник Рэннок осуществил свое намерение, здесь должен был остаться документ о его отплытии в Нью-Йорк.

Да, там осталось свидетельство, и очень тревожное, ибо из него следовало, что полковник Рэннок не отбыл в Америку тем пароходом, на котором собирался плыть. После некоторых усилии и хождения от одного клерка к другому, Фонс нашел того молодого человека, который зарегистрировал в пятницу 29 марта пассажира, отправлявшегося в Нью-Йорк, и это было накануне дня отправления.

– Он приехал после семи вечера, когда контора была уже закрыта, – вспоминал клерк. – Я еще работал, и так, как он очень требовал, я выдал ему билет и посадочный талон. А так как он не позаботился об этом заранее, то ему досталось плохое место, потому что вообще оставались только две койки, худшие на пароходе. Он долго ворчал, но взял одно место, заплатил пошлину и оставил багаж, чтобы на следующее утро его отправили на борт. И с того самого часа по сей день мы больше о нем не слыхали. Он нам не оставил адреса, но его сундук у нас до сих пор и деньги, уплаченные за билет тоже, и, думаю, рано или поздно он их затребует обратно.

– Он был один?

– Он один вошел в контору, но кто-то ждал его снаружи, в кэбе, и это была женщина. Он говорил с ней, открывая дверь в контору, и я слышал, как она ответила: «Не торчи там весь вечер, Дик».

– Спасибо, – сказал Фонс. – Его друзья начинают беспокоиться о нем, но при всем том смею надеяться, что с ним все в порядке и в скором времени он к вам заглянет, чтобы получить деньги за несостоявшийся проезд.

– Если он еще обретается в этом мире, – ответил клерк, – но, должен сознаться, все это подозрительно и странно, то, что он до сих пор не явился за деньгами и сундуком. – И Фонс ушел из конторы, все более беспокоясь о том, чей же труп был обнаружен под перевернутой лодкой.

Пароход «Бостон» должен был выйти в море во второй половине дня, в субботу. Почему же полковник Рэннок отправился в Саутхэмптон в пятницу, и как он намеревался провести время до отплытия? Вопросы! Вопросы!

И женщина, которая была с ним в Саутхэмптоне. Этой женщины не было с ним на вокзале Ватерлоо, он был один, когда уезжал, это засвидетельствовал Чэтер, который провожал его на вечерний экспресс. Кто же была женщина? Какую роль она играла во всем этом событии? Она называла его «Дик», и это говорило о том, что она не случайная знакомая в час досуга.

И Фонс пришел к заключению, что ответ скрывается в бюваре миссис Рэндалл. Если письмо, оставившее фрагментарные отпечатки на промокашке, было действительно послано полковнику Рэнноку, письмо, умолявшее о встрече в Саутхэмптоне, тогда понятно, почему он выехал туда накануне отплытия. Его позвали туда, это беспорядочное нагромождение слов, отпечатавшихся на бумаге, и подпись «Твоя любящая свинка». И Фонс понял, что это Кейт Делмейн написала письмо любимому человеку, умоляя о встрече перед разлукой и что Рэннок выполнил ее желание.

Но возникали и другие вопросы и, упорствуя в своем желании докопаться до истины, Фонс отправился в лучшую гостиницу Саутхэмптона, снял номер и заказал обед в кафе в старомодное время – в шесть часов вечера. Но перед обедом он заглянул к следователю по делам, связанным с предумышленными убийствами, который был также семейным поверенным, и тот рассказал ему все, что мог, о расследовании в Редбридже, о котором упоминалось только в местной газете.

Так как Фонс отрекомендовался профессиональным сыщиком, следователь высказал свое Мнение совершенно свободно и откровенно:

– Я пришел к выводу, что это было убийство, зверское убийство. Фирменные брючные пуговицы теперь в моей коллекции криминальных улик. Имя портного – Дэш, с Сэвил Роу. Но это означает, что жертва – человек иногородний: мы, жители Саутхэмптона, на Сэвил Роу свое платье не заказываем.

Имя модного портного было единственной ниточкой, связывавшей безымянное мертвое тело с миром живых, единственным ключом к установлению личности.

В шесть вечера в кофейной было пусто и Фонс с удобством пообедал, сидя за маленьким столиком у огня, и там же получил возможность поговорить наедине с главным официантом. Тот с молодости служил в гостинице и обладал тем глубоким запасом знаний, который кажется особым достоянием только главных официантов и гостиничных портье. Портье видят больше народу, зато официантам свойственна большая наблюдательность и тонкость ума.

Фонс начал расспрашивать, высказав сразу же смелую догадку:

– Вы помните, конечно, даму и джентльмена, которые обедали здесь в прошлом марте, вечером в пятницу, высокого красивого мужчину и очень красивую женщину? На следующий день он должен был отплыть в Нью-Йорк.

– У нас обедает много людей, отправляющихся в Нью-Йорк, сэр, это, главным образом, американцы, которые желают осмотреть окрестности, но я действительно припоминаю одного такого джентльмена, который обедал здесь прошлой весной. И помню по одной особой причине: он снял спальный номер, но ночевать не пришел и оставил также несессер из крокодиловой кожи, который по сей день никто не востребовал.

– Вы помните его наружность? Может быть, узнали бы его по фотографии?

– Думаю, что узнал бы, сэр. Я обычно не забываю лица людей, которых обслуживаю, разве только тех, кто зашел выпить стаканчик и сразу ушел.

Фонс достал свой вместительный бумажник, в котором лежало с полдюжины фотокарточек. Выбрав одну, он показал ее официанту.

– Это тот человек?

– Нет, сэр, совершенно на него не похож. Фонс показал еще один снимок.

– Нет, сэр.

Фонс достал остальные четыре и разложил их на столе. И квадратный указательный палец официанта уперся в фото полковника Рэннока:

– Вот этот человек, сэр.

– Хорошо! А теперь расскажите все, что можете припомнить, об этом человеке и леди, которая была с ним. Не торопитесь. Я здесь пробуду весь вечер.

– Да, собственно, не о чем говорить, сэр, вот разве чудно, что он не вернулся в гостиницу. Понимаете, сэр, дело было такое. Он и она приходят после восьми вечера. Он подает мне свои вещи и говорит, чтобы я заказал ему комнату, а сам приказывает подать обед, все, что есть лучшего, и чтобы самым скорым образом, и чтобы все отнесли в отдельный кабинет. Я ему подаю винную карту, и он заказывает бутылку шампанского, и они тихо-спокойно обедают, одни в кабинете. Я смотрю, она вроде чем-то расстроена, и слышу, что он уезжает в Нью-Йорк завтра и потом едет на Клондайк. После того, как я сервировал обед, он велел мне уйти, и я понимаю, что им надо поговорить вдвоем, но, когда я им принес десерт, сладкий пирог, который они даже не попробовали, и сыр, я слышал, как она уговаривала его пройтись после обеда по берегу. Ему вроде бы не хотелось идти, но она очень просила и сказала, что у нее голова раскалывается, и, наверное, ночной воздух пойдет ей на пользу. И она вправду выглядела очень плохо, белая, как мел, и веки от слез покраснели.

– Ну и, наверное, они пошли вместе?

– Да, они выпили кофе и ликер, она две рюмки выпила, и потом они ушли. Было, наверное, уже одиннадцать, потому что они долго обедали, и ночь была темная, хоть глаз выколи. Если они не знали здешних мест, то и в воду могли попасть, но, что было потом, мы не знаем, мы их больше не видали, и хозяин потерпел убыток на два обеда и бутылку шампанского. Но у нас остался крокодиловый чемоданчик, и даже, если в нем битый кирпич, он все равно стоит три или четыре соверена, любому можно продать за эту цену. И если этот джентльмен не вернется в конце года, мы дадим объявление, что, как невостребованная вещь, он будет продан в возмещение убытков.

– Неужели вам ни разу не приходило в голову, что с джентльменом кто-то сыграл дурную шутку, что могло случиться что-то неладное?

– Ну, нет! Она же с ним была, понимаете. Вряд ли можно убить сразу двоих и чтобы никто об этом не узнал. Нет, я думаю, он просто бежал с чьей-нибудь женой или еще удрал какую-нибудь штуку, и они вместе отплыли на Джерсейские острова пароходом, который отправляется в полночь.

– И больше с той самой ночи вы обо всем этом не думали?

– Знаете, сэр, это не мое дело думать обо всем таком. Я, благодарение Богу, не сыщик какой-нибудь.

Сидя в кофейной у огня, Фонс задумчиво выкурил сигарету и в десять часов отправился спать. На следующее утро, рано позавтракав, он пошел бродить по берегу, с одной стороны огражденному остатками старой городской стены и зданием Морского вокзала. Было время прибоя, и волны шаловливо плескались о низкий парапет, и Фонс не мог не заметить, как легко здесь оступиться в темноте и упасть в воду глубиной в восемь-девять футов. Но ведь существовало медицинское показание, что голова его размозжена сильным ударом. И опять же, если бы он утонул, то почему его тело нашли за четыре мили отсюда, спрятанное под сгнившей лодкой! Остаток утра Фонс провел в долгих разговорах с тремя-четырьмя владельцами лодок, которые отдавали их в наем. Он проявил живейший интерес к их делам, а особенно к тому, как, где и когда они сдавали лодки и не случилось ли кому лодку потерять. Он узнал, что однажды – это произошло в прошлом марте – один из них едва не расстался со своим прекрасным скифом, который у него «снял» какой-то незнакомец. Скиф нашли на следующее утро на плаву, недалеко от морского вокзала, а хозяин не получил ни гроша из обещанного полушиллинга за «снятие», что обещал негодяй и мошенник.

Фонс подверг память лодочника большому испытанию, задавая многочисленные вопросы касательно внешности незнакомца, и, хотя и с трудом, но составил некоторое общее представление о нем из того, что запомнилось владельцу лодки.

– Немногие берут лодку в такое время года, – сказал лодочник, – но этот сказал, что у него есть племянница, она живет в Хайте и он хочет покатать ее как-нибудь днем по морю. Он еще сказал: «Может, уже стемнеет, когда я приведу лодку обратно, но я старый морской волк, и ты не бойся, что я лодке вред какой причиню». Это был высокий, на вид сильный парень, похожий на моряка, так что я ему поверил, а он вот эдак со мной поступил, – обиженно закончил лодочник свой рассказ.

– Если вы точно скажете, какого числа он взял лодку, заплачу соверен, – ответил Фонс.

Получив такое стимулирующее обещание, лодочник сказал, что, пожалуй, найдет число. У него была самодельная тетрадка, в которую он записывал, когда и за сколько «сняли» лодку, и он, конечно, должен был отметить тот день, когда отдал лодку «даром» и как его обманули. Фонс пошел к нему домой, в причудливую старую хибарку между рекой и воротами, ведущими на причал, и не отставал от него, пока не положил в бумажник копию нужной ему записи.

– Мне, может быть, понадобится ваша помощь на следующем судебном заседании, но вам заплатят за потраченное время.

– Благодарю, сэр. Я знаю, что этот верзила был тот еще фрукт.

Так Фонс получил на свои вопросы все ответы, которые могло дать пребывание в Саутхэмптоне.

Наутро он вернулся в Лондон и провел волнующий вечер в «Бойцовом петухе» в обществе мистера Болиско и небольшой сплоченной группы его поклонников, из которых одни были букмекерами, а другие представляли благородную боксерскую профессию. Все разговоры сводились, преимущественно, к событиям на беговых дорожках и на ринге, и хоть эти беседы не дали прямых ответов на некоторые вопросы, но Фонс получил возможность использовать всю мощь своей проницательности и познаний в психологии, следя за проявлениями характера Болиско.

«Дикий, двуногий зверь», – подытожил Фонс свои наблюдения, возвращаясь из спортивной таверны. На следующее утро он, беседуя в уединенном помещении с хозяином «Бойцового петуха», получил более чем прямые ответы на оставшиеся вопросы.

Во-первых, что связывало Кейт Делмейн, в девичестве Проджерс, и Джима Болиско. Мистер Лодвей, теперешний владелец кабачка, тогда был барменом у Билла Проджерса, хозяина «Бойцового петуха», и помнил Китти Проджерс, когда ей было лет пятнадцать, упрямую и заносчивую девчонку в фартучке, но она всегда была красоткой и всегда с дьявольски тяжелым характером. Была она единственным ребенком, росла без матери, о которой никто ничего не знал. Она умерла до того, как Проджерс стал владельцем «Петуха». Девушка и отец часто ссорились, и Болиско, квартировавший у них время от времени, обычно брал сторону Китти, и порой у них с Проджерсом дело доходило до драки. Вот с этого времени, – заключил мистер Лодвей, – боксер и Китти стали держаться вместе.

– Значит Кейт и Болиско влюбились друг в друга?

– Ну, они вроде бы подружились, только она всегда была своенравная, и никто не думал, что эта дружба может привести к чему-нибудь серьезному. Болиско тогда был красивым парнем, до того, как ему хаммерсмитский негр сломал нюхало. Но с Китти он был в друзьях год, а то и два, более или менее прочно, хотя Кейт ни с кем не могла ужиться мирно. И потом однажды, после ссоры с отцом, она ушла из дому и поступила в «Великолепный театр». Ее туда сразу взяли. В семнадцать-то лет она стала такой красавицей, что достаточно ей было только показаться менеджеру и порядок. Наверное у него было человек сорок таких девушек и он всем платил одинаково. К этому времени ее папаша уже пил горькую, дела у него шли все хуже, и ему до нее было дело, как до убежавшего котенка. Но я и еще один-два парня отправились разузнать, где она, нашли ее в приличных меблированных комнатах на Кэтрин-стрит, и она строго себя соблюдала. Но через полгода у нее был уже дом в Сент-Джонс Вуд, и она разъезжала в карете, словно герцогиня. И за все это платил денежки один покровитель Болиско, баронет из Йоркшира очень молодой и зеленый, как ранняя капуста.

– И Болиско был при ней?

– Господи, конечно! Он не собирался терять ее из виду, пока на нее тратился этот молодой мозгляк.

– Очевидно, мистер Болиско немножко склонен к мотовству?

– Да нет, множко. Никогда у него деньги долго не держались, хотя щедрости особой за ним тоже не наблюдалось, насколько мне известно. Все уходило на компанию таких же бездельников-боксеров или на бега. Конечно, ему иногда везло, но, как правило, Болиско в игре не счастлив. Вот, например, насколько я знаю, у него было четыре сотни фунтов чистоганом меньше года назад – выиграл на Городских и Загородных скачках, но я не уверен, что у него осталось хоть что-нибудь кроме того что она ему подкидывает.

– Вы имеете в виду миссис Рэндалл?

– Ну конечно! И мне он задолжал за квартиру и стол за девять недель. И я бы этого не потерпел, но он как бы приманка для посетителей. Молодежь любит с ним якшаться и послушать его байки.

– И он также подает им хороший пример по части пьянства?

– Ну я вовсе не поощряю своих клиентов пить больше чем они способны удержать. Но так как все остается при нем как у джентльмена.

– Вы этого не запрещаете. А скажите, как вы узнали о тех деньгах, что были у Болиско в марте?

– Но я про март вам ничего не говорил!

– Нет, но это было примерно в марте, а, может быть, в апреле прошлой весной, когда Болиско вдруг разбогател, разве не так?

– Это было после весенних Эпсомских скачек, то бишь примерно в конце апреля.

– Верно. А он показывал вам деньги?

– Он просил меня разменять их – четыре полусотни и две сотенных. Он ими получил выигрыш и хотел раз менять десятками и пятерками. И я две сотни тогда заплатил своему пивовару и дал Болиско чек на мой счет в «Лондонском и провинциальном банке» в отделении Бэттерси.

– А вы не записали случайно номера банкнот?

– Нет, конечно. Достаточно того, что у меня появились деньги, и я смог положить четыре полсотни на мой счет в банк.

– Но Болиско не часто бывает так богат?

– Да нет, наверное. Частенько у него при себе десятка или двадцать фунтов бумажками после забега, но он не купается в полтинниках и сотнях «Ну, Джим, – я говорю ему, – ты опять вынырнул на поверхность?» – «Да, приятель, – отвечает, – теперь немножко хватану воздуха».

ГЛАВА 17

Небо было свинцово-серое, шел сильный дождь, тот самый, что обычно намерен идти долго, когда Фонс направил свои стопы со Слоун-сквер на Селберн-стрит, в Челси. «Такая погода расстраивает скрипичные струны и женские нервы, – думал Фонс, – она, наверное, в истерике».

– Ну, Бетси, как поживает сегодня первый этаж? – спросил он, когда маленькая служанка открыла ему дверь.

– О, сегодня она просто взбесилась: камин в гостиной дымил все утро, и она из-за этого не в себе, но вы ее развеселите, с вашего позволения.

– Не знаю, не уверен, Бетси, – ответил мистер Фонс, который вовсе не ощущал себя вестником радости.

– Входи, что стоишь, – сказала раздраженно миссис Рэндалл, услышав стук в дверь.

Она скорчилась в три погибели перед камином, а в комнате было серо от дыма, и одета она была в ужасное одеяние из засаленного мятого плюша, украшенного тесьмой из бус, ныне висевшей клочьями, одеяние, которое она называла своим вечерним платьем. Но в свои «нехорошие» дни она носила его и за завтраком, чаем и обедом, а иногда он служил и ночным капотом, когда вступала в свои права игла с морфием, и миссис Рэндалл бросалась в постель, чтобы забыться тяжелым сном на всю долгую ночь.

– А, это вы, – сказала она, – входите и садитесь, если можете дышать в этой удушающей атмосфере. Эта зверская труба уже час как не дымит, но я не могу выгнать дым из комнаты, хоть вьюшка открыта, и я уже дрожу от холода. Какие новости? – спросила она небрежно, как будто желая завязать разговор.

– Плохие, – ответил он мрачно, – очень плохие. Я только что вернулся из Саутхэмптона.

Было почти четыре часа вечера, и уже смеркалось, но все же оставалось достаточно света, чтобы он увидел, как она изменилась в лице и побледнела.

– И что же, старина, вы там поделывали? – спросила она с вымученной игривостью. – Ездили к своей подружке или – выставлять свою кандидатуру на следующих выборах в парламент?

– Я выяснял обстоятельства убийства одного человека, – ответил он, и удивление в ее взгляде сменилось ужасом.

– Не очень веселое занятие, – сказала она, помолчав, но все еще пытаясь говорить с наигранно кокетливым безразличием. – Надеюсь, он не принадлежит к числу ваших близких родственников?

– Нет, он мне не родственник, и вам тоже, но он был привязан к вам узами, которые должны бы сделать его жизнь для вас священной. Он был предан вам душой и телом, а вы помогли его убить.

– О, Боже! – закричала ока, – Боже мой! Не говорите со мной так, лучше возьмите кочергу и размозжите мне голову, но только не говорите так!

– Я должен так говорить. Мне жаль вас, но я не могу вас щадить. Это мое ремесло – расследовать тайну убийства, извлекать ее на свет дня.

– Так ты сыщик! – вскрикнула она. – Ты мерзавец, лицемер, трус, ты мозолил мне глаза и притворялся моим другом!

– И я буду вашим лучшим другом, если вы дадите мне эту возможность. Ну, миссис Рэндалл, признайтесь же, что с того вечера в Саутхэмптоне ваша жизнь стала сплошным кошмаром.

Полные ужаса, ее глаза расширились при этих словах. Она глядела на него так, словно перед ней возникло сверхъестественное всезнающее существо или само отмщение во плоти.

– Если бы это скверное дело осталось во мраке неизвестности, если бы никто никогда не узнал, как был убит полковник Рэннок, и если Болиско никогда не был бы привлечен к ответственности… – при упоминании этого имени она вздрогнула, но окаменевшее лицо не изменило выражения, – какую ценность представляла бы для вас ваша жизнь? И смогли бы вы снова быть счастливы?

– Нет, нет, нет, – простонала она, – никогда. Я его любила. Он был единственным, кого я любила, хоть я и плохо к нему относилась. Но он был единственным. Только он. Бедняга Тони был добрым человеком, но я водила его за нос и помогала ему прожигать жизнь и губить себя. Мне было жаль его, когда он смертельно заболел. Бедняга, он пустил свою жизнь на ветер. Слишком много шуму и суеты, и карт, и бессонных ночей. Бедный Тони! Ему было только двадцать шесть лет, когда доктора вынесли ему смертный приговор.

– Но Рэннока вы любили, – сказал Фонс.

– Да, его одного, и любила по-настоящему. Он был самый красивый, самый храбрый, и всегда и во всем настоящий джентльмен. Хотя нельзя сказать, что в карты он играл честно. Но ему надо было как-то добывать средства к существованию.

– Вы его любили – и заманили обманом туда, где его ждала смерть. Вы сказали Болиско, куда он собирается ехать и что у него с собой деньги в крупных купюрах.

– О, Господи, да! Я ему сказала. Я всегда болтала, чего не следует.

– Вы написали письмо.

– Он велел мне его написать, и я должна была подчиниться. Я просила Дика встретиться со мной в Саутхэмптоне. Джим говорил, что если он увидится с Рэнноком до его отъезда, то, может быть, удастся выманить у него несколько фунтов ради старой дружбы, а Джим почти совсем обнищал, он отставной спортсмен и растерял всех друзей. У меня и в голове не было, что он замыслил недоброе, ведь в прежние времена на Эбби Роуд они были приятелями, и я почти не сомневалась, что Дик ему поможет. Я не хотела писать, но он меня заставил, он угрожал мне. А вы ведь не знаете, что за человек Болиско.

– Нет, знаю. Знаю, что он хладнокровный убийца, и что, когда вы с Рэнноком шли по берегу, Болиско подкрался сзади и ударил его по голове тяжелым предметом и раскроил ему череп.

– Разве кто-нибудь это видел? – спросила она, пораженная словами Фонса. – О, Господи, я слышала плеск воды под веслами, когда причалила лодка, и с тех пор во сне я часто слышу, как капает с весел вода – кап-кап-кап – и потом шаги позади нас, и затем удар, и глухой стук упавшего тела. И я сижу здесь у огня, в полутьме, как теперь мы сидим с вами, и вижу, как он лежит, а Болиско стоит около него сбоку, на коленях, и очищает его карманы: вот вынул бумажник, снял часы, стаскивает кольца с руки, вырывает запонки из манжет, и все это молниеносно быстро, и потом он заставил меня подтащить его тело к лодке. А потом я стояла одна на берегу, в темноте, и слышала плеск воды, и он становился все тише и тише. Это как ужасный сон, это кошмар, который мучает меня с тех пор, и он мне все снится и снится, и будет сниться, пока я сама не умру.

Ее голос становился все громче, и это был уже крик. Фонс, видя, что она впадает в истерику, схватил со стола пузырек с морфием и шприц, которые его наметанный глаз заметил еще при первом визите, потому что профессиональные навыки всегда заставляли его сразу же составить как бы мысленный каталог всего, что есть в помещении. Он притянул к себе запястье миссис Рэндалл и ввел большую дозу ее любимого успокоительного средства.

– Бедный друг мой, с вами жестоко обошлись, – сказал он, – но вы должны понимать, в чем теперь заключается ваш долг. Так как вы действовали под принуждением закон будет к вам снисходителен, все вас будут жалеть. Вы должны дать неопровержимое свидетельское показание и помочь нам наказать убийцу полковника Рэннока.

Но этого я никогда не сделаю! – воскликнула она.

– Но как же так, если вы любили полковника Рэннока, вы должны хотеть отмщения за его смерть! Только подумайте, какое зверское это было убийство. Полный сил и жизни мужчина был повержен в прах. Вспомните о его непогребенном теле, которое лежало под лодкой на безлюдном берегу, и только волны прибоя шумели над ним, и никто об этом не знал, и никто не отдал ему последнего долга и военных почестей. Если вы его любили, вы должны желать воздаяния за его убийство.

– Я не могу донести на Джима Болиско, – сказала она, – а если бы даже и смогла, то мое свидетельство ничего бы не стоило.

– Почему же? – спросил удивленно Фонс.

– Потому что он мой муж, а жена не может свидетельствовать против мужа, таков закон, не так ли, Фонс?

– Ваш муж? Это правда?

– Могу поклясться на Библии. Мы поженились в церкви на Бэттерси, когда мне исполнилось только семнадцать лет. Он мне никогда не нравился и с тех пор висит у меня на шее как жернов. Но ему тогда везло, и он приносил мне разные подарки, то колечки, то модные шляпки и тому подобное, и он был первый, кто обратил на меня внимание и говорил, что я красива. Он говорил, что снимет коттедж в Уэндсворте с маленьким садиком, и я буду там хозяйкой, и он наймет мне служанку. Но счастье ему изменило вскоре после нашей свадьбы, которая была тайной. И он ничего не снял, и мы никогда никому не говорили, что женаты, ни отцу, ни кому-нибудь еще. Джим сказал, что наш брак просто шутка, розыгрыш, и лучше обо всем этом забыть. Но когда у меня появился великолепный дом и я купалась в деньгах, и могла очень просто стать леди Уизернси, и только из-за него не могла этого сделать, он обо мне вспомнил. О, поверьте, я знаю, что такое шантаж, мистер Фонс, меня шантажировали с восемнадцати лет. Я должна была доставать Болиско деньги, а иначе – поклялся он – он предъявит на меня свои права. Я жила под мечом этого самого, как его звали,[36] и все эти годы меч висел над моей головой, и с каждым годом я ненавидела Болиско все больше и больше, я и теперь его ненавижу ненавижу ненавижу каждой каплей крови. Я холодею, когда слышу его шаги на лестнице. Я не могу видеть его. Я вспоминаю ту ночь, и как мой бедный Дик лежал, а Болиско своими подлыми руками рвал на нем пальто и шарил у него по карманам, словно дикий зверь настигший добычу.

– Но вы хотите, чтобы он понес наказание за это зверское убийство, да?

– Нет, я ничего не хочу, только, чтобы все это поскорее кончилось. Уйти, избавиться от всего этого ужаса, вот чего я хочу. Неужели вы думаете, если они повесят Болиско, я успокоюсь или забуду, какой я дрянью была сама, и как Дик всегда меня прощал и возвращался ко мне, даже после того, как я скверно с ним поступала, забуду, что написала письмо, погубившее его? Что мне за дело до Болиско? Пусть еще убьет кого-нибудь и пусть его за это вздернут. Мне безразлично. Мне все равно будут сниться кошмарные сны, пока я не засну навсегда. Но, может быть, и там, кто знает? Может, и под землей снятся страшные сны, как здесь? Может быть, там снится один длинный сон об адском огне и могильных червях!

– Ну, ну, миссис Рэндалл, не отчаивайтесь, – сказал Фонс мягко. Ему было жаль ее, но что он мог сказать в утешение? Он смотрел на нее, видел ее увядшую красоту, думал о ее жизни и о жизнях двух мужчин, которых она погубила. Она посеяла ветер и пожала бурю, и Фонс не видел для нее никакой надежды в беспросветном будущем. Что он мог поделать? Он пришел, чтобы нанести рассчитанный, сокрушительный удар, который, по его мысли, должен был заставить ее сознаться в убийстве, он был уверен, что она была в нем невольной соучастницей. Он преуспел в своем намерении, но его успех ничего не значил, раз показание этого важнейшего свидетеля не могло быть заслушано в суде.

Он прибыл в Скотланд-Ярд, изложил все факты и обстоятельства дела помощнику комиссара, и в тот же день поздно вечером Болиско был арестован в «Бойцовом петухе» по подозрению в причастности к убийству полковника Ричарда Рэннока. Если исключить признание Кейт Делмейн, доказательств его вины было недостаточно, но надо было поспешить с арестом, ведь она могла предупредить его об опасности.

Сильное доказательство его вины заключалось в совпадении номеров купюр с теми, что значились в списке Чэтера. И другие факты можно было выяснить во время допроса, и они сложились в крепкую цепь недостающих доказательств. Фонс передал дело прокурору, оно вышло за рамки частных интересов. То, что такое жестокое убийство стало возможно, и осуждение убийцы были очень небезразличны с точки зрения безопасности общества.

Фонсу предстояло выполнить еще один, – последний долг, и он отправился его исполнять с тяжелым сердцем. Он должен был сообщить старой миссис Рэннок, как умер ее сын. И, как бы он ни старался смягчить подробности, это все равно была ужасная история, и он решил, что пусть лучше ее зять сообщит ей горестную весть.

Он посетил майора Тогуда в его небольшом доме близ Воксхилл-Бридж, не доходя до Экклстон-сквер, но тем не менее находящемся уже в фешенебельном районе Белгравиа. Майор принял его в маленькой комнате, которую называл библиотекой, где было темно от соседних красно-кирпичных домов.

– Ну, Фонс, есть ли новости?

– Да, сэр.

– Плохие новости?

– Очень плохие, сэр. И я пришел к вам в надежде, что, может быть, вы сообщите их миссис Рэннок.

– С этим придется подождать, Фонс. Миссис Рэннок сейчас очень больна, можно сказать, опасно больна.

– Неужели, сэр? Это для меня неожиданность, ведь всего четыре дня назад я принял ее поручение, и тогда она выглядела вполне здоровой, конечно учитывая ее возраст.

– Да, она прекрасно сохранилась, но здоровье ее всегда было хрупким, словно фарфор, который нужно хранить за стеклом. И ее все время снедало беспокойство о Рэнноке. Она простудилась, навещая мою больную жену на следующий день после вашей встречи, и простуда осложнилась тяжелой инфлюэнцей или, может быть, это даже воспаление легких, Бог ведает. Врачи говорят, что ее жизнь висит на волоске, и я боюсь, что мы ее потеряем, Фонс.

– Если эта любезная старая леди умрет, не узнав, о чем мне надо ей сообщить, то, думаю, ее близкие и любящие ее люди возблагодарят Бога, сэр потому что, боюсь, мои новости ее убьют.

– Неужели они так плохи?

– Хуже, сэр, не бывает.

И Фонс рассказал о своих открытиях, и майор Тогуд согласился, что правда во что бы то ни стало должна быть скрыта от матери убитого. Когда она ненадолго приходит в себя, она постоянно спрашивает о мистере Фонсе и о том, что ему удалось узнать. А потом целыми часами бредит, и в бреду ей кажется, что нежнолюбимый сын рядом с ней. Она принимает за него незнакомого доктора и разговаривает, словно это действительно Рэннок. Нет, она не должна знать правду, и всеми возможными, средствами надо все скрыть от нее. Но если она выздоровеет и станет выходить из комнаты, то сможет прочесть в газетах об аресте Болиско, о судебном запросе в магистрат Саутхэмптона, куда его должны отвезти на следующий день и тогда будет невозможно прятать от нее газеты. А сказать о трагической судьбе сына значит разбить ее сердце и свести ее в могилу.

– Да, очевидно, вы правы, Фонс, вряд ли моя жена захочет, чтобы наша дорогая матушка выкарабкалась из болезни только затем, чтобы на нее обрушился столь сокрушительный удар. Бедный Дик, мы всегда были уверены, что эта женщина и его грешная любовь к ней его погубят. Она оказалась его любимым, но смертельным врагом.

Дело об убийстве Рэннока в следующие несколько месяцев было самым громким и широко известным. Слушание дела в саутхэмптонском суде шло неделя за неделей, в переполненном зале: обвинение против Джеймса Болиско постепенно подкреплялось новыми свидетельствами и наконец обрело черты неопровержимой системы доказательств.

Номера банкнот, которыми расплатился с уэндсвортским пивоваром владелец «Бойцового петуха», совпали с теми, что были записаны Чэтером. Лодочник под присягой показал, что Болиско и есть тот самый человек, который арендовал у него лодку в день приезда полковника Рэннока в Саутхэмптон и который потом исчез, не расплатившись. Болиско был узнан также хозяином маленькой гостиницы, что между Редбриджем и Саутхэмптоном. Он показал, что Болиско пришел в гостиницу после полуночи того же самого дня в странном виде, его сапоги и брюки были запачканы илом, и одна рука кровоточила. Он поранил ее молотком, объяснил Болиско. Он съел очень много за ужином, выпил полбутылки коньяку и расплатился перед тем, как лечь спать, и ушел рано следующим утром, когда в доме еще никто не вставал.

Еще одним звеном в цепочке доказательств оказался тяжелый спасательный круг, который один из редбрижских мальчишек нашел в улочке, ведущей с берега реки в деревню. На круге были обнаружены мельчайшие осколки кости, а также несколько волос, прилипших к тяжелой свинцовой пробке круга. Чэтер заявил, что по цвету и виду они напоминают волосы хозяина, а хирург, дававший заключение по вскрытии останков, признал, что ударом тяжелого круга можно было причинить именно то повреждение черепа, которое он обнаружил.

Часы убитого, булавка для галстука и ценное кольцо с рубином убийца заложил в конце года в уэст-эндском ломбарде, и служащий присягнул, что принял их в заклад именно от Болиско, а майор Тогуд опознал часы и булавку.

Болиско осуществил свой зловещий план с каким-то первобытным равнодушием к последствиям, которое скорее подходило гладиаторам Нерона или дикарям из лесов Далмации, нежели обитателю Лондона. Он был слишком уверен, что грубая сила сама себе закон, и при начале расследования, когда личность его жертвы еще не была установлена, он полагал, что его собственной жизни ничто не угрожает. Он смотрел на свидетелей в немом изумлении по мере того, как один факт за другим выстраивались в неопровержимое свидетельство его вины. Но вот слушание закончилось. Дело было передано в суд по обвинению в убийстве полковника Рэннока, и он воспринял это известие в состоянии тупой апатии, сидя на скамье подсудимых в Винчестерской тюрьме. У приговоренного к казни, в камере смертников Ньюгета, у него было достаточно времени, чтобы поразмыслить о содеянном, но он его использовал на то, чтобы попытаться понять, какую же ошибку он допустил пускаясь на такое дело, и как надо было все сделать иначе. Таково было раскаяние Джеймса Болиско.

Миссис Рэннок так и не узнала об ужасной судьбе сына. Ее хрупкая жизнь отлетела с миром через неделю после того, как Фонс раскрыл страшную тайну убийства. На последнем дыхании она произнесла слова любви, последним движением ослабевшая рука потянулась в сторону любимого образа, который ее воображение выткало из воздуха, ей показалось, что сын стоит у ее постели такой каким до этого она видела его в лихорадочном бреду.

Фонс сделал все, что могло продиктовать сочувствие к несчастной жене Болиско Отпечаток ее письма на промокательной бумаге стал одним из звеньев в цепи неопровержимых доказательств потому что вместе со свидетельством Чэтера оно помогло выяснить, зачем Рэннок поехал в Саутхэмптон за день до отплытия американского парохода. То, что она была женой Болиско, не позволяло ей выступить свидетельницей, но ее письмо могло быть использовано как вещественное доказательство, и ее отношения с убийцей стали так же широко известны, как все иные подробности истории преступления.

– Меня это не трогает, – сказала она Фонсу вечером того дня, когда был оглашен смертный приговор Болиско, – меня уже ничто не трогает, и лучше, если Болиско уйдет из этого мира, потому что он никогда не перестанет делать зло, пока живет, и чем скорее я последую за ним, тем лучше.

Фонс оказался добрым другом для несчастной женщины, которую днем и ночью преследовал образ ее убитого возлюбленного. Павшая духом, лишившаяся здоровья и красоты, которые были разрушены грехами юности и злом, что она причинила другим, Кейт была обречена, о чем сообщил Фонсу приглашенный врач. На ней уже лежала печать смерти. Дни ее были сочтены.

– Если ее оставить в Лондоне, она вряд ли переживет зиму, – сказал он Фонсу. – Я бы рекомендовал вывезти ее в Борнмут или Вентнор. Лучше – Вентнор и она протянет зиму, а может быть, и лето. Но инъекции морфия надо прекратить.

– Сделаю все, что в моих силах, – ответил Фонс, – но я человек занятой и она мне не родственница. Я только не хочу, чтобы она умерла, как собака, без единого друга возле нее.

– Она была замечательно красива, – сказал сочувственно врач, – и можно только пожалеть, что и жизнь, и красота были растрачены зря.

Фонс нанял Бетси, добрую служанку «за все» из меблированных комнат, чтобы ухаживать за миссис Рэндалл и снял для них домик в Вентноре, недалеко от больницы для туберкулезных, и в этой прекрасной местности, на берегу голубых вод, Кейт Делмейн прожила лето и осень, после того, как Болиско казнили. Фонс навещал ее иногда, когда дела приводили его в Портсмут или Саутхэмптон, чтобы убедиться, что о ней заботятся как следует.

После суда в Винчестере он обнаружил, что она сидит почти без гроша, так как последнюю пятифунтовую бумажку ей пришлось уплатить адвокату, который защищал Болиско и теперь Фонс тратил деньги, щедро подаренные ему леди Перивейл, чтобы Кейт Делмейн ни в чем не нуждалась. «В конце концов это благодаря Кейт я так легко распутал то дело, – сказал он себе, – и будет лишь справедливо, если она воспользуется щедротами моей клиентки».

Конец пришел вместе с ноябрьскими туманами, окутавшими пролив, когда в саду стали опадать последние розы. То был мирный конец, не лишенный религиозного утешения, так как хозяйка дома, где жила миссис Рэндалл, была доброй христианкой и часто выполняла поручения священника по делам прихода, а он тоже был великодушен и способен понять, как может быть удручено сердце женщины, даже той женщины, чья жизнь была лишена каких-либо благих влияний.

– Вы были мне добрым другом, Фонс, – сказала она незадолго до смерти, когда его спешно вызвали, чтобы он мог проститься с ней. – И если бы я знала такого разумного, хорошего человека лет десять тому назад, я сама, может быть, была бы лучше. Но и у меня было кое-что хорошее в жизни. Немного женщин на свете, которые живут так, как хотят, и которых так обожают, как обожал меня бедняга Тони. Немного на свете женщин, которых любят так же верно и нежно, как любил меня Дик Рэннок, несмотря на все его недостатки. Да, он нечестно играл в карты, – пробормотала она, начиная бредить, – но он был настоящий джентльмен, до кончиков ногтей. Спаси, Христос, его душу.

ЭПИЛОГ

ОТ ГРЕЙС ХОЛДЕЙН – СЬЮЗЕН РОДНИ


Вилла Риенци, Рим, 15 апреля


«Ты спрашиваешь меня, дорогая Сью, когда я собираюсь вернуться на Гровенор-сквер. Если бы я руководствовалась сейчас только моими чувствами, я бы ответила: «Никогда!» Но чувства могут измениться, и моя теперешняя неприязнь к лондонскому обществу, отвращение, возникающее при одной мысли о лондонских знакомых может тоже уступить место минутному капризу и внезапной тяге к искусству, музыке или театру, которые можно найти только в Лондоне.

Надеюсь, я не мстительная женщина, но уверена, что больше никогда не получу удовольствия от общества людей, которые были так жестоко неправы по отношению ко мне, всех этих так называемых друзей, охотно поверивших в ложь о моем дурном поведении, ложь, которая должна бы казаться невероятной всем, кто меня знает, а они были недостаточно храбры и честны, чтобы придти ко мне и узнать обо всем из моих собственных уст.

Весть о трагической смерти полковника Рэннока произвела на меня глубокое впечатление. Ужасно думать о том, какая судьба ожидала эту энергичную натуру, о пламенной его душе, в одно мгновенье погашенной рукой убийцы, о том, как человек, которым восхищались, которого любили, лежал ненайденный, неоплаканный в пустынном месте, где только волны прибоя шумели над его безвестной, неосвященной могилой.

Я вспоминаю только о том, как он был многосторонне талантлив, о его обаянии и о днях, когда, возможно, я была близка к тому, чтобы полюбить его, хотя о том и не подозревала. Благодарю Бога за лучшего и более верного возлюбленного, кто явился мне как спасение и которому суждено было войти в мою жизнь, чтобы всегда оказывать на нее благотворное влияние. Если бы я никогда не знала Артура Холдейна, я, вероятно, вышла бы замуж за полковника Рэннока, и моя судьба могла оказаться плачевной. Думаю, что я казалась ему привлекательной только из-за моего состояния, да еще из-за сходства с той, другой женщиной, его злым гением.

Сью, я не собираюсь похоронить себя заживо, как ты полагаешь. У нас здесь много друзей, в этом чудесном космополитическом городе – итальянцы, американцы, англичане, французы, немцы, русские – и это все избранные натуры, которых свела здесь вместе любовь к искусству и красоте, у которых более высокие радости, чем роскошные и дорогие обеды в модных ресторанах и случайная возможность поговорить с кем-нибудь из членов королевской семьи.

Мы с Артуром очень счастливы здесь. Эта атмосфера способствует успеху его работы и дарует мне хорошее настроение. Мы здесь нашли прелестную виллу в Тиволи, куда удалимся в конце мая и будем проводить наши дни и ночи в саду, полном роз и лилий, и с фонтаном, музыкально журчащим весь день. А пока город доставляет нам бесконечные удовольствия, мы живем очень интересной жизнью, полной красок и радости, и у меня такое чувство, будто я начала жить только сейчас.

О моем муже писать не буду, ты знаешь, что он для меня значит. В августе мы уедем в наш замок на шотландской границе, который я всегда не очень любила, но Артур говорит, что будет его обожать. И, надеюсь, моя дорогая старушка Сью сбежит от своих надоедливых загородных учеников и приедет к нам и поживет у нас подольше. К этому времени новый роман Артура будет уже в печати, а также, если все будет в порядке, в нашем доме затеплится новая жизнь, которая одарит наше бытие новыми радостями.

Всегда любящая тебя, твой друг

Грейс Холдейн.

P. S. Пожалуйста, никогда не посылай письма на имя «Леди Перивейл». Ненавижу этот официальный, церемонный тон. Теперь я миссис Артур Холдейн и горжусь тем, что ношу имя своего мужа».

Примечания

1

Французский поэт XIX века.

(обратно)

2

Искаженное fin de siècle (фр.) – «конец века», т. е. – время, отмеченное падением нравов.

(обратно)

3

«Но где же прошлогодний снег?» (фр.). Строчка из стихотворения средневекового французского поэта Франсуа Вийона. Оно было положено на музыку в XX веке французским шансонье Ж. Брассенсом.

(обратно)

4

Французский идиом: вступить в предосудительные отношения. Ср. у Грибоедова: «и в воздух чепчики бросали…»

(обратно)

5

Филипп Дормер Честерфилд (1694–1773), выдающийся политический деятель, дипломат и литератор, оставивший знаменитые «Письма к сыну», состоявшие из житейских наставлений и советов по этикету и манере поведения. Опубликованы в 1774 году.

(обратно)

6

Нарицательное имя бессовестного интригана и дельца.

(обратно)

7

Стиль «буль» – по имени фр. мастера Андре Шарля Буля; мебель строгих форм, украшенная инкрустацией.

(обратно)

8

Очевидно имеется в виду персонаж из романа Ч. Диккенса «Холодный дом», мисс Флайт, сошедшая с ума от нескончаемого процесса, который начался еще во времена ее молодости, и не пропустившая ни одного заседания суда.

(обратно)

9

Libel – (англ.) – клевета. От лат. libellus – уменьшительное от слова liber «книга» (лат.) Прим. перев.

(обратно)

10

Персонаж романа Ч. Диккенса «Холодный дом», полицейский инспектор, расследующий тайну убийства.

(обратно)

11

Сыщик из романа У. Коллинза «Лунный камень».

(обратно)

12

Благодарю, мой друг (фр.).

(обратно)

13

Черт возьми (ит.)

(обратно)

14

Она плутовка (фр.).

(обратно)

15

Да она над всеми готова была насмехаться! (фр.).

(обратно)

16

Какой ум, повадка, шик! (фр.).

(обратно)

17

Ничего подобного! Такая каналья! Нет, у нее не было такого вида (фр.).

(обратно)

18

Прелесть! (фр.).

(обратно)

19

Горничной (фр.)

(обратно)

20

Подождите, подождите, подождите! (фр.).

(обратно)

21

Само собой разумеется (фр.).

(обратно)

22

Она знала, как заставить себя уважать (фр.).

(обратно)

23

Небольшая (фр.).

(обратно)

24

Это вам не угрожает (фр.).

(обратно)

25

Моя красавица (фр.).

(обратно)

26

Поэма Р. Браунинга, имевшая большой успех и утвердившая его блестящую литературную репутацию.

(обратно)

27

Роман У. Теккерея.

(обратно)

28

Роман У. Коллинза.

(обратно)

29

Талия – в древнегреческой мифологии муза-покровительница комедии.

(обратно)

30

Не помню (ит.).

(обратно)

31

Знаменитый ипподром.

(обратно)

32

Стрэнд – деловая лондонская улица.

(обратно)

33

Имеется в виду Тони Крэтчит, персонаж из цикла рождественских повестей Ч. Диккенса – добрый, кроткий и незлобливый человек, прекрасный семьянин и любящий отец.

(обратно)

34

Александр Поп (1688–1744), знаменитый английский поэт-классицист.

(обратно)

35

Генри Джон Пальмерстон– (1784–1865), премьер-министр Великобритании в 1855–1858 и с 1859.

(обратно)

36

Кейт вспоминает изречение «быть» или «жить» под Дамокловым мечом», то есть под угрозой постоянной опасности.

(обратно)

Оглавление

  • ГЛАВА 1
  • ГЛАВА 2
  • ГЛАВА 3
  • ГЛАВА 4
  • ГЛАВА 5
  • ГЛАВА 6
  • ГЛАВА 7
  • ГЛАВА 8
  • ГЛАВА 9
  • ГЛАВА 10
  • ГЛАВА 11
  • ГЛАВА 12
  • ГЛАВА 13
  • ГЛАВА 14
  • ГЛАВА 15
  • ГЛАВА 16
  • ГЛАВА 17
  • ЭПИЛОГ