Встреча (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Пэт КЭДИГАН Встреча

Побудь со мной еще, Ангел, сказал я, и он ответил, что побудет. Этим он и был мне приятен, Ангел – с ним хорошо в холодную ночь, когда некуда идти. Мы стояли на углу улицы и смотрели на проезжающие машины, на людей и вообще на все. Улицы были освещены, как на Рождество, мигали и вспыхивали фонари, огни в витринах, вывески ночных киношек и книжных магазинов – начало вечера в центре города. Ангел пообвыкся со здешними делами и с тем, как я живу по вечерам. Стою на улице, потому как больше делать нечего. Теперь он был моим ангелом, стал моим с того холодного вечера – другого вечера, – когда я пошел домой, потому что больше некуда пойти, наткнулся на него и взял с собой. Хорошо иметь человека, которого можно взять с собой, за которым можно приглядывать. Ангел понял это. Тоже стал за мной приглядывать.

Так и сейчас. Мы стояли, я смотрел по сторонам: и ни на что, и на все – смотрел на проезжающие машины, иногда они останавливались рядом со шлюхами, фигуряющими на тротуаре, и тут я увидел это, заметил краем глаза. Штуковину, исходившую от ангела; она сверкала вроде искорок, но перетекала, как жидкость. Серебристый фейерверк. Я повернулся и стал смотреть прямо на него, и это ушло. А он чуть ухмыльнулся, словно смутился из-за того, что я это видел. Никто другой не видел; ни коротышка, приостановившийся рядом с ангелом, дожидаясь зеленого света; ни иссохший алкаш с динамиком на плече – пьяница хотел его продать; ни мамкин сын, гулявший, задрав нос, с двумя подружками. Никто не видел, кроме меня.

Ангел спросил: ты голоден? Конечно, сказал я.

Ангел посмотрел мне за спину. Сказал: все в порядке. Я обернулся – здрассьте, вот они, трое деляг в коже – шапки с козырьком, пояса, сапоги, цепочки. Шатаются по кабакам компанией. Жуткая свора, даже если знаешь, что ты им ни к чему. Я спросил: ты о них? О них?

Ангел не ответил. Один из них прошел мимо, потом второй. Ангел остановил третьего, взяв за руку. Привет.

Парень кивнул. Голова у него была бритая. Ниже кепки виднеется короткая черно-серая щетина. Бровей нет, глаза равнодушные. Все же он посмотрел на Ангела.

Я бы потратил немного денег, говорит Ангел. Мы с другом голодны.

Парень сунул руку в карман, выудил несколько бумажек, протянул Ангелу. Тот выбрал двадцатку и сжал в кулак руку парня с остальными бумажками.

Этого нам хватит, спасибо.

Парень спрятал деньги, но не ушел.

Надеюсь, что вы хорошо проведете вечер, сказал Ангел.

Тот кивнул и направился через улицу на угол, где его ждали приятели. Никто не увидел в этом ничего странного.

Ангел посмотрел на меня и ухмыльнулся. Временами он был настоящим Ангелом, когда что-то делал, иногда – просто ангелом, когда просто шагал со мной. Сейчас он таким и был. Мы прошли по улице к закусочной и сели у окна, чтобы видеть прохожих.

Чизбургер с картошкой, сказал я, не взглянув в меню. Ангел кивнул.

Так я и думал, сказал он. Мне то же самое.

Подошла официантка с крошечным блокнотиком – принять заказ. Я прокашлялся. Было так, словно я ничего не говорил сотню лет.

– Два чизбургера и два картофеля фри, – сказал я. – И две чашки... – Посмотрел на нее и застыл. У нее не было лица. Ровно ничего, от края волос до подбородка пусто, только маленькие ямки там, где должны быть глаза, нос и рот. Ангел толкнул меня под столом, но не сильно.

– И две чашки кофе, – договорил я.

Она ничего не сказала – а чем ей было говорить? – записала заказ и ушла. Я был удивлен, дальше некуда, посмотрел на Ангела, но он был спокоен, как всегда.

Она только что прибыла, объяснил он и откинулся на спинку стула. Не хватило времени отрастить лицо.

Но как она дышит? – спросил я.

Через поры. Пока что ей не нужно много воздуха.

Ага, но как насчет... вроде бы люди должны замечать, что у нее там нет ничего?

Нет. Это не такое уж необычное явление. Ты заметил по единственной причине: ты со мной. Кое в чем это на тебе сказалось. Но другие люди не замечают. Они видят такое лицо, какое ожидают увидеть у человека вроде нее. Со временем она получит лицо.

Но у тебя есть лицо, возразил я. У тебя всегда оно было.

Я другой, ответил ангел.

Это уж точно, подумал я, глядя на ангела. У него было прекрасное лицо. Красота, какую мы считаем мужской: чистые линии, глубоко посаженные глаза, возраста нет. Похоже, описать его можно только так: взгляни на него и забудешь все, кроме того, что он прекрасен. Но у него всегда было лицо. Было!

Ангел приподнялся на стуле – здесь стулья вроде старых кухонных, удобно не посидишь, – и покачал головой, потому как знал, что у меня тревожные мысли. Иногда думаешь о чем-то, и в этом нет тревоги, а потом думаешь о том же самом и тревожишься. Ангел не любил, чтобы я из-за него беспокоился. Он спросил:

У тебя есть сигарета?

Кажется, есть.

Я похлопал по карманам, добыл почти полную пачку и дал ему. Он закурил и удивил меня: дым пошел из ушей, показался из глаз, словно слезы призрака. Из-за его глаз мои стали мокрыми, я их вытер, и тут снова началась эта штуковина, но теперь со мной. Я плакал серебряными вспышками. Ронял их на стол и смотрел, как они пыхают и исчезают.

Это значит, я начинаю быть тобой? – спросил я.

Ангел покачал головой. Дым заструился из его волос.

Просто на тебе сказывается. Потому что мы рядом, и ты... восприимчив. Но у тебя все по-другому.

Тут официантка принесла еду, и мы предались другому занятию, как сказал бы Ангел. У девчонки все еще не было лица, но наверное, она довольно хорошо видела, потому что поставила все тарелки как раз туда, куда они должны были попасть, и положила крошечный счетик посреди стола.

Она из... я о том, знал ли ты ее там, у себя...

Ангел коротко, чуть-чуть мотнул головой. Нет. Она еще откуда-то. Не из моего... народа. Он передвинул свой чизбургер и картофель на мою сторону стола. Так мы и делали: я наедался за двоих, и ангела это устраивало.

Я поднял свой чизбургер, но когда подносил его ко рту, выкатил глаза, увидав, что поднимается целая цепочка чизбургеров – шлеп-шлеп, – киношный фокус, но в жизни. Я закрыл глаза, запихнул в рот свой чизбургер и сжал зубы, боясь, что остальные его догонят.

Все будет в порядке, сказал ангел. Ты успокойся.

Я выговорил набитым ртом: это было... это было странно. Я когда-нибудь привыкну к таким вещам?

Сомневаюсь. Но сделаю все возможное, чтобы тебе помочь.

Ну да, верно, ангел должен это понимать. Насчет всего, что на мне сказывается, он должен лучше понимать. Ведь именно от него это исходит – то, что на мне сказывается.

Я смолотил свой чизбургер, половину порции ангела, и управлялся с обеими порциями картошки, когда заметил, что он эдак сурово, напряженно смотрит в окно.

Что там? – спросил я.

Ты занимайся едой, сказал он.

Я занялся едой, но стал наблюдать. Ангел уставился на большую голубую машину, стоявшую у тротуара совсем рядом с закусочной. Серебристо-голубая машина, модель типа «у меня куча денег», а в ней – женщина перегнулась с водительского места, чтобы посмотреть в правое окно. Она была красавица, тоже типа «у меня куча денег», вьющиеся рыжеватые волосы откинуты назад, и даже отсюда я видел, что у нее бирюзовые глаза. По-настоящему прекрасная женщина. Такое ощущение, словно смотришь и плачешь. Я о том, что люди живут вот так, а меня жизнь бьет и колотит.

Однако ангел и на каплю не обрадовался, увидев ее. Я понимал, он не хочет, чтобы я спрашивал, но не сумел удержаться.

Кто она?

Ты ешь, сказал ангел. Нам нужны протеины, как их здесь ни мало.

Я ел, наблюдал за женщиной и ангелом, за обоими, и началось что-то очень... не знаю, очень особенное между ними, даже сквозь стекло. Потом рядом с ее машиной притормозили полицейские, и я понял: они говорят, чтобы она проезжала. Она проехала.

Ангел обмяк, прислонившись к спинке стула, и закурил новую сигарету.

Что будем делать вечером? – спросил я, когда мы выходили из закусочной.

Избегать неприятностей, сказал он. Это был новый ответ. Почти все вечера мы проводили, гуляя по улицам и впитывая все вокруг. В основном впитывал ангел. Что-то вместе с ним получал и я, но не так, как он. Иногда он использовал меня вроде фильтра. Иногда впитывал напрямую. Однажды вечером было дорожное происшествие, прямо на моем обычном углу – большой старый «бьюик» газанул на красный свет и вмазал в чей-то хорошенький «линкольн». Ангелу пришлось самому это впитать, я таких вещей не переношу. Не знаю, как он сумел впитать, но как-то сумел. Это поддерживало его несколько дней. Я должен был есть только для себя.

Это – интенсивность, дружок, сказал он мне, словно был обязан что-то объяснять.

Это интенсивность, неважно, хорошо там или плохо. Вселенная не знает, что лучше, что хуже, знает только «меньше» или «больше». Многим из вас, людей, трудно с этим смириться. И для тебя это было трудно, дружок, но ты справился лучше, чем другие. Может, потому, что у тебя такая жизнь. Ты выжатый, пустой, у тебя никогда не было шансов в жизни. Как и я, ты в изгнании, только в собственной стране.

Может, это была и правда, но я хотя бы здешний, по этой части мне легче. Но я ничего не сказал Ангелу. По-моему, ему нравилось думать, будто он может управляться так же хорошо, как я, или даже лучше – я о том, что не могу взглянуть на парня в кожанке так, чтобы он отстегнул бумажку в двадцать долларов. Мне бы он отстегнул кулаком в лицо или чего похуже.

Этим вечером, однако, он действовал не так хорошо, и все из-за женщины в автомобиле. Она его вышибла из колеи, что-то вроде этого.

Не думай о ней, сказал ангел. Не думай о ней больше.

Ладно, ответил я. Мне было жутковато. Не очень приятно, когда ангел заглядывает тебе в голову. Но после этого, конечно, я не мог ни о чем всерьез думать. И спросил:

Хочешь пойти домой?

Нет. Сейчас не могу быть в доме. Мы сделаем все, что сумеем, но сегодня я должен быть очень осторожен с трюками. Они вытягивают из меня слишком много, и если мы будем избегать опасностей, я могу не справиться со многими трюками.

Я сказал: все в порядке. Я уже поел. Сегодня мне больше ничего не нужно, тебе не надо делать еще чего-нибудь.

У Ангела было выражение лица, которое я знал: он хочет дать мне много всякого, вроде чувств, которых у меня теперь не было. Щедрый он был, Ангел. Но мне не нужны были эти чувства, не то что другим людям. Покамест Ангел этого не понимал, однако оставлял меня в покое.

Дружок, сказал он и почти дотронулся до меня. Ангел нечасто прикасался к кому-нибудь. Я мог к нему прикоснуться, и все было в порядке, но если он сам прикасался, то с человеком что-нибудь делалось, вроде как с парнем, который дал нам денег. Это было неслучайно. Если бы крутой парень сам дотронулся до ангела, вышло бы по-другому, ничего бы не случилось – если бы только ангел тоже не дотронулся. Любое прикосновение для ангела значило что-то, не понятное для меня. А еще были прикосновения без прикосновений. Вроде вещей, которые на мне сказывались. И иногда, когда я это делал – прикасался к Ангелу, – было ощущение, что он сам этого захотел, но я не обращал внимания. Ведь сколько людей бредет по жизни и им ни разу не случается прикоснуться к Ангелу, верно?

Мы шли, вокруг начиналась настоящая жизнь улицы. И становилось холодно. Я попробовал получше закутаться в куртку. Ангел холода не чувствовал. Ему было все равно, жара или холод. Мы снова увидели троих крутых парней. Тот, у которого Ангел добыл денег, садился в машину. Остальные посмотрели, как он отъехал, и пошли дальше. Я взглянул на Ангела и сказал:

Потому, что мы взяли его двадцатку.

Да если бы и не взяли, сказал Ангел.

Так мы и шли вдвоем, и я ощущал, как по-иному это было сегодня, чем в другие вечера, когда мы вместе ходили или стояли на углу. Ангел вроде бы оклемался и словно проверял меня, подтягивая к себе все ближе. Это мне напомнило вечер, когда я нашел его стоящим на моем углу, одинокого и больного. Потом он сказал, что у меня настоящий дар, если я понял, что ему было больно. Никогда не воображал о себе, будто я особо талантливый, но из-за того, что все люди на улице его просто не замечали, я подумал: наверное, во мне что-то есть и я смогу за ним присмотреть.

Ангел остановился в нескольких метрах от книжного магазина. Сказал: не смотри. Гляди на машины или уставься себе под ноги, только не смотри, или это не произойдет.

Там не на что было смотреть, но я все равно не глядел. Так уже бывало: Ангел объяснял, что есть разница, смотрю я куда-то или нет, объяснял насчет людей, которые обратили внимание, что я их заметил. Я этого не понял, но Ангел обычно бывает прав. Так что я смотрел на уличное движение, когда парень вышел из магазина и ему врезали по голове.

Я видел это уголком глаза. Все задвигалось, взлетали руки и ноги, люди вскрикивали и крякали. Другие останавливались посмотреть, но я все глядел на проезжающих – некоторые замедляли ход, чтобы полюбоваться дракой. Ангел стоял, весь вытянувшись. Забирал то, что он называл эмоциональной кинетической энергией. Это ни плохо, ни хорошо, дружок, говорил он мне. Просто энергия, как и все во Вселенной.

Так он стоял и впитывал, и я чувствовал, как он впитывает, и пока я это чувствовал, вокруг моих глазных яблок собрался серебряный туман, и я был сразу в двух местах. Смотрел на уличное движение и был в ангеле, глядящем на драку, и чувствовал, как он заряжается, словно большая батарея.

Такого я никогда еще не ощущал. Эти два парня молотят друг друга – ну, молотил-то один, а второй метался и прыгал, пытаясь ускользнуть от его кулаков, но все время получал по голове, – и рядом ангел, пьющий это так, словно он пьет из пустой чашки, но все равно что-то получает. То, что двигало ангелом глубоко внутри, становилось немного сильнее.

Я вроде метался туда-сюда между ним и собой – или качался, на это больше похоже. Удивительное дело, ведь ангел не притрагивался ко мне. Словно взаправду становлюсь им, подумал я. Он поймал мою мысль и отложил, чтобы ответить потом. Я словно бродил в густом тумане и был одним из нас, потом другим, это длилось долго, потом я стал больше собой, чем им, и туман рассеялся.

Напротив стоял автомобиль, и из него выходила женщина – со странной улыбкой на лице, словно что-то выиграла. Помахала Ангелу, чтобы он подошел. Захлопнула дверцу.

Хлопок прикончил связь между нами, и Ангел промчался мимо меня, побежал отсюда. Я – за ним. Мельком увидел, что женщина прыгнула в машину и рванула рукоятку передачи.

Ангел был плохим бегуном. Какая-то слабина в коленях. Мы пробежали всего метров тридцать, и он начал вихляться, и стало слышно, что он задыхается. Пересек стоянку «Парк энд Лок»; она была темная и почти пустая. К ней примыкала какая-то частная стоянка. Изгороди обеих выходили на полоску изрытого тротуара. Перелезть через них было легко, но Ангел запаниковал. Он просто прошел сквозь загородки, даже не успев ничего сообразить – я потому это знаю, что если бы он подумал, то сохранил бы заряд, который только успел получить, ведь этот заряд наверняка понадобится, если будет по-настоящему скверно.

Мне пришлось перелезать через загородку, и когда он услышал, как я грохочу обвисшей цепью, то остановился и посмотрел назад.

Беги, сказал я. Не жди меня.

Он грустно покачал головой. Дружок, я глупец. Постою, чтобы немного поучиться у тебя.

Не стой, беги! Я перелез через сетку и догнал его. Уходим! На бегу схватил его за рукав, и он неуклюже заковылял следом.

Надо где-нибудь спрятаться, сказал он. Затеряться среди людей.

Я покачал головой, думая, что лучше пробежать еще квартала четыре, и мы окажемся у эстакады скоростного шоссе. Под ней есть концевые будки старых дорог, закрытых после постройки шоссе. Там можно прятаться до конца жизни, и никто тебя не найдет. Однако Ангел заставил меня свернуть, пройти один квартал до жалкой норы под названием «Стаканчик у Стэна». Я там ни разу не был – не привык я ходить по барам, – но Ангел рвался туда так, что не поспоришь.

Внутри было темно и не сказать, чтобы весело. Мы с Ангелом прошли к концу бара, встали под кроваво-красной лампой, и он порылся в карманах, отыскивая деньги. Сказал:

Хватит на одну выпивку для обоих.

Я ничего не хочу.

Ты можешь взять тоник или что-нибудь в этом роде.

Ангел сделал заказ. Бармен смотрел на нас с подозрением. Здесь было место для постоянных посетителей и ни для кого другого – уж точно не для таких, как мы. Ангел ощущал это еще сильнее, чем я, но стоял тихо, притворялся, что сосет свою выпивку, а на меня не смотрел. Он совсем ушел в себя, а я топтался вокруг него. Понимал, что он перепуган и пытается сообразить, что делать дальше. Мы же вместе, и если ему взаправду надо уехать далеко, у него будут трудности, и у меня будут. Он должен и меня с собой потащить, а это не слишком-то просто.

Может, теперь он раскаивался, что позволил отвести себя домой. Но тогда он был такой слабый, и теперь, после всего, что я для него сделал, ему будет очень больно меня бросить.

Я пытался сообразить, что можно сделать для него сейчас, и тут подходит бармен и смотрит на нас так, будто приказывает уйти, будто ему больше всего понравится, если мы уйдем. Как и всем остальным. Несколько человек, стоявших у стойки, не глядели на нас, но мы для них были все равно что больной зуб. Нетрудно было представить, что они о нас думают – может, из-за меня, может, из-за прекрасного лица ангела.

Надо уходить, сказал я ангелу, но он вбил себе в голову, что мы здесь хорошо укрыты. Еще на две выпивки денег не было, так что он с улыбкой потянулся через стойку и положил ладонь на руку бармена. Добиться своего здесь было трудно – барменов и официантов нелегко убеждать, потому как они не приучены давать что-то задаром.

Бармен посмотрел на ангела, прищурившись. Похоже, обдумывал это дело. Но ангел только что выложился – ведь он проходил сквозь загородку вместо того, чтобы перелезть; да еще страх не давал ему сосредоточиться. Я понимал, что ничего не выйдет. И может, такое мое понимание тоже навредило.

Свободная рука бармена нырнула под стойку и вернулась с короткой дубинкой. Он прорычал: «Педик!» и въехал ангелу по голове над ухом. Ангел отлетел на меня, мы рухнули на пол. До фига эмоциональной кинетической энергии! – смутно подумал я, когда парни, стоявшие у стойки, кинулись на нас. Потом я ни о чем не думал, только свернулся в клубок под их кулаками и ногами.

Нам повезло, они вроде были не в настроении нас убивать. Первым за дверь вылетел ангел, а меня бросили сверху на него. Я упал и сразу понял: у нас беда, в нем что-то сломано. Да и мне лицо раскровянили, спину так и жгло.

Ангел! – позвал я.

Он не ответил. У меня словно разболталось все в голове, словно мозги стали жидкие и потекли из ушей. Я подумал о деляге, у которого мы взяли деньги, и о том, как я боялся его приятелей и как это было глупо. Но тогда меня еще не били.

Со звезд на меня падал дождь серебряных фейерверков. Это не помогало.

Ангел! – снова позвал я.

Перекатился на бок, чтобы его ощупать, а дама тут как тут. Машина стояла у бровки, женщина тащила Ангела к открытой дверце, подхватив под мышки. Нельзя было понять, в сознании он или нет, и это меня испугало. Я сел. Она остановилась, не выпуская Ангела. Мы смотрели друг другу в глаза, и я начал понимать.

– Помоги внести его в машину, – сказала она наконец. Голос у нее был твердый, ровный, неестественный. – Потом тоже можешь сесть. На заднее сиденье.

Я был не в той форме, чтобы послать ее подальше. Поднялся – боль была такая, что я едва не упал снова, – подхватил Ангела под колени. У него были такие хрупкие колени, почти как у женщины. На деле я мало чем помог, только поправил ему ноги, пока женщина усаживала его и пристегивала ремнем через плечо. Сам сел назад, а она обежала вокруг машины – такими живыми, веселыми шагами, словно нашла миллион долларов.

Мы успели выехать на скоростное шоссе, когда Ангел зашевелился. Голова у него перекатывалась туда-сюда на подголовнике. Я протянул руку и легко дотронулся до его волос, надеясь, что женщина не видит.

Куда ты меня везешь, спросил Ангел.

– Прокатиться, – ответила женщина.

Почему она так кричит? – спросил я Ангела. Потому что знает, что мне это неприятно.

– Понимаешь, мне удается лучше собраться с мыслями, когда я говорю громко, – сказала она. – Я не похожа на твоих слабовольных дружков. – Посмотрела на меня в обзорное зеркальце и спросила: – И что ты заполучил с тех пор, как ушел, мой дорогой? Это мальчик или девочка?

Я притворился, что мне нипочем ее слова, и то, что я чересчур безобиден для этой жизни, и все такое, хотя она нарочно это сказала – хотела нас уязвить.

Друзьями могут быть и те, и другие, ответил Ангел. Это не имеет значения. Куда ты нас везешь?

Теперь он говорил о нас. Несмотря на все, я почти что улыбнулся.

– На-ас? Ты говоришь о себе и обо мне? Или подразумеваешь свою собачку, что сидит сзади?

Мой друг и я – мы вместе. Ты и я – врозь.

Ангел говорил так, что я подумал: это значит больше, чем «врозь», словно он раньше был с ней так же, как теперь со мной. И Ангел дал мне знать, что я прав. С его затылка стал падать серебряный дождь, и я понял, что тогда было что-то нехорошее.

– Почему бы тебе не поговорить со мной вслух, мой дорогой? – спросила женщина с фальшивой капризностью. – Скажи хоть несколько словечек, осчастливь меня. У тебя такой милый голос, когда ты говоришь вслух.

Это была правда, только ангел не говорил вслух, если не было особой нужды, ну, например, дать заказ бармену. Наверное, еще и из-за голоса бармен подумал о нас то, что подумал – но сейчас не было толку вспоминать об этом.

– Хорошо, – ответил ангел, и я понял, что он ужасно устал. – Скажу несколько слов. Ты счастлива?

– Я в экстазе. Но все равно тебя не отпущу. Высажу твою собачку у первого госпиталя, и поедем домой. – Она рулила и смотрела на ангела. – Я так по тебе скучала... Не могу жить без тебя, без твоих затей. Без твоих маленьких чудес. Понимаешь, я к ним привязалась, словно наркоманка. А потом ты взял и исчез, и неизвестно, что с тобой случилось. Это было больно. – Голос у нее стал вроде как жалобным, детским. – Я по-настоящему мучилась. И ты должен был беспокоиться. Разве не так? Скажи, разве не так?

Так, сказал ангел. Мне тоже было больно.

Я вспомнил, как он стоял на углу, там, где я околачивался в одиночку, пока он не появился. Он стоял, наполненный болью. Не знаю, почему и отчего, но я сразу повел его домой, и через некоторое время боль исчезла. Думаю, когда он решил, что мы теперь вместе.

Серебряный поток за спинкой сиденья все сгущался. Я подставил под него ладони, и в голове вроде как засветились картины. Я увидел ангела до того, как он стал моим Ангелом, в чудесном доме – и как она возила его повсюду, в рестораны, магазины, на вечеринки, и все думала о нем, непрерывно думала, так что заполонила его всего, и ему приходилось делать то, что она требовала. Иногда воровать, другой раз – чудить, заставлять людей делать глупости, к примеру, вдруг начинать петь или снимать одежду. Обычно это бывало на приемах, а она сама там дурила официантов. С помощью ангела она знакомилась с мужчинами, и те начинали думать, что лечь с ней в постель – самая замечательная вещь на свете. Потом заставляла ангела показывать ей других, кого сюда выслали – как и его, за преступление. Вроде той официантки без лица. Она смотрела на них, иногда пробовала делать с ними всякое, чтобы им стало неуютно или плохо. Но обычно только разглядывала.

В самом начале этого не было, с трудом выговорил Ангел, и я понял, что ему стыдно.

Это понятно, сказал я. Поначалу люди бывают милягами, я уж знаю. И все о тебе вызнают.

Женщина рассмеялась.

– Вы такие милые и жалкие! Трогательные, как пара детишек. Наверное, именно этого ты и искал – ведь так, мой дорогой? Но дети тоже могут быть гадкими, правда?

Она снова посмотрела на меня в обзорное зеркало, немного наклонившись, и я испугался, не видит ли она, что я делаю с серебряной штукой, которая все еще лилась из Ангела. Теперь текло потише. Оставалось мало времени. Я хотел закричать, но Ангел успокоил меня насчет того, что будет дальше. Женщина спросила у меня:

– Так что с тобой произошло все-таки?

Объясни ей, сказал Ангел. Я понял: чтобы протянуть время, чтобы занять ее разговором.

Я родился чудным, сказал я. Двуполым.

– Гермафродит! – воскликнула она прямо-таки с восхищением.

Она любит уродов, проговорил Ангел, только ей на них плевать.

Сделали операцию, но получилось плохо. Когда я стал старше, это пытались исправить, но у меня какая-то неправильная химия, что-то в этом роде. Родители меня стыдились. Я от них ушел.

– Ах, бедняжка, – отозвалась она, хотя ничего подобного не думала. – Ты совсем такой, какой нужен моему миленькому, правда? Ни требований, ни желаний. Никаких. – Голос ее стал жестким. – Но понимаешь, возможно, теперь тебя смогут подлечить.

Я не хочу. Это все давным-давно осталось позади. Мне это не нужно.

– Как раз та собачка, которая тебе отлично подходит, – сказала она Ангелу. – Очень жаль, что нам пришлось расстаться. Но теперь я не могу обходиться без тебя. Жизнь так скучна. Пустая жизнь. И такая... – Она вроде смутилась. – Такая, будто с тех пор, как ты меня оставил, мне незачем жить.

Не я оставил, сказал Ангел. Ты.

– Нет! Там была масса твоего, и тебе это известно. И известно, что ты вызываешь привыкание – уже знал, когда сюда явился... когда тебя выслали. Эй ты, собачка, знаешь за какое преступление его выслали сюда, в тихую заводь – на планету для ссыльных?

Знаю, сказал я. На деле-то ничего не знал, но не собирался говорить ей об этом.

– А что ты скажешь о таком, бесполая домашняя собачка? – радостно спросила женщина и нажала на педаль, разгоняя машину. – Что скажешь о преступном отказе от брака?

Ангел вроде как застонал вслух и рванул рулевое колесо. Машину дико развернуло, я свалился назад, серебряная штука Ангела потекла по мне сверху. Я старался собирать ее в рот, как делал всегда, но она растекалась по всей машине. Послышался треск – колеса ушли с дороги на обочину. Что-то – наверное, ограждение – ударило машину в бок, тормознуло ее, и меня бросило на пол. Женщина визжала и ругалась, Ангел не издал ни звука, но внутри головы я слышал, что он вроде как причитает: пусть будет, что будет. Ангел мне об этом говорил и прежде, когда я взял его домой: здесь, говорил он, они не могут долго протянуть – изгнанники из его мира и других миров. С ними что-то случается, даже если они связываются с кем-нибудь вроде меня или женщины. При аварии, или люди их убивают. Вроде как антитела в человеческом организме сражаются с болезнью. Хоть я и здешний, было похоже, что сейчас и я погибну в дорожной аварии вместе с Ангелом и женщиной.

Мне было все равно.

Машину вынесло на шоссе и сразу бросило опять вправо. Вдруг под нами ничего не оказалось, потом мы плюхнулись на что-то – на грунт или траву. Машину бешено швыряло вверх и вниз. Я вжался в спинку сиденья как раз вовремя, чтобы увидеть, как на нас летит дорожный указатель. Он пробил ветровое стекло со стороны женщины, а потом я долго ничего не видел – только самый сильный за все время серебряный фейерверк.

Трудно было не потревожить Ангела. Каждое движение было мукой для него, но я не хотел оставлять его в машине рядом с женщиной, пусть даже мертвой. То, что я был сзади, спасло меня от битого стекла и спину особо не повредило.

Я положил Ангела на траву чуть в стороне от машины и посмотрел вокруг. Мы были, может, в ста метрах от шоссе, рядом с параллельной дорогой. Было темно, однако я смог прочитать надпись на указателе, который пробил ветровое стекло и располосовал надвое голову женщины. «Впереди ремонт дороги. Сбавьте скорость». Вдалеке на дороге мигал желтый огонь; сначала я испугался, что там полиция, но мигалка оставалась на месте, и я понял, что это и есть указатель ремонта.

– Дружище, – прошептал Ангел.

Я изумился. Он никогда еще не говорил со мной вслух.

Не разговаривай, сказал я, наклонившись к нему, пытаясь сообразить, как бы мне до него дотронуться – просто, чтобы ему было удобней. Больше я ничего не мог сделать.

– Я обязан, – снова зашептал он. – Почти все ушло. Ты это получил?

В основном, ответил я. Не все.

– Я хотел, чтобы ты это получил.

Да, я знаю.

– Не уверен, что это обязательно пойдет тебе на пользу. – При вдохе у него вроде клокотало в горле. Что-то влажное сияло на губах, но серебряного фейерверка не было. – Но теперь оно у тебя. Ты можешь делать с ним, что захочешь. Жить так, как жил я. Получать то, что нужно, когда понадобится. Но можешь жить по-прежнему. Есть. Работать. Как угодно, как всегда.

Мне удалось произнести: я уже не человек. Не больше человек, чем ты, хоть я и здешний.

– Нет, дружок. Я не отнял у тебя ничего человеческого, – ответил он и немного покашлял. – Не жалею, что не стал жениться. Не мог жениться на своих. Это было... Не знаю, слишком мало для меня, слишком много для них... Примерно так. Не мог связывать себя, ничего бы не вышло, кроме пустоты. Это великий грех, когда не можешь давать, ибо Вселенная знает только «меньше» или «больше», а я настаивал, что это будет лучше или хуже. И они отправили меня сюда. Но понимаешь, дружок, в конце концов они свое получили. – Его рука прикоснулась ко мне и через секунду упала. – Все-таки я это сделал. Хотя и не среди своих.

Клокотанье у него в горле кончилось. Некоторое время я просидел в темноте рядом с ним. Потом ощутил это – вещи, которые делал Ангел. Такое верченье-качанье, как после крепкого кофе на пустой желудок. Закрыл глаза и, весь дрожа, лег на траву. Может, это началось из-за испуга, но не думаю. Полетели серебряные фейерверки, и с ними появилась масса картин, которых я не мог понять. Всякое насчет ангела и места, откуда он пришел, и о том, как они женятся. Здорово похоже на то, как мы были вместе, Ангел и я. Они там напоминали нас, однако была и куча различий, таких вещей, которых я не понимал. Не мог понять, как его сюда переслали – в виде света, внутри света, вроде как маленькими пучками. В этом для меня не было смысла, но я подумал, что Ангел мог быть светом. Серебряные фейерверки.

Наверное, я отключился, потому как открыл глаза и почувствовал, что давно так лежу. Правда, все еще было темно. Я сел и потянулся к Ангелу, думая, что должен спрятать его тело.

Ангел исчез. Там, где он лежал, осталось что-то вроде влажного песка.

Я взглянул на машину и на женщину. Все оставалось на месте. Скоро кто-нибудь приедет посмотреть. Не хотелось быть при этом.

У меня все болело, но я заставил себя подняться на другую дорогу и двинуться к городу. Было похоже, что теперь я могу чувствовать это, как мог сам ангел, словно оно гудело, как барабан, или звенело, как колокол, – от всяких вещей, от того, как люди смеются, плачут, любят, ненавидят, боятся. От всего, что бывает с людьми. Эту штуку, которую мог всасывать ангел – энергию, – я теперь мог брать, когда захочется.

И знал, что если буду ее забирать, то получу много больше, чем имеют люди, много больше, чем мог бы иметь, если бы мои дела не пошли так плохо годы назад.

Я был не особо уверен, что хочу этого. Вроде как ангел, отказавшийся жениться там, откуда он пришел. Он не хотел там, а я не мог здесь. Но теперь я могу делать что-то другое.

Я был не особо уверен, что хочу этого. Однако не думал, что сумею все остановить – так же, как не мог бы остановить свое сердце. Может, на самом деле это не такая уж хорошая штука и не особо правильная. Но ведь ангел говорил: Вселенная не знает хорошего или плохого, знает только «меньше» или «больше».

Да. Это я слышал.

Так я шел и думал об официантке без лица. Теперь я сумею их всех найти, всех людей из других миров, высланных за инопланетные преступления, не понятные для нас. Смогу найти их всех. И скажу им: там, у вас, изгоняют отверженных, но мы своих оставляем. Здесь у нас так. Здесь вы словно живете во Вселенной, которая знает только «меньше» или «больше».

Я все шел и шел к городу.