Тайна Обители Спасения (fb2)


Настройки текста:



Поль Феваль Тайна Обители Спасения

КНИГА ПЕРВАЯ НЕВИДИМОЕ ОРУЖИЕ

I БРИЛЛИАНТЫ КЛАРЫ БЕРНЕТТИ

В конце сентября 1838 года в пятницу под вечер (на город уже опускались сумерки), когда приказчик антикварной лавочки, расположенной на углу улиц Люпюи и Вандом, как раз закрывал свое заведение, к его дверям подкатил элегантный экипаж. Магазинчики, расположенные в квартале Тампль, удостаиваются знатных визитов ничуть не реже, чем модные салоны: Сен-Жерменское предместье и шоссе д'Антен давно уже разузнали дорожку на это торжище и наведывались сюда тайком – то как покупатели, то как продавцы.

Приказчик опустил на землю наполовину поднятый ставень и принялся ждать, когда дверца экипажа откроется. Но дверца никак не открывалась, и красная шторка, не пропускавшая внутрь любопытных взглядов, оставалась спущенной. Тем временем кучер, красивый молодец цветущего вида, в ознаменование конца поездки отложил кнут и, вынув из кармана трубку, принялся неспешно ее набивать.

Приказчик, который, несмотря на свое эльзасское происхождение, досконально изучил парижские нравы, спрашивал себя: кто же прячется в глубинах закрытого экипажа – господин, назначивший свидание своей даме, или дама, назначившая свидание господину?

Мучимый этими вопросами, он, прежде чем вернуться к брошенному ставню, обогнул угол и вышел на улицу Вандом, едва не сбив с ног степенного дядюшку средних лет, встретившего его появление добродушной улыбкой.

– Надо же! – изумился приказчик. – Приятель-Тулонец пожаловал в гости к моему патрону. Но вам, к сожалению, не повезло: папаша Кениг вместе со своей половиной только что отбыл на лоно природы. Помещики, ничего не попишешь, у них в Сен-Манде усадьба: газончик размером с носовой платок да дюжина чахлых тычинок с тремя листиками, годящихся разве что на метлу.

Приятель-Тулонец, приветливым кивком поблагодарив за сообщение, локтем отодвинул приказчика в сторонку и проследовал дальше.

Судя по живым и насмешливым глазам, это был молодой еще человек, однако седоватая бородка, встрепанная и неухоженная, красноречиво свидетельствовала, что ему далеко за сорок. Под складками ветхого, но весьма обширного плаща с пелериной (такие накидки в моде в еврейском квартале города Франкфурта) угадывались замечательной ширины плечи. Двигался он бесшумно – благодаря старомодным, на меху сапогам, обутым поверх туфель и заставляющим вспомнить времена дилижансов.

Проходя мимо щеголеватого кучера элегантного экипажа, он одобрительно покачал головой и переступил порог магазина.

– Я же вам сказал, что хозяин уехал! – возмутился двинувшийся следом приказчик.

Странный визитер, по-прежнему не вынимая рук из-под пелерины, пересек помещение, заставленное всякой рухлядью, среди которой, впрочем, попадалась ценная мебель дорогих пород, и, дойдя до расположенной в глубине двери, молча отворил ее и зашагал дальше.

– Вот как! – вскричал эльзасец. – Да вы что, сударь, оглохли? Я же сказал вам, что...

Он не договорил: незваный гость наконец остановился. Положив руку на плечо парня, он взглянул ему прямо в глаза и промолвил негромким голосом:

– День настал.

Эльзасец в страхе попятился, простодушное лицо его выражало крайнее огорчение.

– Что за невезение! – простонал он, запуская в волосы пятерню. – А я-то думал, что с прошлым уже покончено! Влипнуть в новую передрягу... право слово, в Париже, прежде чем заговорить с человеком, надо спрашивать документы...

Приятель-Тулонец, сделав одобрительный жест, с удобством расположился в старинном кресле.

– Золотые слова, дружище Мейер, – беззлобным тоном произнес он. – Ключи от погреба у тебя?

Мейер пожал плечами, а Приятель-Тулонец заметил:

– Нет? Что ж, папаша Кениг человек осторожный... Значит, ты отправишься в кабачок и раздобудешь мне бутылку макона, запечатанную в двадцать пятом.

Эльзасец двинулся к двери, но визитер остановил его словами:

– Погоди, я еще не все сказал. Ты сам только что отметил склонность твоего хозяина к загородным удовольствиям. Следовательно, нам опасаться нечего и я могу располагаться здесь как у себя дома...

– Вот еще! Как у себя дома! – не сдержал возмущения Мейер.

– Молчать! Сейчас сюда явится славный молодой человек лет тридцати, слегка прихрамывающий, в руках у него будет большая трость с набалдашником из слоновой кости. Он спросит тебя, дома ли господин Кениг, ты ответишь – да.

Эльзасец запротестовал было, но тут же опустил глаза под грозным взглядом гостя, который продолжил:

– Ты приведешь его ко мне и скажешь: «Патрон, этот господин хочет с вами поговорить». Я соглашусь его принять и, поскольку он послан ко мне другом, предложу выпить бокал вина. Ты же, сделав вид, что спускаешься в погреб, принесешь бутылку макона, запечатанную в двадцать пятом. Понятно?

– И зачем все это нужно? – поинтересовался Мейер.

– Понятно? – с нажимом переспросил Приятель-Тулонец.

Эльзасец, сдерживая бессильную ярость, кивнул.

– А потом? – спросил он.

– Потом ты закроешь витрину и пойдешь прогуляться.

– А вы?

– Обо мне не беспокойся.

– Вы останетесь здесь ночевать?

– Нет, я уйду через маленькую дверь, выходящую на аллею.

– Она заперта.

– Вот ключ.

Мейер, разинув рот от изумления, глядел на ржавый ключ, появившийся в руках собеседника.

– Неужто и у папаши Кенига рыльце в пуху? – прошептал он.

– А как же! – ответил Приятель-Тулонец, пряча руки под пелерину.

Мейер, залившись краской до самых ушей, вскричал:

– Слушайте, вы! Все это плохо пахнет, а я не намерен впутываться в грязное дело. Я человек честный! Вот дверь, извольте удалиться сию же минуту, не то я позову полицию!

Приятель-Тулонец закинул ногу на ногу и развалился в кресле еще вальяжнее.

– Жил-был на свете один мальчик, – начал он, не повышая голоса, – который притворился уснувшим за столиком в кабачке «Сосновая шишка» в то самое время, когда в соседнем помещении убивали банковского служащего...

– Я спал! – в ужасе закричал Мейер. – Клянусь Богом, я спал! Я был пьян в стельку впервые в жизни.

– Этого мальчика разыскивают, – продолжал Приятель-Тулонец. – Ты когда-нибудь получал любовные записки вроде этой, малыш?

Он запустил руку в глубины своего плаща и швырнул к ногам Мейера листок бумаги с большой лиловой печатью.

Бедный парень пригнул голову, вгляделся в документ и зашатался, словно от сильного удара.

– Ордер на задержание! – пролепетал он сдавленным голосом. – Так и есть... я работал тогда посыльным в канцелярии суда Кольмара... И мое имя! Мое полное имя!.. Кто Вы такой, сударь?

– Быть может, я инспектор, наконец-то приступивший к исполнению своих обязанностей, – ответил Тулонец, язвительно ухмыльнувшись. – Поговорим начистоту: в данный момент меня интересует рыбина покрупнее тебя. Если ты будешь паинькой, я закрою глаза на твои грешки, и ты получишь шанс угодить на виселицу где-нибудь в другом месте. Вот тебе луидор, купи вина, остальное прибереги на дорогу: мне кажется, ночь должна застигнуть тебя на пути в Германию.

Мейер вышел нетвердой походкой, чувствуя, как от ужаса шевелятся волосы на голове.

Через четверть часа в заднем помещении лавочки папаши Кенига, перекупщика старья и любителя загородных удовольствий, Приятель-Тулонец восседал за столиком, освещенным сальной свечой, а напротив него расположился таинственный визитер, о котором он говорил Мейе-ру. На столе красовалась початая бутылка; два бокала были уже наполнены вином. Мейер исчез.

– Я очень рад, – начал Приятель-Тулонец, почему-то произнося слова с легким немецким акцентом, – познакомиться с соотечественником и братом по вере. Как поживают наши друзья в Карлсруэ, дорогой господин Ганс?

– Кто хорошо, кто плохо, – лаконично ответил визитер, черты лица которого явно свидетельствовали о еврейском происхождении.

Тулонец хлопнул в ладоши и с одобрением воскликнул:

– Такие ответы мне по душе! В здешних местах, дорогой мой брат, осторожность в речах – это большая редкость, большинство привыкло переть напролом, не так ли?

Ганс, не промолвив ни слова, кивнул в знак согласия. Это был молодой еще человек тщедушного вида с остренькой физиономией, имевшей выражение скрытное и настороженное.

– Выпьем, – предложил Тулонец, в отличие от гостя так и лучившийся простодушием, – за здоровье Моисея, Иакова, Иссахара, Натана, Соломона и всех остальных!

Они чокнулись, Тулонец продолжал:

– Насколько я понимаю, мой дорогой брат, вам не терпится сбыть мне какую-то рухладишку. Надеюсь, это не мебель, слишком дорога ее доставка из великого герцогства. Может, тючок ткани? Ага, вы улыбаетесь, куманек? Значит, у вас кружева: через Баден проходит уйма роскошных кружев, предназначенных для роскошных плеч. Но вы человек благоразумный, Ганс Шпигель, вы занимаетесь исключительно кружевами, не отвлекаясь на плечи.

Эти игривые замечания не вызвали улыбки на лице Ганса Шпигеля: оно по-прежнему оставалось сумрачным и угрюмым. Он смочил губы в бокале с вином, не сделав при этом ни глотка, и тихим голосом произнес:

– Мне сказали, что вы можете расплатиться наличными при заключении одной крупной сделки.

– Наличными, – повторил Тулонец вместо ответа, – насчет наличных надо сильно подумать. Деньги, знаете ли, пугливы, не любят зазря появляться на свет. А что вы называете крупной сделкой, дорогой Ганс?

Шпигель слегка покраснел и ответил, еще больше понизив голос:

– Речь идет о двухстах... возможно, о трехстах тысячах франков.

– Бог ты мой! – пришел в изумление Приятель-Тулонец. – Стало быть, роскошные плечи согнулись под тяжестью побрякушек?

Шпигель откашлялся с недовольным видом.

– Как правило, – сухо заметил он, – люди нашего круга и нашей веры не любят шутить, разговаривая о делах.

Приятель-Тулонец, приняв смиренно-насмешливый вид, поспешил смягчить сурового гостя:

– Хорошо, брат мой. Вы не жалуете шутников – что ж, у каждого свой характер. У меня всегда поднимается настроение, лишь только дело коснется кругленькой суммы. Вы настаиваете на серьезном разговоре? Согласен, дружище, выкладывайте же наконец ваши камушки.

Ганс Шпигель заерзал на стуле и с опаской глянул на дверь.

– Так вот, – снова заговорил Приятель-Тулонец, – я иду навстречу вашему пожеланию и готов потолковать без шуток и без обиняков. Со всей откровенностью заявляю вам, брат мой Ганс: вы прибыли вовсе не из Карлсруэ. Окажись вы по ту сторону Рейна, вам пришлось бы половину стоимости бриллиантов Бернетти отдать человеку, согласному переправить вас через границу.

Ганс Шпигель, побледнев, пробурчал в ответ:

– Мэтр Кениг, я не понимаю, о чем речь.

– В последнее время, – продолжал Приятель-Тулонец, не обращая внимания на протест гостя, – злоумышленники повадились досаждать герцогиням. Я знаю одного ловкача, который задумал эту операцию раньше вас, но вы, мой молодой друг, благодаря своим талантам и энергичности сумели его опередить. Вы работаете быстрее нас, господин Шпигель. Сколько вы хотите за ларчик Бернетти?

Болезненное лицо еврея потемнело, а взгляд сделался затравленным, словно у трусоватого лиса, загнанного собаками в болото и понуждаемого к отчаянной храбрости.

Приятель-Тулонец, наблюдавший краем глаза за собеседником, наполнил свой бокал вином и промолвил:

– Мне приходится пить в одиночку, ибо вас жажда, кажется, не томит.

Залпом осушив бокал, он поставил его на стол со словами:

– Какая, однако, у вас прелестная тросточка, хотелось бы ее рассмотреть поближе.

Инстинктивным движением Шпигель зажал трость между колен, вцепившись в набалдашник из слоновой кости, но Приятель-Тулонец неожиданно выказал проворство, удивительное для его почтенного возраста: подавшись всем корпусом вперед, словно стрелок в тире, он протянул руку над столом и выхватил у гостя трость. Последовала сцена молниеносная и немая: в руках Шпигеля возник пистолет, вынырнувший из кармана, он прицелился, но выстрелить не успел, сраженный наповал мощным ударом. Приятель-Тулонец, добродушно посмеиваясь, разрядил пистолет и забросил его в угол комнаты.

– Хоть мне и не двадцать лет, – похвалился он, – а кулак у меня что надо. Поднимайтесь, дружище, и если у вас в запасе имеется еще одна игрушка вроде этой, приберегите ее для другого случая.

С этими словами он отвинтил набалдашник от трости и стал трясти его над столом, словно плотно набитую шкатулку. На потертое сукно посыпались вынутые из оправ бриллианты размеров весьма внушительных.

Шпигель застыл на месте и казался окаменевшим.

Приятель-Тулонец, выловив наугад камушка три-четыре, разглядывал их с безразличным видом.

– С таким богатством, – заметил он, – степенный господин вроде вас мог бы вернуться в родное местечко, жениться на Лизхен или Гретхен, купить ферму, а то и небольшой замок, а к старости даже заделаться муниципальным советником. Но ведь этот товарец надо продать, а на рынок с ним не заявишься. Сперва надо одолеть парижские заставы с расставленными ловушками, потом прорваться сквозь пограничные кордоны, уже получившие по телеграфу описание примет будущего муниципального советника... Я не сержусь на вас за вашу дерзкую выходку, каждый защищает свое добро как может, а эти камушки – ваше добро, раз вам удалось их украсть. Но вам и самому невдомек, какую кашу вы заварили! Без меня вы человек пропащий, Ганс Шпигель.

На эти слова еврей ответил злобно-недоверчивым взглядом, и Приятель-Тулонец, усмехнувшись, продолжил свою нотацию:

– Надеюсь, уши у вас не заложило? Сегодня в четыре часа вашим подвигом вплотную занялась полиция. У этих стекляшек богатое прошлое. Бриллианты приплывали к Карлотте Бернетти с запада и востока, с юга и с севера. Она завладела гарнитуром, принадлежавшим князьям Березовым, ради нее вон то ожерелье покинуло старинный ларчик графов Раттхьяни, вот этот браслет – запястье супруги английского пэра, а та брошка – шкатулку знатной испанки. Это знаменитейшая коллекция, сама владелица оценивает свои побрякушки в полмиллиона.

– И это самое меньшее! – не удержался от дельного замечания Шпигель.

– Наконец-то! – обрадовался Приятель-Тулонец. – Наконец-то вы обрели дар речи. Так вот: когда поднимает крик такая особа, как Карлотта Бернетти, голосок ее слышен на три лье окрест, точно паровозный свисток. Присоедините к этому пронзительному звуку басовитый аккомпанемент нескольких сановных персон – принца, графа, маршала, господина президента, да не забудьте про одного мелкого, но весьма зловредного биржевого маклера. Понятно теперь, почему полицейские с ног сбились, разыскивая коллекцию? Уведомляю вас: к пяти часам были приняты все необходные меры, чтобы вы с вашей тросточкой угодили в тюрьму.

– Вам поручено арестовать меня? – довольно,-таки хладнокровно поинтересовался Шпигель.

– Ни в коем случае! – искренне развеселился Приятель-Тулонец. – Повторяю: я послан вам во спасение. Я отнюдь не принадлежу к полиции, зато полиция отчасти принадлежит мне. У меня, знаете ли, повадки мотылька: я довольно ловко перепархиваю с одного цветка на другой.

Промысел наш, господин Шпигель, требует хитроумия, иначе при первом же шаге можно сломать себе шею. Спору нет, дельце вы обстряпали крупное, а толку? Двадцать лет пребывания на каторге – вот и вся выгода!

Мы, в отличие от вас – я говорю «мы», потому как я всего лишь член большого сообщества, играющего значительную роль в этом городе, – так вот, мы привыкли действовать осторожно, мы дотошно исследуем то местечко, куда собираемся поставить ногу. В нашем деле импровизации недопустимы, каждая наша акция подготавливается самым тщательным образом.

Возьмем, к примеру, меня: доведись мне, скажем, увидеть, что в Булонском лесу свисает с дерева миллион, я сделаю вокруг дерева сто кругов, прежде чем сорвать соблазнительный плод.

Вернемся, однако, к вашему случаю. Вы у меня в руках, дорогой мой, и я мог бы ободрать вас как липку, но грабеж не в моих привычках: наша фирма предпочитает честные сделки. Я готов предложить вам пятьдесят тысяч франков и заграничный паспорт. Устраивает?

– Устраивает! – поспешно согласился Шпигель. – Я принимаю ваше предложение.

Приятель-Тулонец одарил его одобрительной улыбкой.

– В таком случае, – промолвил он, перекладывая бриллианты со стола обратно в набалдашник, – обговорим условия. Я, признаться, в драгоценностях ничего не смыслю, посему обязан быть осторожным, чтобы в обмен на свою звонкую золотую монету не получить от вас подделку стоимостью в тридцать экю. Дела есть дела, господин Шпигель. Давайте поступим так: сейчас вы заберете свое богатство – как видите, обманывать вас я не намерен, – а нынешней же ночью к вам явится посланец от нас, знаток ювелирного дела, который исследует камушки и отсчитает вам деньги.

Шпигель, казалось, пребывал в нерешительности.

– Понятно, – сочувственно заметил Приятель-Тулонец, – вам хочется немедленно забрать деньги и тотчас же дать тягу. Не волнуйтесь: о вашей безопасности мы позаботимся. Если вы будете в точности следовать моим инструкциям, нынешняя ночь пройдет у вас совершенно спокойно, а завтра вы уже будете в пути на нашу дорогую общую родину.

Выйдя отсюда, вы отправитесь в ресторан и пробудете за столом как можно дольше. Сами понимаете, возвращаться к себе в вашей ситуации было бы безумием. Около полуночи, никак не раньше, вы явитесь на улицу Оратуар на Елисейских полях и спросите комнату, которую папаша Кениг заказал для вас, – это в маленьком домике под номером шесть, расположенном в глубине двора. В два часа ночи, ровно в два, вы услышите легкий стук в дверь и спросите: «Кто?» Вам ответят: «Ювелир». О дальнейшем, я думаю, можно не распространяться. Получив деньги, вы хорошенько выспитесь, а назавтра вольны отправляться куда угодно... Понятно?

И он протянул трость Шпигелю, который забрал ее со словами:

– Понятно.

– Вот и славно! – заключил Приятель-Тулонец, окинув собеседника цепким взглядом. – Эта тросточка будет жечь вам пальцы, посему я не боюсь, что вы от нас ускользнете.

Он поднялся и отворил маленькую дверь, выходящую на аллею.

– Минуточку, – со стыдливым видом остановил его Шпигель. – Во исполнение ваших инструкций я должен надолго засесть в ресторане, а в кармане у меня ни гроша.

– Мой бедный мальчик! – жалостливо изумился Приятель-Тулонец. – Подумать только: набит бриллиантами, а покушать не на что. Да, упитанным вас не назовешь. Вот вам десять луидоров. Свой пистолет заберите. До свидания и желаю удачи!

Они расстались в конце аллеи. Шпигель, упрятав опасную трость под редингот, направился к рынку Тампля. Он шел большими шагами, тревожно озираясь по сторонам. Приятель-Тулонец, напротив, выглядел совершенно спокойным: неспешно обогнув угол Вандомской улицы, он вразвалочку двинулся по бульвару, убрав руки под пелерину.

Казавшийся спящим кучер роскошного экипажа тотчас же воспрял от сна и схватился за кнут: лошадь тронулась, и карета плавно покатила следом за Приятелем-Тулонцем, сохраняя несколько туазов дистанции.

II ИСПОВЕДАЛЬНЯ ПРИЯТЕЛЯ-ТУЛОНЦА

Было около восьми вечера. Бульвар Тампль, ныне превратившийся в угрюмый сквер, а тогда бывший популярнейшим местом массовых увеселений, гудел тысячами радостных голосов. Толпа осаждала театрики, обещавшие в афишах смех и слезы, ярмарка всяческого мелкого товара уже осветилась уютными фонарями, и даже бедняки, не имевшие трех су, чтобы подразвлечься у Лазари, могли бесплатно провести вечерок перед балаганом какого-нибудь безвестного провинциала.

Когда странный тип, отзывавшийся на кличку Приятель, вышел на улицу Шарло, веселье, как обычно царящее на бульваре, достигло своего апогея. Однако человек в широком долгополом плаще не обращал на него никакого внимания: ни на что не отвлекаясь и даже не взглянув на знаменитую ярмарочную иллюминацию, он неуклонно двигался по направлению к Вандомской колонне.

Экипаж с задернутыми шторками медленно следовал за ним вдоль тротуара.

Наряд, облюбованный для себя Приятелем-Тулонцем, в ту пору встречался в квартале Тампль гораздо чаще, чем в наше время, стирающее всяческую живописность: ныне даже престарелые ростовщики, промышляющие в тех местах, повадились носить зауряднейшие сюртуки, а среди молодых не редкость встретить франтов, имеющих портных в районе Оперы.

По сей причине Приятель-Тулонец не вызывал у окружающих никакого интереса. Он шел неслышной поступью в своих подбитых овечьим мехом сапогах и вполголоса мурлыкал песенку, которую никак не назовешь крамольной:

Пастушка, дождик зарядил. Своих барашков уводи...

Песенка, однако, не мешала ему размышлять, а размышления его были отнюдь не пасторальны.

– Полковник, – рассуждал он сам с собой, – по своему обыкновению отмерил мне дорожку пядь за пядью, и снова на мою долю досталась роль марионетки. Сколько можно? Было время, когда я даже развлекался, разгадывая его каверзы, шитые белыми нитками, но теперь я этим сыт по горло и старикан мне прискучил. Пора Отцу уступить место молодым, пока они не начали помирать. А наши денежки, которые он прячет в кубышку, зарытую где-то в корсиканской дыре? И к чему эта рискованная работенка, когда можно уже зажить на широкую ногу? Старик, замыслив какую-нибудь хитрую аферу, так сказать, режет ее на куски и по одному раздает их нам, мы у него вроде арендаторов у помещика, а хотелось бы стать полными собственниками. Он решил провернуть новое дельце, и вот опять таскай для него каштаны из огня...

Тут он прервал свои рассуждения и подошел к обочине тротуара, выискивая подходящее место, чтобы перейти шоссе. Полицейский, вынырнувший откуда-то сзади, тихонько поприветствовал его:

– Добрый вечер, господин Лекок. Приятель-Тулонец огляделся по сторонам, прежде чем ответить:

– Привет, старина.

– В префектуре, – таинственно сообщил полицейский, – поговаривают, будто на эту ночь у вас назначе крупная операция.

– Не суйся не в свое дело! – грубо оборвал его Приятель-Тулонец, устремляясь на грязную мостовую.

– Честное слово, – рассерженно ворчал он, – эти ребятки стали слишком уж болтливы. Приходится остерегаться, чтобы не скомпрометировали. Полковник прохлаждается себе за вистом, а ты тут надрывайся и рискуй на каждом шагу. Старик всеми богами клялся, что дело следственного судьи Реми д'Аркса будет его последним делом, но он вот уже лет десять кормит нас такими клятвами. Я человек прозорливый и неглупый, но черт меня побери, на сей раз я никак в толк не возьму, что он задумал – столько он нагородил неразберихи вокруг этих краденых бриллиантов! А когда я его спросил напрямик, он меня отшил точно так же, как я болтливого полицейского: не суйся, мол, не в свое дело.

Он остановился с противоположной стороны бульвара и заключил:

– Хорошо, патрон, в чужое дело я соваться не буду, но когда закончу свое, вам придется кое в чем передо мной отчитаться.

Оживленный шум, царивший на бульваре Тампль, далеко за его пределы не вырывался. В окрестностях Шато д'Ор, с одной стороны, и возле Галиота – с другой, было довольно тихо и пустынно.

Галиотом назывался последний дом, образующий угол улицы Фоссе-дю-Тампль и бульвара; в этом доме располагались тогда конторы судоходного товарищества канала Урк. Позади Галиота, поблизости от того места, где ныне этот некогда убогий квартал украшает фасад цирка, посреди разномастных лачуг и домишек деревенского вида имелась узкая улочка. Официально она именовалась От-Мулен (об этом свидетельствовала табличка, укрепленная там, где улочка пересекала предместье Тампль), однако обитатели квартала предпочитали называть сомнительный проулок по-своему – Дорогой Влюбленных.

Если идти с улицы Фоссе, то первым домом на Дороге Влюбленных оказывался подозрительного вида трактирчик под вывеской «Срезанный колос», овеянный дурной славой и нередко посещавшийся полицией. Благодаря резкому излому, который в этом месте делала улочка, своим фасадом он был обращен к бульвару.

С того места, где остановился Приятель-Тулонец, видны были два окна бильярдной залы, испускавшие сквозь занавески красноватый свет. Там делали ставки, о чем зазывно извещала прохожих написанная от руки афишка, подвешенная под красным фонарем и уведомлявшая также о цене кружки пива: двадцать сантимов.

Бильярдный стол на высоких ножках, обширный, точно лужайка, и покрытый зеленым засаленным сукном, располагался посередине просторной залы с низким потолком и с деревянными столиками на подпорках, намертво прикрепленными к стене.

Прямо напротив входной двери помещалась стойка с напитками, а за ней восседала дородная тетушка с лиловатым лицом и в украшенном выцветшими пунцовыми лентами чепце, из-под которого выбивались буйные пряди седых волос: это была мадам Лампион, разорившая на своем веку немалое количество водоносов.

Партия была в полном разгаре, вокруг стола толпилось с дюжину игроков в самых разнообразных нарядах. Среди ветхих блуз и потертых сюртучков попадались вполне приличные фраки, почти чистые и модного кроя. Впрочем, люди тут оценивались явно не по одежке: иным лохмотьям удавалось снискать себе славы и одобрительных дамских улыбок гораздо больше, чем какому-нибудь вполне сносному рединготу, вынужденному довольствоваться скромной ролью простого солдата, допущенного к генеральскому столу.

Тон всему этому обществу задавал франтоватый молодец лет двадцати-двадцати пяти в крохотной кепочке, сдвинутой набекрень и едва державшейся на пышных белокурых кудрях. Он был в сапогах, но без пиджака, сорочка же его была заправлена в панталоны, присборенные на бедрах и стянутые в талии поясом, словно дамское платье. Франт казался явным любимцем зрителей: за ним числилось наибольшее количество шаров, положенных в лузу, и наибольшее количество шуточек, развеселивших публику, не скрывавшую своего восхищения: мужчины одобрительно улыбались, дамы не отрывали от счастливчика ласкающих взоров. Кокотт (так именовался наш молодец) воспринимал знаки поклонения как должное и продолжал побивать своих менее удачливых соперников.

Среди присутствующих в зале только двое не обращали на него никакого внимания: мадам Лампион, по своему обыкновению величественно дремавшая за стойкой, и мужчина атлетического сложения с лицом измученным и несчастным, наполовину скрытым беспорядочно свисавшими волосами. Он занимал столик справа от двери, наиболее удаленный от бильярда, и по обе стороны от него уже успело образоваться пустое пространство. Стоявшая перед ним рюмка оставалась нетронутой: обхватив здоровенными ручищами голову, странный гость пребывал в неподвижности.

Игроки и зрители изредка бросали на него косые взгляды, выражавшие одновременно отвращение и страх. Только Кокотт отважился поздороваться с гигантом, когда тот входил:

– Привет, Лейтенант, как жизнь?

И вполголоса пояснил окружающим:

– Наклевывается крупное дело, раз сюда заявился сам Куатье! Этот бирюк зазря из своей берлоги не вылезет. Держу пари, что нынче ночью кому-то не поздоровится!

Когда в дверях показался Приятель-Тулонец, облаченный в наряд еврейского финансиста, появление его произвело эффект поистине театральный: разговоры примолкли, шары перестали двигаться, шелестом прокатилось по столикам имя новоприбывшего: «Приятель-Тулонец».

– Ну, что я говорил? – подмигнул присутствующим Кокотт. – Наклевывается дельце, да еще какое!

Приятель-Тулонец притворил дверь и промолвил голосом, совершенно не похожим на тот, каким он разговаривал в лавочке папаши Кенига:

– Ну как, мои голубочки, все ли у вас хорошо, все ли ладится? Я тут прогуливался неподалеку и решил сюда заглянуть, чтобы посудачить с вами о политике и о биржевом курсе.

Послышались смешки, несколько принужденные, и кто-то из дам, умилился:

– Ах, он такой шутник, наш Приятель-Тулонец!

Мужчина атлетического сложения никак не прореагировал на общее оживление, а мадам Лампион продолжала безмятежно спать.

У Приятеля-Тулонца изменился не только голос, но и повадки, и даже лицо стало решительным и властным. Он цепким взглядом обежал собравшихся.

– У вас есть для нас работенка, патрон? – почтительным, чуть ли не льстивым тоном спросил Кокотт.

– Как знать, дорогой, как знать... Что-то я не вижу тут твоего приятеля Пиклюса, а?

– Он сегодня не пришел, – ответил Кокотт.

– Придет... мне с ним надо потолковать... Душенька! – Тулонец потряс трактирщицу за дебелое плечо, и та испуганно открыла глаза, испещренные красными прожилками. – Угости почтенную публику подогретым вином – за мой счет. Выпейте, ребята, за здоровье прусского короля и его августейшей фамилии.

Последовал смех, прерванный громким голосом: очнувшийся Куатье поднял голову и угрюмым тоном сказал:

– Приятель-Тулонец, я явился сюда не ради забавы. Мне велено было прийти – вот я и пришел. Скажите без проволочек, что вам от меня нужно.

– Подождешь, – сухо ответил Приятель-Тулонец. – Всему свое время, дойдет очередь и до тебя. Пропусти-ка пока стаканчик вина и наберись терпения. Сегодня не ты один явился сюда не ради забавы.

Куатье, оттолкнув стакан, поднесенный ему гарсоном, вновь погрузился в тоскливое размышление.

– Дорогуша, – повернулся Приятель-Тулонец к трактирщице, – распорядись-ка, чтобы в моей «исповедальне» зажгли свечи.

И добавил, обращаясь с Кокотту:

– Пошли, малыш, нам пора.

– Эх, – с сожалением воскликнул удачливый игрок,– мой биль стоит чуть ли не два франка!

– Я заплачу тебе эти два франка, – утешил его Приятель-Тулонец, – и передам твой биль нашему славному Куатье.

– С Лейтенантом мы не играем, – заявили игроки в один голос.

Куатье не проронил ни слова, только обвел говоривших взглядом сумрачным и угрожающим, который никто из них не смог выдержать.

Приятель-Тулонец ухмыльнулся.

– Как только явится господин Пиклюс, – промолвил он, направляясь к маленькой винтовой лестнице, расположенной за стойкой, – направьте его ко мне на исповедь.

Кокотт последовал за ним.

Как только они скрылись, игроки и зрители, позабыв про бильярд, сбились в одну кучку и принялись о чем-то тихонько толковать. Посовещавшись, они быстро пришли к общему мнению:

– Кокотт, Пиклюс и Куатье – ребята серьезные! Нынче затевается грандиозный спектакль!

Помещение, которое Приятель-Тулонец называл своей исповедальней, было просто-напросто дешевеньким кабинетом, предназначенным для убогих пиршеств продажной любви. Из единственного окна комнатушки, выходившего прямо в проулок, открывался вид на бульвар. Вот только двойная дверь, совсем новенькая и с солидной обивкой, резко контрастировала с нищенской обстановкой грязноватой комнатки. О двери позаботился Приятель-Тулонец, превративший это неказистое помещение в одну из своих контор. Он был сугубо деловым человеком.

В тот миг, когда Кокотт переступал порог, снизу, с лестницы, послышался голос:

– Не запирайтесь, я уже тут! Прибыл по вашему приказанию!

Через минуту Приятель-Тулонец восседал на старом диване, а по левую и правую руку от него расположились приспешники.

Кокотт и Пиклюс были неразлучными друзьями, несмотря на разницу в возрасте: Пиклюс был лет на двенадцать постарше юного франта. Что ж, такая разница не только не препятствует дружбе, но даже благоприятствует ей, достаточно вспомнить Ниса и Эвриала – троянских героев Вергилия. Внешность у господина Пиклюса была романтически-претенциозной, что не редкость среди клерков сутяжного ведомства: в частности, он имел длинные волосы, ниспадающие на воротник потертого сюртука.

– Выкладывай! – скомандовал Приятель-Тулонец. – Малыш нам не помешает, пускай и он ознакомится с этой историей.

– Так вот, – с важным видом заговорил Пиклюс, – наш молодой человек уже в Париже.

– Надо же! – ехидно отозвался Приятель-Тулонец. – Если хочешь, я могу дать тебе его адрес.

– Если вы знаете об этом больше меня... – начал было Пиклюс.

– Поближе к делу! – не дал ему договорить Приятель-Тулонец. – Ты явился сюда отчитаться передо мной, а не капризничать. Видел ты укротительницу?

– Я как раз от нее. Она расположилась со своим балаганом на площади Валюбер перед Ботаническим садом, но послезавтра собирается отбыть из города.

– Вспоминает она про Флоретту?

– Ясное дело, вспоминает, хотя бы из ревности!

– Вот как? – оживился Приятель-Тулонец. – Интересно, очень интересно! Наш престарелый Отец настоящий везунчик, он, должно быть, родился в рубашке!

– Я пригласил укротительницу выпить, – продолжал Пиклюс, – в кафе на Орлеанском вокзале. Дамочка ничего себе, даже приятная, только слишком уж могучего телосложения. Она, видать, была по уши влюблена в этого молоденького Мориса и все еще к нему сильно привязана. Как ни странно, укротительницы диких зверей весьма склонны к романтическим чувствам. Наша тетушка Самайу тоже дамочка томная и сентиментальная, что не помешало ей отправить на тот свет муженька, впрочем, без всякого злого умысла: она шутки ради шлепнула его гимнастической гирей, отчего бедняга и скончался, пролежав прежде пять недель в больнице. Теперь она кропает стишата, и недурные, если не считать орфографии, да поет под гитару чувствительные романсы...

Приятель-Тулонец, нетерпеливо топнув ногой, заметил:

– Меня не интересует тетушка Самайу, давай про Мориса и Флоретту.

– Доберусь и до них. Мадам Самайу поведала мне, что малышку из ее балагана забрали богатые родственники, чтобы сделать ее графиней или чем-то вроде того, но при том добавила, что история эта очень странная, поскольку у девочки не было никакого знака – ни медальона, ни материнского крестика, по которому можно было бы произвести настоящее опознание. Когда Флоретту забрали, Морис чуть было с ума не сошел. Не знаю, известно вам или нет, но паренек этот происходит из приличной семьи и гимнастом в балаган к тетушке Самайу он нанялся только ради малышки, в которой души не чаял.

Девчушка в балагане считалась ясновидящей, изображала сомнамбулу и творила всякие чудеса, пока с ней самой не приключилось чудо – прикатила карета и отвезла ее во дворец на Елисейских полях, где она разгуливает теперь в шелках и бархате... Все это имеет отношение к делу... Морис с горя выкинул большую глупость: несмотря на то, что мадам Самайу зазывала его в мужья и собиралась передать ему по брачному контракту балаган, зверей и весь инвентарь, он записался в солдаты и отправился в Африку. Укротительница все глаза выплакала, чуть было не умерла с горя, но тут отыскался один музыкант из ее же оркестра, который сумел утешить дамочку.

– Ничего не скажешь, – отозвался Кокотт, – история презанятная!

– А девчонка? – спросил Приятель-Тулонец, вновь выказывая признаки нетерпения.

– Сейчас доложу. Месяцев пять или шесть мадам Самайу ничего про Флоретту не слышала и не знала даже, куда ее увезли. Ей отвалили за девчонку кругленькую сумму да и забрали – вот и все. Но однажды утром на ярмарке в Сен-Клу, когда укротительница как раз хлопнула кружечку пива и собиралась покормить своих зверей, в ее балаган заплыло облако из тафты, кружев, цветов и всяческих побрякушек: Флоретта! Малышка бросилась матроне на шею со словами: «Где он? Я умру, если вы не скажете мне, где он!»

– Я же говорил, что он везунчик! – воскликнул Приятель-Тулонец, хлопнув в ладоши. – Родился в рубашке.

Пиклюс, прерванный на полуслове, поглядел на него удивленно, а догадливый Кокотт пояснил:

– Патрон имеет в виду своего старичка... давай дальше.

– Значит, – вновь заговорил Пиклюс, – вашему старичку нужно, чтобы Флоретта и Морис обожали друг друга? Тогда все идет как по маслу. Мадемуазель уже раз десять тайком наведывалась в балаган, с большим риском для себя и единственно ради того, чтобы поговорить о предмете своего обожания. Но до чего же чувствительны дамы, укрощающие диких зверей! Взаимная любовь юных голубочков разрывает сердце тетушке Самайу, но она следит за ней с захватывающим интересом, словно за театральным спектаклем. Поверите ли, она даже сочинила на эту тему романс и порывалась мне его пропеть.

Именно она написала в Африку пареньку: Возвращайтесь, вас ждут.

Но в подробности она входить не стала по просьбе мадемуазель Флоретты, которая чует вокруг себя какую-то опасность... вам, патрон, виднее, права она или нет.

И хотя уехать в Африку гораздо легче, чем вернуться оттуда, молодой человек нашел способ бросить военную службу и сегодня должен явиться с визитом к мадам Самайу, отчего та с утра пребывает в смятении.

Пиклюс замолчал, а Приятель-Тулонец задумчиво произнес:

– Интересная разыгрывается партия, три шара нужно загнать в одну лузу!

И строго добавил:

– Господин Пиклюс, если вам нечего больше сказать, можете спуститься вниз. А с тобой, Кокотт, мне надо кое-что обсудить.

Пиклюс повиновался, и как только дверь за ним закрылась, Приятель-Тулонец произнес:

– Теперь, малыш, говорить буду я, а ты будешь слушать, причем очень внимательно. Задача тебе предстоит несложная, ты к этом делу привык, но действовать придется с сугубой осторожностью: речь идет о том, чтобы расплатиться с законом. На улице Оратуар-дю-Руль, рядом с Елисейскими полями, в доме номер шесть имеются меблирашки...

– Знаю, – прервал его Кокотт, – этот дом как бы поделен на две части. У меня там была знакомая дама, она проживала в задней. Надо было пересечь двор, он там идет отлого вверх, чтобы подняться к ней. Окошко в ее комнате располагалось в пяти футах от пола, потому как госпожа маркиза д'Орнан не желала, чтобы в ее сад заглядывали посторонние.

– Отлично, малыш, очень кстати, что ты там бывал. Меня интересует как раз та часть дома в глубине двора, где проживала твоя дама. Там на третьем этаже расположены две смежные комнаты...

– Номера семнадцать и восемнадцать, – подсказал Кокотт.

– Именно. Ты возьмешь с собой инструмент и откроешь дверь номера семнадцать.

– Да, но консьерж видел меня раз двадцать!

– Твоя забота, придумаешь что-нибудь, – холодно произнес Приятель-Тулонец.

– А если в номере семнадцатом кто-то будет? – спросил Кокотт.

– Там никого не будет. Влюбленный, прибывший из Африки, помчится в балаган получать сведения о своей красотке.

– Так, значит, это... – начал было Кокотт.

– Не отвлекайся, – сурово одернул его Приятель-Тулонец. – Бери блокнот, я тебе продиктую имя: господин Шопэн. Это бедный музыкантик, который бегает по урокам. Если консьерж тебя остановит, скажешь, что ты к нему, он по вечерам принимает учеников. Понятно?

– Понятно.

– Тогда слушай дальше. Ты входишь в номер семнадцатый...

– Дверь открыть отмычкой? – уточнил Кокотт.

– Да, но очень осторожно, не оставляя следов. Ты войдешь и слева от входа, прямо возле кровати, увидишь в стене дверь, ведущую в номер восемнадцатый: она заколочена. Малыш, мы платим тебе большие деньги за то, что ты дока в слесарном деле, и ты должен провести операцию очень тщательно: сперва ты отвинтишь от двери две задвижки, а потом взломаешь замок.

– По-прежнему не оставляя следов?

– Наоборот! Ты должен сыграть роль неопытного грабителя. Надо, чтобы следы взлома были явными и уличающими, но при том – тут-то и должен проявиться твой талант – все вещи должны оставаться на своих местах, а дверь сохранять невинный вид до тех пор, пока ее кто-нибудь не толкнет... Понятно?

– Ну, – ухмыльнулся Кокотт. – Еще как понятно! А потом?

– А потом ты забросишь отмычку под стул, клещи оставишь возле кровати, аккуратненько закроешь входную дверь и дашь тягу, приговаривая: ну и славный же я провел вечерок – заработал купюру в пятьсот франков... А теперь проваливай и пришли сюда Куатье.

Приятель-Тулонец встретил Куатье стоя. Он даже слегка побледнел, наблюдая, как атлет тщательно, одну за другой, закрывает обе двери. И было от чего побледнеть: зверинец мадам Самайу навряд ли мог похвастаться экземпляром столь устрашающего вида. Это был огромного роста дородный молодец с мощными руками и ногами и сплющенной головой, уходящей в непомерной ширины плечи.

Он был уродлив и мрачен: он внушал страх.

И однако внимательный взгляд не смог бы в нем обнаружить ничего такого, что говорило бы о злобном нраве – напротив, звероподобная физиономия его имела выражение печальное и страдающее.

Он был когда-то добрым солдатом и даже дослужился до офицерского чина, в память о чем и получил кличку. О своем прошлом Куатье никому не рассказывал, но молва утверждала, что его обманула любимая женщина и он убил ее в приступе ревности, а с места преступления сбежал. Вскоре на большой дороге нашли труп его соперника с раздробленным черепом.

Закрыв двери, он застыл у порога.

– Старина, – стараясь казаться уверенным, заговорил Приятель-Тулонец, – я вызвал тебя по делу: нынче ночью наступит день.

Куатье не проронил ни слова в ответ.

– Ты по обыкновению не болтлив, – продолжал Приятель-Тулонец тоном более жестким. – Надеясь на твое благоразумие, все же напоминаю тебе, что конец веревки, обвязанной вокруг твоей шеи, находится в наших руках и останется в них навсегда. Пока мы тобой довольны, полиция не тронет тебя, можешь не опасаться, но как только ты посмеешь ослушаться...

– Я жду, – грубо прервал его Куатье.

– Хорошо, вижу, ты человек понятливый. Так вот, тебе предстоит поработать на улице Оратуар-дю-Руль в доме номер шесть.

– Запишите адрес на бумажке, у меня плоховато с памятью.

Приятель-Тулонец, выполнив просьбу, приступил к инструктажу:

– Ты отправишься сейчас же, ибо путь туда не близкий. Войдя в дом, ты скажешь консьержу: я к господину Шопэну на вечерний урок.

– Запишите и это.

– Записываю. Тебе надо пересечь двор: господин Шопэн живет в задней части дома на четвертом этаже. Ты поднимешься на пятый, там чердак, и спрячешься за поленницей дров, справа от двери.

– Справа от двери, – повторил Куатье. – Ясно!

– Тебе придется подождать, и довольно долго. Уроки у господина Шопэна заканчиваются в десять часов, и тебе надо явиться туда раньше ухода его учеников, а твое дело намечено точно на два часа ночи.

– На два часа ночи, – снова повторил Куатье. – Ясно!

– В особняке Орнан есть часы, с твоего чердака их прекрасно слышно. Так вот, когда они отобьют два, ты спустишься на лестничную площадку третьего этажа и тихонько постучишься в дверь, расположенную слева.

– Третий этаж, дверь слева, ясно.

– Тебя спросят: «Кто?» Ты ответишь: «Ювелир».

– Вот как! – воскликнул Куатье. – Ювелир!.. Ладно.

– Дверь откроется, и ты окажешься лицом к лицу с вооруженным человеком.

– Вооруженным... пусть.

– Для начала его надо оглушить ударом кулака, потому что если ты вытащишь нож, он прострелит тебе череп.

Куатье согласно кивнул.

– Потом ты любым способом прикончишь его.

– Понял. Мне забрать что-нибудь?

– Ничего, кроме трости с набалдашником из слоновой кости, она должна быть в этой комнате. Отыскать ее надо быстро, пока не всполошился жилец из соседнего номера.

– Так, а когда я найду эту трость?

– Заберешь ее и уйдешь.

– Через дверь?

– Нет, через окно, оно выходит в сад особняка Орнан, стена снизу доверху покрыта решеткой, ты спустишься по ней, как по лестнице. Оказавшись в саду, ты пойдешь по первой аллее направо, в конце ее есть калитка, выходящая на территорию Божона.

– Калитку взломать?

– Нет, вот ключ.

Не приближаясь к атлету, Приятель-Тулонец бросил ему ключ, завернутый в банковский билет. Тот подхватил его на лету. Развернув билет, он взглянул на цифру и спросил:

– А сколько я получу, закончив дело, господин Лекок?

– Столько же.

Не сказав ни слова, Куатье повернулся и вышел, аккуратно притворив за собою двери.

Приятель-Тулонец, с облегчением вздохнув, пробурчал:

– Мне все время кажется, что этот кабан когда-нибудь распорет меня своими клыками. Это, конечно, неприятно, но каков громила! Его как будто сделали по заказу – специально для нас!

Он спустился по винтовой лестнице и снова оказался в низенькой бильярдной зале, где игра была в полном разгаре.

– Вот и я, душечка, – сказал он, обращаясь к толстой трактирщице. – Чем мы угостим этих славных ребят на прощание? Раз подогретое вино уже выпито, не мешает им пропустить по глоточку пунша.

Он положил на стойку двойной Луидор и вышел, провожаемый одобрительным шумом.

В нескольких шагах от трактира, возле Галиота, преданно поджидал хозяина зашторенный экипаж. Приятель-. Тулонец забрался в него и приказал кучеру:

– В особняк Орнан, да гони что есть духу!

Лошадь рысью пролетела через весь Париж и въехала в ворота элегантного особняка, расположенного на Елисейских полях, вправо от улицы Оратуар-дю-Руль. Здесь из кареты вышел вовсе не еврейский финансист в поношенном старомодном плаще – с подножки соскочил мужчина элегантного вида, только что выбритый, в лакированных туфлях и черном фраке, украшенном орденскими ленточками.

Он вошел в прихожую с уверенным видом завсегдатая, и мажордом тотчас же возгласил:

– Господин барон де ля Перьер!

Кучер, не выказав никакого удивления по поводу чуда, свершившегося в глубинах его экипажа, занял свое место в ряду карет, выстроившихся вдоль тротуара большой аллеи Звезды.

III ПОРТРЕТЫ

Квартал этот весьма оригинален и совсем не похож на остальной Париж. Даже улицы не носят тут привычных названий – скажем, Людовика Великого или Бонапарта, а поименованы в честь знаменитых поэтов, несмотря на отдаленность отсюда Одеона: имеется здесь улица Бальзака, улица Шатобриана, улица лорда Байрона.

В этот странный уголок не проникла еще идея выравнивания, столь необходимого для блага граждан и для спокойствия господина префекта: тут много подъемов и спусков, извилин и крутых поворотов – словно некий волшебник задумал сделать этот квартал помехой на пути всеобщей унификации.

Париж суетится справа и слева, на бульваре Османа и на большом проспекте Елисейских полей, но сюда его нервозность не проникает. Тут витает безмятежный космополитический дух, жизнь налажена тут на английский, русский, а то и на турецкий лад. Среди мужчин нередко попадаются держатели конюшен, среди женщин – владелицы школ; тут ничего не продают – разве что породистых лошадей да бесцветное образование.

В 1838 году в этом квартале имелись еще обширные пустыри, принадлежащие Фоли-Божону, а улицы Фрид-ланд не было и в помине. Было здесь несколько международных пансионов, знаменитый родильный дом, три или четыре особняка, утопавших в роскошных садах; все более-менее значительные строения располагались на старинных городских артериях, таких, как улица Оратуар или главный проспект Елисейских полей.

Самым красивым среди домов был без сомнения особняк маркизы д'Орнан, вдовы бывшего пэра Франции и сестры министра времен Реставрации.

Прелестный особняк был выдержан в итальянском стиле: утверждали, что центральную его часть возвел знаменитый финансист, давший имя всему кварталу. Дом госпожи маркизы был гораздо больше по размеру, чем расположившийся на противоположной стороне маленький «греческий храм», где умерла Дельфина де Жирарден, но взгляд невольно сравнивал их, заинтригованный тайной перекличкой стилей.

С улицы видны были только белые колонны, окружавшие монументальный парадный вход, остальная часть постройки и многочисленные службы прятались в густейших зарослях, благодаря неровностям почвы имевших диковато-живописный вид. За домом начинался сад, вернее, парк; увитый плющом переходный мостик пересекал дорогу, ставшую ныне улицей Бальзака, и очаровательные владения маркизы продолжались дальше: купы деревьев перемежались с шелковистыми лужайками и клумбами цветов вплоть до самой стены Бель-Респиро.

Ко времени нашего рассказа госпожа маркиза д'Орнан, урожденная Жюли де ла Мот-д'Андай, уже перешагнула последние границы молодости: она без всякого стеснения носила седые волосы и не возражала против того, чтобы ее считали «дамой политической»; кроме того, она прилагала особые старания, чтобы казаться изысканной и остроумной.

Впрочем, политические ее воззрения весьма напоминали религиозные: она верила в Людовика XVII, однако вера ее, надежно упакованная в футляр благочестивых роялистских упований, наружу никогда не выставлялась.

Удивления достойно, до чего одинаково покладистыми были самые разные персонажи (неважно, самозванцы или нет), подвизавшиеся в роли Людовика XVII, которых немало было в первой половине века – иные коллекционеры насчитывают их целую дюжину. Все эти претенденты на престол отличались на редкость добродушным нравом.

Насколько мне известно, никто из них не питал крамольного замысла раздуть пламя гражданской войны. Амбиции их не простирались дальше того, чтобы иметь вокруг себя небольшой кружок людей богатых и доверчивых, не отказывающихся при случае сказать полушепотом: «Ваше Величество!», а главное, готовых предоставить в их распоряжение хороший стол, удобную квартиру и приличный гардероб.

Следует заметить, что все эти «принцы» низкого пошиба без всякой задней мысли сильно компрометировали партию роялистов, захиревшую в период Реставрации, однако продолжавшую существовать и при Луи-Филиппе. По сей причине буржуазно-благоразумное правительство Июля остерегалось чинить помехи невинному промыслу наследников короля-мученика, и всей Франции было известно, что Людовикам XVII не возбраняется разгуливать по Сен-Жерменскому предместью и даже гастролировать в провинции.

В пику роялистской оппозиции претендентам на престол весьма охотно подписывались подорожные листы. Впрочем, и для них существовали кое-какие ограничения: на людях им рекомендовалось прятать орифламму[1] под рубашкой, а присягу на верность принимать где-либо в укромном месте – в гостиной замка, например, или в трапезной священника.

Маркиза д'Орнан была очень богата и тоже прикармливала в своем доме принца (у нее в салоне он назывался Сен-Луи), надеясь со временем увидеть его на французском троне. Разумеется, восшествие его на престол должно было произойти без пролития крови, исключительно благодаря помощи Провидения, которое рано или поздно откроет глаза ослепленному народу. Чтобы слегка подтолкнуть Провидение и облегчить своему принцу путь наверх, маркиза д'Орнан в своем роскошном особняке на Елисейских полях давала балы и устраивала приемы, собиравшие самое отборное общество.

Никакой политической окраски у этих приемов не было; на них бывали сторонники правительства, лидеры оппозиции, несколько писателей, несколько служителей культа, много красивых женщин и изрядное количество модных мужчин, среди которых особо должен быть выделен подающий большие надежды молодой юрист, человек безупречной репутации, удостоенный дружбы министра юстиции: следственный судья Реми д'Аркс. Несмотря на свою занятость и блестящие успехи на профессиональном поприще, он был частым гостем особняка Орнан, неизменно радушно принимаемым маркизой и ее кружком.

Судья был любимцем некоего почтенного господина, который, можно сказать, царствовал в особняке Орнан, наравне с принцем окруженный благоговейным поклонением маркизы. Очень старый, очень знатный, очень, богатый, он сделал благотворительность главной своей заботой, если не сказать – профессией. Когда-то он сражался в армии Бурбонов в Неаполе и сохранил привязанность к своему военному чину. Все называли его полковник Боццо-Корона.

Стоит упомянуть еще одного человека, отмеченного особой благосклонностью маркизы: не обремененный дипломами, зато весьма тонко разбирающийся в премудростях практической жизни, он носил имя де ля Перьер и не обижался, когда обходили молчанием его баронский титул. Маркиза давно уже доверила ему ведение своих дел, и он бдительно стоял на страже ее интересов. Добавим по секрету, что господин де ля Перьер, широко известный во Франции и Наварре, был к тому же облечен высокой миссией: он должен был, действуя осторожно и с большой оглядкой, «прощупывать» людей, чтобы укрепить стан принца преданными и надежными сторонниками.

Когда часы пробили десять, гостиная маркизы заполнилась гостями.

Справа от камина из украшенного золотом белого мрамора расположилась группа, состоявшая из принца Сен-Луи, полковника Боццо и седовласого старенького священника.

В наружности принца ничего примечательного не было, а всеобщее внимание окружающих, видимо, следовало приписать романтичности избранного им жизненного амплуа. Это был толстый мужчина с одутловатым лицом; его нос, мясистый и несколько коротковатый, можно было с некоторой натяжкой назвать орлиным, то есть имеющим право считаться бурбонским, а его голубой наряд был скроен по фасону, в точности скопированному с гравюр, изображавших графа Прованса с 1810 по 1815 годы. Волосы, зачесанные назад и собранные в косичку, осыпали воротник пудрой. Подобная прическа в то время уже не встречалась на парижских улицах, но в старинных особняках Сен-Жерменского предместья мода на нее не проходила.

Священник был каноником одного из парижских храмов, занявшимся на старости лет сбором материалов для книги под заглавием: «Чудесная история дофина, сына Людовика XVI».

На фоне двух этих невзрачных физиономий заметно выделялось энергичное, с тонкими чертами лицо полковника Боццо-Корона. Среднего роста и худощавый, он был одет с подобающей его возрасту простотой, но черный фрак сидел на нем великолепно. Многие полагали, что полковник шутит, когда он не без горделивости сообщал, что ему уже за девяносто. И действительно, несмотря на морщины, правильное лицо его не утеряло своей выразительности. Должно быть, когда-то он был удивительно красив и надолго сохранил свою красоту. И теперь еще от его высокого лба, обрамленного редкими седыми волосами, веяло благородством, улыбка светилась лукавым добродушием, а синие глаза под тяжеловатыми веками, непроницаемые, точно у гипнотизера или дипломата, время от времени вспыхивали веселыми искрами.

С другой стороны камина маркиза д'Орнан, бывшая красавица с манерами обходительными и даже ласковыми, председательствовала в кружке дам, слегка разбавленном мужчинами, а поодаль вокруг открытого рояля сгрудилась стайка девушек, с нетерпением ожидавших начала танцев, которые вошли в обыкновение в доме маркизы с тех пор, как к ней прибыла из Италии ее племянница – очаровательная Валентина де Вилланове.

Мы еще не говорили о ней, хотя Валентина была украшением, радостью и даже в некотором роде тайной особняка Орнан.

В один прекрасный день госпожа маркиза объявила своим многочисленным друзьям: «Ко мне приехала племянница», а через неделю дала первый бал, чтобы представить девушку, которая оказалась восхитительным созданием.

Способность ослеплять она вывезла, конечно, из Италии, и само ее фамильное имя – де Вилланове – свидетельствовало об итальянском происхождении, однако знатоки, охотно признавая красоту Валентины флорентийской, дружно утверждали, что в ее внешности куда больше французской пикантности, а в голубых глазах под гордо изогнутыми бровями затаился чисто парижский шаловливый блеск.

Впрочем, госпожа маркиза находила этому вполне правдоподобное объяснение: Валентина была дочерью ее двоюродной сестры, урожденной де ля Мот-д'Андай, которая в Италии вышла за муж за графа де Вилланове, сановника при маленьком дворе в Модене.

Валентина рано лишилась отца и матери.

По счастливой случайности граф де Вилланове приходился довольно близким родственником семейству Боццо-Корона, и полковник относился к девушке с поистине отеческой нежностью.

Вот и все, что было известно о ее прошлом; никто даже не знал точно, богата она или нет, хотя записные салонные математики, привыкшие подсчитывать суммы предполагаемых наследств, оценивали шансы Валентины очень высоко. Оно и понятно: маркиза д'Орнан, не имевшая прямых наследников, искренне любила девушку, а полковник Боццо, сей благородный Крес, в случае свадьбы наверняка не преминул бы обильно подзолотить приданое.

С браком можно было не спешить: Валентине не исполнилось еще и восемнадцати, хотя туча воздыхателей уже начинала заволакивать горизонт.

Среди них попадались всякие: во-первых, там было множество, если так выразиться, «мелкотравчатых» женихов – бравых юнцов, предводимых мамашами, считающими брак делом столь же обыденно-непреложным, как прививка или призыв на военную службу; затем шли люди более солидные и деловые, стратеги, рассматривающие брачное предприятие с двух серьезных сторон: деньги и связи; и, наконец, имелись и просто влюбленные – что бы там ни говорили, а такие бывают даже в нашем холодном свете, тем более что Валентина, манящая и загадочная, способна была пробудить и самое очерствелое сердце.

Она казалась скорее маленькой, как это нередко бывает с женщинами очень изящных пропорций, однако же ее осанка была горделива, а головка всегда высоко поднята. Все в ней излучало очарование – от Валентины словно исходило некое таинственное мерцание.

Натура богатая и одаренная, Валентина была существом непредсказуемым и отличалась резкими перепадами настроения: расслабленность и даже вялость внезапно сменялись у нее приступами юного безудержного веселия, ослепительными, точно фейерверк. Она была то радостной, то задумчивой, странная печаль настигала ее посреди веселия, прозрачные голубые глаза заволакивались туманом, казалось, она вглядывалась в нечто, видимое только ей, в какую-то тайну, скрытую в ее чистой и непроницаемой душе.

Новые подружки с первых же дней поспешившие ее полюбить, объявили поначалу, что она капризна, а позднее, когда выяснилось, что история ее, которую каждой не терпелось разузнать раньше других, так и останется неполной, словно книга со многими вырванными страницами (девицы заполняли пропуски по своему вкусу), все пришли к единодушному мнению, что ее что-то тревожит.

Таинственные вещи случаются и в нашем мире, который, однако, любит давать им разумные объяснения: если постараться развеять дымку юности, многое можно объяснить смутным эхом давних событий, закрепленных в воспоминаниях.

Быть может, очаровательная Валентина томилась воспоминаниями? Почему бы и нет? Но когда любознательные подруги пытались нескромными пальчиками приподнять завесу над ее прошлым, они наталкивались на невинный взгляд или простодушный смех и обескураженно отступали, ничего не выведав.

Самые терпеливые из них пришли к заключению, что Валентина – загадка; общеизвестно, впрочем, что зачастую ключом к разгадке девичьих тайн является просто-напросто чье-либо имя. Многие среди барышень были опытны в расшифровке ребусов, они рьяно искали имя, и оно наконец явилось, став настоящей сенсацией.

Имя, облюбованное для разрешения всех непонятностей, принадлежало одному из гостей маркизы, молодому юристу, о котором мы уже упоминали; в настоящий момент подозреваемый прогуливался по смежной с салоном оранжерее в обществе прелестной графини Корона, внучки полковника Боццо.

Эта глава отведена под портреты, но мы не станем говорить о Фаншетте Корона, благородном и несчастном создании, ибо о ней рассказано уже в другом месте этой странной истории. Она почти не участвует в нашей драме, – в отличие от своего кавалера, господина Реми д'Аркса, одного из главных наших героев, который, конечно же, заслуживает более подробного описания.

Это довольно молодой еще человек, лет тридцати, высокого роста, элегантный, но несколько угрюмоватый. Серьезность в той профессии, какой посвятил себя господин д'Аркс, нередко бывает маской или хотя бы необходимым дополнением к мундиру, однако достаточно бросить один-единственный взгляд на красивое лицо юриста, чтобы отмести всякую мысль о притворстве. Характер его явственно проявлялся во внешности: интеллект и упорство в сочетании с искренней до наивности душой. Он пользовался всеобщей любовью и уважением – и не только из-за блестящей профессиональной карьеры, которую ему дружно пророчили со всех сторон.

О значительности человека не всегда можно судить потому чину, какой он имеет. Иной генерал с огромными погонами, любящий отдавать приказы направо и налево, не идет ни в какое сравнение с простым офицером, истинную цену которого устанавливает первый же пушечный залп.

Начальники Реми д'Аркса отнюдь не забывали, что к нему благоволит сам министр, и вели себя соответственно. К тому же завистники утверждали, будто господин д'Аркс принадлежавший к знаменитый судейской семье, унаследовал профессиональную славу предков, как это нередко бывает во Франции с удачливыми юристами.

Имелось и еще одно обстоятельство, способствовавшее, по мнению многих, быстрому продвижению молодого человека; отец Реми, генеральный прокурор некоей южной провинции, был зверски убит во время расследования одного сложного дела. Эта трагическая история все еще хорошо помнилась.

Но толки и пересуды очень мало беспокоили молодого следственного судью: среди его коллег трудно было бы сыскать человека, менее обеспокоенного карьерными соображениями. Он никогда ничего не домогался, хотя судейские обязанности выполнял весьма усердно, ибо считал свою профессию призванием; он прямо и честно шел своим путем, не выискивая оказий выставить себя в выгодном свете. Наоборот, он по возможности избегал официального мира и часы досуга посвящал упорному труду над какой-то рукописью.

Впрочем, его рукопись тоже находилась под подозрением: кое-кто предполагал, что ученый трактат, подкрепленный практикой и поддержанный начальством, как раз и станет той удобной лазейкой, через которую господин д'Аркс ловко проскользнет на самый верх.

Господин д'Аркс, однако, никуда пока не проскальзывал, а вел себя, точно Пенелопа: работал и работал, и труду его не было видно конца.

Лучший его друг, добрейший полковник Боццо-Корона, любил намекнуть, что он знает об этом труде побольше других. А когда его принимались расспрашивать, он только усмехался, поглаживая золотую с эмалью табакерку – подарок русского императора, украшенную портретом дарителя, – и загадочно изрекал:

– Давненько уже никто не искал философского камня! И тут же добавлял, принимая серьезный вид:

– Он далеко пойдет, можете мне поверить! Если такой человек решил что-то сыскать, он добьется своего непременно!

И действительно, даже внешностью своей Реми д'Аркс походил на мистических искателей прошлого: бледное лицо, вдохновенный взгляд, высокий, обрамленный уже редеющими волосами лоб, под которым, казалось, мысль и страсть вступили в молчаливую схватку.

Несмотря на свою серьезность, опасных приключений он не чурался, и молодость его была довольно бурной: вспоминали об одной дуэли, где храбрость его граничила с безрассудством. Все рыцари таковы: любезный и по-женски мягкий в манерах, он, быть может, все еще носил клинок под судейской тогой.

Добавим, что, кроме предполагаемого блестящего будущего, Реми д'Аркс имел в настоящем шестьдесят тысяч ливров ренты.

До появления Валентины многие прекрасные дамы, посещавшие особняк Орнан, пытались навязать свои цвета этому сумрачному рыцарю, многие матушки тайком указывали на него своим дочкам, нашептывая в девичьи ушки необходимые указания, разумеется, благопристойные, вполне гармонирующие с цветом беленьких платьиц. Результат равнялся нулю – Реми оставался неуязвим для атак прекрасного пола. Он ходил в особняк Орнан ради самой маркизы, давней приятельницы его матери, а среди гостей отличал полковника Боццо, испытывая к нему чувство сыновней привязанности, и прелестную графиню Корона, которую любил как сестру.

Поначалу могло показаться, что прибытие юной племянницы маркизы никак не повлияло на поведение Реми. Всеобщий любимец всегда был несколько диковат, а с приездом девушки стал дичиться чуть больше, вот и все.

Стоило одной из девиц обнаружить, что Валентина «заметила» (так томно и деликатно выражается высший свет) Реми д'Аркса, как эта новость тотчас же облетела все салонные закоулки, и начались перемиги и пересмехи> ибо неприступность молодого юриста была всем хорошо известна. Реми вполне оправдал ожидание насмешников: его визиты в особняк стали совсем редки, а племянницу маркизы он едва удостаивал вежливыми репликами в случае крайней необходимости.

Светские барышни, весьма проницательно подмечающие симптомы обычного в их среде мелкого флирта, теряют дар ясновидения, как только дело касается глубокого и сильного чувства.

IV ПОЛКОВНИК

Итак, девушки смеялись и щебетали в ожидании танцев. Возле камина беседа начала затухать, пора было приниматься за вист. Тут и там, разбившись на группки по всему салону, гости обсуждали газетные новости.

В оранжерее, куда изредка кто-нибудь заходил для прогулки, доверительный разговор между молодым юристом и прекрасной графиней становился все более оживленным.

Господин д'Аркс был очень бледен и толковал о чем-то со сдержанным пылом, графиня Корона, слушавшая очень внимательно, то разражалась смехом, то казалась взволнованной, если не пораженной.

То ли случайно, то ли с умыслом, но Валентина, рассеянно пробегавшая пальчиками по клавишам, уселась так, чтобы не терять из виду происходившее в оранжерее. Подруги ее в свой черед старались не упустить мельчайших перемен в очаровательном лице Валентины. Говорить можно что угодно, слова обманывают, зато румянец, внезапно набежавший на щеки, взмах ресниц, открывший глаза, которым положено быть опущенными, или нахмуренный лоб свидетельствуют о многом.

Мари де Тресм, хорошенькая блондинка, заключила музыкальную беседу словами:

– А я все равно предпочитаю Шуберта. Его «Лесной царь» просто прелесть!

И добавила словно между прочим:

– Господин д'Аркс так увлекся разговором с графиней! Валентина закрыла пианино и повернулась спиной к оранжерее.

Послышался слегка надтреснутый голос маркизы, обратившейся к обществу с вопросом:

– Ну как, было в этом месяце какое-нибудь знаменитое дело?

– А как же! – ответила госпожа де Тресм, мать белокурой Мари. – В Париже больше не говорят ни о Рашели, ни о Дюпре, ни о Марио, ни о Гризи, ибо всех затмили Черные Мантии. Колоссальный успех!

Толстый господин, сидевший подле маркизы, заметил:

– У нас в Сомюре тоже ими сильно интересуются.

– И что же это такое, Черные Мантии? – небрежным тоном вопросил принц Сен-Луи с другой стороны камина.

Вопрос этот прозвучал в тот момент, когда слуга объявил о прибытии барона де ля Перьера, который и вошел в гостиную упругим и уверенным шагом.

– Раз двадцать уже я слышал сегодня этот вопрос! – воскликнул он, поклонившись маркизе. – Парижане словно обезумели, давно уже вокруг уголовников не поднималось такого шума!

Гости подались поближе, и даже барышни, перестав шушукаться, навострили уши.

– Мне как-то не верится, – объявил толстый господин, провинциальный родич маркизы, посвятивший себя сельскохозяйственному строительству, – как-то не верится, чтобы эти самые Черные Мантии были столь же опасны, как банда Шатлэна или Эскарпа, о которых мы в Сомюре прекрасно осведомлены благодаря «Судебным ведомостям».

– Благодаря «Судебным ведомостям» вы, сомюрцы, поистине просвященный народ, – с улыбкой ответил барон, пожимая толстую руку. – Как дела, господин Шампион?

– На бирже полный порядок, мой битум подскочил на три франка. Это нужно для спокойствия Европы.

И, приняв важный вид, соответствующий его положению, толстяк почел необходимым добавить:

– «Судебные ведомости», господин барон, отвечают запросам нашего времени. Я очень долго подыскивал для своей дочери такой печатный орган, где не говорилось бы ни о политике, ни о религии, ни о морали, ни – упаси Боже! – о литературе, – это пагубно для семейного счастья. «Судебные ведомости» подошли мне по всем пунктам.

– Газета словно специально создана для развлечения девушек, – поддакнул барон, стараясь сохранить серьезный вид.

– Перед тем как на нее подписаться, – продолжал сомюрец, – я навел справки у своего нотариуса, потому как до этого я часто становился жертвой рекламы и много денежек ухлопал зазря...

– Говорят, – перебил его барон, – что Черные Мантии имеют свою газету.

– В «Судебных ведомостях» об этом ничего не сказано, – простодушно возразил толстяк, – а там обо всем даются самые подробные сведения, я разузнал об этом заранее и весьма доволен. Мы выписываем газету уже восемнадцать месяцев, и каждый вечер мадемуазель де Шампион читает нам ее после ужина.

– Ваша дочь, должно быть, на редкость образованная девица, – заметила госпожа де Тресм с добродушной улыбкой.

Сомюрский родич маркизы покосился на нее с некоторым беспокойством и добавил, понизив голос:

– Разумеется, мадам, я предварительно карандашом отчеркиваю места, которые девице читать неприлично и которые предназначены исключительно для сильного пола, к примеру, когда речь идет о детоубийцах или покушениях на невинность.

Девицы у пианино притворились глухими, на маркизу накатил приступ кашля, а госпожа де Тресм принялась обмахивать себя веером.

– Вы, парижане, – продолжал господин де Шампион посреди тихих смешков, загулявших по залу, – обожаете глотать романы, а они или вредны или же совершенно бесполезны. Того хуже: вы взахлеб читаете гадкие газетные статейки, которые дерзкие перья оппозиции направляют против правительства. Что ж, у каждого свой вкус. Мы, сомюрцы, заботимся о морали и умеем ценить благо общественного порядка.

–. Я совершенно согласен с господином де Шампионом, – отозвался непризнанный сын Людовика XVI, принимая от маркизы карты для виста. – Провинция – последняя надежда нашей больной цивилизации.

Маркиза повернулась к сомюрскому родичу и, оделяя его картами, принялась тихонько втолковывать:

– Он очень умен, наш принц, сами видите, он придерживается тех же взглядов, что и вы, сомюрцы.

Барон де ля Перьер приблизился к полковнику Боццо.

– Сегодня вечером никакого виста, – шепотом предупредил он. – Ваша механика заработала: день настанет.

Тяжелые веки старца опустились, прикрыв вспыхнувший в глазах огонек.

– Дорогой господин аббат, – проговорил он своим обычным ласковым голосом, – смилуйтесь надо мной и займите за карточным столом мое место. Привычка – вторая натура: как только мне предлагают партию в вист, я моментально соглашаюсь, забывая о своем ослабевшем зрении. Будьте добры оказать мне эту услугу.

И, взяв барона под руку, полковник направился к оранжерее.

В салоне продолжали с увлечением толковать о Черных Мантиях.

В парижском обществе все сословия делаются одинаковыми, лишь только речь заходит о каком-нибудь знаменитом деле: это в равной степени занимает и воодушевляет всех. Разговор становился все оживленнее, вовлекая все большее число участников разного пола, возраста и положения.

Провинциал из Сомюра был вовсе не так наивен, провозгласив, что «Судебные ведомости» отвечают запросам нашего времени – все мы помешались на преступлениях, недаром же один издатель сказал: «Нам больше не нужны книги, где в каждой главе всего лишь по два или три убийства».

Все парижское общество, снизу доверху, с жадностью поглощает вести из криминального мира, пригоршнями черпая их в газетах, кабаках и салонах; у всех на устах имена злодеев, вчера еще совершенно безвестных, а нынче овеянных сомнительной славой. Утверждают, что волны ее пробиваются даже сквозь тюремные стены, и жалкие наши герои до самозабвения упиваются своим успехом.

– А правда ли, что господин Мак Лабюсьер, – начала блондиночка Мари, проговаривая имя отличившегося уголовника с тем чувством, с каким обычно произносятся имена прославленных воинов или знаменитых поэтов, – очень хорош собой?

– Настоящий красавец, – последовал ответ. – Датчанин родом, господин отменного тона: одевался у лучших портных, был завсегдатаем Оперы; говорят, две наши самые модные львицы нос к носу столкнулись возле дверей его камеры.

– Вот до чего может довести любопытство! – воскликнула госпожа де Тресм, пытаясь придать анекдоту благопристойность.

– А господин Майлиан?

– О! Этот запросто бывал при дворе!

– К тому же он сотрудничал с господином Скрибом!

– Я знаю его поставщицу перчаток: он за неделю снашивал дюжину с половиной.

– Госпожа Майлиан восхитительно одевалась...

– Значит, имелась и супруга?

– А как же! Она была очень коротка с женой одного известного депутата.

– И усердно занималась благотворительностью.

– А Эбер, тот, кого называли графом де Кастр, перед тем как его арестовали, собирался жениться на полутора миллионах франков плюс в будущем большое наследство.

– А это правда, что господин Майлиан был известен под кличкой Канкан? – снова вступила в разговор хорошенькая Мари, но тут же смолкла, испепеленная разгневанным взглядом матери.

– Потому что он сам его отплясывал, да еще как! – восторженно прокричал юнец, сбежавший из коллежа. – Я видел это в прошлом году собственными глазами на балу Мюзар!

– Неужели вы посещаете подобные увеселения, господин Эрнест?

Посреди жаркого разговора одна лишь Валентина оставалась безмолвной. Да и слушала ли она? Она сидела, склонив голову, с полуопущенными глазами и с застывшей на губах слабой улыбкой – издали ее можно было принять за прелестную статую. Девушка легонько вздрогнула, когда голос позади нее произнес:

– Господин Реми д'Аркс наверняка знает об этом побольше нас!

Валентина подняла глаза и встретила взгляд маркизы, смотревшей на нее с нежной тревогой.

– Не отвлекайтесь, мадам, – одернул партнершу принц, – вы покрыли мою семерку бубен, которая прошла в короли.

Маркиза извинилась с улыбкой: перед тем как покинуть салон, полковник что-то ей шепнул на ухо, и с тех пор она пребывала в задумчивости.

– Девочка! – издалека крикнула маркиза племяннице. – Как только тебе захочется, ты можешь организовать контрданс.

– У нас в Сомюре, – заметил толстый родич хозяйки, – барышни не решаются танцевать в присутствии духовных лиц. Козырей больше нет, командуют мои трефы. Согласны, господин каноник?

Он выложил на стол три карты.

– У нас в Париже, – ответил старенький священник, покрывая его карты, – с танцами устраиваются как могут. А вот насчет козырей вы ошиблись, дорогой господин де Шампион, и по своей вине теряете две взятки.

Валентина и Мари, усевшись к инструменту, заиграли в четыре руки кадриль. В качестве прелюдии мадемуазель де Тресм проговорила:

– А и вправду господин д'Аркс должен знать об этом деле больше других. Но он такой скрытный, из него ни словечка не вытянешь.

В оранжерее остались теперь только две пары: полковник Боццо с бароном у входной двери и Реми д'Аркс с графиней Корона, устроившиеся в противоположном конце и укрытые густыми зарослями.

Барон де ля Перьер, отбросив почтительность, которую он проявлял к старику на людях, держался с полковником фамильярно и даже несколько вызывающе. Полковник же вел себя как обычно: был безмятежно спокоен и учтив.

– Полный порядок, – развязно сообщил барон, – все задуманные вами истории устраиваются словно каким-то чудом. Вы родились в сорочке, патрон, это уж точно.

– Дорогой Лекок, – холодновато ответил полковник, – в моих историях нет никакого чуда: я их устраиваю сам. Глаз у тебя наметанный, но не мешало бы тебе завести очки, чтобы разглядеть получше, как выплетаются нити моих интриг. Это у тебя от молодости, я сам был таким и любил ходить напролом, пока, лет эдак в сорок, не попал в тюрьму – это было в Кастелло Веккио в Неаполе. В камере я имел честь познакомиться с трудом паука – что за хитроумнейшее создание! Если муха угодит в расставленную им ловушку, у нее нет никаких шансов выбраться оттуда. Настоящий талант!

– Как? – раздраженно вскричал Лекок. – Вы хотите сказать, что все это было подстроено заранее: молодой человек из Алжира, девица из балагана и прочие, удачно подоспевшие обстоятельства? Все это припасалось загодя, чтобы беспрепятственно заграбастать бриллианты Карлотты Бернетти?

По лицу полковника скользнула усмешка.

– Когда меня с вами не будет, – промолвил он, – вы узнаете, почем фунт лиха. Бриллианты Карлотты Бернетти интересуют меня не больше прошлогоднего снега. Если бы дело касалось простой наживы, куда выгоднее было бы потрясти маркизу д'Орнан – она уже давно созрела. Но суть вовсе не в этом, мой дорогой; в той партии, которую мы разыгрываем, ставка гораздо выше: жизнь или смерть. Причем речь идет не о жизни других, нам пора спасать свою шкуру. Понял?

– Не понял, – признался Лекок.

Голос старца стал жестким, он проговорил тихо, но очень отчетливо:

– По нашему следу идет ищейка, и очень опытная. Не пытайся угадать имя, это человек не твоего круга, ты никогда не встречал его в доме на Иерусалимской улице, господин де ля Перьер.

– Как знать! – возразил Лекок с тщеславной улыбкой. – Мне приходится вращаться в самых разных кругах, патрон, и вы совершенно напрасно полагаете, что только вам одному присуща способность видеть чуть дальше собственного носа.

Полковник окинул его из-под полуопущенных век быстрым взглядом.

– Ты очень способный мальчик, – произнес он тихо и ласково, – на редкость способный. Ты всегда был моим любимцем, и именно тебя прочу я в свои наследники. Сейчас мы проверим твою догадливость: так где, по-твоему, следует искать ту ищейку, о которой я говорю?

– Черт возьми! – вскричал Лекок. – Искать! Да вон она, эта ищейка, беседует за кусточками с вашей Фаншеттой!

Он указал пальцем в противоположный конец оранжереи, где Фаншетта Корона с прежним неослабевающим интересом внимала речам молодого юриста.

– Браво! Браво! – воскликнул старец тоном учителя, приятно удивленного внезапными успехами ученика. – Я всегда говорил, что из тебя выйдет толк, мой мальчик. Ты сразу же попал в яблочко.

– Будь я на вашем месте, – прервал его Лекок, – я бы с этим птенчиком так не валандался, вот что я хочу вам сказать!

Брови полковника слегка нахмурились, а в углах губ заиграла презрительная улыбка.

– Я очень стар, – медленно процедил он сквозь зубы, – и когда меня не станет, вы поймете, чего я стоил. Этот, как ты выражаешься, птенчик, чрезвычайно опасен, собственно говоря, это первая настоящая опасность, грозящая сообществу, которое я когда-то создал. В жилах этого юноши течет корсиканская кровь – он объявил нам вендетту: вот уже десять лет, как он упорно готовит свою месть в полном уединении. Это искатель и почти колдун. Если бы случай не поставил на его пути человека еще более сильного (и этот человек, разумеется, я), мы бы уже отправились на тот свет.

Лекок сделал большие глаза.

– Подобными вещами не шутят, патрон, – прорычал он, – почему вы не предупредили совет?

– Совет назначен на завтра. Больше меня ни о чем не спрашивай: я – Хозяин, я стою на страже.

– Но черт его побери, значит, он знает довольно много?

– Он знает гораздо больше тебя и почти столько же, сколько я. Если бы острота его зрения не замутнялась тем почтением, какое он испытывает ко мне, он бы давно уже открыл имена участников, точно так же, как он уже открыл факты и всю механику нашего дела.

– Он догадался случайно? – с беспокойством спросил Лекок.

– Ему не надо было догадываться, сама логика его безупречно последовательного труда вывела его к истине.

– Но тогда... – начал Лекок, поглядев старцу прямо в глаза.

Он не докончил фразу, а выразил свою мысль весьма решительным жестом. Полковник уселся и с добродушным видом принялся крутить пальцами.

– В том-то и вся загвоздка, что его нельзя так просто убрать, – вздохнув, пояснил он. – Чертовым писакам никак не запретишь зарабатывать свой хлеб, а в их пьесах попадаются весьма опасные выдумки. Помнишь «Нельскую башню»[2]? Там разыгрывается похожая ситуация: ловкачам вроде нас мешает тип, которого надо убрать., Но этот тип, Буридан, тоже оказался ловкачом и сделал один ход, очень простой, доступный даже ребенку, зато обеспечивший ему неприкосновенность: его связали, окрутили шею веревкой и осталось только воткнуть в горло нож, но не тут-то было – молодчик предвидел этот случай и в надежном месте поместил оружие, готовое выстрелить, если его убьют. Мой дружок Реми не стал утруждать своего воображения, а поступил точно так, как этот самый Буридан: если мы его уберем, тут же взорвется припасенная им мина, и все мы взлетим на воздух, точно пробки от шампанского. Вот так-то!

После этой декларации, произнесенной тоном сухим и жестким, последовала тишина, так что стал слышен пробившийся сквозь листву тропических растений голос графини Корона. Она говорила:

– Это просто невообразимо! Слушая вас, я словно читаю захватывающий роман. Вы безрассудны, как мальчишка, и застенчивы, как юная барышня.

Реми д'Аркс ответил:

– Я люблю ее так, как никогда еще никого не любили. Пока я не признался в этом, у меня оставалась надежда, а если я потеряю надежду, мне кажется, я умру.

Полковник радостно потер руки, покачивая головой в такт кадрили, которую отплясывали в соседней гостиной.

– Капитан Буридан, – с благодушным старческим смешком заговорил он, – имел дело с Маргаритой Бургундской, женщиной очень дурного поведения. Полковник Боццо куда умнее, к тому же он опытный фехтовальщик и сумеет сделать правильный выпад. Но вернемся к нашим заботам, Приятель: ты сам осмотрел эти две смежные меблирашки?

– Они подобраны как по заказу, я там бывал еще до этого дела.

– Кому ты поручил взлом? Тут нужен настоящий искусник.

– Кокотту.

– Ловкий малый, я видел его работу... А кто займется всем остальным?

– Куатье.

Полковник слегка вздрогнул и процедил сквозь зубы:

– Этой скотины побаиваюсь даже я, зато он не даст осечки!

– Неужели такое дело устраивается для того только, чтобы подвести его под арест? – не без опаски полюбопытствовал Лекок.

– Кого? Буридана? Да ни в коем случае! – развеселился полковник. – Пока я с вами, малыш, ничего не бойся: я умею играть на законе так же ловко, как Тальберг на фортепиано. Этой ночью мы запустим в ход очень сложную машину со многими колесиками и пружинками, ее устройство я объясню тебе в другой раз. С помощью этого искусного механизма я засуну Буридана в свой карман.

– Половину я отгадал, – похвалился Лекок. – Если девица примет предложение...

– Он погиб.

– А если она откажет?

– То же самое, мой мальчик: он погиб.

Лекок одарил патрона взглядом завистливым и восхищенным одновременно. От полковника это не укрылось, и на старом его лице расцвело выражение наивного самодовольства.

– Это будет мое последнее дело, – объявил он, – я задумал настоящий шедевр!

С этими словами он взглянул на часы и воскликнул:

– Одиннадцать! Кокотт уже выполнил свое задание, а Куатье засел на чердаке. Мой выход: пойду разыграю с Буриданом свою сценку. А ты, господин барон, возвращайся в гостиную и скажи маркизе, что свадьба Валентины... Нет, пока не надо, скажи ей, что все идет как по маслу.

V БРАЧНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Между танцами наступил перерыв, и гости группами стали заходить в оранжерею. Полковник, отечески приобняв Мари де Тресм и еще одну юную барышню за плечики, ласково поинтересовался: – Ну как, милые девочки, кадриль вытеснила из ваших головок злодеев?

– Вовсе нет! – возразила Мари. – Мы пришли сюда повертеться вокруг господина д'Аркса, может, он откроет нам какой-нибудь интересный секрет. Я уверена, – добавила она, хитро улыбнувшись, – что он так увлеченно беседует с госпожой графиней именно о злодеях.

Полковник потрепал ее по щечке и, повысив голос, сказал:

– Реми, дорогой, вот тут два очаровательных дьяволенка обвиняют мою маленькую Фаншетту в том, что она вас похитила.

Графиня Корона тотчас же с улыбкой обернулась к ним, а Реми д'Аркс покраснел, словно его обвинили в каком-то серьезном проступке.

– Признавайтесь, – прокричала им мадемуазель де Тресм с простодушной дерзостью, – ведь вы беседовали о Маке Лабюсьере, Майлиане и графе де Кастр?

– Нет, – ответила Фаншетта Корона, не переставая улыбаться, – мы беседовали о вещах более интересных. Извините меня, мои красавицы, но мне придется похитить у вас и моего дедушку – мы собираемся доверить ему одну большую тайну.

– Ну вот, – разочарованно протянула Мари, – значит, мы ничего не узнаем. Ах! Как хотела бы я жить в Сомюре!

– Это почему же? – посмеиваясь, спросил полковник.

– Потому что сомюрским девицам разрешается держать «Судебные ведомости» на ночном столике.

И посреди всеобщего смеха добавила:

– А еще лучше быть похожей на Валентину: уж она-то любознательностью не страдает, потому как голова у нее забита совсем другим.

Выпустив эту парфянскую стрелу в господина д'Аркса, хорошенькая Мари убежала.

– Что ж, займемся вашей большой тайной, – произнес полковник, пришедший в превосходное настроение. – Так, в чем же дело?

Про себя он торжествующе думал: «Лекок, конечно, малый смышленый, но мне он и в подметки не годится. Действовать наудачу! Еще чего! Свои удачи я привык себе устраивать сам!»

Реми, забрав руки графини в свои, сказал тоном расстроенным и усталым:

– Не надо об этом, мадам, я вас умоляю! Я открыл перед вами сердце, считая вас лучшим другом, мне необходимо было кому-то довериться, но моя исповедь лишила меня последних сил, так что не стоит сегодня касаться моей раны.

В глазах полковника зажегся саркастический огонек, и он, поспешив замаскировать его выражением участливой нежности, негромко и ласково произнес:

– Вот они каковы, серьезные люди: самый наш ученый и проницательный молодой юрист, который, я готов о заклад побиться, через год станет советником, а годам эдак к сорока, глядишь, и министром... и что же? Стоит ему захлопнуть свод законов, как он тут же теряет голову, а случись нашему суровому судье влюбиться, он будет самым трусливым влюбленным на свете.

– Дедушка! – с упреком воскликнула графиня.

– Вы еще не знаете... – начал было Реми.

– Я знаю, – перебил его полковник, – что я ничего не хочу знать. Не в моих правилах злоупотреблять доверием наших друзей, да и любовные темы не очень-то приличествуют моему возрасту. Поговорим о другом, Реми, если вы не против: я от корки до корки прочитал ваш замечательный труд, мой дорогой мальчик.

Как человек, хорошо знакомый с Корсикой и к тому же присутствовавший при большинстве изложенных вами событий, могу сказать, что меня прямо-таки захватил и сам подбор фактов, и выведенные из них заключения. Но если встать на точку зрения министра, которому адресован ваш трактат, или на точку зрения широкой публики, то я сильно опасаюсь, что к вашему опусу не отнесутся серьезно из-за присущего ему некоего романтического колорита... Графиня, прервав его нетерпеливым жестом, заметила:

– Дедушка, могу поклясться тебе, что в настоящий момент министр и широкая публика интересует нас очень мало.

– Не мешай мне, девочка, – почти сурово одернул ее полковник, – ты же видишь, что господин д'Аркс слушает меня внимательно.

Молодой судья действительно слушал внимательно: глаза его были опущены, а на обычно бледных щеках заиграл легкий румянец.

– Благодарю вас, мой дорогой и уважаемый друг, – промолвил он, – я весьма высоко ценю ваш опыт и жду от ваших замечаний большой пользы. Факты, изложенные в моей работе, совершенно точны, главное же, они имеют чрезвычайно важное значение для того дела, которое вскоре будет передано на рассмотрение суда присяжных департамента Сены. Я заставил свою память работать в определенном направлении исключительно ради того, чтобы помешать правосудию свернуть на неправильную дорогу. В той банде, которая предстанет перед судом, нет ни одного представителя Черных Мантий, хотя она горделиво присвоила себе это имя, а действительно существующая под этим названием ассоциация злоумышленников, опаснейшая и огромная, которую я поклялся вывести на чистую воду, не замедлит извлечь для себя выгоду из судебной ошибки.

– Тогда почему же вы, – живо парировал полковник, – отказались от ведения следствия, ведь, насколько я знаю, его предполагалось поручить именно вам?

– Быть может, я совершил ошибку, – задумчиво произнес Реми, – а отказался я как раз потому, что в банде нет тех, кого я выслеживаю. Это небольшая шайка обычных мошенников, не знающих ни устава, ни пароля братства из Обители Спасения. Я чувствую, что я взял верный след, что каждый шаг приближает меня к намеченной цели, и мне не хотелось бы отвлекаться от своего розыска.

– У вас есть какие-то новости? – с наигранным спокойствием поинтересовался полковник. – Случилось что-нибудь интересное с тех пор, как вы отдали мне на прочтение свой труд?

– Я получил долгожданные письма из Сартена и собираюсь отправиться в путешествие. Быть может, мне удастся проникнуть в их разбойничье логово.

Полковник неодобрительно покачал головой и сухо заметил:

– Одно из двух: или это логово есть, или его нет. Если его нет, то и говорить не о чем. Но если оно есть, то должен вам сказать, что вы выбрали наихудший способ борьбы с волками. Добровольно засунуть голову в разверстую волчью пасть – это настоящее безумие.

– Я еще не все сказал: на завтра у меня назначена встреча с моим доверенным человеком.

– По поводу корсиканских разбойников?

– Нет, по поводу разбойников парижских. Внимательный наблюдатель, вероятно, заметил бы, что бесчисленные морщины на старом лице полковника пришли в легкое волнение, но это длилось всего секунду, заговорил же он в своей обычной беззаботной и шутливой манере:

– Ах вот как! Уже завтра? Значит, намечается что-то серьезное. Послушайте меня, мой мальчик: не забывайте об осторожности; на эту встречу вы должны явиться вооруженным. А что касается вашей рукописи, то я прошу вас не забирать ее у меня еще денек или два. Я успел набросать кое-какие замечания, которые могут быть вам полезны; Корсику я знаю прекрасно, к тому же я состоял при Его Превосходительстве, когда он инспектировал тамошние тюрьмы; во время последней своей поездки он даже оказал мне честь, остановившись у меня, в замке Боццо. В моем возрасте, знаете ли, воспоминания уже не приходят толпой, они являются по одному, я их записываю постепенно.

Реми открыл было рот, чтобы рассыпаться в благодарностях, но тут графиня Корона, нервно постукивающая розовыми ноготками по оконной раме, повернулась к ним и разгневанным тоном произнесла:

– В какую игру вы тут играете, господин д'Аркс? Надо полагать, вы смеялись надо мной, когда в течение двух часов – целых двух часов! – рассказывали о своих муках, страхах, надеждах, когда изливали свою любовь в словах благоуханных, нежных и чистых, словно пение соловья!

– Ради всего святого... – умоляюще пролепетал Реми.

– Все святое скрыто в вашей душе, и я хочу, чтобы совесть моя была спокойна. Чего доброго, завтра вы снова решите выплакаться, а мои запасы нежного сочувствия истощатся.

Не хмурьтесь, дедушка, – добавила она, подставляя полковнику лоб для поцелуя, – вы угадали совершенно точно: этот великий человек труслив как заяц. Он готов говорить о чем угодно – о Черных Мантиях, о разбойниках, о разбойничьих логовах, лишь бы помешать мне приступить к делу. Но со мной такие штучки не пройдут, мне и так уже полагается награда за проявленное терпение. Так вот, дорогой дедушка, объявляю вам, что нашему лучшему другу действительно угрожает смерть, но вовсе не от разбойников, а от любви, и если вы не придете ему на помощь, нам с вами придется облачиться в траур.

Реми д'Аркс опустил голову и молчал: видно было, что он глубоко задет легкомысленным тоном, каким говорила графиня о его чувствах.

– Ну-ну, Фаншетта, раньше я не замечал за тобой подобной жестокости, – пожурил внучку полковник.

– Я жестока, потому что так надо: врачу вовсе не обязательно иметь чувствительную душу. Перед нами больной, и его надо исцелить как можно скорее. Чтобы сократить операцию, сообщаю вам без обиняков, что Реми безумно влюблен в нашу Валентину и, если она не станет его женой, умрет от горя.

– В нашу Валентину! – полковник мастерски изобразил удивление. – И вы ни словом мне на это не намекнули, дорогой мальчик?

Реми д'Аркс поднял на него отчаянный взгляд, а Фаншетта перевела дух.

– Все слова он потерял от любовной лихорадки, – продолжила она, взяв молодого судью за руки и нежно их пожимая. – Он ничего не скажет, надо ему помочь. Ах, дедушка, – воскликнула она изменившимся голосом, – знали бы вы, какая это любовь! Как жаль, что вы не слыхали, как он говорил об этом! Страсть изливалась из его души волной прямо-таки поэтической. Он был так хорош, что я плакала от умиления, так смешон, что я хохотала как сумасшедшая.

По ее щеке скатилась слеза, смахнув ее, девушка заговорила вновь:

– Такой мужественный человек! Самый храбрый среди мужчин, какие мне встречались! Я ведь только что видела его по-детски робким и застенчивым, но все равно упорно выводящим извечный гимн всех влюбленных. Два часа! Добрых два часа! Я его таким даже не представляла: он был хорош как архангел, а голос его звенел словно арфа. Какой перезрелый юнец и какой поэт!.. Извините меня, милый друг, я немножко мщу вам за то, что вы меня так взволновали.

Она повернулась к полковнику и закончила, подавляя глубокий вздох:

– Бывают же на свете счастливицы! На долю Валентины выпала такая любовь!

Жаль, в оранжерее не было никого, кто мог бы оценить комическую сторону ситуации: полковник холодно рассчитал свою игру, трогательно притворяясь, будто заразительное волнение Фаншетты перекинулось и на него; Реми поглядывал на них исподтишка, и во взгляде его уже начинала брезжить признательность.

Первым нарушил тишину полковник.

– Ах, моя бедная козочка! – воскликнул он, вынимая носовой платок, чтобы отереть совершенно сухие глаза. – Тебе так не повезло с браком! Если бы я мог достать тебе в мужья такое же сокровище, как Реми!.. Но, мои дорогие детки, давайте не будем терять рассудка, если мы все расхнычемся, дело с места не стронется. Лично меня перспектива такого союза весьма и весьма радует: Реми и Валентина стоят друг друга, они, можно сказать, оба вытягивают счастливый билет в лотерее будущего. Очаровательная пара, к тому же оба богаты: мне известны намерения госпожи маркизы относительно Валентины, кроме того, у девушки имеется еще один покровитель, которого можно не называть... Короче говоря: мой дорогой Реми, вы уже объяснились со своей избранницей?

– Что вы! – испугался Реми. – Мне на такое не решиться.

– Взгляните на него, – вскричала графиня, – и не задавайте подобных вопросов! Он объяснялся со мной, да еще такими словами, которые способны растрогать даже тигрицу.

– Это, конечно, было не совсем по адресу, – заметил полковник. – Но вы имеете хоть какое-то представление о сердечных склонностях Валентины?

– Если бы у меня была малейшая надежда!.. – жалобно простонал Реми.

– Вот так-то, бедный мой господин д'Аркс, – не без ехидства посочувствовала юноше Фаншетта, – око за око: вы привыкли допрашивать других, а теперь наступил ваш черед. Но по этому пункту, дедушка, допрашивать придется меня, я же по чистой совести могу заявить перед Богом и перед людьми, что наша милая девочка не раз обращала на обвиняемого благосклонный взор своих очаровательных глазок.

– Пожалейте меня, мадам, и перестаньте надо мной смеяться, – умоляющим голосом попросил несчастный влюбленный.

– Обвиняемым слова не предоставляли, – весело откликнулась Фаншетта и добавила, обращаясь к полковнику: – Дедушка, я много раз замечала, что зрение у вас отменное...

– Грех жаловаться, моя девочка, в столь преклонном возрасте я все еще обхожусь без очков.

– Тогда поройтесь в своей памяти: от вашего взора наверняка не укрылось, что Валентина становилась какой-то задумчивой, когда Реми завладевал беседой в салоне.

Полковник, добродушно рассмеявшись, ответил:

– Жаль, моя кошечка, но я не очень-то обращаю внимание на подобные вещи – наверное, зрение меня все-таки иногда подводит. К тому же вы меня совсем сбили с толку: ты все видишь в розовом свете, а бедный Реми только в черном. Придется нам приискать нового арбитра. Может быть, обратимся к маркизе или к самой Валентине?

Графиня бросилась ему на шею.

– Дедушка, – вскричала она, целуя полковника, – ты самый расчудесный человек на свете! Раз ты с нами, битву можно считать выигранной. Реми, благодарите же своего спасителя!

– Не безумствуй, девочка, – призвал ее к порядку полковник. – Ты высказываешь свое мнение, а меж тем наш печальный друг не проронил ни слова.

Какое-то время все трое молчали, затем графиня заговорила снова, напрасно стараясь придать своему тону прежнюю веселость:

– Нет, другого такого человека не сыщешь во всем свете. Он так влюблен, что даже собственная мука ему дорога, он словно боится расстаться со своими сомнениями.

– Ничего странного, – заметил полковник, – лет эдак семьдесят назад я, кажется, был таким же, хотя теперь трудно припомнить все в точности. Я задаю вопрос прямо и без обиняков: господин д'Аркс, позволяете ли вы мне выступить от вашего имени в этом деле?

– Господин полковник, – твердым голосом ответил Реми, – вам известно, как высоко ценю я то дружеское участие, которое вы ко мне проявляете. Лучшего свата, чем вы, и пожелать невозможно: действуйте, как вы находите нужным, и заранее примите мою благодарность. Вы совершенно справедливо подозреваете меня в трусости: я, признаться, хотел оттянуть момент, когда мне будет вынесен приговор. Для меня это дело жизни и смерти. Каким бы ни был ответ мадемуазель де Вилланове, прошу меня не жалеть и немедленно передать его мне. Я буду ждать тут, в оранжерее, мне хочется побыть одному.

Графиня подхватила полковника под руку и повела его за собой в гостиную. На пороге она оглянулась, чтобы кинуть последний взгляд на Реми д'Аркса: он сидел среди зелени, стиснув обеими руками голову. Фаншетта Корона с завистью и восхищением прошептала:

– Значит, бывает и такая любовь!

Полковник принадлежал к разряду тех актеров, которые продолжают лицедействовать и за сценой.

– Интересно, как к этому отнесется маркиза? – недоуменно бормотал он, обращаясь к самому себе.

– Дедушка! – воскликнула Фаншетта. – Маркиза давно этого ждет и будет в восторге. Эта влюбленность явилась сюрпризом исключительно для тебя. Давеча я сказала чистую правду: наша Валентина не спускает глаз с Реми д'Аркса; стоит тому только открыть рот. Однажды вечером он рассказывал про эту таинственную ассоциацию корсиканских разбойников... знаешь, мне даже стало страшно, мне словно что-то припомнилось из раннего детства... так вот Валентина буквально ловила каждое его слово. И не только я это заметила – девицы сразу принялись шушукаться и хихикать.

– Ох уж эти мне девицы, – с рассеянным видом отозвался полковник, – ничего-то от них не скроешь. Что значит возраст! А я, представь себе, проворонил.

В гостиной веселье было в полном разгаре. Сияющая Валентина, разгоряченная танцами, похорошела еще больше. Маркиза только что выиграла третью партию роббера; как только полковник склонился к ее уху, она поспешно передала карты сомюрскому родичу.

– Мадам, – прошептал полковник, – я должен поговорить с вами наедине и безотлагательно.

Он подал маркизе руку, и они проследовали в будуар, располагавшийся напротив оранжереи.

– Он сделал какое-то признание? – спросила маркиза.

– Он сделал предложение по всей форме.

– Нашей крошке мы скажем об этом завтра.

– Нет, мы скажем ей об этом сегодня же, сейчас же.

– К чему такая спешка? – удивилась маркиза.

– Мадам, – ответил полковник, который успел уже сесть в кресло и закинуть ногу на ногу, – промедление смерти подобно: он испепелит ваш дом своей страстью.

– Вот как? – рассмеялась маркиза. – Неужто великолепный Ипполит отыскал свою Арикию[3]?

– Что случилось? – спросила Валентина, показавшаяся на пороге. – Фаншетта отобрала у меня кавалера и вытолкала из котильона, сказала, будто вы меня ждете, чтобы сообщить какую-то важную новость.

Произнося с нажимом последнюю фразу, она уселась на табурет между полковником и маркизой. Они молчали и улыбались. Наконец маркиза заговорила:

– Ты очаровательная девочка, и многие тебя обожают, но тот, кто любит тебя больше всех, не знает, как к тебе подступиться. Не буду ходить вокруг да около, а скажу прямо: тебе сделано предложение.

– Браво! – воскликнул полковник. – Вот что значит настоящая дипломатия!

Валентина какое-то время потрясенно молчала, а затем промолвила:

– Уже? Я знала, что это рано или поздно должно случиться, но зачем же так быстро?

И добавила тоном нежным и умоляющим:

– Вы хотите меня огорчить, дорогая тетушка? Я так счастлива в вашем доме, вы стали для меня настоящей матерью.

Целуя руку маркизы, она с упреком спросила, заранее уверенная в ответе:

– Вы перестали меня любить, моя милая мамочка? Полковник вынул золотую табакерку и задумчиво постучал пальцем по крышке.

– Так-так, – протянул он, – у нашей добрейшей маркизы глазки уже на мокром месте. Хорошенькие котята и хорошенькие девочки самые грациозные и лукавые создания на свете. Скажи мне, моя крошка, тебе что же, совсем не хочется замуж?

– Я об этом как-то не думала, – ответила Валентина. – Но кто из вашего богатого набора женихов оказал мне такую честь? Ведь предложения бывают разные – над одними стоит подумать, а другие этого даже не заслуживают.

– Как она умненько рассуждает! – восхитилась маркиза, смеясь повлажневшими глазами. – Но, моя девочка, неужели среди твоих поклонников нет ни одного, не вызывающего у тебя отвращения?

– Почему же? – возразила Валентина. – Можно считать даже трех или четырех, которые танцуют довольно ловко. Но ведь этого недостаточно для брака...

Она прервалась, и ее насмешливый взор, лукаво перебегавший с полковника на маркизу, внезапно затуманился.

– Есть, правда, один, который не танцует, – тихо вымолвила девушка. – Он...

Маркиза привлекла племянницу к себе, собравшись запечатлеть на ее прелестном лбу нежный поцелуй.

– А если бы это был господин Реми д'Аркс? – спросила она, обнимая девушку.

Валентина вздрогнула, как от удара. Ее щеки стали бледнее белого, украшенного вышивкой воротничка. Она молчала, опустив голову и не отрывая глаз от пола.

– Ну, моя дорогая девочка, – поторопил ее полковник, – что ты на это скажешь?

Маркиза, заранее торжествуя, воскликнула:

– Как верно мы все угадали!

Грудь Валентины вздымалась, несмотря на отчаянное усилие сдержать биение сердца. Наконец, справившись с волнением, она подняла на маркизу дерзкие, загоревшиеся мрачноватым светом глаза.

– И что же вы такое угадали, мамочка? – спросила девушка почти грубо.

Маркиза не нашлась, что сказать, удивленная и обиженная. Полковник открыл золотую табакерку, процедив сквозь зубы: «Странная девочка! Очень странная!»

Валентина, помолчав немного и успокоившись, проговорила тоном серьезным и мягким:

– Извините меня, мадам, я ни в коем случае не хотела вас оскорбить. Вы и сами знаете, что я уважаю вас и люблю, как свою настоящую мать.

Маркиза снова привлекла девушку к себе, а полковник задумчиво втянул понюшку табаку и, разразившись смехом, заметил:

– Они полюбят друг друга, и очень сильно, вот только в этой милой семейке поцелуи всегда будут немного горчить.

Валентина нахмурила брови, но тут же улыбнулась и, постаравшись говорить как можно учтивее, возразила негромким голосом:

– Дорогой друг, если бы вы могли заглянуть в мою душу, вы не стали бы надо мной насмехаться.

Затем чуть слышно переспросила:

– Так это правда? Господин Реми д'Аркс действительно попросил моей руки?

– Конечно, правда, моя милая девочка, – ответила маркиза. – Разве можно шутить такими вещами! Вероятно, ты хочешь подумать, взвесить все «за» и «против». Сколько тебе надо времени – день, два?

– Нет, – ответила Валентина, выпрямляясь, – я не собираюсь ничего взвешивать. Мой ответ готов.

Эти слова были произнесены таким тоном, что госпожа д'Орнан взглянула на полковника с беспокойством; тот, однако, был безмятежен как никогда.

– Хорошо, мое сокровище, – промолвил он. – Если твой ответ готов, говори, чтобы мы могли передать твои слова нашему дорогому другу. Реми ждет.

– Ах! – воскликнула Валентина, чуть не задохнувшись от волнения. – Господин д'Аркс ждет моего ответа?

Она секунду поколебалась, а затем стремительно двинулась к выходу со словами:

– Этот ответ он услышит из моих уст.

VI ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Маркиза была так поражена поведением племянницы, что буквально лишилась дара речи и не успела остановить Валентину, которая уже пересекала гостиную и направилась к оранжерее, где в одиночестве пребывал Реми д'Аркс.

– Догоните ее! – вскричала дама, как только пришла в себя. – Ах! Мне дурно! Этот несносный ребенок сведет меня с ума. Валентина! Валентина! Нет! Мне не докричаться!

– Странная девочка! – повторил полковник, не двинувшись с места.

Маркиза вскочила на ноги, она пошатывалась и дрожала.

– Меня восхищает ваше спокойствие, – бросила она раздраженно, – но, к сожалению, я не могу его разделить.

– Сударыня, – ответил полковник, – у меня никогда не было нервов, а если бы они у меня были, то давно бы уже пришли в полную негодность.

– Но это же неприлично! – продолжала волноваться маркиза. – Я отнюдь не отличаюсь чопорностью, но ее поведение переходит всякие границы. Чтобы девица в ее возрасте...

– Дорогая, недели через три она станет женщиной.

– Что она сейчас выкинет?

– Не знаю.

– Надо ее догнать.

– Успокойтесь, не надо. Вы так разволновались, что мне не терпится помочь вам, но поведу я вас вовсе не в оранжерею, а за карточный стол. Я, знаете ли, немножко лекарь, а ваш темперамент изучен мною превосходно. Итак, я прописываю вам карты и чашку чая, разбавленного молоком.

С этими словами полковник встал и галантно протянул руку старой даме, глядевшей на него чуть ли не разгневанным взором.

– Милый друг, – снова заговорил он, – будьте же рассудительны. Переделать ее мы не можем, не так ли? В этой девочке много ума, утонченности, блеска, у нее, как мне кажется, очень доброе сердце. Словом, она будет с большим достоинством, за это я вам ручаюсь, носить имя мужа, которого вы ей подберете. Однако не забывайте, где мы ее нашли!

Я знавал одну прелестную девушку, которая в детстве страдала пляской святого Витта; ее излечили, но такой, как другие, она не стала. Поймите, что превратности судьбы, столь долго державшие Валентину вдали от того круга, где ей полагалось жить, стоят доброй дюжины падучих! Нам вовсе не на что жаловаться, наоборот, мы должны благодарить Провидение за то, что вместо грубоватой простушки извлекли со дна жизни восхитительное создание, весьма оригинальное, это правда, но что ж тут плохого? Девочка своенравна? Тем лучше, значит она будет главенствовать в браке. К тому же она образованнее, чем многие девушки ее возраста, умеет прекрасно держаться, если, захочет, и блещет остроумием, когда соблаговолит быть в хорошем настроении. И наконец, честности и порядочности в ней столько, что хватило бы на целое сообщество маленьких пуританок!

– Да, вы правы, – согласилась маркиза, явно польщенная его словами, – в моем доме она сделала поразительные успехи, и среди девушек ее возраста навряд ли кто-то может сравниться с нею. Но нынешняя ее выходка – самой побежать к господину д'Арксу с ответом! – нет, это уж слишком!..

– Выходка вполне в ее духе, вот и все, – заметил полковник. – Она идет напролом, как дикарь, и если верить геометрии, это самый короткий путь. Поверьте: то, что кажется вам неприличным, вовсе не является таковым, и лучше всего оставить сейчас молодых людей в покое.

Вы только что спросили меня: «Что она выкинет?», и я ответил: «Не знаю». Я и впрямь не знаю, что она выкинет, зато знаю, что она ни в коем случае не прибегнет к тем хитростям и уловкам, с помощью которых привыкли выходить из трудных положений наши юные жеманницы.

Они вернулись в гостиную. Полковник тронул за крепкое плечо сомюрского кузена, у которого на руках было шесть козырей, и маркиза заняла свое место и даже начала выигрывать, хотя все время косилась украдкой в сторону оранжереи, где, скрытые зарослями, беседовали Реми и Валентина.

Как только полковник освободился, барон де ля Перьер, видимо, ожидавший этого момента, двинулся ему навстречу.

– Ну как, – спросил он, почтительно поприветствовав полковника, – все идет как надо, патрон?

– Ты же знаешь, – с самодовольным видом ответил старец, – что я везунчик: я родился в рубашке и карманы мои набиты обрывками от удавок, которые, как всем известно, приносят удачу. Мы непременно выиграем нашу партию, и после этого я отойду от дел.

– О вашей отставке, патрон, – возразил Лекок, – мы поговорим лет этак через пятьдесят. Что касается нашей партии, то я тоже уверен в успехе. Полночь уже миновала, у вас есть еще какие-нибудь указания для меня?

– После меня, Приятель, – ответил полковник, фамильярно опершись на его плечо, – ты лучше всех умеешь подстраивать катастрофы. Ты станешь моим преемником, обещаю тебе, нет, клянусь и, даже если хочешь, могу заверить эту клятву своей подписью. Я забыл тебя спросить, кого ты назначил следить за местом преступления в доме номер шесть?

– Я назначил самого себя, – объявил Лекок. – Участвуя в делах, затеянных вами, я верю только себе. Прямо отсюда я отправлюсь в кровать, стоящую в комнатке на четвертом этаже дома номер шесть, рядышком с жилищем господина Шопэна, преподавателя музыки, наделенного голосом такой силы, что он способен пробудить целый квартал. Будьте спокойны, как только он закричит, я подниму на ноги весь дом.

Полковник пожал Тулонцу руку.

– Мой дорогой, – с чувством произнес он, – твое усердие будет вознаграждено. Когда наступит подходящий момент, ты сам убедишься, как ценит и любит тебя твой патрон.

На этом они расстались, и Лекок покинул особняк Орнан со словами:

– Старый кровопийца сулит золотые горы, но я-то знаю, чего стоят все его обещания!

Валентина вошла в оранжерею быстрым и решительным шагом, явно намереваясь направиться прямо к Реми д'Арксу, однако вид молодого судьи заставил ее остановиться. Так нередко бывает с детьми: поддавшись собственной прихоти, они штурмом пытаются взять трудную ситуацию, которая им не по силам. Валентина тоже была ребенком. Когда молодой человек поднял на девушку свои выразительные глаза, ее смутило обилие чувств, уместившихся в его взоре: страсть, тоска, лихорадочное беспокойство, но, пожалуй, прежде всего – несказанное изумление. Именно это изумление и сковало, словно льдом, дерзкую решимость Валентины.

Все слова, которые собиралась сказать мадемуазель де Вилланове, мигом улетучились, и они молча глядели друг на друга: он – отчаянно заинтригованный, она – напрасно стараясь обрести утраченное присутствие духа.

– Я напрасно пришла сюда, – наконец вымолвила Валентина, – вы, вероятно, осуждаете меня очень строго.

– Я? Осуждаю? – пролепетал Реми, нервно сплетая руки.

Столько глубокого чувства было и в его восклицании, и в его отчаянном жесте, что у девушки сжалось сердце. Она протянула руку со словами:

– Мне столько надо сказать вам!.. Я думала, вы меня презираете!

– Презирать вас! – произнес он в ответ чуть слышно.

– Вы ни разу не сказали мне ни единого слова, мне казалось, вы меня избегаете...

Сделав над собой видимое усилие, Реми ответил:

– Вы правы, мадемуазель, я отчаянно боролся со своим чувством, боролся, пока мог...

– Почему? – поинтересовалась она, ласково глядя на него из-под опущенных ресниц.

– Потому что с первой же нашей встречи я угадал, что вы станете моим горем.

– Почему горем? – нетерпеливо допытывалась Валентина.

– Потому что мой внутренний голос говорил: она тебя не полюбит.

– Только поэтому? – обрадовалась Валентина и даже чуть заметно улыбнулась. – Скажите откровенно: только поэтому вы меня избегали?

Молодой человек медлил с ответом, и она нетерпеливо спросила:

– Значит, вы меня не узнали?

Глядя на нее с изумлением, Реми промолвил:

– Я уверен, что не видел вас до того вечера, когда маркиза д'Орнан представила меня вам.

– Вы ошибаетесь, – странным голосом возразила девушка, – вы видели меня раньше.

Помолчав, она тихонько добавила:

– Напрягите память!

Реми старательно перебирал воспоминания.

– Ладно, – смилостивилась она, – раз не можете вспомнить сразу, нечего и стараться. Я вам помогу, господин д'Аркс, а затем воспользуюсь случаем, чтобы принести свою запоздалую благодарность. Помните: пустынный квартал, ночь, одинокая девушка?..

– Набережная Ботанического сада! – воскликнул Реми, которому странная беседа казалась бредом. – Возможно ли это?

– Да, набережная возле сада. На девушке была вуаль, которую подвыпившие студенты пытались сорвать, она спешила к карете, поджидавшей ее в нескольких шагах, но расходившиеся озорники преградили ей путь. К счастью, ее крики о помощи услышал прохожий... к еще большему счастью, прохожий этот, вероятно, застенчивый наедине с женщинами, выказал львиную отвагу перед лицом опасности. Он молниеносно разогнал хулиганов, а девушка, которую он почтительно проводил до кареты, едва успела пролепетать несколько слов благодарности своему избавителю.

– И я должен поверить, что это были вы? – тихо спросил Реми.

– Да, вы должны в это поверить, господин д'Аркс. Я от всего сердца еще раз благодарю вас за помощь и предоставляю вам право поинтересоваться, каким образом я, племянница маркизы д'Орнан, оказалась ночью одна да еще в таком пустынном месте.

Реми поднес ее руку к своим губам.

– Мне легче усомниться в себе, – ответил он, – чем заподозрить вас в чем-то дурном. Вы вообще могли бы не упоминать об этом случае, о котором я успел позабыть.

– Зато я о нем не забыла, – серьезным голосом промолвила Валентина, – и для меня получить предложение от такого человека, как вы, большая честь и большое счастье. Я сама явилась к вам со своим ответом, чтобы объяснить, как высоко я ценю ваши чувства и как мне тяжело отказывать вам.

Смертельная бледность покрыла лицо Реми, он прижал руки к груди и воскликнул:

– Мое предчувствие не обмануло меня!

Молодой человек бессильно опустился на стул, а Валентина, усевшись рядом с ним, добавила:

– Господин д'Аркс, я не гожусь вам в жены.

Это было произнесено столь странным тоном, что молодой судья поднял на нее испуганные глаза. Она ответила ему ангельски чистым взглядом и с нежной улыбкой промолвила:

– Ах, нет, не в этом дело! Я порядочная девушка и стану порядочной женщиной, могу поручиться – ведь это зависит только от меня. Но многое в моей загадочной жизни определяется не мною, и тут возможны всякие осложнения. Вам не о чем жалеть, ибо мое прошлое – а я хочу, чтобы вы о нем узнали, – может испугать человека вашего положения и может погубить вашу карьеру, ваше будущее...

– Одно слово! Скажите одно только слово! – с лихорадочным нетерпением перебил ее Реми. – Вы любите кого-то другого?

– Да, – ответила Валентина и неосторожно прибавила: – Если бы не это, я бы, конечно, в вас влюбилась.

Реми опустил голову; глядя на него с искренним сочувствием, девушка спросила:

– Хотите, я буду вашей сестрой?

– Ради Бога! – воскликнул судья дрожащим голосом. – Оставьте меня одного! Разве вы не видите, как я страдаю?

– Вижу, – ответила она, – я тоже страдаю вместе с вами. Но мы не можем вот так взять и расстаться, я чувствую, что между нами есть какая-то связь, хотя не могу определить ее словами. Завтра вы все узнаете обо мне, я уже сказала, что хочу этого. О вас мне уже известно многое: я знаю, что ваша молодость отдана делу таинственной мести; вы напали на след убийц своего отца... Ну вот, – прервалась она, – наконец-то вы пробудились, вы даже вздрогнули!

Их глаза встретились... Никогда прежде Валентина не казалась ему такой красивой! Она продолжала:

– Вы умны, у вас отважное сердце, вы многое обнаружили, но они ловки, как дикие индейцы, и умеют прятать свои следы. Как знать? Если я не могу стать вашей любовью, то, может быть, я смогу стать орудием мести.

Реми смотрел на нее горящим взором.

– Вы знаете тех, кого я ищу? – спросил он.

– По крайней мере одного знаю, – ответила Валентина.

– Его имя! – вскричал судья.

Она приложила палец к губам и, понизив голос до шепота, проговорила:

– Не здесь. Мы и так слишком много сказали в этом доме, где стены имеют уши. Я должна с вами увидеться завтра, можете вы назначить мне встречу?

– Где? – спросил Реми.

– У вас.

– У меня?! – изумился судья.

– Мы должны встретиться наедине, – решительно объявила девушка. – Начиная с шести вечера, не впускайте в дом никого.

Она встала и с меланхолической улыбкой заметила на прощание:

– Как видите, господин д'Аркс, я странная девушка, и вам не стоит расстраиваться из-за моего отказа. До завтра! Я буду у вас в шесть вечера.

VII ЗНАМЕНИТАЯ УКРОТИТЕЛЬНИЦА

Нстория, которую мы собираемся предложить вашему вниманию, слегка напоминает жизнеописание русской царицы Екатерины Великой. Жан-Поль Самайу, первый укротитель при дворе королевы португальской и изобретатель порошка от насекомых, предназначенного для дам, господ и животных, оказался со своим зверинцем в городке Сен-Бриек, центре департамента Кот-дю-Нор.

Незадолго до того укротитель потерял свою супругу, не менее знаменитую, чем он: в афишах она значилась как женщина с бородой – дикая, не горящая в огне и сведущая в некромантии.

Сен-Бриек – тихий серенький городок, окруженный океаном капусты; обитатели его выглядят столь же свежо, как выращиваемый ими овощ, и отличаются незлобивым нравом, но, к сожалению, они презирают платные развлечения и не посещают увеселительных зрелищ.

Напрасно дикие звери Жан-Поля Самайу рычали в клетках, установленных на Рыночной площади, напрасно сам укротитель возвышал голос, перечисляя знаки любви и восхищения, которыми одаривали его многие монархи Европы: грязные скамейки его маленького зала пустовали. К тому же за три дня ему не удалось продать ни одного пакетика своего знаменитого порошка.

Беда никогда не приходит одна. Когда удрученный неудачей укротитель укладывал багаж, собираясь отправиться в места более гостеприимные, ось его повозки сломалась. Надо было приподнять кузов и заменить ступицу.

Жан-Поль Самайу попытался было собственноручно приподнять повозку, но ему это не удалось: слишком уж ослабили его печали вдовства и превратности судьбы. На помощь ему пришел вначале солдат, а затем еще и носильщик, однако и объединив усилия, они потерпели неудачу.

В это время по площади проходила некая особа, так сказать, увенчанная эмблемой этого края: на голове ее громоздилась корзина с капустой такой высоты и ширины, что девица походила на движущуюся гору.

Девица остановилась, чтобы посмотреть, в чем дело, вздохнула, бросив жалостливый взгляд на вояку, носильщика и укротителя, поставила корзину на землю, приблизилась к повозке, мощным рывком подняла погнувшийся кузов вверх да и держала его так все время, пока мужчины вставляли новую ось.

Укротитель мог бы вознаградить ее деньгами (в небольшом, правда, количестве, потому как был на мели), но он предпочел предложить ей руку и сердце.

Если бы не это событие, девица, которую звали Бастьенной, спокойненько прожила бы всю свою жизнь среди капусты. Однако судьба распорядилась иначе: Жан-Поль, взяв ее в супруги перед Богом, что случилось на большой дороге из Сен-Бриека в Рен, перекрестил Бастьенну в Леокадию, нарядил в украшенный блестками балахон, оставшийся от покойной жены, и провозгласил знаменитой укротительницей, многажды выступавшей при главнейших королевских дворах Европы.

Брак получился на редкость удачным: Леокадия, несмотря на всю свою могучесть, была красоткой, так что с ней вместе в дом на колесах пришли успех и веселье.

Она вдохновляла супруга на подвиги: в 1832 году на празднествах, проводимых в честь Луи-Филиппа, он дерзнул исполнить на ярмарке роль человека-колосса, явив публике захватывающее зрелище – сто пятьдесят килограммов сала, обтянутых человечьей кожей. Леокадия выступила со своими зверями; положила на обе лопатки медведя, а тигра взгромоздила на плечи, точно теленка.

На досуге она любила поупражняться в силе; Самайу поощрял эти молодецкие игры и иногда даже принимал в них участие. Они устраивали настоящие турниры, и дружеский обмен мастерски нанесенными ударами только увеличивал взаимное уважение супругов.

Однажды вечером после ужина они принялись по своему обыкновению резвиться, и Жан-Полю пришла в голову мысль поиграть гимнастическими гирями весом в 64 килограмма. Развлечение получилось на славу: Леокадия, хохоча во всю глотку, нанесла последний удар столь метко, что супруг с бычьим ревом обрушился на пол. Забавам пришел конец: Жан-Поль больше не поднялся – гиря сразила его наповал.

Леокадия, как сама она призналась друзьям по ярмарке, мучилась не меньше супруга – угрызениями совести, хоть и убила она его не со зла. Она устроила Жан-Полю пышное погребение, полиция же вообще в это дело не вмешивалась, поскольку было достоверно известно, что циркач Самайу отправился на тот свет по недосмотру.

Через месяц Леокадия сочинила об этом трагическом событии жалостливый романс, который и распевала в своем балагане, аккомпанируя себе на гитаре – талантов у нее было хоть отбавляй. Случившееся послужило ей горьким уроком, и она частенько повторяла:

– Бросаться гирями – потеха опасная, ведь он тоже мог бы меня пришибить. Надо же, как глупо все вышло!

Однако успокоилась Леокадия довольно быстро, причем на тот же манер, что и Екатерина Великая, о которой мы упомянули неспроста. Наделенная редкой чувствительностью, она позволила своему сердцу жить по собственной воле и о втором замужестве даже не помышляла.

– Не дай Бог опять какой-нибудь несчастный случай, – говаривала она, – а потом хлопот не оберешься!

Не обременяя себя цепями брака, Леокадия подобно российской государыне, завела толпу фаворитов, которые, хотя и носили имена более скромные, чем Понятовский, Орлов или Потемкин, играли приблизительно ту же роль: приходили и уходили по капризу ее обширного сердца.

При всем том цирковые дела ее процветали. В сентябре 1838 года госпожа Самайу, укротительница с европейским именем, прибыла в Париж и расположилась со своим зверинцем по соседству с площадью Валюбер, где тогда как раз собирались строить Орлеанский вокзал.

Заведение ее, только что заново покрашенное, выглядело настоящим дворцом в сравнении с жалкими балаганами коллег. По бокам служившей для парада-алле галереи висели две огромные афиши, дерзко объявлявшие, что питомцы зоологического сада – это всего лишь кроткая домашняя скотинка, не достойная даже стоять рядом с замечательными дикими зверями госпожи Самайу, первой из укротительниц, первой из сомнамбул и первой из певиц, известной при дворах Португалии и северных королевств.

Было около девяти часов вечера.

По соседству какой-то бедолага-циркач бил в барабан, тщетно стараясь завлечь публику, не желавшую заглядывать в этот пустынный уголок. Двери балагана укротительницы, напротив, были горделиво закрыты: на них висела табличка с надписью, оповещавшей, что на следующий день, в четверг, цирк Самайу дает грандиозное представление для обитателей Парижа, иноземных путешественников и господ студентов.

Во владениях укротительницы было мрачновато и тихо; вся труппа отправилась в город, и только сторожа зверинца мирно подремывали перед клетками.

Из окошка домика на колесах, стоявшего возле балагана, пробивался свет, и даже с улицы можно было разглядеть атлетические формы Леокадии, хлопотливо снующей по комнате.

Помещение, по которому взволнованно бегала укротительница, было столь оригинально, что заслуживает хотя бы краткого описания. Скромными своими размерами эта комната походила на кабину больших лодок, плавающих по Сене, в которых нередко можно увидеть целое семейство – обедающее, спящее или занимающееся хозяйством, хотя самый невзыскательный парижский рабочий отказался бы ночевать в такой конуре даже в одиночку – из страха перед удушьем.

Впрочем, обиталище укротительницы было все же пошире кабины лодки и гораздо живописнее: здесь чувствовалась претензия на роскошь, желание побахвалиться, вступавшее, однако, в явное противоречие с неописуемым беспорядком.

Это был, во-первых, салон: два кресла красного дерева стояли по бокам маленького дивана, застеленного ярким покрывалом в персидских узорах.

Это была кухня, о чем свидетельствовала прикрепленная к перегородке плита, на которой что-то булькало в кастрюле, прикрытой крышкой.

Это был будуар: здесь имелся альков с небольшой кроватью (слишком, заметим в скобках, хрупкой для дамы столь внушительных размеров); там же висели платья, более или менее поношенные, и стоял маленький столик с дерзко разбросанными на нем мелочами ночного обихода.

Это была столовая, подтверждением чему служил стол, накрытый на две персоны.

И наконец, это была туалетная комната: на такую мысль наводили тазик, кувшин с водой, щетки, расчески и другие еще более интимные предметы.

Но всего этого было мало для загромождения столь тесного пространства, так что наверху под потолком тянулась веревка, на которой висели связки лохмотьев в блестках, белье, связки перца и лука, сапоги, дамские ботинки, гитара и старый зонтик.

Леокадия Самайу, могучая, словно башня, но ловкая и проворная, чувствовала себя среди этого красочного хаоса просто прекрасно. Это была женщина лет тридцати пяти-сорока, с лицом, очерченным слишком энергично, но еще сохранившим остатки прежней красоты. Она все еще выглядела свежей благодаря обилию в лице красноватых оттенков; ее небольшие смеющиеся глаза глядели приветливо и добродушно.

Хотя в этот момент Леокадия исполняла обязанности горничной и кухарки, наряд ее был не лишен известного шика: высоко подобранная юбка из красной шерсти чуть не лопалась на мощных бедрах, черная бархатная жакетка с золотой бахромой плотно облегала не менее мощный торс, в пышных темных волосах поблескивала нитка фальшивого жемчуга.

В комнате она была не одна: двое мужчин, занимавших, впрочем, очень немного места, жадно принюхивались к аппетитным запахам, исходящим из кастрюли. Обоим было лет под сорок, оба имели вид довольно убогий – но на этом их сходство и кончалось.

Один из них, стоявший у дверей, улыбался с фатоватым видом, то и дело поправляя начесанные на виски желтоватые пряди, казавшиеся навощенными огарком сальной свечи. На нем был яблочно-зеленый – вплоть до пуговиц – редингот, панталоны из шотландки, протертые на коленях, и сапоги без каблуков с загнувшимися кверху носами. Левой рукой с длинными черными ногтями он придерживал серую порыжелую шляпу, поля которой жалко обвисли.

Свои лохмотья он носил не без горделивости, и с лица его, плоского и некрасивого, также не сходило выражение наивного самодовольства. Видимо, особенно кичился он своими мускулистыми ногами, то и дело выставляемыми напоказ, а победоносная улыбка, адресованная госпоже Самайу, могла бы вызвать зависть у самого Дон Жуана.

Его товарищ, напротив, старался как можно дальше упрятать свои ноги в ветхих, истертых до лоска черных штанах, зато выставлял вперед мощную грудь, выпиравшую из рубашки с равномерно почерневшими от грязи рукавами. Фартук на помочах, какой обычно носят санитары или подручные фармацевтов, довершал его костюм. Он со смиренным видом сидел на краешке стула, а рядом с ним на полу стояла похожая на ягдташ сумка, заключавшая, по всей видимости, некий весьма объемистый предмет.

– Я прямо пылаю от волнения, – пожаловалась Лео-кадия, бросаясь от плиты к столу, – ко мне вот-вот должен пожаловать дорогой гость. Нагрянь сюда с визитом хоть весь Париж, я бы и то так не суетилась. У каждого свои причуды, правда?

– Истинная правда, – подтвердил щеголеватый обладатель серой шляпы.

Его похожий на санитара скромненький товарищ поспешил добавить:

– Это уж как пить дать.

– Так вот, – вернулась Леокадия к прерванному разговору, – навряд ли мы с вами столкуемся. Не такая уж я богачка, чтобы бросать деньги на ветер, но артистам очень сочувствую, потому и не захлопнула перед вами дверь, а то чего доброго скажут, будто вдова Самайу гонит от себя людей, даже не расспросив, что к чему. Ответьте-ка: как вас зовут и чем вы занимаетесь?

– Говори сперва ты, Амедей, – робко предложил мужчина в аптекарском фартуке.

– Фамилия моя – Симилор, она известна многим в Париже, а зовут меня Амедей, о чем уже упомянул мой друг. Я большой дока в салонных танцах, что подтверждено многими дипломами, кроме того, могу делать фокусы с тростью и палкой, представлять живые картины, принимать пластические позы, в комедиях могу играть первых любовников, а также исполнять характерные роли. У меня наметанный глаз, я нравлюсь дамам и вообще гожусь для авансцен.

Леокадия, выпустив ручку кастрюли, поглядела на него с разинутым ртом, а затем громко расхохоталась.

– Ну и ну, – вымолвила она сквозь смех, – значит, годишься для авансцен, хвастун? Да у меня их и в помине нету!

– Вашей публике, – нимало не смутившись, продолжал Симилор, – я наверняка придусь по нраву. На меня очень клюют молоденькие мещаночки и бравые вояки.

– Точно, клюют, – подтвердил его друг и, стыдливо отвернув голову, высморкался в уголок своего фартука.

Госпожа Самайу, созерцавшая их с веселым восхищением, воскликнула:

– Навидалась я по ярмаркам всяких клоунов, но они вам и в подметки не годятся! Теперь твоя очередь, аптекарь, выкладывай про свои таланты, цыпочка, не стесняйся.

– Вы любите шутить, хозяюшка, – смиренным голосом ответил Симилоров дружок, по имени Эшалот, – но одно вы угадали верно: я действительно не без успеха занимался фармацевтией и с той поры ношу аптекарскую униформу, не имея возможности сменить ее на более подходящий костюм. Я, конечно, не так знаменит, как Амедей, умеющий очаровывать своими блестящими манерами, зато я человек серьезный, и в столице меня многие уважают.

Беда моя в том, что очень уж я невезучий. Чего я только не затевал! Держал агентство по всяким делам, контору по размещению капитала, торговал контрамарками... Я на многое способен. Если вам требуется человек, готовый потехи ради получать пощечины или даже пинки в зад, то для начала я согласен и на такое: надо же чем-то кормить себя и свое семейство.

– Ах! – изумилась госпожа Самайу, отворачиваясь от плиты. – Так у тебя имеется и семейство?

– Имеется, – со вздохом ответил Эшалот, – и я готов дать разорвать себя на куски, лишь бы оно не голодало и вышло в люди. В вашем зверинце я очень даже могу пригодиться из-за прежней моей профессии: если кто-нибудь из ваших зверей захворает, я...

– Ты сможешь его заместить!

– Могу и заместить, если угодно.

– Ты, кажется, добрый парень, – ответила госпожа Самайу, вынимая большие серебряные часы, – но мне никто не нужен. К тому же сейчас должен подойти мой гость.

Эшалот уже протянул руку за сумкой, собираясь распрощаться, но Симилор тихонько скомандовал властным тоном:

– Устраивайся к ней в морские львы, живо! Эшалот послушно заговорил снова:

– Если у вас не найдется другой работы, хозяюшка, то я безропотно заберусь в шкуру тюленя и спущусь в лохань, хотя и поговаривают, что ваша последняя морская зверушка долго не протянула.

– Тюленя я решила больше не нанимать, – рассеянно сообщила госпожа Самайу, чутко прислушиваясь к долетавшим с улицы звукам, – из-за полиции. Они говорят, что это аморально – держать человека в воде с утра до вечера и заставлять его есть сырую треску. Что правда, то правда: последнего моего морского льва разбил паралич – вроде бы из-за простуды. Так что человеколюбия ради мне пришлось отказаться от этого номера, хотя публике тюлень очень нравился и приносил немалый доход.

Бесцеремонно отодвинув Симилора в сторонку, она открыла дверь и выглянула на площадь.

Симилор поспешно приблизился к другу.

– Стой на своем, – уговаривал он, – работа сидячая, не надорвешься. Толстуха явно не прочь завести морского льва, чтобы оживить афишу. Скажи ей, что ты обожаешь сырую рыбу с душком, а сидеть целыми днями в воде для тебя одно удовольствие... да, и не забудь попросить сорок су в задаток.

При последних словах глаза бедняги Эшалота загорелись.

– Хозяюшка! – вскричал он. – Я согласен поступить к вам в тюлени, невзирая на риск, связанный с этой должностью.

– Мой херувим заставляет себя ждать, – проворчала госпожа Самайу, возвращаясь в комнату с большими часами в руках.

– Все зависит от натуры, – жарко убеждал ее Эшалот, – я рожден, чтобы стать амфибией.

– Вода, – добавил от себя Симилор, – рекомендована ему докторами.

Леокадия их не слушала; бросив рассеянный взгляд на плиту, она остановилась перед осколком зеркала, прикрепленным к перегородке, и принялась приводить в порядок свою прическу, растрепавшуюся от хозяйственных хлопот.

Воспользовавшись тем, что на него никто не смотрит, Симилор легонько пнул ногой похожую на ягдташ сумку, и оттуда раздалось глухое рычание, Перешедшее в детский плач.

– Что это такое? – испуганно закричала Леокадия. Эшалот вынул из кармана бутылку с пробкой, в которую была вставлена костяная трубочка.

– Прошу прощения, мадам, – сказал он, поспешно раскрывая сумку, – тут у меня то самое семейство, ради которого я выпрашиваю у вас должность морского зверя.

– Младенчик! – от души умилилась укротительница. Симилор скрестил на груди руки и с лицемерной печалью изрек:

– Остается надеяться, что он будет счастливее нас и избежит несчастий, выпавших на нашу долю!

Тем временем Эшалот, вынув из сумки худенького истощенного младенца, бледного и некрасивого, сунул трубочку ему в ротик.

– Это заменяет ему материнскую грудь, – со слезами на глазах пояснил он.

Чувствительное сердце Леокадии дрогнуло.

– Как жаль, – с искренней горечью посетовала она,– что мне не удалось заиметь такого птенчика ни от Самайу, ни от кого другого... Так вы говорите, у него нет матери?

– Она переселилась на небо, – ответил Эшалот.

– А вы, значит, его отец?

– Не совсем так. Природным его отцом является здесь присутствующий Амедей, но я тоже имею на этого ребенка права, потому как именно я вскармливаю его своим собственным молоком, то есть молоком, купленным на мои собственные деньги, хотя их у меня почти никогда не бывает. Я питал платоническую привязанность к его матери, но никогда не ревновал ее к Симилору, которому повезло более моего. Она была развеселого нрава, любила пошутить с мужчинами на бульваре и имела только один недостаток: пристрастие к алкоголю. Выпивка ее и погубила. Но я надеюсь, что сверху она приглядывает за тем, как я стараюсь для ее малютки, оставшегося на земле сиротой.

– Не сказать, чтоб хорошенький, – заметила Леокадия, разглядывая ребенка, – но симпатичный, небось вырастет весельчаком!

Эшалот с искренней материнской нежностью поцеловал малыша и начал укачивать его со словами:

– Ясное дело, весельчаком, ведь ему есть в кого! Мы с Амедеем прочим его в актеры, но для этого надо поддерживать в хрупком создании огонек жизни; потому-то я и прошусь у вас на эту рыбную должность...

– Вы так добры, мадам, – вмешался в разговор Симилор, – что уж, конечно, не откажете нам в маленьком авансе. Не подумайте чего дурного – единственно на кормление невинного дитяти.

Вместо ответа госпожа Самайу вскочила на ноги и скакнула к двери прыжком, от которого сотрясся весь балаган.

– Любовь моя! – радостно завопила она. – Я узнаю твои шаги даже после двух лет отсутствия!

– Если из-за вас, – добавила она, бросаясь к плите, – подгорело мое рагу, то черт бы вас побрал вместе с вашей обезьянкой!.. Нет, с рагу все в порядке... значит, вы славные ребята, а ваш малыш просто прелесть.

Она пошарила в кармане, где вместе с часами пребывало множество других предметов, и вынула оттуда целую горсть монет.

– Берите! Я счастлива и хочу, чтобы весь мир был доволен. У артистов должно быть щедрое сердце. Загляните ко мне на днях, может, я вас куда-нибудь пристрою, а пока освободите помещение! Живее! Мое сокровище уже совсем рядом.

Слова свои она сопроводила жестом столь энергичным, что Симилор покатился на заду по деревянной лесенке в тот самый момент, когда по ней начал подниматься красивый молодой человек в офицерском мундире.

Леокадия бросилась ему навстречу и, подхватив на руки, донесла до середины комнаты, с безумной нежностью лепеча:

– Морис! Дорогой Морис! Мой Бог, мой мальчик, моя жизнь! Говорят, что сильная радость опасна. Я все еще как пушинку поднимаю сто фунтов, а теперь дрожу, и ноги мои подгибаются, а сердце того и гляди разорвется... наверное, так и бывает с теми, кто умеет грохаться в обморок.

VIII УЖИН В БАЛАГАНЕ

Мы уже слышали имя Мориса в кабачке «Срезанный колос», в кабинете на антресолях, где бандит Пиклюс отчитывался перед Приятелем-Тулонцем. Он был действительно красив, этот юноша, и офицерский мундир очень шел ему.

На вид ему было лет двадцать пять; африканское солнце оставило заметный след на его открытом и смелом лице, не повредив при этом врожденного благородства черт – наоборот, ровный коричневато-медный оттенок кожи лишь подчеркивал их мужественную выразительность.

У него были светлые, коротко стриженные волосы, высокий лоб, тонко вырезанный орлиный нос с нервными ноздрями; четко очерченный рот казался нежным, когда он улыбался, и суровым, когда он хмурился; энергичный волевой подбородок усугублял эту суровость.

Блестящие черные глаза, затененные шелковистыми девичьими ресницами, казалось, обжигали взглядом; пушок, только что пробившийся над верхней губой, еще нельзя было назвать усами.

Он был высокого роста, стройный, гибкий и чрезвычайно ловкий в движениях.

– Предупреждаю вас, мама Лео, – ответил он, в свою очередь обнимая укротительницу, – что если вы будете стискивать меня так сильно, то я возьму назад свое прошение об отставке и вернусь в Африку. К счастью, у арабов не столь могучая хватка, посему я и имею удовольствие вновь увидеться с вами.

– С арабами ты, видать, познакомился как не надо лучше, – заметила сияющая укротительница, и голос ее зазвучал чарующе, как соло, исполняемое на кларнете, – я читала про твои подвиги в газетах. Представляешь, поначалу я понятия не имела, что речь идет именно о тебе: ты же от нас скрыл свою фамилию, злой мальчишка!

– Конечно, скрыл! – ответил Морис. – Чтобы входить в клетку с тигром или болтаться на трапеции...

– Вот как! Быстро же ты стал презирать свое прежнее ремесло!

– Вовсе нет, недаром же я первым делом заявился к вам, моя могучая мамочка.

– Что верно, то верно, – согласилась она и вздохнула. – Но ты заявился сюда не ради меня, бессердечный, тебе не терпится поговорить о ней!

Молодой офицер поцеловал ее со словами:

– Вы сама доброта, мама Лео, от вас ничего не скроешь. Да, не терпится, я думаю только о ней, я люблю ее сильнее, чем прежде.

– Слишком уж ты ее любишь, – ответила Леокадия, испустив продолжительный вздох.

– Я люблю ее больше жизни, но сегодня я пришел сюда без опаски: мое сердце говорит мне, что она меня не забыла.

Госпожа Самайу посмотрела на него с изумлением.

– Твое сердце?! – воскликнула она. – Разве ты не получил моего письма?

– Я ничего не получал, – ответил Морис, – и ничего не знаю о ней, кроме того, что было мне известно, когда я покидал ваш дом. В солдаты я записался, потому что нас разлучили, мое предчувствие не обмануло меня: мне всегда казалось, что она слишком благородна для той среды, в которой вынуждена жить. И вот в конце концов отыскались ее богатые и знатные родственники, явились к вам и забрали ее с собой.

– Ты так побледнел, мой бедный Морис! – сочувственно промолвила Леокадия. – Даже думать о ней без волнения не можешь. Вот это любовь! Но признайся, мой дорогой, если бы не было ее, ведь ты бы в меня влюбился, но хотя бы чуть-чуть?

– Мама Лео, – весело ответил молодой офицер, – вы напрочь лишены недостатков и прекрасно знаете, что я люблю вас сыновней любовью.

– Сыновней! – прервала она, положив ему на губы свою руку. – Это же так старит меня, мое сокровище.

– Хорошо, я согласен и на племянника...

– Но племянники редко бывают нежными. Нет уж, лучше – будь моим маленьким братишкой, идет? Ты голоден? Ты еще не забыл свое любимое рагу – фрикандо со щавелем? Я-то твои вкусы прекрасно помню и, как только узнала, что ты придешь, начала готовить пир, достойный богов: кроме рагу, отличный салат, виноград из Фонтенбло, сыр из Бри и твое любимое вино.

– Я, конечно, голоден, мама Лео, – ответил Морис,– тем более что в последние дни питался кое-как, но прежде всего я хочу разузнать о ней. Не томите меня, расскажите, где она, что с ней и любит ли она меня по-прежнему.

Леокадия взяла кастрюлю и переложила ее содержимое в блюдо.

– Мы можем поговорить и за ужином, – ответила она,– к тому же на все твои вопросы ответить очень легко. Она теперь богатая барышня, племянница то ли герцогини, то ли маркизы, не могу сказать точно. Где она, я не знаю, она расскажет тебе об этом сама. Что касается любви, то любит она тебя безумно: это ли не безумие – примчаться сюда вечером, тайком от тетки, в фиакре, с единственной целью – поговорить с тетушкой Самайу о сержанте Морисе Паже?

– Она так поступила?! – просиял юноша, бросившись укротительнице на шею.

– Да, мой лейтенант. Я назвала тебя сержантом, потому что когда она была тут последний раз, мы обе еще не знали, что ты уже в эполетах. Можно подавать?

Морис отер со лба пот и сказал, приложив руку к сердцу:

– Подавайте, мама Лео. Тот, кто утверждает, что от радости пропадает аппетит, нагло лжет. За стол! Я дам сто очков вперед любому из ваших тигров!

В мгновение ока подав еду, Леокадия уселась, заняв собой всю противоположную сторону стола, и начала нарезать мясо, приговаривая:

– Вот этот кусочек слева как раз по твоему вкусу. Веришь ли, мне без тебя и кусок не лез в горло, всякий раз, как сготовлю что-нибудь вкусненькое, переживаю: а каково-то там ему бедняге? В пустыне, небось, не разлакомишься! Ну как, нравится?

– Восхитительно! – отвечал Морис с набитым ртом.

– Пока ты ешь, дорогой, позволь мне поговорить о том, что тебя заботит меньше всего на свете: о тебе самом. Почему ты подал в отставку? Ты же не получил моего письма, где я просила тебя вернуться как можно скорее?

– Я и без письма совсем ошалел: так захотелось ее увидеть, что ради этого я был готов на все.

– Вот это я понимаю! Как мне хотелось бы, чтобы и меня так обожали! И сколько же времени ты пробыл в офицерах?

– Три дня. Я из кожи лез, чтобы получить чин, а чин мне нужен был лишь для того, чтобы иметь право подать в отставку. Начальство, конечно, было недовольно, но я бы не посчитался и с маршалом – так не терпелось мне вернуться в Париж.

Леокадия налила ему большой бокал вина.

– Невероятно! – воскликнула она. – Как приятно слышать такие речи! Приятно и одновременно горько, хотя мне и самой ясно, что я для тебя великовата, да и возрастом не подхожу, а с Флореттой вы парочка прямо на загляденье. Но все-таки это уж слишком: уйти в отставку через три дня после получения чина, которого ты добивался целых два года! В газетных отчетах только Ламорисьер упоминался так же часто, как ты. Ведь это ж для карьеры лучше, чем закончить какой-нибудь привилегированный коллеж. Все-таки ты сглупил, наверное, солнце ударило в голову, хотя алжирский загар блондинам очень к лицу. А мундир! Как тебе идет мундир!

– Положите мне еще кусочек, мама Лео, – прервал ее восторги Морис.

– Ах, Купидон! – не сдавалась Леокадия, охваченная пылким чувством. – Олимпийская богиня – вот кто был бы тебе подходящей партией! Знал бы ты, сколько я про тебя насочиняла стихов, это было однажды на рассвете, когда я поняла, что мне не справиться со своим чувством. Я их переложила на музыку, хочешь, спою? Ну, только несколько куплетов, пока ты ешь! А о ней мы еще успеем поговорить, можешь не беспокоиться.

Она стремительно поднялась и сорвала с веревки старенькую гитару, висевшую между луком и зонтиком. Она принялась подтягивать ослабшие струны, а Морис соблаговолил произнести снисходительным тоном:

– Спойте, мама Лео, голос у вас расчудесный. Комната наполнилась звуками громовыми и вместе с тем томными. С глазами возведенными кверху, с бурно вздымающейся грудью Леокадия раскатистым голосом исполняла романс собственного изготовления:

И львов, и тигров легче укрощать,
Чем воина, разбившего мне душу.
Отвага, молодость и стать —
Все для другой! Ко мне он равнодушен.

– Надо же! – восхитился Морис.

– Смеешься, бессердечный! – ответила Леокадия. – Смейся, смейся, а вот люди, которые в этом знают толк, советовали мне отпечатать мой романс в лавке, где продают ноты.

Она снова запела, не столь мощно, зато с еще большим чувством:

Ах! Если бы меня мое зверье сожрало!
Все лучше, чем терпеть такую муку.
Меня проглотят – и любви как не бывало!
Палач мой будет осужден на вечную разлуку.

– Браво! Браво! – выдал новую порцию восторгов молодой офицер и деловито заметил: – Хорошенького понемножку, мама Лео, я просил вас положить мне еще кусочек.

– Ах! Если бы я сама была этим кусочком! – вздохнула Леокадия, протягивая руку к блюду. – Ладно, не буду больше докучать тебе своими стонами. Хватит гитары, хотя, знаешь, у меня в этом романсе девятнадцать куплетов, и все как один складные и чувствительные. Так вот, я тебе уже говорила, душа моя, что я не сразу поняла, что в газетах пишут именно про тебя, потому как ты скрыл от нас свою фамилию, но едва только мне попадалось имя Морис, я тут же начинала читать в оба глаза. О первом твоем деле я узнала из «Журналь де Коммерс» и страшно разволновалась, а через несколько недель – новый подвиг: капрал Морис Паже взял в плен какого-то важного туземца, потом опять: «Дерзкая вылазка Мориса Паже», и еще, и еще. И все время этот Морис Паже, меня это даже раззадорило, ну, думаю, неужто это наш ягненок Морис?.. И наконец, я получаю твое первое письмо, подписанное: «Морис Паже, капрал». Ах, черт возьми! За четырнадцать лет я три раза выигрывала в лотерею, но даже счастливому номеру я так не радовалась!

Молодой лейтенант протянул ей свой пустой бокал со словами:

– Вы лучшая из женщин, мама Лео!

– Ладно! В письме про меня ничего не было, а все про нее да нее, но я не могла ответить ни на один из твоих вопросов, потому как в то время я знала о ней не больше тебя.

– А теперь?

– Теперь дело другое. Хочешь кофе?

Морис отодвинул свою тарелку и положил локти на стол.

– Да, хочу, двойной, если можно. А на десерт расскажите мне наконец о ней.

Лео кадия вздохнула и, ставя перед юношей чашку из толстого фарфора и рюмку, промолвила:

– Всему свое время, раньше смерти не умрешь, будет тебе и десерт. И что за мальчишка? Делается ну прямо каменный, когда речь заходит о моих чувствах!

А ведь я все еще нравлюсь мужчинам, слава Богу, не все считают меня старухой. Я не про первых встречных говорю, а про постоянных поклонников – все они люди солидные, при хороших должностях, один, к примеру, из пожарной команды и даже имеет там какой-то чин, другой – человек ученый, служит в Зоологическом саду смотрителем, третий, молоденький, в зеленых очках, работает на складе. Имеются и другие, так что не все пренебрегают госпожой Самайу, месье, так и знайте. И что же тут удивительного? У меня под корсетом ни одного клочка пакли, волос на голове много и все свои, да и румянец тоже свой, а не из помадной склянки.

К тому же я женщина обеспеченная, у моего заведения прочная репутация, балаган совсем новенький, большую вывеску только что перемалевали, тигр после одной маленькой операции воспрял духом и держится молодцом, а у льва с тех пор, как ты уехал, выпало только три зуба. У меня такой страус-самец, что из зоосада – и то поглядеть приходят, а уж медведь! От моего белого полярного медведя не отказалось бы само правительство.

Ты веришь в государственные бумаги? Я – нет. По мне кубышка в своем тюфяке куда надежнее. Но стоит мне захотеть – и у меня будет рента. Я.все это к тому говорю, малыш, что уж лучше зависть, чем жалость. Конечно, у меня нету золоченых палат, роскошных экипажей, бриллиантов и кашемиров, но...

Она внезапно прервалась и грохнула кулаком по столу.

– Ты же меня совсем не слушаешь, – возмутилась она, – а я-то, дура этакая перед тобой распинаюсь. Это ж надо быть таким бесчувственным. Ладно, хватит. Ты уже вылакал свой кофе, и сейчас я попотчую тебя десертом.

Она одним махом опрокинула в свой рот рюмку водки и заговорила уже более спокойным тоном:

– Ну вот, история получилась такая: через три или четыре дня после твоего первого письма сижу я одна-одинешенька в своей комнате, хотя желающих составить мне компанию полно. Слышу: тук! тук! – Входите! И кто же входит? Ты угадал: платье из черной тафты, черная бархатная шляпа, черная кружевная вуаль, так густо затканная узорами, что мордашки не видно.

– Что вам угодно?

– Это я, – отвечает нежный голосок, сразу же напомнивший мне о тебе, потому что, ясное дело, я тебя ревновала к малышке. От этого голоска я сразу размякла, ведь и правда, ее нельзя не любить, но все же спрашиваю:

– Кто это «вы»?

Вместо ответа она бросается мне на шею и ну меня целовать.

– Моя добренькая мадам Самайу!

– Флоретта!

– Где он? Что с ним? Он меня забыл?

Застывший недвижимо Морис слушал, затаив дыхание.

– Задавала точно те же вопросы, что и ты, – продолжала госпожа Самайу, попутно заметив: – Эх, если бы ты знал, какой у тебя сейчас дурацкий вид! Ей-богу!

– Продолжайте, мама Лео, – со слезами на глазах попросил Морис, – издевайтесь надо мной, сколько вам угодно, но только говорите, умоляю вас!

– Говорите, моя добренькая Леокадия, говорите, – передразнила укротительница, стараясь, чтобы мощный голос ее звучал как можно нежнее, – девчонка повторяла то же самое, оба вы дурачки, два сапога пара! И я, черт возьми, говорила, я видела, что огорчаю ее, но это мне было даже приятно, от ревности становишься злой.

Она не знала про тебя ничего, думала, что ты все еще в балагане. Как только я ей сказала, где ты, она в три ручья залилась слезами. Как она плакала! Как она рыдала! Пришлось обнять ее и утешать поцелуями, как ребенка, приговаривая: ну перестань, Алжир в конце концов не на краю света!

– А если его убьют! – не унималась она.

– Что ж, – отвечала я, не желая потакать ей во всем,– на войне без риска не обойдешься, но пока убивает он, а сам целехонек.

– Ах, какой он храбрый, Морис! Мой бедный Морис!.. И всякие глупости в таком духе, что ж! Все мы бабы одинаковы, и те, что весят всего ничего, как твоя финтифлюшка, и те, в которых весу двести тридцать семь фунтов – я взвешивалась на последней ярмарке в Сен-Клу. Может, ты хочешь покурить? Ты какие любишь?

– Но это же еще не все! – вскричал Морис. – Мама Лео, моя добренькая Лео, не скрывайте от меня ничего, прошу вас!

– Все вы, мужчины, эгоисты! – прогремела в ответ укротительница. – То, что для тебя сладенькое молочко, для меня хуже уксуса! Ладно, продолжаю, хотя об остальном догадаться нетрудно. Живет она там в холе и неге, окружена всяческой роскошью, да, видать, не в золоте счастье. Что в нем, в богатстве, если душа не на месте и сердце тоскует! Не выдержала она такой жизни, потихоньку выбралась из дворца своей то ли баронессы, то ли герцогини и в наемной таратайке прискакала сюда на разведку...

– Но она и вправду сказала, что любит меня? – с тревогой допытывался молодой лейтенант.

– До смерти! – благородно подтвердила госпожа Самайу. – Ее любовь кончится только с последним вздохом!

– Какой же вы ангел, мама Лео! – воскликнул осчастливленный Морис. – А что еще? Рассказывала она о каких-то подробностях своей новой жизни?

– Я старалась вытянуть из нее как можно больше, малыш, от нее же не было ни слуху ни духу с той поры, как сюда заявился тот старый господин, помнишь, все его называли полковником, этакая мумия египетская на пружинах. Мне-то грех обижаться: когда он забирал отсюда Флоретту – а документы на девочку были у него в полном порядке, – то отвалил мне славный куш, но это старая история. А новую ты сейчас узнаешь и будешь такой же умный, как я: теперь ее зовут Валентина...

– Валентина! – эхом отозвался Морис, и в голосе его звучала глубокая нежность.

– Нравится? Хорошо, пошли дальше. Ей повезло, и кабы она захотела, то могла бы выбрать себе жениха из кучи молодых маркизов – у всех скаковые лошади, тильбюри да дворцы и за городом, и в Париже. Герцогиня ее настоящая богачка, полковник считает деньги только миллионами, она мне говорила про какого-то принца, чуть ли не родственника полковника, который собирается сесть на место Луи-Филиппа, если обстоятельства сложатся благоприятно. Малышка много чего наболтала, и такая она стала дерганая, нервная и все время как бы думает о чем-то своем, глаза ее то как фонарики горят, то гаснут, и вид у нее делается печальный и усталый, будто она пережила большое несчастье... Что с тобой, любовь моя, почему ты так помрачнел?

– Если она стала такой богатой... – начал Морис.

– Ага, вот оно что, это и впрямь загвоздка. Помолчав немного, Морис спросил:

– Вы, кажется, упоминали о каком-то письме?

– Оно сейчас на пути в Оран, – ответила госпожа Самайу, – ведь последний раз ты писал оттуда. А чтобы ты чуть-чуть приободрился, могу сообщить, что у малышки насчет тебя никаких сомнений: она сама мне продиктовала письмо, где я просила тебя вернуться, и как можно скорее. В тот день она была совсем не в себе, никогда я ее не видела такой бледненькой. Мне показалось, что она боится.

– Чего боится? – встрепенулся Морис.

– Она мне не призналась – чего, но ведь я не глупее других, правда? Видела я в театре одну пьесу – сплошные опасности и тайны, в нашем Париже чего только не бывает! Мы с тобой сейчас не в канцелярии суда, наших слов никто не записывает, так что можно говорить откровенно: мне показалось, что она так настаивает на твоем возвращении, потому что ей необходим защитник на случай опасности.

Множество мыслей завихрилось в голове молодого лейтенанта, который, хотя и был слишком поверхностно знаком с парижской жизнью, однако же отличался трезвостью суждений.

– Какого рода опасность может угрожать девушке ее положения? – наконец спросил он.

– Попытайся узнать! – ответила Леокадия. – Мне приходилось тащить из нее слова клещами, может, с тобой она будет пооткровеннее. Лично мне кажется очень странной вся это история с богатыми родственниками, ни с того ни с сего разыскавшими ее. Помнишь ты того типа, что бродил вокруг нашего балагана года два назад, как раз в то самое время, когда малышку забрали от нас? Похож не то на студента, не то на безработного клерка, у него еще было такое странной имя: Пиклюс.

– Помню, – ответил Морис, – но очень смутно. А при чем тут он?

– Может, и ни при чем, – ответила укротительница, – но мне не дает покоя одна мысль, и я не хочу, чтобы ты попал в беду. Представляешь, этот самый Пиклюс опять заявился сегодня, я сперва ничего плохого и не подумала и даже согласилась пойти с ним в кафе – он, видишь ли, пригласил меня выпить. Что такого? Мы знакомы, человек он обходительный, и язык хорошо подвешен, умеет говорить комплименты и всякие приятные вещи. И вот только теперь, во время разговора с тобой, мне пришла в голову мысль, что он наведывался неспроста, а хотел что-то из меня вытянуть.

ОН начал вспоминать прошлое, дескать, славное было времечко, на Флоретту и на тебя приходил посмотреть цвет столицы. А что сталось с малышом? А с малышкой? И все в таком духе. Я думала, он просто так, для хорошего разговору, а сейчас жалею, что слишком многое ему выболтала. Когда я рассказывала вашу историю, а потом про твои алжирские геройства да про ее ночной побег в наемной карете, глаза у него пылали, как свечи.

– Не думаю, – ответил Морис, отнюдь не разделявший тревог вдовы Самайу. – Не думаю, чтоб этот самый Пиклюс был вхож в круг людей, среди которых живет теперь наша Флоретта; а потом – вы же не сказали ему новой ее фамилии, поскольку вы ее и сами не знаете.

– Мне и самой хотелось бы поверить, что я ошиблась, но как-то не верится: лучше бы мне отрезать язык, чем докладывать ему, что девчонка тебя обожает, что ты вернулся и будешь у меня нынешним вечером.

Из всего этого Морис уловил одну только фразу и аж привскочил от радости.

– Она меня обожает, а на остальное мне наплевать! Однако уже поздно, мама Лео, а я обитаю на краю света. Перед тем как распрощаться с вами, я хочу узнать у вас самое главное: где я мог бы ее увидеть?

– Здесь, – с рассеянным видом ответила укротительница.

– Когда?

Леокадия не отвечала. Молча налила себе водки, но тут же отодвинула рюмку, даже не пригубив ее.

– Когда она придет, черт возьми! – ответила она наконец раздраженным тоном.

– А она часто приходит? – спросил Морис с улыбкой, посчитав угрюмость укротительницы проявлением ревности.

– Да, частенько, – тем же тоном ответила Леокадия, – она приходила вчера, сказала, что собирается тебе написать сама, потому что ты не отвечаешь.

– А когда она придет снова?

– Завтра.

– Значит, – радостно воскликнул Морис, – завтра я увижу ее!

Госпожа Самайу сухо ответила:

– Нет, ты ее увидишь не завтра.

– Почему? – все еще весело поинтересовался Морис. Но улыбка исчезла с его лица, как только Леокадия угрюмо произнесла:

– Потому что ее надо предупредить. Малыш, я ничего не собираюсь скрывать, она любит тебя, я в этом уверена, но, знаешь ли, мы, женщины, еще со времен Евы...

Она запнулась, но все-таки договорила то, что хотела сказать:

– Словом, Флоретта будет у меня завтра, но она придет сюда не ради тебя.

IX БУБНОВЫЙ ВАЛЕТ, ПИКОВАЯ ДЕВЯТКА

Морис так побледнел, что Леокадия испуганно кинулась к нему.

– Ну-ну, мой мальчик, только без обмороков!

– Что с тобой? Отказали нервы? Собираешься лишиться чувств? Знай я, что бравые солдаты нежнее барышень, я бы заготовила флакон с нюхательной солью. Я сказала тебе чистую правду, но расстраиваться еще рано, может, дело выеденного яйца не стоит. Она усадила Мориса на маленькую кушетку.

– Если вы решили проучить меня, мама Лео, – пролепетал он слабым голосом, – то удар был слишком жесток. Если же ваше обвинение серьезно...

– Во-первых, я никого не обвиняю, – прервала его Леокадия.

– Это свидание, про которое вы говорили...

– Про свидание я не говорила. Свои свидания она устраивает не здесь, если она вообще их устраивает, и я ничего про это не знаю. Я сказала, что она придет сюда не ради тебя, и от своих слов не отказываюсь.

– Но вы сказали это таким тоном, – вздохнул Морис, начиная успокаиваться, – как будто она придет сюда ради другого.

– Точно, – жестко отрезала вдова. – Завтра Флоретта придет сюда не ради тебя, но ты должен взять себя в руки и успокоиться.

– Почему же?

– Потому что потому. У мадемуазель Валентины есть от меня секреты, хотя она и пользуется мною в своих целях. Будет ли она скрытничать с тобой – не знаю, разбирайся сам. Ты недоволен тем, что я сказала, может быть, ты прав, но я в конце концов женщина и уж себя-то хорошо знаю. Не обижайся, если я сравню себя с твоей пассией. Так вот: женщины вроде меня еще не самый худший случай: они пойдут в огонь и в воду ради тех, кого любят. Могу доказать, что говорю правду... Ладно, малыш, – добавила она, меняя тон, – именно потому, что я знаю себя, я не верю другим женщинам.

Морис, глядя на нее испуганным взглядом, тихонько спросил:

– А вы его видели?

– Кого? '

– Другого.

– Никогда.

– Она вам говорила о нем?

– Говорила.

– Сжальтесь же надо мной, умоляю вас, скажите наконец все...

– Это я и пытаюсь сделать, но ты падаешь в обморок от каждого слова.

– Он молод?

– Довольно молод и вроде бы красив, как Аполлон.

– Нет! Вы решили меня уморить!

– Вот еще, – возмутилась укротительница, – совсем напротив. Из вас двоих тебя я люблю больше, чем Флоретту, и хочу, чтобы при разговоре с ней у тебя были все козыри. Понятно?

Вместо ответа Морис с удрученным видом подпер голову рукой.

– Повторяю: успокойся, – увещевала его укротительница. – В этом мире ничто не дается без боя, а мадемуазель Валентина, по моему мнению, стоит того, чтобы повоевать за нее.

– Повоевать? Эх, если бы дело было только в этом... – огорченно протянул Морис.

– Я не знаю, в чем дело, надо разобраться. Коли она и питает к нему какие-то чувства, то, похоже, чувства эти совсем не похожи на любовь. Я же говорила, в этом деле есть какая-то опасная тайна, и не исключено, что он в эту тайну замешан. К тому же ей нужен защитник, а ты уехал за тридевять земель.

– Но теперь я здесь, – заметил молодой лейтенант. – Продолжайте.

– Вот так-то лучше: ты, кажется, приходишь в себя, и можно говорить с тобой откровенно. От мужчин-слабаков нет никакого проку. Ну что, собрался с силами?

Тогда продолжаю. Всем известно, что бродить в потемках у Ботанического сада небезопасно: нашу набережную, начиная с больницы Отель Дье и досюда, не назовешь уютной, после девяти вечера элегантная публика сюда не заглядывает и правильно делает – в разбойничьем лесу и то спокойнее. А наша Флоретта выбрала именно эту дорогу, оставив свой фиакр по ту сторону площади – не хотела, чтобы кучер знал, куда она направляется. Можешь не хмуриться, дорогуша, девочка приходила сюда ради тебя. Так вот, на обратном пути с ней приключилась история, к счастью, не такая уж и серьезная: к ней пытались приставать пятеро или шестеро сопляков. Но этого оказалось вполне достаточно, чтобы на сцену выступил некий молодой герой.

Морис невольно сжал кулаки, а укротительница сквозь смех промолвила:

– Не надо боксерской стойки, малыш, соперник пока далеко. Неужели ты предпочел бы, чтобы она отбивалась от хулиганов в одиночку?

– Значит, он ее защитил?

– Разумеется, защитил. Храбро бросился на юнцов и в миг разогнал всю стаю. Это всегда производит впечатление.

– Она не знала, кто он?

– Тут-то и начинается самое интересное. Когда она денька через три снова явилась ко мне, то сказала: «Моя тайна больше не принадлежит мне». И, поведав мне о своем приключении, добавила: «Невозможно, чтобы господин Реми д'Аркс не узнал меня».

– Реми д'Аркс! – повторил Морис. – Это имя надо запомнить.

– Запомни, малыш, – одобрила Леокадия, – и при случае не забудь поблагодарить за проявленную учтивость: он даже не пытался вступить с девушкой в разговор. Проводил до кареты, раскланялся и ушел. Вот как поступают истинно благородные люди.

– И потом она его встретила снова?

– Еще бы! Это один из завсегдатаев салона ее тетушки герцогини.

– И что же, он намекал на это ночное происшествие?

– Сразу видно, что ты сюда явился от арабов. Он не проронил об этом ни слова. Флоретта еще вчера мне рассказывала: «До этого случая он был со мной очень немногословен, а теперь вообще разговаривать перестал. Избегает меня очень усердно, словно опасается вогнать в краску».

– И чем больше он ее избегает, тем больше она о нем думает, – пробормотал молодой лейтенант.

– Ясное дело. Такое уж обыкновение у прекрасного пола.

– Но тогда я не понимаю, как можно объяснить их завтрашнее свидание?

– Я вовсе не говорила, что Флоретта придет сюда на свидание с господином д'Арксом.

– Не скрывайте от меня ничего, мама Лео, прошу вас!

– Я не скрываю от тебя ничего, мой бедный малыш, хотя начинаю жалеть о своей болтливости: ты выглядишь, как после больницы. Но я не могу рассказать тебе больше того, что знаю сама, вернее, о чем мне удалось догадаться.

Один раз Флоретта обронила в моем присутствии странную фразу: «С какой стати он оказался в такой час и в таком месте?» В другой раз мне удалось узнать, что этот самый Реми д'Аркс, а он, кажется, королевский прокурор, по собственному почину и без помощи полиции затеял в нашем парижском лесу такую охоту, в которой легко потерять собственную шкуру. Ты можешь возразить, что каждый должен заниматься своим делом и что для подобных охот существует господин Видок, но Реми д'Аркс, несмотря на свой невозмутимый облик впал в настоящий раж, к тому же он бесстрашен, как зуав[4]. Я не знаю имени человека, который должен прийти завтра и который уже приходил сюда; это малый очень неприглядного вида, и работает он за деньги: я видела, как Флоретта давала ему банковский билет. Для чего ей нужен этот человек – понятия не имею, мне удалось уловить одно только слово, кажется его имя: Куатье.

Она произнесла это слово тихо и как-то испуганно.

Молодого лейтенанта обуревали противоречивые чувства: с одной стороны, его мучила ревность, с другой – невольное любопытство, разбуженное последними словами вдовы, облегчало страдание. Чем откровеннее делалась собеседница, тем внимательнее слушал Морис. Имя таинственного визитера, которому Флоретта давала деньги, наполнило юношу тревогой, хотя было ему совершенно незнакомо.

– Имя Куатье ничего мне не говорит, – промолвил он.

– Сейчас оно тебе кое-что скажет, – ответила укротительница, открывая дверь и выглядывая наружу, словно желая убедиться, что их никто не подслушивает.

– Надо остерегаться, – добавила она, возвращаясь, – если собираешься говорить громко о таких людях. Посиди спокойно еще немного, я отниму у тебя всего минут пять. Как только я тебе объясню, почему имя Куатье следует произносить тихонько, ты будешь знать про все эти ребусы точно столько же, сколько я; мне они, признаться, не по зубам. Когда я закончу, отправляйся на все четыре стороны... если хочешь, конечно.

С этими словами Леокадия уселась в кресло, застонавшее под ее тяжестью.

– Так вот, – вновь заговорила она, – ярмарка, как тебе известно, странное местечко, навроде моего зверинца: там можно встретить кого угодно, кроме разве что, пэров Франции да миллионеров. Я не говорю, будто все там жулики, – попадаются и порядочные люди, но все они любят порассуждать на криминальные темы. Хлебом их не корми, а дай послушать про знаменитое дело, особенно если кто-нибудь уверяет, что знает такие подробности, до которых не докопалась полиция. Ладно, имя Куатье тебе ничего не говорит, но уж про Черные Мантии ты наверняка слышал?

– Они в тюрьме, – ответил Морис, – я читал об этом в газетах.

– Газеты пишут то, что знают, а префектура позволяет им писать то, что ей выгодно. Так вот, в сомнительном квартале за Итальянской заставой проживает некий старьевщик, который в иные дни пьет одну лишь воду, хотя способен вылакать столько водки, что хватило бы на шестерых грузчиков. Вид у него жутковатый: волосы вечно взъерошенные, и кажется, что не лицо у него вовсе, а кабанье рыло; он никогда ни с кем не заговаривает, да люди и избегают его – даже те, у кого нечиста совесть. Его зовут Куатье.

Я видела этого страшилу только раз. В тот день какой-то мальчишка разбил бутыль с вином, за которой его послали родители: он горько плакал, прохожие в утешение обзывали его балдой, а Куатье дал ему денег и хотел было приласкать, но ребенок увернулся и убежал, зажав в кулаке двадцать су. Ты внимательно меня слушаешь?

С год назад тут неподалеку под мостом пыталась утопиться ночью одна несчастная, обманутая и брошенная каким-то мерзавцем: ей нечем было кормить своего малыша. Куатье вытащил ее из воды, отвел к себе и заботился о ней целый месяц, никому не сказав об этом, кроме доктора, визиты которого он оплачивал. Казалось бы, спасенная и ее дитя должны были привязаться к своему избавителю – ведь это так естественно, не правда ли? Ничего подобного. Девушка, выздоровев, вышла на бульвар посидеть на лавочке, ее тут же окружили добрые люди и такого наговорили про ее благодетеля, что она сбегала к нему за своими вещичками и смылась, даже не дождавшись, пока он вернется, чтобы поблагодарить за заботу. Каково?

Не утомляя тебя новыми примерами, скажу одно: люди шарахаются от него, как от прокаженного, потому что деньги свои Куатье добывает ножом – он работает на Черные Мантии.

– И об этом говорится во весь голос! – ошеломленно вскричал Морис.

– Нет, – возразила Леокадия, – об этом говорится только шепотом. Тут у нас все хорошо знают и сыщиков, и тех, кого они ищут, но полицию в нашем квартале не жалуют, а самое главное, ни для кого не секрет, что бывает с болтливыми – они исчезают бесследно. Имеющий уши да слышит! В общем, язык лучше держи за зубами, если жизнь дорога.

Госпожа Самайу поднялась и на прощание протянула Морису руку.

– Где ты остановился? – уже у порога поинтересовалась она.

– Улица Оратуар, Елисейские поля, дом номер шесть, – ответил Морис.

– Это гостиница?

– В гостинице слишком дорого. Африка не Калифорния, с деньгами у меня туговато, еле хватило на дорогу.

– Надо же быть такой дурой! – с искренним огорчением воскликнула Леокадия. – А я-то об этом даже не подумала. Когда-то благодаря тебе я заработала столько денег! Надеюсь, ты не откажешься от моей помощи?

– Спасибо. До завтра мне хватит, а завтра, может быть, придется взять подорожный лист в Марсель. Пока что придется экономить: надо накопить на штатский костюм – на офицерский мундир я больше не имею права.

– А если ты вернешься в армию, кем ты будешь?

– Солдатом. Кстати сказать, мне повезло: я встретил старого знакомого. Помните, к нам в балаган заходил эдакий весельчак, все называли его коммивояжером?

– Господин Лекок! – сразу вспомнила укротительница. – Такой забавник!

– Так вот, он нашел мне недорогую меблированную комнатку в доме хоть и неказистом, да зато спокойном.

– Значит, все устраивается как нельзя лучше. Утро вечера мудренее, главное, будь благоразумен, не наделай сгоряча глупостей.

Морис уже ступил за порог, но госпожа Самайу, не отпускавшая его руки, придержала юношу властным жестом и напоследок сказала:

– Ты отказался от денег мамы Лео, малыш, ты дуешься на нее, думаешь, она из ревности городит невесть что, но это не так, сынок, поверь! Я просто хотела, чтобы ты призадумался и отвлекся ненадолго от своих любовных мечтаний. Может, я и наговорила лишку, но уж во всяком случае не больше того, что мне достоверно известно. Вывод такой: девочка тебя любит, но в игру вступают бубновый валет и пиковая девятка. Значит: следи за картами в оба и все время будь начеку, иначе тебе и вправду придется взять подорожный лист в Марсель. А теперь поцелуй меня и скажи спасибо.

Она с силой тряхнула его руку и порывисто заключила в объятия.

– Спасибо, мама Лео, – послушно произнес Морис, пытаясь улыбнуться.

Одарив его воистину материнским поцелуем, укротительница поинтересовалась:

– Что ты собираешься делать? Вместо ответа молодой офицер спросил:

– В котором часу встречаются у вас этот незнакомец и Валентина?

– В четыре часа пополудни.

– Хорошо, я подумаю, утро и впрямь мудрее вечера, это вы справедливо заметили. Я не знаю, увижусь ли я с Флореттой и буду ли с ней разговаривать, но так или иначе, случайный защитник ей больше не понадобится: я буду здесь, чтобы оберегать ее.

X ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МОРИСА

Красавчик Морис вовсе не был переодетым принцем, хотя ни рождение его, ни воспитание отнюдь не предвещали той блистательной артистической карьеры, которую сделал он в балагане вдовы Саману. Отец его был нотариусом в Ангулеме; удалившись от дел, сей почтенный буржуа мог бы жить себе в полном достатке, если бы не обремененность многочисленным потомством. Морис был старшим из пяти братьев, за каждым братом следовала сестра, итого детей у нотариуса было десять.

Бог, как известно, благоволит к большим семействам, в доказательство чего он наделил папашу Паже даром ясновидения и незаурядным талантом просчитывать шансы на будущее.

Папаша Паже, не дожидаясь, пока его мальчики вырастут, завел для себя своеобразную статистическую таблицу, в которую он занес всех ангулемских должностных лиц разных профессий, особое внимание уделяя состоянию их здоровья. Казалось, он следил за их здоровьем с тем, чтобы после смерти этих людей, отмеченных его заботой, сделаться их наследником.

Последнее предположение не лишено оснований: папаша Паже, разумеется, не претендовал на богатства занесенных в таблицу лиц, но не спускал зоркого орлиного ока с их практики, поскольку в будущем она должна была стать хлебом насущным для его детей.

Особые надежды возлагал он на трех ангулемских медиков: у одного из них был подозрительный кашель, у другого – слишком жаркий румянец, а третьего мучили свищи.

Никому не желая смерти, а полагаясь только на Провидение, папаша Паже отослал старшего сына в Париж, в Медицинскую школу, с облегчением воскликнув:

– Вот и славно! Один молодец у меня пристроен, он и позаботится о приданом для сестры.

И, считая будущее своего первенца солидно обеспеченным, предусмотрительный нотариус занялся судьбой второго мальчика.

Морису было чуть больше двадцати, когда он попал в студенческий квартал Парижа. Он любил лошадей, охоту, шумные удовольствия, отличался во многих видах спорта и в коллеже награды получал исключительно за гимнастические подвиги. Славный парень, слишком, пожалуй, добрый, несколько легкомысленный для своего возраста и невинный, как барышня.

Папаша Паже в своей напутственной речи изрек:

– Я сразу угадал твою склонность к медицинским занятиям. Профессия врача – достойнейшее из призваний, когда ему следуют самоотверженно и с усердием. В дорогу, мой друг, я не собираюсь препятствовать твоей склонности. Работай много, трать мало и не забывай, что твое будущее в твоих руках.

Что касается Мориса, то он вовсе не чувствовал в себе той склонности, которую столь проницательно угадал его отец, но отъезду из дома весьма радовался – еще бы: увидеть Париж! Жить в этом замечательном городе! В своих будущих занятиях, которых он не страшился, хотя и не очень желал, он видел лишь возможность попасть в столицу, осуществить мечту, столь часто обуревающую провинциальных мальчиков.

Он заплатил вступительный взнос, стал прилежно посещать лекции, завел друзей и, разумеется, узнал массу вещей, вовсе не обязательных для наследника одного из трех ангулемских врачей.

Через шесть месяцев он письмом объявил папаше Паже о своем желании пойти в гусары. Папаша Паже прислал в ответ суровую отповедь, где по пунктам растолковал, что юношеская слепота вошла в пословицу, что только родители знают, в чем состоит счастье их детей, и что если Морис провалится на экзаменах, то он, папаша Паже, не пришлет ему больше ничего, даже проклятия.

Бывают, разумеется, натуры мятежные, однако Морис вовсе не принадлежал к их числу – он скорее склонен был к послушанию, но его отличали легкомыслие, пылкость натуры и непреодолимое отвращение к аудиториям.

До экзаменов оставалось три месяца. Морис не совершал никаких безумств и спал гораздо чаще, чем пьянствовал. Военная карьера была для него уже делом решенным, он выбрал свой полк, и в последний день экзаменационного месяца должна была состояться его встреча с полковником гусарского гарнизона, расположившегося в Версале.

Итак, 30 апреля 1835 года студент медицинского факультета Морис Паже, имевший в своем кармане последнюю, присланную из Ангулема монетку в сто су, добрался до Елисейских полей и уселся в дилижанс, направлявшийся в город, возведенный Людовиком XIV.

Именно в тот самый день – видимо, благодаря молитвам папаши Паже – перешел в иной мир один из трех ангулемских медиков – тот, кого донимали свищи. Двое других тоже дышали на ладан.

Морис направился прямо к своему полковнику, но того не оказалось на месте. В Версале как раз было праздничное гулянье, и, чтобы убить время, будущий гусар завернул на большую площадь, где раскинули свои шатры циркачи.

Мы уже говорили, что Морис был чрезвычайно ловок во всех видах гимнастических упражнений. Каждый идет туда, куда его влечет сердце. Случайно оказавшись перед балаганом госпожи Самайу, Морис тут же устремился внутрь, соблазненный многообещающей афишей. Нет, его не привлекал зверинец и вовсе не интересовала парящая в воздухе девушка-каталептичка – юноше не терпелось поглядеть на ловкача-гимнаста, в тридцати футах от земли проделывающего на трапеции захватывающие трюки.

В гимнасте сразу же пришлось разочароваться: молодец в трико телесного цвета, столь пышно разрекламированный афишкой, оказался неуклюжим и трусоватым бедолагой, робко исполняющим упражнения, доступные любому школьнику. (Этот факт отчасти повлиял на дальнейшую судьбу нашего героя.) Напротив, юная каталептичка чрезвычайно его заинтересовала, причем Мориса привлекло не чудесное парение в воздухе, а исходящее от всего ее облика очарование.

Мы не станем здесь давать ее портрета: обаятельной циркачкой была Валентина де Вилланове в возрасте пятнадцати лет.

В своей студенческой жизни Морис имел «знакомства», как принято было выражаться тогда в Латинском квартале. Многие девушки ему нравились, но ни одну из них он не любил.

При виде Валентины – в цирке она выступала под именем Флоретты – юноша был поражен в самое сердце, неведомое доселе чувство завладело всем его существом.

Много можно найти людей, отрицающих мгновенную любовь с первого взгляда, считающих ее вымыслом, пригодным разве что для романа. Пускай себе думают, как хотят. Нелишне, однако, заметить, что ничто не стоит так близко к реальной жизни, как хорошо задуманный и талантливо написанный роман.

Морис вышел из балагана, пошатываясь, точно пьяный.

В голове стоял густой туман, все мысли куда-то улетучились.

Он шагал, ничего не соображая, по одной из тех бесконечных улиц, что лучами разбегаются от дворца.

Наступила ночь, а он все еще в волнении и тревоге бродил по Парижу, не умея свести в одно две противоречивые идеи.

Почти машинально он двинулся к дому полковника и два раза прошел мимо его двери, так и не прикоснувшись к молотку.

Склонный к опрометчивым поступкам и слегка инфантильный Морис имел в себе и авантюрную жилку. Еще не решив, что он собирается делать, юноша безотчетно направился к тому месту, где впервые в жизни был захвачен столь сильным чувством.

В глубокой задумчивости он смотрел на балаган.

К его стене было приклеено какое-то объявление. Морис приблизился и прочитал слова, написанные рукой, дерзко пренебрегавшей и каллиграфией, и орфографией: Требуется сильный парень для трапеции и для шеста.

Виски его повлажнели, перед внутренним взором явилось исполненное достоинства лицо папаши Паже, но его тотчас вытеснило другое, куда более восхитительное видение: Флоретта в весеннем цвету своих пятнадцати лет. Морис постучал в дверь...

Да, рок, видимо, повелевал Морису заключить контракт именно в тот день, только местом его службы оказался не гусарский полк, а балаган фигляров.

Что было дальше, читатель знает – во всяком случае догадаться об этом не составит труда.

У юноши все-таки хватило осторожности не назвать своей фамилии, дабы избавить почтенного ангулемского нотариуса от крайнего унижения: узнай земляки Мориса о роде его занятий, они непременно стали бы приставать к отцу с язвительными расспросами об успехах парижского сынка, прославившегося по всем ярмаркам Франции и Наварры – как же! как же! не только трапеция, но еще и шест, и гири!

Двенадцать месяцев пролетели молнией.

Морис был счастливее короля: переполненный любовью, он верил, что его тоже любят.

А в конце года на празднестве в том же самом Версале, открывшем для него двери рая, Морис получил от судьбы страшный удар. Однажды утром укротительница сообщила: Флоретта уехала, объявились ее родственники и забрали девушку.

Сколько раз ему представлялось именно это! Сколько раз его посещала догадка, что Флоретта не принадлежит этому балаганному мирку, куда ее забросило по воле случая. Она была так горда и так деликатна, что казалась существом иной, высшей касты; она говорила нежным голосом, правильно и всегда учтиво, наконец в ней было врожденное достоинство, чувство самоуважения, столь удивительное для бедной девушки.

Морис обронил лишь одну фразу:

– Я так этого боялся!

И вскоре осуществил свое прежнее намерение сделаться военным. Ему желалось быть непременно убитым, поэтому он записался в африканский полк.

И вот теперь, после двух лет отсутствия, покидая балаган госпожи Самайу, Морис был так же опьянен любовью, как в тот день, когда впервые увидел Флоретту.

Из беседы с Леокадией он вынес смутные и странные ощущения. Два вывода сталкивались друг с другом и никак не желали объединяться. Во-первых, Флоретта все еще его любила, доказательством чему служили ее рискованные визиты в балаган. Во-вторых, мысли ее были заняты другим, и в балаган она приезжала не только ради Мориса.

Чему верить?

Таинственный характер сведений, полученных от Леокадии, Черные Мантии, опасности, отрывочный рассказ о кровожадном бандите и его странной склонности к милосердию – все это беспорядочно теснилось в разгоряченном мозгу Мориса. Он ничего не мог понять в этой неразберихе и сомневался, понимала ли в ней что-нибудь Леокадия.

Во всей этой истории была лишь одна ясная и отчетливая деталь: непрерывно звучавшее в ушах имя Реми д'Аркс. Он до безумия ненавидел незнакомца, носившего это имя, он отдал бы полжизни за то, чтобы оказаться с ним лицом к лицу со шпагой в руке.

Дорога от Ботанического сада до арки Звезды кажется бесконечной, ибо надо пересечь весь Париж, однако Морис, не обращавший внимания на время, даже не заметил, как проделал этот путь, и был весьма удивлен, услышав бой часов с Елисейской башни, – он как раз переходил круглую площадь между улицей Монтень и аллеей Вдов.

– Поживем – увидим, – пробормотал он наконец, подводя итог своим бессвязным размышлениям. – Надо встретиться с ней, это самое главное. Если ей угрожает опасность, я стану ее спасителем. На что мне еще надеяться? Мне нет без нее жизни. Да-да, нам надо непременно увидеться. Если она все еще любит меня, если она готова бросить ради меня всю эту роскошь... У нее наверняка есть какой-то план, раз она приезжала из-за меня в балаган.

Он остановился посреди улицы, а затем уселся на скамейку, охватив пылающую голову холодными как лед руками.

– Но этот Реми д'Аркс! – в отчаянии воскликнул он. – Богач! Возможно, жених! Ради него не надо отказываться ни от семьи, ни от света...

Какое-то время он молча сидел один среди тихой пустынной улицы, потом вскочил и продолжил свой путь ускоренным шагом.

– Я сошел с ума! Эта бедная вдова судит Флоретту по своим меркам, которые вовсе для нее не годятся. Она любит меня! Она сказала мне об этом сама, а нет никого на земле честнее и правдивее ее. Нам обязательно надо встретиться, первое же ее слово прояснит все, первый наш поцелуй развеет сомнения. А если господин Реми д'Аркс... Что ж, у арабов еще не перевелись пули, и я не стану уклоняться от них.

На углу улицы Оратуар он увидел вереницу карет, стоявших у входа в богатый особняк. Морис хотел побыстрее проскочить мимо – все, от чего веяло счастьем и роскошью, вызывало у него глухую ревность, – но внезапно остановился как вкопанный: вышедший из особняка лакей, сделав несколько шагов по тротуару, громко выкрикнул:

– Карету для господина Реми д'Аркса... да поживее!

XI УБИЙСТВО

Это имя, прозвучавшее нежданным отголоском его ненависти, пригвоздило Мориса к месту, так что казалось, будто ноги его накрепко пристыли к земле. В ответ на призыв слуги элегантный экипаж, отделившись от вереницы своих собратьев, по мощеной дорожке, идущей вверх и пересекавшей тротуар, въехал во двор особняка.

Пробыв еще минуту в недвижимости, Морис подумал: «Я слишком далеко стою, отсюда мне его не увидеть».

Коляска, захватившая с крыльца своего хозяина, неспешно спускалась по склону. Оконца ее были наглухо закрыты, дабы внутрь не проникал ночной холод.

– Прочь! – крикнул кучер Морису, ставшему поперек дороги.

Морис отодвинулся, но совсем чуть-чуть, так что колесо проезжавшего экипажа коснулось его. Юноша жадно вытянул голову, но взгляд его наткнулся на непроницаемые темные стекла, замутненные вдобавок ночной влагой. Не отдавая себе отчета в своих действиях, Морис не отставал от коляски, ощущая локтем ее стенку.

– Прочь! – еще раз крикнул кучер, сворачивая на шоссе. И погнал лошадей.

Морис кинулся было вслед, но внезапно его охватил стыд, и он повернул назад. «Я сошел с ума», – думал юноша.

Экипаж катил по направлению к площади Согласия.

Морис двинулся по улице Оратуар и остановился перед домом номер шесть. На висках его выступила испарина, сердце бешено колотилось, он разговаривал сам с собой:

– Нет, я не сумасшедший, я отдам все, чтобы его увидеть, чтобы взглянуть ему в глаза – ради этого я готов отправиться хоть на край света!

Морис постучал.

Консьерж, выглянувший в зарешеченное окошечко, тотчас запричитал:

– Ну и ну! Хорошенькое начало! Офицер из Африки, занял комнату номер семнадцать на третьем этаже в заднем корпусе. Хорошенькое начало! Заявиться глубокой ночью!

Он потянул веревку, продолжая возмущаться:

– Что за жильцы! Один только господин Шопэн чего стоит! Его музыка! Его ученики! Сплошные хлопоты, а прибыли никакой! Вы и дальше собираетесь шляться по ночам, молодой человек?

Не слушавший его Морис прошел без ответа мимо, что вызвало новый всплеск возмущения:

– Это называется вежливость, нечего сказать! Нет, с такой публикой добра не жди. А сосед этого офицерика по площадке? Сущее привидение – да и только! А господин Шопэн? А его ученики? Ох, уж эти мне ученики! Нынче заявились двое новеньких: один смахивает на хорька, где же я его физиономию видел?.. Другой – неотесанный мужлан, такому только музыки не хватало!.. Что-то я не приметил, чтобы этот громила выходил из дома, а уж я-то глаз не спускаю с молодцов, что шастают к господину Шопэну. Надо будет доложить хозяину. Того гляди от этих шатунов приключится в доме какая-нибудь беда.

На пороге швейцарской он живо обернулся, так как со двора донесся чей-то голос. Голос принадлежал Морису: опустив голову и скрестив на груди руки, он шел, размышляя вслух:

– Он богат, он красив, как я его ненавижу! Ох! Как я его ненавижу!

– На кого это вы так взъелись, молодой человек? – поинтересовался консьерж, услышавший последние слова.

Но Морис уже исчез в дверях второго корпуса, и консьерж закрыл привратницкую со словами:

– Разбойники, право слово, разбойники! Нет, надо почистить дом, не то жди беды!

Морис стремительно взбежал по лестнице и подошел к своей комнате. Он вынул ключ, чтобы открыть дверь, но рука его так дрожала, что он никак не мог попасть в замочную скважину. На площадке, лишенной окон, было совсем темно, только из-под двери соседней комнаты пробивался слабенький свет. Постучавшись к соседу, Морис спросил:

– Вы, кажется, еще не спите, не могли бы вы мне посветить?

Ответа не последовало. Слышно было, как кто-то дунул на свечу, и она погасла. Наконец Морис все-таки отыскал ощупью замочную скважину и проник в свою комнату. Сраженный усталостью, он в одежде бросился на постель, даже не притронувшись к лампе.

Однако физическое утомление не шло ни в какое сравнение с утомлением духа. Он изо всех сил пытался собрать воедино свои мысли, но они разбегались – рассудок отказывался работать.

Вытянувшись на кровати, Морис погрузился в тяжелый сон, прерываемый частыми и внезапными пробуждениями.

Когда он открывал глаза, то видел на противоположной стене дрожащие в лунном свете тени листьев полуоблетевшего дерева.

Когда же он закрывал глаза, из тьмы выплывало ненавистное лицо человека, имя которого он узнал всего несколько часов назад; Морис никогда не видел его, но воображение услужливо рисовало образ красавца, удачливого и надменного.

Внезапно он приподнялся на локте и протер глаза.

В комнате негостеприимного соседа, не ответившего на его стук, снова зажегся свет, теперь он пробивался сквозь щели расположенной справа перегородки, к которой медленно приближался лунный луч.

В номере восемнадцатом снова горела свеча.

Морису, соображавшему все туже, пришла в голову детская фантазия: подглядеть в щелочку, чем занимается в столь поздний час его странный сосед. Но для этого надо было покинуть постель, а на такой подвиг явно не хватало сил. Отяжелевший затылок упал на подушку, и юноша заснул – на сей раз довольно крепко.

Ему приснился сон, нелепый и тревожный. Со всех сторон чьи-то голоса нашептывали ему в уши имя – Реми д'Аркс.

Флоретта была совсем одна в комнате с темными стенами; она обеими руками сжимала лоб и плакала.

В комнату Флоретты вел длинный коридор, по нему крадучись, осторожным шагом двигался какой-то человек.

Морис слышал потрескивание паркета, Флоретта тоже слышала – повернув голову к двери, она глядела на нее с невыразимым ужасом.

С башни прозвучали два удара. «Часы, – догадался Морис, – отбили два ночи».

Он говорил себе: значит, я не сплю, раз слышу бой башенных часов с Елисейских полей.

Паркет перестал скрипеть, в дверь постучали: три негромких коротких удара, Морис слышал их очень явственно.

Дрожащая Флоретта поднялась, направляясь к двери, но внезапно сон резко изменил свой ход.

Мужской голос, тихий и тревожный, спросил:

– Кто там?

Человек, подкравшийся к двери, произнес:

– Ювелир.

Люди, мучимые лихорадочными снами, почти всегда ими недовольны и пытаются стряхнуть с себя кошмары.

Морис со злостью повернулся на другой бок.

Но сон упрямился и продолжался дальше.

Проскрежетал ключ в замке, и дверь, поскрипывая петлями, отворилась.

Открывший дверь ни словом не обменялся с визитером, но встревоженный Морис рывком уселся на постели и напряженно слушал.

Морис уже не спал.

Из соседней комнаты раздался хриплый стон, и юноша похолодел – он слишком хорошо знал, что означает этот звук.

В Африке ему не раз случалось слышать этот короткий предсмертный крик, после которого человеку уже не подняться.

Может, это все еще страшный сон?

Морис, затаив дыхание, слушал. Свет по-прежнему пробивался сквозь щели в перегородке.

Тяжелые неспешные шаги пересекли комнату соседа – там открыли окно.

Морис соскочил с кровати и спросил:

– Сосед, что с вами?

В ответ ни звука. Только шум потревоженной листвы за окном да новый стон, почти неслышный, но у Мориса от него зашевелились волосы на голове.

Лунный луч освещал теперь дверь, расположенную в центре перегородки справа от кровати, которую только что покинул Морис. Дверь вела в соседнюю комнату.

По ту сторону двери раздался долгий вздох, потом все смолкло, кроме шуршания листвы, доносящегося из сада.

Морис приблизился к двери, ведущей в комнату соседа, и потрогал замок, из которого торчала какая-то железка: под ногами тоже валялся какой-то железный инструмент, он чуть было об него не споткнулся.

Замок, лишь только он его коснулся, не удержался в своем гнезде и упал на пол; дверь полуотворилась.

Морис осмотрел подозрительные железяки. После двух лет бродяжничества по ярмаркам у него был в этом деле кое-какой опыт. Железка, торчавшая из двери, была отмычкой, на воровском жаргоне она именовалась – «монсеньор». Он глянул на предмет, о который чуть было не споткнулся, – это были стальные клещи.

В голове молнией сверкнула мысль: «Может, все это припасено для меня, и убийца просто ошибся дверью?»

Он еще не входил в соседнюю комнату, но был уверен, что в двух шагах от него – труп.

Времени на размышления не было, он толкнул дверь и оказался в обществе Ганса Шпигеля, злосчастного еврея, накануне вечером приходившего в лавочку на улице Люпюи и предлагавшего мнимому господину Кенигу купить у него бриллианты Карлотты Бернетти, спрятанные в набалдашнике трости.

Ганс Шпигель все еще держал в руке заряженный пистолет, которым не смог воспользоваться; на его запястье виднелся синий след от чьей-то мощной хватки. Он во весь рост вытянулся на полу – руки раскинуты, в горле зияет страшная рана шириной в четыре пальца, из которой льется кровь – на полу уже образовалась изрядная лужа.

Беднягу зарезали, точно быка, недаром предсмертный хрип его походил на бычий. Мясницкий нож валялся рядом.

Убийство совершилось столь решительно и молниеносно, что в комнате не видно было никаких следов борьбы. Трость с набалдашником из слоновой кости исчезла, но Морис и не подозревал о ее существовании.

Любой офицер, заработавший свой чин не в тылу, знает толк в ранах и умеет их перевязывать.

Морис с первого взгляда определил, что удар, нанесенный неизвестным злодеем, смертелен, но в подобных случаях всегда остается надежда на невозможное, и всякий человек, не лишенный сердца, пытается оказать помощь несчастной жертве, даже понимая ее бесполезность. Медики – и те, во избежание роковой ошибки и для очистки совести, поступают именно так.

Морис опустился на колени возле раненного, вернее сказать, возле трупа и уже собирался приступить к перевязке, когда сперва на лестнице, а затем в коридоре раздались шаги множества людей.

Первым чувством Мориса было облегчение: приближавшиеся шаги означали помощь и избавление от страшной ответственности. Он поднялся и пошел было к ведущей в коридор двери, чтобы самолично впустить в комнату неизвестных, но внезапно остановился, точно пораженный громом.

Чей-то голос говорил в коридоре:

– Как это вы не слышали? Бедный еврей раз десять призывал на помощь. Так кричал, так умолял: «Пощадите меня, лейтенант, что я вам такого сделал?»

– У еврея, значит, водились денежки? – спросил другой голос.

А третий рассказывал:

– Консьерж мигом смекнул, в чем дело, он сразу заявил: «Ничего удивительного. Я так и знал, что в доме случится беда! Когда африканец вернулся этой ночью, видок у него был еще тот. Я с ним разговариваю, а он ноль внимания, прошел во двор и давай размахивать руками да выкрикивать: «Я его ненавижу, ох, как я его ненавижу! Это сильнее меня, придется с этим человеком разделаться!»

Это была ложь, но в ней имелась доля истины.

Бледное лицо Реми д'Аркса вновь проплыло перед глазами Мориса; ему смутно припоминалось, что этой ночью он много раз высказывал во весь голос свою тайную мысль: «Хотелось бы мне оказаться с ним лицом к лицу со шпагой в руке! Я его ненавижу, ох, как я его ненавижу!»

Но что значат мольбы о помощи, якобы исходившие от человека, упавшего замертво с одним-единственным стоном, а главное, эта явно кем-то придуманная фраза: «Пощадите меня, лейтенант, что я вам такого сделал?»

Морис выходил из мира своих ночных кошмаров, чтобы войти в мир еще более бредовый и страшный.

В голове у него мутилось, и тело и рассудок были словно парализованы. И все же сквозь общее оцепенение пробивала себе дорогу очень четкая и ясная мысль: некие люди сговорились лишить его свободы, а может быть, даже жизни.

Эти события, столь долгие в описании, случились молниеносно: всего две минуты прошло со времени пробуждения Мориса, последующее же вообще заняло несколько секунд.

Первый голос, объявивший о его вине, продолжал:

– Я не спал и слышал, как все происходило. Офицер из семнадцатого номера сперва взломал внутреннюю дверь, выбив из нее замок. Услышав крик несчастного я разбудил господина Шопэна. Когда мы спустились вниз к швейцару, все уже было кончено.

– Точно, – подтвердил негромкий голос, видимо, принадлежавший учителю музыки, – я уже не слышал никаких криков.

– Консьерж побежал в полицию, а трое ребят из пекарни, – они как раз работали этой ночью, – стоят на карауле снаружи, у калитки, что ведет в сад особняка Орнан. Лейтенантик никуда не денется, угодит им в руки, словно крыса в крысоловку!

Морис прижал обе ладони ко лбу.

В своей жизни он не раз выказывал чудеса храбрости.

В африканской армии, набранной из людей отчаянных, он слыл одним из самых бесстрашных, он смеялся над смертью, ибо его, как и многих французов, пьянили битвы и он знал, что такое упоение боем.

А теперь его охватил страх, унизительный страх: по вискам струился холодный пот, дрожавшие ноги подгибались.

Каждое слово, долетавшее из-за двери, било его наотмашь, сулило ему гибель. Эти люди правы – он попал в ловушку! Мысль о неминуемой гибели отнимала у него последние силы. Ему хотелось броситься в коридор с криком: «Я не убивал его, это ложь, я лишь поспешил ему на помощь!»

Но его смятение, замеченное консьержем, его неосторожные слова, полные ненависти, взломанная дверь и набор воровских инструментов!..

Его неведомые враги заранее позаботились об уликах; стальные клещи, отмычка – заговор против него очевиден!

Морис провел дрожащей рукой по вставшим от ужаса дыбом волосам – он пропал! Из этой передряги ему не выбраться!

– Комиссар! – закричали с лестницы. – Комиссар пришел!

Морис бросил вокруг себя отчаянный взор. В коридоре множество голосов наперебой спешило разъяснить обстановку:

– Господин комиссар, мы не стали заглядывать к нему до вашего прихода.

Рука Мориса, дрожащая, точно у столетнего старца, осторожно задвинула засов на двери комнаты Шпигеля.

Он вздохнул с облегчением, словно эта хрупкая преграда могла спасти его от преследователей.

В коридоре раздались решительные шаги, и в дверь громко постучали.

– Именем короля – откройте! – последовал строгий приказ.

Морис отступил на несколько шагов. На глаза его навернулись слезы. Он оглядел свой мундир – на нем была кровь: запачкался, когда пытался помочь соседу.

Тут ему вновь велели открыть дверь, одновременно ее начали атаковать снаружи, причем, судя по звукам, не только дверь номера восемнадцатого, но и дверь соседней комнаты, принадлежавшей ему, Морису. Он вспомнил, что, входя, машинально запер ее.

Отодвинувшись от двери как можно дальше, он вдруг почувствовал, что затылок его обдало холодом. Юноша обернулся и поднял глаза: расположенное над ним окно было распахнуто.

В коридоре по-прежнему звучал шум и выкрики: комиссара спешили посвятить в детали происшествия.

«Бежать! Другого выхода нет!» – подумал Морис.

– У нас такой следователь, – пояснил комиссар, – который любит вести дела шиворот-навыворот. Кажется, он специально выискивает невиновных, вместо того чтобы хватать виноватых. Но если ваш африканец в комнате, как вы утверждаете, я прихвачу его прямо на месте преступления, и уж на сей раз преступнику не отвертеться – наверняка отправится на эшафот!

Морис выпрямился. Последовал третий приказ сдаться, и дверь номера семнадцатого под тяжестью навалившихся на нее тел начала поддаваться.

Морис одним прыжком вскочил на подоконник, расположенный высоко над полом, и исчез в окне.

В этот самый момент в обе комнаты нахлынула коридорная публика: номер восемнадцать был пуст, а в номере семнадцать глазам их явился распростертый на полу труп Ганса Шпигеля.

XII ПОЛКОВНИК

Небольшие празднества в особняке Орнан завершались обычно интимным ужином, на который допускались только близкие друзья и партнеры маркизы по карточному столу. Все это были люди другого века: сына несчастного короля Людовика, которого теперь звали принцем Сен-Луи, можно было назвать пожилым мужчиной, а милейший полковник Боццо похвалялся, что во времена своей юности любезничал с госпожой Помпадур, которая, по его словам, была прелюбезной дамой.

Маркиза д'Орнан, по возрасту более молодая, любила нравы и моды прошлых времен.

Эти ужины в узком кругу, разумеется, ничуть не походили на легкомысленные пирушки эпохи Регентства, но и на них о многом говорилось весьма свободно, особенно когда удалялась к себе юная Валентина.

Ложились все лишь на рассвете, чтобы подняться неизвестно когда. Даже маркиза, слывшая женщиной скромной и склонной к размеренной жизни, признавалась, что давненько не слышала, как часы отбивают полдень.

Полковник же, наоборот, всегда прислушивался к бою часов – и днем, и ночью. Этого очаровательного старичка отличала одна странность: похоже было, что он никогда не укладывался спать.

Минут через сорок после того, как скромный его экипаж отъехал от особняка Орнан, он уже восседал в халате за строгим письменным столом в своем доме на улице Терезы, считавшемся одним из главных очагов парижской благотворительности.

В этот вечер гости рано покинули особняк маркизы – вероятно, потому, что Валентина, бывшая душой этих маленьких праздников, удалилась к себе сразу же после беседы с Ремид'Арксом.

Танцы быстро прекратились. Блистательная графиня Фаншетта Корона, оживлявшаяся весьма редко, не совсем годилась в общество юных барышень: слишком занятая драмой собственной жизни, она обычно пребывала в печали и сторонилась их по-детски веселых забав.

За ужин маркиза уселась в дурном настроении; в тот вечер возле нее оказался всего один верный друг, полковник Боццо: он был приятнейшим собеседником, но сотрапезником никудышным – еды полковник вкушал столь же мало, как сна. Даже жаворонок, обреченный на такую диету, наверняка бы подох с голода.

Тем не менее полковник с веселым видом занял место за столом напротив своей старой приятельницы и объявил, что ночью он намерен учинить небольшой дебош.

– Что вам сказал господин д'Аркс? – спросила маркиза, подавая ему тоненький, как листок бумаги, кусочек цыплячьего мяса.

– Ничего, – ответил полковник, – бедный мальчик совсем лишился дара речи и выглядел так, словно только что упал с четвертого этажа.

– Но кое о чем вы все-таки догадались? – не уставала в расспросах маркиза.

– Еще бы, дорогая маркиза. Он окинул меня ошалелым взглядом и бросился наутек, словно его преследовал сам дьявол, – снисходительно улыбаясь, ответил полковник Боццо.

– И что же по-вашему это значит? – не унималась маркиза.

– Полный успех, – заверил полковник. – Я знаю людей такого склада: от счастья они дичают и даже впадают в меланхолию.

Он разразился негромким смехом и через плечо протянул свой бокал слуге со словами:

– Наливай, Жермен! Я так развеселился, что рискну выпить с пол-пальца неразбавленного вина.

– Зато мне вовсе не весело, – недовольно заметила маркиза. – Меня начинают утомлять все эти шарады. Я очень недовольна своей племянницей.

– Спасибо, Жермен, – поблагодарил полковник. Поднося бокал к губам, он добавил:

– Странная девочка!

И сделал глоток.

– Вы так произносите эту фразу, будто этим все сказано, – заметила маркиза.

– Этим сказано многое, дорогая. Вы знаете, чем она занята сейчас?

– Надеюсь, она уже спит.

– Вовсе нет. Она пишет письмо, – заявил полковник Боццо со странной улыбкой, искривившей его тонкие губы.

От удивления маркиза чуть не подавилась кусочком телятины, ибо следует признать, что эта милая дама не теряла аппетита даже в тех случаях, когда у нее сдавали нервы.

– Кому она может писать письмо? – не скрывая злости, спросила маркиза.

– Не знаю, – безмятежно ответил полковник. – Мне не удалось прочитать ни строчки сквозь замочную скважину.

– Как?! Вы подглядывали в замочную скважину? Свое изумление маркиза высказала тоном, не лишенным некоторого порицания.

Полковник, потерев руки, ответил:

– Вы представить себе не можете, как меня интересует это дитя. Признаюсь, я, как и вы, сгорал от любопытства и поднялся наверх, когда танцы еще не кончились. Дверь была заперта изнутри, я припал к замочной скважине по праву деда... нет, скорее прадеда, ведь эта девочка годится мне в правнучки. Поверьте, дорогая, взгляд прадеда не менее заботлив, чем материнский.

– Вы очень добры, потому вам и удаются все ваши затеи! – восхитилась маркиза.

– Причина в другом: у меня нет нервов, – с хитрой усмешкой ответил старик. – Вы спрашиваете: кому она может писать? Подумайте сами: разве мы в состоянии отменить ее прошлую жизнь? Шестнадцать лет из восемнадцати! Восемьсот процентов, как сказал бы наш финансист барон де ля Перьер. У милой девочки наверняка есть свои маленькие секреты...

Полковник прервался и отодвинул от себя тарелку.

– Вот это да! – воскликнул он. – Поужинал я нынче не хуже заправского охотника!.. Сейчас я произведу еще одну вылазку и, может быть, принесу кое-какие новости.

– Вы хотите оставить меня одну! – вскричала маркиза, слегка вздрогнув.

– Вы боитесь? – рассмеялся в ответ полковник. Опершись обеими руками о подлокотники кресла, он стал осторожно приподыматься.

– Бог мой! – простонала маркиза. – Давно не проводила я такого тревожного вечера. Да еще эти бандитские истории... Вы слышали, что рассказывал господин Шампион? Черные Мантии с чрезвычайной ловкостью проникают в особняки!

Поднявшийся на ноги полковник, подозвав Жермена, сказал:

– Вооружись пикой и оберегай госпожу маркизу, а я пройдусь дозором по дому, вдруг и вправду где-нибудь затаился коварный враг.

Лакей взирал на него с разинутым от изумления ртом, а маркиза д'Орнан обиженно проговорила:

– Я и не подозревала, мой друг, что вы умеете отпускать шутки столь дурного тона.

Обогнув стол, полковник поцеловал ей руку и, еще более развеселившись, промолвил:

– Надо полагать, это последствия моей невоздержанности за ужином, – я попросту выпил лишнего... Оставайся здесь, Жермен, я сейчас вернусь.

Он пересек столовую шагом медленным и тяжелым, но лишь только оказался на лестнице, взбежал наверх с ловкостью старого кота и бесшумно заскользил по паркету третьего этажа.

Дверь покоев мадемуазель де Вилланове была первой по коридору; полковник приблизился к ней, не издав ни единого скрипа, и приложил глаз к замочной скважине.

«Длинное же она пишет письмо! – подумал он. – Пиши, пиши, моя прелестница, я слежу за тобой с родительской бдительностью и имею на это свои причины».

Он отошел от двери, спустился на три ступеньки по лестнице, затем вновь поднялся по ним уже без всяких мер предосторожности и направился к комнате Валентины, звонко отпечатывая каждый шаг.

– Ты уже спишь, моя милая девочка? – через дверь спросил он.

– Нет.

– Не хочешь выйти к столу?

– Я не голодна.

– Тогда открой мне, малышка, я слишком стар для того, чтобы девочка твоего возраста заставляла меня простаивать в коридоре.

Прошло секунды две или три, прежде чем дверь отворилась.

– Мне хотелось побыть одной, – произнесла Валентина довольно неприветливым тоном, – что вы от меня хотите?

– Не очень гостеприимная встреча, – промолвил полковник, целуя ее в лоб, а про себя в который раз подумал: «Странная девочка!»

Он вошел, прикрыв за собой дверь.

Его взгляд тотчас же устремился к изящному бюро, за которым только что писала Валентина. Но крышка его была опущена, а стул, на котором она сидела, аккуратно придвинут к стене.

– И чем же ты занималась в одиночестве? – отечески ласковым тоном поинтересовался полковник.

– Думала, – тихо произнесла девушка.

– О ком? Надо полагать, о нашем неотразимом Реми д'Арксе?

– Да, – призналась Валентина.

– Только о нем – и ни о ком другом? – словно о чем-то догадываясь, протянул старик.

Девушка хранила молчание. Старец без приглашения уселся со словами:

– От столовой досюда целых двадцать две ступеньки, представляешь, как я устал?

Тонкие брови Валентины нахмурились.

– Что вы от меня хотите? – повторила она свой вопрос.

– Ты готова отгородиться стеной от того, что тебе не по нраву. И как ни странно, таких вот именно строптивиц окружающие обожают. Малышка, ты зря бунтуешь, в этом доме никто не посмеет тебя ослушаться, ты королева здесь, все мы готовы исполнить любую твою фантазию. Ты отказала бедному Реми?

– Он вам сказал об этом? – удивилась Валентина.

– Нет, об этом я догадался сам, как и о многом другом... – не сдавался полковник. – Впрочем, мне не удалось догадаться, почему ты отказала человеку, которого любишь, – неожиданно заявил он.

Девушка упорно молчала.

Полковник взял ее за руку, усадил напротив себя и продолжал тоном, в котором точно были отмерены дозы суровости и глубокой нежности:

– Успокойся, моя милая девочка, я зашел сюда ненадолго, а поскольку ты не желаешь мне отвечать, наша беседа будет совсем короткой. Сердца юных девушек переменчивы, допроси как следует свое и внимательно выслушай его ответ. Госпожа маркиза любит тебя, как родная мать, обо мне и говорить нечего. Если молодой человек, которому ты только что писала... не дрожи, девочка, я узнал об этом без всякого колдовства... если молодой человек, для которого ты хранишь свое сердечко, достоин тебя, можешь рассчитывать на мою помощь. Слышишь? Меня интересует только твое счастье.

Он стиснул руку Валентины, которая оставалась холодной, и прижал ее к своему сердцу.

– Вот чего я хотел от тебя, – продолжал он, целуя ее, – я хотел тебе только сказать, чтобы ты ничего не боялась, что твое желание – закон, и я постараюсь, чтобы маркиза нашла подходящим, замечательным и блестящим любой выбор, какой ты сделаешь. А теперь, мадемуазель де Вилланове, – заключил он, подымаясь со стула, – мне остается пожелать вам спокойной ночи и принести извинения за беспокойство.

Сердце Валентины учащенно забилось, на глазах навернулись слезы, она, словно против собственной воли, кинулась старцу на шею. Полковник, несмотря на всю свою дипломатическую осторожность, не сумел скрыть надежды, заблестевшей в его взгляде. Однако надежда эта оказалась обманутой: Валентина ничего не сказала, кроме слов благодарности, изреченных неизъяснимо холодным тоном:

– Благодарю вас, дорогой друг.

Она проводила полковника до порога и закрыла за ним дверь.

Полковник направился к лестнице, напевая сквозь зубы итальянскую ариетту.

– Ну как? – спросила маркиза, отослав своего телохранителя Жермена. – Узнали вы что-нибудь новенькое или опять скажете «странная девочка»?

– Именно это я и хотел сказать, дорогая. Черт возьми! Девочка еще страннее, чем нам казалось.

– Не пугайте меня! Что случилось?

– Сущие пустяки: я знаю, кому она писала письмо.

– Реми?

– Нет, Морису.

Маркиза аж подпрыгнула на стуле.

– Что еще за Морис? – испуганно вскричала она.

– Молоденький лейтенантик.

– Лейтенантик! – повторила маркиза, и в голосе ее звучал неподдельный ужас.

Полковник взглянул на часы – пятнадцать минут третьего.

– Как же мне, – промолвил он с усмешкой, приберегаемой для случаев особенно важных, – как же мне не говорить: «странная девочка»?

– И она любит этого лейтенантика? – от услышанного маркиза все еще не могла прийти в себя.

– Вполне возможно, дорогая, сердцу не прикажешь. Но все это не столь важно, лучше поговорим о главном: нам пора озаботиться свадебными подарками, ибо...

– То есть? – прервала его ошарашенная маркиза, совершенно сбитая с толку.

– Ибо, – продолжал старец с невозмутимым спокойствием, – благодаря этому лейтенантику свадьба нашего милого Реми и Валентины может состояться гораздо раньше, чем мы с вами предполагаем.

XIII АРЕСТ

Это была комната довольно большого размера, убранная в стиле первых лет царствования Людовика XVI, более подходящем для замка, чем для парижского особняка. Резные деревянные панели оставляли достаточно места для обширных гобеленов на охотничьи сюжеты, выполненные в мифологическом вкусе и прекрасно гармонировавшие с мотивами фриза, где собаки гоняли оленей вокруг всего потолка. Стулья также были обиты ковровой тканью, украшенной медальонами, представляющими сцены современной охоты.

Комната раньше принадлежала единственному сыну маркизы д'Орнан, который по роковой случайности погиб во время охоты.

Два закрытых окна выходили в роскошный, освещенный луною сад. Зато в большом кабинете, отделенном от комнаты только портьерой, окно было открыто, и сквозь него проникал внутрь шорох колеблемой ветром листвы.

Валентина сидела за письменным столиком работы Буля, тем самым, крышку которого она поспешно захлопнула, перед тем как впустить полковника. В другом конце комнаты за раздвинутым пологом алькова видна была постель, приготовленная для сна. Девушка тоже уже приготовилась к ночи: роскошные черные волосы свободно спадали на вышитый пеньюар.

Полковник Боццо только что ушел. Валентина сидела, одной рукой подпирая лоб, а другую положив на стопку почтовой бумаги, первый листок которой был уже исписан на три четверти.

Ее освещенное лампой лицо было очень бледным, только на скулах пламенели два ярких пятна да под лихорадочно блестевшими глазами появились коричневые круги.

Художник навряд ли мог бы сыскать модель более подходящую для воспроизведения грандиозности и блеска юности, однако поэт наверняка бы заколебался, не зная, как назвать ее: очаровательной девушкой или юной прелестной женщиной.

Какое-то время она сидела за столом, погруженная в глубокое раздумье. В этот час Париж замолкает. Издалека доносился еще какой-то смутный шум, похожий на плеск морских волн, но и он делался все прерывистей и слабее. Временами внезапно налетавший на сад порыв ветра заставлял звенеть суховатые сентябрьские листья.

Обычно Валентина с удовольствием вслушивалась в таинственные шорохи ночи, заставлявшие ее плечи слегка вздрагивать под тонким муслиновым пеньюаром, но сейчас девичьи мысли были заняты совсем другим. Несколько минут она сидела молча и неподвижно, затем с губ ее, словно помимо воли, сорвались два имени:

– Реми д'Аркс! Морис!..

Она подняла голову, лицо ее исказилось Невыразимым страданием.

Она принялась перечитывать начало своего письма, но, не прочитав и первой строчки, порывисто схватила перо и окунула его в чернила.

Рука Валентины вывела:

«Я совсем одна. Мое сердце говорит мне: ты погиб.

Почему тебя здесь нет? Почему перед лицом опасности я в полном одиночестве? Я хочу, чтобы ты немедленно вернулся. Живу я теперь среди аристократов, попала, что называется, в высший свет, где меня обучили манерам и приличиям, я повиновалась без прекословии, думала, так и надо, и вот теперь мне страшно.

Если бы ты вернулся и был со мной! Если бы ты мне сказал: «Не бойся»!

Не бойся! Но кого? Где мой враг? В этом доме все меня любят и балуют, исполняют все, чего бы я ни пожелала.

Однако меня мучают воспоминания – есть вещи, о которых я не решилась сказать даже тебе, некие детские кошмары... да, я пыталась убедить себя, что это всего-навсего страшный сон.

Если кем-то интересуются, то стараются держать его или ее под присмотром, ведь правда? Так вот, за мной следят, держат под присмотром, причем человек, делающий это, – лучший друг той женщины, что заменила мне мать, он даже намерен дать за мной в приданое часть своего состояния.

Он только что приходил неожиданно – он умеет заставать врасплох, он видит сквозь стены, для него не существует тайн. Он говорил со мною ласково и даже нежно, а между тем у меня такое чувство, словно я вступила в схватку с врагом, коварным и неумолимым.

Возможно ли чтить человека чуть ли не как отца родного и одновременно бояться его, как дьявола?..

Видишь, рука моя дрожит, сможешь ли ты прочесть строки, которые я написала?.. Холод пробирает меня до костей, но я не закрываю окна, быть может, ночной ветер охладит мой разгоряченный мозг.

За окном – обнесенный оградой прекрасный сад, полный цветов; говорят, мой покойный кузен Альбер д 'Орнан, будучиеще мальчишкой, легко перескакивал через высокую стену, отправляясь навстречу ночным приключениям.

Я не знала его, но сейчас живу в его комнате в окружении его вещей. Портрет кузена висит в гостиной: красивый юноша с отважным и веселым лицом; он напоминает мне тебя.

Однажды из своего замка в Солони он написал матери письмо, в котором были приблизительно такие слова: «Уверена ли ты в людях, которые тебя окружают? Я узнал кое-что очень серьезное, но не могу доверить это бумаге. В день моего приезда пригласи на ужин Реми д'Аркса...»

Реми д'Аркс – судья, и я буду очень счастлива, Морис, если вы станете друзьями.

О чем же я хотела сказать? Ох, моя бедная голова!.. Да, вот о чем: он никогда не наступил, этот день, для молодого маркиза, моего кузена. Спустя неделю после получения госпожой д 'Орнан письма пришло известие о его смерти: он был застрелен в лесу из ружья. Врагов у него не было, а несчастные случаи на охоте не редкость...

Но что же он собирался рассказать матери и Реми д'Арксу?

Ты можешь подумать, что я свихнулась – в этом письме о тебе ни слова. Я боюсь. Вокруг сада маркизы высокая ограда, но мой кузен легко ее преодолевал, значит, могут преодолеть и другие.

Мне и самой кажется, что я не в себе – ежеминутно мне чудятся подкрадывающиеся шаги, вот! Вот! В эту самую минуту мне показалось... впрочем, может быть, это оттого, что весь вечер в гостиной говорили о злодеях – о Черных Мантиях. От одного этого имени я вздрагиваю, как ребенок, перед сном напуганный историями о привидениях и бандитах. Но знал бы ты истоки моего страха!

Ты ведь помнишь, что раньше я вовсе не была трусихой. Конечно, сада я боюсь совсем напрасно, меня, наверное, просто лихорадит. Как будто мне больше нечего бояться! Но под моими окнами таится настоящая опасность.

Морис, ты должен поспешить сюда. Морис, Морис, любимый, ты так мне нужен! Что бы ни случилось, не сомневайся в моем сердце: я люблю тебя! Я уверена, что люблю!

Сегодня я получила брачное предложение от... Послушай! Клянусь перед Богом, что я люблю только тебя. Реми д'Аркс – мой друг, мой союзник, мне нужна его помощь, а ему понадобится моя. Как объяснить тебе все в этом письме?

Если бы ты был здесь, ты бы смог по моим глазам прочитать, что делается в моей душе, а я сумела бы растолковать тебе разницу между чувством страстной нежности, какое во мне вызываешь ты, и глубоким уважением, питаемым мною к господину д'Арксу. Тебе принадлежит мое сердце, я хочу, чтобы ты стал моим мужем, потому я отказала ему без колебаний и без сожаления...»

Написав это слово, перо остановилось и зависло над бумагой. Сердце девушки забилось, под ресницами блеснула слеза.

– Бог мне свидетель, – прошептала она, – я люблю только Мориса!

Она отложила перо и прижала холодные как лед руки к пылающему лбу.

– Тем не менее, – с отчаянием продолжала она свои размышления вслух, – думы о господине д'Арксе не покидают меня... но это совсем другое, и я с чистой совестью могу сказать: если Реми д'Аркс и остальные окажутся по одну сторону, а Морис по другую, один против всех, я стану рядом с Морисом!

Часы пробили два.

В ночной тишине, прочно, казалось бы, воцарившейся в окрестностях особняка, раздался вдруг какой-то шум в восточной части сада, в районе улицы Оратуар, но Валентина, поглощенная своими переживаниями, ничего не слышала.

Перо снова побежало по бумаге.

«...Морис, любимый, я устроила себе допрос – заглянула в самую глубину души и смогу сказать: только ты.

Теперь слушай; когда ты вернешься, мы встретимся у нашей доброй Леокадии, но так будет только один раз. Я приняла решение, и ничто не сможет изменить его. Я открыто приведу тебя в особняк, открыто и гордо... должна ли я говорить, что горжусьтобой и твоей любовью?Мы возьмемся за руки и станем перед маркизой; хорошо, если там окажется и полковник Боццо: маркиза и полковник – единственные люди, которые имеют на меня какие-то права.

Если бы эти слова писала другая девушка моего возраста, пожалуй, можно было бы назвать их ребяческими мечтами, но положение мое таково, что мне не до ребячества. Поверь мне, я все обдумала и говорю серьезно.

Я сказу госпоже маркизе и полковнику Боццо (считай, что это моя приемная мать и мой опекун), я им скажу: «Вот мой Морис, он не знатен и не богат, но я люблю его и хочу стать его женой». Если они согласятся, дай-то Бог, мы возьмем их в родители; обо всех прочих можно не беспокоиться – свет всегда аплодирует богачам, а мы станем богаты. Если же они откажутся, я снова превращусь во Флоретту – ведь ты полюбил Флоретту, а не мадемуазель де Вилланове. Мы с тобой молоды, нам не обязательно быть циркачами, мы выберем другую профессию, будем трудиться, и мы добьемся счастья. Не опасайся, что я стану жалеть о роскошном особняке, где провела два года: он для меня превратится в сон, блистательный, но печальный...»

Внезапно она перестала писать и прислушалась. Ей показалось, что садовая калитка, выходящая на земли старой виллы Божон, только что отворилась и тут же захлопнулась.

Она взглянула на часы – десять минут третьего. «Пора и отдохнуть, – подумала она, – все равно письмо отправится в путь только завтра. Пока оно будет идти в Алжир, я увижусь с господином д'Арксом».

Она дописала несколько строк:

«До свидания, Морис, мой любимый. С этого мига я начинаю считать дни. Может быть, ты уже в дороге, ведь до тебя наверняка дошло письмо Леокадии, но я опасаюсь, что ты ему не поверишь, потому высылаю собственное послание, подписанное моим настоящим именем. Я жду и люблю тебя, я надеюсь, что мы будем счастливы».

Девушка подписалась и раздраженно отбросила перо.

– Неправда, – прошептала она, – не надеюсь. Я предчувствую какую-то беду, но зачем огорчать его моими страхами, пока что бездоказательными?

Сквозь открытое окно кабинета донесся крик, слабый и далекий, затем какой-то неопределенный шум, причину которого Валентина никак не могла понять. По натуре своей она была девушкой храброй, и нервозный страх, напавший на нее в ту ночь, был вовсе не в ее характере.

Она прошла в кабинет и выглянула наружу. Стояла прекрасная ночь, легкий ветерок колебал листья, сквозь которые луна бросала на землю светлые блики.

В саду было спокойно и пустынно, шум доносился не оттуда.

Какая-то странная суета происходила в доме, расположенном справа от сада, на повороте к улице Оратуар. Валентина увидела в окнах этого дома мелькающий свет: с четвертого этажа он перебежал на третий и осветил лестничное окно. Оттуда долетели невнятные голоса. «Какой-то бедняга болен», – подумала девушка, подходя к своей постели.

Она опустилась на колени для молитвы: об этом она не забывала никогда. Полковнику, явившемуся в балаган забирать Флоретту, Леокадия первым делом сказала: «Так я и знала, что девочку не под капустой нашли: никогда она не выпьет воды из немытого стакана, а уж набожная – ну точь-в-точь маленькая барышня».

Но в эту ночь Валентина молилась рассеянно. Лишь только она стала на колени, ее охватил смутный страх. Она вспомнила, что не закрыла окно. Шум, который только что казался ей вполне естественным и имеющим правдоподобное объяснение, становился каким-то опасным. Валентина тревожилась все сильнее.

Она противилась своим страхам, старалась прогнать их словами молитвы, но все равно прислушивалась, затаив дыхание.

Голоса теперь доносились не с улицы Оратуар, а от старой виллы; ей почудилось слово, от которого кровь застывала в жилах: «убийца».

Так или иначе шум делался все громче.

К стене, окружавшей дом номер шесть по улице Оратуар, было прикреплено высокое решетчатое ограждение, поддерживающее вьющиеся растения. Внезапно девушке показалось, что решетка потрескивает. Спустя минуту треск стал отчетливее и ближе. Решетка вплотную подходила к большой липе, верхушка которой вздымалась над крышей особняка д'Орнан, а ветви заглядывали в первое окошко покоев Валентины. От него начинался балкон, на который выходили все три окна комнаты – в том числе и распахнутое окно кабинета.

Валентина уже не пыталась молиться. Вся дрожа, она вскочила на ноги и хотела броситься в кабинет, чтобы закрыть окно, но какой-то неизъяснимый ужас сковал ее движения: ноги отказывались ей служить.

Сомнений больше не оставалось, поблизости случилось нечто чрезвычайное. Решетка перестала потрескивать, зато ветки липы внезапно качнулись от какого-то резкого рывка – это был явно не ветер.

Голоса раздавались теперь со всех сторон, калитка с шумом распахнулась, по всем аллеям шли и бежали люди.

– Бандит! Направился вон туда! Убийца, должно быть, вскарабкался на дерево!

– Он может по крыше добраться до самых Елисейских полей!

– Лестницу! Быстрее! Мы схватим его, если заберемся на балкон!

В этот момент в ворота особняка постучали, и вскоре в доме все задвигалось и заволновалось.

Валентина слушала, едва дыша.

Убийца пытался бежать, он был тут, на дереве, это он рывками подтягивался на ветвях.

В тот момент, когда конец лестницы преследователей звякнул о перила балкона, ветви перестали качаться и кто-то соскочил на него.

Тотчас же за окнами проскользнула чья-то тень.

Вне себя от страха Валентина кинулась в кабинет и вцепилась в створки окна, торопясь закрыть его, но опоздала: незнакомец уже стоял прямо перед ней и умоляющим голосом говорил:

– Ради Бога, не бойтесь! Сжальтесь надо мной, я вовсе не бандит!

Быть может, обезумевшая Валентина и не услышала этих слов.

Она потеряла способность различать, она видела только то, что рисовало ей потрясенное воображение – убийцу, запятнанного человеческой кровью.

Испустив душераздирающий крик – нахлынувшие в особняк люди подумали, что произошло второе убийство, – она, пятясь, стала отступать к двери и наконец прислонилась к ней спиной. Какое-то мгновение она молчала, а затем распахнула дверь с криком:

– На помощь! Скорее! Он здесь!

Коридор моментально осветился. На помощь девушке спешили все обитатели особняка во главе с полковником Боццо, державшим в руке лампу. Рядом с полковником вышагивал мужчина в трехцветном шарфе; невозмутимое выражение лица этого человека являло собой разительный контраст всеобщему возбуждению.

Это был комиссар полиции.

Он вошел в комнату первым в тот самый момент, когда люди, забравшиеся по лестнице из сада, с шумом спрыгнули на балкон.

– Где он? – спросил комиссар полиции. Валентина указала в сторону кабинета, но в этом не было нужды: там уже началась схватка, и через несколько секунд убийца, пытавшийся стряхнуть с себя нападавших, показался в спальне. Наконец он освободился от них и оглядел окружавших его со всех сторон врагов. Он уже не пытался бежать; скрестив руки на груди, он ждал, ярко освещенный множеством свечей.

– Лейтенант Морис Паже, – произнес комиссар, делая шаг к нему, – вы арестованы именем короля.

Конец этой фразу утонул в пронзительном крике: мадемуазель де Вилланове, спрятавшая было лицо на груди полковника, открыла глаза и устремила взгляд на бледного молодого человека, стоявшего посреди комнаты.

– Морис! – простонала она. – Морис!

– Флоретта!

Подбежав к юноше, она кинулась ему на шею со словами:

– Ты невиновен! Я уверена, ты не виновен!

– Да, – ответил Морис, целуя ее, – клянусь тебе: я невиновен!

Комиссар полиции выкрикнул две фамилии:

– Господин Мегень и господин Бадуа!

Двое мужчин из тех, что забрались на балкон, приблизились; притаившийся за ними Лекок, боясь оказаться на виду, стремительно отступил в кабинет.

Руки Валентины опустились, она упала на колени и умоляющим голосом убеждала:

– Послушайте! Морис невиновен! Он поклялся в этом, и я тоже клянусь!

Подручные комиссара уже подошли к Морису.

– И это я, – в отчаянии простонала Валентина, – это я предала его... предала... Отправила на смерть!

Морис отвернулся, чтобы скрыть слезы.

Валентина попыталась подняться, чтобы обнять своего возлюбленного и не дать агентам полиции увести его, но тут силы оставили ее и она потеряла сознание.

XIV ПРОБУЖДЕНИЕ

Начинался рассвет. Валентину давно уже перенесли в постель, но она все еще не приходила в себя. Доктор Самюэль, весьма ученый эскулап, которого полковник ввел недавно в особняк д'Орнан, объявил, что кризис обещает быть затяжным. Вокруг постели Валентины, лицо которой казалось особенно бледным на фоне ее разметавшихся на подушке роскошных волос, собрались доктор, полковник и маркиза д'Орнан.

Доктор, стоявший у изголовья кровати, был занят своими профессиональными обязанностями, полковник и маркиза, усевшись чуть поодаль, о чем-то тихонько беседовали. Почтенная дама пребывала в крайней степени возбуждения, в то время как полковник умеренно взволнованный, рассматривал портрет русского императора на крышке своей золотой табакерки.

– Она без сознания уже четыре часа, – тревожилась маркиза, – такой долгий обморок наверняка очень опасен.

– Вы – добрейшая из женщин, моя дорогая, – ответил полковник.

– Но это не мешает мне испытывать чувство крайнего раздражения, или, лучше сказать, отчаяния. Конечно, прошлое нашей бедной малышки давало повод ждать сюрпризов дурного тона – я имею в виду молодых людей, – и я все время опасаюсь появления какого-нибудь офицерика или коммивояжера. Но в то, что случилось, просто невозможно поверить!.. – негодовала маркиза. – Признаюсь вам, друг мой: как только она придет в себя, я залягу в постель на двадцать четыре часа, а может быть, и на всю неделю... вы представить себе не можете, какой больной становлюсь я после подобных потрясений.

– Вам надо обратиться к нашему другу Самюэлю, – не теряя спокойствия, ответил полковник.

– И вы можете посоветовать мне только это, дорогой Боццо? Вы делаетесь чуточку эгоистом, – упрекнула старика маркиза.

– Я всегда был эгоистом, мадам, – согласился с ее мнением полковник, – но я всегда старался, чтобы мои друзья от этого не страдали.

Маркиза протянула ему руку, все еще почти белоснежную, и полковник галантно поднес ее к губам.

– Ну как, доктор? – спросила она. – Что вы нам скажете?

– Продолжительный обморок на нервной почве, – ответил доктор. – К сожалению, столбнячное сжатие челюстей не позволяет ввести внутрь нужное количество микстуры. Тем не менее антиспазматическое средство, которое мне все же удалось ввести, начинает оказывать благотворное действие: пульс все еще слабый, но не такой прерывистый. Ей немного лучше.

– Серьезной опасности вы не видите? – расспрашивала доктора маркиза.

– Опасности никакой, если избегать ситуаций, подобных той, что вызвала...

– Значит, – перебил его полковник, – ей нужен покой, не так ли?

– Полный покой, – подтвердил доктор. – Прежде всего – покой!

– Но как обеспечить этот самый покой бедной девочке! – вздохнула маркиза. – Его в аптеках не продают.

Полковник приложил палец к губам и тихонько предупредил:

– Дорогая, доктор не знает ничего, кроме придуманного мною объяснения. Бесполезно посвящать его в это дело, тем более что Реми д'Аркс тоже его клиент.

– Неужели у вас остались еще какие-то надежды на этот счет? – с удивлением спросила маркиза.

– Разумеется, остались. Я же просил вас позаботиться о свадебных подарках.

– После всего того, что случилось?

Полковник открыл свою золотую табакерку и, не взяв оттуда ни понюшки, захлопнул; так он поступал частенько, будучи принципиальным противником всяческих излишеств.

– Я, знаете ли, очень странный эгоист, – наконец промолвил он, – и не могу забросить все свои дела ради того, чтобы вывести друзей из затруднения.

– Мадемуазель де Вилланове, – прервал их тихую беседу доктор, возвращаясь к вопросу о желательности покоя, – не привыкла к потрясениям, выпавшим на ее долю в эту ночь: убийцы в особняк Орнан заглядывают нечасто.

– Что верно, то верно, – поддакнула маркиза. – Нечасто, слава Богу.

И, адресуясь к полковнику, добавила негромко:

– Мадемуазель де Вилланове! Дочь моей сестры и – убийца! Нет, это непостижимо, мне кажется, это просто дурной сон. Я понимаю, что она не виновата в своей судьбе, в том страшном несчастье, из-за которого юность ее началась вдали от нашего круга, от аристократической семьи, в которой ей полагалось бы жить с самого рождения. Признаюсь, я нередко размышляла о возможном вторжении ее дурного прошлого, я даже вздрагивала, представив, как однажды в особняк ввалится этакий вульгарный парень и, покручивая в руках свою шапчонку, стыдливо попросит вызвать к нему мадемуазель Флоретту...

– Великосветские дамы – мастерицы придумывать ужасные истории, – иронически заметил полковник, скрестив худые ноги и поглубже забираясь в кресло.

– Да, ужасные, – упрямо повторила маркиза. – Но, как оказалось, моя бедная фантазия сплоховала, ибо сегодняшний позор я себе вообразить не могла. По сравнению с ним все истории – пустяки...

– Бывают вещи невероятные, мадам, – прервал ее полковник, – и сейчас нам не следует искать спасения в невероятном.

Маркиза устремила на него вопрошающий взгляд.

– И это говорите вы? Но ведь вы же...

– Совершенно точно, – во второй раз прервал ее полковник, – это говорю я и, как всегда, говорю чистую правду. Да, я был свидетелем того, как ваша бедная малышка при виде этого бандита не сумела скрыть ни своего отчаяния, ни своей любви. Однако повторяю: наше спасение в невероятном. Если бы на сцену вышел мастеровой, коммивояжер или циркач, то, принимая во внимание весьма решительный нрав вашей племянницы, я вовсе не был бы уверен, что нам удастся с ней сладить. Но убийца...

– О Боже мой! – жалобно воскликнула госпожа д'Орнан, нервно вздрогнув. – Убийца!

– Спора нет, это отвратительно, – согласился полковник, подавляя легкую зевоту. – Однако данный нюанс разрубает узел. Правосудие избавит нас от лишних хлопот.

Маркиза испустила долгий вздох.

– А что скажет свет? – простонала она. – И принц?

Он был к ней так добр! Ведь он узнает об этом! И все наши друзья, весь Париж...

– Те-те-те! – прервал ее полковник, не скрывая раздражения. – Не надо преувеличивать. Невероятность подобного романа и брак с уважаемым человеком станут блестящим оправданием слухов, если их посмеют распустить наши недоброжелатели.

– С уважаемым человеком! – тихонько повторила маркиза.

– Вы что, сомневаетесь в господине д'Арксе? – удивился полковник.

– Напротив! Я питаю к нему исключительное уважение и именно потому спрашиваю себя, имеем ли мы право втягивать его в подобный союз.

При этих словах полковник резко выпрямился в кресле.

– Ах вот как, сударыня! – вскричал он с хорошо разыгранным возмущением. – Значит, вам безразлично счастье племянницы, а меня вы подозреваете в том, что я собираюсь заманить в ловушку своего лучшего друга! А ведь до сих пор я имел честь пользоваться полным вашим доверием, вы всегда полагались на мою проницательность и' не раз говорили, что в характере вашей племянницы я разбираюсь, как никто другой!

– Мое доверие к вам ничуть не уменьшилось, – поспешила опровергнуть его подозрение маркиза, – но...

– Позвольте! Есть еще одно очень простое умозаключение, которое вам полагалось бы сделать, сударыня. Считая меня человеком порядочным, вы могли бы догадаться, что если я настаиваю на браке вашей племянницы с. этим молодым человеком, честным и всеми уважаемым, которого я к тому же считаю своим сыном, своим любимым сыном, значит, у меня есть надежда, да что там надежда, уверенность, что их союз будет счастливым.

Маркиза, как обычно, быстро начала поддаваться доводам этого человека, восхищавшего ее интеллектом, однако на сей раз она изъявила желание вникнуть в дело поглубже:

– Да благословит вас Бог, дорогой друг! Я привыкла слушаться вас во всем, но мне хотелось бы самой порасспросить кое о чем бедную девочку, как только она придет в себя. Мне надо заглянуть ей в душу.

– Естественное желание, сударыня, – ответил полковник, поднимаясь и беря шляпу, – но в таком случае на меня можете не рассчитывать. Честь имею откланяться.

– Но почему? – изумилась маркиза. – Какая муха вас укусила?

– Я работаю один, дорогая, или не работаю вовсе. Я слишком стар, чтобы тащить воз ваших забот, в то время как вы намерены развлекаться, вставляя мне палки в колеса. Вам прекрасно известен знаменитый рецепт: чтобы приготовить рагу из зайца, перво-наперво надо иметь зайца. Так вот: чтобы состоялся брак, перво-наперво надо иметь новобрачную. Доктор, а он, кажется, не очень доволен нашей затянувшейся беседой, только что объявил нам, что для спасения мадемуазель де Вилланове необходимо полнейшее спокойствие. А вы? Вы собираетесь устроить бедной девочке допрос, который будет для нее пыткой. Какими бы ласковыми и деликатными ни были ваши расспросы, следствием их непременно будет смятение чувств, а то и шок, вызванный неосторожно разбуженными воспоминаниями.

Он повысил голос и метнул быстрый взгляд на доктора Самюэля.

Тот моментально понял поданный сигнал и, замахав руками, попросил с испуганным видом:

– Умоляю вас, не так громко! Близится критический момент.

– Вот видите, сударыня, – укоризненно произнес полковник, снижая голос до шепота.

И добавил, взяв маркизу за руку:

– Мы не станем ссориться из-за этого, но вот мое последнее слово: кто-то из нас двоих должен уйти. Я ни в коем случае не желаю, чтобы в тот момент, когда Валентина придет в сознание, вы были у изголовья ее кровати. Это слишком опасно.

– Ухожу, ухожу, – сдалась без сопротивления госпожа д'Орнан. – Действуйте в наших интересах, мой незаменимый, преданный друг. Нам так нужна ваша помощь.

Полковник подал ей руку и проводил до двери.

– И перестаньте же наконец беспокоиться, дорогая, вы даете мне карт-бланш, и я отвечаю за все. Вы, кажется, мечтали об отдыхе, так вот я рекомендую вам часика четыре крепкого сна, до полудня, затем обед, затем велите заложить карету и – в путь! За свадебными подарками!

– Неужели вы говорите серьезно? – недоверчиво и грустно спросила маркиза.

Полковник, целуя ей руку, повторил:

– За свадебными подарками! Отложите все дела и готовьтесь к свадьбе!

И закрыл за ней дверь.

Доктор Самюэль тотчас же покинул больную и подошел к нему.

Это был мужчина лет пятидесяти, очень бледный, лысый, с тусклым взглядом, крючковатым носом и запавшим ртом.

Усердный труд порою действует на внешний облик человека так же разрушительно, как распутство. Есть ученые, которые из чистого тщеславия упорно сохраняют изможденный вид.

Господин Самюэль получил доступ в аристократические дома благодаря полковнику, которому это стоило немалого труда, но доктор сумел довольно быстро упрочить свою репутацию, а благоволение к нему принца Сен-Луи окончательно закрепило его успех.

– Ее можно разбудить хоть сейчас, – тихонько промолвил доктор, – но если нужно, чтобы она не проснулась никогда, это тоже устроить нетрудно.

Пожав плечами, полковник поинтересовался:

– Это правда, что в таком состоянии больные сохраняют способность слышать и понимать?

– Спорный вопрос, собраны доказательства и «за» и «против», но я же говорю совсем тихо. Решайте: будить ее или пусть спит вечным сном?

– Черт возьми! Можно подумать, что мне больше нечего делать, как только отправлять людей на тот свет! Мы еще не обеспечили тебя достаточным количеством крысиного яда, старина Самюэль.

– Но ведь она унаследует состояние маркизы...

– Все вы очень славные ребятки, – прервал его полковник, – но пороха вам не выдумать, даже Лекоку, несмотря на весь его гонор. Да, гонора в нем многовато, потому в свои преемники я прочу тебя, сынок, можешь на это рассчитывать. Береги эту девушку как зеницу ока: она принесет нам прибыли в три или четыре раза больше, чем состояние маркизы.

– Ничего себе! – изумился доктор.

– А может, в десять или двадцать раз больше! – пообещал полковник и, взглянув на часы, добавил: – Сейчас восемь, а в десять в моем доме соберется совет. Не забудь прийти, ты узнаешь любопытные вещи. А теперь разбуди мне девочку и смотри, будь осторожен, ты головой отвечаешь за нее!

Доктор приблизился к постели больной, но вместо того чтобы воспользоваться микстурой, демонстративно выставленной напоказ, вынул из кармана флакон и накапал из него несколько капель в ложечку. Свойственным его профессии фамильярным жестом он двумя пальцами сдавил щеки больной, и рот ее приоткрылся. Белые точно жемчуг зубы Валентины были стиснуты, но после легкого нажатия на ноздри они слегка раздвинулись, и доктор сумел вылить в рот содержимое ложечки.

После этого он вернул флакон на место и застыл в ожидании.

Полковник тоже ждал. Он снова уселся, на сей раз поближе к кровати, не сводя с юной больной невозмутимых глаз и по обыкновению поверчивая пальцами.

Через три или четыре минуты доктор, внимательно следивший за лицом Валентины, снова достал свой флакон и, откупорив его, поднес к ноздрям девушки.

– Готово! – сказал он, вставая.

Почти в тот же миг с губ больной сорвался легкий вздох, сердце ее забилось сильнее – видно было, как вздымается и опускается прикрытая одеялом грудь.

Доктор выжидательно взглянул на полковника. Тот спросил:

– Есть необходимость в вашем присутствии возле больной?

– Я уже говорил, – ответил Самюэль, – что новое потрясение вызовет новый приступ. Я могу подождать в соседней комнате.

Полковник указал ему на дверь и не забыл напомнить вдогонку:

– Улица Терезы, десять часов, не запаздывайте. Вы узнаете любопытные вещи, очень любопытные.

Дверь закрылась за доктором, и полковник остался наедине с мадемуазель де Вилланове, которая медленно приходила в чувство.

Пододвинув кресло к изголовью постели, полковник устроился в нем с полным комфортом.

Глаза девушки открылись, но казалось, они были лишены способности видеть.

«В театре, – подумал полковник, – девицы в подобных ситуациях обычно вскрикивают: «Где я? Что случилось?» Хорошо бы обойтись без предисловий. Проверим!»

Он кашлянул, коротко и сухо, глаза девушки обратились к нему. Она тут же вскрикнула и попыталась принять сидячее положение, но не смогла.

– Как вы себя чувствуете, милое дитя? – поинтересовался полковник нежнейшим тоном.

Валентина повела вокруг себя испуганным взглядом.

– Да-да, – тем же нежным тоном продолжал старец, – в этой комнате произошла отвратительная сцена.

– Там! – лепетала Валентина, вытянув палец. – Там!.. Она указывала на то место, где недавно стоял Морис со скрещенными на груди руками.

– Верно, там, – подтвердил полковник, – он стоял именно на том месте, когда крикнул: «Флоретта!», а вы крикнули в ответ: «Морис!» и еще кое-какие слова, что было весьма неосторожно с вашей стороны.

Валентина закрыла лицо руками.

– К сожалению, – продолжал полковник, – вы разоткровенничались при свидетелях. Но у вас есть друзья, милая девочка. Они богаты, деньгами можно загасить любую сплетню.

– Мне нечего таить! – вскричала девушка, открывая лицо, на котором появилось выражение гордое и даже вызывающее.

– Конечно, конечно, сгоряча всегда говорится именно так, но если вы поразмыслите хорошенько...

Валентина прервала речь вопросом:

– Сударь, вам поручено допросить меня? Тогда знайте: я люблю его и буду любить всегда.

– Что до меня, – ответил полковник, стараясь, чтобы голос его не утерял притворной мягкости, – то мне даже нравятся такие речи, они великодушны и благородны, а я вовсе не склонен пренебрегать этими высокими добродетелями. Но вы должны согласиться, моя милая, что и великодушие, и благородство, и даже страсть совершенно бесполезны в том положении, в каком оказался ваш бедолага Морис.

– Он невиновен! – гневно выкрикнула Валентина.

– Зачем же так сердиться, мой ангел? Мне самому хочется, чтобы он оказался невиновным. Такой красивый молодой человек! Но увы! Обстоятельства словно сговорились против него: юноша, бедный как Иов, в карманах у него сыскался всего один луидор, влюбленный в девушку, слывущую миллионершей, – и рядом труп, да не простой: убит не первый встречный, а вор и перекупщик краденого, имевший при себе бриллианты знаменитой Карлотты Бернетти невообразимой стоимости. Неплохой улов! Пойман на месте преступления, можно сказать, схвачен за руку. Почти схвачен: за убийцей следовали по пятам и взяли, что называется, тепленьким – он даже не успел смыть кровь с мундира.

Голова Валентины упала на подушку.

– Ему не отвертеться, – продолжал полковник, – дело будет громкое, к тому же...

Он умолк и, взглянув на Валентину из-под полуприкрытых век, докончил фразу:

– К тому же не лишенное романтической окраски. Я полагаю, что следствие будет поручено нашему другу господину д'Арксу.

Лицо Валентины стало белее мела. Она вновь была близка к обмороку.

– В заключение скажу, – как ни в чем не бывало разглагольствовал полковник, – что сам я противник насильственных браков, ибо подобный печальный пример имеется в моей семье: моя дочь, особа во многих отношениях весьма достойная, настояла на том, чтобы наша бедная Фаншетта вышла замуж за графа Корона, моего племянника... Впрочем, госпожа маркиза не станет насильно заталкивать вас под венец, к тому же мой беспутный племянник и в подметки не годится Реми д'Арксу, человеку достойнейшему и воистину замечательному.

Полковник прервался, чтобы взглянуть на девушку: Валентина молчала и не шевелилась.

– Я знаю, – продолжил старец, – случаи еще более поразительные. Не всегда грозы сопровождаются громом. Что ж, мне пора вернуться к госпоже маркизе, она почти так же потрясена, почти так же несчастна, как вы, дитя мое. Нет необходимости говорить, какой удар обрушился на нее. Но покидая вас, милая девочка, я бы хотел сказать несколько слов в утешение.

Он поднялся и взял руку девушки. По телу Валентины прошла дрожь.

– Вы должны быть совершенно уверены в том, – промолвил старец елейным голосом, – что вас окружают преданные и добрые сердца. В юном возрасте разум склонен бунтовать и противиться мудрым советам. Поразмыслите хорошенько, подумайте о близких людях, которые любят вас, которых ваш позор приведет в отчаяние.

Он наклонился и поцеловал Валентину в лоб. Лоб был холоднее мрамора. Девушка так и не шевельнулась и не произнесла ни единого слова.

Продвигаясь медленным шагом к двери, полковник процедил сквозь зубы:

– Странная девочка! Наверняка она уже что-то замыслила.

На пороге он обернулся, чтобы еще раз приободрить мадемуазель де Вилланове словами:

– Спокойствие прежде всего! Не сомневайтесь, что мы любим вас и обо всем позаботимся!

Выйдя в коридор, полковник увидел горничную, стремительно кинувшуюся от него прочь; по всей видимости, она подслушивала под дверью.

– Сюзон! – тихонько окликнул ее полковник. – Сидони! Эй, как там тебя? Марион!

Горничной пришлось вернуться и назвать себя:

– Меня зовут Виктуар, господин полковник.

– Пусть будет Виктуар. Скажи-ка, милочка, и чтоб у меня не лгать: ведь это ты бегаешь за фиакром в те вечера, когда мадемуазель де Вилланове выходит из дома через садовую калитку?

Горничная заломила руки и хотела вскрикнуть.

– Тихо! – прошипел полковник. – Значит, ты, я так и думал. Слушай, если нынче вечером мадемуазель де Вилланове вздумается послать тебя за каретой...

– Упаси Боже, господин полковник! В таком состоянии...

– Вот именно, в таком состоянии.

– Тогда я постараюсь не... – начала было Виктуар.

– ...отказывать ей, – закончил фразу полковник. – И правильно сделаешь: хозяев надо слушаться.

Он сунул горничной в руку пару луидоров и в ответ на ее ошеломленный взгляд пояснил:

– Увы, душенька, я слишком стар и не слишком строг к грехам ближних.

– Бывают же на свете такие добряки! – умилилась горничная. – Что прикажете, господин полковник?

– Сыскать фиакр для мадемуазель, только не берите какой попало. Я знаю одного надежного кучера, ты найдешь его фиакр тут неподалеку, чуть в стороне от стоянки. Чтобы не произошло ошибки, ты скажешь ему... Ведь ты говоришь по-итальянски, не так ли?

– Без этого мадемуазель не взяла бы меня к себе на службу.

– Ты скажешь кучеру: Джован-Баттиста. Это его имя.

– А что ответит он?

– В ответ он произнесет твое имя, столь же очаровательное, как и ты: Виттория.

Он отечески потрепал ее по подбородку и какое-то время они стояли, глядя друг на друга с понимающей улыбкой.

– А теперь, – заключил полковник, – ступай и выпусти господина доктора, он ждет вон в той комнате. Скажи ему, чтобы он не позабыл зайти с визитом к нашей больной, а главное, чтобы он не позабыл явиться в назначенное мною место. Точно в десять часов. Он узнает кое-что любопытное. Очень любопытное.

XV СОВЕТ ЧЕРНЫХ МАНТИЙ

Это была просторная комната, очень высокая, с темными деревянными панелями, имевшая несколько монастырский вид. Впрочем, особняк полковника Боццо, расположенный на улице Терезы, некогда и впрямь был религиозным учреждением. Комната, о которой идет речь, располагалась в глубине второго этажа, три ее зарешеченных окошка глядели в небольшой, заросший старыми деревьями сад.

Мебель, скромная и даже строгая, придавала ей официальность: стулья, обитые черной кожей, два одинаковых дивана, стоявшие по обе стороны обширного камина; в центре возвышался продолговатый, крытый зеленым сукном стол, какие встречаются обычно в помещениях, предназначенных для административных совещаний. На столе имелось все необходимое для такого рода встреч: письменный прибор, песочница, набор печатей и штемпелей; имелся даже председательский колокольчик для наведения порядка среди присутствующих.

Однако у людей, окружавших зеленый стол, вид был отнюдь не деловой, казалось, они сошлись сюда для семейного совета. Полковник Боццо, занявший председательское место, был облачен в теплый узорчатый халат и обут в домашние туфли, отороченные мехом. Вместе с ним на совет явились восемь человек, большая часть их расположилась вокруг зеленого стола, и только двое устроились чуть поодаль.

Кое-кто из них нам уже известен, например, господин Лекок и доктор Самюэль, усевшиеся справа и слева от председателя, зато нам стоило бы немалого труда признать сына несчастного Людовика, принца Сен-Луи из особняка Орнан в разбитном малом лет тридцати пяти-сорока, облокотившемся на стол напротив полковника Боццо.

Трудно сыскать актеров, внешность которых вполне совпадала бы с их ролью, а таинственное сообщество, которым руководил полковник Боццо, располагало множеством Людовиков, орудующих в Париже, в провинции и даже в иноземных столицах. Принц Сен-Луи был настоящим мучеником судьбы: ему приходилось гримироваться перед каждым выходом на сцену.

С другими членами совета мы еще не встречались, среди них отметим очень бледного господина с резкими чертами и облысевшим лбом, окруженным поредевшими светлыми волосами (все называли его «аббатом»), а также внушительных объемов весельчака, небрежно одетого и откликавшегося на титул «доктор права».

Справа от камина на диване вольготно развалился мужчина довольно молодой и красивый, но с неизгладимой печатью порока на лице: граф Корона, племянник полковника Боццо и муж его очаровательной внучки Фаншетты.

На другом диване сидела дама, одетая роскошно и весьма изысканно; лицо ее скрывалось под вуалью. Того, кто ожидает встретить здесь графиню Корона, ждет разочарование – это не она.

Фаншетта, самим рождением приговоренная к пребыванию в мире зла, сохранила душу добрую и благородную, хотя и не сумела избежать некоторой причастности к делам темным и не очень ей понятным; ей не доверяли и имели на то веские причины. Фаншетта не знала о тайном механизме, приводящим в действие злые силы, потому драма ее юности стремительно продвигалась к своей трагической развязке.

Дама под вуалью, сидевшая на диване, наоборот, была одним из активнейших членов злодейского сообщества. Прежде ее звали Маргарита Садула, но путем законного брака она сумела стать мадам Жулу дю Бреу графиней де Клар. В другом месте мы уже рассказывали странную историю этой дамы, в свое время занимавшей одно из первых мест в верхах парижского света.

У главы собрания был веселый и даже игривый вид, морщинистое лицо его лучилось улыбкой, а пергаментные щеки чуть-чуть порозовели. Полковник довольно потирал руки, краем глаза посматривая на разложенные перед ним бумаги, среди которых имелась и довольно объемистая тетрадь.

Как только часы пробили десять, он, звякнув в колокольчик, изрек:

– Дети мои, пора бы прекратить пустую болтовню. Объявляю наш совет открытым и обещаю, что он будет не только долгим, но и занимательным. Постарайтесь слушать меня прилежно.

Он обвел присутствующих добродушным взглядом.

– Благодарю вас всех и каждого в отдельности, – снова заговорил он, – за точность, с какой явились вы на мой зов. Наша дражайшая графиня отложила в сторонку свои интимные дела, вгоняющие в пот трех светских львиц, пару нотариусов и полдюжины адвокатов; граф Корона, устроившийся на диване в не очень-то приличной для совета позе, пьян только наполовину; добряк Самюэль покинул своих клиентов; ловкач Лекок забросил свою контору, вернее, конторы – у него их множество, ибо он процветает и скоро станет птицей высокого полета; наконец, аббат и наш мудрейший знаток уголовного кодекса оторвались от своих ученых штудий... я уж не говорю о принце, которому пришлось наспех проглотить свой абсент, свои котлетки и свой бифштекс. Вы прелюбезны и даже премилы, и я вам приготовил маленький сюрприз в качестве вознаграждения за проявленное самоотречение.

Вступительная речь председателя была принята собравшимися довольно холодно. Слишком долго – более полувека – находился бравый старец у власти, а затяжное правление перестает вызывать энтузиазм.

Лукаво сощурившись, полковник продолжил свою речь:

– Ваш кисловатый вид меня не удивляет, вас разъедает зависть ко мне и даже неприязнь, вам нравится считать меня старой, напрочь сношенной калошей. Но я правлю нашим братством со времен маршала де Сакса и ни разу не дал осечки, мне везет, всегда везет – ведь всем известно, что я родился в сорочке.

Знаком подозвав к себе аббата, он шепнул ему на ухо:

– После совета нам с тобой надо потолковать. Сам знаешь, я доверяю только тебе и именно тебя прочу в свои преемники. Тебе положено знать больше других.

– А теперь, – громко объявил председатель, – слово предоставляется Приятелю-Тулонцу. Он блестяще провел последнее дело и сейчас доложит о нем.

Суховатой рукой полковник ласково потрепал Лекока за ухо, словно учитель отличившегося на экзамене ученика, и присовокупил:

– Наш дорогой мальчик ознакомит вас с историей дела, а также с технической стороной операции, после чего я дам кое-какие разъяснения, которые вас наверняка заинтригуют. Начинай, Приятель, говори ясно, сжато, но без ложной скромности.

Господин Лекок де ля Перьер, обладавший даром менять свой облик, сейчас выступал в своем натуральном виде.

Крепкий молодец, весельчак и почти красавчик, на редкость вульгарный в обхождении, он несомненно принадлежал к категории любимцев кабацкой публики и олицетворял собою тип коммивояжера, столь удачно воссозданный писателями эпохи Луи-Филиппа.

На этот совет, не требовавший маскировки, он явился в костюме, избранном по своему вкусу: на нем была голубого бархата визитка, присборенная на бедрах, шотландский жилет в радостно-крикливую клетку и лихо скроенные на гусарский манер панталоны цвета адского пламени, из-под которых выглядывали остренькие носы башмаков. Вычурный галстук, завязанный замысловатым узлом, и высокая, заостряющаяся к верху шляпа с широкими полями прекрасно вписывались в ансамбль. К этому наряду так и просилась какая-нибудь примечательная трость – тяжеловесная дубинка или легкая палочка, украшенная невообразимой резьбой, но тут оригинальность явно изменила господину Лекоку: трость, стиснутая его ногами, вполне могла бы принадлежать заурядному рантье из Марэ – солидная и довольно увесистая, она венчалась набалдашником из слоновой кости.

Лекок взял предоставленное ему слово и, следуя указаниям председателя, кратко, но с замечательной точностью поведал историю похищения бриллиантов, изложенную в первых главах этой книги.

Начал он с того, каким способом удалось залучить Ганса Шпигеля, укравшего бриллианты Карлотты Бернетти, в лавочку папаши Кенига, и кончил описанием кровавой сцены, имевшей место в номере восемнадцатом и уже известной читателю. Он не упустил ни одной важной детали, и проделанная операция обрела вид затейливого механизма, бесчисленные винтики и колесики которого Лекок знал как свои пять пальцев.

Присутствующие внимали Лекоку с умеренным интересом, с каким обычно академики слушают доклад своего коллеги, хорошо сделанный, но трактующий о вещах, давно уже им известных; перегруженные множеством знаний, академики способны возгораться лишь тогда, когда речь заходит об их собственной персоне.

Итак, доклад Лекока был встречен с прохладцей, ибо в этой комнате собрались специалисты, пресытившиеся изощренными преступлениями больше, нежели академики своими открытиями. К тому же, отнюдь не умаляя роли наших академий, заметим, что в это утро мы заглянули в лоно академии sui generis[5], функционирующей куда более четко, чем прочие учреждения, носящие это славное имя, хотя таинственное сообщество, чью деятельность мы тут описываем, весь свой интеллект, волю и обширные знания направило не на достижение блага, а на научную организацию преступного промысла.

Тут собрались виртуозы своего дела, лауреаты криминального мира, создавшие вселенскую бандитскую шайку, могучую и неуязвимую благодаря их умению укрывать зло от кары.

Закончив доклад, Лекок отвинтил набалдашник от трости, недавно принадлежавшей бедняге Шпигелю, и высыпал содержимое на зеленое сукно: члены совета подошли поближе, чтобы кинуть взор на знаменитые бриллианты.

– Недурно! – одобрил коллекцию знаток уголовного Права. – Однако я полагаю, что простак, которым мы расплачиваемся с законом, сам вырыл себе могилу, убежав с места преступления. Не сделай он такой глупости, нам бы...

– Дорогой профессор, – прервал его полковник, – уголовный кодекс вы знаете куда лучше, чем человеческое сердце. Человек, внезапно попавший в ловушку, непременно совершает ту или иную глупость, от страха он теряет хладнокровие и способность соображать. В этом наша сила, без этого наша дичь хотя бы изредка, но выбиралась бы из расставленных нами ловушек. Благодаря глупости из них не выбирается никто.

– Вот этот бриллиант с дефектом, – заметил аббат. Графиня де Клар, покинувшая диван, чтобы оценить добычу, обиженным тоном произнесла:

– Нет, бывают же такие ловкачки! Карлотта Бернетти немолода, к тому же есть женщины и покрасивее ее...

– К примеру, ты, моя кошечка, – ехидно заметил полковник.

– Надеюсь, вы не собираетесь сравнивать меня с этой девкой? – высокомерно осадила его красавица. – Я просто-напросто хотела сказать, что у меня, графини де Клар, таких бриллиантов нет.

– Безобразие! – возмутился полковник.

Граф Корона, бросив на сукно горсть осмотренных бриллиантов, полюбопытствовал:

– И сколько же стоит вся коллекция?

– В заявлении Бернетти, сделанном для полиции, – ответил Лекок, – названа сумма в четыреста тысяч франков.

– Четыреста тысяч франков! – повторила графиня де Клар. – У Бернетти!

– Нам-то какой прок от этой суммы? – не скрывая злости, заметил Корона, явно искавший повода излить свое раздражение. – Все равно Отец утащит ее в свою нору и добавит к накопленным миллионам.

От этого замечания присутствующие заметно возбудились.

– Что правда – то правда, – промолвила графиня де Клар. – Мы так бедны, несмотря на наше растущее богатство! К тому же неизвестно, где Отец прячет свою кубышку, и если с ним что-то случится...

Полковник яростно затряс колокольчиком, рука его дрожала от негодования.

– Со мной ничего не случится! – завопил он, и в гневе его было нечто ребяческое. – Я здоров как бык! Я – везунчик! Я переживу вас всех!

Внезапно он остановился и, поманив к себе доктора права, торопливым шепотом объявил ему:

– Знаешь, на твой счет я уже распорядился, ты – мой единственный наследник.

А через секунду тронул за колело Лекока и проговорил ему в ухо так, чтобы не слышали другие:

– Защищай собственное достояние, сын мой, все свои сокровища я завещал тебе.

Производя эти манипуляции, полковник из-под полуприкрытых век следил за остальными и успел перехватить взгляд, которым обменялись принц Сен-Луи и доктор Самюэль.

– Вы хотите моей отставки? – во весь голос загремел он. – По-вашему, я слишком зажился на этом свете? Ну, где отцеубийца, что посмеет обагрить кровью мои седые волосы? Да и, сами подумайте, чего вы этим достигнете? Неужто предатель, вознамерившийся пронзить мою грудь, полагает, что амулет я ношу на шее? Зарубите себе на носу: отправляясь на совещания с вами, я первым делом прячу амулет в надежное место. Среди вас завелись бунтовщики! Неблагодарные! Они забыли, что вожделенные сокровища собраны мною, они забыли, что мне одному вверена тайна братства. Так пусть же они знают, что мой труп не укажет им дороги к кладу!

– Молчать! – заорал он, тыча пальцем в графиню де Клар, открывшую было рот для возражения. – Тебе слова не давали! Когда ты явилась к нам, ты не думала о бриллиантах, а мечтала сунуть свои босые ноги в башмаки. Кто сделал тебя графиней де Клар? Я! Ты была ничуть не лучше Бернетти, только ходила не в шелках, а в лохмотьях. А ты, Корона? Я отдал тебе мою маленькую Фаншетту, бедного моего ангелочка! Да знаешь ли ты, что я могу с тобой сделать? Сейчас утро, и в окно вовсю светит солнце, но достаточно мне сказать: «Ночь настала!» – и ты никогда не выйдешь из этой комнаты!

Корона побледнел, графиня де Клар улыбалась.

Лекок положил на плечо старика руку, и тот сразу остановился и обвел всех удивленным взглядом, словно человек, которого внезапно разбудили. Самюэль, аббат, принц и юрист выстроились вокруг полковника и застыли, подобно истуканам.

– Отец есть Отец! – возгласил Лекок. – Короне только бы лезть на рожон, а Маргарита уже сожалеет о своем нахальстве. Простите!

Четыре выше упомянутых истукана отвесили председателю учтивый поклон. Поле боя осталось за стариком.

Корона с брюзжанием вернулся на свой диван, а графиня де Клар, откинув вуаль, протянула полковнику руку со словами:

– Вы наш Отец, мы вас почитаем и любим.

– Ваш Отец слишком стар, – неожиданно плаксивым голосом объявил полковник, – а у стариков свои слабости. Скрывая немощь свою, Отец только что похвалялся перед вами: «Я переживу вас всех!». Увы, бедные детки, дни мои уже сочтены. Наберитесь терпения, вам недолго осталось ждать. Маргарита, ты молода и прекрасна, твои притязания справедливы. Ты хочешь золота, много Золота – ты получишь его, ты хочешь стать герцогиней – ты станешь ею!

Он привлек ее к себе и, поцеловав, шепнул:

– Сумасшедшая! Неужели ты не догадалась, что я прочу тебя в свои наследницы?

И уже во весь голос растроганным тоном произнес:

– Чада мои, дорогие детки! Простите старика, который питает к вам поистине отеческую любовь. Признаю, с Короной я поговорил слишком круто, но его обращение с бедной Фаншеттой доставляет мне столько огорчений. Ах! Почему я не отдал моего нежного ангела Лекоку, или принцу, или добряку Самюэлю, или наконец, нашему достойнейшему профессору!.. Но сделанного не воротишь, к тому же Корона приходится мне племянником, так что лучше нам жить в мире.

Давайте же не будем терять времени понапрасну, – продолжал он, но тон его внезапно изменился, вновь обретя резкие ноты, – я еще не ослеп и прекрасно вижу, что всем вам охота побунтовать. Успокойтесь: даю слово – это будет мое последнее дело.

Он опустил руку на лежавшие перед ним бумаги.

– Вы припасли что-то новенькое, Отец? – послышались со всех сторон любопытные голоса.

– Именно так, – ответил старец, принимая вид патриарха, вознамерившегося осчастливить сюрпризом своих ближних. – Бриллианты Клары Бернетти – всего лишь маленький эпизод нашей истории, что-то вроде пролога к пьесе, которая только-только начинается. Неужели вы и впрямь могли подумать, что я так хлопочу из-за каких-то четырехсот тысяч франков? Я сказал: это будет мое последнее дело. Я сказал чистую правду. Мое последнее дело должно стоить моих трудов, а если вы, мои драгоценные, желаете оценить его в деньгах, то ответьте мне на вопрос: во сколько вы оцениваете головы, что носим мы на своих плечах, все мы, тут присутствующие?

Члены совета переглянулись: полковник был великий артист, но на сей раз он явно переборщил с театральными эффектами.

Тем не менее всех мало-помалу охватывала тревога. Лекок вполголоса предупредил:

– Будьте внимательны: речь и вправду идет о жизни и смерти.

Полковник поднял руку и снова тяжело опустил ее на бумаги.

– Они вот тут, ваши головы, – медленно произнес он, – и моя в том числе. Я всего лишь старик, готовый впасть в детство, но если я вдруг умру сегодня, верьте моему слову, вы пропали. Они тут, ваши головы, и все теперь зависит только от меня. Я же мечтаю об одном: удачно завершить мое последнее дело и сохранить вас целыми и невредимыми вместе с кладом, который вы мне доверили. Когда дело это будет исполнено, Отец в последний раз соберет своих детей, чтобы сказать: все в порядке, мои дорогие, я спас вас от гибели и теперь имею право на отдых.

Он нашел среди бумаг тетрадь, на которую члены совета воззрились не без испуга, и передал ее Лекоку со словами:

– Читай, Приятель, и пусть каждый осознает всю меру грозящей ему опасности. А потом мы поглядим, кто из вас измыслит лучшее лекарство от этой беды.

XVI РУКОПИСЬ РЕМИ Д'АРКСА

Лекок взял тетрадь и приступил к чтению.

«Доклад Его Превосходительству господину министру юстиции Господин министр! Прошу извинить меня за то, что предлагаю Вашему вниманию труд еще не вполне завершенный, однако обстоятельства вынуждают меня обратиться к Вам за безотлагательной помощью: дело, переданное на рассмотрение суда присяжных департамента Сена и получившее уже огласку под названием „Черные Мантии“, способно завести на ложный путь общественное мнение и, что гораздо опаснее, само правосудие.

Я отказался вести следствие по этому делу, ибо считаю его всего лишь тенью, вознамерившейся отвлечь меня от раскрытия правды.

Факты, которые я предлагаю рассмотрению Вашего Превосходительства, столь значительны, что требуют особого внимания. Речь пойдет о Черных Мантиях, но не о той мелкой рыбешке, что попала в сети закона и сама себя окрестила этим громким именем, а о Черных Мантиях, которые действительно существуют: по моему мнению, это cамая опасная ассоциация злоумышленников из всех доселе известных.

Господин министр, вы вращаетесь в сферах, куда бытующие в предместьях клички не проникают, а чиновники, которым полагалось бы прояснить этот вопрос, пребывают в незыблемом убеждении, что Черные Мантии – всего лишь легенда, страшная сказка, одна из тех, что в изобилии фабрикуются в социальных низах парижской жизни. Господин префект, к которому я поначалу обратился, был со мною отменно вежлив, но никакой помощи не оказал, видимо, посчитав меня фантазером.

Причина этого недоверия весьма проста, и я спешу разъяснить ее, чтобы Ваше Превосходительство не впало в ту же ошибку: для правосудия Черные Мантии и вправду не существуют, ибо они никогда не представали перед судом. Сила этой ассоциации – в неуязвимости: злодеи изобрели механизм, безотказно спасающий их от возмездия.

Действие этого механизма, породившего неверие в реальность их существования, я постараюсь вскрыть в своем докладе.

Только однажды, насколько мне известно (а этим вопросом я усиленно занимаюсь долгие годы), тайна ассоциации подверглась риску разоблачения: трое ее членов оказались на скамье подсудимых. Я имею в виду дело Кватрополли, стоившее жизни моему отцу.

Позволю себе кратко изложить историю этого дела.

30августа 1816 года господин Матье д'Аркс был назначен главным прокурором королевского суда в Аяччо, а в октябре того же года он произнес обвинительную речь на процессе, в котором оказались замешаны некоторые высокопоставленные лица из Сартена и прилегающего к нему района.

Мэру столицы кантона вменялось в вину соучастие в убийстве, совершенном братьями Кватрополли, состоявшими в банде VesteNere, что было фактом общеизвестным...»

Прервав чтение Лекок спросил:

– Что означают пометки, сделанные красным карандашом?

– Они означают «пропустить» и касаются исторической части доклада. Нашу собственную историю мы знаем достаточно хорошо, потому я пометил параграфы, которые можно перескочить, иначе наш совет не кончится до завтрашнего дня.

Доклад Реми д'Аркса и вправду обстоятельно рассказывал о Каморре итальянского юга и о происхождении первых Черных Мантий.

Лекок, пролистав две-три страницы, продолжил:

«...Им был вынесен оправдательный приговор. После обжалования прокуратуры дело было передано суду присяжных в Аяччо, где братья Кватрополли были оправданы во второй раз, несмотря на множество отягчающих обстоятельств. Соответствующие документы я могу предоставить в распоряжение Вашего Превосходительства.

При ведении этого дела Матье д'Аркс постоянно наталкивался на неожиданные и трудно преодолимые препятствия.

Двое молодых людей из города Сартена, невиновность которых была для него совершенно очевидна, оказались втянутыми в это дело: улики, доказывающие их вину, были сфабрикованы чрезвычайно ловко и уводили следствие на ложный путь.

Суд присяжных охотно свернул на этот путь; туда же исподтишка направлялось и общественное мнение. Явственно ощущалось влияние какой-то могучей и загадочной силы, действующей наперекор правосудию.

Разумеется, Матье д'Аркс не сразу разгадал истину во всей ее странности и неправдоподобии, но он чувствовал действие враждебной силы и искал истоки – в его бумагах я обнаружил разрозненные заметки, видимо, составлявшие часть такого же доклада, какой я имею честь предложить Вашему Превосходительству.

Заметок этих немного, и они отрывочны: я сумел собрать только то, что осталось от злодейской жатвы – после гибели отца его секретарь подвергся нападению, и большая часть бумаг пропала. Что касается самого доклада, то он навряд ли попал в руки тогдашнего министра юстиции, во всяком случае в архивах я не обнаружил никаких следов.

С декабря месяца 1816 года по апрель 1820 на моего отца было совершено три покушения, а 22 июня того же года пол в его кабинете обрушился в то самое время, как он сидел за своим письменным столом.

Он добился перевода в другое место, но не для того, чтобы избежать своей судьбы – в моей семье всем хорошо известно, что отец был готов к насильственной смерти, вскоре последовавшей, – наоборот, он уехал с Корсики, чтобы продолжить борьбу более энергично, надеясь избавиться от помех, чинимых местными властями и обеспечить себе свободу действий.

По дороге из Марселя в Тулузу, где он должен был возглавить прокуратуру, на него было совершено еще одно покушение: стреляли средь бела дня, из-за ограды, пуля пробила окно почтовой кареты, где, кроме него, находилась моя мать с сестренкой грудного возраста и я, тогда еще совсем ребенок.

Меня отдали в королевский коллеж Тулузы. Прибыв в 1822 году на каникулы, я. нашел отца постаревшим лет на двадцать. Моя мать со слезами на глазах рассказала, что после официального обеда в префектуре, на котором отец внезапно чуть не умер, здоровье его сильно пошатнулось...»

Чтение доклада было прервано суховатым смешком, долетевшим из председательского кресла. Полковник, покручивая пальцами, самодовольно заметил:

– Мне тот обед хорошо запомнился. Старина Матье д'Аркс оказался слишком живучим. Лекок продолжал читать:

«...14 июля 1823 года меня взяли из коллежа. Приехавший за мной слуга не решился рассказать о катастрофе, разразившейся в нашем доме. Я застал мать сидящей в столовой; она меня не узнала – бедная женщина обезумела. Отец был задушен в своей кровати, возле которой стояла колыбель с маленькой сестрой – ей было тогда три с половиной года. Видимо, убийцы сперва не заметили ребенка, но девочка проснулась и закричала. Ее тоже убили – или похитили.

Я вошел в комнату отца первым. Письменный стол, секретер, шкафы – все было опустошено и разграблено. Забрали и деньги, хотя скромные сбережения известного своей строгостью судьи навряд ли могли быть целью подобного преступления. Нынешнее свое состояние я получил гораздо позднее, унаследовав его по материнской линии.

Последний эпизод этой мрачной истории, господин министр, изложен мною весьма кратко, поскольку он широко известен. Эта трагедия потрясла всю магистратуру, многие полагают даже, что она весьма способствовала моему продвижению по службе.

В совершении преступления заподозрили старого слугу нашей семьи. Он был обвинен, осужден и кончил жизнь на эшафоте. Однако я могу поклясться своей честью, что этот бедняга ни в чем не виноват...»

– Ну и ну! – раздраженно выкрикнул Корона. – Собрать нас для того, чтобы поведать эту допотопную историю!

– И правда, – поддержала его графиня де Клар, – все это нас нисколечко не касается.

По всей видимости, и остальные члены совета разделяли это мнение. Полковник обвел всех цепким взглядом, усмехнулся и саркастически промолвил:

– Терпение, дорогие детки. Эта история не так уж вам и знакома, никто из вас в ней не участвовал, кроме, пожалуй, Приятеля-Тулонца, который сильно подрос с той поры – тогда он был моим маленьким грумом. Все помню один только я – и до чего же ловко обвел я тогда публику вокруг пальца. Терпение! В жилах автора сего доклада течет корсиканская кровь, унаследованная от матери, – она была Адриани. Это просто-напросто маленькая вендетта. Я нахожу, что доклад вовсе недурен, история отца изложена суховато, зато оставлено место для вещей куда более актуальных. Еще немного, и вы почувствуете к докладу захватывающий интерес. Читай, Приятель, тобой я очень доволен.

Лекок послушно открыл было рот, но полковник заговорил снова.

– Позвольте вставить еще словечко, дорогие слушатели. Вы должны как следует осознать, кто такой Реми д'Аркс и в каком положении он находится. Человек молодой, горячий, талантливый, законом владеет лучше, чем воин шпагой, к тому же любимец верхов и богач. Он знает, что мы убили его отца, его мать умерла сумасшедшей, его сестра... черт возьми! Что же сталось с его сестрой? Если она жива, то обретается где-то очень далеко. Перед вами человек, у которого мы отняли всех, кого он любил, – мы уничтожили его семью; разумеется, он пойдет на все, чтобы добраться до нас. Учтите это.

Он сделал Лекоку знак, и тот возобновил чтение:

«...Господин министр, мне больше нечего добавить к рассказу об этой катастрофе. Юность моя прошла печально, единственное утешение виделось мне в работе: закончив в 1828 году юридический факультет, я решил заняться адвокатурой.

В тот год я проводил каникулы в нашем поместье, расположенном в окрестностях Аркашона. Там я в последний раз видел мою бедную матушку: разум к ней не вернулся, но в своем безумии, протекавшем довольно спокойно, она обрела одну весьма осмысленную привычку – тщательно собирать и хранить все, что осталось от бумаг и книг моего отца.

Как раз в ту пору доктора нашли у меня чахотку и пророчили близкую смерть – я ждал ее с тайной радостью. Часы одиночества я посвящал библиотеке, где моя мать хранила собранные ею сокровища. Помню, что из окон библиотеки виднелось море – за молодым ельником, посаженным для оздоровления лагуны.

Будущее было мне безразлично, ни к какой карьере душа не лежала. Я почитывал кое-какие труды по праву, в основном уголовному, причем особенно охотно те пассажи, где разбирались юридические ошибки. Именно этим вопросом по вполне понятным причинам усиленно интересовался Матьед'Аркс, и с этой точки зрения коллекция матери была весьма богатой.

Как-то вечером, проглядывая материалы, касающиеся пересмотра дела Лезюрка, я наткнулся на пресловутое заключение, подписанное Беррье, Пардесю, Дюпеном и профессором Тулье. На странице, содержавшей перечень странного нагромождения улик, собранных против мнимого убийцы лионского курьера, я увидел на полях запись, сделанную рукой отца: «Если оставить в стороне факт случайного сходства между преступником и невинно осужденным, в этом деле обращает на себя внимание удивительное стечение обстоятельств, сбивших следствие с прямого пути. Я усматриваю здесь ключ к разгадке системы, изобретенной VesteNere: то, что было случайностью в деле Лезюрка, возведено в принцип и умело использовано в деле братьев Кватрополли. Судя по всему, Черные Мантии нашли способ СОЗДАВАТЬ судебные ошибки, кому-то уже вверена эта тайна и упаси Бог...»

На этом абзаце голос Лекока потерял скорость и пресекся.

– Ну как, становится потеплее, а? – ехидно поинтересовался полковник. – Даже наша душечка Маргарита распахнула свои прекрасные глазки.

– Однако Бог этого человека не спас, – парировала графиня де Клар. – Он мертв.

– Но он оставил наследника. Читай, Тулонец, пошли дальше, сынок.

«...Медики, приговорившие меня к смерти, явно не предвидели той чрезвычайной реакции, которую вызовут в моем организме эти строки. Туман, застилавший прошлое, рассеялся, по жилам заструилась новая кровь: в моей жизни появилась цель, я хотел жить, я жил!

На следующее утро взошедшее солнце застало меня в библиотеке – лихорадочно перелистывающим любимые книги отца. Преступники уничтожили его корреспонденцию, его рукописи и заметки, но библиотеку не тронули, полагая, что она не представляет для них никакой опасности.

Три дня и три ночи я провел в усердных поисках, результатом которых было всего две странички печатного текста, которых, впрочем, оказалось достаточно: в моих руках было наследство Матье д'Аркса, и мысль, скрыто пребывавшая во мне все время, оформилась в четкое намерение. Яхотел не просто отомстить за отца, но еще и выследить и уничтожить чудовищную ассоциацию, сделавшую преступление точной наукой, придумавшую механизм для производства судебных ошибок, автоматически умножающих зло; я хотел остановить поток крови невинных жертв, бесстыдно поставляемых закону в уплату за совершенное преступление».

Полковник покачал головой и, постукивая по портрету русского императора на крышке золотой табакерки, пробурчал:

– Отменная фраза! У этого парня есть не только нюх, но и талант. Впрочем, я немного сотрудничал с ним, разумеется, так, чтобы он не заметил. Продолжай, Приятель.

«...После десяти лет непрерывной работы я все еще не могу утверждать, что знаю подлинные имена всех заправил этого сообщества, зато я со всей ответственностью заявляю, что пресловутая тайна Черных Мантий известна мне так же хорошо, как им самим.

Начав свой розыск с Корсики, я изучил следы, оставленные ими в разных странах Европы, и пришел к выводу, что лучшей защитой им служит сама невообразимость существования такой маккиавелистической системы. Люди, в, том числе разумные и облеченные властью, не способны поверить в столь чудовищную изощренность зла, и под крылом этого неверия бандиты все шире раскидывают свои искусно сплетенные сети...

...Каждое преступление у них двойное: кроме лионского курьера, ограбленного и убитого, непременно требуется Лезюрк, чтобы расплатиться с законом на эшафоте. В то время как Дюбоз наслаждается своей полной безнаказанностью, ибо его спасение обеспечено, на арене преступления фатальным образом появляется Лезюрк. Он должен явиться именно сюда и именно в это время, тайная нить направляет его движения в нужную сторону, и десять свидетелей (я имею в виду свидетелей честных) при необходимости подтвердят, что он оторвался от какого-либо дела или развлечения, дабы в роковую минуту точно прибыть в избранное для преступления место.

Ибо своей силой Черные Мантии обязаны не только себе: следуя их дьявольским планам, другие усердно ткут для них защитный покров – лучшими соучастниками злодеев становятся люди, даже не подозревающие об их существовании, те самые люди, которые с ужасом содрогнулись бы от их кровавых злодеяний.

Это соучастники временные – на день, на час, на минуту; таким соучастником может стать мой сосед, мой лучший друг, я сам и, прошу меня извинить, даже Вы, господин министр, ибо Черные Мантии орудуют всюду – и наверху, и внизу, – и никто из нас не может поручиться, что он только что не пожал руку злодею...»

На полковника накатил приступ смеха.

– Простите за неуместную веселость, – промолвил он, – но этот пассаж был прочитан мною впервые, когда я как раз вернулся со званого обеда у господина министра.

«...Итак, Лезюрк является на место преступления (Лезюрка, уже сыгравшего роль козла отпущения, я привожу в пример для большей наглядности); несчастный не знает, на какую опасную стезю он вступил, и понятия не имеет о расставленной ловушке, он просто явился в определенное место, и этого достаточно для его гибели. Его хватают, обыскивают, находят неведомо как оказавшиеся у него компрометирующие бумаги, или дымящийся пистолет, или окровавленный нож:, валяющийся у его ног. Накануне он вел себя весьма заурядно, как все обычные люди: в сердцах обругал кого-то или пригрозил кому-то, пожаловался на безденежье, выразил беспокойство по поводу приближающегося срока платежа – теперь все это оборачивается против него.

Улики множатся, выстраиваются в ряд, окружают его и душат; рождается подобие правды, крепнет и уверенно играет роль правды; он погиб, он сам это понимает, он так плотно загнан в образ преступника, что в ужасе повторяет сам себе: если бы я был судьей и если бы мне пришлось судить человека, попавшего в мое положение, я бы наверняка осудил его!

Это и есть то, что на злодейском жаргоне страшной ассоциации называется невидимое оружие. Оно бьет методично, его удар следует точно за ударом убийцы, оно никогда не дает промашки, и самое страшное, самое кощунственное состоит в том, что само правосудие добивает невинно пострадавших от него людей.

Но невидимое оружиеможет действовать и самостоятельно в том случае, когда обычное притупилось или не достигает цели.

Бывают люди, хорошо защищенные: к примеру, неуязвимый Ахилл или Митридат, приучивший себя к ядам. Их не уничтожишь обычным бандитским способом, однако невидимое оружие проходит сквозь кольчуги из самой закаленной стали, да и Митридат напрасно искал бы противоядие их дьявольскому зелью. Ибо этим оружием может стать мысль, слово, подозрение, страх, честолюбие или любовь – и мало ли что еще! Владеющие этим невидимым и грозным оружием многочисленны и богаты, а в пособниках у них – ослепленный мир...

...Они ведут свое происхождение от старой корсиканской Каморры, все еще существующей, и тайных обществ Ломбардии. Глава их – Крестный Отец – окружен тайным советом, члены которого называют себя Мэтрами, или Братьями Спасения (от Обители Спасения в Сартене на Корсике). Этому главному штабу подчинен корпус офицеров, лишь отчасти посвященных в тайну; состоит он из ловких и смышленых уголовников, в случае необходимости призываемых на совет. На такие совещания Мэтры и Отец являются в черных масках, никто из нижестоящих не знает их в лицо. В самом низу располагаются солдаты, или «простаки»; послушные, как механизмы, делающие свое черное дело за деньги и не ведающие ни о какой тайне.

Центральная ложа находится в Париже, но она может перемещаться; она, кстати, была в Лондоне во время дерзкой операции, чуть не истощившей запасы Английского банка. После совершения громкого дела в ожидании, пока успокоится общественное мнение, члены ложи отбывают на Корсику (именно с Корсики надеюсь я получить важные сведения, которые позволят наконец заставить злодеев предстать перед судом.)

Центральная ложа в настоящее время (последние справки о ней получены мною не так давно) состоит из Крестного Отца и десяти Мэтров. Мне неизвестны их имена; информаторы, у которых я добываю или покупаю свои сведения, не являются Мэтрами и членов совета видели только в масках. Разумеется, они не имеют отношения к полиции; высшие полицейские чиновники, выказывая внешнее почтение к моей тоге, упорствуют в своем скептицизме и не проявляют охоты помочь мне в этом деле.

Посему я не могу перечислить членов совета по именам идать их точные описания, но сведений о них у меня собралось довольно много, можно сказать, что я знаю о верхушке ассоциации почти все.

Крестный Отец – глубокий старик, принимаемый в придворных кругах и вхож в салоны Сен-Жерменского предместья. Члены ассоциации относятся к нему с суеверным почтением. Ловкость его граничит с колдовством, можно составить объемистый том, посвященный серии преступлений, до мелочей им продуманных и столь же тщательно реализованных. Старик не прячется, не уходит на дно жизни, а всегда пребывает на самом ее верху, сохраняя репутацию человека неподкупного и почти святого...»

– Мой портрет получился весьма удачным, – добродушно отозвался полковник, – ничего удивительного: я его слегка подретушировал. Но ваши тоже удались на славу и наверняка вам понравятся. Я рад, мои дорогие, что наконец-то вы увлеклись докладом и слушаете в оба уха. Читай дальше, Приятель.

«...Человек всеми уважаемый, старый друг моего отца, владеющий обширным поместьем на Корсике, как раз в тех местах, где находилось (и по всей вероятности, находится сейчас) логово Черных Мантий, полковник Боццо-Корона, порывшись в своей памяти, рассказал мне массу легенд о шефе ассоциации: это самый знаменитый из знаменитейших корсиканских разбойников прошлого. Состарившись, Калабрийский Дьявол или Фра Дьяволо, как его все еще зовут в этих местах, не отошел от дел, а напротив, расширил круг своих злодеяний, сменив ставший тяжелым для него мушкет на адское и невидимое оружие, о котором я говорил выше.

В главных подручных у него человек совсем другого разбора, но чрезвычайно опасный, по которому давно плачет каторга: бывший слуга, бывший коммивояжер, в настоящее время он держит в Париже агентство, и не одно...»

Лекок прервался и злобно спросил:

– Над моим портретом вы тоже поработали, патрон?

– Нет, – ответил полковник, – твой он нарисовал сам. Ваши портреты я тоже не трогал, не подсказал ни одного штриха, друзья мои, – добавил он, адресуясь к собравшимся. – Реми д'Аркс затеял с вами игру в кошки-мышки и вот-вот выиграет ее: он действительно знает про вас почти вес. Я хотел, чтобы вы сами убедились в этом.

Побледневший Лекок, насупив брови, продолжил чтение, пытаясь придать голосу более спокойное звучание:

«...Я почти уверен в том, что этот проходимец связан с полицией. Упорное нежелание полицейских чиновников посодействовать мне в этом деле показалось мне подозрительным, я стал искать причину и, судя по всему, нашел ее. Если мои предположения верны, не пройдет и недели, как я сорву маску с этого человека...»

– Отец, – пробурчал Лекок, обращаясь к полковнику, и в его голосе послышались с трудом скрываемые истерические нотки, – у меня пропала охота читать дальше. Пусть читают другие, их портреты еще впереди, а со мной все ясно. Я жду ваших объяснений.

Полковник, улыбаясь, кивнул ему в знак согласия и взял у него рукопись.

– Когда-то, – промолвил он, явно довольный произведенным эффектом, – я мог продекламировать драму в пять актов, не переводя духа, я играл в спектаклях и даже пел тенором, но теперь мой голос быстро садится! Прошлого не вернешь. Ну как, по вашему мнению, мои драгоценные, удалось автору описание Приятеля-Тулонца?

Члены совета, теперь внимавшие словам полковника напряженно и настороженно, пребывали в тревоге, даже лицо его племянника графа Корона выражало видимое беспокойство.

– Тулонец выведен на чистую воду, – отозвалась графиня де Клар, – автору остается только протянуть руку и схватить его.

– Не завидуй, душечка, – злорадно улыбаясь, ответил старец, – твое описание еще удачнее: настоящий портрет. Аббат написан во весь рост – любой жандарм узнает его без труда. Портрет графа Корона весьма выразителен, а что касается добряка Самюэля, то я посоветовал бы ему подослать вместо себя коллегу, если Реми д'Аркс вдруг вздумает обратиться к нему за медицинской помощью: наш эскулап удивительно похож на самого себя, однако настоящим шедевром точности является наш уважаемый профессор права, не покладая рук выуживающий для нас лазейки в уголовном кодексе и владеющий нелегким ремеслом соавторства с законом; вспомните-ка его слова: «Надо уметь играть на законе так, как Паганини играл на скрипке; овладев этим искусством, можно заставить закон грабить и убивать».

– А я? – дрожащим голосом поинтересовался наследник престола, сын несчастного Людовика, принц Сен-Луи, в повседневной жизни – просто Николя. – Моя дурацкая роль хуже ярлыка, пришпиленного ко лбу, меня распознать легче всех.

– Вот именно, – подтвердил полковник. – Когда Реми д'Арксу пришла в голову прекрасная идея доверить свою рукопись мне, я первым делом кинулся к твоему портрету. Тебе повезло, сынок, и мне тоже: вот уже два месяца, как наш следственный судья каждый вечер видит нас с тобою вместе в особняке Орнан. Малейшее подозрение, павшее на тебя, могло бы погубить всех. К счастью, насчет принца сведения у него не первой свежести, запоздали на полгода, против твоей августейшей особы поставлено единственное слово – мертв.

Дорогие друзья, – обратился полковник к собравшимся радостным тоном, явно контрастировавшим с общей подавленностью. – Может, будет лучше, если каждый сам прочтет написанное в его честь похвальное слово? Пусти рукопись по рукам, Приятель.

Тетрадь начала путешествовать из рук в руки. Зловещая тишина установилась за зеленым столом. Только полковник не утерял веселого настроения: макая перо в чернила, он рисовал на лежавшем перед ним листе белой бумаги пресмешных человечков – совсем маленьких, но с громадными головами.

Как только рукопись обошла весь круг, он отложил перо.

– Ну как, мои дорогие? – спросил старик членов совета, в глазах которых от его провоцирующе спокойного голоса зажглись злобные огоньки. – Я обещал вам кое-что любопытное, а вы не верили. Но я все-таки сдержал свое слово, вы не находите?

– Нас предали, – отозвался профессор права, – это яснее ясного.

– Этому человеку достаточно протянуть руку, – снова высказала свое опасение графиня, – чтобы схватить нас всех.

– Именно, – поддержал ее полковник, – к тому же рука у него очень длинная. Префектура чинит ему кое-какие помехи, поскольку она не любит людей со стороны, вторгающихся в область ее компетенций, точно так же, как наша академия отказывается признать что-либо, выдуманное не ею. Но этот доклад поставит префектуру на место.

Взяв рукопись, он открыл ее на последней странице и проговорил:

– В конце следуют выводы, весьма четкие и логичные, министру трудно будет не согласиться с ними. Послушайте:

«...Итак, я обращаюсь за помощью к Вашему Превосходительству. Разумеется, мне не обойтись без агентов, но я требую полной свободы действий и полной независимости, особенно от префектуры полиции.

Я кладу на чашу весов свое профессиональное будущее. Если я пошел по ложному пути, значит, я самонадеянный человек или безумец – в таком случае я подаю в отставку. Если же мой розыск удачен, я не прошу ничего, ибо я делал только то, что входит в обязанности судьи.

Я жду от Вашего Превосходительства помощи по трем пунктам: мне нужно право действовать, самостоятельность в выборе агентов и карт-бланшпо отношению к префектуре. Если мои требования будут выполнены, я обязуюсь через две недели передать главарей преступной ассоциации в руки правосудия...»

– У нас же есть Лейтенант! – вскричал граф Корона.– Этот безумец грозится утопить нас в стакане воды, так ударим первыми – и баста!

Полковник быстренько пролистнул тетрадь.

– Верно, – заметил он, – это первое, что приходит к голову. Наш противник – не Ахилл и не Митридат, но есть в этом докладе небольшой пассаж, видимо, упущенный вами. Вы позволите? Я, конечно, злоупотребляю вашей любезностью, но это будет последняя цитата, обещаю.

И он зачитал:

«...Черные Мантии вокруг меня, я им известен, в этом нет сомнений, я это чувствую. Игра с огнем затеяна мною добровольно. Человек, поставляющий мне о них самые надежные сведения, – убийца, работающий по заказу сверху, присяжный палач большого совета Черных Мантий...»

Присутствующие изумленно зашумели, со всех губ почти одновременно слетело имя Куатье. Полковник, лукаво прищурившись промолвил:

– Да, есть чему дивиться! Зверя страшнее, чем Куатье, я в жизни не встречал, и вот поди ж ты! Он решил исправиться, а заодно и поднабить мошну: этот чертов Реми д'Аркс сорит деньгами так, будто в кармане у него перуанские копи. Однако позвольте закончить.

«...Вполне возможно, что меня постигнет участь моего отца. Я к этому готов и принял меры предосторожности: мой труд переживет меня. Настоящий доклад существует в трех экземплярах, хранимых в трех различных, но одинаково надежных местах. Если со мной случится несчастье, хранители моего труда не дадут погибнуть начатому делу, а моя смерть заставит их с полной серьезностью отнестись к этому документу, который я завещаю, во-первых, Вам, господин министр, во-вторых, герцогу Орлеанскому, наследнику короны, и, в-третьих, королю...»

Полковник захлопнул тетрадь, положил ее на стол и, зябко кутаясь в теплый халат, сказал:

– Надеюсь, мои сокровища, вы наконец уяснили то, что было бы понятно любому: в данных обстоятельствах убить нашего милого мальчика – это все равно что взорвать бочку с порохом.

Он замолчал. Члены совета опустили головы. Лекок, уже успевший взять себя в руки и теперь выглядевший спокойнее других, промолвил:

– Дорогой Отец, невозможно, чтоб погибли люди, во главе которых стоите вы. Не заставляйте нас мучиться, будьте, как всегда, нашим Провидением: тряхните своим знаменитым мешком с хитростями, наверняка там припасен какой-то трюк!

– Увы! Мешок мой оскудел! – с напускной скромностью пожаловался старец. – Вся надежда на вас, милые детки! Все вы в цветущем возрасте, талантливы, отважны, а я... я хирею... вы сами недавно намекнули мне на это... да я и без ваших намеков знаю, что свою роль на земле я отыграл.

– Всем встать! – скомандовал Лекок, словно офицер на плацу. – Смирно! Два шага вперед! На колени! Перед нами наш бог, а боги не могут обойтись без поклонения!

– Ты что, ошалел, Тулонец? – спросил старик, метнув в него пронзительно-острый взгляд.

Лекок опустил глаза и пролепетал:

– Вовсе нет, вы же сами видите – вас окружают покорные просители.

– Отец! – смиренным голоском воскликнула графиня де Клар. – Вы были правы, мы в опасности, мы висим над пропастью, только вам по силам спасти нас. Умоляю: спасите!

Полковник Боццо выпрямился, и его гладкий, как слоновая кость, череп победно засиял над низко опущенными головами.

– Вот как! – воскликнул он неожиданно зычным голосом. – Опять вам понадобился старый везунчик? Оказывается, хорошо, что старикашка еще жив? Как только в доме начинается пожар, вы бежите ко мне, всегда ко мне, значит, я сильнее вас даже тогда, когда мое дыхание слабеет и прерывается? Хорошо, что вы опомнились, но лучше бы вам раз и навсегда уяснить себе, кто я и кто вы. Я уже не помню имен тех, кто сидел за этим столом десять лет назад – ведь совет вокруг меня обновлялся раз двадцать: другие умирают, а я – живу! Я – душа, а вы – всего только тело. Вы ничего не знаете, а я знаю все! Вы невежды, вы недоверчиво улыбались, когда слушали страницы, посвященные неуязвимым людям и невидимому оружию, и вот перед вами человек, которого нельзя взять ни огнем, ни ядом. На него можно напасть только с таким оружием, но где оно, кто из вас про него знает? Кто сумеет отточить его и направить в нужную цель?

– Только вы, Отец, – убежденным тоном ответствовала графиня.

Другие дружно поддержали ее.

Какое-то время старец наслаждался своим триумфом, затем его разгоревшиеся глаза потухли, тяжелые веки опустились.

– Дорогие мои, – заговорил он своим обычным елейным тоном, – скоро вы будете знать столько же, сколько я: дни мои уже сочтены. Это мое последнее дело. Нет семьи более дружной, чем наша: вы мои дети, любимые мои наследники, и как вы могли подумать, что меня надо просить о спасении! Я и без просьб бдительно слежу за вашей безопасностью и за вашим наследством. Нашему врагу служат защитой три экземпляра его разоблачительного доклада: один у меня, и я знаю, как добыть два остальных. Никакая броня не спасет Реми д'Аркса: невидимое оружие уже выскользнуло из ножен, оно уже коснулось его груди. Он будет жить, ибо его смерть убьет нас, но он будет жить моим пленником: я наложил на его сердце оковы!

XVII РЕМИ Д'АРКС

Помещения, отведенные следственным судьям, в 1838 году были еще хуже, чем в наши дни. Тогда еще не приступили к реставрации Дворца Правосудиями кабинет Реми д'Аркса, расположенный в конце длинного коридора, имел вид довольно плачевный.

Это была комната сравнительно большая, но выложенная кафелем, точно мансарда, и не сохранившая ничего от сурового великолепия дома Людовика Святого.

Окно, узкое и высокое, выходило во двор Сент-Шапель, загроможденный в то время грудами тесаного камня.

Облупленный потолок, загрязнившиеся панели, короче говоря, весь внешний вид комнаты говорил о полной запущенности.

В центре ее на циновке стоял квадратный стол с кипами бумаг, расположившимися в артистическом беспорядке, так что, казалось, тут работает не юрист, а поэт. Другой, черного дерева, стол с письменным прибором и пюпитром был вплотную придвинут к первому и походил на перекладину в букве Т.

Стена, расположенная напротив окна, закрыта была шкафами, забитыми множеством папок с наклеенными этикетками; на каминной полке стоял бюст Луи-Филиппа, слева от двери висели старые часы, а справа – барометр с циферблатом.

У всякого дворца имеются свои службы, и тут располагались службы богини Фемиды.

Реми д'Аркс, не снимая шляпы, стоял в полном одиночестве перед окном, рассеянно барабаня пальцами по мутноватому стеклу.

Он смотрел невидящим взглядом на старый полуоблетевший вяз, который потихоньку умирал среди строительного мусора, занявшего собою едва ли не весь двор.

У вяза была своя слава: он был одним из трех деревьев, служивших во времена Реставрации – во всяком случае так утверждает господин де Жуй, – гостиницей для полчищ парижских воробьев. Два других его собрата жили дольше: самый знаменитый, разросшийся на улице Кок-Герон, здравствовал еще в прошлом году, последний погиб в 1860 под обломками набережной де ля Грев.

Часы на башне пробили шесть вечера.

Воробьиные стаи слетались к вязу со всех сторон: ни один буржуа не следит так аккуратно за временем отхода ко сну, как воробей.

В течение нескольких минут гостеприимное дерево было охвачено оживленной суматохой: слышался громкий писк, может быть, означавший пожелания доброй ночи, а может быть – ссору или даже драку за самые удобные спальные места. Но постепенно возня затихала, взбудораженное чириканье раздавалось все реже и наконец совсем смолкло, а через четверть часа двадцать тысяч постояльцев воздушной гостиницы уже спали безмятежным сном.

Реми д'Аркс долго стоял, не двигаясь; внезапно наступившая тишина словно пробудила его, он снял шляпу и провел рукой по лбу.

В сумеречные часы рассвета и заката, когда день приходит или уходит, меняются формы и особенно краски: наверное, это сумерки прорыли глубокие борозды на лбу молодого судьи и окрасили его щеки смертельной бледностью.

Он повернулся, бросил шляпу и нетвердой походкой прошелся по комнате, затем остановился, чтобы развернуть скомканный листок бумаги, зажатый в руке.

– Я же никому об этом не говорил, – пробормотал он, – а до вчерашнего дня я не говорил об этом даже самому себе. О таком большом счастье я не смел мечтать, я не надеялся, я был уверен в поражении, еще не начав битвы. Достаточно было уговоров Фаншетты, правда, весьма настойчивых, и благоприятных прорицаний полковника, чтобы все мои страхи улетучились. Однако мои самые дурные предчувствия оправдались!

Он уселся за стол и разложил скомканный листок рядом с двумя другими письмами, конверты от которых валялись на полу.

– Кто может писать такие вещи? – недоумевал он. – И ведь пишут так, будто эта свадьба – дело возможное и даже решенное! Люди, поставляющие мне эти клеветы, имеют обо мне кое-какие сведения, хотя и неполные: они знают тайну моей любви, которую я не доверил даже лучшему другу, но они полагают, что эта любовь взаимна, и пытаются отравить мою радость желчью...

Он взял в руки все три письма и снова, одно за другим, пробежал их усталым взглядом.

– Мою радость! – с горечью и тоской повторил он. – О, если бы это было так, если бы Валентина оставила мне хоть какую-то надежду! Тогда я бы сумел защитить ее! Разве мне неизвестно, что в жизни ее имеется тайна? Она сама мне сказала об этом и готова эту тайну раскрыть.

Он бросил неприязненный взгляд на первое письмо и машинально зачитал из него вслух пару строк:

«Вы обмануты, Вас ослепила страсть, эта девушка не из тех, кому порядочный человек может вручить свое имя...»

Второе письмо тоже предупреждало об опасности:

«...Берегитесь, вспомните о своей миссии, безотлагательной и священной. Не забывайте о Вашей мести, не отвлекайтесь на эту постыдную авантюру. Девушка, на которой Вы собрались жениться, станет препятствием на Вашем пути. Люди, преследующие Вас, могущественны и владеют невиданным оружием. Любовь – яд для Вас, берегитесь...»

Наконец третье письмо подавало дружеский совет:

«Госпожа Самайу, владелица циркового зверинца, пребывает в настоящий момент в своем балагане на площади Валюбер. Посетите ее – и Вы много чего узнаете о Флоретте, известной Вам под именем Валентины де Вилланове».

Молодой судья смял все три письма и яростно зашвырнул их в топку камина.

– Неведомое оружие! – размышлял он вслух. – Невидимое оружие! Неужто эти письма тоже вышли из их таинственного арсенала? Они окружили меня? Пытаются убить мою душу, ибо тело мое находится под надежной охраной?

Он охватил голову обеими руками, из груди его вырвалось рыдание.

– Какое мне до всего этого дело? – простонал он. – Валентина! Валентина! Я могу думать только о ней! Меня губит не злоба врагов, не их оружие нанесло мне смертельную рану. Одно из этих писем попало в самую точку: я еще не совсем забросил начатое дело, но у меня нет ни рвения, ни сил закончить его. Валентина! Она здесь, она всегда перед моими глазами, она манит, она зовет меня. Я представляю, как ее божественный взгляд устремляется на другого, и умираю от ревности, но стоит ей одарить меня светом своей улыбки, и я начинаю жить. Она хочет прийти ко мне, она милосердна и словно жалеет о той боли, которую мне причинила. У меня она никого не застанет, я сбежал и правильно сделал: я не хочу видеть ее. Что она собирается мне сообщить? Какую-то тайну? Да разве есть в мире тайна, способная исцелить мое сердце?

Он провел руками по запавшим щекам, стирая с них слезы.

– Я уже не борюсь, – разбитым голосом продолжал он, – все равно мне не побороть себя: я люблю ее, несмотря ни на что! Я не перестану ее любить, когда она будет с другим! В чем бы она ни была виновна, я бы все равно любил ее! Если бы мне сказали: ради нее ты должен пойти на преступление...

Он не закончил фразу: кровь прихлынула к его лицу, окрасив щеки ярким румянцем стыда. Судья опустил голову.

В этот момент к нему в кабинет постучали и служащий, приоткрыв дверь, спросил:

– Господин следователь, вы хотите допросить обвиняемого?

Реми глядел на него ошарашенным взглядом, не совсем понимая, о чем речь.

– Какого еще обвиняемого? – наконец пролепетал он.

– Убийцу с улицы Оратуар. Документы уже с полудня лежат на вашем столе, кажется, это дело спешное.

Реми бросил взгляд на папку, лежавшую перед ним; сверху были проставлены два имени: Ганс Шпигель, Морис Паже.

Убитый и убийца.

Только теперь он все вспомнил: еще утром его предупредили, что ему поручается следствие по этому делу.

– Мне осталось сделать пару заметок, – солгал он. – Через полчаса я смогу приступить к допросу.

Служащий удалился; Реми, придвинув к себе папку, раскрыл ее.

Папка заключала в себе четыре главных документа: протокол, составленный комиссаром полиции, два рапорта – инспектора Бадуа и инспектора Мегеня, а также отдельный, никем не подписанный лист бумаги с печатью второго отделения префектуры.

Реми д'Аркс разложил документы на столе и попытался вчитаться в протокол, но как только он проскочил избитые формулы, предваряющие в документах такого рода изложение фактов, строчки запрыгали перед его глазами.

Напрасно Реми пытался взять себя в руки, мысль снова увлекала его к событиям прошлого вечера; он видел самого себя в непривычной роли – изливающим душу перед графиней Корона, он слышал самого себя: свои признания, пылкие и стыдливые, повествующие о боли и радости этой невообразимой любви, которая вошла в его жизнь и стала его жизнью.

Он все переживал заново: изумление Фаншетты, ее живое и искреннее сочувствие, ее восхищение и жалость, замаскированные насмешливостью светской женщины. «Со времен потопа ничего подобного не бывало!» – сказала графиня о его чувстве.

И это была правда, во всяком случае Реми думал именно так.

Все, что он видел или читал, не шло с его чувством ни в какое сравнение, ничто не походило на сладкую и жгучую тиранию этой любви, могущество которой казалось ему неодолимым. Это была болезнь, лихорадка, бред, все его существо было захвачено этим чувством – и душа, и воображение, и рассудок.

Образ Валентины, постоянно воскрешаемый его памятью, вставал перед ним во всей своей колдовской прелести, в ее блистательной красоте было нечто магнетически притягательное – завораживающий взгляд из-под длинных ресниц, мелодичный голос, пронзавший его существо.

У мужчин, чья юность отличалась аскетизмом и суровостью, запоздалое чувство бывает подобно удару молнии и способно вызвать пожар.

Радостные весенние дни, улыбчивые молодые годы, посвящаемые обычно любовным безумствам, Реми д'Аркс провел целиком поглощенный своим мрачным трудом, ставшим в конце концов единственной целью его существования. Он жил сосредоточенной одинокой жизнью, но естественная для человека тоска по нежности молчаливо копилась в нем, и первой же искры любви было достаточно, чтобы произошел вулканический взрыв.

Именно эта беспримерная сила и наивность его страсти так изумили накануне вечером Фаншетту Корона. Он любил, как ребенок и как старик, свойственная детству пылкая безудержность чувства временами походила на отчаянно-безнадежную последнюю страсть. Ничего не осталось в нем, кроме этого пламени, печального и неугасимого, которое он не в силах был притушить мыслью о необходимости закончить начатое дело.

Все говорило ему о Валентине, но сама Валентина, пытавшаяся проникнуть в его прежнюю жизнь и даже предложившая нежданную помощь, не смогла разжечь в нем затухавшее пламя мести. Валентина, говорившая ему об убийцах его отца, о Черных Мантиях, которых он преследовал всю жизнь, Валентина, пообещавшая раскрыть ему важную тайну, касавшуюся его врагов, была ему не нужна – он хотел от нее только любви. Обещание помочь даже оскорбило его – он увидел в нем всего лишь обидную для мужского достоинства попытку компенсировать крушение его свадебных планов.

Тоскливое отчаяние, путавшее мысли Реми, мешало ему вникнуть в смысл извилистых строчек, заполнивших лежавший перед ним лист гербовой бумаги. Время шло, а думы уводили его все дальше и дальше, окончательно заглушив слабые угрызения совести, упрекавшей его в пренебрежении профессиональным долгом.

Через полчаса в коридоре раздались тяжелые шаги – стражники вели в кабинет следователя арестанта.

Реми д'Аркс вздрогнул и попытался сосредоточиться.

Наметанным взглядом он быстро пробежал лежавшие перед ним документы.

Протокол, подписанный комиссаром полиции, ни в чем не противоречил кратким и ясным рапортам инспекторов: улики, найденные на месте преступления, были столь убедительны, что у них не оставалось сомнений в виновности арестованного.

В тот момент, когда открывалась дверь, глаза молодого судьи обратились на четвертый листок, оставшийся без подписи. Исписанная мелким убористым почерком бумага завершалась словами:

«Важная деталь: денег при арестованном не обнаружено, если не считать весьма незначительной суммы. Известно, что он питал романтическую надежду на брак с молодой девушкой аристократического происхождения и притом весьма богатой – поговаривают, что в приданое она получит более миллиона».

Работа делает мужчину мужчиной. К Реми д'Арксу внезапно вернулась ясность мысли – он снова почувствовал себя юристом.

Глаза его не отрывались от никем не подписанного документа, заключавшего в себе явное злоупотребление презумпцией невиновности. В нем сразу зародилось сомнение, причем особого рода – связанное с его упорным самостоятельным розыском. Он подумал: «Точно такой же листок был в деле того несчастного, что «заплатил по закону» за смерть моего отца».

Ни следа от прежней расслабленности не осталось в Реми д'Арксе, когда он пристально взглянул на арестанта – стражники, оставшиеся в коридоре, как раз впустили того в кабинет. Внимательный взор молодого судьи выражал живейшее любопытство и даже что-то вроде симпатии.

Из соседней комнаты появился секретарь, прошмыгнул за свой маленький столик и, вынув из письменного прибора перо, стал его протирать.

Арестант остановился в трех шагах от стола следователя опущенными руками и высоко вскинутой головой; впрочем, в позе его не было ничего вызывающего.

Мориса Паже уже облачили в тюремную куртку, но брюки на нем остались прежние, военные. Он очень побледнел и осунулся, однако в мужественном взгляде его не было и намека на слабость.

У Мориса Паже были глаза честнейшего человека, и когда взгляд его скрестился со взглядом молодого судьи, Реми д'Аркс невольно нахмурил брови, а Морис потупился.

Допрос начался немедленно.

Морис назвал следователю свое имя, фамилию и профессию.

Секретарь, плюгавенький человечек в претенциозном пенсне, записывал, думая о своем. В судейском ремесле он считал себя специалистом куда более сведущим, чем Реми д'Аркс, и, пресыщенный кулуарными новостями из криминального мира, полагал эту историю с убийством, совершенным всего несколько часов назад, давно устаревшей. Он уже вынес свой приговор Морису, осудив его на эшафот или по крайней мере на каторгу, если слабаки присяжные разжалобятся и поверят в какие-нибудь смягчающие обстоятельства.

Морис, прежде чем ответить на первый вопрос следователя, долго молчал, и у секретаря было время как следует разглядеть поверх пенсне этого красавчика, которого он раскусил с ходу: дурные инстинкты так и лезли наружу сквозь маску честности и прямодушия.

Наконец Морис тихим голосом произнес:

– Дело мое все равно пропащее, к чему лишняя говорильня?

– Вы считаете себя виновным? – спросил судья, в строгом голосе которого невольно зазвучали сочувственные нотки.

– Нет! – живо возразил Морис. – Клянусь перед Богом: я невиновен! Но все равно вы мне не поверите.

Следственный судья произнес медленно и значительно:

– Я ничего не знаю и ничему не верю, моя задача – добраться до правды. В вашем прошлом много аргументов «за» и «против»: ради цирка вы бросили учебу, открывавшую вам путь к почтенной профессии, затем отправились солдатом в Алжир, но ваше поведение в армии свидетельствует о верности долгу и отваге. Смотрите мне прямо в лицо и говорите свободно. Если вы попали в ловушку, расскажите подробно. Слушаю вас.

– Господин следователь, Бог воздаст вам за доброту, я не ожидал справедливого отношения к себе, но у меня нет никакой надежды, – ответил Морис, второй раз встретившись взглядом с судьей.

Секретарь, сунув перо за ухо, негодовал про себя: «И это называется допрос! Ну уж, извините!» Морис заговорил снова:

– Я провел в тюрьме двенадцать часов, я много думал, случившееся прошло перед моими, глазами – момент за моментом; я сам себе был судьей. Со мной стряслась страшная беда, я столько выстрадал за эти сутки, однако рассудок мой в полном порядке, и я способен трезво оценить ситуацию. Вы уже кое-что знаете обо мне, господин следователь, хотя бы историю моей бедной юности, я же вас не знаю совсем, не знаю даже вашего имени, однако от ваших слов во мне зарождается надежда. Закон запрещает вам выслушать меня с глазу на глаз?

– Закон требует, чтобы допрос велся в присутствии секретаря, – ответил Реми д'Аркс, – и делается это в интересах обвиняемого. Однако закон не возбраняет следователю избирать удобный для него способ выяснения истины.

И, адресуясь к секретарю, добавил:

– Оставьте нас, господин Преольт, но далеко не уходите, я вызову вас, как только приступлю к допросу по всей форме.

Секретарь сложил бумаги, вернул на место перо и двинулся к двери, бурча под нос:

– Так я и думал! Дело явно попахивает кассацией. Дверь захлопнулась за ним с шумом, ибо господин Преольт пришел в дурное расположение духа.

– Лейтенант Паже, – промолвил судья, вставая, – нас никто не подслушивает. Вы остались с глазу на глаз с единственным человеком, способным понять вас: у меня есть основания верить в вашу невиновность.

– Возможно ли это?.. – пораженно вскричал Морис. Реми, протянув ему руку, добавил:

– Быть может, я ошибаюсь, тогда вы проясните дело. Но если моя догадка верна, я ваш друг, лейтенант Паже: у нас с вами общий противник.

XVIII ДОПРОС

Теперь Реми д'Аркс и Морис сидели друг против друга. Морис говорил, Реми, склонившийся над бумагами, внимательно слушал и делал заметки. Его невозможно было узнать: он словно преобразился, прежняя страсть к работе захватила его. Морис подробно рассказал о своей жизни, начав с приезда в столицу на учебу и кончив своим возвращением из Африки.

Реми слушал, то и дело поглядывая на разложенные перед ним документы; казалось, он сравнивает рассказ лейтенанта со сведениями, полученными от полиции. Вероятно, рана, нанесенная невидимым оружием, была глубокой, опытная рука направила удар прямо в сердце, но раны душевные схожи с телесными: лекарство, не способное их излечить, может их успокоить и временно утишить боль. Реми д'Аркс, забыв о своей тоске, оживился, увлеченный допросом. Как умирающая борзая готова ринуться в погоню, если ей покажут след оленя, так и Реми д'Аркс вышел на след убийц своего отца и воспрял духом.

Черные Мантии были поблизости, он это чуял; разгоревшаяся корсиканская кровь закипала в жилах, словно в юные дни.

Его расширенные ноздри дрожали, глаза блестели.

Когда Морис поведал о том, как он, вместо того чтобы отправиться ночевать в казарму, пришел с визитом в цирковой балаган, Реми остановил его жестом и взял в руки донесение, оставшееся без подписи.

– Вот работа, выполненная весьма усердно, – произнес он, – я бы даже сказал чересчур усердно. Преступление совершено утром, а к вечеру в досье уже наличествует этюд, который мог бы быть озаглавлен: «Воспоминания обвиняемого». Я нахожу в нем все, о чем вы рассказали, лейтенант Паже, а сверх того подробности интимного свойства, касающиеся вашей хозяйки, госпожи Самайу, и молодой девушки по имени Флоретта. Надо бы допросить одного из ваших друзей, того, от которого у вас нет тайн.

– У меня есть добрые друзья в полку, – ответил Морис, – но о своих личных делах я не рассказывал никому.

– Тогда как же, – с триумфальной усмешкой вопросил судья, – объяснить сие чудо? В чем, в чем, а в ловкости автору этих строк не откажешь. За несколько часов он смог собрать все эти сведения – к тому же некоторые из них, судя по точности, можно получить только от вас – и составить это донесение, переписать его набело и принести в полицию – ведь оно было здесь еще до моего прихода. Есть быстросохнущие чернила, я знаю, но это донесение написано не сегодня, это точно, а по крайней мере вчера.

Пока он говорил, Морис взирал на него с изумленным видом.

– Господин следователь, – недоверчиво поинтересовался он, – неужто вы и вправду собираетесь доказывать мою невиновность?

– Я собираюсь поставить перед судом виновных, – ответил Реми д'Аркс, глядя на него испытующим взором. – Вы их пока не знаете, тем не менее вы можете помочь мне отыскать их. Господин Паже, это донесение было сфабриковано заранее.

– Вы думаете... – прошептал Морис, не сводя внимательного взгляда с лица следователя.

– Я в этом уверен, – твердым голосом заявил Реми д'Аркс. – Они достигли такой степени ловкости, что иногда бьют дальше цели, в таком случае чрезмерная ловкость становится чем-то вроде подписи, поставленной под работой. Мне хорошо известны шедевры, выпускаемые этой дьявольской фабрикой.

Взгляд Мориса, устремленный на судью, выражал недоумение и тревогу.

– Не волнуйтесь, – успокоил его Реми, – я в своем уме и сейчас растолкую вам, в чем дело. Повторяю: все было приготовлено заранее. Это донесение писалось в то самое время, когда другой актер, участвующий в том же спектакле, пользуясь вашим отсутствием, орудовал у вас в комнате, готовя целый набор неопровержимых улик, свидетельствующих о вашей злонамеренности.

Морис пребывал какое-то время в ошеломлении, а затем спросил:

– Я же вам еще не успел сказать, что дверь в соседнюю комнату была взломана до того, как я пришел; откуда вы знаете?

Следователь улыбнулся и вместо ответа задал следующий вопрос:

– Кто мог снабдить их сведениями о вашей прошлой жизни? Подумайте хорошенько, вы должны пустить меня по верному следу.

– Тут и думать нечего, – тотчас ответил внезапно осененный Морис, – вчера вечером я был у вдовы Самайу, моей прежней хозяйки...

– Значит, – прервал его Реми, – она тоже замешана.

Морис отрицательно потряс головой и промолвил:

– Ни в коем случае, господин следователь, душа у нее добрейшая, а вот с головой дело обстоит похуже. Она сама мне призналась, что к ней кое-кто приходил, всячески ее обхаживал и много чего выведал на мой счет.

– Когда это было? – спросил следователь.

– Вчера утром, – без колебания ответил Морис.

– Вот видите! – вскричал Реми, хлопнув в ладоши. – Назвала она вам имя того типа, что вертелся вокруг нее?

– Вокруг нее вертелись два типа, – ответил Морис. – Имена она назвала такие: Пиклюс и Лекок.

Реми д'Аркс поспешно распахнул свой редингот и, вынув из кармана блокнот, начал его листать, повторяя:

– Пиклюс... Лекок... Лекок!

Он резко дернул за шнур звонка, свисавшего над его столом.

– Лекок! – тихонько произнес он еще раз.

И добавил, обращаясь к посыльному, который явился на его зов:

– Немедленно ступайте в префектуру и передайте начальнику второго отдела, что мне срочно требуется агент Лекок. Слышите: немедленно!

Мальчишка убежал, судья молча что-то обдумывал.

Морису происходящее казалось каким-то диковинным сном, в котором события, путаясь и мешаясь, спешат обогнать друг друга.

Дворец Правосудия связан переходами с префектурой, и отправленный туда мальчишка-посыльный через, несколько минут вернулся назад со словами:

– Господин начальник второго отделения требует письменного распоряжения.

Реми, раздраженно пожав плечами, заскользил пером по бумаге.

– Живее! – приказал он, передавая конверт мальчишке. – И скажите господину начальнику второго отделения, что в случае отказа он будет иметь служебные неприятности.

Реми поднялся и в ожидании ответа принялся расхаживать по комнате. Морис, не решившийся ни о чем расспрашивать, слышал, как он бурчит себе под нос:

– Администрация... только и делает, что вредит... Вечное препятствие!

Услышав шаги своего посланца в коридоре, Реми д'Аркс подошел к двери и взял из его рук конверт, похожий на тот, который отправил он сам.

Ответ гласил:

«Ни в моем отделе, ни в отделе безопасности нет агента по фамилии Лекок».

Реми с досадой скомкал послание и бросил его, но тут же поднял, расправил и, вынув из кармана блокнот, вложил внутрь.

Снова усевшись за стол, следователь сказал Морису:

– Больше можете мне ничего не рассказывать. Рапорт этого Лекока я читал, и он весьма точен. Вы покинули Францию в минуту отчаяния, увозя с собой дорогое воспоминание. В Африке вы отчаянно рисковали жизнью, чтобы заработать эполеты, которые были вам нужны лишь для того, чтобы подать в отставку. Вы вернулись; девушка, которую вы любите, богата и знатна; мне нет нужды интересоваться вашими надеждами: вы любимы, и этого достаточно, чтобы иметь право на возвращение. Мое мнение об этом деле готово. Сейчас я позову секретаря, чтобы мои вопросы и ваши ответы были зафиксированы на бумаге, как того требует закон, но это будет простой формальностью. Вы невиновны, лейтенант Паже, я в этом абсолютно уверен, вам больше нечего опасаться.

Морис хотел было поблагодарить его, но следователь знаком призвал его к молчанию, указав на открывшуюся дверь.

Господин Преольт с недовольным видом уселся за свой маленький стол.

Допрос Мориса был повторением уже сказанного, и господин Преольт, считавший себя большим докой в юриспруденции, не скрывал своего явного недоверия к ответам обвиняемого. Когда Морис рассказывал о заранее устроенном взломе, об отмычке и клещах, оставленных в его комнате, секретарь не смог сдержать коротенького смешка.

Морис продолжал:

– Именно стечение всех этих странных обстоятельств натолкнуло меня на мысль о побеге. Я предчувствовал недоброе, я видел расставленную ловушку, слова, долетавшие из коридора, отнимали у меня всякую надежду оправдаться. Там говорили: «Убийца в комнате!», а в комнате был я, да еще запачканный кровью своего несчастного соседа, которому пытался помочь. Прибежал консьерж и повторил одну ужасную фразу, которую я действительно произнес, но только совсем по другому поводу, хотя ее и можно было истолковать превратно. Улики вокруг меня множились и походили на правду.

Я должен был остаться, я это знаю, надо было смело идти навстречу опасности, ибо этого требует мой долг солдата. Бежать значило прокричать во всеуслышание: я виновен! – но удар обрушился на меня слишком внезапно, я был к нему совершенно не готов. Признаюсь, мои мысли были заняты только одним: сознанием моей очевидной для всех виновности. Я еле стоял на ногах, перед глазами плыли круги, отовсюду мне слышался зловещий ропот – шум толпы, собравшейся вокруг эшафота.

Я испугался до потери рассудка. В тот момент, когда люди входили одновременно в две двери – номера семнадцатого, это была моя комната, и номера восемнадцатого, где лежал труп, – я совсем обезумел. Я вскочил на подоконник и хотел прыгнуть в сад, но моя нога уперлась в перекладину решетки, которая поддерживала вьющиеся растения. Привыкший к гимнастическим упражнениям, я решил воспользоваться этой воздушной дорогой и через несколько секунд достиг большого дерева, в ветвях которого было легко спрятаться.

Но в саду уже толпились зеваки. Откуда они взялись, и что они там делали? Драма, в которой я выступал актером, свершилась в мгновение ока: утверждаю, что десяти минут не прошло со времени первого тихого стона жертвы. Люди собрались там заранее, ловушка была расставлена не только в доме, но и в саду.

– Эти слова запишите в точности, господин Преольт, ничего не упустив, – заметил следователь, вынув из папки план местности и разложив его перед собой.

– Где это дерево? – спросил он Мориса.

– Вот тут, – молодой лейтенант пальцем указал нужное место на плане. – С дерева я хорошо видел людей, суетящихся в саду, они уже теснились к окнам близлежащих домов. Меня быстро разглядели в лунном свете, со всех сторон раздались крики: «Смотрите! Вон он! Теперь не уйдет!»

Морис провел рукой по лбу, на котором выступили капли холодного пота.

Реми д'Аркс, сперва проследив путь, проделанный обвиняемым, окинул взглядом весь план, представлявший прямой угол, одной стороной которого была улица Оратуар, а другой – Елисейские поля.

– Надо же! – удивленно воскликнул следователь. – Этот сад прилегает к особняку маркизы д'Орнан.

– Ну и ну! – не сдержался секретарь, про себя подумав: «Вот так они изучают документы! И за что только платят жалованье этим молодчикам?»

Следователь, в котором пробудилось острое любопытство, слушал теперь с удвоенным интересом.

– Спастись! – продолжал Морис. – Кроме отчаянной мысли как-нибудь спастись, мне ничего в голову не приходило. Я был окружен с трех сторон, и взгляд мой обратился к четвертой – я увидел рядом с собой большой дом. На темном фасаде выделялись два освещенных окна, сквозь муслиновые занавески я различил силуэт женщины, опустившейся на колени для молитвы. Два освещенных окна выходили на балкон, на тот же балкон смотрело и третье окошко, которое оказалось открытым...

«Комната Валентины!» – подумал следователь, а наблюдавший за ним секретарь про себя возмутился: «Кажется, эта история его забавляет. На месте обвиняемого я бы попросил стакан подслащенной водички – уж ему бы наверняка не отказали».

– На что я надеялся, – продолжал Морис, – трудно сказать, вероятно, на чувство сострадания, нередко свойственное женщинам. Был шанс при большом везении проскочить через этот дом и выбраться к Елисейским полям. Я осторожно заскользил по ветке, касавшейся стены, и прыгнул на балкон на виду у моих преследователей, толпившихся внизу. Я слышал, как они кричали: «Постучите в дверь большого салона! Пусть кто-нибудь сбегает за угол улицы Оратуар, надо предупредить консьержа! Несите лестницу! Сейчас мы его схватим!»

Я толкнул приоткрытое окошко – через него виден был кабинет – в тот самый момент, когда молодая женщина, перестав молиться, выбежала из спальни, напуганная шумом. Без сомнения она слышала, как на улице выкрикивали слово «убийца» – увидев меня, она ринулась назад с криком ужаса.

Разумеется, посланцы из сада еще не успели обогнуть угол улицы Оратуар, тем не менее дверь комнаты распахнулась, и на пороге показались люди, кричащие «убийца! убийца!»

Женщина, на сострадание которой я так надеялся, указывая на меня пальцем, закричала: «Вот он!» Меня тут же окружили со всех сторон: подоспели и люди из сада, взобравшиеся по лестнице.

Я посмотрел на женщину, которая меня выдала, и сердце мое перестало биться, я смог вымолвить только одно слово: Флоретта!

– Флоретта! – эхом откликнулся следователь, лицо которого сделалось мертвенно-бледным.

– Тут она меня тоже узнала, – продолжал Морис взволнованным голосом, – она выкрикнула мое имя и бросилась мне в объятия.

– В объятия! – ошеломленно повторил Реми д'Аркс. Глаза следователя были опущены, губы стиснуты, но Морис, увлеченный рассказом, не заметил перемены в его лице. Взяв себя в руки, Реми д'Аркс спросил:

– Какое положение занимает в особняке Орнан эта самая Флоретта? Горничная маркизы или мадемуазель де Вилланове?

– Нет, – ответил Морис, – Флоретта – это и есть мадемуазель де Вилланове.

Наступила жуткая тишина. Секретарь, взглянув на собеседников, испуганно вскрикнул:

– Господин следователь, вам плохо?

Реми д'Аркс действительно покачнулся на стуле, но твердым голосом произнес:

– Ничего, со мной все в порядке.

И, сделав над собой страшное усилие, добавил:

– Лейтенант Паже, вы сказали все?

– Все, – ответил Морис, поглощенный своими Чувствами.

– В таком случае, господин Преольт, – с трудом произнес Реми, – прошу вас зачитать обвиняемому протокол допроса.

Поправив пенсне, секретарь принялся собирать свои бумажки, раздумывая над странным поведением следователя. Наконец он приступил к чтению:

«В пятницу, 22 сентября 1838 года, следственным судьей господином Реми д'Арксом был произведен...»

Он не успел закончить фразу, ибо услышав имя – Реми д'Аркс, – обвиняемый вскочил на ноги. Словно повторяя его движение, молодой судья невольно оттолкнул свой стул и выпрямился во весь рост.

Они мрачно скрестили взгляды, но не произнесли ни слова.

Морис пришел в себя первым, Реми д'Аркс, последовавший его примеру, произнес:

– Секретарь, прошу вас читать дальше.

XIX ВАЛЕНТИНА

В этот вечер секретарь Преольт ужинал в кабачке «Дети Аполлона», завсегдатаями коего были мелкие судейские чиновники, к которым присоединялись иногда служащие похоронного бюро. Этот мрачноватый народец умеет повеселиться: господа в черном, вышагивающие во главе погребальных шествий, сочиняют куплеты, и от них можно помереть со смеху: надо полагать, именно с кладбищ поступают в театр Пале-Рояль черные шуточки, безотказно веселящие публику.

Как только Морис после слушания протокола своего допроса был препровожден обратно в камеру, секретарь вернулся к себе в бюро и, охорашиваясь перед выходом в свет, сказал помощнику:

– Господина д'Аркса чуть удар не хватил, ей-право! Только что произошла сцена, которую не мешало бы разыграть в Амбипо-Комик. В этой истории замешана женщина, и дело добром не кончится. Будет чем подразвлечь публику в моем кабачке. Я ухожу, а ты оставайся тут и жди распоряжений господина д'Аркса.

Тотчас после отбытия шефа его помощник почистил редингот, шляпу, пришпилил пристегивающийся воротник и сказал юному клерку:

– Бернар, меня ждут у мадам Саки для разрешения одного семейного дельца, а ты оставайся тут и жди распоряжений господина д'Аркса.

Неизвестно, где ждали Бернара, но оставшись наедине с собой, он тут же нахлобучил на голову каскетку и закрыл бюро.

Нечто похожее происходило и в приемной кабинета: во Дворце Правосудия царят патриархальные нравы, там не любят засиживаться допоздна.

Давно уже не слышалось ни шума закрывавшихся дверей, ни шагов в коридоре, но Реми д'Аркс не замечал тишины, установившейся вокруг него.

Часы на башне дворца пробили девять.

Реми сидел на том месте, где мы оставили его, подпирая рукой голову; свет лампы падал на его лоб, изборожденный глубокими морщинами, большие сумрачные глаза уставились в пустоту. Он ни разу не шевельнулся с той минуты, как увели Мориса; происходившая в нем работа мысли была столь интенсивна, что мускулы лица казались окаменевшими.

Когда губы его наконец шевельнулись, с них слетели три слова:

– Она любит его!

И Реми тут же продолжил свою мысль:

– Не будь его, она бы любила меня! Следователь опустил глаза и встряхнул головой:

– Она сама мне сказала, что между нами существует какая-то связь. Что-то толкает ее ко мне, ей небезразлична та опасная схватка, в которую я ринулся очертя голову. Почему? Я оказал ей важную услугу, но и до этой услуги она интересовалась мной. Почему?

Досье Мориса лежало перед ним открытым, он отодвинул его усталым жестом и чуть ли не со слезами в голосе повторил:

– Она любит его!

Острая тоска пронзила его сердце, кровь прилила к щекам, Реми поднес руку к груди и простонал:

– Он так молод! И что он мне сделал? Он даже не, подозревал о моем существовании. Одно слово, написанное моей рукой, может вернуть ему счастье! Но зачем мне его писать, если от этого зависит собственное мое счастье? Он отнял у меня мою надежду! И при чем тут я, если он все равно осужден? Его вина для всех очевидна, любой судья на моем месте приговорил бы его к смерти.

Горько улыбнувшись, он размышлял дальше:

– Мне даже нет нужды говорить: он виновен. Достаточно передать это дело другому следователю, и тот...

Он запнулся и, вздрогнув, договорил:

– Но его убийцей буду все-таки я!

Его пальцы вцепились в досье, он рассыпал перед собой бумаги, вытянул из них листок без подписи и вполголоса прочитал последнюю фразу:

«Известно, что он питал романтическую надежду на брак с молодой девушкой аристократического происхождения и притом весьма богатой – поговаривают, что в приданое она получит более миллиона».

– Точно, они, – помолчав, пробурчал он, – узнаю их руку. Неужели я стану сообщником убийц моего отца?

Он оторвался от бумаг и, вскочив со стула, вновь застыл в неподвижности.

– Совсем еще молодой человек, – рассуждал он, рассеянно потирая лоб. – И такой честный взгляд! Я пожал ему руку, я ему обещал спасение!.. Бывают братские души, но ненависть встает между ними и превращает друзей во врагов...

Он медленным шагом подошел к окну, выходившему во двор Сент-Шапель.

Закопченный фонарь, прикрепленный над дверью соседнего здания префектуры, удлинял тени разбросанных по мостовой строительных материалов; на их беловатом фоне резко выделялось черное дерево.

По небу бежали грозовые облака, иногда открывая месяц, купающийся в темной лазури.

В окнах уже не было света, трудовой день блюстителей справедливости закончился.

Дворец спал.

Реми всего этого мог бы и не заметить, если бы не уловил среди камней какого-то движения. Женщина легкой походкой пересекала двор...

Реми протер глаза и, удалившись от окна, с горечью промолвил:

– Она чудится мне повсюду! Я говорю о нем, а думаю о ней. Как бы я ни противился, как бы я ни боролся, эта любовь сильнее меня, и я от нее погибну – умру безумцем, а то и преступником!

Только что владевшая им глубокая подавленность сменилась внезапным возбуждением. Реми забегал по комнате, с губ его продолжали срываться отрывистые фразы:

– А может, я уже сошел с ума? Ведь это безумие – видеть вещи не так, как их видят все. Скажи я: «Он невиновен!» – мне не поверит никто, ни суд, ни присяжные, ни публика. Он виновен! Это очевидно, это ясно всем, только сумасшедший станет утверждать обратное. Но Боже мой, Боже мой, – простонал он, опускаясь на стул, – он невиновен, и я это знаю, я один это знаю, и его жизнь оказалась в моих руках. Напрасно пытаюсь я обмануть самого себя, я отдал бы все на свете за каплю сомнения, но сомнения нет – он невиновен! И Валентина любит его! А я, я готов растоптать ради нее свои честь и совесть!

Последние слова вырвались из груди Реми, подобно рычанию, голова его опускалась все ниже. Он долго сидел, не двигаясь, уперев лоб в скрещенные на столе руки, похожий на человека, побежденного хмелем или смертельной усталостью. Иногда он вздрагивал всем телом, словно от болезненного толчка, иногда имя Валентины слетало с его губ...

В коридоре зазвучали шаги – но он не слышал их, прохладная рука легла на его руку – но он подумал, что это сон, и не шевельнулся.

Чей-то голос, ласковый и серьезный, произнес над его ухом:

– Это я, господин д'Аркс, я обещала вам прийти.

Он поднял глаза и задрожал: перед ним – не во сне, а наяву! – стояла Валентина де Вилланове.

– Кажется, я вас испугала? – с печальной улыбкой спросила она.

Действительно, он глядел на нее испуганно, чуть ли не с ужасом. Первые же слова Реми выдали его опасения.

– Я говорил! Вы слышали, как я...

– Я ничего не слышала, господин д'Аркс, – мягко ответила Валентина, – и вы ничего не говорили. Но неужели вы могли сказать что-то такое, чего мне нельзя слышать?

Реми опустил глаза, лицо его приняло свирепое выражение.

– Как вы сюда прошли? – грубо спросил он.

Реми д'Аркс был человеком светским в лучшем смысле этого слова, его учтивость вошла в пословицу в том кругу, где вращалась Валентина. Тем не менее девушка не обиделась и даже не удивилась грубости его тона; казалось, именно такого приема она ожидала.

– Я прошла сюда с очень большим трудом, – негромко ответила она. – Сперва я поехала к вам, как мы и договорились. Жермен, ваш слуга, не хотел меня даже впустить, но потом, сжалившись над моим болезненным видом, позволил вас подождать.

– Вы и вправду очень бледны, мадемуазель де Вилланове, вероятно, события этой ночи заставили вас сильно страдать.

– Мне удалось выжить, – ответила она таким тоном, что у Реми на глаза навернулись слезы, и продолжила свой рассказ:

– Я прождала два часа, потом ваш слуга сказал мне: «Я думаю, он задержался на службе из-за этого убийства на улице Оратуар».

Валентина зябко передернула плечами, словно на нее пахнуло внезапным холодом. Слезы на глазах Реми тут же просохли.

– Я велела отвезти меня во дворец, – разбитым голосом продолжала девушка. – Приехав сюда, я просила пропустить меня к вам, но мне сказали, что вы заняты: допрашиваете обвиняемого.

Она покачнулась, Реми едва успел ее подхватить.

Какое-то мгновение он держал ее в объятиях, дрожа еще сильнее, чем она, затем усадил в свое кресло и упал перед нею на колени, умоляюще протянув к ней руки.

– Сядьте, прошу вас, господин д'Аркс, – сказала она, указывая на другое кресло. – Я пока что очень слаба, мне было совсем плохо этим утром.

Реми отпрянул, словно его ударили. Противоположные чувства обуревали его, чередуясь с бешеной скоростью.

– Вы должны меня терпеливо выслушать, – продолжала девушка. – Мне надо многое сказать вам, надо, чтобы сил моих хватило договорить до конца. Я ожидала окончания допроса в карете, служащий из дворца обещался прийти за мной, но не пришел, решетка закрылась, а когда я подошла к окошечку, мне сказали: «Внутрь мы уже не пускаем». Я их так упрашивала: мол, у меня срочное дело, мне непременно нужно видеть его. Вокруг стали собираться люди, они любопытствовали: мой кучер – я его совсем не знаю – сжалился надо мной точно так же, как ваш слуга: он отвел меня в фиакр и сказал: «Синьора, я знаю, как вам помочь». Он был итальянец и неведомо как угадал, что я тоже родом из Италии. Фиакр подвез меня со стороны набережной к двери, которая вела в префектуру полиции, кучер, велев кому-то посторожить лошадь, ввел меня внутрь. Мы долго шли по коридорам, потом мой провожатый вызвал какого-то человека и поговорил с ним. Тот сказал: «Я рискую местом, это стоит десять луидоров». Я отдала кошелек, меня вывели во двор Сент-Шапель, показали освещенное окошко и сказали: «Он там».

Реми уже не слушал ее; уставив глаза в пол, он произнес:

– Вы пришли просить у меня его жизнь.

– Нет, – твердо ответила Валентина. – Я пришла сказать вам: он невиновен, и вы это знаете.

– Я это знаю! – прервал ее Реми с внезапной злостью. – Вот оно на столе, его досье: полный набор неопровержимых улик!

– Вы это знаете, – упрямо повторила Валентина. Она сказала это так властно, что следователь замолчал.

Девушка тоже хранила молчание.

В смертельных дуэлях самым волнующим является момент, когда противники отдыхают, опершись на окровавленные шпаги.

Первой заговорила Валентина; она даже попыталась улыбнуться, но это была скорбная улыбка мученицы.

– Как далек от нас вчерашний вечер, господин д'Аркс! – промолвила она. – Вчера вы попросили моей руки, я вам ответила отказом, но при этом попросила вас о встрече: я хотела исповедоваться перед вами, потому что ни к кому в мире я не испытываю такого глубокого уважения и симпатии. И вот разразилась катастрофа, которая сделала нас врагами.

Господин д'Аркс, Морис обвинен в убийстве, и следствие по его делу ведете вы.

Вы допрашивали его – он отвечал вам правду: этот человек никогда не лжет. Во всяком случае вам уже известна часть того, о чем я собиралась рассказать, и романтической историей Флоретты вас уже не удивишь.

Но я вам также обещала раскрыть секрет совсем другого рода. Случайно мне попался на глаза ваш труд, доверенный вами полковнику Боццо, мне известно о битве, которую вы ведете, и именно по поводу сей битвы мною было сказано: «Я, как и вы, жертва этой чудовищной преступной организации, между нами существует таинственная связь...» Так вот, точно такая же связь существует теперь между вами и Морисом Паже. Неужели вы откажетесь защитить его от тех, кто убил вашего отца?

Реми, не решаясь поднять на нее глаза, холодным тоном ответил:

– Когда-то я верил во все эти россказни, мадемуазель, но теперь не верю.

– Вы говорите неправду! – сурово осадила его Валентина. – Вы в них верите и будете верить до своего смертного часа.

Она взяла Реми за руку, хотя он и пытался воспротивиться этому.

– Будьте же сострадательны, – промолвила она, глядя на него умоляющим взглядом. – Страшная беда обрушилась на меня и Мориса, и я чувствую себя виноватой. Ведь я дважды погубила любимого – когда выдала его полиции и когда внушила вам эту несчастную страсть, которая мутит вашу совесть.

Реми все еще держал ее руку, и она жгла его; прижав ее к своему сердцу, он воскликнул:

– Я в аду, но этот ад мил мне! Каждое ваше слово ранит меня и одновременно пьянит. Я люблю вас! Я люблю вас так, как никто никогда никого не любил! Ваш приход лишь раздувает пламя, пожирающее меня. Неужели вы не понимаете, как опасна эта встреча наедине?

Он оттолкнул ее руку, отодвинул подальше свое кресло и стонущим голосом произнес:

– Ох! И зачем только вы пришли?

– Я пришла, – ответила Валентина, глядя на него спокойным и чистым взглядом, – чтобы спасти его и отомстить за себя.

– Вы его любите, как я вас, – саркастически кривя губы заметил Реми, – вы его любите до безумия.

– Да, я его очень люблю.

– Разве же это не безумие, – продолжал молодой судья, – возлагать на меня какие-то надежды после всего, что я вам тут наговорил! Неужели вы не понимаете?! Да ведь то, что я вам сказал, не выражает и сотой доли мук, терзающих мою душу. Знали бы вы, о чем я думал перед вашим приходом! Прочь притворство! Ваш Морис невиновен, но он – помеха моей любви и потому умрет. Я готов на преступление, низкое и подлое, я готов на святотатство, ибо судья зачастую – тот же священник. Я так люблю вас, что ваш Морис умрет!

Он говорил усталым задыхающимся голосом, вцепившись обеими руками в подлокотники кресла. Валентина смотрела на него печальным взглядом, не утерявшим мягкости выражения.

– Нет, нет, – заговорила она, словно обращаясь к самой себе, – я люблю его не до безумия, такой любви он не захочет. Вы нашли точное слово – «безумие»... вы бредите, вас лихорадит, я вам не верю. Успокойтесь и выслушайте меня внимательно, господин д'Аркс: Морис вовсе не помеха вашей любви.

Реми глядел на нее неподвижным взором, ему казалось, что он ослышался.

– Что тут удивительного? – спросила Валентина. – Я хочу спасти его и отомстить за себя. Слышите? Я так хочу! Вы распоряжаетесь его жизнью, я распоряжаюсь моей рукой, так вот, я вам предлагаю свою руку в обмен на его жизнь.

В глазах Реми появилось изумление.

– Вчера, – продолжала Валентина, – вы меня не совсем верно поняли, господин д'Аркс. Я сказала, что помехой нашему браку является мое прошлое. Теперь вы его отчасти знаете: прежде чем стать мадемуазель де Вилланове, я была Флореттой из циркового балагана. Если вас это не пугает, я буду вам хорошей женой.

– Значит, все это мне снится... – промолвил Реми д'Аркс, все еще не пришедший в себя от изумления.

Валентина вынула из-под мантильи завернутую в бумагу тетрадь и, положив ее перед судьей, сказала:

– Необходимо, чтобы вы хорошенько узнали ту, что собирается носить ваше имя. Здесь вся моя жизнь, и, клянусь Богом, все здесь написанное – это чистая правда. Здесь же, как я вам обещала, раскрыта одна тайна: узнав ее, вы поймете, что враги у нас общие. Ваша ненависть уже стара, но я помогала ей еще до того, как выросла и окрепла моя собственная. Что толкнуло меня к вам? Не знаю._ Быть может, рок, Но теперь я тоже хочу мести, она является условием нашего договора: вы накажете людей, которые отняли у меня мое счастье.

– Ваше счастье?.. – повторил Реми сокрушенным голосом.

– Да! – спокойно ответила Валентина, вскинув голову. – Мы же говорим напрямую, господин д'Аркс: я вам предлагаю сделку и ставлю свои условия. А теперь я жду ответа: вы согласны?

XX СВАДЕБНЫЕ ПОДАРКИ

Ни тени презрения не было в тоне девушки; Валентина выразилась совершенно точно: она предлагала сделку и делала это без ложного стыда, с чистой совестью, открыто. Другие, вероятно, прибегли бы к каким-нибудь смягчающим уловкам, но Валентина, верная своей натуре, действовала напрямик.

Это было существо исключительное, и отважная душа ее красотой не уступала лицу.

Каким бы ни было ее происхождение, а мы увидим, что и сама она сомневалась в своем праве называться мадемуазель де Вилланове, – в жилах этой девушки текла благородная и гордая кровь.

В деревенской глуши встречаются иногда такие удивительно цельные натуры; иногда они попадаются и в городах. Те, что любят льстить народу, уверяют, что ими переполнены мансарды, но те, что любят льстить богатым и знатным, не решаются утверждать, что ими переполнены будуары.

Такие люди, это факт, однако их редко встретишь как наверху, так и внизу.

Валентина явилась не из мансарды и не из будуара. Специфическая среда, в которой прошли ее детство и юность, была совсем иной. Пестрый ярмарочный народец, частью которого она являлась когда-то, тоже восхищался ее исключительностью.

Светское общество, в которое она попала внезапно, без подготовки, напрасно вглядывалось в нее пристальным и подозрительным взглядом: долгое пребывание среди простонародья не оставило в ее душе никаких следов.

Она, разумеется, ни в чем не походила на своих очаровательных салонных подружек – точно так же, как прежде не походила на бедных товарок по цирковому ремеслу, но в своей безусловной оригинальности она оставалась столь благопристойной и деликатной, что аристократы, посещавшие особняк Орнан, восхищались ею не менее, чем ярмарочные фигляры.

Она оставалась сама собой, она подчинялась только голосу совести в делах серьезных и только своему безупречному вкусу в забавах.

В том странном и тяжелом положении, в котором она оказалась, можно было бы, наверное, действовать иначе, чтобы быстрее добиться желанной цели, но Валентина знала только одну дорогу – прямую.

Реми д'Аркс тоже был отшельником, и его жизненный путь тоже пролегал вдали от проторенных путей, но все же он был человеком слишком светским, чтобы не оскорбиться откровенной резкостью сделанного предложения, хотя оно и отвечало самым пылким чаяниям его души. В голосе Валентины действительно не звучало ни капли презрения, но сама эта предложенная сделка выглядела столь цинично, что Реми д'Аркс окаменел.

Любовь, которая стала для него всей жизнью, подверглась страшному унижению. В тот самый момент, когда чудом исчезла отделявшая его от счастья пропасть, в нем угас последний луч надежды на ответное чувство.

Его оскорбленная гордость пыталась взбунтоваться против этой любви, превратившейся в смертельную муку, но сама эта мука лишь подогревала чувство, раздавившее его своей мощью.

С наивным мужеством решившаяся на жертву Валентина повторила свой вопрос. Голос ее звучал по-прежнему спокойно и мягко.

Щеки Реми вспыхнули, глаза налились кровью, от негодования он никак не мог заговорить.

Его любовь окатило волной ненависти.

Красота Валентины, казавшаяся сейчас сверхчеловеческой, лишь усилила его пытку.

В нем закипало бешенство; страстное желание отомстить заставило наконец выдавить из себя ответ:

– Я согласен.

Валентина побледнела и, улыбнувшись, сказала:

– Я очень рада, значит, вы доверяете мне, благодарю вас.

– Когда свадьба? – грубо спросил Реми, не скрывая сарказма.

– Когда хотите, господин д'Аркс, – ответила Валентина, в первый раз опуская глаза.

– Чем раньше, тем лучше, не так ли? – сквозь стиснутые зубы процедил молодой судья.

– Я чем-то обидела вас, господин д'Аркс? Вы словно смеетесь надо мной или угрожаете мне?

Реми отер со лба пот.

– Смеюсь! – горько воскликнул он. – Я смеюсь над собой, это мое последнее утешение. А угрожать? Разве я посмею? Я – раб, а вы – королева.

Глядя на нее умоляющим взглядом, он добавил:

– Чрезмерные страдания делают человека жестоким. Вы разбили мое сердце, я хотел отплатить вам болью за боль.

Опечаленная Валентина молчала.

– Вы не умете лгать, – продолжал Реми д'Аркс. – Отвечайте: что кроется за вашим предложением?

– Ничего не кроется, – тихо ответила Валентина. – Как только я спасу любимого человека и отомщу за него, все будет кончено между ним и мной. Я все взвесила и обдумала, можете не сомневаться во мне.

– А чем вы собираетесь осчастливить нелюбимого человека... если, конечно, он согласится принять вашу жертву?

– Я обещаю ему верность – в настоящем, а в будущем...

Она заколебалась.

– Да, в будущем? – повторил Реми. Валентина медлила с ответом.

Он опустился перед ней на колени и заговорил с вернувшейся нежностью:

– Валентина! Валентина! Вы не похожи на других женщин, но ведь и я – не заурядный человек. Следуя светским правилам, я должен отказаться от вашего предложения, но какое мне дело до светских правил? Да и что может понимать свет в огромной неодолимой любви? Я пытался бороться, я положил на это столько усилий, но каждое мое усилие лишь увеличивало мою любовь. Я люблю вас несказанной любовью, кроме вас ничего не существует для меня ни на этом, ни на том свете. Я готов посвятить всю мою жизнь вашему счастью. Вы говорите о будущем, Валентина, и я постараюсь сделать вас счастливейшей женщиной на свете. Если вы меня полюбите, я достану вам луну с неба. Вы меня полюбите: любовь всегда призывает любовь. Сила моего чувства смягчит и тронет ваше сердце. Я согласен, но вступая в сделку, я сам себе ставлю условие: уважать ваше прошлое и ваше горе, быть вам до поры до времени только братом... я клянусь умереть возле вас с покорностью и смирением, если моя любовь не вызовет в вас ответного чувства.

На глаза Валентины навернулись слезы, она обрела наконец дар речи:

– Благодарю вас, господин д'Аркс.

Затем, внезапно сменив тон, она с улыбкой добавила:

– Значит, мы обручились, и я имею право попросить у вас свадебный подарок.

– Говорите! – обрадовался Реми. – Вы можете попросить невозможного.

Она заставила его подняться и сказала:

– Господин д'Аркс, я хочу видеть в последний раз Мориса.

На судью словно обрушилась глыба льда.

– Конечно, – с горечью заметил он, – этого надо было ожидать. Вы принимаете мой вызов и требуете невозможного.

Она повторила ласково, но очень настойчиво:

– Мне непременно надо увидеть Мориса.

Бледное лицо Реми исказилось; сдерживая распиравшее его бешенство, он негромко промолвил:

– Вы слишком хорошо знаете, что я ни в чем не могу отказать вам. Хорошо. Потом... завтра...

– Сегодня, – прервала его Валентина, – нынче же вечером.

– Но уже поздно! – вскричал Реми. – Это прямое нарушение инструкций, и я...

Она снова его прервала словами:

– Вы следователь, господин д'Аркс, вы имеете право видеться с обвиняемым в любое время дня и ночи.

Реми опустил голову, он задыхался от гнева. Помолчав немного, он рывком схватил лампу и сказал:

– В таком случае следуйте за мной!

Он направился к двери, и Валентина двинулась за ним. Когда они подошли к порогу кабинета, с губ его непроизвольно сорвались два слова: «невидимое оружие».

Валентина, взяв его за руку, промолвила:

– У вас кружится голова, господин д'Аркс, обопритесь на меня. Да, невидимое оружие ранило нас обоих. Еще не получив церковного благословения, мы уже неким фатальным образом связаны.

В ответ на негодующий взгляд Реми девушка пояснила:

– Я просмотрела те страницы, где подводится итог труда всей вашей жизни. Вы правильно поступили, сделав три экземпляра рукописи. Неведомо, кому здесь можно довериться. Я принесла вам свою исповедь, прочитайте ее обязательно. Вы убедитесь сами, что каждый из нас двоих знает лишь половину мрачной тайны, – вот почему и вас, и меня пыталось поразить «невидимое оружие».

Реми, искавший любого предлога уклониться от своего тяжкого обещания, остановился.

– В исповеди, что лежит на вашем столе, – продолжала говорить Валентина, – вы найдете объяснение моим словам. Знайте, что опасный источник, из которого вы черпали информацию, иссяк.

Я давно боюсь за вас, господин Реми д'Аркс, а теперь, когда я стала вашей должницей, стану бояться еще больше. Зная, насколько могущественна тайная ассоциация, которую вы выслеживаете, я решила посмотреть на исполнителя их...

– Вы виделись с Куатье?! – догадавшись, вскричал судья. – Вы!

– Я виделась с ним, а вы больше не увидитесь. Кровь, пролитая этой ночью...

– Значит, это был он!

– Да, – ответила Валентина, – если бы вы не защитили себя тремя экземплярами своего доклада, против вас не понадобилось бы невидимое оружие, хватило бы одного Куатье... Вы богаты, господин д'Аркс, но Куатье угрожает виселица, и сколь бы вы ни потратили, Черные Мантии знают, чем перекрыть вашу щедрость.

– Но объясните же... – начал было Реми.

– Идемте, – ответила Валентина, – все это ничего не добавляет к вашей уверенности в невиновности Мориса. Куатье исчез после выполнения задания, но об этом вы не очень-то жалеете, ибо он вам уже все сказал. Недостающие сведения – то, чего он знать не мог, – вы найдете в моих записках.

Обернувшись, она указала на стол, где остался лежать принесенный ею бумажный сверток, а затем увлекла Реми в коридор.

Как только дверь за ними закрылась, бесшумно отворилась другая дверь, та самая, из которой появлялся секретарь Преольт.

В кабинете следователя было полутемно, он освещался лишь слабеньким светом горевшего во дворе фонаря.

Вошли, крадучись, двое мужчин.

– Странная девочка! – произнес один из них. – Вертит им как хочет, а он только извивается, точно пескарь на сковородке. Не забыть бы вознаградить Джовано-Баттисту, слышишь?

– Мы играем с огнем, Отец, – ответил другой, – тут не очень подходящее место для болтовни, тут попахивает судом присяжных.

Говоря это, человек шарил рукой по столу и наконец натолкнулся на пакет, оставленный Валентиной.

– Нашел, – объявил он, – уходим... Но черт возьми, Отец, что вы собираетесь там делать?

Его компаньон, уже устроившийся в кресле Реми д'Аркса, воскликнул с хорошо нам знакомым старческим смешком:

– Эта плутовка стоит дюжин Куатье, ты не находишь, Приятель?.. Значит, наш дорогой Реми посылал за тобой во второе отделение?

– Надо бы обзавестись полсотней имен, – пожав плечами, ответил Лекок, – вдова Саману слишком болтлива. Может, нам и удастся выпутаться из этого дела, патрон, но все мы висим на волоске, и надо покончить с этим как можно скорее.

Полковник поднялся:

– Сын мой! Времени у нас предостаточно, нынешняя наша авантюра очень радует меня. Я снова чувствую себя молодым. Черт возьми! Совсем нелишне заглянуть иногда в храм правосудия. Выйдем тем же путем, каким вошли, префектура тоже весьма приятное местечко; полезно повсюду иметь друзей.

Они вышли. Слышно было, как полковник, пересекая комнату секретаря, говорил:

– Странная девочка!.. Да, я забыл сказать тебе одну важную вещь: я напал на след двух других экземпляров пресловутого доклада.

Иногда приходится помогать невидимому оружию. Ах, Тулонец, но кому же достанутся свадебные подарки? Не перегибаю ли я палку в своем последнем деле?

...Реми д'Аркс и Валентина шагали по пустынным коридорам. Им не встретилось ни души до самой лестницы, ведущей в следственную тюрьму. Путь был недолгим, но он казался им бесконечным; Реми шел нетвердой походкой, несколько раз ему пришлось останавливаться. Оба хранили молчание.

У первой же двери с окошком им навстречу выскочил стражник, но, узнав следственного судью, тут же поднес руку к фуражке. Реми приказал открыть камеру лейтенанта Паже. Приказ был встречен с удивлением, но не вызвал никаких возражений: следователь, ведущий уголовное дело, имеет на это полное право и всю ответственность берет на себя.

Удивление сторожа вызвало присутствие Валентины, а также выражение отчаяния на лице следственного судьи.

Когда ключ повернулся в замке, Валентина была вынуждена поддержать Реми, который чуть было не лишился чувств.

– Потерпите, господин д'Аркс, – сказала она, – сейчас вы страдаете, однако за минуту страдания вы получите всю мою жизнь.

Они вошли.

Услышав шум открывавшейся двери, Морис, лежавший на койке, неохотно поднял голову и при виде Валентины вскочил и бросился к ней. Но тут же заметил Реми д'Аркса и застыл как вкопанный.

– Вместе! – воскликнул он.

Следователь остался стоять у порога, опершись спиной на закрытую дверь.

Валентина, собиравшаяся вести себя бесстрастно, не выдержала, бросилась к Морису и, рыдая, обняла его.

Они простояли так обнявшись целую минуту, показавшуюся Реми вечностью. С ним случился приступ яростной, но бессильной ревности, ему безумно хотелось схватить счастливого соперника за горло. Он упорно напрягал слух, стараясь не упустить ни единой фразы, но сумел уловить только несколько слов, оставшихся без ответа:

– Морис, господин д'Аркс уверен в твоей невиновности, он обещал спасти тебя.

Впрочем, она успела добавить совсем тихонько:

– Я люблю тебя, ты не должен меня осуждать, я буду твоей всегда!

Они обнялись еще крепче, на мгновение их губы встретились в кратком прощальном поцелуе.

Валентина высвободилась и вернулась к Реми со словами:

– Нам пора. Поверьте, я страдаю больше, чем вы. И она первая переступила порог.

Реми, вместо того чтобы последовать за ней, шагнул к узнику.

– Лейтенант Паже, – медленно, срывающимся от волнения голосом произнес он, – вы невиновны, я верю в это и обещаю спасти вас. Госпожа д'Аркс сказала вам чистую правду.

– Госпожа д'Аркс! – отпрянув от него, пораженно вскричал Морис.

На бледных губах судьи появилась саркастическая улыбка.

– Она принадлежит мне, – пояснил он, – я ее купил. Я вас спасаю от эшафота, но вы мне ничего не должны. Как только вы получите свободу, я убью вас, убью на следующий же день.

XXI ИСПОВЕДЬ ВАЛЕНТИНЫ

Было около двух часов ночи. Полковник Боццо только что улегся в постель, и прелестная графиня Фаншетта Корона суетилась вокруг него, подтыкая со всех сторон одеяло, словно ребенку. Голову полковника утеплял ночной чепец, завязанный под подбородком.

Полковник слегка подрагивая от холодных простыней и в странном своем головном уборе походил на дряхлую старушку.

Спальня была обставлена просто, почти сурово. Трудно было поверить, что ее владелец, этот немощный лысый старик, стоит во главе огромной банды преступников и убийц. Неужели страсть к золоту так подчинила себе все его существо, что он даже сейчас, в конце жизненного пути, не собирался оставлять свой пост?

Но нет, дело было отнюдь не в любви к золоту. Полковника совершенно не занимали те блага, которые можно приобрести за деньги. Расходовал он очень мало, жалованье последнего из его слуг раза в три превышало сумму всех трат хозяина.

– Подбрось дров в огонь, дорогая, – велел он графине, – сколько мне приходится тратить на отопление, а на дворе всего лишь сентябрь! Ну как, много было нынче вечером народу у маркизы?

– Как обычно, – ответила Фаншетта. – Не было только Реми д'Аркса, а его как раз очень ждали, чтобы хорошенько расспросить об этом нашумевшем убийстве.

– Жуткая история! – отозвался старичок, натягивая простыню до самого носа. – И это в квартале, который всегда был таким благопристойным!

– Вас все очень жалели, дедушка, – продолжала Фаншетта. – Ведь вам пришлось присутствовать при аресте преступника.

– До сих пор дрожу, – пожаловался полковник, – сегодня я весь день провел у себя в кабинете, греясь у камина.

– Говорят, это красивый юноша?

– Да, видный молодец, хотя и нагловатый.

– Это правда, наша Валентина его узнала?

– Что толку скрывать? – вздохнул полковник. – Узнала. Пора наконец свету познакомиться с историей ее печальной юности. История эта странноватая, но все объясняющая. Этот молодой бандит – циркач, он работал вместе с нашей бедной девочкой в балагане укротительницы... как бишь ее?

– Мадам Самайу, дедушка.

– Да-да. К счастью, наша крошка уже пристроена. Маркиза объявила о свадьбе?

– Объявила. Все очень обрадовались, однако разговор все равно вертелся вокруг этого убийства. Знаешь, а ведь убитый, оказывается, был грабителем, в набалдашнике его трости были спрятаны бриллианты Карлотты Бернетти, про которую ходит столько сплетен.

– Надо же! – удивился полковник. – Нашим газетам будет о чем посудачить... А как вела себя Валентина?

– Она явилась очень поздно, – ответила Фаншетта.

– Во сколько? – допытывался дед.

– В двенадцатом часу, – поспешно ответила графиня.

– Как выглядела? – полковник хотел знать все.

– Как всегда... немножко усталой... Ее стали поздравлять с предстоящим замужеством, и она держалась просто великолепно. Как ни странно, ее манеры куда изысканнее, чем у многих барышень, которым не приходилось зарабатывать себе на хлеб в балагане у мадам Самайу.

– Ты права внучка, – ответил полковник, – можешь идти, мой ангел, меня одолевает сон.

Графиня поцеловала его и, пожелав спокойной ночи, удалилась. Лишь только она вышла, в стену у изголовья кровати тихонько постучали.

– Входи, Приятель, – пригласил полковник. Открылась маленькая замаскированная дверца, и в спальне появился господин Лекок.

– Последние новости! – проговорил он, входя. – Потрясающая сцена в камере следственной тюрьмы, которую разыгрывали три актера, в том числе и наш любимый Реми д'Аркс! А может, вы видели ее и отсюда? Валентина и впрямь особа весьма оригинальная. Сцена была краткой, но, видимо, протекала бурно, ибо, выйдя из камеры, наш следственный судья грохнулся в обморок!

– А дальше? – с любопытством спросил полковник, высунув голову из-под одеяла. – Рассказывай!

– Об этом мы узнаем позже, патрон, я повторяю только то, о чем толкуют в следственной тюрьме. Мадемуазель де Вилланове приказала перенести бесчувственного господина д'Аркса в свою карету, и наш Джован-Баттиста имел честь доставить будущих супругов к дому следственного судьи. В карете молодой человек пришел в сознание. Мадемуазель де Вилланове самолично отвела его в апартаменты, устроила в кресле и не покинула до тех пор, пока не появился врач. Было около одиннадцати, когда она приказала нашему Баттисте галопом мчаться к особняку Орнан.

– А в одиннадцать с половиной, – дополнил полковник, – она явилась в вечернем туалете в гостиную маркизы, чтобы с хладнокровием поистине блистательным принять поздравления с грядущей свадьбой. Если бы в свое время я взял эту девчонку к себе и выдрессировал бы ее хорошенько, из нее получился бы шедевр. Верно, Тулонец?

– Верно. В ней есть изюминка, я согласен. А теперь, патрон, раз мы обо всем переговорили, я ухожу: вы уже спите, мне тоже хотелось бы вздремнуть.

– Ни в коем случае! – запротестовал полковник, приподнявшись на локте, – мы еще не обо всем переговорили, ты забыл о трофее, добытом нами во время вылазки в кабинет следователя.

И он вынул из-под подушки бумажный сверток, который Валентина оставила на столе Реми д'Аркса. Лекок, скорчив гримасу, проворчал:

– Чтение займет много времени, а дело неспешное.

– Дело спешное, а чтение не более получаса, – возразил полковник. – Я полагаю, что три четверти этой исповеди нам известны, зато одна четверть, которая может оказаться самой важной, – нет.

Он вынул из пакета тетрадь и протянул ее Лекоку.

– Я буду слушать сидя, – продолжал полковник, – подними мои подушки и устрой меня поудобнее, как ты делал когда-то, когда читал мне вслух. Озорник! С тех пор ты здорово подрос, мой маленький слуга, и превратился в важную персону. А какое блистательное будущее тебя ожидает. Ведь предназначенный тебе кусок моих сокровищ будет гораздо лакомее, чем то приданое, которое Луи-Филипп дал за своей дочерью.

– Надо думать! – презрительно отозвался Лекок. – Он дал за ней какой-то жалкий миллиончик.

– К тому же, – заметил полковник, – ты будешь моим единственным наследником. Ну вот, я устроился с полным комфортом, приступай, а ненужные куски смело пропускай.

Он потер руки; его морщины, обрамленные старушечьим чепцом, смеялись.

Лекок, усевшись у изголовья кровати, начал перелистывать тетрадь.

– Исповедь получилась объемистая, – заметил он, – мадемуазель начинает издалека. Вот послушайте, может, вас это развлечет:

«Я помню себя совсем ребенком, причем очень несчастным, в какой-то деревне под Римом в труппе бродячих музыкантов. Эти воспоминания вполне отчетливы, но есть и другие, смутные, а значит, более ранние...»

– Ну-ну! – воскликнул полковник.

– Продолжать? – спросил Лекок, позевывая.

– Говорит она про эти смутные воспоминания поподробнее? – интересовался полковник.

– Нет, только повествует о своей бродячей жизни, – проинформировал Лекок.

– Тогда проскочи, – распорядился старик.

Лекок с облегчением пролистал несколько страниц, и снова начал читать.

«...Мой новый хозяин, канатный плясун, разочаровавшись в Италии, где мы едва зарабатывали на кусочек хлеба, решил перебраться во Францию...»

– Путешествие пропусти, – прервал его полковник.

«...Мне только что исполнилось тринадцать лет, и физик Сарториус научил меня изображать для публики магнетический сон и прикидываться ясновидящей, кроме того, я умела зависать в воздухе, изображая парение. Вокруг пошли разговоры, будто я становлюсь красивой, но меня по-прежнему продолжали бить...»

– Пропускай! – скомандовал старец.

«...Однажды я пережила очень странное ощущение. Наш балаган расположился на большой площади, неподалеку от здания суда. Репетиция уже закончилась, и я отдыхала у окошка нашего домика-фургона, как вдруг увидела: из соседнего особняка выходит бонна, она ведет за руку девочку лет двух или трех. Это все, но повторяю, ощущение было очень странным: мне показался знакомым этот особняк, более того: мне казалось, что маленькая девочка – это я сама, только в какое-то другое время...»

– Надо же! – изумился полковник.

– Читать дальше эту ерунду? – зевая, спросил Лекок.

– Да, если дальше говорится о бонне и маленькой девочке, – потребовал старик.

– Бонна свернула за угол, и мадемуазель Флоретта переключилась на другие материи, – кратко пересказал содержание Лекок.

– Тогда проскочи, – согласился полковник.

Лекок, перелистывая тетрадь, просматривал содержание и сообщал:

– Вот она освободилась от Сарториуса и попала в руки вдовы Самайу. Длинное похвальное слово сей знаменитой укротительнице, ангажированной при всех королевских дворах Европы...

– Это мы знаем, дальше.

– Прибытие в Версаль молодого студента Мориса, который вместо гусарского полка оказывается в цирке: идиллия, буколическая и пасторальная, невиннейший роман между первым любовником и нашей инженю[6], уже превратившейся в красивую девушку. Шесть страниц: самая строгая тетушка могла бы порекомендовать их для чтения своей племяннице.

– Побереги свое остроумие для другого случая, – заметил полковник, – пошли дальше, нам надо спешить.

– Вы правы. На сцену выходят полковник Боццо-Корона и маркиза д'Орнан: романтическая история наследницы благородного дома, когда-то украденной цыганами, а ныне счастливо найденной благодаря Провидению. Впрочем, малышка питает кое-какие сомнения по поводу своего чудесного узнавания – маловато документов, не предъявлено даже материнского крестика.

– Ты меня раздражаешь, Приятель, – капризным тоном заметил полковник, – не затягивай, мне уже давно пора спать...

Вид Лекока заставил его прервать свои жалобы: тот выпрямился на стуле, вглядываясь в текст, и даже протяжно присвистнул, выражая таким манером свое крайне глубокое изумление.

– Что там такое? – испуганно спросил старец.

Глаза Лекока впились в бумагу, он уже не смеялся, а с жадностью поглощал текст цепким взглядом.

– Черт бы меня побрал! – совсем тихонько выругался он. – На сей раз вас спас только случай, дорогой Отец. Если бы мы не заграбастали эти бумаги, все наше заведение взлетело бы на воздух не хуже пороховой бочки.

– И ты это называешь случаем? – бесстрастно проговорил полковник.

– Еще бы! Ведь господин д'Аркс мог бы не бросать тетрадочку на столе, а сунуть ее в карман. Вы только послушайте:

«...За мной пришла мадам Самайу и повела в свою комнату, где меня уже ждали двое: очень старый господин важного вида и дама. Про нее я сперва подумала, что это моя мать, ибо дня три уже у нас в цирке только о том и говорили, что у меня нашлась богатая родня. Мадам Самайу сказала: „Флоретта, вот твои родственники, они приехали, чтобы забрать тебя“. Дама обняла меня и поцеловала очень нежно, а старик только крутил пальцами и приговаривал: „Как она похожа на нашу бедную графиню!“ Вот и все. Меня увезли, и я даже не успела попрощаться с Морисом...»

– И что же тут особенного? – спросил полковник. – Зря ты меня пугаешь!

Не обращая на него внимания, Лекок продолжал:

«...Когда меня привезли в богатый дом и я осталась наконец одна в отведенной мне комнате, я закрыла глаза, чтобы заглянуть внутрь, в свою душу, но странное дело, мне привиделся не Морис, а тот самый особняк неподалеку от здания суда, откуда выходила бонна с маленькой девочкой. Я сказала себе: „Значит, это действительно была я!“

Во мне зашевелились какие-то воспоминания, но оченьзыбкие, переменчивые, исчезающие. Я была уверена, что даму я никогда не видела, а вот старик, наоборот, произвел на меня странное впечатление: во мне словно пробудилось эхо, отзвук крика ужаса и тоски. Я пытала свою память, но не находила там ничего, кроме этого необъяснимого ужаса...»

Полковник подпер голову в чепчике рукой, чтобы лучше слышать.

– Эй! Зачем ты делаешь это? – спросил он, видя, что Лекок пролистнул три страницы.

– Я подбираюсь к самому существенному, – пояснил Лекок, – а то, что я пропустил, можно резюмировать в нескольких словах: наша очаровательная малышка в раннем детстве встретилась с волком, который чуть было ее не съел, при воспоминании о нем она до сих пор вздрагивает от страха. Вы очень хитры, патрон, но у девчонки есть нюх, да еще какой. Маркиза д'Орнан не вызвала у нее ни малейшей тревоги, она решительно отделяет ее от вас, а вот вы наводите ее на очень неприятные мысли: вроде бы вы хороший, даже замечательный, даже очаровательный, вроде бы она согласна и даже обязана вас полюбить – ах! знали бы вы, как все это выражено! Какой стиль! У девочки положительно есть талант... но в конечном счете она терпеть вас не может, у нее от вас мурашки бегают по спине, вы слишком похожи на того волка, который показал малышке свои страшные зубы, хотя и не съел ее.

– То-то и оно, – вздохнул полковник, – у меня всегда было слишком доброе сердце.

Лекок радостно загоготал и послал патрону воздушный поцелуй.

– А теперь, – резко сказал он, – мы подходим к самому главному. Вы, как я вижу, не очень-то мне верите, думаете, я преувеличиваю. Ну что ж цитирую малышку:

«...Прошлое словно затянулось пеленой, достаточно прозрачной, чтобы терзать мою память, но и очень прочной, так что прорваться сквозь нее мне никак не удавалось. И вот совсем недавно, на прошлой неделе, туман рассеялся. Я пришла к полковнику Боццо, чтобы поздравить его с именинами. Слуга сказал, что он у себя, и я, как всегда, вошла в его кабинет без стука. Полковник, видимо, только что вышел, его большое кресло было придвинуто к открытому секретеру. Шутки ради я уселась в большое кресло и стала ждать итут мой взгляд случайно упал на рукопись, лежащую прямо передо мной...»

Полковник стукнул себя по лбу и вскричал:

– Какая досада! Я тогда как раз спустился в гостиную, чтобы намылить голову этому негодяю Короне!

– Вот видите, – ехидно заметил Лекок, – значит, не только следственные судьи имеют дурную привычку бросать важные бумаги на столе без всякого присмотра. В тот день, Отец, вам явно изменило ваше знаменитое везение.

Старик плаксивым тоном посетовал:

– Стоит мне слегка оступиться, как вы ликуете. В сущности, все вы меня ненавидите, все... Итак, она просмотрела доклад Реми?

– Полагаю, она его прочитала до самого конца. Судите сами.

«...В глаза мне бросились подчеркнутые посреди страницы слова «Черные Мантии», любопытство мое было разбужено, и я без особого стеснения, думая, что речь идет о той банде, о которой сейчас говорит весь Париж, начала читать, но вскоре сердце мое болезненно сжалось: я нашла разгадку смутных и страшных образов, с детства обитавших в моей памяти.

Реми, я видела этих людей в черных масках, я слышала их зловещий пароль: «Будет ли завтра день?» Они собрались... не знаю, где, в какой-то затемненной комнате, но я тоже была там, совсем маленькая, они думали, что я сплю, а я слушала и смотрела. Один сказал: «Она еще совсем маленькая, где ей что-то запомнить». А другие возражали: «Нет, все-таки будет спокойнее, если она умрет». Они говорили обо мне.

Маска скрывавшая лицо главаря, упала...»

– Ты лжешь! – закричал полковник голосом, дрожавшим от злости и страха. – Маска никогда не падала с моего лица!

Его худая рука вытянулась, с неожиданной силой он выхватил тетрадь из рук Лекока, гневно оттолкнув своего чтеца. Все его тело конвульсивно дергалось под одеялом, пока он подносил рукопись к глазам. Он читал молча; грозно насупленные брови мало-помалу раздвигались, и вскоре на губах полковника заиграла дьявольская улыбка.

– Вам пришла в голову хорошая идея, Отец? – спросил Лекок, с любопытством наблюдавший за переменами на старческой физиономии.

– Что ты, что ты, Приятель! – с притворным смирением ответил полковник. – Какие у меня могут быть идеи? Каждый из двух этих милых деток владеет половиной нашей тайны; как только эти половины соединятся, мы превратимся в бедных овечек, приготовленных для заклания.

– Но Реми д'Аркс этой исповеди еще не читал, – живо возразил Лекок, – достаточно помешать двум половинкам соединиться, и...

– Но они же обручены, Приятель, не забывай!

– Вздор! Сейчас не время для подобных маленьких комедий, нам надо спасать свою шкуру. Я предлагаю так: сперва сожжем эту чертову тетрадку, а потом займемся господином д'Арксом и его Валентиной.

Полковник ласково покосился на зажатую в его руке тетрадь.

– Сын мой, – мягким тоном заговорил он, – среди всех моих деток ты самый умненький и самый способный. Я же стал таким дряхлым, что мозги мои начали крошиться от ветхости. Единственное, что у меня осталось, – это мое везение. Тетрадь опасна, согласен, но не смертельно опасна. Попробуй взглянуть на ситуацию трезво: /мы не можем расправиться с Реми д'Арксом до тех пор, пока не раздобудем двух других экземпляров его доклада. Нет, не прерывай меня! Я отыщу их, будь спокоен, но на это потребуется время. Сейчас мы можем пользоваться только одним оружием – невидимым. Смочив невидимое оружие вот этим ядом,– он постучал по тетради,– можно убить полсотни быков, дорогой мой.

А мы имеем дело всего-навсего со следственным судьей и молоденькой девицей.

Полковник и Лекок переглянулись, и Лекок опустил глаза первым, пробурчав:

– Я много раз говорил: вы – дьявол.

Полковник улыбнулся комплименту, упрятал тетрадь под подушку и промолвил:

– Завтра настанет день, малыш, а теперь пора баиньки, спокойной ночи.

Да, я забыл сообщить, – добавил он, – одну интересную деталь, о которой поведал мне Преольт, секретарь суда. Лейтенант Паже и Реми д'Аркс сделались чуть ли не закадычными друзьями. Преольт даже подумал, что следователь намерен распорядиться о прекращении судебного дела. Они говорили более получаса, обвиняемый и его судья, не подозревая о своем соперничестве. Только в конце допроса Реми д'Аркс догадался, что перед ним – избранник мадемуазель де Вилланове, а лейтенант Паже узнал, с кем он имел честь беседовать, лишь когда ему зачитали протокол. Преольт говорит, что они раскалились добела и готовы были сожрать друг друга.

Полковник снова положил голову на подушку.

– Вот так-то, – пробормотал он уже сонным голосом, – бывают люди, которым на роду написано побеждать, например, Александр Македонский, Цезарь, Карл Великий, Наполеон... я!

XXII ПРИДАНОЕ

Прошло две недели, и наступил наконец канун свадьбы. Любое дело идет как по маслу, если за него берется такой человек, как полковник Боццо: эти две недели он провел в неустанных хлопотах и заботах об устройстве брачного союза между любимой племянницей маркизы и Реми д'Арксом, которого он нежно называл своим приемным сыном.

Никаких отсрочек и помех больше не предполагалось, все было приготовлено и в мэрии, и в церкви; в то утро полковник явился в особняк Орнан на маленький прием, устроенный маркизой в честь предстоящего торжества и вместе с сияющей хозяйкой принимал поздравления от гостей.

Прием удался на славу, всякий мог полюбоваться подарками, разложенными и расставленными в уютном салоне, сверкавшем от изобилия драгоценностей, шелков и кружев. Все было очаровательно и богато, маркиза безумствовала, полковник не уступал ей в щедрости, принц Сен-Луи прислал дары, достойные его августейших предков.

Рассматривая эту роскошную выставку, друзья дома умирали от завистливого восхищения и обменивались колкостями и остротами, произносимыми свистящим шепотом.

Но маркиза, разумеется, слышала только комплименты; время от времени она обращалась к полковнику, никому не уступившему чести быть ее кавалером:

– Ах, мой дорогой друг, как прекрасно вы сумели все устроить!

– Урания, – торжественно отвечал полковник, для такой оказии припомнивший даже данное при крещении имя маркизы, считавшееся некогда поэтическим, – лучшей благодарностью для меня будет счастье наших дорогих деток!

– Роскошно! – восклицал сомюрский родич господин де Шампион. – Изысканно и артистично! Но и у нас в Сомюре бывают свадебные подарки, ни в чем не уступающие этим.

Мэтр Констанс Суэф, нотариус и составитель брачного контракта, хорошо поставленным голосом на весь салон декламировал цифры, скреплявшие будущий союз:

– От госпожи маркизы д'Орнан – дом на улице Ришелье, дающий тридцать пять тысяч франков в год и освобожденный от налогов, пять ферм в Пикардии – все вместе они тянут на тысячу луидоров, а также особняк на улице Варенн, где молодые супруги будут жить; от полковника Боццо-Корона – земля в Нормандии: через пару лет она войдет в цену и будет стоить не менее полумиллиона, а также передача пятипроцентной ренты с капитала в четыреста тысяч франков; от принца Сен-Луи – плантация в Иль-де-Франс, доход не менее пяти тысяч пиастров, пиастр же равен нашему пятифранковрму экю. Если к этому присовокупить состояние супруга, то годовой доход молодых превышает двести тысяч ливров!

– Совсем недурно для начала семейной жизни, – не без горечи заметила госпожа де Тресм.

– А какие перспективы! – воскликнул барон де ля Пе-рьер, только что вошедший и скорым шагом устремившийся к полковнику.

– Вот это называется любовь! – воскликнула Мари де Тресм, с восхищением созерцая ювелирный гарнитур из различных драгоценных камней. И, склонившись к уху подруги, добавила:

– Интересно, нацепит ли она его, когда в фиакре отправится на тайное свидание к своему любовнику?

Барышня в ответ захихикала и с укоризной произнесла:

– Какая ты злая! Зачем ей фиакр, если ее бандит привык лазить в окна?

Шепотки и смешки в разных углах салона перекрывались громкими возгласами восторга:

– Как она будет хороша в этом наряде!

– О да! Она изумительно умеет носить вечерние туалеты!

– Очаровательно! Отменно! Великолепно!

– Шикарно! – подытожил общие восторги юный господин Эрнест, вполне оперившийся за эти две недели.

Барон де ля Перьер, засвидетельствовав свое почтение маркизе, украдкой шепнул полковнику на ухо:

– В особняке Мерис очень кстати случился маленький пожар: загорелось в комнате лорда Френсиса Годвина. И еще: ночью, пока генерал Конрад ужинал в Английском кафе, удалось проникнуть в его кабинет и взломать секретер. Остался только один экземпляр доклада Реми д'Аркса.

– Барон, – маскируя триумфальную усмешку, громко произнес полковник, – ну, как вам наши подарки?

– Изумительно! – не замедлил восхититься барон. – Редкостное сочетание роскоши и вкуса.

Госпожа де Тресм говорила сомюрскому кузену:

– Я-то, конечно, во все эти слухи не верю.

– Сплетни! – согласился с нею господин де Шампион. – У нас в Сомюре тоже есть такие люди, которые только и делают, что несут какой-нибудь вздор. Однако не на пустом же месте возникают сплетни: ведь лейтенант Паже назвал-таки ее Флореттой, и отнюдь не по ошибке, а она ответила ему: Морис!

– Все-таки этой случай... – начала было госпожа де Тресм.

– Вы совершенно правы, к тому же вы сами знаете, какое у бедной Валентины было детство...

– Да-да... и юность тоже!

– Вот именно. По правде говоря, нельзя и ожидать от нее такого знания приличий, какого требуем мы от мадемуазель де Тресм или от мадемуазель де Шампион. А вы заметили, как изменился господин д'Аркс?

– О, да! За две недели он постарел на десять лет.

– Ах! Какое платье! – воскликнула Мари. – И куда ей столько?

Издалека настойчивым эхом доносился голос нотариуса, повторявшего неизменный припев своего романса:

– ...В итоге годовой доход молодых превышает двести тысяч ливров!

Беседа госпожи де Тресм и сомюрского кузена становилась все более конфиденциальной.

– Что касается меня, – зашептал господин де Шампион, – то я говорю только то, что слышал, ибо, заметьте, в «Судебных ведомостях» ничего об этом нет, так вот, я слышал, что история принимает скандальный оборот: ведь его же застали на месте преступления.

– Ну да, – ответила госпожа де Тресм, – за убийцей следовали по пятам от дома на улице Оратуар до особняка Орнан.

Вскоре вокруг них образовался небольшой кружок из завсегдатаев дома.

– Неужели это правда, – спросил один из постоянных партнеров маркизы по висту, – что следствие прекращено из-за отсутствия состава преступления?

– Чистая правда, – ответил господин де Шампион, – лейтенант Паже свободен и сейчас разгуливает по Парижу.

– Неслыханно! – дружно возмутился весь кружок. Госпожа де Тресм поманила пальцем юного Эрнеста, пояснив почтенной публике:

– У этого молодого человека брат служит в прокуратуре, наверняка он посвящен в подробности.

Но тут же прервалась, чтобы прикрикнуть на дочь, уже было двинувшуюся к ним со стайкой любопытствующих подружек.

– А вам тут делать нечего, милые девочки! Разглядывайте подарки, восхищайтесь, это более приличествует вашему возрасту.

Призванный для консультации Эрнест тут же напустил на себя важный вид и объявил:

– Разумеется, я посвящен в подробности. Мой брат – заместитель генерального прокурора, и это дело вверено ему. История действительно невероятная! Господин д'Аркс, конечно, человек огромного таланта...

– Огромного! – дружно подтвердил хор.

– Но ведь никто, – разглагольствовал Эрнест, – не застрахован от случайности, от болезни, от помешательства, от... В общем, я не берусь судить, что сталось с господином д'Арксом, но он явно не в себе.

Хор молчал.

– А получилось вот что, – продолжал оратор, осчастливленный всеобщим вниманием. – Дело казалось яснее ясного: рапорты полицейских агентов не оставляли ни тени сомнения, свидетельские показания дружно сливались в ансамбль отягчающих улик...

– Красиво излагает, – одобрил его сомюрский родич, – юноша явно поднаторел.

Зардевшись от похвалы, юноша продолжил:

– Наши дамы вероятно не знакомы с процессом судопроизводства, с его механизмом, и я постараюсь им растолковать: следственный судья в одиночку ведет дело и выносит... ну... как бы предварительный приговор...

– Верно! Верно! – подтвердил господин де Шампион. – Следственный судья, – продолжал оратор, – резюмирует проделанную им работу в особом документе, это нечто вроде предписания, поступающего в прокуратуру, затем королевский прокурор поручает своему заместителю проинспектировать следствие, заместитель готовит по этому делу доклад, заключения которого становятся основой обвинительной речи...

– Всем это известно, даже младенцам, – недовольно пробурчал господин де Шампион.

– Не все же дамы, – огрызнулся обиженный Эрнест, – похожи на вашу дочь, мадемуазель де Шампион, столь усердно читающую «Судебные ведомости». Меня попросили рассказать, вот я и рассказываю как можно понятней. В своем докладе мой брат пришел к заключению, что убийца должен быть предан суду присяжных, в то время как господин д'Аркс прекратил дело за отсутствием состава преступления. Мой брат доложил об этом шефу, королевский прокурор тотчас подал обжалование, но господин д'Аркс, пользуясь предоставленным ему правом, к изумлению всей прокуратуры отменил ордер на задержание, и теперь лейтенант Паже свободен, как вы и я.

– Точно, – подтвердил барон де ля Перьер, приближаясь к ним, – и это кажется весьма странным тем, кто...

Он был прерван пробежавшим по салону шумом: в комнату входил господин д'Аркс под руку с графиней Фаншеттой Корона.

Кружок, собравшийся вокруг госпожи де Тресм, тотчас рассеялся, но никто не спешил с поздравлениями к новому гостю.

На сей раз госпожа де Тресм оказалась абсолютно права: Реми д'Аркс действительно постарел лет на десять.

Он похудел, черты его лица, еще так недавно правильного и красивого, заострились, в черных волосах появились седые пряди, и весь он как-то съежился, словно придавленный невидимой тяжестью.

Он затравленным взглядом смотрел на гостей, которые начали наконец осыпать жениха любезностями, при этом оглядывая его с ног до головы с безжалостным любопытством. Выражение лица его было пугливым и диковатым.

Завсегдатаи особняка Орнан понимающе кивали и исподтишка подталкивали друг друга локтями. Все они заметили печальный взгляд, которым Реми окинул свадебные подарки.

Фаншетта, желая улучшить его настроение, воскликнула:

– Вы видите перед собой счастливого человека!

– Бывают люди, – ехидно заметила госпожа де Тресм, – на которых счастье производит гнетущее действие.

Навстречу гостю с радостно протянутыми руками спешила маркиза, а полковник Боццо уже нежно целовал своего «приемного сына».

Тот ничему не противился, только спросил:

– А где же мадемуазель де Вилланове?

Все заметили, что голос у него тоже очень изменился.

– Она занята своим туалетом, – ответила маркиза. – Ах! Нам всем так хочется быть красивыми в этот радостный день!

Реми промолчал, явно намереваясь двинуться прочь, словно беседа на.эту тему была для него утомительной, и среди гостей опять началось шушуканье.

Полковник тронул Фаншетту за руку, и она громко ответила на его немой вопрос:

– Я встретила Реми у входа в особняк, мы еще не успели переговорить, но сейчас я его отведу в оранжерею и выполню ваше поручение.

– Какое поручение? – удивился молодой судья, медленно оборачиваясь.

Полковник улыбнулся ему и ответил ласковым тоном:

– Сейчас узнаете, дорогой, идите туда, куда вас поведет моя маленькая Фаншетта.

Графиня, взяв Реми за руку, с улыбкой повела его в оранжерею.

– Очень странно, – тихонько недоумевала госпожа де Тресм.

– Да, – согласился с ней сомюрский кузен, – эта свадьба больше смахивает на похороны.

Графиня Корона, не выпуская руки Реми, прошла через всю оранжерею и остановилась в наиболее удаленном от салона углу.

Это было как раз то место, где две недели назад произошло его объяснение с Валентиной. Реми, видимо, вспомнив об этом, провел рукой по лбу.

– Вы страдаете, – сказала ему Фаншетта, усаживаясь рядом с ним. – В моей собственной жизни столько горя, что у меня слишком мало времени остается на тех, кого я люблю. Среди всех гостей, кажется, я одна не знаю, что здесь происходило в эти две недели. Я думала, вы счастливы, Реми, я так радовалась, что хоть отчасти содействовала вашему счастью. Что с вами, Реми?

Судья опустил глаза и, помолчав, ответил:

– Я предчувствую, что со мной случится какое-то страшное несчастье.

– Но с какой стати? – изумилась графиня. – Ваш рассудок слишком...

– Да, рассудок и... сердце, главное, сердце... – прошептал Реми д'Аркс.

Он опять замолчал, и графиня спросила:

– Вы больше не доверяете мне? Судья поднял на нее тоскливый взор.

– Мне надо бежать, – вымолвил он наконец, – или убить себя.

Фаншетта с упреком повторила его последнее слово, и он отчаянным голосом пояснил:

– Я слишком ее любил, и эта любовь выжгла меня дотла. Умереть от этой любви – вот то единственное, что мне остается.

– Но вы же вступаете с вашей возлюбленной в брак! Лицо Реми напряглось, когда он выдавливал из себя ответ:

– Я не совершил ничего преступного, но меня мучают угрызения совести. Я не труслив, но меня одолевает страх. Видите ли, я не знаю, можно ли мне по-прежнему называться порядочным человеком. Скажите, вы считаете меня таковым?

– Я считаю вас последним рыцарем на земле, – ответила графиня, взяв его за руки, – вы сама честность, вы добры и отважны. Зная Валентину, я уверена, что она ничего не скрыла от вас. Эта девушка достойна вас, Реми, клянусь. Этот брак спасет ее, защитит от нападок света...

– Этот брак – сделка, – сумрачно произнес Реми, и на глаза его навернулись слезы.

Фаншетта не посмела расспрашивать.

– Есть вещи, – снова заговорил Реми, – которые вам трудно понять, вы не подготовлены к этому и сочтете мои слова безумными, но я, к сожалению, не сумасшедший. Невидимое оружие нацелено мне в грудь, оно уже ранило меня, и ранило смертельно.

В прекрасных глазах Фаншетты появилась тревога; ей казалось, что Реми бредит.

Заметив это, судья воскликнул с горькой улыбкой:

– Ну вот, что я говорил? Но разве по виду моему не заметно, что я тяжело ранен? Нынче утром я взглянул в зеркало и сам себя не узнал. Эти две недели я жил как в лихорадке, вернее – умирал потихоньку, отравленный презрением к себе и ожиданием неминуемой беды.

О Валентине я почти ничего не знаю, мне известно кое-что о ее детстве, о ее любви к этому юноше... Ох! Не пытайтесь ее защищать, мадам, она ни в чем не виновата...

Однажды Валентина принесла мне бумажный сверток и сказала: «Вот моя исповедь», но, видимо, она передумала, ибо я не обнаружил свертка на своем столе, где он был оставлен. За эти две недели мы едва ли обменялись с ней парой слов. Она меня избегает, я ее тоже. Нашим браком занялись другие, и если бы не полковник Боццо, ваш дед и мой добрейший друг...

Фаншетта поспешно открыла свою бархатную сумку, расшитую по последней моде стальной нитью, и вынула оттуда большой конверт.

– Хорошо, что напомнили! – обрадовалась она. – Я чуть не забыла о поручении деда. Все; что исходит от него, – благо, и как знать, может, я вручаю вам лекарство от вашей тоски? Он улыбался, передавая мне конверт, и говорил: «Наш дорогой Реми непременно должен прочитать это нынче утром, вручи ему это и оставь его одного».

Она протянула ему конверт со словами:

– Вручаю и оставляю вас одного.

Реми ее не удерживал, лишь попросил вдогонку:

– Как только мадемуазель де Вилланове закончит свой туалет и выйдет к гостям, скажите мне об этом.

Он остался один, однако же не спешил заглянуть в конверт. Графиня плотно прикрыла за собой дверь, и шум из гостиной почти не проникал в оранжерею. Реми сидел, скрестив на коленях руки и уставив глаза в пустоту, губы его время от времени шевелились, но с них срывались всего три слова:

– Валентина... невидимое оружие...

Через несколько минут он машинально разорвал конверт, вслух подведя итог своим размышлениям:

– Она... моя любовь к ней – вот оно, невидимое оружие!

Он вынул из конверта тетрадь и задрожал всем телом.

– От нее! – воскликнул он. – Ее почерк! Та самая тетрадь, которую она принесла мне! Но как она исчезла из моего кабинета? И почему мне ее возвращает полковник Боццо?

Тут в оранжерею вошел ливрейный лакей маркизы, который нес на подносе три письма.

– Ваш камердинер только что доставил корреспонденцию, – сообщил он судье, – и сказал, что она весьма срочная.

Реми взял письма и, отпустив лакея, положил их рядом с собой, даже не взглянув на адреса. Спустя мгновение он погрузился в чтение исповеди Валентины.

XXIII ДЬЯВОЛ

Реми д'Аркс читал с жадностью; ему казалось, что магнетические флюиды исходят от любимого почерка. Каждая строчка поворачивала кинжал в его ране, но избыточная доза страдания действует опьяняюще, и на дне наигорчайшей чаши может обнаружиться капля нектара.

Он любил, его любовь росла вопреки всему, и чувство только разгоралось сильнее от попыток погасить его.

Но любил он безнадежно, грядущее венчание ничего не означало, и суета вокруг казалась ему призрачной, – вот-вот все это могло рассеяться, точно туман.

Собственно говоря, и сама свадьба не смогла бы уничтожить его страхов: даже в мэрии, даже перед лицом священника, благословляющего его союз с Валентиной, он бы продолжал не верить в его прочность.

Голос совести без умолку кричал ему: «Все это – ложь, твоя свадьба – это всего лишь безжалостный удар таинственного оружия...»

Он с головой погрузился в чтение, и все перестало существовать для него, кроме этой исповеди, которая мучила его и чаровала.

Ему чудилось, что он слышит голос Валентины, и голос действовал на него, подобно хмелю. Лицо его сделалось еще бледнее, на лбу выступили капли холодного пота, но он упорно читал дальше.

Вдруг он остановился, глаза его затуманились – Валентина описывала первые дни своей любви к Морису. Имя соперника звучало для него оскорблением, он обессиленно отложил рукопись в сторону.

– Чем я занимаюсь? Зачем я подвергаю себя этой пытке? – спросил он сам себя. – Я люблю ее и ломаю ее жизнь. Никогда она меня не полюбит! Зачем же тащить ее в глубины своего несчастья?

Он кинул взгляд на письма, принесенные лакеем: первые два – от людей знакомых, на третьем конверте его адрес выведен совершенно не известной ему рукой. Его-то он и открыл первым.

Пальцы его, разрывавшие конверт, дрожали, он с ужасом думал: «Когда я, убив его, вернусь к Валентине, что она скажет? А ведь мне придется его убить!»

Он развернул письмо и взглянул на подпись – Морис Паже!

Кровь бросилась ему в лицо, с трудом сдерживая волнение, он прочел:

«Господин д 'Арке, Вам я обязан жизнью, и мне хотелось бы стать Вашим другом, но это от меня никак не зависит. Оказавшись на свободе, я вынужден выполнять поставленное Вами условие и предоставить себя в Ваше распоряжение. Во мне это вызывает отвращение, но от своего слова я не отказываюсь. Мой адрес: улица Анжу-Сент-Оноре, номер двадцать восемь. Яне буду искать Вас, господин д 'Арке, но и прятаться от Вас не намерен».

Глаза Реми вспыхнули от негодования.

– Как видно, лейтенант не испытывает ко мне ревности, – разгневался он. – Я не удостоился даже его ненависти! В письме нет и тени насмешки, но оно мне крайне оскорбительно! Что ж, значит, решено: завтра, как только Валентина станет моей женой, я постараюсь избавиться от соперника.

Он разорвал второй конверт и начал читать с рассеянным видом:

«Мой дорогой д'Аркс,

Сообщаю Вам досадную новость: бумаги, которые Вы оставили у меня, этой ночью исчезли вместе с другими ценностями, хранимыми в моем секретере. Я, разумеется, уведомил полицию, но предупреждаю Вас на тот случай, если ей не удастся схватить грабителей. Я лишился тридцати тысяч франков, но, положа руку на сердце, могу сказать, что более всего жалею о пропаже этих бумаг, судя по всему, весьма дляВас важных.

Преданный Вам

генерал Конрад»

С губ Реми невольно сорвалось восклицание:

– Невидимое оружие!

Он скомкал листок и промолвил:

– Так, второе письмо от Годвина. Могуществу моих врагов нет предела!

Второе письмо гласило:

«Дорогой друг,

В моем особняке случился небольшой пожар, и пакет, оставленный Вами на хранение, сгорел. Вы даже не сказали мне о его содержимом, а лишь просили передать в случае Вашей смерти герцогу Орлеанскому. Тем не менее обычной декларации о стоимости Вашей потери будет достаточно, чтобы явозместил убытки.

Yourstruly[7]

Френсис Годвин»

– Так я и знал! – воскликнул Реми д'Аркс, спокойно складывая письмо.

И добавил:

– Остается только, чтобы в дом полковника ударила молния!..

Он снова взял исповедь Валентины и принялся читать ее довольно хладнокровно. Нам содержание рукописи уже знакомо – благодаря тем выдержкам, что цитировал Лекок. Как мы помним, полковник Боццо прервал чтеца на последней странице, на том месте, где Валентина, словно разбуженная внезапным ударом, находит ключ к своим детским воспоминаниям.

Итак, пелена рассеялась: она увидела себя на следующий день после некой кровавой катастрофы – одинокий, без родных и близких, окруженной зловещими людьми в черных масках, обсуждавшими ее участь. Последняя фраза, прочитанная Лекоком, была такой: «Маска, скрывавшая лицо главаря, упала...»

После этой фразы, столь взволновавшей полковника Боццо, было еще полстраницы текста, который мы приводим целиком:

«...Когда маска упала, я увидел человека очень почтенного возраста с мягким, даже ласковым взглядом, с благородным лбом, увенчанным седыми волосами.

Старик этот, главарь Черных Мантий, знаком мне и сейчас, вы тоже его знаете, Реми, более того – вы его любите.

Это один из моих опекунов – я пыталась сомневаться, но тщетно, я точно знаю: он!

Я не решила доверить бумаге его имя, но от вас у меня нет секретов, господин д 'Аркс: Вам достаточно спросить у меня это имя – и я назову его».

На этом исповедь кончалась.

Реми закрыл тетрадь и застыл, уставив глаза в пол.

Он так глубоко задумался, что не слышал скрипа открывающейся двери, не слышал шума приближавшихся к нему шагов.

Подняв глаза, он увидел полковника Боццо-Корона: старик стоял перед ним, скрестив на груди руки.

Глядя на него в упор, Реми спросил:

– Сударь, это вы изволили передать мне рукопись для прочтения?

Полковник утвердительно кивнул.

– Ее украли, – продолжал Реми, – из кабинета, с моего письменного стола. Зачем мне ее вернули?

– Вы не догадались? – удивился старик.

– Я так и знал, что на меня обрушится несчастье, – ответил Реми. – Пожалуй, мне не следует видеть Валентину: она тотчас же произнесет имя, которое не решилась написать.

Лицо полковника так и просилось на портрет: ни тени страха, одно лишь глубокое и искреннее сострадание.

– А что с докладом, который я вам доверил? – внезапно спросил Реми. – Взломали ваш секретер или же загорелась ваша спальня?

– Несчастный молодой человек! – негромким голосом изрек полковник. – Я люблю вас и жалею от всей души. Ни одно слово, исходящее из ваших уст, не может оскорбить меня. Вы судья, Реми, и когда вы захотите, я отвечу на все вопросы, которые вы уже вознамерились мне задать, хотя долгая жизнь достойно прожитая на благо многим, могла бы избавить меня от клеветы. Однако в данный момент речь идет о вас и только о вас. Я спрашиваю еще раз: вы не догадались?

– Я догадался, что главарь Черных Мантий разыгрывает блистательную партию. Но, несмотря на его дерзость, он проиграет.

Большинство великих актеров лицедействует отнюдь не в театре: старик величественно выпрямился, на его лице явилось выражение неизбывной муки.

– Я изгнанник, господин д'Аркс, – медленно заговорил он, – вы, сами того не подозревая, коснулись весьма болезненной раны: у меня был брат, так неужели же вы заставите меня обесчестить имя человека уже покойного?

– Вот как! – вскричал судья. – Значит вы намерены?..

– Мое несчастие уже совершилось, – властно прервал его старик, – а ваше – только на подходе. Вам грозит беда. Последний раз спрашиваю вас, господин д'Аркс: вы догадались? Сопоставьте даты: Валентине восемнадцать лет, ей было года три, не больше, когда она увидела злодея, будто бы похожего на меня, а случилось это на следующий день после трагедии, поразившей ее детское воображение. В рукописи этого нет, но я знаю, она мне рассказывала.

Догадываетесь?

Реми прикрыл глаза рукой.

– Я вижу, догадываетесь! – вскричал старик. – Она присутствовала при убийстве. Кого? Семейство ваше проживало в Тулузе, площадь перед зданием суда...

Крик застрял в горле Реми. Старик безжалостно закончил:

– Она присутствовала при убийстве Матье д'Аркса, вашего отца.

– Моего отца! – прохрипел Реми, поднимаясь во весь роет. – Она – моя сестра!

При этом слове он пошатнулся и отступил к стене, грубо оттолкнув полковника, пытавшегося его поддержать. Затем Реми вскрикнул и помчался к двери в гостиную. Гостиная уже опустела: никем не остановленный, он вбежал на второй этаж, где находилась комната Валентины.

В комнате никого не было, но Реми тотчас же заметил конверт, оставленный на столе. Он бросился на него, как коршун на добычу: письмо было адресовано ему, но затуманенные глаза Реми не различали букв. Сердце его болезненно сжалось, голова горела, он оперся обеими руками о столешницу, бормоча:

– Оружие... невидимое оружие... я не успею! Я смертельно ранен!

– Боже! – вскричала горничная Виктория, появившаяся из кабинета. – Да вам плохо, господин д'Аркс! Сейчас я подам вам стакан воды с сахаром.

– Сюда! – крикнул Реми, подзывая ее властным жестом.

– Я не собака, чтобы терпеть такое обхождение, – проворчала горничная, но все же подошла к нему.

Реми подал ей письмо со словами:

– Прочитай мне это немедленно!

Напуганная исказившимся лицом судьи, девица взяла письмо и промолвила:

– Сейчас прочитаю. Слава Богу, грамоте я обучена и могу разобрать любые каракули.

Она стала читать письмо вслух:

«Прошло уже две недели, как я вручила Вам свою исповедь, но Вы не ответили мне и, судя по всему, избегаете встреч со мною...»

– Избегаю встреч!.. – со стоном повторил Реми.

– Правда, правда, – подтвердила Виктория, – каждый день мадемуазель то и дело спрашивала меня: «Господин д'Аркс не приходил?»

Виктория продолжила чтение:

«...Наши благодетели, с нетерпением ожидающие развязки, усердно потрудились в эти две недели: мы с Вами накануне свадьбы. Господин д 'Арке, мы заключили сделку, и Вы исполнили взятое на себя обязательство, но я переоценила себя: долг оказался мне не по силам. Свою вину я могу искупить только смертью.

Мне нечем заплатить Вам, и я умираю.

Прощайте!»

– Добились своего! – задыхающимся голосом произнес судья, вырывая письмо из рук Виктории.

Схватив горничную за плечи, он закричал так громко, словно надеялся, что его услышит кто-то еще:

– Слушайте! Не позволяйте ей умереть! Я побежден, я знаю! Я прошу пощады! Наказывайте меня и только меня! Я сдаюсь! Вы сильнее и я прошу пощады!

«Сошел с ума!» решила про себя Виктория и в полный голос добавила:

– Господин д'Аркс, не кричите на меня, я тут совершенно ни при чем!

Сделав огромное усилие, чтобы сосредоточиться, Реми спросил:

– Давно она ушла?

– Четверть часа назад, – с обидой в голосе ответила горничная.

– Куда? – спросил Реми.

Задавая этот вопрос, он бросил на стол кошелек.

– Я знаю совершенно точно, куда, ведь это я провожала ее до фиакра. Она еле держалась на ногах и без меня навряд ли смогла бы спуститься с лестницы. Так вот, она говорила так тихо, что я вынуждена была повторить адрес кучеру: улица Анжу-Сент-Оноре, номер двадцать восемь.

– К нему! – воскликнул Реми, голос его уже не дрожал.

Он выпрямился и довольно спокойно промолвил:

– Надо спешить к нему! К Морису Паже! И быстрым шагом вышел из комнаты.

Неведомо откуда взявшийся полковник Боццо, словно кот, подстерегавший мышь, незамеченный крался следом за ним по лестнице. У ворот полковник столкнулся с Лекоком, который сказал, указывая на стоявший по другую сторону дороги экипаж:

– Господа там, они ожидают вас.

Это была бедная комната на четвертом этаже старого дома по улице Анжу. Окно выходило в большой, но уже увядший сад, печально освещенный осенним солнцем.

Они были тут, вдвоем, Морис и Валентина, они сидела рядом, взявшись за руки.

Валентина бросила накидку на стул, голова ее была непокрыта, распущенные волосы роскошными волнами струились по плечам.

Она была так прекрасна, что восхищенный Морис не мог оторвать от нее глаз.

Губы их молча соединились в поцелуе.

– Я хочу помолиться! – промолвила Валентина. – Я верю, что Бог простит нас, ведь мы так страдали!

На столе рядом с ними стоял бокал, наполненный золотисто искрящейся жидкостью; такой цвет бывает у вин с испанских островов.

Бокал стоял в одиночестве, рядом с ним не было никакого флакона.

Морис и Валентина избегали смотреть на бокал.

Валентина опустилась на колени, Морис же молиться не стал; он был очень бледен, но держался твердо. Решение было принято ими вместе и единодушно.

Закончив свою краткую молитву, Валентина сказала:

– Надо спешить, сюда могут прийти.

Она закинула руки Морису на шею, они снова поцеловались, но это был уже скорбный поцелуй прощания.

Затем влюбленные одновременно протянули руки к бокалу.

Но никто из них не успел взять его – за дверью послышался шум, кто-то пытался открыть ее. Дверь не поддавалась, она была заперта на ключ, но замок был старенький, казалось, он вот-вот выскочит из гнезда. Наконец, не выдержав очередного мощного удара, дверь рывком распахнулась.

На пороге появился похожий на призрак Реми д'Аркс.

Он никак не мог отдышаться, вид у него был совсем обессиленный, он с ужасом глядел на Валентину, прижавшуюся к Морису. Она сказала своему избраннику:

– Не защищайся, мы принадлежим ему.

Реми молча пересек комнату, хватаясь за мебель, словно пьяный, который боится упасть.

Подойдя к столу, он с минуту стоял недвижно. Затем, взглянув на Валентину, он сказал Морису:

– Я вас прощаю, постарайтесь быть счастливы. И, взяв бокал, залпом осушил его.

Реми тут же упал мертвым, но виной тому было не содержимое бокала – господин д'Аркс за один этот последний час полностью исчерпал весь запас своих жизненных сил.

Морис и Валентина едва успели перенести его на кровать, когда позади них послышался шум. Они оглянулись: в комнату ворвались полицейские, предводительствуемые Лекоком и полковником Боццо.

Доктор Самюэль, прибывший вместе с ними, первым делом бросился к бокалу и обнюхал его. Отчаянный жест и скорбное выражение лица свидетельствовали о результатах его проверки.

– Мы прибыли слишком поздно, – объявил полковник, – нам уже не спасти моего несчастного друга.

Затем, обращаясь к комиссару полиции и указывая пальцем на застывшую в оцепенении юную пару, он продолжил:

– Мне почти сто лет, но за всю свою долгую жизнь ни разу не испытывал я потрясения столь жестокого. Эту девушку я считал своей дочерью, ее приемная мать является моим лучшим другом, мое старое сердце разбито, но, собрав последние силы, я все-таки исполню свой долг. Эти молодые люди питают друг к другу нежные чувства. На завтра была назначена свадьба мадемуазель де Вилланове и Реми д'Аркса, но мадемуазель сбежала из особняка Орнан к своему любовнику – и что же мы находим в их гнездышке? Труп убитого ими господина д'Аркса!

Морис и Валентина, несмотря на свое смятение, хотели было опровергнуть слова полковника, но тут лежавший на постели труп пошевелился, и доктор Самюэль тотчас бросился к нему.

– Жизнь еще не угасла в нем, – объявил он. Полковник подавил дрожь ужаса, но доктор Самюэль добавил:

– Он отравлен беладонной и умрет безумцем.

– Валентина, – слабым голосом позвал умирающий, – сестра моя...

Девушка сделала шаг к кровати.

– Сестра моя... – повторил он, пытаясь сесть.

Он протянул к ней руки, но тут же сделал ими отталкивающее движение, вымолвив с неизъяснимым ужасом:

– Не приближайся, я все еще люблю тебя! Они убили меня, и их невидимым оружием стала ты!

Он упал.

Над ним склонился полковник; слышно было, как старик рыдает, прижимая умирающего к своему сердцу. Выпрямившись, полковник утер глаза и объявил:

– Я принял последний вздох бедного мальчика! Доктор Самюэль и Лекок были бледнее смерти.

Указывая на Мориса и Валентину, старец дрожащим голосом произнес:

– Я сделал все возможное, чтобы предотвратить катастрофу, я надеялся их спасти, но отныне они принадлежат закону. Господа, я считал ее своей дочерью, так позвольте же мне не присутствовать при исполнении ваших обязанностей.

Они были втроем в экипаже, отвозившем полковника Боццо в его особняк на улице Терезы.

И доктор Самюэль, и Лекок с полным правом могли считаться прожженными негодяями, тем не менее они с суеверным ужасом поглядывали на тщедушного старичка, зябко кутавшегося в меховое пальто.

– Целых семьдесят лет, – наконец заговорил полковник, – подобная участь постигает тех, кто пытается атаковать меня. Я опять вас спас, мои драгоценные, и вы должны сплести мне венок.

– Но они еще не осуждены, – возразил Лекок, – они могут заговорить...

– Навряд ли! С моей помощью они обретут заботливого друга, который доставит им все необходимое и избавит от позорной смерти на эшафоте.

Он издал короткий смешок, оставшийся безответным.

За смешком последовал приступ кашля.

Полковник понес к губам платок, а затем положил его рядом с собой.

Когда он вышел из экипажа, Лекок и доктор Самюэль переглянулись.

– Не правда ли, он сам дьявол? – прошептал Лекок. Доктор взял в руки платок, забытый стариком на сиденье.

– Дьяволы не умирают, – ответил он и показал красноватое пятно, оставленное на платке губами полковника.

– Что это? – с неподдельным интересом осведомился Лекок, не сводя глаз с красноватого пятна.

– Близкий конец, – ответил доктор.

Лекок, с любопытством осмотрев пятно, воскликнул:

– Надо же! А я думал, Бог о нем позабыл!

– Ты все еще веришь в Бога, Приятель? – удивился доктор Самюэль.

– Нет! Представляешь, какая будет потеха, если там наверху все-таки кто-то есть?

КНИГА ВТОРАЯ ХОЗЯИН ОБИТЕЛИ СПАСЕНИЯ

I ОБЩЕДОСТУПНЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ТЕАТР

В Париже стояла зима: улицы были покрыты сероватым снегом, на котором пешеходы и повозки оставляли черные следы. Было начало ноября 1838 года. С момента катастрофы, которой закончилась наша предыдущая история, прошел месяц. Странная смерть следователя Реми д'Аркса весьма удивила парижан, но в Париже не привыкли долго удивляться, и теперь все уже забыли об этом случае.

Описываемые нами события происходили так недавно, что сомневаешься, говоря, будто то время ничем не напоминает нынешнее. И все-таки дело обстоит именно так: за последние тридцать лет Париж претерпел огромные изменения, которых иному городу хватило бы на целый век.

Уже тогда было велико влияние газет на общественное мнение; его даже находили непомерным. Однако оно не идет ни в какое сравнение с тем местом, какое газеты занимают в современной жизни.

Можно утверждать, не боясь ошибиться, что нынче, в 1869 году, ежедневно выходит в десять раз больше изданий, чем в 1838 году.

Точно так же дело обстояло со сносом и постройкой зданий.

Во времена царствования Луи-Филиппа ни один парижанин не мог спокойно пройти по улице Рамбюто: она либо его раздражала, либо приводила в восторг.

Сейчас эту улицу можно просто не заметить. А тогда одни прославляли смелый замысел городских властей, другие же предрекали ему полный провал, который будет иметь непоправимые последствия для всего города. Эти перепалки вылились в настоящую войну, которую мы можем наблюдать и поныне.

Изгибы этой несчастной улицы Рамбюто, вошедшие в судебные анналы, решено было устранить. Я не знаю, когда начались работы по усовершенствованию улицы, но они длились ужасно долго, и в течение многих зим пространство возле церкви святой Евстахии почти совсем не использовалось.

В те времена здания строились очень неспешно, так что люди, жившие три десятилетия назад в окрестностях улицы Рамбюто, отлично помнят только несколько балаганов, возведенных бродячими комедиантами: там довольно долго размещалась ярмарка, которая не закрывалась даже зимой.

Холодным сумрачным утром пятого ноября 1838 года заканчивалось сооружение самого большого из этих балаганов; фасад его был повернут к грязной дороге, ведущей к улице Сен-Дени.

Жители окрестных домов, проходящие мимо, почти не удостаивали балаган своим вниманием, и только трое или четверо мальчишек, которые не могли развлекаться привычной игрой в шарики, потому что у них мерзли руки, топтались возле крыльца, сколоченного из досок, и с интересом обсуждали надвигающиеся события. Еще бы, ведь скоро откроется Общедоступный Национальный театр, которым управляет сама госпожа Самайу, знаменитая укротительница, известная во всех европейских столицах.

Больше всего говорилось о ее льве, которого привезли накануне в огромном ящике; в стенках ящика было проделано множество дырочек. Зверя пока никто не видел, но все слышали, как он рычит.

Разумеется, двери балагана были закрыты: ведь внутри велись работы по обустройству театра. Перед входом висело большое объявление: «Публике входить воспрещено».

Однако, поскольку мы имеем честь быть друзьями прославленной укротительницы, мы позволим себе приподнять кусок просмоленной ткани, служащий портьерой, и без лишних церемоний проникнуть в балаган.

Там уже все было почти готово. Правда, в полутемном просторном зале еще не поставили скамейки, но задержка была единственно за рисовальщиками: взгромоздившись на лестницы, они спешно раскрашивали задник, изображавший голубое ясное небо.

На сцене, прямо на полу, был разложен занавес, с которым возилась еще одна группа живописцев.

В центре зала гудела чугунная печка, раскаленная докрасна; рядом с ней стоял маленький стол, на котором находилось три или четыре стакана, кружки и внушительных размеров альбом с очень грязной обложкой.

Один из стаканов был полон: два другие, наполовину опустошенные, принадлежали хозяйке, вдове Самайу, и высокому мужчине, обладателю пышных усов и редингота, застегнутого до подбородка. Его звали господин Гонрекен.

Третий – полный – стакан поджидал господина Барюка, коллегу Гонрекена, который все еще не спустился со своей стремянки.

Господа Гонрекен и Барюк были художниками – весьма известными и, можно даже сказать, знаменитыми в узком кругу владельцев балаганов. Им принадлежала прославленная мастерская Каменного Сердца, место, где появились на свет почти все шедевры, предназначенные для привлечения внимания праздношатающейся ярморочной публики.

Господин Барюк, низенький, худой, сухопарый человечек лет пятидесяти, выполнял всю основную работу. В мастерской у него было прозвище – Дикобраз.

Господин Гонрекен занимался отделкой картин, придавая им окончательный вид. Хотя он никогда не служил, его прозвали Воякой – видимо, за его военную выправку и пристрастие ко всему, что связано с армией.

Могучую грудь художника украшал некий неведомый орден, а из бокового кармана его редингота кокетливо высовывался краешек красного хлопчатого платка.

Несмотря на странную привычку играть в бывшего унтер-офицера, Гонрекен был неглупым, остроумным человеком – впрочем, любящим прихвастнуть тем, что благодаря своему прямому характеру он привлекает в мастерскую огромное количество заказов.

О себе самом он частенько говаривал:

– Да уж, я настоящий вояка! Силач и красавец, каких мало! И повеселиться люблю, чего греха таить!

Итак, Гонрекен по прозвищу Вояка только что открыл засаленный альбом и стал показывать госпоже Самайу, чье одутловатое лицо выражало тоску, образцы картин, которыми можно было бы украсить вход в театр.

Повсюду вокруг них кипела шумная работа. Все в балагане были заняты делом. К примеру, ведущим актерам труппы пришлось на время превратиться в обойщиков: они прибивали к стенам куски ткани.

Молодой негр Юпитер по прозвищу Цветок Лилии, бывший в своей далекой африканской стране сыном короля, а впоследствии ставший чистильщиком сапог у Порт-Сен-Мартен, упражнялся в игре на барабане: он оказался прирожденным барабанщиком. Мадемуазель Коломба занималась со своей младшей сестренкой, буквально разбирая ее по косточкам. Этого ребенка, определенно, ждало большое будущее.

Девчушка уже сейчас могла целых три минуты оставаться в немыслимом положении: откинувшись назад так, что голова оказывалась между ног. При этом юное дарование умудрялось еще и исполнять сложную мелодию на трубе.

Пока девочка играла на своем незамысловатом музыкальном инструменте, мадемуазель Коломба фехтовала с каким-то на редкость безобразным бедолагой. Из-под его глубоко нахлобученной на голову серой шляпы с обвислыми полями торчали прямые волосы соломенного цвета.

Этот человек довольно хорошо владел оружием. Когда Коломба вернулась к своей сестре, он направился к двум краснолицым девицам, жевавшим огромные куски хлеба, намазанные виноградным вареньем, и стал обучать их американскому танцу.

– Позже, – говорил он своим ученицам, лениво выподнявшим его указания и не скрывавшим своего дурного расположения духа, – когда успех вознаградит вас за ваши усилия, вы сможете хвалиться тем, что брали уроки у замечательного мастера, в совершенстве владевшего всеми па и антраша и уважавшего дам, честь и родину. Повсюду перед вами будет открыта дорога. Для этого надо будет только сказать: мы – ученицы Амедея Симилора!

Может быть, наш читатель еще помнит двух соискателей, явившихся к Леокадии Самайу в ее прежний балаган на площади Валюбер. Это случилось в тот самый вечер, когда из Африки вернулся Морис Паже.

Леокадию тогда переполняла радость: еще бы, она ждала, она снова должна была увидеть своего лейтенанта! Она отослала прочь обоих кандидатов на любое вакантное место в ее балагане вместе с ребенком, которого бедняга Эша-лот носил в своей сумке, похожей на ягдаш. Однако последнему, согласившемуся чуть ли не круглосуточно играть роль тюленя, чтобы прокормить своего малыша, удалось затронуть чувствительное сердце укротительницы.

Желая забыть о своих сердечных муках, Леокадия решила как можно больше времени посвящать делам. И вот, обдумывая всяческие новшества, которыми она собиралась удивит парижан в своем цирке, госпожа Самайу вспомнила о двух приятелях.

Таким образом она спасла от голодной смерти целое семейство, состоявшее из двух родителей и ребенка, ожидая взамен от Симилора, мастера на все руки, всяческих услуг.

Что же касается Эшалота, то, несмотря на всю его скромность, его таланты тоже были обнаружены и пущены вход.

Поскольку некогда он был аптекарем, хозяйка доверила ему лечение льва, страдавшего ревматизмом и подагрой.

Лев был уже стар и – по общему мнению – совершенно безобиден: его даже не держали в клетке. Между досок в полу был закреплен колышек. К нему-то и привязывали дряхлое животное – простой бечевкой.

Наверное, когда-то он был великолепен, этот властелин африканских пустынь, но теперь его можно было принять за огромную груду пакли, наваленную на соломенную подстилку.

Этот лев давно уже перестал быть грозным хищником и не жил, а прозябал.

Согласно всем правилам врачебного искусства, Эшалот два или три раза наклеивал на бока своего пациента вытяжной пластырь, действие которого он пытался усилить с помощью горчичников.

Неподалеку от больного стояло ведро с целебным отваром.

Однако все эти меры казались нашему лекарю недостаточными. Эшалот собственноручно сделал большой ночной колпак, который он по вечерам надевал льву на голову, чтобы того не продуло. Кроме того, на ночь он затыкал животному уши ватой.

Но поскольку заведение госпожи Самайу все-таки не было ветеринарной лечебницей, Эшалот, помимо лечения, занимался еще и внешним видом льва: ведь скоро ему предстояло выйти на арену и предстать перед любопытными парижанами. Тайком от хозяйки, желая сделать ей приятный сюрприз, Эшалот мастерил из мастики устрашающую челюсть: дело в том, что лев был почти беззубым.

Да и грива животного оставляла желать лучшего. Поэтому бывший аптекарь раздобыл множество коровьих хвостов, которыми надеялся замаскировать проплешины.

Да уж, ничего не скажешь, Эшалот оказался просто незаменим. И он так хотел отблагодарить укротительницу за ее благодеяния. За неделю, проведенную в ее доме, бывший помощник аптекаря починил почти всю обувь своей покровительницы и вправил клюв страусу. Еще он изобрел замечательный способ увеличивать голову малыша Саладена, своего выкормыша, до таких размеров, что ребенок приобретал совершенно чудовищный вид. По подсчетам Эшалота за созерцание младенца-урода можно было брать с каждого посетителя по десять сантимов, то есть по целых два су. (Разумеется, способ увеличивать голову, придуманный талантливым молодым человеком, не причинял Саладену ни малейшего вреда.)

– Нужно, чтобы заработало мое воображение, – говорила госпожа Самайу Вояке-Гонрекену. – Это отвлекло бы меня от моих печальных воспоминаний. Что вы думаете об этих детях, о Морисе и о Флоретте? Как вы считаете, они меня ничем не обидели? По-моему, они могли бы мне хоть спасибо сказать.

– Смирно! – ответил Гонрекен, выкатив глаза. – Хоть я и не был военным, но думаю и говорю по-военному, извините за прямоту, и я вам вот что скажу: неблагодарность заложена в человеческой природе. Когда я в последний раз был у вас по делам, то заметил, что вы вздыхаете по этому молокососу. Три тысячи чертей!

– Ах, все не так просто, – произнесла госпожа Самайу, возведя глаза к небу. – Я не говорю, что ни в чем не повинна. Да, я осмелилась было помечтать вслух, но Морис не понял меня, так что по отношению к нему я чиста, как флердоранж... И когда я думаю, что вот уже больше месяца я ничего не слышала ни о нем, ни о Флоретте, я начинаю тосковать... Они дали мне адрес, но он вылетел у меня из головы, а малышка, которая, как вы знаете, благородных кровей, строго-настрого запретила мне наводить о ней справки у ее то ли маркизы, то ли герцогини. Одним словом, все, что я могла сделать, – это написать. И я написала, но мне не ответили. Может быть, пока я была на празднике, что-то произошло? С самого моего возвращения я думаю только о них... Ах! Никогда не нужно ни к кому привязываться!

– Вперед, шагом марш! – гаркнул Гонрекен. – Ладно, чтобы отвлечь вас от черных мыслей, атакуем наши будущие картины в лоб и одновременно с обоих флангов. Значит, их здесь будет восемь: четыре в углах и еще четыре посередине, – в стенных нишах. Гм... Конечно, господин Барюк умеет привлечь внимание зрителей, однако то, что он предлагает, давным-давно устарело. С этим никто не может поспорить... Что вы хотите, чтобы мы нарисовали посередине? Может, взрыв адской машины на бульваре – помните, то нашумевшее дело Нины Лассав? Пожалуйста, взгляните в книгу образцов. Посмотрите же! За просмотр денег не берем. Левой, левой! Четче шаг!

Леокадия наклонилась над альбомом. Собеседники на минуту замолчали, и благодаря этому молчанию можно было услышать слова Барюка, который по-прежнему сидел на своей стремянке почти под потолком:

– Такие дела быстро заминают, потому что в них замешаны богачи и знать. Однако факт остается фактом: на улице Анжу-Сент-Оноре отравили судебного следователя – словно какую-нибудь крысу, а задержали на месте преступления двоих: молодого человека и девицу.

II ВЫБОР ПРИМАНКИ

Госпожа Самайу не обращала ни малейшего внимания на то, что говорилось вокруг; ее доброе полное лицо, обычно выражающее радость, теперь было печальным. – Да, это должно всем понравиться, – сказала она, разглядывая первую страницу альбома с образцами, где находился набросок, изображающий взрыв адской машины на бульваре Тампль.

Это событие произошло совсем недавно, и воспоминание о деле Нины Лассав было еще свежо в памяти парижан.

– Да, наверняка понравится, даю голову на отсечение, – ответил Гонрекен-Вояка. – Эта картинка заряжена пулями, которые бьют без промаха. Потому и стоит она недешево.

Вдова тяжело вздохнула.

– Деньги – это не главное, – грустно проговорила она. – Мне много пришлось заплатить городу: во-первых, за землю, во-вторых, за право выстроить на ней балаган. Раньше, когда у меня были Морис и Флоретта, вся эта живопись мне не требовалась. Люди из хорошего общества назначали друг другу свидания в моем цирке, неважно, где: в Париже или в пригороде. И вовсе не из-за картины, которая висела у меня еще со времен покойного господина Самайу. Ее купили по случаю за сорок франков. Да, нечего и говорить: привязываться к людям – такая глупость! – Мадам Самайу тяжело вздохнула и, опустив голову, прошептала: – Я ведь не просила их дневать и ночевать в моем балагане, вовсе нет... я все толкую об этих детях... просто время от времени заходить на минутку, в память о старой дружбе...

Мамаша Лео замолчала и две крупные слезы скатились по ее пухленьким щекам.

– Кругом, шагом марш! Ать-два, ать-два! – внезапно завопил заскучавший Гонрекен. – Много народу служило в армии, но мало кто выглядит как настоящий военный. Долой тоску! – заорал он еще громче, а потом продолжил: – Если вы не боитесь расходов, то я сделаю для вас такие вещи, каких никогда не видывали в нашей столице.

– Именно этого я и хочу, – прошептала укротительница, отвернувшись, чтобы смахнуть слезу. – Дела у меня пошли хорошо, ничего не скажешь, но, как видно, лучше мне разориться. Знаете что? Я хочу делать глупости, я хочу быть сумасбродкой, понятно? Мне нужно заглушить тоску, – объяснила она свою неожиданную расточительность. – Для меня не будет ничего слишком прекрасного, я собираюсь стать лучшей из лучших!

– Тогда нам недостаточно ранее задуманного! – оживился Вояка-Гонрекен. – Это слишком невыразительно! На картине маловато народу, я добавлю сюда полицию, генералов и еще кое-что: нарисую на переднем плане такую штуку, от которой невозможно будет глаз отвести. Знаете, какая блестящая мысль пришла мне в голову? На свою беду, в том самом месте оказался мальчуган, и взрыв разорвал его пополам. И вот родители, все в слезах, собирают его по кусочкам: папаша поднимает ноги, мамаша – все остальное. Их окружает толпа...

– Черт возьми! – проговорила мадам Самайу, которую, казалось, увлек монолог художника. – Ничего не скажешь, славная идея! Жаль только, что у меня не будет адской машины, чтобы показать ее публике.

– Нельзя иметь все сразу, – ответил Гонрекен. – Левой, правой... Давайте посмотрим следующий рисунок!

С этими словами он перевернул страницу.

– Эй, подойди к занавесу, – крикнул в этот момент Барюк, – и добавь в ведро желтой краски. Там, справа, золото получается слишком красным. Слышишь, Пелюш?

– Говорят, перед смертью следователь успел сделать завещание, – сказал один из тех живописцев, что слушали рассказ Барюка.

Другой добавил:

– Лейтенант из Африки пытался покончить с собой.

– А девушка сошла с ума, – отозвался третий.

– Заткните-ка ваши глотки! – приказал Вояка-Гонрекен. – Невозможно говорить: себя самого не слышно.

– О чем это вы? – спросила Коломба, которая стояла чуть поодаль. – Неужто об этой же истории? Да ее обсуждают на всех парижских кухнях. И когда уже только люди успокоятся? – возмущалась она.

Возможно, Коломбе и ответили, но она этого не услышала, ибо тут ее маленькая сестренка вновь приняла свою излюбленную позу и приложила к губам трубу. Спустя мгновение полились ужасающе громкие звуки...

В наступившей потом тишине оглушительно прозвучал ласковый голос терпеливого Эшалота:

– Саладен, обормот, не будь таким злюкой, это ведь для твоего же блага. Невозможно воспитать ребенка, не причиняя ему некоторых неудобств.

Саладен же, любимый наследник блестящего Симилора и скромного Эшалота, верещал, как поросенок. И его можно было понять, потому что даже со стороны процесс «воспитания» выглядел устрашающе. Эшалот как раз превращал младенца в чудовище. Делал он это следующим образом. Сначала он как-то хитро приклеил к его вискам пленку из бычьих кишок, выкрасил ее в телесный цвет и приклеил к ней волоски, а затем с помощью полого пера надул эту пленку, так что голова мальчугана приобрела кошмарные размеры.

– Ах ты, неженка, – приговаривал отец-кормилец, которого, казалось, вовсе не раздражало поведение ребенка, – а что бы ты сказал, если бы тебе, к примеру, рвали зубы? Чтобы привлечь публику, нужны, во-первых, хорошие мозги, а во-вторых, какой-нибудь вундеркинд твоего возраста, могущий, кстати сказать, зарабатывать три франка в день, что совсем неплохо... Подожди, мне надо помочь господину Даниелю повернуться на другой бок.

Господином Даниелем был больной лев. В другом конце балагана Симилор прекратил на время свой урок, чтобы войти в роль неотразимого обольстителя.

– Если бы я захотел, я мог бы каждый день одерживать победы, – говорил он своим краснолицым ученицам. – Но я считаю недостойным привязывать к моей колеснице все новые и новые жертвы. Их число и так огромно. Вы только начинаете жить, поэтому я советовал бы вам не пренебрегать обществом молодого человека, который известен своей ловкостью и повсюду вхож.

– На втором образце, – продолжал тем временем Гонрекен, пытаясь привлечь внимание мадам Самайу к шедеврам, представленным в засаленном альбоме, – изображены животные, выходящие из ковчега после потопа. Этот сюжет как раз подходит для вашего театра. Я изображу вас посередине, в нарядном костюме укротительницы, а рядом нарисую несколько сеньоров, приближенных к португальскому двору... Вам не нравится? Странно. Переходим к третьей картине. Она разделена на две части: справа – «Переправа через Березину, или Зима в русской империи».

Это в честь французской армии. Слева – «Дети Эдуарда», убитые узурпатором Кромвелем, который также отрубил голову своей жене, Анне де Булен, и неудачливой Марии Стюарт. Эта картина принесла успех многим театрам.

В этот момент Барюк спустился с лестницы и подошел к столу, чтобы выпить свою порцию вина.

Осушив стакан, художник поставил его обратно и продекламировал густым басом:

– «Вот кинжал, что пролил кровь невинную...»

Неведомо откуда появившийся Пелюш внезапно закричал:

– Правда, правда, золото слишком красное, сейчас мы его разбавим желтеньким!

Юпитер исполнил дробь на своем барабане.

Коломба устремилась к центру зала, потрясая своей сестренкой, которая то и дело подносила к губам трубу, заглушая таким образом любые разговоры; ученицы Си-милора, встав на руки, куда-то направились, а Вояка-Гонрекен, всегда готовый повеселиться, громко запел «Марсельезу».

Началась невообразимая суматоха.

Труппа госпожи Самайу, которая до этого спокойно работала, стремительно смешалась с мазилами из мастерской Каменного Сердца, и все принялись неистово отплясывать джигу, поднимая столбы пыли.

– Три минуты гимнастики, чтобы согреться! – крикнул Барюк и тоже пустился в пляс, умудряясь при этом сохранить свой важный вид.

Гонрекен отбивал ритм, изо всех сил хлопая рукой по большому ящику, и рассуждал:

– Художник и солдат похожи друг на друга, когда они развлекаются. Давай, давай, Дикобраз! Веселее!

Выяснилось, что художники из мастерской Каменного Сердца обладают талантом подражать голосам различных животных. Они начали рычать, блеять и хрюкать, и все эти звуки слились в невообразимую какофонию. Симилор вопил в рупор, Барюк звенел в колокольчик, обезумевший от ужаса Саладен орал как резаный, а господин Даниель (то есть старый лев) задыхался от пыли и громко кашлял.

Среди всего этого сумасшедшего веселья хладнокровие сохранили только два человека: госпожа Самайу, которую ничто не могло вывести из ее меланхолического состояния, и Эшалот, которому никак не удавалось успокоить приемного сына и больное животное.

– Стой! – скомандовал Гонрекен, как только истекли положенные три минуты. – Мы не выбираем своего призвания, иначе на плечах у меня были бы погоны, а на груди – крест за боевые заслуги. За работу! Мы хорошо отдохнули и теперь должны работать как звери!

Тотчас же воцарилась тишина: все эти большие дети были очень послушны, только нужно было уметь ими управлять.

Барюк по прозвищу Дикобраз снова полез на свою стремянку, и все остальные тоже заняли свои рабочие места.

– Ах! – прошептала госпожа Самайу. Поморщившись, она допила свое вино. – С недавних пор мне кажется горьким даже этот нектар. Когда другие развлекаются, моя израненная душа болит еще сильнее. Иногда я думаю, что мне надо уехать в Америку. Там гастролируют французские артисты, и их выступления имеют колоссальный успех. Да, я прославлюсь и там, я удовлетворю свое тщеславие... – И тут сомнения опять одолели ее. – Однако зачем мне все это? Ладно, давайте смотреть ваши картины, – подавленно произнесла она.

– Ну, что же, я вот, например, вынужден ходить в штатском, хотя с детства мечтаю о военной форме, – ответил Гонрекен. – Ну и что? Да ничего! Смирно! Я знаю, как бороться с тоской; Последуйте моему примеру. Вот, взгляните, очень интересная страница. Здесь изображены чудеса силы и ловкости, которые демонстрирует Ориоль. Смотрите, вот он висит в воздухе, здесь он с шаром, с ножом, вот трапеция и шест...

Закрыв лицо руками, укротительница зарыдала.

– Морис! Флоретта! – всхлипывала бедная женщина. Быстро перелистнув страницу, Гонрекен пробормотал:

– Кажется, я сел в лужу. Ведь паренек-то как раз работал с трапецией, а девчонка умела зависать в воздухе... Кругом, шагом марш! Три тысячи чертей! Здесь изображена Варфоломеевская ночь, вот Карл Девятый, у которого после совершенного им преступления по всему телу выступила кровь, вот смерть Колиньи, которого прославил Вольтер, вот ученая козочка Виктора Гюго, описанная им в «Соборе Парижской Богоматери», рядом с ней – Квазимодо, а на заднем плане – башни собора, вот Эсмеральда, оставшаяся чистой, несмотря на свое ремесло; здесь изображена охота на крокодила в низовьях Амазонки, тут же – огромный удав. В пасти у него – целый баран, причем он не жует его, а сразу глотает. А это – похищение маленьких негритят орангутангом в Бразилии; вот изображение Везувия при свете луны, здесь же – гибель семьи бандита, погребенной под лавой, а рядом неаполитанский рыбак спокойно вытаскивает свои сети и поет баркаролу; вот «Современный Янус», то есть человек с двумя лицами, одно спереди, другое сзади. К тому же этот человек с самого рождения лишен пупка. В перспективе вы можете видеть альбиноса, пьющего кровь дикой кошки, живой скелет, птицу с головой быка...

Но госпожа Самайу уже давно его не слушала. Положив руку на альбом, она сказала:

– Достаточно! Я полагаюсь на ваш вкус. Выберите картину сами.

Затем укротительница глухо добавила:

– Может быть, я ошибаюсь, но мне послышалось, что кто-то говорил о следователе Реми д'Арксе. И еще мне послышалось слово «убийство».

Гонрекен с недовольным видом закрыл альбом и ответил:

– Черт возьми! Так ведь это давняя история! Барюк и другие говорят о ней, не переставая, уже два битых часа!

III ДЕЛО РЕМИ Д'АРКСА

Госпожа Самайу побледнела настолько, насколько позволял ей ее загар. В глазах у нее появился ужас. – Я его много раз предупреждала, – пробормотала она сквозь зубы. Она взяла стакан, но затем передумала и поставила его обратно.

Убедившись, что хозяйка балагана больше ничего не собирается говорить, Вояка-Гонрекен снова открыл свой альбом, намереваясь продолжить разбор образцов. Этот человек был не только настоящим художником, но и настоящим дельцом. Содержимое своей грязной тетради он считал наивысшим достижением живописи девятнадцатого века.

– Мамаша Лео, – начал он, посмеиваясь, – мне кажется, что следователь не был вашим близким родственником, правда?.. Так где же мы остановились? «Современный Янус»... Нет, это уже было. Вот, смотрите, замечательная приманка! Катастрофа в Анжере! Тамошний мост вздумал рухнуть как раз в тот момент, когда по нему проходило два батальона шестьдесят седьмого полка – разумеется, с оружием и с обозом. Впереди маршировал оркестр. Все по высовывались из окон. Рядом проплывает пароход, на происходящее смотрят потрясенные пассажиры...

Укротительница наградила художника таким взглядом, что тот чуть не проглотил язык.

– Об этом говорят уже битых два часа? – произнесла она. – Значит, следователь Реми д'Аркс и впрямь убит?

– Да, убит. Прошел месяц, как его похоронили.

– Кто?

– Черт возьми... Полагаю, что какая-нибудь погребальная контора.

Госпожа Самайу изменилась в лице. Казалось, сейчас она испепелит своего собеседника взглядом.

– Кто его убил, я спрашиваю? – голос ее дрожал от гнева. – Ты что, вздумал издеваться надо мной, стекольщик несчастный?

Вояка побагровел. Он, как и укротительница, был сангвиником, а люди этого темперамента быстро заражаются гневом.

– Стекольщик! – повторил Гонрекен, сжав кулаки. – Ну, женщина, знаешь ли...

Однако он не договорил. Мало того – Вояка еще и отсалютовал по-военному. Несмотря на то, что его распирало от обиды, его остановила одна простая мысль: он рискует потерять хорошую клиентку.

– Никто не обвинит меня в недостатке уважения к прекрасному полу! – воскликнул Гонрекен. – Выслушать оскорбление из уст дамы – это вовсе не то же самое, что терпеть поношение от какого-нибудь мужлана. Выйти из строя! Вы нынче не в духе, мамаша Лео... Я никогда не носил военную форму, однако я воспитанный человек. Несмотря ни на что – за ваше здоровье!

С этими словами он осушил свой стакан. Госпожа Самайу подперла голову рукой.

– Убит! – тихо произнесла она.

– Да вам-то что до этого? – Гонрекен снова обрел прежнюю невозмутимость. – Одно время я подумывал написать по этому поводу картину, но потом решил, что, пожалуй, не стоит: смерть судебного следователя не получила достаточно широкого резонанса. Хотя мне это кажется довольно странным, ибо история его гибели заслуживала большего внимания. По вечерам, попивая кофе, я читал газеты, и как-то раз мне пришло на ум, что это довольно занятное дело, потому что некоторые факты указывали на то, что здесь замешаны господа Мак Лабюсьер, Майлиан и иже с ними: короче говоря, те, которых называют Черными Мантиями. Впрочем, об этих Черных Мантиях в последнее время что-то не слыхать – видать, разбежались в разные стороны. Одним словом, мне не хватило фантазии, чтобы сделать из этой истории хорошую приманку, и я вернулся к своим делам. Заказ остается в силе, не правда ли, мамаша?

Укротительница машинально кивнула, а затем, словно размышляя вслух, спросила:

– Как узнать правду?

– Нет лучшей кумушки, чем Барюк, – ответил Гонрекен, наклонясь поближе к своей собеседнице. – Дворцовые ласточки иногда залетают на ярмарку, и следователь, о котором идет речь, тоже любил иной раз заглянуть туда. Да взять хоть то место, где он встретил свой смертный час... Если вы случаем имеете какое-либо отношение к этому делу, порасспросите Барюка. Это будет то же самое, что прочесть все документы в судебной канцелярии.

– Господин Барюк! – позвала Леокадия слабым голосом.

– Эй! Дикобраз! – гаркнул Вояка. – Надо уважать даму! Иди сюда!

– «Вот кинжал, что пролил кровь невинную...» – отозвался Барюк. Он уже спустился со своей стремянки и приближался к столу. В одной руке у него была кисть, в другой – чашечка для разведения красок.

Стоило ему покинуть свой наблюдательный пункт, как активность его подчиненных снизилась, словно по волшебству.

– Вот и я! – сказал Барюк. – Что вам от меня угодно? Видите ли, работа не ждет...

Но тут он прервался и проговорил: . – Мамаша Лео, у вас очень расстроенный вид!

– Расскажите мне все, что вы знаете, – по всей видимости, эти слова стоили укротительнице больших усилий. – Пожалуйста, ничего от меня не скрывайте.

Вояка-Гонрекен расставил все точки над «i», объяснив, что хозяйка желает знать все о деле Реми д'Аркса.

Барюк оглянулся. Посмотрев на неоконченную работу, он ответил:

– Это долгая история. А мы здесь не для того, чтобы развлекаться.

– Но ведь плачу я, – почти грубо возразила Леокадия.

– Вперед, шагом марш! – скомандовал Вояка.

– Черт возьми, да мне все равно! – отозвался Барюк.– Ну что ж, мне и впрямь известны кое-какие подробности. Значит, так. Вначале Реми д'Аркс был очень порядочным молодым человеком. Его даже упрекали иногда в излишней скромности и в шутку называли пансионеркой. Однако когда у тебя плохие друзья, ты быстро меняешься... Я могу сказать вам, почему не пошли дела у следствия: улики были собраны просто смешные. А вообще-то, странно, что покойный следователь, который обедал у министров и вращался в высшем свете, поддерживал отношения с мерзавцем из мерзавцев, с неким Куатье по прозвищу Лейтенант, безжалостным наемным убийцей, которого, кстати, с тех пор во Франции не видели. Еще бы: ищи ветра в поле!

Возмущенный Барюк прервал свой монолог.

– Ну, что я вам говорил? – неожиданно разозлившись, обратился он к укротительнице. – Я только-только начал, а эти бездельники уже бросили работать и собрались в кружок!

Действительно, художники, которым положено было находиться на сцене, и актеры обоих полов, которым положено было находиться в глубине зала, незаметно приблизились.

На прежнем месте оставались только несчастный лев и юный Саладен, который, устав плакать, уснул между лапами животного.

– Не обращайте на них внимания, продолжайте! – велела мадам Самайу.

– Левой, левой, шире шаг! – высказался Гонрекен.

– Есть люди, – продолжил свой рассказ Барюк, – которые уверяют, будто видят дальше собственного носа; так вот, они говорят, что Черные Мантии заседают в суде присяжных, – вопреки тому, что они – самые настоящие бандиты. Да-да, именно так. Мак Лабюсьер и Майлиан, и граф де Кастр – настоящие преступники; они из тех, кто получает ответ на вопрос: «Будет ли завтра день?» и реализует сроки. Они – винтики в прекрасно отлаженном механизме, они – исполнители. Но что о них попусту болтать? Эта братия подобна морскому змею: все о нем говорят, но никто его никогда не видел. Правда, есть у меня одна мысль, и мысль эта – о двух головах (знаете, иногда бывают такие телята). Так вот что я думаю: либо следователь Реми д'Аркс – член Черных Мантий...

– Ого! – воскликнул кто-то в глубине зала. Госпожа Самайу стукнула кулаком по столу, призывая к молчанию.

– Вот вам и «ого»! – снова заговорил Барюк. – Раз этих ребят никак не удается найти, значит, их кто-то защищает... Однако у моего теленка есть и вторая голова. Покойный, о котором шла слава как об ищейке с тонким нюхом, напал на след банды. Люди, знакомые с этим делом, говорят, что собака никогда не возвращается с охоты на такого зверя.

Париж болтлив, – развивал свою мысль Барюк, – и по нему постоянно ходят всякие слухи. Я был еще совсем мальчишкой, когда впервые услышал в мастерской Каменного Сердца разговор об этом людоеде, которого зовут Отец Благодетель. И о нем говорят до сих пор, хотя у меня уже седая борода.

– Я любопытен, – заявил Дикобраз, – и меня интересовало, когда же этот кровопийца предстанет перед судом. И когда я впервые услышал о банде Черных Мантий, а это было в прошлом месяце, – я сказал себе: семь раз в неделю ты будешь покупать вечернюю газету. Я пошел на огромные расходы, но что это дало? Да ровным счетом ничего. Нет, это чтение не было скучным – бездельники, пишущие статьи, умеют писать забавно, – но там не было ни намека на Отца Благодетеля и на странный вопрос: «Будет ли завтра день?». Судя по газетам, Черные Мантии – самые обыкновенные мелкие жулики, и на месте истинных Черных Мантий я бы привлек самозванцев к суду.

В этом месте Барюк по прозвищу Дикобраз остановился, решив, что его последние слова достойны похвалы со стороны слушателей.

– Дальше! – сухо потребовала госпожа Самайу. – Вы никак не доберетесь до сути.

– Что же вы хотите знать, мамаша Лео? – спросил несколько уязвленный Барюк. – Говорю вам, что следствие увязло в этом деле, и где разгадка – никто пока не знает.

Укротительница медлила с ответом; она опустила глаза, а ее побелевшие губы подрагивали.

Когда же она наконец заговорила, все заметили, как изменился ее голос:

– Там были замешаны девушка и один молодой человек...

– Ну и дела! – воскликнул Дикобраз. – Вы что, с луны свалились? Вы даже этого не знаете?

Вместо ответа укротительница медленно произнесла:

– Я хочу услышать имена молодого человека и девушки, которых обвиняют в убийстве следователя Реми д'Аркса.

IV ПОЧЕМУ МАМАША ЛЕО РОВНЫМ СЧЕТОМ НИЧЕГО НЕ ЗНАЛА

Такое невежество мамаши Лео вызвало у всех глубокое сочувствие. Действительно, существуют некоторые вещи, незнание которых непозволительно, причем на разных ступенях социальной лестницы они разные. В высшем свете это по большей части водевиль, героями которого являются, с одной стороны, герцог или граф, а с другой – графиня или герцогиня. Этот водевиль всегда один и тот же, однако, по всей видимости, он очень забавный, потому что всегда имеет большой успех.

В низших слоях общества обыкновенно предпочитают драму. Она менее однообразна, чем изящный водевиль, и в ней непременно присутствует кровь.

Итак, вверху смакуют пикантные подробности блестящего адюльтера, а внизу подробно обсуждают (также находя в этом для себя немалое удовольствие) все подробности преступления.

Конечно же, несмотря на это, у нас очень уважают добродетель, хотя никогда о ней не говорят.

Незнание определенных событий, можно сказать, исключает человека из общества. В свете от вас требуют знания даты последнего любовного свидания принцессы, а если вы не знатны и не богаты – то всех деталей убийства, происшедшего на одной из парижских улиц: вы должны назвать точное количество нанесенных ударов, вид оружия, расположение ран на теле и величину кровоподтеков, а также описать положение, в котором нашли уже окоченевшую жертву с искаженным лицом и слипшимися от крови волосами, разметавшимися по мостовой.

Таковы нравы девятнадцатого века.

И в Париже, и в провинции издателей больше не интересует писательский талант. Они просто-напросто приказывают литераторам потворствовать этому извращенному, этому чудовищному вкусу.

Итак, искренне удивившись, Барюк воскликнул:

– Ну и дела! Вы что, с луны свалились? Вы даже этого не знаете?

И хотя присутствующие понимали, что нехорошо иронизировать над хозяйкой балагана, тем не менее почти все чуть заметно улыбнулись.

Симилор, человек с соломенными волосами, носящий серую шляпу, был не только Дон Жуаном: из него вышел бы замечательный придворный.

– Мадам Самайу постоянно работает в своем кабинете, где она занимается всякими важными делами, – обратился он к своим краснолицым ученицам. Симилор говорил вполголоса, но так, чтобы все его слышали. – А когда в голове вертятся всякие умные мысли, то, само собой, не обращаешь внимания на разные рядовые происшествия, которые обсуждает в часы досуга простой народ.

Эшалот восхищенно посмотрел на оратора и прошептал:

– Как он говорит! Ах, если бы и у меня был такой же талант! Однако ничего тут не поделаешь: одним Бог дал побольше, а другим – поменьше.

– Разговорчики в строю! – рявкнул Вояка-Гонрекен. Но госпожа Самайу и сама почувствовала, что ей следует объясниться перед этими людьми.

– Мальчик верно сказал, – произнесла она, одобрительно взглянув на ловкого Симилора. – Мне приходится слишком много думать, и в этом мое несчастье. Вы тоже правы, господин Барюк: мне и впрямь кажется, будто я с луны свалилась. В моем родном городе я чувствую себя чужестранкой: ведь я не знаю того, что знают все. Нуда, мне известно об этой истории очень-очень мало – слышала что-то краем уха и то совершенно случайно. Но заверяю вас, друзья мои: доведись мне проведать о смерти следователя чуть пораньше, я непременно разузнала бы все подробности, потому что мне это крайне важно.

Кружок из актеров и художников невольно сомкнулся, и люди стали оживленно переговариваться. Можно было услышать, например, такую реплику:

– Неужели хозяйка замешана в этом деле?

– Ладно, начинай с самого начала, – произнесла укротительница, обращаясь к Барюку, – и главное – имена!

Вояка-Гонрекен, бывший в сущности добрым человеком, взял ее руку и тихонько пожал.

– Наберитесь терпения, дорогая. Смирно! И не выходите из себя, мамаша Лео; признаться, я все знаю, однако, черт побери, мне недостает мужества... Пусть лучше говорит Дикобраз.

– Что касается имен, то целиком их в газетах не напечатали ни разу, – начал Барюк, спокойно посасывая свою трубку. – Еще бы: те, кто занимается этим делом, надели перчатки, потому что оно касается высокопоставленных особ. Девушку зовут Валентина де В... Вы знаете ее?

– И да, и нет, – ответила Леокадия. – Я никогда не знала ее имени, но саму девушку...

Ее голос дрожал. Все крепче сжимая руку благодетельницы, Гонрекен повторял:

– Смирно! Крепитесь!

– Теперь насчет молодого человека, – продолжал Барюк, присев на стол. – В газетах его назвали Морисом П...

– Хорошо! – сказала госпожа Самайу, изо всех сил стараясь не выказать слабость. – Спасибо, господин Барюк!

– Да, вот это женщина! – пробормотал Гонрекен.

– И нам совсем нетрудно дописать это имя, потому что газеты печатали его в связи с первым убийством.

Госпожа Самайу вздрогнула.

– Первое убийство!.. – пролепетала она.

В зале послышался неясный гул. Очевидно, многие сочли изумление укротительницы наигранным.

– Первое убийство! – проговорила она сквозь слезы.– Дети мои, иногда я бывала с вами строга, чего уж греха таить, но ведь этого требует наше ремесло, вы же знаете. Так не мстите же мне, я так несчастна!..

Не договорив, госпожа Самайу горестно зарыдала. Гонрекен часто моргал, едва удерживаясь от того, чтобы не зареветь самому. Из глаз бедняги Эшалота потекли слезы, и он закрыл лицо руками.

Что касается прочих зрителей, то они разделились на две группы: одни были готовы прослезиться, других разбирало острое любопытство.

А госпожа Самайу перестала замечать присутствующих. Теперь она говорила сама с собой. Возможно, она даже не сознавала, что ее слушают посторонние.

– Это кажется смешным, но что поделаешь, если это правда? – шептала хозяйка, устремив свой взгляд куда-то вдаль. – С тех пор, как газеты перестали рассказывать мне о нем, я их больше не читала. Ах! Когда он был в Алжире, газета каждый раз приносила о нем хорошие известия. Если бы не эта любовь, он стал бы там героем. А потом газеты словно онемели – ведь мне важно только то, что связано с ним, больше меня ничего не интересует. Поэтому я перестала покупать газету... Принесите мне немного воды.

Однако как раз воды-то в балагане и не оказалось. Тогда одна девушка выбежала на улицу и скоро вернулась со стаканом воды: она набрала ее у фонтана на улице Сен-Дени.

– Вы имеете право сказать мне: чтобы знать новости, необязательно читать газеты, можно просто с кем-нибудь поговорить. Но я ни с кем не разговариваю, потому что от болтовни мне становится плохо. Да что там болтовня – я начинаю злиться от одного вида веселых людей. Хотите, я вам кое-что расскажу? Недавно он приходил ко мне, и я приготовила ему ужин. В тот вечер я и плакала, и смеялась.

– Черт подери! – пробормотал Симилор, ноздри которого хищно раздувались.

– Саладен тогда очень хотел пить, и она напоила его,– добавил Эшалот.

– У меня был целый вечер, вечер добра и радости, – с горечью сказала хозяйка. – Думаю, что такого вечера у меня больше не будет. Мы долго болтали с ним. О, если бы вы знали, как он ее любит! Я предчувствовала что-то плохое, я говорила ему: берегись, малыш! Но он будто сошел с ума от радости – ведь скоро он должен был увидеть ее, и имя Реми д'Аркса...

Внезапно она замолчала, словно ее что-то напугало.

– Когда он ушел, мне показалось, что дом опустел, – наконец с трудом проговорила укротительница. – Они должны были оба прийти ко мне на следующий день... и тот, другой, тоже, но никто не пришел, и я была почти рада этому. Через день мне надо было уезжать на праздник. Вместо того чтобы отложить отъезд, я, наоборот, его ускорила. Мне нужно было бежать отсюда. Я думала, что вдали от них мне будет спокойнее. О, как мне было страшно! Да-да, это правда, я и впрямь боялась услышать о них какие-нибудь новости... но в то же время я пыталась вспомнить молитвы, которым научили меня в детстве, когда я еще жила в Сен-Бриеке, чтобы попросить Господа сделать их счастливыми.

Госпожа Самайу взяла дрожащей рукой стакан воды и отпила глоток.

– Вот почему, дети мои, я ровным счетом ничего не знаю, – грустно произнесла она. – Вот почему мне надо, чтобы мне все рассказали. Поймите, я готова поверить во что угодно, но только не в виновность Мориса.

В зале стало шумно. По всей видимости, последние слова укротительницы вызвали у слушателей недоверие.

Помолчав немного, хозяйка обвела присутствующих печальным взглядом. Все опустили глаза.

– Вы считаете его убийцей. – В голосе госпожи Самайу не было ни капли гнева. – Возможно, судьи тоже так решат. Кто я такая, чтобы идти против всех? И все же я пойду против всех, пойду, клянусь вам! Прошу вас, господин Барюк, рассказывайте дальше, и если вы и вправду питаете ко мне добрые чувства, то не бойтесь причинить мне боль: отныне никакое известие не может убить меня, потому что я услышала сказанное вами несколько минут назад – и не умерла.

V ТРИУМФ БАРЮКА

О работе больше никто и не вспомнил. Мастерская Каменного Сердца славилась не только своими картинами, но и изумительной ленью работавших там художников. Это были настоящие дети, которые, судя по всему, даже не собирались взрослеть. В этом отношении с ними могли сравниться только артисты, выступающие на ярмарке. Итак, надеемся, понятно, почему в этой аудитории никто больше и не заикался о работе.

Им предложили отдохнуть, и они не стали спорить и устроились так, как им казалось удобнее. Гимнасты положили на пол лестницу, превратив ее тем самым в длинную скамейку, на которой уместилось много народу. Те же, кому не повезло, ничуть не огорчились и просто-напросто присели на корточки.

Все это порядком напоминало цыганский табор, где каждый старается в меру своих возможностей насладиться свободой. Картина была очень живописной; казалось, что здесь уже играется спектакль. Симилор чистил яблоки и жаловался своим не слишком-то прилежным ученицам:

– Обидно, когда счастливый случай выпадает тому, кто им не может толком воспользоваться. Если бы она обратилась не к этому мазиле, не к этому оборванцу-маляру, а ко мне, она бы увидела, какое впечатление я могу произвести на слушателей своим красноречием!

Эшалот в это время смотрел на него и шептал:

– На какие же пустяки он разменивает свой талант! Наверное, самой судьбой ему суждено порхать, как бабочка. Жаль только, что у него так неразвиты отцовские чувства!

Что касается господина Барюка по прозвищу Дикобраз, то ему, судя по всему, было безразлично, обращают на него внимание или нет. Он по-прежнему сохранял свой бесстрастный вид, так украшающий невысоких седеющих мужчин, к тому же от природы наделенных глубоким басом.

Симилор был к нему несправедлив; завистники вообще редко бывают справедливы. Барюк был вполне достоин той блестящей роли, которую ему предстояло играть. Не упустив ни одной детали, он рассказал историю первого убийства: убийства, совершенного в доме номер шесть на улице Оратуар, что находится неподалеку от Елисейских полей.

Конечно, его рассказ не удовлетворил бы наших читателей, которым хорошо известна эта история, однако Барюк точно изложил то, что было написано в газетах.

Черные Мантии не довольствовались тем, чтобы просто сыграть драму; они также отчитывались о ней перед публикой.

В этом искусно выстроенном изложении событий мог бы разобраться один лишь Реми д'Аркс: только он один определил бы, где правда, а где ложь. У всех же остальных газетные статьи не вызывали никаких сомнений.

Когда Барюк, упомянув о постановлении относительно прекращения дела, которое подписал покойный следователь, и об освобождении Мориса Паже, закончил свой рассказ, слушатели начали перешептываться.

– Как это глупо! – произнесла Коломба, все это время делавшая своей маленькой сестре довольно чувствительный массаж.

– А кому отдадут бриллианты, которые были в набалдашнике трости? – спросила девочка.

Казалось, госпожа Самайу потеряла связь с окружающим миром. Бедняжка все время повторяла одну и ту же фразу:

– Он мог бы спастись, окажись я рядом с ним!

– Бриллианты, – произнесла Коломба нравоучительным тоном, отвечая на вопрос ребенка, – как всегда, будут конфискованы правительством и достанутся дочкам генералов и женам королевских прокуроров.

Барюк выпил стакан вина, чтобы смочить горло. Все остались довольны его повествованием – разумеется, за исключением Симилора, который презрительно бурчал в своем углу:

– Зачем это хозяйке вздумалось сделать вид, что,она ничего не знает? А уж рассказчик-то! Да даже мой маленький Саладен описал бы все детали лучше этого пачкуна!

– Продолжайте, господин Барюк, – в голосе госпожи Самайу звучало наигранное спокойствие, которое, впрочем, никого не могло обмануть.

– Ну что, мамаша Лео, вам всё понятно с первым убийством? – спросил рассказчик.

– Да... все понятно, – тихо ответила хозяйка балагана, стараясь сохранить спокойствие.

– Значит, вы понимаете, почему все догадались, что Морис П..., как было напечатано в газетах, которые сообщали о втором убийстве, означает Морис Паже?

– Да, понимаю, – уже громче и увереннее проговорила госпожа Самайу.

– Хорошо! Прекрасно! – воскликнул господин Барюк, вновь приступая к своему повествованию: – Что же касается девушки, то тут совсем другое дело. Валентина де В..! Попробуй-ка угадай! Единственное, что можно сейчас сказать об этом, – так это то, что имя выяснится позже.

Ну вот, значит, Реми д'Аркс спас жизнь или по крайней мере свободу вашему Морису Паже...

– Смирно! – прервал его Вояка-Гонрекен. – Следите за тем, как вы выражаетесь, Дикобраз! Если бы даже речь шла не о нашей достопочтенной клиентке, которая платит наличными, я все равно сказал бы вам: «Уважайте слабый пол!»

– Не думаю, что меня нужно обучать хорошим манерам, – гордо ответил Барюк. – В чувствах госпожи Самайу, которые я тут затронул, нет ничего предосудительного. Я клоню вот к чему: когда между двумя мужчинами возникает любовное соперничество, все остальное – все то, что прежде связывало их, – перестает для них существовать, как вы увидите из моего дальнейшего рассказа.

– Ах, эти мужчины! – вздохнула Коломба, не прекращая массажа. – Тот, кто оставил мне сестру, был, между прочим, довольно-таки богат!

– Может, когда-нибудь Морис Паже и обладал теми душевными достоинствами, которые вызывали у нашей милейшей хозяйки расположение к нему, однако безумная страсть полностью меняет человека. Стоило ему выйти из Консьержери, как он возобновил свои встречи с Валентиной де В..., которая – таково мое мнение – ничего особенного из себя не представляет, хотя и принадлежит к высшему обществу, – заявил Барюк и задумался.

– Тут я должен сказать об одной вещи... – медленно проговорил он и посмотрел прямо в лицо мадам Самайу: – Упоминаю я о ней специально ради вас, мамаша Лео, потому что для остальных нет в моей истории ровным счетом ничего нового. Суть в том, что брак этой девицы со следователем был уже делом решенным. О нем уже объявили и в мэрии, и в церкви.

Господин Барюк опять замолчал, видимо, что-то обдумывая, но вскоре снова заговорил:

– По этому поводу я хочу сделать маленькое замечание. Нужно уметь читать между строк. Что касается меня, то я думаю, что тут имело место соглашение. Брак был платой за снисхождение следователя, проявленное к Морису Паже, которого поймали на месте преступления.

Наверное, девица сказала что-нибудь вроде: «Спасите того, кто мне дорог, и я стану вашей женой».

Это, разумеется, некрасиво и к тому же глупо. Они такие забавные, эти аристократы! Однако они умеют обходиться без излишней жестокости – если, конечно, виновный достаточно богат или же имеет могущественных покровителей.

Те, которым знакома изнанка великосветской жизни, говорят, будто это сосредоточие всяческих подлостей, от которых содрогнулся бы даже закоренелый злодей.

Кстати, по поводу глупости: хотя этот следователь и считался ученым человеком, он с начала и до конца вел себя совершенно по-дурацки.

Приготовления к свадьбе велись в роскошном особняке на Елисейских полях. Этот особняк принадлежит госпоже д'О... – газеты до сих пор так и не напечатали ее полного имени. Конечно, если бы речь шла обо мне или, скажем, о Гонрекене, то нас бы везде пропечатали целиком, это уж как пить дать.

Странная вещь: особняк находится как раз напротив дома номер шесть, где произошло первое убийство. Что это? Совпадение? Попробуй узнай! Нужно здорово голову поломать, чтобы разгадать этот ребус.

И вот еще что интересно. После постановления о прекращении дела Морис Паже снял небольшую меблированную квартирку в скромном доме на улице Анжу-Сент-Оноре – короче говоря, выбрал такое место, где можно делать все, что хочешь, и никто тебе не помешает.

Именно туда Валентина де В... и приходила с ним... гм... поболтать.

Накануне своей свадьбы Реми д'Аркс получил письмо от Мориса Паже, в котором тот дал ему свой адрес. Это весьма напоминало вызов.

И вот представьте себе: друзья и родственники собрались в особняке на Елисейских полях, чтобы хорошенько рассмотреть и пощупать приданое невесты и свадебные подарки жениха, – эта знать ведет себя более напыщенно, чем стая индюков, – а вот сама Валентина де В... не пришла!

В поисках своей невесты Реми д'Аркс заглянул в ее комнату, и служанка сказала ему, что хозяйка уехала, причем была очень бледна и даже не причесалась.

Естественно, следователь спросил, куда она отправилась.

Немного помявшись, служанка рассказала о доме, расположенном на улице Анжу.

Была ли это ловушка – никто не знает. Так или иначе, но сейчас эта служанка в тюрьме.

А в квартире на улице Анжу, между тем, произошла ужасная сцена... Правда, я-то сам ее не видел, но вот правосудие было предупреждено, – заявил художник Барюк по прозвищу Дикобраз.

– Кем? – внезапно поинтересовалась госпожа Самайу, чьи глаза вдруг ярко вспыхнули.

– Да, в самом деле, кем? – неожиданно для самого себя повторил Эшалот, который обычно не осмеливался вмешиваться в чужой разговор.

– Какая разница, кем? – медленно проговорил Барюк.

Вспыхнувшее было в глазах укротительницы пламя потухло. Она не стала настаивать.

– Продолжайте, – потребовала хозяйка балагана.

– Собственно говоря, – промолвил Барюк, – я уже почти закончил. Полиция нашла там отравленного следователя.

– Это все? – спросила вдова.

– Все, – решительно произнес Барюк и добавил: – И, по-моему, этого вполне достаточно. Теперь уже молодому человеку было никак не отвертеться, потому что он и его девица оказались наедине с трупом.

– Чего еще надо хозяйке? – перешептывались слушатели. – Вот ведь какая неугомонная!

– Когда женщина средних лет цепляется за молоденького красавчика – это просто ужасно! – послышался голос Симилора.

Эшалот встал со своего места, подошел к Симилору и положил ему руку на плечо.

– Замолчи, Амедей! – сказал он.

– Что?! – изумленно переспросил тот.

– Замолчи! – повторил Эшалот. Сейчас он не был похож на самого себя: лицо его исказилось, а в глазах появилось какое-то новое, незнакомое выражение.

Симилор высокомерно пожал плечами, однако все же замолчал.

Скорее обращаясь к самой себе, чем возражая кому-то, госпожа Самайу задумчиво проговорила:

– Убить человека шпагой – это понятно, но вот отравить... нет, невозможно поверить!

– Но, может, ему дали выпить?! – спросил Вояка-Гонрекен. – Три тысячи чертей! Смирно! Равнение направо! Мне это ни разу не приходило в голову, но ведь это же очевидно: чтобы отравить кого-нибудь, нужно, чтобы этот самый «кто-нибудь» выпил!

– А ведь следователь пришел туда вовсе не за тем, чтобы утолить жажду! – добавил Эшалот.

Госпожа Самайу повернулась к нему и признательно кивнула.

Эшалот, конечно же, сразу смутился.

Присутствующие начали оживленно переговариваться. Можно было услышать, например, такие рассуждения:

– Да уж, трудно поверить, что судья и любовники сидели и мирно беседовали, а потом девица предложила: «Не желаете ли чего-нибудь выпить?» Тут дело нечисто.

– Очень странно, – говорил Барюк. – Представьте себе: мужчина встречает свою невесту в доме соперника, а потом выпивает с гостеприимным хозяином! Как-то неблагородно, я бы сказал.

– Это все верно, но каков же вывод? – спросил Гонрекен.

– Вывод? – удивился Барюк странной непонятливости своего коллеги по кисти, который уже много лет слыл хитрецом и человеком весьма остроумным. Поэтому он принялся объяснять: – Да вот он – этот вывод:,даже когда один человек противостоит двоим, им все равно очень трудно заставить его открыть рот и влить туда какую-нибудь гадость... Впрочем, преступники часто прибегают к разным уловкам – таких дел было полным-полно. В этом-то и заключается прелесть подобных процессов. Если бы все было сразу ясно, зачем тогда был бы нужен суд?

– Верно, черт возьми! – крикнул кто-то из зала. Самому Гонрекену этот довод тоже показался неопровержимым.

– Итак, меня спросили, и я ответил, – подытожил Барюк. – Лично мне почти все понятно: чтобы быть отравленным, нужно выпить, следовательно, он выпил, потому что его нашли отравленным. Может, вернемся к работе?

Укротительница растерянно посмотрела на художника. Ничего ему не ответив, она облокотилась о стол и закрыла лицо руками.

VI РЫЦАРСТВО ЭШАЛОТА

Мы вовсе не намеревались состязаться со знаменитейшими поэтами, описывавшими романтических красавиц, когда начинали рассказ о госпоже Самайу, первой укротительнице Франции, известной при всех королевских дворах Европы. Поэтому мы и в дальнейшем обойдемся без поэзии, хотя эта женщина, поверьте, заслуживает возвышенного слога и изысканных метафор.

Итак, любое общество всегда нуждается в шутах, клоунах и гаерах[8].

В веселье сумасшедшего принца на театральных подмостках есть нечто отталкивающе ужасное. Это раб, который смеется сквозь слезы, и слезы его кровавы.

Безумцы из простонародья более свободны, они даже свободнее меня или вас. На нас с вами давит множество условностей, а они живут, словно звери в диком лесу. Мы не можем обойти правил благопристойности, нас окружают тысячи необходимых мелочей, которые мы вынуждены соблюдать, а они парят, словно птицы в небе.

Поэтому ничто не мешает им радоваться, поэтому они всегда смеются от всего сердца и очень громко. У них нет этикета – но его заменяет своеобразный кодекс чести. Их гордость наивна, она довольствуется словом, видимостью. Они – истинные творцы, потому что считают себя таковыми, и этого достаточно, чтобы превратить их вечный пост в вечный яркий карнавал.

Они живут и умирают как дети, поэтому Бог, любящий детей, делает радостной даже их нищету.

А еще они умеют чувствовать и сочувствовать.

...Укротительница тяжело оперлась о сосновый стол. Пожалуй, ее позу нельзя было назвать изящной. Она обхватила голову руками и шумно вдыхала и выдыхала воздух – так делают, когда хотят удержаться от слез.

Вокруг нее молча стояли актеры и художники, и их молчание было весьма красноречиво: оно выражало уважение к горю хозяйки.

Тем не менее через некоторое время Барюк сделал своим подчиненным знак приниматься за работу. Коломба немедленно повела сестру в уголок и принялась там немыслимым образом выворачивать ей ноги, а Симилор обратился к ученицам:

– Душеньки, давайте приступим к изучению салонного танца – на тот случай, если судьба забросит вас в салоны Сен-Жерменского предместья.

Эшалот направился туда, где лежали лев и Саладен, и сунул ребенку в рот соску. У него был весьма задумчивый вид.

– Это должно послужить тебе уроком, малыш, – обратился он к младенцу, словно бы тот мог его понять. – Видишь ли, в жизни все не так-то просто. Иногда приходится страдать, сорванец ты этакий. А неприятности бывают у всех – даже у таких богатых людей, как госпожа Самайу, не говоря уже о нас, бедолагах.

Во время произнесения сего краткого монолога Эшалот не сводил с укротительницы нежного взора. Несчастная вдова не шевелилась, а ее дыхание становилось все более шумным.

Люди, страдающие излишней полнотой, иногда засыпают прямо средь бела дня, вот все и решили, что госпожа Самайу спит и во сне громко храпит.

Естественно, толпа закоренелых проказников захихикала.

Правда, живописцы все еще работали, но только для вида.

– Как же распереживалась наша хозяйка! – заметил Вояка-Гонрекен, внимательно разглядывая занавес. – До чего же она все-таки привязана к этому своему «крестнику»! Левой, левой! Шире шаг! А что если нам нарисовать в этом месте солнце? Эй, господин Барюк!

– Что поделаешь, случаются события, которые трудно пережить, – ответил Барюк. – Конечно, госпожа Самайу – славная женщина, но ведь она могла бы быть матерью Мориса! Странно, что ее страсть не считается с этим обстоятельством.

Он зевнул и продекламировал:

– «Вот кинжал, что пролил кровь невинную...» Так что вы хотите там нарисовать? Солнце? Ну что ж, нарисуйте, Вояка, – снисходительно улыбаясь, одобрил проект Дикобраз. – Если хотите, можете еще пририсовать и луну со звездами. Честно говоря, сегодня я не в состоянии придумать что-нибудь получше, а эта женщина в таком отчаянии, что от нее нет никакого проку.

В этот момент дверь тихонько отворилась, и из балагана молча выскользнули индийский жонглер и силач с Севера.

– На улице Бобур, – обратился к своим ученицам Симилор, – есть одно местечко, где чашечка кофе стоит всего три су. Если у вас найдется пятьдесят сантимов на двоих, то мы сможем провести приятный вечерок.

Дверь снова отворилась, и помещение быстро покинули Юпитер по прозвищу Цветок Лилии и какой-то художник.

Барюк надел поверх своей рабочей блузы старое серое пальто, купленное им по случаю, поднял воротник и небрежно сказал:

– Я сейчас вернусь. Если понадоблюсь хозяйке, объясните ей, что я пошел купить табаку.

Вояка-Гонрекен тотчас же взял свой альбом.

– Мне тоже надо кое-что купить, – заявил он. – А вы давайте работайте, только тихо! Смотрите, не разбудите госпожу Самайу.

Через пять минут из балагана удалился последний из художников; он вел под руку Коломбу, сопровождаемую ее сестренкой.

Эшалот, сидевший рядом со спящим львом и юным Саладеном, остался наедине с укротительницей и на время отказался от экспериментов с головой ребенка, чтобы не потревожить сон хозяйки.

Однако Эшалот не бездельничал. Из-под соломы, на которой лежал лев, он вытащил какой-то странный предмет, определить назначение которого нам представляется довольно-таки затруднительным.

Сей предмет был сделан из резины и немного напоминал те вещицы, что лежат на витринах у изготовителей бандажей.

Итак, это хитроумное приспособление состояло из двух кусков резины, вместе образовывавших что-то вроде гибкой трубки длиной дюймов пятнадцать. Оба куска были снабжены очень тонкими кожаными ленточками и выкрашены в цвет человеческой плоти.

Эшалот принялся с удовольствием разглядывать этот таинственный предмет, а затем, вдосталь им налюбовавшись, посмотрел на хозяйку. Убедившись, что та по-прежнему погружена в сон, бывший помощник аптекаря стал проворно снимать с себя куртку, жилет и ту невыразимого вида тряпицу, что служила ему рубашкой.

Во время этой процедуры он нежно разговаривал с Саладеном, который с опаской наблюдал за своим воспитателем.

– Видишь ли, лягушонок, со временем ты станешь взрослым мужчиной, таким же, как я. То, что ты так внимательно рассматриваешь, называется торсом. Мой торс рисовали многие великие художники. Что же касается твоего законного отца, Симилора, то художники всегда предпочитали изображать его ноги. Если взять его нижнюю часть тела, а мою верхнюю, то из нас двоих можно было бы слепить Аполлона Бельведерского. Хотя нет, понадобился бы третий – для лица: в этом отношении ни я, ни Симилор никуда не годимся.

Юный Саладен хотел было открыть рот, чтобы испустить один из тех жалобных воплей, с помощью которых он обычно выражал свое мнение, но Эшалот, угадав его намерения, схватил ребенка и сунул его головой в солому.

Нельзя сказать, что у Саладена было слишком уж счастливое детство, но подобное воспитание зачастую закаляет человека, заранее приучая его ко всевозможным трудностям. Итак, будучи зарытым в солому, Саладен не подавал никаких признаков жизни.

Теперь мы надеемся, что не оскорбим ничьей стыдливости, если войдем в кое-какие технические детали одного изобретения. Конечно, по масштабу его нельзя сравнить с изобретением, скажем, парового двигателя, но все же оно по-своему значительно. Честь быть автором этого открытия принадлежит нашему скромному другу Эшалоту, бывшему подручному аптекаря.

Он только что приложил к своему пупку один из кусков резины и закрепил его там с помощью ленточек, у которых были удобные крючочки, застегивающиеся на спине.

Да, надо отдать Эшалоту должное: аппарат был изготовлен просто превосходно. Ленточки было невозможно разглядеть, потому что они сливались с кожей, а сама резина выглядела совершенно так же, как обыкновенная опухоль.

Взяв кусочек разбитого зеркала, Эшалот стал внимательно изучать свое творение, чтобы убедиться, что все сделано, как нужно.

– Ну и ловок же я! – бормотал он. – Надеюсь, что, несмотря на свой вспыльчивый нрав, мальчишка не станет вопить при виде меня. Лет через пять я сделаю ему такую же штуку, только другого размера, и публика валом повалит глядеть на это диковинное чудище! Так, цвет не совсем такой, какой надо, а здесь необходимо приклеить немного волосков – и тогда это будет совершенно неотличимо от творения самого Создателя. Думаю, госпожа Самайу будет неправа, если ей не понравится моя затея.

Последние слова Эшалот произнес чуть слышно и в очередной раз нежно посмотрел на укротительницу, которая все еще громко храпела.

– Как загадочно человеческое сердце! – философски заметил Эшалот. – Когда Саладен наплачется, он засыпает. То же самое происходит и с дамами. Видно, возраст и пол тут ни при чем, просто детям Адама положено страдать из-за самих себя. Какой бы счастливой была хозяйка, если бы ее не мучила эта странная любовь!

Он на цыпочках приблизился к столу.

В одной руке Эшалот держал свое изобретение, а в другой – старую кисть, выброшенную кем-то из художников по той простой причине, что в ней уже почти не осталось волосков.

Однако эти предметы не портили впечатления, которое производил Эшалот, восхищенно созерцавший спину госпожи Самайу.

Одну руку женщина уронила на стол, и можно было видеть ее профиль – куда более романтический, чем фас. Из-под большого яркого платка (откровенно говоря, не слишком-то чистого) выглядывали густые, уже начавшие седеть волосы.

Многие, вероятно, скажут, что молодой человек возраста Эшалота не может относиться к женщине, перешагнувшей сорокалетний рубеж, словно юный влюбленный паж.

Другие добавят, что Леокадия Самайу не очень-то напоминает знатную даму и владелицу родового замка.

И все-таки те трепетные, но пылкие чувства, которые питал бедняга Эшалот к этой внушительных размеров особе, я могу сравнить лишь с поклонением рыцаря Прекрасной Даме.

Несмотря на мое правило все говорить начистоту, я все же сомневался, стоит ли мне высказывать свое мнение по этому поводу. Однако и на этот раз я не промолчу.

Я думаю, что в наш рассудительный век мы очень нуждаемся в той возвышенной наивности, коя именуется рыцарством.

Этот Аптекарь Круглого Стола обладал всеми достоинствами рыцаря: стойкостью, преданностью даме, преклонением перед ней и даже малой толикой чувственности, бывшей так к лицу великим мужам эпохи Карла Великого.

Некоторое время Эшалот стоял, поглощенный видом безмятежно спавшей укротительницы.

Глаза его сверкали, выражая, если можно так сказать, суровое сладострастие.

Хотя его руки (как, наверное, помнит читатель) были заняты, он невольно пытался сложить их в молитвенном экстазе.

– Леокадия! – прошептал наконец влюбленный, испустив долгий вздох.

И тут его словно прорвало. Накипевшая потребность излить душу заставила Эшалота заговорить:

– Ах, почему между нами лежит пропасть? Почему она – знаменитая артистка, а я – простой бедняк? О, если бы мы были равны! Тогда бы ей, и только ей, подарил бы я свою невинность! Вот Симилор – тот всегда удовлетворяет все свои капризы, но я не таков. Я слишком высоко ценю дружбу, и поэтому мне знакомы лишь несчастья. Никогда, никогда не позволял я себе никаких вольностей.

Эшалот не мог оторвать взгляда от узкой полоски кожи, белевшей между воротником и платком укротительницы. Он сделал шаг вперед.

– Она здоровая, полная женщина, – шептал Эшалот,– она ни в чем себе не отказывает и любит глотнуть вина и за завтраком, и за обедом, и за ужином, но это ей вовсе не вредит. Она – враг любых излишеств, а это так важно для дамы. У нее есть только одна слабость: чрезмерная чувствительность, которая заставляет ее пренебрегать всем, кроме предмета ее увлечения. Конечно, я был бы счастлив наслаждаться жизнью вместе с той, о ком я мечтаю, но я мог бы и страдать вместе с ней, мог бы броситься в водопад или в огонь – лишь бы спасти ее! Все покинули ее – человеческому роду присущ эгоизм, – но я верен ей, я клянусь не оставлять ее ни днем, ни ночью, и если ей понадобится моя помощь, я буду биться за нее с кем угодно до последней капли крови!

– Вот, значит, какие дела, – не оборачиваясь, спокойно произнесла госпожа Самайу. – До чего же странно устроен мир: тот, кого любишь, даже не смотрит на тебя, а тот, на кого не обращаешь внимания, молится на тебя, как на святыню!

У Эшалота задрожали ноги.

– Хозяйка, – пробормотал он, – я думал, что вы спите, и поэтому осмелился говорить глупости. Я не хотел вас оскорбить: я знаю, кто я и кто вы.

Укротительница резко встала и тряхнула своими пышными волосами, с которых упал платок.

– Я знаю, кто я! – повторила она и изо всех сил стукнула кулаком по столу. – Значит, есть еще такой человек, который ниже меня: ведь ты, бедняга, смотришь на меня снизу вверх. Знаешь, если им скажут, что есть кто-то, кто меня уважает, они лопнут со смеху!

– Кто же позволит себе это? – быстро спросил Эшалот.

– Все, начиная с последнего из последних. Садись сюда! – велела хозяйка и показала на стул, на котором недавно сидел Гонрекен.

Эшалот шагнул вперед. Не желая выказать неповиновение, он тем не менее сомневался, что достоин такой чести.

– Садись, говорю, – повелительным тоном повторила госпожа Самайу. – Я не спала, не спала ни единой минуты и теперь долго не засну. Налей вина!

Чтобы взять бутылку, Эшалоту пришлось положить на стол предметы, которые он по-прежнему держал в руках.

– Что это такое? – спросила укротительница.

Хотя ее глаза были еще полны слез, она, увидев любопытную вещь, тут же оживилась, словно ребенок. Покрасневший Эшалот ответил:

– Мое изобретение наверняка нуждается в усовершенствовании. Я не хотел бы показывать вам незаконченную работу. Это сюрприз. Мне пришла в голову мысль сделать такую штуку, чтобы мы с Симилором выглядели как сиамские близнецы, сросшиеся благодаря игре природы.

Леокадия взяла прибор и внимательно оглядела его с видом человека, разбирающегося в подобных вещах.

– Что ж, неплохо, – сказала она. – Для самых тупых на ярмарке сгодится. Так это ты сам придумал?

Глаза Эшалота увлажнились – настолько он был счастлив и горд.

– Я не так умен, как Амедей, – пробормотал бывший подручный аптекаря, – но когда я делаю то, что может вам понравиться, у меня кое-что получается... мне кажется.

Леокадия положила прибор на стол, глотнула вина и отодвинула стакан.

– Я больна, – прошептала она, – наверное, у меня разлилась желчь!

Затем укротительница спросила:

– Ты хорошо знаешь этого Симилора?

– Амедея? – воскликнул Эшалот. – Да мы с ним словно братья!

– Ну и как, ловкий он? – расспрашивала Леокадия.

– Я не знаю человека более изворотливого, чем Амедей, – искренне заверил ее Эшалот.

– Ты можешь поручиться за него? – неожиданно спросила хозяйка балагана.

Эшалот хотел было ответить утвердительно, но слова будто застряли у него в горле. Он опустил голову.

– Кто мне нужен, так это по-настоящему преданные люди! – произнесла госпожа Самайу.

– В сущности он человек хороший, – сказал ^шалот, – но слишком уж ветреный. Вечно он порхает от блондинки к брюнетке, которых – благодаря своей элегантности – находит повсюду. Что касается меня, то я – другое дело. Я умею сдерживать свои страсти: ведь я воспитываю Саладена и должен вырастить из него достойного гражданина. Мое чувство к вам родилось тогда, когда вы помогли Саладену. С тех пор оно все время росло, и теперь я готов отдать за вас все: свое счастье, свою жизнь...

Укротительница протянула ему свою руку, которую он почти набожно поднес к губам.

– Спасибо, – сказала она. – Конечно, тебя нельзя назвать писаным красавцем, но ты мне все-таки нравишься. Я не верю честолюбивым фанфаронам, которые любят пускать пыль в глаза. А самые честные люди всегда принадлежат к низшему сословию, хотя, конечно, повсюду рискуешь встретить мерзавца.

Помолчав минуту, женщина задумчиво добавила:

– Нет-нет, я не спала; я видела, как они уходили один за другим. Как жалок род людской! Но это неважно. Сейчас я способна думать только об одном: что делать, как им помочь? Голову даю на отсечение, что эти дети невиновны!

– Раз вы так считаете, то и я придерживаюсь того же мнения, – решительно сказал Эшалот. – Я частенько захаживал в зал суда, чтобы погреться, и я знаю, как там ведутся дела. Очень многое зависит от адвоката. Если он будет достаточно ловким, то прокурору вряд ли удастся доказать, что влюбленные заставили следователя что-то выпить против его воли.

– Да-да! – живо воскликнула госпожа Самайу. – Когда застигают свою невесту в объятиях соперника, то не пьют вместе с ним, как добрые приятели. Ах, если бы я была среди присяжных... Ведь ясно же, что здесь что-то не так, что это чей-то ловкий трюк... Но чей? Я не знаю... А что еще подумает обо всем этом адвокат? Вообще-то, наш суд – это чистое недоразумение! Если бы меня арестовали, обвинив в убийстве Луи-Филиппа, который и не думал умирать, или Наполеона, который скончался на острове Святой Елены, то мне и тогда вряд ли бы удалось доказать свою невиновность.

Серьезно кивнув в знак согласия, Эшалот сказал:

– Да, вы правы, людское правосудие слепо, но ведь есть еще Провидение, которое выше человеческой слабости.

Встретив внимательный взгляд укротительницы, он скромно опустил глаза.

– У тебя добрая душа, – с чувством произнесла вдова, которую растрогало искреннее сочувствие этого бедняги, – но, понимаешь ли, все дело в том, что Провидению нужно помочь. А что мы вдвоем можем сделать? Я и так прикидывала, и этак, но ничего не надумала. Господи, а ведь они сейчас в тюрьме, в одиночных камерах, а мне нельзя даже поплакать вместе с ними...

Женщина вытерла набежавшую слезу; Эшалот сделал то же самое краем своего фартука.

– В такие минуты, – грустно произнесла укротительница, – я жалею, что не получила хорошего образования и что у меня нет связей в высшем обществе. Как бы они мне нынче пригодились! Если бы я была хотя бы богата...

– Ну, думается, у вас есть кое-что за душой, – попытался польстить даме своего сердца Эшалот.

Вдова пожала плечами.

– Да все, что я накопила, мне ни капли не дорого! – внезапно вскричала она. – Я готова швырять деньги направо и налево! И ты думаешь, мне будет жалко потратить мои экю, если это послужит доброму делу?

– Что вы, хозяйка, нет, конечно! – восхищенно глядя на нее, воскликнул Эшалот.

– Я готова отдать все, что у меня есть, и даже больше! Но как за это взяться? С чего начать? – размышляла вслух Леокадия.

Помолчав немного, укротительница с горечью добавила:

– Я не знаю этого! Не знаю! Пускай все идет прахом, наплевать мне на мой театр! Меня больше не волнует моя репутация! Я начала большое дело, которое должно было принести мне прибыль; я заплатила кучу денег городу, чтобы получить эту землю... У меня был бы такой театр, какого никогда не видывали на ярмарке ! Но теперь мне это все равно. Я отпущу моих артистов, заплачу им неустойку – столько, сколько они потребуют. Я отпущу всех: художников, столяров – всю эту шатию-братию! Я продам моих животных, а потом... потом, наверное, брошусь с моста!

Эшалот был потрясен. Он попытался было пробормотать что-нибудь утешительное, однако у него ничего не вышло.

Госпожа Самайу встала и принялась ходить по балагану взад-вперед. В этот момент она была похожа на львицу, запертую в клетке.

– Если бы надо было всего лишь расправиться с кем-нибудь! – воскликнула женщина. – Если бы речь шла только о том, чтобы схватить за шиворот полдюжины молодцов и скрутить их, согнуть в бараний рог! О, как бы я хотела сейчас отколотить кого-нибудь! Мне бы сразу стало легче. Но им-то это на пользу бы не пошло. Разве станут они от этого менее несчастными в своей тюрьме? Боже мой! Бедные дети! Бедные дети!

Вдруг она остановилась и повернулась к Эшалоту.

– Ну же, подскажи мне что-нибудь! – воскликнула укротительница, схватив беднягу за плечи и грубо встряхнув его.

– Хозяйка, – прошептал бывший помощник аптекаря, чьи глаза наполнились горькими слезами бессилия. – А что если нам попробовать проникнуть в тюрьму? – неожиданно предложил он. – Мы подменили бы их, а они бы в это время скрылись.

Несмотря на свое горе, госпожа Самайу улыбнулась.

– Неужели ты думаешь, что меня могут принять за нее? А он! Он такой красивый!..

– А я такой безобразный, не правда ли? – закончил за нее Эшалот. – Ничего, хозяйка, я не обижаюсь, я даже рад, что мне удалось вас немного развеселить.

– Да, – ответила Леокадия, настроение которой менялось быстро, как у ребенка, и чей гнев внезапно уступил место мечтательной грусти, – ты рассмешил меня, а это было нелегко сделать, потому что у меня очень тяжело на сердце. Ты слышал, как недавно Вояка-Гонрекен назвал меня госпожой Пютифар?

– Хотите, я подерусь с ним? – воскликнул Эшалот.

– Зачем? Малыш, я не ханжа, и я считаю, что вдова, которая не боится толков на свой счет, может позволить себе определенную свободу, – пояснила Леокадия. – Однако с того вечера, когда я видела его в последний раз, я стала другой; я поняла моего дорогого Мориса и изменила свое чувство к нему, ибо хочу иметь право уважать себя. Сейчас я отношусь к нему, словно мать, и не надо смеяться надо мной за это. О ревности теперь не может быть и речи. Нынче я даже не могу представить, что прежде надеялась на чудо – Морис колеблется, прикидывает и делает выбор в пользу толстой старухи, забыв о Флоретте, этом розовом бутоне...

– Есть люди, коим пышная, распустившаяся роза нравится больше любого бутона, – вздохнул Эшалот.

– Замолчи! Не говори глупостей! – прервала его Леокадия. – Я знаю, что исцелилась от этого безумия. Хочешь доказательств? Пожалуйста. Я больше никогда не думаю о Морисе и Флоретте по отдельности и не собираюсь вызволять из тюрьмы только его одного. Они оба – мои дети, которых люблю я и которые любят друг друга, и мне нужно, чтобы они были вместе и были счастливы. Для себя же я хочу вот чего: скромный домик или даже просто уголок, где я могла бы спокойно стареть и любоваться их счастьем.

– Как вы добры! – умильно прошептал Эшалот.

– Может, я и добра, – грустно ответила госпожа Самайу, – но это нисколько не продвигает дела вперед. Я никак не могу найти способа прийти им на помощь.

– Давайте искать вместе, хозяйка, – серьезно предложил Эшалот.

– Я уже столько искала! – вздохнула укротительница, усаживаясь на свое прежнее место. – Когда ты недавно подошел ко мне и заговорил, я в очередной раз замечталась: мне приходили в голову всякие глупости. Знаешь, так бывает, когда думаешь, что все возможности уже исчерпаны. Я размышляла о всяких случайностях, о спасительных обстоятельствах, которые возникают в волшебных сказках именно тогда, когда нужно. Я думала: неужели в мире перевелись те добрые гении, которые исполняют желания несчастных?

– Конечно, перевелись! – ответил Эшалот, решившие, что вопрос был адресован ему.

– Они влетают в дом через печную трубу, – продолжала укротительница, даже не заметив, что ее перебили, – или через окно, или через замочную скважину, и самое главное – влетают в тот самый момент, когда всякая надежда уже потеряна. – Хозяйка балагана горько улыбнулась. – Но в жизни так не бывает, – добавила она.

– Как знать, может, и есть еще такие? – снова встрял Эшалот.

– Мне кажется, что чья-то маленькая ручка тихонько стучит в дверь моего бедного опустевшего балагана: тук-тук... – мечтала укротительница.

– Послушайте! – воскликнул внезапно побледневший Эшалот. – Кто-то в самом деле стучит!

Укротительница встала.

Действительно, кто-то тихо стучал в дверь.

– Ах, если бы это был добрый гений! – пробормотал Эшалот.

Хозяйка попробовала улыбнуться, но не смогла. Дрожащим голосом она произнесла:

– Войдите!

VII ГОСПОДИН КОНСТАНС

Госпожа Самайу призывала добрую фею. Неужели ее призыв был услышан? Эшалот вполне допускал такую возможность, поэтому он во все глаза уставился на дверь. Дело в том, что нет другого такого места, где люди более охотно верят в чудеса, чем ярмарка.

Дверь заскрипела и отворилась, но на пороге появилась вовсе не фея, а широкоплечий мужчина в рединготе, застегнутом на все пуговицы.

Этот редингот оставлял на виду лишь широкий шелковый галстук и ярко-красный нос, похожий на огромный рубин.

На руках у незнакомца были меховые перчатки, а на носу – прекрасные золотые очки. Кроме того, он носил галоши.

– Достиг ли я цели своего пути? – спросил он, перешагнув порог. – Здесь ли живет вдова Самайу, называемая также мамашей Лео, лучшая в мире укротительница диких животных?

Все это было произнесено с необыкновенным пафосом, за которым, однако, угадывалась насмешка. Тон вошедшего весьма напоминал тон зубного врача, болтающего о всякой ерунде и одновременно подбирающегося щипцами к вашему зубу.

Госпожа Самайу провела тыльной стороной ладони по глазам, опухшим от слез.

– Да, лучшая укротительница – это я, – резко произнесла она. – Что вам угодно?

Эшалот, покинувший свое место и перебравшийся поближе ко льву, исподтишка рассматривал незваного гостя.

– Я наверняка не знаю этого типа, – еле слышно бормотал он, – но вот ведь какая странная штука: есть такие физиономии, про которые думаешь, что где-то ты их уже видел.

Незнакомец закрыл за собой дверь и сделал несколько шагов вперед.

– Могу ли я просить вас оказать мне одно одолжение: побеседовать с вами наедине? – спросил он.

– В данный момент я не расположена к шуткам... – начала укротительница.

– Я тоже, – перебил ее посетитель. – Да я и не решился бы шутить с вами, ибо слышал, что вы играючи расправились со своим мужем, ныне покойным Жан-Полем Самайу. Такие шутки мне не по душе, и пришел я за тем, чтобы сообщить вам важные вещи, которые касаются только Вас.

Вдова смерила его мрачным взглядом.

– Послушайте, вы, насмехаться надо мной в такой день, как сегодня,– это все равно, что дразнить тигра, – сказала она, с трудом сдерживая гнев. – Кто вы такой?

Незнакомец подвинул один из стульев поближе к печке, сел и вытянул ноги к огню.

Эшалот делал вид, что собирается кормить младенца, а сам краем глаза продолжал следить за таинственным посетителем.

«Как странно! – думал он. – Это напоминает тот вечер, когда Амедей повел меня на улицу Фоссе-дю-Тампль, за Галиот, в кабачок «Срезанный колос», чтобы расписать там пульку. Господи, что за странные мысли лезут мне в голову?»

Между тем незнакомец, сидевший у огня, молча наслаждался теплом. Наконец, поправив свои золотые очки, он сказал:

– Зима обещает быть суровой. Еще только начало ноября, а уже шесть градусов мороза! Мне порядком пришлось поездить, прежде чем я отыскал вас. Кажется, я обморозил пальцы на ногах.

Внезапно понизив голос, посетитель добавил:

– Но это желание бедной мадемуазель Валентины, а госпожа маркиза вовсе не была намерена помогать мне.

– Отнеси-ка своего карапуза вон в тот угол, – обратилась к Эшалоту укротительница, показывая в дальний конец балагана.

– Если я здесь лишний, я могу совсем уйти, – пробормотал несостоявшийся аптекарь, готовый по обыкновению подчиниться любому приказу хозяйки.

– Не рассуждай, а делай, что тебе говорят! – разозлилась Леокадия.

Эшалот взял Саладена и понес его в указанное место, тихо разговаривая с ребенком, как с равным.

– Все запутывается, – шептал он. – Впрочем, ты-то будешь доволен, могу поспорить, ведь я не буду больше надувать тебе башку. И все-таки хозяйке не повезло: то, что она задумала, принесло бы ей кучу денег! А уж сколько бы она заработала на сиамских близнецах, и представить невозможно!

Несмотря на то, что Эшалот изо всех сил старался угодить укротительнице и вести себя как можно скромнее, он не мог оторвать глаз от незнакомца.

«Просто удивительно! – размышлял Эшалот. – Я могу поклясться, что никогда его не видел, и в то же время мне кажется, что я вот-вот вспомню его имя!»

Госпожа Самайу встала и подошла к печке.

– Я спросила вас, кто вы, – сказала она, понизив голос, – но если вы не хотите отвечать, то я не настаиваю. Мне очень тоскливо, и те несколько слов, что вы произнесли, подают мне надежду. Ведь вы говорили о Флоретге, не так ли?

– Я говорил о Валентине де Вилланове, – ответил незнакомец.

Укротительница вспомнила рассказ Барюка и прошептала:

– Валентина де В...! Конечно, это она.

– Или же Валентина д'Аркс, – добавил незнакомец,– потому что с тех пор как несчастная девушка помешалась, она вбила себе в голову, что это – ее настоящее имя.

– Помешалась! – повторила вдова, у которой на секунду перехватило дыхание. – Значит, она считает себя женой погибшего?

– Нет, она считает себя его сестрой, – ответил незнакомец. – Ну, раз вы ничего не знаете, сейчас я вам все расскажу по порядку...

– Но если она сошла с ума, – перебила своего собеседника укротительница, – значит, она не в тюрьме?

– Черт возьми! Да она никогда и не была в тюрьме! – удивился незнакомец.

– А Морис? – с надеждой в голосе спросила Леокадия.

– А это уже совсем другая история... – медленно проговорил мужчина в золотых очках. – Присядьте же! Честное слово, вы едва держитесь на ногах! Что касается меня, то теперь, когда мои ноги согрелись, я был бы не прочь выпить стакан винца.

Он быстро встал и подхватил вдову под локоть. В самом деле, ноги у нее подкашивались.

– Я знаю, что вы тоже принимаете живое участие в судьбе этих двух детей, – продолжал незнакомец, ведя хозяйку к столу, – так что мы с вами непременно станем добрыми друзьями. Поначалу-то мне казалось забавным предстать перед вами в роли этакого скандалиста, потому что я думал, будто встречу противную толстуху с визгливым голосом, – без всякого стеснения высказывал он свои предположения. – Но вы оказались замечательной женщиной, и вы плачете, так что впредь я обещаю вести себя галантно, как и подобает представителю моего пола.

Он помог укротительнице сесть.

– Итак, вы хотите знать, кто я такой. Что ж, я вам отвечу: я не принц и не нищий, я – нечто среднее: меня зовут Констанс, я врач, не имеющий докторской степени, главный помощник доктора Самюэля, более ученый, чем куча бездельников с дипломами. Доктор Самюэль доверяет мне даже такие дела, которые не имеют никакого отношения к моей специальности, – например, охоту за укротительницей, – он снисходительно улыбнулся и склонил голову перед Леокадией. – Вот уже трое суток, как я, словно ищейка, иду по вашему следу... Разумеется, подобные занятия не приносят богатства, однако я люблю то, что блестит, и с удовольствием ношу золотые очки, которые я получил в обмен на очки из поддельного золота. Очень честно, не правда ли? Я довольно-таки честолюбив и надеюсь, что история, приключившаяся с мадемуазель Валентиной, поможет мне пробиться в свет. Благодаря ей я уже завязал отношения с такими людьми, к которым раньше даже не мог подойти: например, с маркизой д'Орнан, с графиней Корона – черт возьми, какая женщина, – с полковником Боццо, обладателем десяти миллионов, с господином де Сен-Луи, который, возможно, наследует Луи-Филиппу, и с многими другими.

– Пожалуйста, расскажите мне о Флоретте, – тихонько попросила вдова.

– И о Морисе, не так ли? – расхохотался Констанс. – Вы уже не так молоды, но все еще неплохо выглядите, что же касается лейтенанта, то он, наверное, писаный красавец. Я не знаю его. Я говорю только, что если он обладает хотя бы половиной красоты Валентины, то он просто Адонис! Не нервничайте, я уже перехожу к цели моего визита.

И, покрутив пальцем у виска, Констанс сказал:

– По словам доктора Самюэля, постоянный уход, забота, внимание могут ее исцелить, однако сейчас она совсем... того...

– Бедная Флоретта! – пробормотала вдова.

– Увы! Действительно, бедняжку очень жалко, – с притворной жалостью произнес Констанс. – Будем справедливы, в такую девушку немудрено было влюбиться. Да не переживайте вы так! Ее лечат спокойно и старательно, а доктор Самюэль к тому же – единственный в Париже специалист по подобным болезням. Она не буйная, и все ее просто обожают. Каждый день ее навещают графини, баронессы и маркизы. Она хорошо ест, пьет, спит...

– Она сумасшедшая! – глухо произнесла госпожа Самайу. Только сейчас до нее дошло, что слова Констанса нужно понимать в буквальном смысле. – Она сумасшедшая!

Констанс серьезно кивнул. Наступило молчание. Эша-лот почти не дышал в своем углу, с того самого момента, как посетитель упомянул полковника Боццо.

Он внимательно слушал, стараясь не пропустить ни единого слова.

VIII ЭШАЛОТ ПОДСЛУШИВАЕТ

Ни укротительница, ни Констанс не обращали на Эшалота ни малейшего внимания. В ноябре рано темнеет, и к тому часу в балагане уже царил полумрак. Хозяйка и гость сидели друг напротив друга. Констанс по всей видимости уже вполне освоился и чувствовал себя как дома. Он взял бутылку и наполнил вином два стакана.

– Хотя меня и не собираются делать академиком, я ничуть не глупее прочих, – произнес он. – По крайней мере, здравым смыслом я наделен. Уверен, вы оцените это, и мы с вами будем добрыми друзьями. За ваше здоровье, мамаша Лео; ведь так вас называет та девица, не правда ли?

Укротительница удивленно посмотрела на него.

– Вы не похожи на злого человека, – проговорила она. – Раз уж вы пришли ко мне, то, наверное, не для того, чтобы причинить мне боль. Но мне не нравится одна вещь: вы постоянно на что-то намекаете, вы говорите со мной так, как будто я что-то знаю, а я между тем не знаю ровным счетом ничего.

– Не может быть! – воскликнул Констанс. – Ярмарка в Лож, откуда вы недавно вернулись, это не край света. Там тоже можно было купить газету и узнать то, что знают все.

– Только сегодня мне рассказали о том, что пишут в газетах, – ответила Леокадия. – Мне пришлось бы слишком долго объяснять вам, почему я так ничего и не знала. У меня было много работы... Возможно, я не смотрела по сторонам, потому что боялась увидеть нечто страшное.

Меня что-то тревожило, у меня постоянно было тяжело на душе. Говорят, у людей иногда бывают предчувствия, вот, наверное, и я предчувствовала какую-то беду. Короче говоря, сегодня мне рассказали об убийстве на улице Анжу. Больше я ничего не знаю, и если вы и впрямь пришли сюда для того, чтобы сделать что-нибудь хорошее, доскажите мне остальное.

– Хорошо! – кивнул помощник доктора Самюэля. – В общем-то, тут и говорить особенно не о чем. Все очень просто... Нет, вы только подумайте, мамаша Лео, я успел уже вас полюбить от всего сердца! Когда я вошел сюда, я думал, что мне предстоит разговаривать с этакой грубой великаншей в юбке, а вы оказались кроткой, как ягненок. Впрочем, я отвлекся. Итак, начнем с самого начала. И пожалуйста, успокойтесь, напрасно вы так переживаете. Эта история куда лучше, чем вам представляется. Во-первых, убийства на улице Анжу не было...

– Ах! – воскликнула вдова. – Я была в этом уверена!

– Ну конечно! Ведь это же очевидно! Зачем двум влюбленным голубкам понадобилось бы убивать Реми д'Аркса? Они и не думали о нем вовсе, а думали только о своей несчастной любви. Новый следователь, Перрен-Шампен – ужасный хитрец и проныра. Кажется, у него повсюду глаза: и сзади, и по бокам, и на лбу. Короче говоря, настоящая ищейка. Так вот, когда к нему пришла маркиза, чтобы просить за девицу, он сказал ей: «Успокойтесь, я уверен, что в приключении вашей племянницы нет ничего, кроме белых роз и лилий». Так уж он красиво выразился. И еще следователь добавил, что дело это сугубо семейное и в компетенцию суда не входит.

– Но тогда и Мориса не должны ни в чем обвинять, правда? – спросила укротительница, и в голосе ее зазвучала надежда.

– Если говорить только о происшествии на улице Анжу, то да. Но ведь есть еще скверная история, которая случилась в доме номер шесть на улице Оратуар, в комнате восемнадцать. Видите, как хорошо я помню все цифры! Послушайте, вы знаете, что в суде называют «отдельным запросом»?

– Нет, – ответила вдова, – я очень многого не знаю. Рассказывайте, господин Констанс. Выпейте еще стаканчик, если мое вино не кажется вам чересчур плохим.

– Да что вы, винцо славное! Глотните и вы со мной!

Значит, отдельный запрос – это особое разбирательство в случае, когда судьям непонятна какая-то деталь. И вот пришел к нам как-то Перрен-Шампен и говорит, что ему надо допросить малышку... Разумеется, когда я сказал «малышка», я не имел в виду ее рост: он у нее замечательный. Просто она впуталась в такую историю, что у меня ощущение, будто она снова стала ребенком. Знаете, иногда думаешь о каком-нибудь человеке, и он представляется тебе иным, чем на самом деле. Например, судейские мне кажутся людьми, у которых головы ястребов и коршунов. Взять хоть того же Шампена. Его круглые глаза – как два буравчика, которыми он в вас впивается. Рот у него большой и напоминает рану, а нос – словно клинок сабли... В общем, ему никак не удавалось ничего вытянуть из мадемуазель Валентины, и это его слегка бесило, однако он старался сделать вид, что ему все равно, и каждую минуту повторял: «Следствие в этом не нуждается!» А сам не отставал от девушки: «На этаже две смежные комнаты. В одной проживал Ганс Шпигель, в другой – лейтенант Морис Паже. Ганс Шпигель украл бриллианты Бернетти на сумму в полмиллиона. У Мориса Паже совершенно нет денег, и он влюблен в молодую и очень богатую девушку. На этой злосчастной двери, соединяющей комнаты семнадцать и восемнадцать, обнаружены многочисленные следы, указывающие на то, что дверь была взломана. Инструменты, с помощью которых был произведен взлом, отыскались в комнате номер восемнадцать, где проживал лейтенант Паже».

– Вот ужас-то, – пробормотала вдова, чьи виски были мокрыми от пота.

А Эшалот, внимательно слушавший монолог человека в золотых очках, пробормотал:

– Что ему нужно, этому Констансу? К чему он клонит? И кого он мне все-таки напоминает? Имя мне ничего не говорит, но вот лицо...

– Подождите, – произнес Констанс, – я еще не закончил. Короче говоря, Перрен-Шампен постоянно повторял имя лейтенанта Паже, причем у него был вид хищника, который собирается сожрать свою жертву. Ах, наверное, лейтенант считает, что этот Реми д'Аркс получил по заслугам: не заключай, мол сделки за спиной правосудия!.. Однако я отвлекся; сейчас вы увидите, что я к господину Паже отношусь со все душой. Итак, Гансу Шпигелю перерезали горло, словно барану. Своими криками он разбудил весь дом. Кто вышел, кто перевесился через подоконник – одним словом, многие видели, как лейтенант вылез из комнаты убитого через окно, забрался на забор, с него, как белка, прыгнул на дерево – в скобках заметим, что он знает толк в гимнастике, не так ли, мамаша Лео? – а потом через балкон залез в особняк маркизы д'Орнан, где его в конце концов и арестовали... Как вы думаете, хорошенькое дельце досталось Шампену? А ведь оно у него чуть ли не первое!

Вдова опустила голову. Она казалась совсем обессиленной.

– И если ему позволить, он запросто упрячет молодого человека за решетку, – добавил Констанс, тон которого внезапно изменился.

Госпожа Самайу подняла на него глаза. Ей показалось, что она ослышалась.

– Если ему позволить? – повторила укротительница.

– Ну же, не надо притворяться! – жизнерадостно произнес помощник доктора Самюэля. – Вы же прекрасно поняли, зачем я пришел. К чему ломать комедию: ведь если бы вам предложили поручиться за лейтенанта Паже, вы бы этого не сделали.

– Вы ошибаетесь, – резко ответила укротительница. Она выпрямилась, и глаза ее гневно засверкали. – Я поклялась бы чем угодно: рукой, головой, сердцем!

– Странно, но, на секунду мне показалось, что передо мной стоит мадемуазель Валентина, – заметил Констанс.

– Значит, она тоже так говорит! – радостно воскликнула вдова. – О, моя дорогая! Как я тебя люблю! Скажите, уж не из-за этих ли слов вы считаете ее сумасшедшей?

– Не только из-за них, мамаша Лео. Успокойтесь, выпейте глоточек вина. Я обманул бы вас, если сказал бы, что тоже считаю лейтенанта невиновным, но дело не в этом; речь идет о мадемуазель Валентине. Она нас всех просто околдовала. Возьмем, к примеру, меня. У меня много работы в клинике, но, несмотря на это, я три дня ношусь как угорелый, чтобы исполнить ее желание, а именно – найти вас.

– Значит, она говорила обо мне! – воскликнула Леокадия.

– Тысячу раз! По поводу и без повода. Только и слышишь: мамаша Лео, мамаша Лео! – подтвердил гость.

– Тогда выходит, что она вовсе не сумасшедшая! – уверенно произнесла вдова.

– Вы находите? Что касается меня – я помощник доктора Самюэля, и не сердитесь на меня за то, что в вопросах, связанных с душевными болезнями, я больше доверяю ему, чем вам. Поймите, моя дорогая, у нас одна из самых солидных лечебниц в Париже, и уж мы-то знаем, кто сумасшедший, а кто нет. Только подумайте: ведь этому несчастному ребенку внезапно опротивел полковник, ее лучший друг, почти отец, человек, которого уважают все! Представьте себе, что в своем бреду она называет полковника злодеем! Она боится его! Его, добрейшей души человека! Что с вами? – удивленно уставился он на хозяйку балагана.

Вдова внезапно резко дернулась.

Дело в том, что ее взгляд случайно остановился на Эшалоте, тихонько сидевшем в своем углу. В балагане было уже совсем темно, однако укротительница увидела глаза кормильца Саладена, и их выражение показалось ей очень странным.

Еще больше ее удивило, что Эшалот поднес к губам палец, знаком умоляя ее молчать.

– Ничего, – ответила Леокадия своему собеседнику.

– Я понимаю, то, что я вам сейчас говорю, вас не касается, – продолжал Констанс. – Но если бы вы только знали полковника...

– Я знаю его, – сказала укротительница. – Он приходил в балаган вместе с этой маркизой...

– Точно! С той самой маркизой, которая дала вам деньги для ее племянницы.

– Она хотела увести ее, – прошептала госпожа Самайу.

– Конечно, чего и следовало ожидать. Вы же понимаете, что ваш балаган – не самое подходящее место для благородной девушки и богатой наследницы.

Однако давайте вернемся к нашему рассказу. Теперь бедная девица относится к маркизе д'Орнан точно так же, как к полковнику. Она не хочет больше быть ее племянницей и считает себя сестрой человека, за которого собиралась выйти замуж...

– Это очень странно! – задумчиво произнесла укротительница.

– Причем убедить ее в том, что она не права, совершенно невозможно, – продолжал странный посетитель. – Каждому, кто согласен ее слушать, она говорит: «Я – Валентина д'Аркс!» Она воюет с призраками, обвиняя их в убийстве не только ее так называемого брата, но и в смерти ее мнимого отца, старика Матье д'Аркса, который много лет тому назад непонятно от чего умер в Тулузе.

– А, значит, неизвестно, от чего он умер? – повторила вдова.

– Что я слышу? – развеселился Констанс. – Кажется, вас заразили фантазии больной?

– Я слушаю вас и пытаюсь составить свое собственное мнение, – ответила Леокадия.

– Тогда вам стоит послушать вовсе не меня, – сказал гость. – Несчастная девушка очень хочет вас увидеть, и, я думаю, мы исполним ее желание.

– Как?! – воскликнула укротительница. – Неужто вы пустите меня к ней?

– Почему бы и нет? Или вы думаете, что мы держим ее взаперти? Вы увидите ее, мамаша Лео, причем гораздо скорее, чем предполагаете, ибо я пришел сюда, чтобы отвести вас к ней.

Эшалот, воспользовавшись тем, что в балагане совсем стемнело, незаметно подошел поближе. Он внимательно слушал, всем свои видом выражая крайнюю озабоченность.

«Лицо можно поменять, словно рубашку, это-то я твердо знаю, – думал Эшалот. – Но вдруг я все-таки ошибаюсь? Ну да ладно, в любом случае я не могу допустить, чтобы хозяйка бросилась прямо в пасть зверю. Если с ней случится несчастье, я никогда себе этого не прощу».

IX ЛЕЧЕБНИЦА

При последних словах Констанса госпожа Самайу встала. – Не будем терять времени! – произнесла она.– Я хочу побыстрее оказаться рядом со своей дорогой дочерью!

– Минуточку! Минуточку! – добродушно протянул помощник доктора Самюэля. – Я еще не все вам сказал. Обождите, дорогая моя мамаша Лео! Просто удивительно, как все ее любят! Я был уверен, что после моих слов вы не сможете усидеть на месте. Все-таки эта девушка колдунья, есть в ней что-то завораживающее... Зажгите-ка пока свечу, а я между тем пошурую кочергой в печи. До чего же холодно, черт возьми! Вы что, до сих пор не заделали щели в окнах?

– Эшалот, зажги свечу! – приказала госпожа Самайу.

– Надо же, а я совсем забыл про этого молодца, – удивился Констанс, в руке которого уже была кочерга.

Понизив голос, он добавил:

– Если кто-нибудь услышит то, что я собираюсь вам рассказать, может произойти большое несчастье.

В этот момент к столу подошел Эшалот, державший горящую свечу.

Он поставил ее возле бутылки и, преодолев свою обычную застенчивость, посмотрел Констансу прямо в глаза.

Их взгляды встретились. Внезапно Эшалот потупился и покраснел как рак.

Гость дотронулся до его плеча, Эшалот попятился назад.

– Дорогой мой, – проникновенно произнес Констанс, – я вижу, у тебя длинные уши, и ты не прочь услышать остальное.

– Он простой, хороший парень, – заступилась за него укротительница.

– Ах, мамаша, – укоризненно покачал головой Констанс, – сейчас речь идет о делах, которые касаются не только нас с вами, но и других людей. Есть вещи, которые не стоит доверять даже невинным душам. Знаешь, любезный, выйди-ка ты на улицу, да посмотри – не наступила ли там часом весна? И помни: молчать всегда лучше, чем говорить. У меня твои приметы уже здесь.

С этими словами он постучал себя по лбу.

Ничего не ответив, Эшалот тотчас же направился к двери.

Как только несостоявшийся аптекарь очутился на свежем воздухе, он перевел дыхание и снял фуражку, чтобы остудить разгоряченную голову.

– Если это и вправду он, то дела мои плохи, – пробормотал Эшалот. – Однако не могу же я доверить Амедею воспитание Саладена.

Едва он вспомнил о ребенке, как его тут же охватила нежность к малышу. Эшалот хотел было даже вернуться в балаган, но не осмелился.

– Я могу подраться с кем угодно, – пытался он оправдаться перед самим собой. – Если надо будет, то за Саладена и хозяйку я пойду и в огонь, и в воду... и все-таки, что ни говори, а я боюсь таких людей. Я чувствую себя совершенно обессиленным. Ладно, пока хозяйка там, за ребенка можно не опасаться. Я пока покараулю здесь и дождусь его ухода...

Эшалот решил прогуляться к улице Сен-Дени. Ноги почти не слушались его, словно он был пьян...

Эшалот сделал всего лишь несколько шагов, когда справа от улицы Рамбюто он увидел двухместную карету, в которую был впряжен вороной конь. Казалось, неподвижный кучер, одетый в меховую безрукавку, уснул.

Однако это было не так: время от времени его голову окутывало облачко дыма.

Когда Эшалот продолжил свой путь, его ноги больше не дрожали. Стараясь не производить лишнего шума, он приблизился к повозке и принялся внимательно разглядывать лошадь.

Затем кормилец Саладена вернулся на дорогу и пошел, заложив руки за спину, будто обычный прохожий. Через несколько секунд он тихо позвал:

– Эй! Джован-Баттиста!

Кучер вздрогнул, обернулся и молча посмотрел, на Эшалота.

– Что, у Приятеля-Тулонца есть дамочка в этом квартале? – спросил молодой человек.

На этот раз кучер ответил. В его речи был заметен сильный неаполитанский акцент.

– Ты, видать, ошибся, дружок. Иди своей дорогой.

– Прошу прощения, извините, пожалуйста! – проговорил на ходу Эшалот. – Я обознался.

Но вместо того чтобы продолжать свой путь по улице Сен-Дени, он свернул куда-то за балаган.

Внутри же в это время происходило следующее. Констанс, сидевший напротив хозяйки, говорил:

– В таких делах, сударыня, я не доверился бы ни брату, ни отцу. Сейчас вы поймете, почему все может пойти прахом из-за малейшей неосторожности. Доктор Самюэль – это такой человек, которого не выведет из равновесия и сам папа римский, и это понятно: его лечебница пользуется большой популярностью, клиентура у него из высших слоев общества. Казалось бы, что для него очередная пациентка! Но когда у нас появилась мадемуазель Валентина, он предоставил в распоряжение ее родственников свою собственную квартиру, и они приходят туда, как к себе домой. Он влюбился в эту девочку, как, впрочем, и все остальные; это судьба!

Сегодня среда, а в воскресенье вся семья собралась в спальне у доктора, чтобы выслушать его мнение. Я тоже был там. Я хорошо знаю господина Самюэля и не стал бы утверждать, что у него очень нежная душа, однако в тот вечер его голос дрожал. Он сказал им вот что: «Это бедное сердце ранено так глубоко, что ни лекарствами, ни заботой его не исцелить. Она любит, вся жизнь для нее в любви. Если она потеряет своего любимого, она умрет».

– Ах! – воскликнула жадно слушавшая собеседника госпожа Самайу. – Вы так хорошо рассказываете, что я словно вижу этого доктора своими собственными глазами! Мне встречались такие люди. Они могут быть резкими, могут быть суровыми, но на самом деле они очень добры!..

– Вполне возможно, – со смехом согласился Констанс. – Я давно его знаю, но такое от него услышал впервые. Еще бы: при виде прекрасной девушки, лежащей в твоей кровати, смягчится даже булыжник. Разумеется, родственники мадемуазель были потрясены и горько расплакались. Маркиза уподобилась фонтану, а платок господина де Сен-Луи стал совершенно мокрым. Даже полковник – и тот расчувствовался. Скоро вы их всех увидите. Хоть они и важные люди, но не очень гордые.

Есть среди них и еще один доктор: доктор права. Он и адвокат, и юрисконсульт; короче говоря, это такой пройдоха, каких свет не видывал. Родня мадемуазель Валентины попросила его изучить это дело. Маркиза даже взяла его за руки и сказал: «Теперь мы надеемся только на вас».

Ответ юриста был таков: «Я никогда никого не обманывал и не собираюсь начинать с вас: мы с вами из одного круга и к тому же дружны. Помочь этому лейтенантику оправдаться перед судом – это все равно что пытаться оживить мертвеца. Убедить судей в его невиновности совершенно невозможно».

– Но ведь тогда Валентина умрет! – воскликнула маркиза.

– Тому, кто помог бы нам расхлебать эту кашу, я охотно дал бы две или даже три тысячи луидоров, – добавил полковник.

– Черт возьми! Деньги могут творить чудеса! – оживился юрисконсульт.

– Значит, судей или присяжных можно подкупить? – спросила маркиза. – Кончено, женщины в этом ничего не понимают, я согласна, но если хорошо заплатить...

– Я думаю не об этом. Мне больше нравится мысль о побеге, – ответил доктор права.

Если бы вы только видели, как они все обрадовались! Как только речь заходит о счастье этой девушки, они словно ума лишаются... впрочем, скоро вы убедитесь в этом лично.

– Значит, они могут согласиться на свадьбу? – спросила укротительница.

– Я думаю, они устроят настоящий крестный ход ради того, чтобы просить руки бывшего лейтенанта, – ответил Констанс.

– Ах, как я люблю этих людей! – воскликнула вдова.

– Постойте, я вам уже сказал, что все это происходило в комнате, которая находилась по соседству с комнатой мадемуазель Валентины? Ведь это самое главное.

– Нет. Она все слышала?

– Разумеется. Поэтому развязка, как вы можете догадаться, была весьма неожиданной.

До этого девушка три или четыре дня лежала в постели и ни с кем не разговаривала. Время от времени несчастная произносила ваше имя, сударыня, и имя Мориса – вот и все. Причем и эти слова она шептала чуть слышно, едва шевеля губами: точь-в-точь как во сне.

Даже если бы в окно той комнаты, в которой собрались родственники, внезапно влетела бомба, это не произвело бы на них большего впечатления, чем звук голоса Валентины де Вилланове.

– Я не хочу! – раздался ее крик.

– Она оставалась на кровати? – спросила госпожа Самайу дрожащим голосом.

– Нет! Она встала без посторонней помощи и совершенно самостоятельно пересекла свою комнату. Потом девушка открыла дверь, которая соединяла обе комнаты, и предстала перед глазами остолбеневших собравшихся: до прозрачности бледная, напоминавшая прекрасную мраморную статую.

Несмотря на то, что мадемуазель Валентина была больна, она держалась прямо и ни на что не опиралась. В эту секунду девушка казалась такой сильной, что никому и в голову не пришло подойти к ней и предложить свою помощь.

– Мне кажется, я вижу ее! – прошептала вдова. – О, бедный Морис!

– Вы правильно делаете, что жалеете его, так как жизнь и свобода этого человека находятся под угрозой, – согласился Констанс.

– Я не хочу! – повторила мадемуазель Валентина. – Он невиновен, я готова поклясться перед самим Господом Богом! Однажды ему уже пришлось бежать: ведь те, кто ни в чем не виноват, не умеют защищаться, если по какой-то нелепой случайности их в чем-то обвиняют. Я не хочу, чтобы он обесчестил свое имя вторым побегом. Это преступникам надо убегать!

– Все это очень хорошо... – начала было укротительница.

– Подождите, – прервал ее Констанс. – Вы человек опытный, здравомыслящий, вы знаете, что к чему. А она такая молоденькая... да еще с большими странностями.

– Неужели они не могут сделать по-своему, но не говорить об этом бедняжке? – сочувственно предложила хозяйка балагана.

– Не спешите. Видите ли, есть еще одно обстоятельство, которое удивит вас больше всего: они переписываются, – заявил гость.

– Кто? – не поняла Леокадия.

– Как кто? Два влюбленных голубка, – ответил Констанс.

– Морис и Валентина? Но он же в тюрьме, а она несчастная умалишенная в лечебнице! – воскликнула вдова.

– Забавно, не правда ли? – усмехнулся Констанс. – Как они умудряются делать это, я, как вы понимаете, не знаю. Однако так оно и есть, я уверен, ибо об этом рассказала сама мадемуазель Валентина.

– Получается, что в лечебнице доктора Самюэля есть служители, которые...

– Естественно, сударыня, их весточки передают не птички. Короче говоря, девушка заявила: «У нас с Морисом одно сердце на двоих. Если я чего-то не хочу, то и он этого не захочет».

Тыльной стороной ладони госпожа Самайу вытерла слезу, катившуюся у нее по щеке.

– Законник пробовал было ее переубедить, – продолжал Констанс. – Он все разложил по полочкам и объяснил, что, во-первых, Мориса в лучшем случае приговорят к пожизненному заключению, а во-вторых, если это произойдет, то уже ничего нельзя будет исправить: таковы уж французские законы о пересмотре уголовных процессов. Кого он только ей не цитировал, но все было напрасно: девушка по-прежнему стояла на своем.

Ее, разумеется, снова уложили в постель, а семейному совету пришлось перебраться на другой этаж. Надо ли говорить, что все проклинали свою неосмотрительность, а маркиза в отчаянии заламывала руки. Никто не знал, как поправить дело. Наконец полковнику пришла в голову блестящая идея: разыскать вас и попросить убедить глупышку.

– Ах вот как! – произнесла укротительница. Последние слова собеседника почему-то вызвали у нее недоверие.

– А что тут такого? – удивился Констанс. – Все много раз слышали, как девушка повторяла ваше имя, да к тому же известно, что Морис Паже вам небезразличен. Так что, теперь вы для них – словно манна небесная. Короче говоря, меня тотчас же отправили на поиски. А найти вас было не так-то легко, поверьте. Но, к счастью, все позади; и я сижу рядом с вами. Итак, я все вам рассказал и спрашиваю: хотите вы помочь благородной семье, которую постигло несчастье? Хотите спасти невинного ребенка?

Госпожа Самайу молчала. Она размышляла.

– Смогу ли я поговорить с Валентиной без свидетелей? – спросила в конце концов вдова.

– Ах, сударыня! – с чувством воскликнул Констанс. – Если бы вы знали этих людей, вы бы не задавали подобных вопросов. Приходите – и вы все сами поймете. Если что-нибудь вам не нравится, потребуйте объяснений, и вам тут же их дадут. Потребуйте свидания наедине, и они сразу послушают вас, послушаются как дети. Но для этого вам нужно заглянуть в лечебницу: вы же понимаете, что я всего лишь посыльный, и только родственники могут вам сказать, что вы должны будете сделать, когда вы встретитесь с лейтенантом.

– Я увижу Мориса! – пролепетала укротительница, схватившись за сердце.

– Само собой, потому что вы выступаете посредником, Вы сами попросите пропуск, так уж заведено, но, поверьте, будет сделано все, чтобы отказа не последовало.

Госпожа Самайу встала и с сомнением принялась разглядывать свою одежду, которая и впрямь казалась несколько вызывающей.

– Пусть вас это не волнует! – сказал Констанс. Укротительница посмотрела ему в глаза.

– Вы правы, черт возьми! – произнесла она. – Не пристало мне стыдиться самой себя. Тем, которые никому не причиняют зла, никогда не должно быть стыдно. Идемте!

Вдова вышла через заднюю дверь, чтобы позвать Эшалота. Бедный малый ходил взад-вперед по улице и дышал на руки: он уже порядком замерз.

– Возвращайтесь, – приказала хозяйка. – Вы будете охранять балаган.

Как, возможно, помнит читатель, Эшалот надеялся, что после ухода Констанса он сразу же поговорит с укротительницей. Поэтому кормилец Саладена был весьма обескуражен, когда увидел, что незваный гость по-прежнему греется у огня.

– Неужели вы собираетесь выйти из дома в такой поздний час, хозяйка? – спросил он, подойдя поближе. – Тем более с незнакомым человеком?

Вдова расхохоталась.

– Боишься, как бы меня не обидели? – произнесла она.

– Черт побери! – воскликнул гость. – Не знаю такого смельчака, который рискнул бы вас обидеть!

Как бы невзначай он преградил Эшалоту дорогу, не давая тому приблизиться к укротительнице.

– Я вернусь нескоро, – снова обратилась к Эшалоту госпожа Самайу. – Объяви всем, чтобы они ложились спать и не вздумали жечь свечи.

Она взяла за руку Констанса, и оба они двинулись через балаган, чтобы выйти в другую дверь на улицу Сен-Дени.

Эшалот поплелся за ними.

– Куда же вы, хозяйка? – пробормотал он в тот момент, когда помощник доктора Самюэля уже открыл дверь.

– Если тебя спросят об этом, ответь, что я забыла отчитаться перед тобой, – весело ответила вдова.

– Дело в том, что я хотел бы сказать вам пару слов... – начал было Эшалот.

Однако его никто не слушал: парочка быстро удалялась.

– Мы поедем на омнибусе с остановки у храма святой Евстахии? – спросила укротительница.

– Нет, нас ожидает карета маркизы, – гордо произнес Констанс, останавливаясь.

– Эй, сударь! – крикнул он и дернул кучера за полу. – Живо просыпайся и вези нас!

Через несколько мгновений карета тронулась с места.

Что касается Эшалота, то он стрелой помчался к куче соломы, на которой спали Саладен и лев, быстро схватил ребенка и ловко засунул его в сумку, которую повесил себе на шею.

– Я пойду за ними, даже если это погубит меня! – шептал Эшалот. – Я поклялся посвятить мою жизнь Леокадии, хоть я никогда ей и не понравлюсь, и раз уж я не смог предупредить ее об опасности, мне придется выручать ее из беды.

Когда он вышел на улицу, карета уже исчезла, и Эшалот нехотя вернулся в балаган.

– Ты прав, конечно, чего уж там! – говорил он отчаянно вопившему Саладену. – Не особенно вежливо я тебя разбудил, что правда, то правда. Но не мог же я оставить тебя рядом со львом? Конечно, господин Даниель довольно-таки старый и дряхлый, однако он тоже иногда хочет есть. А что если ему вздумалось скушать кусочек младенчика? Тьфу, ну и дурак же я! Зачем это я дитя пугаю?

С этими словами Эшалот стукнул себя по лбу.

– И все-таки я уверен, что узнал этого малого из кабачка «Срезанный колос»! – воскликнул он. – Вот если бы на моем месте оказался Симилор, он бы наверняка все сказал: он такой решительный... хотя мог бы и промолчать – если бы ему за это заплатили. Ах! Конечно, я честнее, но он, к сожалению, умнее. Что же делать? Если с Леокадией случится несчастье, я никогда себе этого не прощу!

Эшалот вздохнул и обреченно сел на солому. Он даже не пытался больше успокоить Саладена, который по-прежнему орал в сумке во все горло.

Тем временем кучер, вздрогнувший при имени Джован-Баттиста, вез по заснеженной мостовой карету, в которой находились Констанс и укротительница.

Карета пересекала множество мелких улочек, выехала на улицу Сент-Оноре, и вскоре путники оказались на площади Согласия.

Было еще только пять часов вечера, но в Париже, казалось, давно наступила ночь. Плохая погода разогнала всех прохожих по домам.

Свернув на Елисейские поля, карета быстро достигла улицы Шайо. Там она свернула налево. Очевидно, конечной целью путешествия был квартал, граничивший с горой Трокадеро.

Хотя лечебница доктора Самюэля находилась в черте города, воздух здесь был чист и свеж, как в деревне: неподалеку располагались две небольшие рощицы, которые в то время разделяли Шайо и Йенский мост. Из лечебницы открывался прекрасный вид: с одной стороны на Марсово поле, с другой – на крутые обрывы Трокадеро. Кроме этого, можно было видеть окаймленные деревьями изгибы и форты в Кламане и Медоне.

Несмотря на то, что заведение доктора Самюэля было основано совсем недавно, оно пользовалось у парижан большой популярностью.

Одни приписывали молниеносный успех клиники таланту хозяина; другие же, не отрицая достоинств доктора, полагали, что здесь не обошлось без вмешательства многочисленных влиятельных знакомых владельца заведения.

А некоторые шепотом добавляли, что успеху доктора Самюэля во многом способствовали его своеобразные представления о врачебной этике: будто бы он частенько преступал те границы, за которые не должен выходить честный врач. Однако никаких доказательств этому не приводилось.

Короче говоря, не вызывало сомнений одно: у доктора Самюэля были могущественные покровители.

Хоть Париж и презирает провинцию, на самом деле парижанам присущи все те мелкие пороки, которые приписывают провинциалам. Например, столичные жители всегда завидуют тем, кому удалось быстро разбогатеть.

Конечно, теперь посредственности не удается сжечь талантливого человека на костре, как в средневековье, назвав его колдуном. Также свободомыслящих сограждан больше не побивают камнями под тем предлогом, что они, мол, заключили союз с Сатаной.

Однако камни и хворост – не единственное оружие в руках обывателя. В наше время оно устарело, и его успешно заменила клевета. Уверяю вас: со времен Бомарше эта гидра не стала менее ядовитой.

При ее приближении честные люди затыкают уши и разбегаются. Но достаточно ли этого, и не должно ли в подобном случае презрение уступить место негодованию? Ведь происходит очень печальная вещь: чем упорнее молчат порядочные люди, тем громче становятся голоса всяческих мерзавцев.

Дом доктора Самюэля состоял из трех частей и отдельного нового флигеля, весьма напоминавшего крепость, в которой жил сам хозяин.

В одной части дома содержались помешанные, во второй – обычные больные, а в третьей размещался приют для бедных.

Приют этот был бесплатным. Полковник Боццо-Корона, известный филантроп, и его знаменитый друг, господин де Сен-Луи, наследник престола, сын несчастного короля Людовика Шестнадцатого, оплачивали содержание восьмерых бедолаг из собственного кармана.

Главный вход в лечебницу был временно закрыт: там шел ремонт. По этой причине карета, в которой находились Констанс и его спутница, остановилась у входа в приют. Неподалеку проходила дорога в Батай, по обочинам которой росли деревья.

В пути помощник доктора Самюэля был любезен и весел, и вдова решила, что этот человек ей нравится. Одним словом, когда Констанс и укротительница добрались до своей цели, они уже были на короткой ноге.

Конечно, грусть госпожи Самайу еще не прошла, и она по-прежнему относилась к этому приключению с некоторой опаской и недоверием. Да и как же иначе? Ведь в ее кругу привыкли видеть все новое и неизведанное в черном свете. К тому же в памяти укротительницы время от времени всплывали когда-то услышанные рассказы о кровавых злодеяниях и о несчастных, павших жертвой собственной неосмотрительности...

Однако, с другой стороны, ничто не утешает и не ободряет лучше, чем бурная деятельность.

Не будем забывать и о том, что Леокадия, несмотря на косую сажень в плечах и пудовые кулаки, была женщиной, причем женщиной чрезвычайно тщеславной.

Слушая многословные объяснения своего спутника, не умолкавшего ни на минуту, Леокадия размышляла: «Ну и история приключилась со мной сегодня! Сколько нового я узнала! А если я захочу узнать больше, мне надо будет всего лишь спросить – и мне тут же ответят. И ведь это еще не все! Подумать только: совсем недавно я сидела одна в своей дыре, и у меня не было никаких влиятельных знакомых, а теперь я буду представлена людям, к мнению которых прислушиваются все без исключения.

Конечно, довольно странно, что им понадобилась именно я, – мысленно разговаривала сама с собой укротительница, словно отвечая на чьи-то возражения, – но ведь все произошло по воле моей дорогой Флоретты, которая вспомнила о том времени, когда она еще не была мадемуазель Валентиной. Она доверяет мамаше Лео! Она знает, что, если речь зайдет о Морисе, я не отступлю ни перед какой опасностью. Да и чего мне бояться, в конце концов! Если что-нибудь покажется мне подозрительным, я сумею постоять за себя...»

На пороге их встретил привратник.

– Сюда уже много раз приходили, спрашивали, не вернулись ли вы, – сказал он Констансу.

– Возможно, я действительно приехал позже, чем рассчитывал, однако вовсе не потому, что развлекался в пути, – ответил помощник доктора Самюэля. – Девушке не стало хуже?

– Нет, все по-прежнему, – ответил слуга. Констанс и укротительница вошли внутрь. Хотя здание было совсем новым, выглядело оно довольно мрачно.

Проходя мимо швейцарской, вдова увидела, что там находились три-четыре человека – санитары или слуги, – которые грелись возле чугунной печки.

Еще один мужчина сидел за столом, стоявшим посреди комнаты, прямо под лампой.

Из-под его фуражки, надвинутой на глаза, торчали взъерошенные волосы. Лица почти не было видно. Этот человек был необычайно широк в плечах и, по-видимому, очень силен.

Заметив незнакомца, вдова вздрогнула, и Констанс почувствовал это. Он быстро обернулся и сказал на ходу:

– Здравствуй, Робло!

Очевидно, так звали этого атлета. Тот ничего не ответил.

– Вы поздоровались с этим человеком в фуражке? – спросила укротительница.

– Да, – ответил Констанс. – Вы его знаете? Мне всегда казалось, что в свое время он был ярмарочным силачом. Настоящий бык, не правда ли?

– Я никогда не слышала этого имени, – задумчиво произнесла Леокадия, – но мне почему-то думается, что раньше его звали по-другому.

Тем временем они вышли во двор, окруженный новыми постройками.

– Ремонт – это так противно, – заметил Констанс. – Если бы можно было войти через главный вход, вы бы увидели, что там не хуже, чем в Тюильри, а тут нам придется шагать по снегу.

– Не волнуйтесь, я не неженка, – успокоила его вдова. – Этот Робло служит здесь?

– Нет, это один из обитателей приюта. Он уже выздоравливает. Когда беднякам, которые сюда попадают, становится лучше, за ними меньше присматривают. Они пользуются этим и вечно торчат в швейцарской. В приюте у нас не герцоги и не графы, сами понимаете. Вот в платном отделении – другое дело. Когда стоит хорошая погода и наши больные выходят на прогулку, можно принять это место за уголок Булонского леса.

Новая дверь, новый коридор. Наконец глазам Леокадии предстал большой сад с заснеженными деревьями.

– Вот и сама лечебница, – сказал Констанс, указывая на два здания, расположенные справа и слева от них. – Здесь содержатся обычные больные, а там – душевнобольные. Но нам не надо ни туда, ни сюда, потому что девушка живет во флигеле.

Укротительница и ее спутник пошли по аккуратно утоптанной дорожке, которая привела их к красивому дому.

Констанс позвонил. Дверь открыла Виктория, горничная Валентины.

– Слава Богу! – воскликнула она. – Вас уже все заждались!

С любопытством взглянув на Леокадию, Виктория спросила:

– Значит, это она и есть?

– Да, – ответил помощник доктора Самюэля, – это та самая женщина, и она, кстати, имеет право на то, чтобы вы были вежливы с ней. Идите, доложите о нашем приходе.

Сделав насмешливый реверанс, горничная удалилась. Госпожа Самайу была так смущена, что даже удивилась.

– Что же будет, когда я окажусь в обществе знатных господ? – прошептала она. – Ведь меня может напугать даже горничная!

– Никого нет наглее, чем слуги, – сказал Констанс, делая вид, что ужасно возмущен. – Эта девица дождется наконец, что я выкину ее за дверь. С хозяевами эта история не повторится, будьте спокойны. Вот увидите, как замечательно они вас примут!

– Госпожа Самайу может войти, – произнесла вернувшаяся в этот момент Виктория.

Мамаша Лео почувствовала, что ее бьет озноб. Она вспомнила о своем туалете.

То, что для ярмарки было элегантным и даже роскошным, показалось ей сейчас чем-то чудовищным. Одежда прямо-таки жгла ей тело, словно плащ кентавра Несса. Сделав над собой нечеловеческое усилие, вдова шагнула вперед. За ней последовал Констанс, который обменялся с горничной понимающим взглядом, в котором сквозила улыбка.

X БЕЗУМИЕ ВАЛЕНТИНЫ

Спальня доктора Самюэля была просторной и нарядной, хотя обставлена она была довольно строго: что ж, не зря здесь жил ученый-медик. В камине пылал яркий огонь. На верхней полке камина стояли две лампы с абажурами: в комнате больного человека не должно быть слишком светло.

На постели доктора, за наполовину приспущенным пологом, лежала Валентина.

В тот момент, когда Виктория объявила о приходе госпожи Самайу, все уже были в сборе. Все – это маркиза, принц (которого называли господином де Сен-Луи) и даже полковник Боццо, пренебрегший своим серьезным недугом, который мучил его несколько последних недель.

Прекрасная графиня Фаншетта Корона, постоянно сопровождавшая дедушку, словно Антигона – Эдипа, сидела рядом с ним на козетке, которая находилась поблизости от камина.

Принц и маркиза тоже сидели у огня.

Маркиза тихо разговаривала с доктором Самюэлем; по левую руку от последнего можно было видеть еще одного человека. Совсем недавно он стал другом семьи благодаря своей репутации отличного юрисконсульта. За него поручились полковник Боццо, господин де Сен-Луи и доктор Самюэль.

Не нужно забывать, что друзья Валентины нуждались в совете ловкого юриста не меньше, чем в помощи опытного врача. Над девушкой нависло сразу две опасности, и вряд ли болезнь была главной.

В самом деле, даже доктор Самюэль, которому все безоговорочно доверяли, однажды сказал: «Если она потеряет своего любимого, она умрет».

И это ни у кого не вызывало никаких сомнений.

Человек, о котором мы только что упомянули, уже немного знаком читателю: в свое время он появлялся в особняке полковника Боццо-Корона на улице Терезы, и обращались к нему там – «доктор права».

На самом деле его звали Порталь-Жирар. Именно он, основательно изучив дело Мориса Паже, заявил, что молодой лейтенант не может быть оправдан.

Он же предложил попытаться устроить побег. Конечно, такой совет не часто услышишь от юриста, хотя, если подумать, в этом нет ничего странного: например, чем опытнее врач, тем более скептически относится он к возможностям медицины. Точно так же правовед порою презирает людское правосудие.

Это подтверждает старую истину: познание – враг веры.

Надо сказать, что вопросами морали господин Порталь-Жирар совершенно не интересовался. Ему было абсолютно все равно, виновен лейтенант Паже или нет.

Перед ним стояла задача: освободить Мориса. Рассуждал юрисконсульт следующим образом: «Совершил этот парень убийство или не совершил – неважно. Как бы то ни было, обстоятельства говорят против него. Судьи объявят его виновным, потому что они не могут не сделать этого. Любой, оказавшись на их месте, поступил бы точно так же. Однако, вопреки стечению обстоятельств, спасти его все-таки надо. Следовательно, нужно действовать в обход суда».

В общем, этот доктор права рассуждал вполне логично.

А теперь давайте вернемся к укротительнице. Хотя на ее афишах и было написано, что ей назначали аудиенцию правители многих европейских стран, в эту минуту вдова чувствовала себя весьма неуютно. Впрочем, будучи дамой не робкого десятка, госпожа Самайу быстро сумела собраться с духом. Как ни странно, в этом ей помогла наглость Виктории.

Пока Леокадия шла по прихожей, к ней окончательно вернулось душевное равновесие. Она уже представляла себе толпу важных, хорошо одетых людей, окруживших постель Валентины, и саму девушку: неподвижную, бледную, похожую на восковую куклу.

«Я не буду опускать глаза, я посмотрю прямо на них, – думала укротительница. – Ведь я им ничего не должна. Чего же мне смущаться? К тому же по крайней мере двоих из них я видела в моем балагане. Я пойду прямо к Флоретте, обниму ее и скажу: «Милая, теперь с тобой мамаша Лео, и тем, кто захочет огорчить тебя, отныне придется для начала иметь дело со мной!»

Наконец, она достигла заветной двери. Открыв ее, Констанс произнес:

– Госпожа Самайу!

После этого он шагнул внутрь, оставив вдову на пороге. Она ожидала увидеть множество людей, небрежные позы и надменные взгляды, но вместо этого увидела грустную женщину со светлыми волосами, которая поспешно шла к ней навстречу.

Взглянув в глубь комнаты, укротительница обнаружила остальных членов семьи. При ее появлении все, как один, встали.

Встал даже полковник Боццо – осунувшийся, с пожелтевшей кожей, опирающийся на плечо графини Корона. Встал даже принц. Хотя Леокадия не знала, как он выглядит, она сразу поняла, что это именно он: в этом человеке было нечто, отличающее его от остальных.

Разумеется, вдова ничего этого не ожидала. Она готовилась дать бой, но ее боевой пыл не понадобился: простота и торжественность приема сразу покорили укротительницу.

– Мы благодарим вас за то, что вы пришли, сударыня, – сказала маркиза. – Когда мы с вами встречались раньше, всем нам было очень весело, и мне хотелось, чтобы в моем доме было столько же счастья, сколько в вашем. Моя мечта на два года стала явью: дитя, обязанное вам столь многим, радовало нас и утешало. Но теперь в нашу дверь постучалась беда. Ужасная беда... наверное, вы уже слышали о ней. И нынче мы надеемся только на вас.

– Все, что в моих силах... – пролепетала вдова, делая неуклюжий реверанс.

Присутствующие тотчас же поклонились в ответ. От этого укротительнице стало еще хуже.

– Констанс, – сказал полковник, – подвиньте госпоже Самайу кресло. К сожалению, я не могу сделать этого сам: у меня очень болят ноги.

Констанс, который, казалось, был здесь на положении слуги, повиновался, в то время как графиня Корона помогла старику сесть.

– Мы ждали вас с большим нетерпением, – продолжала маркиза. – Бедная девочка так часто упоминала ваше имя... И другое тоже...

Она замолчала, и глаза ее увлажнились.

Вдова почувствовала, что тоже вот-вот заплачет: так она была растрогана. Теперь укротительница понимала, как несправедливы были ее подозрения.

– Можно подумать, – всхлипнула маркиза, часто моргая покрасневшими от слез глазами, – что про всех остальных она забыла. Но мы ведь тоже ее очень любим! Садитесь же, госпожа Самайу!

Однако Леокадия продолжала стоять.

– Она здесь? – спросила мамаша Лео, указывая на кровать, закрытую пологом.

На этот раз ей ответила не маркиза. Из-за полога послышалось:

– Лео! Моя дорогая мамаша Лео!

В мгновение ока укротительница очутилась у кровати, и в следующую секунду она уже крепко обнимала Валентину.

Вздохнув, маркиза уселась на место.

С полковником Боццо случился приступ кашля, и графиня Корона тихонько стучала ему по спине. Полковник сейчас весьма напоминал ребенка, страдающего коклюшем.

За пологом раздавался голос госпожи Самайу. Обычно она говорила громко и решительно, но теперь укротительница нежно шептала:

– Флоретта, моя маленькая, моя дорогая, мы спасем его, клянусь тебе!

Открыв свою бонбоньерку, чтобы достать таблетку, полковник обратился к доктору:

– Этот насморк никак не проходит, и я очень устал от него. Думаю вам нужно еще раз обследовать меня. Боюсь, как бы у меня не было чахотки.

– Не волнуйтесь, – ответил Самюэль, – я ручаюсь за ваши легкие. Они в прекрасном состоянии.

Констанс, стоявший у двери по той простой причине, что никто не предложил ему сесть, улыбнулся.

– Знает ли госпожа Самайу, чего мы ждем от нее? – спросила у него маркиза.

– В общих чертах, – ответил помощник доктора Самюэля. – Я постарался объяснить ей главное.

Наклонившись к господину Сен-Луи, маркиза тихо произнесла:

– Поскольку речь идет о важных вещах, я предпочла бы барона де ля Перьера, однако его почему-то нет.

– В самом деле, куда он делся, наш дорогой барон? – спросил принц.

Констанс и полковник переглянулись. Оба они улыбались.

– Дорогая маркиза, в настоящее время господин де ля Перьер занимается тем, что помогает вам, – сказал полковник. – Возможно, вы убедитесь в этом сегодня вечером, может быть, это произойдет завтра. В любом случае, вы пожалеете, что могли подумать о нем плохо. Он не оставляет друзей в беде.

После этих слов полковник Боццо выразительно посмотрел на Констанса. Тот, по всей видимости, понял значение этого взгляда и тут же исчез.

В комнате воцарилась тишина.

Возможно, причина этого заключалась в том, что никто не хотел говорить. Но есть и другое объяснение: каждый надеялся услышать разговор, который происходил за пологом кровати.

Однако ничего не было слышно.

А в алькове тем временем происходило следующее.

– Этот Констанс все еще здесь? – прошептала Валентина на ухо укротительнице.

Взглянув в просвет между занавесками, вдова ответила, что нет.

– Тогда нам надо молчать! – еще тише произнесла девушка.

– Наверное, он подслушивает нас там, – добавила она, указывая в глубину алькова.

– Как? – удивилась Леокадия. – Разве там не стена?

– Тетушка, войдите! – громко сказала Валентина. Маркиза д'Орнан тотчас же вскочила со своего места и проворно, словно молоденькая девушка, пересекла комнату.

– Как давно ты не звала меня к себе, дорогая! – произнесла она взволнованным голосом, дрожавшим от удовольствия.

Затем маркиза повернулась к вдове и с чувством пожала ее руку.

– И все это благодаря вам. Огромное вам спасибо!

– Как хорошо, когда тебя так любят! – прошептала графиня Корона.

Полковник нежно обнял ее и поцеловал в лоб.

Эта ласка на мгновение лишила ее возможности видеть, что происходит вокруг. В это время четверо мужчин быстро переглянулись.

Выглядело это довольно странно. Глаза принца, доктора права и Самюэля выражали беспокойство, глаза полковника – холодное презрение.

Валентина привлекла тетку к своему изголовью. Укротительница немного отодвинулась в сторону. Ее глаза уже привыкли к полумраку алькова, и теперь она с любовью смотрела на девушку.

На щеках Валентины выступил румянец – возможно, это было действие лихорадки. Ее глаза блестели нездоровым блеском. В эту минуту она была так прекрасна, что Леокадия подумала: «Они с Морисом созданы друг для друга, поэтому Господь никогда не разлучит их!»

– Тетушка, я хотела бы попросить вас об одной вещи, – обратилась к маркизе Валентина.

– Значит, у тебя есть какие-то секреты, нехорошая девочка? – ласково спросила маркиза д'Орнан.

– Скажите им, чтобы они ушли, – внезапно попросила девушка, – они мне мешают. Я не люблю их! Я люблю только вас и мамашу Лео!

Последняя, услышав эти слова, остолбенела. Они показались ей очень странными для человека, лишенного рассудка.

Ничего не ответив, маркиза нежно обняла Валентину. После этого она встала и раздвинула занавески. Проходя мимо укротительницы, маркиза шепнула ей:

– Сегодня ей гораздо лучше, чем вчера. Если бы вы слышали только, что она говорила раньше! Рассудок возвращается к ней прямо на глазах!

– Идемте, господа, – сказала она вслух, возвращаясь в комнату, – мы здесь лишние, поэтому давайте не будем заставлять просить нас, а лучше уйдем сразу. Подайте мне руку, принц. Чаю выпьем в зале.

Разумеется, никаких возражений не последовало. Все дружно улыбнулись и встали. Полковник, покидавший комнату последним в сопровождении своей внучки Фаншетты Корона, обратился к ним со словами:

– Знаете, а у моей Фаншетты есть основания для ревности! Все-таки мы слишком любим эту девочку.

– Как же ее не любить! – ответила графиня Корона.

– Идемте же, – сказал маркиза. – Когда они наговорятся, мы снова побеседуем с госпожой Самайу. Я уверена, что она сделает все, что мы захотим.

– Вот мы и одни, – произнесла вдова, когда дверь закрылась.

Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но Валентина поднесла палец к губам.

Вдруг девушка с силой отбросила одеяло, спрыгнула с кровати и безудержно расхохоталась.

Ошеломленная укротительница попыталась было схватить ее, но Валентина отбежала к камину.

– Мне холодно, а мой брат умер, – сказала она. – Я должна пойти на его похороны.

Девушка уселась на корточки возле огня.

Госпожа Самайу была потрясена. Она и думать забыла, что имеет дело с сумасшедшей: ведь в первые минуты Валентина казалась такой спокойной! Но теперь вдова вспомнила все, что говорил ей Констанс.

Девушка встряхнула головой, и по ее плечам рассыпались прекрасные волосы. Она повернулась к Леокадии, по-детски улыбнулась и сказала:

– Иди сюда, давай греться вместе. Заодно поговорим о моей свадьбе.

XI МНИМЫЙ СОН

Госпожа Самайу закутала Валентину в покрывало и усадила ее на козетку, туда, где только что сидел полковник. Девушка вытянула ноги к огню. – Ты – такая же, как другие, – тихо произнесла она. – Ты не хочешь поверить, что у меня был брат, но я-то хорошо помню об этой ужасной ночи. Когда я думаю о ней, мне кажется, что всего этого на самом деле не было, что это просто болезненный бред.

Внезапно понизив голос, Валентина добавила:

– Будь осторожна, их нелегко обмануть!

Глаза укротительницы округлились от изумления. Она ничего не понимала.

– Что Морис сказал тебе обо мне? – громко спросила девушка.

– Я не видела Мориса, – ответила вдова.

– Как? В самом деле? Ты же раньше его так сильно любила!

– Я узнала обо всем только сегодня, – сказала Леокадия. – Я до сих пор не могу понять, почему это случилось так поздно. Мне рассказали обо всем только сегодня утром…

– Мой брат был богат, – важно произнесла Валентина, – и я тоже разбогатею.

Их взгляды встретились. «Кто же из нас двоих сумасшедший?» – спрашивала себя вдова. От напряжения она даже взмокла.

– Обними меня, мамаша Лео, – снова заговорила девушка. – Мы навестим его вместе. Как ты думаешь, в тюрьме можно жениться?

Вдруг укротительница почувствовала, что в ее руке оказался листок бумаги. В это же мгновение она услышала шепот Валентины:

– Если бы я осталась в кровати, нас бы услышали, даже если бы мы говорили совсем тихо. Они там, за той занавеской.

– Кто? – пролепетала Леокадия.

– Те, кто убил Реми д'Аркса: Черные Мантии! Вдова вздрогнула. Девушка обняла ее и снова расхохоталась.

Мамаша Лео никак не могла прийти в себя. Видя это, Валентина наклонилась к ней, словно для того, чтобы поцеловать, и шепнула ей на ухо:

– Вы забываете о своей роли. Говорите со мной о побеге, а то нас подслушивают.

Если бы даже укротительнице упала сейчас на голову гиря, оборвавшая жизнь ее супруга, Жан-Полья Самайу, она бы не была более ошарашена. Однако Леокадия все же попыталась овладеть собой. Внезапно ей вспомнились слова Констанса, которые она тотчас же повторила:

– Нет такой замочной скважины, к которой нельзя было бы подобрать ключ. Конечно, для этого нужны деньги, но у твоих родственников есть средства, и они готовы раскошелиться. Мне сказали, что только ты не хочешь побега Мориса.