КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Оборванная юность [Виктор Трынкин] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Виктор Трынкин Оборванная юность

В солнечное тёплое воскресенье на окраине города Полоцка, на открытой террасе большого дома, Анастасия, набросив белую скатерть на круглый стол, готовила завтрак на всю семью. Вот-вот с почты должен вернуться отец семейства Сергей. Он каждое воскресенье ходил туда за свежими газетами. Их дети — Андрей и Анечка — уже послушно сидели за столом в ожидании отца.

Сладкий запах сизого дымка от самовара, смешиваясь с запахом свежих пирогов, поднимался и таял в воздухе. Хозяйка суетилась, добавляя к столу то блюдо с румяными пирожками, то мелкие тарелки для яичницы, то сахарницу к чаю…

На всю округу раздавался мягкий колокольный звон. Анечка заинтересованно спросила у матери:

— Мам, а почему сегодня церковь звонит?

Анастасия перестала накрывать на стол, прислушалась, потом ответила:

— Потому что, дочка, сегодня особый день, а церковь оповещает об этом и звонит в честь всех святых, в земле Российской просиявших.

Вдруг на край террасы мягко прыгнула белочка. Окутанный солнечным светом пушистый зверёк застыл, глядя на детей. Им почему-то показалось, что белочка с испугом смотрит на них, а в чёрненьких острых глазках стоял вопрос: «Как вы ещё не знаете, то, что я знаю?» Анечка тихонько, чтобы не спугнуть, толкнула брата.

— Ой! Смотри, Андрейка, смотри, какая красивая белочка.

Но в тоже мгновение рыжий зверёк, распушив хвост, прыгнул на старую сосну и исчез в её ветвях.

— Мама, мама, к нам белочка приходила! — вскочив со стула радостно закричала Аня. — Она вот тут сидела!

— Белочка? — улыбаясь удивилась мать, продолжая накрывать на стол. — Значит, какую-то весточку принесла. Вот только какую?.. Ну ладно, ладно, садись за стол.

На террасу со сдержанным внутренним напряжением поднялся Сергей.

— Вот и отец пришел. Давайте завтракать, а то всё остынет, — хлопотливо сказала хозяйка.

Сергей молча подошел к столу, положил газеты. Все неожиданно замолчали, глядя на напряженное лицо отца. Он прошел на кухню, включил чёрную тарелку репродуктора, и все услышали обжигающие душу слова:

«Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…».

— Господи! Да что же это такое? — всплеснула руками мать.

На второй день после нападения фашистов у горвоенкомата собралось много добровольцев, желающих отправиться на войну. Люди сдержанно курили, находились в лёгкой растерянности как бы между вчера и завтра, делились последними новостями. В полголоса говорили, что вчера бомбили Киев, Житомир, Севастополь, а Брестскую крепость взять немцам не удаётся — наши части оказывают сопротивление. У народа была уверенность, что война будет недолгой и наша армия быстро разобьёт фашистов.

По одному люди входили и выходили из военкомата.

— Макаров есть?! — выкрикнули из-за двери. И нетерпеливые голоса подхватили: — Макаров! Макаров! Ты где?

— Да здесь я, иду! — Сергей быстро поднялся по деревянным ступенькам и скрылся за дубовой дверью.

Суровый военком усталым голосом сказал:

— Сергей Григорьевич Макаров, направляешься на восток, где формируется стрелковый полк. Освоишь военное дело и тогда на фронт. Явиться сегодня на призывной пункт к восемнадцати часам. Времени, чтобы собраться, у тебя уйма — три часа.

Военком по-граждански пожал ему руку и сдержанно сказал:

— Война будет долгой и жестокой, — и по-военному добавил: — Служите родине.

Дома у Сергея от этой новости были все в растерянности. Анастасия, еле сдерживая слёзы, бегала от шкафа к лежащему на стуле чемодану и складывала туда то, что никогда не пригодится в полевой жизни, а тем более на фронте. Притихшие дети молча сидели на диване. Тринадцатилетний Андрей смотрел, что делает мать, а девятилетняя Анечка с испуганной доверчивостью прижалась к брату; по её розовым пухленьким щёчкам текли крупные слёзы.

В комнату вошел отец — на нём была куртка защитного цвета — глядя на чемодан, покачал головой.

— Ну зачем мне чемодан, Настя? Я же не в санаторий еду, — обнимая жену, улыбаясь, мирно сказал он. — Ты вспомни, разве я на рыбалку с чемоданом ездил?

Анастасия, глядя на мужа сквозь влажные слипшиеся ресницы, растерянно проговорила:

— Если бы на рыбалку…

— Ты не переживай… Я же обязан защитить тебя, детей, страну, — голова её упала на грудь мужа. — Не плачь… Никто, кроме нас, не защитит нас.

Андрей смотрел на отца широко открытыми глазами. Он хорошо услышал слова отца: «Никто, кроме нас…»

Сергей Григорьевич улыбался не потому, что ему было легко: он хотел своим спокойным видом снять тревогу, охватившую жену, детей, несмотря на своё внутреннее переживание, оставить в семье мир и покой.

У крыльца родного дома они стали прощаться. До призывного пункта отец просил не провожать, чтобы не рвать сердце ни жене, ни детям, ни себе. На плече у него висел вещмешок, с которым часто ездил на рыбалку. Туда он положил свитер, тёплые носки, кружку, ложку, охотничий нож и кусок мыла с полотенцем. Анастасия потихоньку сунула туда сахар и немного продуктов.

Вдруг, откуда ни возьмись, у крыльца появился возбужденный с горящими глазами Юрка Лагутин — живой, любознательный соседский мальчишка, друг Андрея. Он бросился к Макарову с просьбой:

— Дядя Серёжа, я тоже на войну хочу!

Сергей Григорьевич одобрительно улыбнулся.

— Юрка, тебе ещё рано. Придет время, и ты будешь воевать.

— Наших ребят из класса взяли, а меня по возрасту отклонили, это не честно! — не унимался он. — Дядя Серёж, а мне через два месяца восемнадцать будет, вы же знаете, — чуть не плача пожаловался Юрка.

— Вот тогда и приходи в военкомат. А сейчас они не имеют права тебя взять…

— Дядя Серёж, может, я с вами, а? Они не заметят, а там будет уже поздно, — стараясь овладеть собой, затараторил Юрка.

На всё это внимательно смотрел Андрей. Ему тоже хотелось на войну вместе с отцом, но он знал, что его не отпустит мама. Он завидовал другу — ведь через два месяца Юрка может идти на фронт, а ему ещё долго ждать.

— Ладно, ладно, ты не расстраивайся, — стал успокаивать Юрку Макаров. — Ты аттестат-то получил?

— Конечно, получил.

— Поздравляю. Отметили, небось? — улыбаясь спросил Сергей Григорьевич.

— Нет. Выпускной решили провести двадцать третьего, а тут война. Вот мы всем классом с аттестатами утром и пришли в военкомат. Да не только ребята пришли, и девчонки тоже. Они просились в медицинские части…

— Ну, ладно, Юра, не горюй. Ты умный парень, сам всё понимаешь. Удачи тебе.

Сергей Григорьевич держался напряженно — видно было, что он волновался. Анастасия молча давилась слезами. Муж вытер её лицо, нежно поцеловал Анечку, по-мужски хлопнул по плечу сына.

— Андрей, теперь ты за старшего, — затем сразу обнял всех разом. Они прижались к нему — теплые, испуганные, родные. Горькая тревога затесалась в его сердце

Закинув вещмешок за плечо, опустив голову, не оглядываясь, Макаров твёрдой поступью зашагал по переулку на сборный пункт. У дальнего перекрёстка обернулся и увидел всю свою семью и Юрку, освещённых закатным солнцем. На душе было тяжело, он не знал, что видит своих родных последний раз, и не мог знать, что будет с ними после его ухода на войну; глотнул застрявший комок в горле и шагнул в золотистую дымку заката.

Сергей Григорьевич Макаров, любящий отец и муж, ушел защищать свою семью и страну.

Тихий утопающий в густой зелени городок фашистская авиация бомбила два раза в день. Был повреждён железнодорожный узел, детский сад, промышленные и жилые здания. Повсюду были слышны стоны, женский крик, детский плач.

Шестнадцатого июля с боями в город вошли немецкие солдаты и начали устанавливать «новый порядок»: расстреливать, вешать, пытать… Расстреливали без лишних разговоров коммунистов, вешали подозреваемых в сопротивлении, пытали тех, в чьих семьях были родственники, ушедшие в Красную армию. Немцы чувствовали свою безнаказанность и силу.

Андрей каждый день ходил в город за продуктами, за хлебом и об этих зверствах слышал в очередях от женщин. Когда возвращался домой, рассказывал, что творили фашисты. Мама, пряча лицо, потихоньку плакала и просила не говорить об этом Анечке. Но смышлёная сестрёнка догадывалась, а старший брат строго ей говорил: «Утри нос и не хныкай». — Она послушно это делала.

Анастасия не ходила в магазин — боялась облавы. «Аусвайса» — документа — у неё не было, поэтому эта обязанность легла на плечи сына. Мальчишка фашистов не интересовал.

Однажды, когда Андрей вернулся из магазина, он застал в доме разруху: белые покрывала с кровати сорваны, на полу грязные следы от сапог, а мамы и Анечки не было. Он бросился к соседям Лагутиным узнать, что произошло.

Баба Катя со слезами на глазах рассказала, что когда она пришла к Насте за мазью для ног, то в это время к крыльцу подъехала машина и в дом заявились немцы с полицаем.

— Их было трое. Они уже знали, что Сергей добровольно ушел в Красную армию. Кто-то донёс. Немцы были злые. А мордатый такой, полицай, сказал, что если бы Макаров не ушел воевать за большевиков, остался дома, как он, то немцы к нему бы не пришли. Они обыскали весь дом, что-то искали. А мордатый верзила увидел патефон, — это которым наградили твоего отца за хорошую работу — завёл его, стал слушать песню: «Раскинулось море широко». И говорил: «Давно о патефоне мечтал». А их старший через мордатого переводчика стал допрашивать Настю, мол, в каких частях воюет муж? Ещё что-то спрашивал… Настя прижала к себе Анечку, пожимала плечами и говорила: «Я не знаю ничего». Он разозлился, ударил её два раза по лицу. Девочка стала сильно плакать. Тогда старший скомандовал — увести. И Настю с детём увели. А мордатый захлопнул патефон, взял его подмышку, и по приказу старшего все они ушли.

Баба Катя, вытирая фартуком мокрые глаза, сказала:

— Немцы затолкали твою мамку в машину вместе с Анечкой. А мордатый сказал, что за поступок мужа её отправят в Германию на принудительные работы — будет отрабатывать за его грехи. А девочку сдадут в детский дом. Немцы добрые, с ними надо дружить.

Она вытерла морщинистое лицо, мелко перекрестилась.

— Хорошо, миленький, что тебя не было дома, а то бы они и тебя увезли с собой, — она посмотрела на Андрея подслеповатыми глазами. — Как теперь быть-то, сынок?

— Не знаю, — чуть слышно проговорил мальчик. Он был растерян, переживал за своих родных и пугался наступающей неизвестности.

Юра, слушая рассказ своей бабушки, подумал: «Если Андрюху немцы возьмут, то меня-то точно загребут».

— Ты что думаешь делать? — спросил он у товарища.

— Мне надо маму и сестрёнку найти… А где их искать? В детском доме? В комендатуре? — вытирая нос неопределённо спросил он себя.

— Андрюха, тебе там показываться нельзя, за дядю Серёжу загремишь к немцам, как миленький, — с тревогой в голосе сказал Юра.

Андрей в отчаянии опустил голову: «Юрка знает, что говорит. На глаза к немцам попадать нельзя».

— Когда у вас в доме были фрицы, — горячо говорил Юра, — я перво-наперво спрятался в сарае под сеном. Но они к нам не дошли, наверное, придут завтра. А я с первыми петухами уйду в лес. Там прячутся много наших людей. Я знаю где. — Это смелое признание он высказал серьёзно и уверенно.

Андрей не знал, что ему делать. Немцы за отца в покое его не оставят, это точно. Да и что он будет делать один?

— Юр, а давай вместе уйдём! — неожиданно предложил Андрей.

Он привык доверять старшему товарищу, потому что он его ни разу не подводил.

— Вместе? — Юра прикинул и, соглашаясь, сказал. — А что нам остаётся делать?

Баба Катя, не переставая вытирать глаза, всплеснула руками:

— Ой, сынки! Здесь вам оставаться опасно, это правда, да и в лесу с нашими будет не сладко, — она, глядя на иконку в углу, перекрестилась. — Сохрани детей, Матерь Божия… Ладно, я вам к утру пирожков в дорогу напеку, — заботливо засуетилась она.

Назавтра, когда трава, тяжелая от росы, ещё не высохла, а утро только приоткрыло глаза, друзья были уже далеко от дома. Минуя пшеничное поле, они вышли на заросшую густым кустарником поляну, примыкающую к тёмному лесу. До него оставалось совсем немного. Как вдруг Андрей невольно остановился и дернул друга за рукав.

— Юрка, смотри, там какой-то человек за нами наблюдает, — испуганно зашептал он.

— Где?

— Вон там, видишь, в кустах, — он показал на высокий куст ольховника, за

которым лежал человек.

Ребята осторожно приблизились к нему. За кустом, подмяв под себя часть веток, лежал лицом в землю, боец.

— Это наш убитый красноармеец, — сразу определил Юра. — Здесь был бой за наш город, вот он и погиб.

Андрею было не по себе. Он впервые увидел окровавленного мертвеца. Его стал бить озноб. Это заметил Юра и, как мог, успокоил его.

— К этому надо привыкать — война, — сказал он, хотя самому было жутковато.

Андрею сделалось стыдно, он взял себя в руки.

— А вот его винтовка, — и он вытащил из куста оружие.

— Ого! Молодец, — похвалил его Юра. — Давай накроем бойца чем-нибудь.

Они нарвали верески, наломали веток больших и маленьких, укрыли тело убитого. «А то вороны будут клевать».

Подходя ближе к лесу, они наткнулись ещё на один труп. На этот раз был немец. Во время боя он, видимо, замаскировался в кустах, но пуля и там отыскала его. Ребята за ноги вытащили врага оттуда. За ним, придавленный телом, потянулся автомат.

— Видишь, немец лежал лицом на восток. Это значит, что наши отступали туда, к лесу, а он стрелял им в спины, — со знанием дела объяснил Юра. — Но почему немцы его не подобрали? Они ведь после боя собирали раненых, а убитых закапывали.

— Откуда ты знаешь?

— Раз говорю, значит знаю, — авторитетно отрезал Юра. — А этого, наверное, не нашли… Автомат нам тоже пригодится. — Он нагнулся, чтобы взять «шмайссер», но убитый так крепко держал орудие смерти, что Юра еле вырвал его из застывших рук фашиста.

— Юрка, смотри, у него ещё подсумок, а там рожки, — Андрей вытащил оттуда автоматный рожок с золотистыми патронами. — И вот ещё, — он покрутил в руках фляжку, обшитую тёмной кожей.

— Бери, — коротко сказал Юра. — Пригодятся и рожки, и фляжка. Ты только вылей из неё всё.

Тёмная чаща встретила ребят нежной и влажной прохладой. В лесу на них пахнуло ягодами и грибами. Вглубь леса они шли довольно споро. Но тени от деревьев стали удлиняться, усталость нависла на их плечи, ноги стали чаще цепляться за мелкие кочки, корни деревьев, змеиными спинами вылезающие из земли… У высокого раскидистого дуба друзья остановились и решили отдохнуть. Они сели на поваленное, поросшее седым мхом дерево.

— Далеко ещё? — устало спросил Андрей.

— Если они расположились там, где мне говорили, то не очень далеко, — вытягивая ноги сказал Юра.

Оба притихли, вслушиваясь в тишину леса. Солнце сквозило через дубовые листья, тревожно играя на их лицах. Неподалеку из-под корней корявой берёзы выбивался прозрачный родник.

Андрей вдруг насторожился, поднял голову, вслушиваясь.

— Кто-то стучит, слышишь?

— Да это дятел деловито долбит где-нибудь на сосне… Давай лучше перекусим, — предложил Юра и достал из котомки аккуратно завёрнутые в белое полотенце пирожки. Они ещё были тёплые и пахли вкусной бабушкиной любовью.

— Почему ты думаешь, что они находятся на том месте, куда мы идём? — не унимался Андрей.

— Я так в городе от одного старика слышал, — неопределённо ответил Юра. — А ты возьми фляжку и набери водички из ручья. Только промой её получше.

Пока тот ходил к ручью, Юра разложил на пеньке еду.

Вернувшись с водой, Андрей полез в сумку.

— А у меня хлеб есть.

— Оставь его… Вот, ешь, пока тёплые, — он кивнул на пирожки. — Бабушка сказала, что напекла с капустой и с яблоками.

Андрей не стал перечить старшему товарищу. И оба принялись усердно жевать бабушкины пироги.

— Мне больше нравятся пирожки с яблоками, — запивая холодной водой из фляжки, сказал Андрей. — А тебе?

— И мне… с яблоками слаще.

Друзья замолчали и стали думать каждый о своём. Андрей думал о том, что теперь будет с мамой и сестрёнкой. Когда он их увидит? А если маму угонят в Германию, то увидит ли он её вообще. От этой горькой думы слёзы предательски чуть не появились на его глазах.

А Юра тихо подумал вслух:

— Если немцы на шестой день войны взяли Минск, так ведь и до Москвы недалеко.

— Юр, а мы в правильном направлении идём? — с сомнением спросил Андрей.

— В правильном, — уверенно ответил друг.

Ему этот участок леса был знаком, потому что с отцом он часто ходил сюда за грибами. В пёстрой детской памяти сохранилось всё до мелочей. Он и этот дуб помнил хорошо, и ту поляну, куда они идут — всё помнил. И отца, который запомнился азартным нравом, добрым и весёлым. Вот только отца уже нет. Он погиб ещё в финскую войну… Юра запомнил слова матери: «Война — это большое горе для людей». А после получения похоронки мать умерла — не выдержало сердце потери мужа. И вся бабушкина любовь и нежность обрушились на внука.

До войны Юра ходил в кружки Осоавиахима. Больше всего любил авиамодельный, потому что мечтал стать лётчиком и после школы уехать учиться в лётное училище.

Юрка Лагутин для соседского Андрюхи был беспрекословным авторитетом. Он во всём доверял старшему товарищу и восхищался его желанием стать «авиатором и покорять небо». Вот только война не дала это сделать. Она скрутила все Юркины мечты.

Юра аккуратно завернул недоеденные пирожки в полотенце, положил их в котомку и неунывающим голосом сказал:

— Ну что? Двинули дальше?

Андрюхе не хотелось двигать дальше. На его плече елозил давил ремень от тяжелого автомата, оно покраснело и немного болело. Но он не подавал вида, боялся, что Юрка скажет: «Вот хлюпик сопливый увязался за мной». Он закинул автомат на другое плечо и поплёлся за товарищем.

— Пошли, — уныло проговорил он.

Лето было на исходе. День был тёплый, тихий, напоенный ароматами лесных даров. Они шли по каким-то извилистым тропкам, просекам. Андрей старался не отставать от друга, шел след в след за ним, а под ногами у них хрустели сухие ветки и сосновые шишки. А Юрка, чтобы подбодрить и вселить в нём уверенность, стал напевать: «Раз, два, горе — не беда, шла вперёд пехота, брала города!» Незаметная тропинка обогнула куст лесной малины. Неожиданно Андрей услышал за своей спиной какой-то шорох, и суровый голос скомандовал.

— Эй вы, стоять!

Ребята обернулись и увидели, как человек, прятавшийся в высоком папоротнике, направил на них охотничье ружьё. Он был лохматый, в кургузой кацавейке, а круглое лицо доблестно улыбалось.

— Вы кто? — с напускной строгостью рявкнул он, не опуская двустволку.

Тут на передний план, заслоняя Андрея, уверенно шагнул Юра и коротко задал свой вопрос.

— А ты кто?

— Я сейчас тебе дырку в башке сделаю, тогда узнаешь, кто я. Отвечай, коли спрашиваю! — с его лица соскользнула ненужная улыбка.

— Мы ищем отряд, который находится где-то здесь, — открыто сказал Юра.

— Отряд? Зачем он вам?

— Мы ушли от немцев, поэтому хотим примкнуть к отряду.

— От немцев ушли? — понимающая улыбка вновь появилась на его лице. — А винтовка у тебя откуда?

— У убитого красноармейца подобрали.

— Понятно, — лохматый внимательно посмотрел на ребят. — Ну, раз ищите отряд, пошли. — Он ружьём указал, куда надо идти.

Ребята покорно зашагали в указанном направлении, а лохматый с ружьём наперевес шел за ними.

Лес вёл их скрытыми тропинками. Вскоре они вышли на небольшую поляну, на краю которой была хорошо укрытая землянка, рядом, под навесом, — самодельный стол с лавками по бокам.

Из землянки вышел средних лет, с проседью на висках сурового вида человек. Лохматый конвоир, обращаясь к нему обрадованно и озорно, закричал,

— Василь Ефимыч! Вот, поймал беглецов. Они от немцев убежали. Видать, городские. Допросить бы их.

Василь Ефимович внимательно посмотрел на юных беглецов и сразу понял, что никакой угрозы они не представляют. Лицо его подобрело, и он мягким голосом сказал:

— Ну, ребятки, здравствуйте.

Друзья несмело поздоровались. А Юра подумал: «Этот человек, наверное, командир отряда».

— Идите сюда, садитесь, — он жестом показал на скамейки под навесом, — только оружие отдайте Егору.

Юра послушно снял с плеча винтовку, отдал её лохматому Егору. А Андрюха, с облегчением вздохнув, охотно расстался с автоматом и подсумком. Плечо его от непривычной тяжести давало о себе знать.

— Егорушка, отнеси оружие Сашку Бойко, пусть он его проверит, — сказал командир.

Егор с молодецким видом подхватил трофеи у ребят и помчался в землянку, расположенную на другом конце поляны.

— Вы садитесь, садитесь… Рассказывайте, откуда вы, — по-доброму сказал Василь Ефимович. — И, чтобы вы знали, я командир партизанского отряда, куда вы пришли, — Бортич… А вас как зовут?

Его живые глаза под пышными бровями внимательно смотрели на ребят.

— Меня — Юра Лагутин, а он Андрей Макаров, — усаживаясь на лавку, сказал Юра.

— Ну вот и познакомились. Теперь говорите всё как есть.

— А я так и понял, что вы командир, — немного осмелев, сказал Юра.

И он торопливо и обиженно стал рассказывать, почему в первый день войны, в военкомате, его не взяли в армию — не хватило двух месяцев до восемнадцати лет… А Андрей сказал:

— Мой папа ушел воевать, а маму угнали в Германию, сестрёнку немцы отдали в детский дом, а меня не успели…

Юрка перебил товарища:

— Вообще немцы в городе лютуют: расстреливают всех без разбора, вешают прямо на площади… А я услышал на базаре от людей о партизанском лагере, поэтому мы решили бежать от немцев в лес, к своим. Стрелять я умею, научился в Осоавиахими. Хотите — проверьте. А в городе оставаться нельзя — фашисты как звери…

Командир внимательно слушал ребят, не перебивая.

— Придёт время, и люди смотреть будут на фашистов с презрением, — тихо сказал командир. — Нашей родине приходится нелегко. Война никого не жалеет — ни детей, ни взрослых, — глубоко вздохнул и по-командирски сказал: — Ладно, принимаем вас в наш отряд. Но знайте — у нас военная дисциплина, и подчиняться ей надо обязательно.

Ребята, соглашаясь, замолчали. На другое они и не надеялись.

Командир с отцовской заботой посмотрел на мальчишек.

— Есть-то хотите? Голодные небось?

Голода ребята не чувствовали. События отвлекли их от пищи. Юрка решил подтвердить это.

— Нет, не хотим. У нас пирожки есть и хлеб.

— Вот как! — воскликнул командир. — Пирожки — это хорошо… Но когда проголодаетесь, Ольга Васильевна вас накормит.

— Можно вас спросить? — робко, по- школьному спросил разрешения Андрей.

— Конечно, можно.

— А почему у вас деревья растут с наклоном на поляну? — он хотел сам догадаться почему, но не мог.

Юрка удивлённо вытаращил глаза на друга: «Когда он успел это заметить?»

— А-а… Вот тебя что интересует, — улыбнулся командир. — Молодец, сынок, ты наблюдательный…

Андрей оживился от похвалы.

— Но не до конца… Вот смотри, верхушки берёз переплетаются вершинами: они связаны между собой и образуют что-то вроде крыши. Это надо для того, чтобы немецкая «рама» — самолёт-разведчик — сверху не мог обнаружить наш лагерь. Такие вот партизанские хитрости. А «рама» часто летает, ищет нас…

Несколько дней Юра и Андрей привыкали к партизанской жизни. А жизнь была нелёгкой. В лесных условиях много было трудным, но они понимали, что от этого никуда не деться, и не собирались хныкать.

Они сидели в землянке, когда туда вошел Егор, уже давно привыкший к этой жизни. Он улыбаясь спросил:

— Ребята, как у вас дела?

— Хорошо, — без восторга ответил Андрей.

— Вас к себе командир вызывает.

— Зачем? — поинтересовался Юра.

— Не задавай вопросов, — резко сказал Егор. — Пошли.

В штабе-землянке Бортич заботливо спросил:

— Трудно у нас, дети мои…

Ребята молча смотрели на командира, не зная, что ответить.

— Знаю, что трудно, — сам себе ответил он. И, вдумчиво размышляя, продолжил: — Всему нашему народу, от мала до велика, трудно, — лицо его посерьёзнело. — Юра, ты помнишь, где вы подобрали винтовку и автомат?

— Конечно, помню.

— Егор, — уже по-командирски обратился к нему Василь Ефимович, — завтра утром вместе с Юрой сходите на место недавнего боя — он покажет. Пошукайте там, может, ещё что осталось. Нам всё пригодится. Возьми обязательно Степана Коврова. И, чтобы к вечеру все трое были в отряде.

— Понял, Василь Ефимович! — охотно отозвался Егор.

— Да, вот ещё что… Идти без оружия, возьмите корзинки для отвода глаз, вроде вы деревенские грибники.

Андрей, слушая этот разговор, понял, что идти искать оружие собираются без него. Он обиженно зашмыгал носом.

— А я тоже знаю то место, где мы нашли автомат, — он настырно посмотрел на командира. Но молчание Василь Ефимовича пугливо отразилось на лице Андрея.

— Ты, сынок, пойдёшь в распоряжение Ольги Васильевны. У нас в отряде всем дело найдется.

По строгому взгляду Андрей почувствовал, что перечить командиру нельзя и покорно опустил голову.

К столу стали подходить члены штаба отряда. Они с интересом смотрели на Юру и Андрея. Один из них спросил:

— Новенькие?

— Ребята недавно пришли, пусть осмотрятся, — коротко пояснил командир. — Егор, отведи мальчика к Ольге Васильевне. А Юру познакомь с Ковровым… Сегодня, чтобы завтра не терять время. Всё. Идите.

Егор с серьёзным видом мотнул ребятам лохматой головой.

— Идём за мной.

Юра и Андрей двинулись за Егором.

Партизаны, поглядывая на командира стали садиться за стол. О чём пойдёт разговор они знали. Об этом штаб отряда обсуждал накануне, поэтому ждали, что скажет Бортич. Но Василь Ефимович не торопился садиться: он о чём-то размышлял.

Молчание прервал по-ребячьи застенчивый и добродушный недавний выпускник мединститута, Иван Сегель. До войны он успел поработать врачом на скорой помощи. В отряд попал случайно. Когда бои шли уже на улицах города, Иван на дому делал больному перевязку и не успел уйти вместе с отступающими нашими бойцами. Пришлось тайно покидать город. Блуждая в лесу с баулом в руках, наткнулся на партизан. Иван горячо и открыто сказал:

— Василь Ефимович, нам нужно как можно скорее уходить отсюда, перейти линию фронта и соединиться с регулярной армией.

— Ух, мать родная! Это было бы неплохо! — пробасил рослый Тимофей Стрига — человек крепкого телосложения. В колхозе он был первый забойщик скота. Его кулачищи с нетерпением постукивали по столу.

Командир с напряженным лицом сел, присоединившись к своим товарищам.

— Ещё кто так думает?

— Василь Ефимович, — горячился Сегель, — воевать в глубоком тылу, без связи с регулярной армией, без хорошего вооружения, я думаю, бесполезно.

Партизаны молчали. Конечно, Иван Сегель говорил правильно — надо пробираться к своим. Но линия фронта отодвинулась далеко на восток. И если они маленьким, плохо вооруженным отрядом будут продвигаться к фронтовой черте, то немцы могут просто раздавить их. Это понимал каждый. Для этого они и собрались, чтобы решить, что делать. Слово было за командиром.

— Если отряд будет двигаться в сторону фронта, то обязательно попадём в лапы к немцам, — издалека начал Бортич. — А вот если мы останемся здесь и будем наносить удары немцам в тылу, то, я думаю, принесём значительную пользу нашей армии. Мы должны поставить перед собой задачу — разрушить систему обеспечения германского фронта, взять под свой контроль шоссейную и железную дороги, систему связи и коммуникаций. Если грузы не будут доходить до линии фронта — не будет подкрепления, воевать им будет нечем…

Бывший директор школы, а ныне командир партизанского отряда Василь Ефимович Бортич говорил сдержанно, вдумчиво и убедительно. Он, возможно, лучше других, без эмоций, понимал сложившуюся ситуацию. Видно было, что всё сказанное продуманно им до мелочей, и он брал на себя ответственность за жизнь людей в отряде.

— И это правильно! — вырвалось у Тимофея. — Не всё равно, где бить фашистов, как бешенных собак, — на фронте или в тылу. — И с досадой заметил: — Вот только с оружием у нас плоховато.

— Оружие будем добывать у немцев, — успокоил его командир.

Все единодушно согласились.

Землянка, организованная под кухню, пряталась в густом ельнике. Там командовала Ольга Васильевна с дочкой.

Всякий раз, когда Егор подходил к землянке, радостные мысли будоражили его воображение. Нагнувшись, он перешагнул порог кухни. Приятный запах пахнул ему в нос. Он всегда испытывал непередаваемое наслаждение, когда бывал в этой землянке. Но не вкусные запахи привлекали его, а нечаянная встреча с Дашей — дочкой хозяйки. Но она, по непонятной ему причине, упрямо старалась не замечать его. В тусклом освещении она всегда уходила в дальний угол и там чем-то занималась.

— Ольга Васильевна! — уважительно произнёс Егор, переступив порог. — Вот вам помощник, Василь Ефимович прислал, принимайте. — Он подтолкнул Андрея вперёд.

Та недоверчиво посмотрела на мальчишку, потом сухо сказала:

— Пусть помогает, дел на кухне много.

Ольга Васильевна, молодая статная женщина, на первый взгляд, сдержанная и суровая, занималась в отряде не только хозяйством, но и готовила еду для партизан. Мужа она проводила воевать в Красную армию. А с приходом фашистов ей грозил за это или расстрел, или угон в Германию, как и многим женщинам в деревне. Поэтому они с дочкой решили бежать в лес и попали в отряд Бортича. Его она хорошо знала по школе, где Василь Ефимович был директором у Даши. Дочь в отряде помогала матери. Они с трудом, но управлялись со всеми хозяйскими делами. Но сейчас, вот досада, Даши в землянке не было.

Егор, безнадёжно потоптавшись у входа несмело спросил:

— А Даша где?

Хозяйка отреагировала странным образом:

— Она тебе зачем?

— Так, просто, — порозовев, робко проговорил он.

— Иди своей дорогой, милок, — спокойным голосом закончила разговор Ольга Васильевна.

Бойкий взгляд Егора вяло угас, он молча повернулся и покинул землянку.

Андрей, попав на кухню, расстроился: он хотел воевать, бить врага, мстить за маму, за сестрёнку Аню; ему, конечно, не понравилось, что его отправили к Ольге Васильевне. Но приказ есть приказ, и он смирился.

Егор и Юра с трудом отыскали Степана Коврова. Он сидел в лесу за землянками, прямо на земле, откинувшись спиной к белой берёзе и с любовью чистил винтовку, которую ему вручил Сашок Бойко.

Степан — резвый умом парень, такого же возраста, как Егор и Юра, сказал:

— Вот, Егор, смотри, что теперь будет с фрицем, — он тряхнул трёхлинейкой, показывая, как будет стрелять, при этом голубые глаза его, запрятанные в щелочки, счастливо сверкали. — До Берлина буду гнать этих поганцев, — в нём было что-то детское, наивное — вера в чудо. Берёза покачивала над ним кудрявой головой в знак одобрения.

Егор не ответил Степану, а сразу сообщил приказ командира о завтрашнем дне.

— Пойдём втроём рано утром: я, ты и вот он, — Егор кивнул в сторону Юры и, спохватившись, спросил: — А как тебя зовут?

— Юра.

Степан, продолжая трудиться тряпочкой, протирал винтовку, нисколько не возражал, а согласно кивал головой.

Солнце только коснулось макушек деревьев, а троица ребят, раздвинув колючий забор ельника вышли на редколесье. Перед ними открылась знакомая Юре залитая солнцем поляна, поросшая густыми кустами ольховника. Егор замер у вековой иссечённой осколками сосны — знак, что бой на этой территории был не на жизнь, а насмерть. Он резким жестом руки остановил ребят.

— Егор, ты чего? — удивился Степан.

— Тихо…

Все трое замерли. Егор прислушался к лесу, зорким взглядом ощупал израненную землю, кустистую поляну.

Ранние солнечные лучи пробудили неугомонных кузнечиков. Сквозь их нескончаемый треск была слышна желанная тишина. На светлой поляне стоял устойчивый липкий запах разлагающихся тел.

Весь день ребята рыскали по кустам в поисках того, за чем пришли. Степан, не проронив ни слова, двинулся вперёд, обходил каждый бугорок, каждый куст. Вид у него был мрачный и не располагал к разговору. Юра тихо спросил Егора:

— А чего Стёпка такой угрюмый?

— Будешь угрюмым. Немцы на его глазах мать расстреляли, подозревая, что она прятала партизан… И в него стреляли, только промахнулись.

— Ух ты! — искренне посочувствовал Юра.

— У него шибко большая ненависть к немцам… Как и у меня.

К концу дня на их плечах висели пять автоматов, один ручной пулемёт Дегтярёва, две винтовки, в корзинах лежали несколько гранат РГД и боеприпасы. Юра у немецкого трупа из кобуры достал пистолет.

— Стёпа, смотри какой красивый.

Тот взял пистолет, покрутил в руке, прицелился куда-то вдаль, затем вернул его Юре.

— Из него хорошо, в крайнем случае, застрелить самого себя.

— Зачем же себя убивать? — удивился Юра.

— Зачем? — взгляд его застыл, будто о чём-то вспомнил. — Попасть в руки к фашистам куда страшнее, чем умереть. — На его лице появилась гримаса отвращения.

Когда они вернулись в отряд с трофеями, Василь Ефимович всех похвалил и сказал:

— Отнесите всё Сашку Бойко, пусть проверит и приведёт оружие в порядок, — а Юру одобрительно хлопнул по плечу. — Молодец, первое серьёзное задание ты выполнил.

Юра зардел от похвалы.

— После Бойко все трое ступайте к Ольге Васильевне. У хозяйки к вам есть поручение, — приказал Бортич.

Юные партизаны гордые пошли выполнять новый приказ. Они как-то быстро сошлись, и трудности, которыми была полна лесная жизнь, переносились легче.

Был тёплый осенний вечер, напоенный ароматом лесной хвои и нежеланием знать, что скоро придёт колючая холодная зима.

Юра был рад на кухне повидать Андрея. А тот потихоньку шепнул товарищу:

— Юр, спроси у командира, надолго я здесь.

— Ладно, — пообещал он, — спрошу.

В землянку с охапкой дров вошла Даша, бесшумно положив поленья, стала подбрасывать их в печь. Яркие языки огня весело заиграли на серьёзном лице девушки. Юра, показывая глазами, тихонько спросил у Андрея.

— Кто это?

— Дочка Ольги Васильевны, Даша, — так же тихо ответил Андрей.

— А что, она дрова сама рубит?

— Иногда она, иногда я, иногда сама хозяйка, — по-мальчишески хмыкнул. — Она добрая, но сердитая.

А недалеко от входа на кухню, дожидаясь Ольгу Васильевну, скучали Егор и Степан.

— Куда же она пропала? — озабоченно пробормотал Степан, глядя на ручные часы.

Егор заметил это и ошарашенно, с удивлением посмотрел на товарища.

— Стёпа! Откуда у тебя часы? — его стало разжигать любопытство.

Степан сделал вид, что ничего особенного не произошло.

— Откуда, откуда… От верблюда, — вяло попытался отшутиться он.

— А ну покажи.

Степан неохотно засучил рукав, показывая часы. Егор впился глазами в циферблат.

— Ух ты, какие. Это ты у фашиста снял, когда мы оружие собирали? — сразу догадался Егор.

— Да ладно тебе, — удрученно глядя перед собой, поёжился Степан.

— Это же мародёрство! Бортич узнает — по головке не погладит.

— Я знаю, — он виновато опустил голову. — А ты не говори ему, ладно?

— Как же ты мог? И молчал… Бесшабашный ты человек, — от этой мысли ему стало тоскливо.

— Егор! — умоляюще затараторил Степан. — Он лежит, гад, мордой в траву, а руками размахнулся, будто хочет заграбастать всю землю… Такая злость накатила… А на руке — часы. Они так на солнышке сверкали! Ну я и подумал: «Зачем они ему? Его фашистское время закончилось…». Ну… я… и… — Стёпа запнулся.

Но тут подошла Ольга Васильевна.

— Чего ждёте, ребятки? — по-доброму улыбаясь, спросила она.

Из землянки вышли Юра и Андрей.

— Нам Василь Ефимович сказал, что у вас какое-то поручение к нам, — выступил вперёд Егор.

— А-а… да-да. Поручение простое, — сказала хозяйка. — Скоро зима. Она будет суровая и, может быть, голодная, — улыбка её пропала с лица, — поэтому надо сделать запасы. Пока ещё можно. Я попрошу вас, ребятки, набрать побольше грибов, а мы с Дашей их засушим. И, конечно, наберите ягод: брусники, черники, голубики… Сейчас ягод в лесу полно. А зимой всё это ой как пригодится.

Грибов и ягод действительно было много, и ребята несколько дней приносили полные корзины. Андрей тоже с удовольствием включился в этот процесс. Уж больно не хотелось ему находиться на кухне.

Юра старался первым появиться с грибами на кухне в тайной надежде увидеть Дашу. Иногда ему это удавалось, и он смущённо передавал ей корзину. А Даша — ничего ей не оставалось — порозовев, улыбалась, опускала длинные ресницы и, аккуратно разбирая грибы, удивлялась, как много грибов и какие они хорошие. Отчего сердце у Юры начинало сильно стучать.

Партизанский отряд пополнялся очень быстро. Приходили и приезжали на своих повозках люди из ближних и дальних деревень: мужчины и женщины со своим небогатым скарбом, бежавшие от оккупантов. Приходили и военные, вышедшие из окружения.

В отряде появился молодой лейтенант Павел Бычков с двумя рядовыми красноармейцами Олегом Бусыгиным и Федей Чавкиным. Вид у них был измождённый. Лейтенант был ранен в голову, а главное, у них не было оружия. Тимофей Стрига не раздумывая определил, что это дезертиры, и их надо расстрелять, как предателей. Но мудрый Василь Ефимович отдал распоряжение Ивану Сегелю обработать раны у бойцов, накормить и дать выспаться, а там видно будет.

На другой день командир усадил вновь появившихся за стол возле штабной землянки и задал вопрос, как они оказались в лесу?

Лейтенант подробно рассказал, что, когда наши части отступали на восток, ему, как командиру взвода, и его бойцам приказали прикрыть на шоссе отступающий артиллерийский полк. Задание он выполнил, полк отступил без потерь, но сам был ранен. К концу боя в живых осталось трое вместе с ним. Они отстреливались, но патроны закончились, и им пришлось идти на восток в сторону магистрали. Отступая, потеряли оружие. В лесу бродили несколько дней. У него сохранился только командирский пистолет.

Бортич вежливо и внимательно слушал рассказ лейтенанта, незаметно рассматривал и изучал военных. К концу рассказа спросил:

— Хорошо отдохнули?

— Спасибо! Я, кажется, никогда так крепко не спал, на еловых ветках под шинелью спалось спокойно, как дома, — за троих ответил лейтенант.

— Что думаете делать?

— Не знаю. Наши далеко ушли… Где их искать?.. Не знаю, — неопределённо сказал Бычков.

— А сами-то откуда будете? — Бортич посмотрел на Бусыгина.

— Я из Воронежа. До армии на заводе работал, слесарем. В армию взяли весной…

— А я из-под Сталинграда, жил на станции Сарепта, а работал путевым обходчиком на железной дороге, — резво доложил Федя Чавкин.

— Как же вы оружие потеряли? — во взгляде Бортича появилась жесткость.

— Я и сам не знаю как, — удивляясь сам себе, сказал Федя и вопросительно посмотрел на Бусыгина. — Немцы раскалашматили нашу часть. Мы бежали в укрытие, а они поливали нас из миномётов. Еле добежали до леса…

— А рядовой Бусыгин сбивчиво, подавленным голосом, подхватил:

— Когда оторвались от немцев, мне хотелось перекреститься, но вспомнил, что на политзанятиях говорили — бога нет.

Бортич едва заметно усмехнулся.

— А когда огляделись — винтовок-то и нема, — потерянно развел руки Федя. — Ну, мы не оглядываясь в лес ушли.

— Если бы в лес не ушли, нам попросту была бы хана, — с отчаянием в голосе сказал Олег Бусыгин.

— Жалко, конечно, что потеряли. С оружием спокойнее, — откровенно заметил Федя, не поднимая головы.

Слушая солдат, Бортич их не осуждал. В этой огненной мясорубке случиться может самое невероятное. Ему подумалось: «У каждого солдата своя война. Они спасали свои жизни, как могли».

— Я вас попрошу вот о чём, — командир бросил долгий внимательный взгляд на военных и негромко сказал: — Наши ребята подобрали на месте боя несколько автоматов и винтовок. Они были засыпаны землёй, намоченные дождями, в общем, надо привести оружие в боевую готовность, — по взгляду Бусыгин и Чавкин поняли, что это относится к ним. — Помогите нам, подойдите к Саше Бойко и вместе посмотрите, что надо сделать для этого. Вы же армейцы.

— Хорошо, — согласился Бусыгин. И они с Федей отправились искать Бойко.

Бычков, догадываясь, что командир хочет с ним продолжить беседу, остался сидеть. Его не пошатывало, как вчера, голова была перевязана, не болела, и говорить он мог не боясь, что рана даст о себе знать. Но думы его уносились за линию фронта.

— Лейтенант, что думаете делать? — с интересом спросил Бортич.

— Да надо бы к своим пробираться.

— Это сейчас не получится, — уверенно сказал командир. — Фронт ушел далеко. Кругом немцы.

— Понимаю, — вздохнул Бычков. — Мы у них в тылу застряли.

— Лейтенант, — доверительно произнёс Василь Ефимович, — я поделюсь своими мыслями. — Он стал говорить чуть тише, приблизившись к лейтенанту. — Отсиживаться в тылу у немцев мы не намерены. У нас уже довольно большой отряд. Но оружия мало. Есть даже охотничьи ружья. А с ними… на зайцев только ходить… У нас с одной стороны леса железнодорожная ветка, идущая от городского узла, а с другой стороны — шоссейная дорога, соединяющая город с действующей немецкой армией. По железке идёт вооружение, тяжелая техника, а по шоссе — грузовики с продуктами, медикаментами, живой силой… Нам необходимо взять под контроль эти артерии. Для этого, конечно, надо иметь оружие, взрывчатку, динамит…

— А у вас ни того, ни другого, ни третьего, — догадался лейтенант.

— В этом всё и дело, — грустно сказал Бортич. Он вздохнул, посмотрел куда-то в сторону, будто спрашивая себя «что делать?», и с надеждой ещё тише произнёс: — Нам нужно создать крепкую разведывательно- диверсионную группу, человек из пятнадцати. В отряде есть военные — окруженцы. Люди, по-моему, надёжные. Ну и местные, хорошо знающие округу, — он с усталым и напряженным выражением лица глянул в глаза лейтенанту: эта мысль не давала покоя командиру. — У меня к вам предложение… Присмотритесь к людям, поговорите с ними, не выдавая нашего замысла, отберите подходящих и предложите их мне, — совпадут ли наши взгляды — и вместе тогда решим, подойдут они для этого или нет. — Бортич с надеждой смотрел на лейтенанта. — А вы возглавите эту группу.

Бычков, слушая с большим вниманием командира, подумал: «Обидно, конечно, переходить из регулярной армии в партизаны, но линия фронта отодвинулась на восток, к своим попасть нельзя. А он предлагает толковый вариант. Здесь можно открыть негласный партизанский фронт».

— Ладно, — не долго размышляя согласился лейтенант, — в этих условиях, я думаю, ваше решение разумное. Но чтобы ближе познакомиться с людьми, мне надо дня два. Впрочем, одного я могу уже сейчас предложить.

— Это кого?

— Рядового Бусыгина. Если бы не он, я бы попал в плен, — он сглотнул комок в горле. — Когда мы втроём под обстрелом уходили от немцев, а там была та ещё петрушка, раздался взрыв. Я услышал, будто кто-то громко крыльями хлопает, а это — острый удар в голову. Больше ничего не помню… Я был ранен и потерял сознание. Они могли бы просто оставить меня в кустах. Но Олег подхватил, — лейтенант хмыкнул себе под нос, — эту тушу… и тащил на себе до леса. Там я очухался, и всё обошлось… Он надёжный.

— Вам решать этот вопрос. Я вам почему-то верю.


Юре Лагутину покоя не давали Дашины длинные ресницы. Он старался найти повод, чтобы заглянуть на отрядную кухню: то попить, то попросить наполнить фляжку чаем, то навестить друга, то наколоть дрова. Даша на крепкого парня реагировала спокойно. А вот Ольга Васильевна не одобряла Юркины заходы также, как и лохматого Егора.

Как-то раз, когда Юра за кухней колол дрова, к нему подошел человек с перевязанной головой в линялой, потерявшей свой цвет гимнастёрке. Он долго наблюдал, как Юра ловко, с силой орудовал топором, бил по поленьям, потом спросил:

— Как тебя зовут, парень?

Юрка вытер пот со лба, воткнул топор в бревно и размеренно ответил:

— Меня зовут Юра… Лагутин Юра… А вы кто?

— Я лейтенант Красной армии Бычков.

— Лейтенант? — удивился Юра. — А чего же вы не в действующей армии?

— Ну это долго рассказывать… А как ты здесь оказался?

Юра неторопливо взял топор, установил полено, чтобы разрубить его, настороженно посмотрел на лейтенанта:

— Это долго рассказывать, — не растерялся он.

Лейтенант понимающе раскатисто хохотнул.

К ним подошел Андрей и неохотно стал собирать наколотые дрова в охапку. Чем дольше он служил на кухне, тем сильнее чувствовал неудовлетворённость своего пребывания в отряде. Обида за маму, страх за сестрёнку не покидали его сознание. Он спросил у друга:

— Юр, ты разговаривал с командиром?

— Нет ещё. Но при случае обязательно поговорю. Я помню.

Такой ответ не понравился Андрею. Он, собрав в охапку дрова, обиженно фыркнул:

— Хватит на сегодня. Завтра приходи, — с охапкой дров он ушел на кухню.

— Это твой братишка? — поинтересовался Бычков.

— Нет. Это мой сосед по городу.

— Понятно, значит, вы городские?

Естественность этого человека, открытое, доброжелательное лицо располагали к откровенному разговору. Что-то подсказывало Юре, что лейтенант вызывает у него доверие, и что завязал разговор он не просто так, от нечего делать. И он рассказал, что случилось с родителями Андрея, с его сестрёнкой и почему они решили податься в лес к партизанам.

— Значит, пришли в отряд, чтобы от немцев спрятаться?

— Нет… Пришли, чтобы воевать, — и он с силой разрубил полено, вложив в этот удар силу убеждения. Затем словам лейтенанта или своим мыслям озабоченно произнёс: — В армию-то не взяли, потому что в военкомате сказали, мол, приходи через два месяца, когда восемнадцать стукнет. А мне только вчера стукнуло. А армия уже далеко. Так что… — Юрка в сердцах бросил топор на землю.

Лейтенант Бычков вёл «задушевный» разговор в отряде не только с Юрой. Для того чтобы быть разведчиком, да ещё диверсантом, он присматривался к людям, молча, не обижая оценивал их моральное, физическое состояние и отмечал, как сам говорил: «силу духа». Шутя, сам себе определил — это должны быть как СССР, то есть сильные, смелые, смекалистые ребята.

— Вы уже воевали? — осторожно спросил Юра.

— Ещё как, — сдержанно произнёс он. И через паузу, как бы между прочим спросил: — А ты в разведку пошел бы? — неуловимый намёк прорезался в его голосе.

— Конечно! — вырвалось у Юры. — Не дразните меня, — недоверчивая улыбка скользнула на его лице. — Конечно, пошел бы.

В разговоре с Юрой Бычков убедился в правильности своего выбора.

На этом они и поладили.

Почти все кандидатуры, предложенные лейтенантом, были одобрены командиром. А о Тимофее Бычков сказал, что такой сильный человек очень нужен в группе: он счёты сводит не только с фашистами, но и с войной. Только три человека вызвали сомнение у Бортича — это Юра, Егор и Степан.

— Уж больно они молоды, — сказал Василь Ефимович. — Война ведь не игра, сам понимаешь, а свирепая действительность… Справятся ли они?

Он сказал это с серьёзной озабоченностью, как будто что-то притупилось у него в груди. Не о том «справятся ли они» думал он, а о том, что война заставляет взрослеть юношей за один день, за один час и принимать жизненно важные решения в одиночку. В нём заговорил заботливый школьный учитель.

— Духом они крепкие, это главное! — горячо защищал их Бычков.

— Беречь надо таких ребят…Беречь, — лицо его сделалось серым.

Всё-таки лейтенант с трудом, но уговорил Бортича включить всех троих ребят в состав группы разведки. Они согласовали план действия, предложенный Бычковым.

Два дня подряд участники должны уходить в глухой лес для пристрелки выданного оружия и для занятий по осмыслению своей задачи. После этого группа может начинать действовать.

Командир согласился с планом лейтенанта. Перед тем как действовать, в командирской штаб-землянке собрали всю группу. Бортич и Бычков чётко объяснили задачу каждого члена группы. Вопросы никто не задавал. Только Юра, воодушевлённый тем, что теперь является участником группы разведки, наивно спросил:

— А стрелять только по команде?

На этот вопрос лейтенант сдержанно, но сурово ответил:

— А мозги для чего даны человеку? — и не дожидаясь пояснил свои слова: — Правильно, чтобы думать. — Его взгляд стал жестким.

Юра понял, что вопрос был лишним.

Раннее осеннее утро с запахом близких холодов застало разведгруппу Бычкова в пути к дороге, ведущей от города к деревне Жарцы. Три партизанские подводы, покрытые рогожей, тихо остановились, не доезжая густого орешника. Ездовые остались у подвод, остальные вышли из леса. Перед ними серой лентой извивалась пыльная дорога. По партизанским сведениям, в деревне располагался большой немецкий гарнизон. Фашисты постоянно на грузовиках из городских складов подвозили туда продовольствие и боеприпасы. Поэтому и решили первую боевую операцию разведгруппы провести именно на этом участке.

Вся группа быстро заняла исходные позиции, оговорённые заранее в штабе. Бычков с гранатами залёг совсем близко к дороге за большим кустом — отсюда она хорошо просматривалась. Слева от дороги, метрах в пятидесяти, под лохматой елью, спрятался Бусыгин. Он получил задание держать под прицелом шофёра в кабине. Лейтенант ещё с довоенных учений знал, что Бусыгин хороший стрелок и был отличником по стрельбе. А две группы расположились так, чтобы ударить по машине с тыла: Юра, Егор и Тимофей с пулемётом Дегтярёва, по одну сторону дороги, в кустах, а по другую — Никита Шукан — окруженец, Федя Чавкин и Степан.

Время текло медленно, партизанам осталось только ждать.

Юра в ожидании сигнала лейтенанта лежал плотно прижавшись к сухой колючей траве. Для него наступили суровые минуты жизни. Перед первым боем тревога охватила его холодным потом. Мокрыми от волнения руками он сжимал металл автомата. Юра ощущал в себе, что лёжа в засаде, преодолевая внутренний страх, он становится настоящим партизаном. Но в голове лихорадочным молоточком стучала мысль, что страх — это его враг наравне с фашизмом. Он позавидовал Егору, который, как ему казалось, ничего не боялся, отличался терпением, отвагой и смелостью.

Зачастил мелкий холодный осенний дождь. Юра поёживался и с беспокойством поглядывал из укрытия на своих товарищей. Они тоже под кустами терпели эту непогоду.

Вдруг послышался шум мотора. Юра напрягся, прижался щекой к трофейному «шмайссеру». На дороге появился мотоциклист. Он не входил в планы партизан, поэтому фашисты спокойно проехали мимо замаскированного лейтенанта и скрылись за поворотом.

Стало вечереть. Сквозь пространство сизого цвета на дороге тёмным пятном появился кургузый фиат. Кузов его был накрыт брезентом. Грузовик, покачиваясь и объезжая колдобины, оставшиеся от снарядов, приближался к тому месту, где толково была организованна засада. Из своего укрытия Егор радостно громко зашептал:

— Едут гады, едут!

Немецкая машина приближалась аккурат к зоне обстрела. Лейтенант, лёжа в кустах, спокойно разогнул у гранаты усики, предохраняющие чеку, и просунул указательный палец в кольцо. Как только фиат подъехал на расстояние броска, он метнул гранату под колёса грузовика. От взрыва машина словно подпрыгнула на месте и встала. В ту же секунду прозвучал выстрел Бусыгина — шофёр был убит. Из кабины выскочил испуганный худощавый офицер, пытаясь судорожно выхватить из кобуры пистолет. Но он не успел это сделать — его настигла пуля лейтенанта.

В это время из кузова, из-под брезента, через борт со зверской поспешностью стали выпрыгивать солдаты. Но тут вступил в разговор пулемёт Тимофея. Нажав на спусковой крючок, он мстительно приговаривал: — Вот вам, скоты, получайте! — Он не экономил патроны, хотя приказ от Бычкова получил.

Немцы, прыгая из машины, попадали с двух сторон под свинцовый ливень и падали на землю уже трупами. Толстый фашист неуклюже замешкался у бортика. Палец у Юры лежал на курке… Трудно вот так пристрелить человека, но он прицелился и угодил в толстяка. Немец мешком свалился на дорогу. Когда Юра подбежал к нему, то никак не мог поверить, что это он убил человека. Из-под фашиста на пыльную дорогу текла чёрная кровь… Юра отошел в сторонку. Его стало тошнить…

К мёртвому офицеру подскочил Бычков, взял кобуру с «вальтером», пощупал карманы фрица, вытащил два магазина. Подоспевшие партизаны откинули задний борт грузовика и под брезентом обнаружили ящики, коробки, мешки. У грузовика на дороге валялись фашисты с испуганными искаженными лицами. Серая пыль впитывала кровь, как промокашка. Толстый фашист лежал, запрокинув голову, его глаза застыли, упершись в серое небо. Бычков приказал Тимофею собрать оружие.

— А куда трупы деть? — пробасил он.

— Пусть лежат. Приедут немцы, увидят, может, подумают, что они будут такими же.

Всё, что было в кузове грузовика, партизаны быстро перенесли на ожидающие подводы. В загустевших сумерках застоявшиеся лошади резво рванули с места.

Сидя на трясучей телеге, у Юры, перед глазами маячил труп убитого фашиста. Облокотившись на мягкий мешок, он думал: «Жил человек и нет человека. А там, в Германии, наверное, у него семья, дети ждут, мечтают, что вот вернётся отец с победой, они будут рады… Нет… Не вернётся… Потому что отец с автоматом пришел на нашу землю и принёс горе…».

Покачиваясь на телеге, он мысленно торопил лошадей: «Скорей, скорей в лагерь!»

По отряду быстро разлетелся слух о том, что партизаны вернулись не с пустыми руками, а с большими трофеями. В лагерь доставили несколько ящиков патронов, гранат, два пулемёта, снаряжение, продовольствие и медикаменты. Дружно разгружая трофеи, Юра почувствовал, как споро все делают одно дело, все преданы одной цели и все готовы подставить плечо друг другу. А главное, он понял, что это боевой коллектив.

Бортич в штабе поблагодарил всю группу.

— Главное, что всё обошлось без потерь, — сказал он, затем с серьёзной сосредоточенностью на лице сухо произнёс: — Но впереди у нас большая работа.

На другой день Юра направился на кухню к Андрею, чтобы поделиться с ним о своём первом бое, желая показать, что страх ему нипочём. Но друга он не застал. В сумеречном свете землянки ему почудилось что-то необъяснимо сказочное — это была Даша. Он стоял перед ней — высокий, русоволосый, с ясными карими глазами. Посереди кухонного хозяйства Юра почувствовал в себе робкую смелость и спросил:

— А где Андрюха?

Даша не сразу ответила. Светлая, туго сплетённая коса метнулась на её плече, она чему-то еле заметно улыбнулась, потом тихо, почти шепотом, с волнением в голосе спросила:

— Страшно было? — в её словах таилось что-то скрытое.

Юра хорошо видел тонкое лицо, освещённое керосиновой лампой. Он подумал, что её интересует страшно ли было ему лично во вчерашнем бою.

— Так себе, — неопределённо пожал плечами он.

— А вот Василь Ефимович волновался, — с внезапной теплотой в голосе сообщила она. И, стеснительно поправив вязанную кофточку, добавила: — И о тебе тоже… говорил. Тебя ведь зовут Юра Лагутин, да?

— Откуда ты знаешь? — приятно удивился Юра. Его сдерживала стыдливость первой встречи. Но подаренный природой грудной голос Даши, немного растянутая речь располагали к разговору.

— Он приходил к нам на кухню и говорил об этом маме, — ответила она, вздохнув. — Он ведь был директором школы, где я училась.

— Да-а?! Как интересно, — оживился Юра. — Удалось школу закончить?

Юра был поглощён вниманием девушки, забыв зачем пришел на кухню.

— Не удалось, — её темные длинные ресницы задрожали, — перешла в десятый… А тут война, — доверчиво произнесла она. — В школе я любила химию и биологию. А вообще мечтала, и мама меня поддерживала, после школы поехать учиться на агронома или на врача.

— Ух ты! А куда? В Минск, наверное? — нетерпеливо спросил Юра.

— Ну конечно… А куда же ещё? — с тихой усмешкой печальной несбыточности сказала она. Ему показалось, что в ней была какая-то тайна.

А девичья интуиция подсказывала ей, что этот плечистый, с ладной фигурой парень заходил на кухню не просто так, не только к своему другу или нарубить дров, но и по другой причине. Она тогда ловила боковым зрением его внимание на себе, а сама даже робела смотреть в его сторону. В присутствии строгой мамы, она этого делать не могла. Ольга Васильевна оберегала любимую дочку и всячески пресекала все контакты.

— А я хотел в лётное училище поступать, — откровенно признался Юра. Он впервые в открытую поделился тайной своей личной жизни. — Но… вот… немцы помешали. — Юра замялся, хотел ещё рассказать, почему его не взяли в армию, но не решился.

Неудавшаяся мечта объединяла и скрашивала их отношение.

Юра был рад этой нежданной встрече, ему хотелось продлить её и поговорить о чём-нибудь ещё, объединяя общие интересы. Думы его летали как птицы. Его охватило странное ощущение, будто их общение, пронизанное юной чистотой, может внезапно прерваться с приходом постороннего.

И он неожиданно для себя сказал слова, будто они вырвались у него из груди, сказал то, что мучило его и не давало покоя:

— Ты знаешь, я убил человека, — осторожно признался он изменившимся голосом.

— Ты убил фашиста? — чуть слышно, с неподдельным удивлением переспросила Даша. И то ли с испугом, то ли с восхищением стала смотреть на него странными глазами.

— Ну да, — сказал Юра, и у него задержалось дыхание в ожидании, что она на это скажет.

— А ей показалось, что ему никто не страшен. Это её пугало и привлекало одновременно.

— А я такая трусиха, — тихо сказала она, вроде бы в укор себе.

— Я был сам не свой, когда немец свалился на землю, — Юра словно бы оправдывался перед ней, чувствуя себя виноватым. — Но ведь война же! — Он смотрел на неё с юношеской надеждой, что она поймёт его. Он не ведал, что творилось в её душе.

В мирное время жизнь Даши виделась беззаботной: было много добра, уверенность в незатейливые счастливые дали — хорошие и чистые, которые никогда и никуда не уйдут, и ей казалось, что так будет всегда. С приходом немцев её жизнь изменилась в корне. На её глазах убили соседей. Она не верила, что они убиты. Добрые внимательные люди ещё утром были живыми, и она называла их по имени. Фашисты по-зверски убили любимую собаку. Родную деревню каратели спалили дотла. Девчат немцы стали отбирать для отправки в Германию. Её охватила ненависть к фашистам.

— Из-за войны моя мечта никогда не сбудется, — подавленным голосом безнадёжно произнесла Даша и с обидой отвернулась.

Обиду за утерянную мечту Даша хоронила глубоко в себе, но неожиданно, находясь рядом с сильным парнем, это желание вышло наружу, и одолеть её у девушки не было сил.

— Чтобы нас не угнали в Германию, мы с мамой ночью убежали к своим, в лес, — с отчаянием прошептала она, глотая слёзы. Её пробила мелкая дрожь. Не в силах сдерживать себя и стыдясь этого, закрыла лицо руками.

Юра слегка растерялся, его охватил святой трепет, он подошел к ней поближе, испытывая чувство молчаливой близости, а сердце вдруг заколотилось, отдаваясь в висках.

— Да будет тебе плакать, — и вдруг у него возникло смутное чувство понимания её обиды. — Моя мечта тоже, наверное, не сбудется.

Он осторожно положил ладони на её вздрагивающие плечи. А в голове толкалась мысль: «Как успокоить её?» Даша, ало краснея, всхлипывая, не отстранила его.

— А ты знаешь, у Андрея маму угнали в Германию.

— Да-а?! — испуганно удивилась она. — Ничего себе.

— А маленькую сестрёнку немцы в детский дом отправили.

Даша с брезгливой интонацией, почти жалобно проговорила:

— Когда же прогонят этих фашистов?

Её слова словно застряли в его сознании. Он переменился в лице.

— Никто их прогонять не будет, — с твёрдой уверенностью сказал он. — Фашистов будут просто уничтожать, как самое большое зло.

Он вообразил, что будет жестоко мстить гитлеровцам за её утраченную мечту, и за свою тоже, за Андрюхину маму и его сестрёнку.

Юра только сейчас осознал, что крепко держит Дашу за плечи, и она не пытается отстраниться. Он почувствовал восторженное удивление перед непостижимой тайной человеческого единения.

Юра в смущении опустил руки. А Даша кончиком рукава стала вытирать глаза.

В землянку стремительно вошел Егор — даже не вошел, а ворвался. Он был взволнован. Но увидев Дашу, у которой ещё не высохли слёзы, оторопел.

— Ты чего ревёшь?

Даша, сгорая от стыда, ни слова не говоря, выбежала из кухни.

— Это из-за тебя она плакала?! — Егор с упрёком набросился на Юру.

— Ты что, спятил? — отступая, заговорил он.

— А кто ещё? Я же видел у неё слёзы, — Егор смотрел на Юру холодно и презрительно, готовый ударить его.

Это покоробило Юру; что-то нехорошее шевельнулось у него в груди.

— Она заплакала от того, что война её мечту сломала! — он не хотел признавать своё бессилие. — Вот она и … — он сделал скорбное лицо.

— Смотри, христосик, — с лёгкой угрозой сказал Егор.

Свет от тусклой керосиновой лампы недобро метался в его глазах. Сверху из-за наката доносился шум обступивших землянку деревьев.

— Я не хочу, чтобы она плакала, — уже не так злобясь сказал Егор.

Юра глубоко, озабоченно вздохнул и развёл руками.

— Я тоже не хочу.

Егор ответил на Юркин вздох.

— Ладно… — спохватившись спросил: — А где Андрей?

— Я тоже к нему пришел, а его нет. Зачем он тебе?

— Бортич приказал разыскать его.

— Зачем?

— Откуда я знаю. Приказ есть приказ, — и он выскочил из землянки так же быстро, как и вошел.

Командиру отряда поступили сведения о том, что немцы на железнодорожном узле в городе принимают бронетехнику, орудия, боеприпасы и всё это готовят к отправке на фронт. Но эти сведения необходимо было проверить. По этому случаю командир вызвал к себе начальника разведгруппы Бычкова.

— Надо узнать по каким дорогам вся эта техника будет отправлена на передовую для подкрепления вражеских войск, и желательно уничтожить её, — с глубокой озабоченностью сказал командир.

Бычков задумался. Посылать в город разведчика, где полно немецких патрулей, рискованно. Облавы в городе бывают часто, и подозрительных лиц хватают регулярно. Особенно это делать любят полицаи. Они хотят всячески выслужиться перед своими хозяевами.

— Я думаю, Василь Ефимович, надо послать такого человека, который бы меньше всего привлекал к себе внимание.

— Правильно говоришь, — сразу согласился командир, и его живые глаза стали более внимательными. — Кого предлагаешь?

— Я тут в отряде приметил одного смышлёного паренька.

— Это кого же? Уж не Андрея ли Макарова?

— Да, его.

— Нет, Паша… Втягивать детей в опасное дело нельзя. Мы себе этого никогда не простим.

— Сразу видно, что в вас прочно сидит школьный учитель. Но, Василь Ефимович, война по возрасту никому не делает скидку, а подросток под видом попрошайки может проникнуть туда, куда взрослому доступа нет.

Бортич с внутренним волнением слушал лейтенанта, и его стало мучить противоестественное чувство чего-то страшного, того, чего не бывает в нормальной мирной жизни. По душе полоснуло холодом от этой вынужденной безысходности, нелепицы.

— Ты прав, Паша, — с некоторым упрёком, сквозь стиснутые зубы сказал он. — Понимаю, что идёт смертельная схватка… Но дети есть дети…

Командир партизанского отряда замолчал. Он чувствовал на себе пронзительную вину и без всякой надежды, сдвинув брови, чтобы не показать расстройство своё, стал нервно раскуривать козью ножку… Может быть, в эту минуту он вспомнил о своих детях, которые остались на оккупированной зоне.

— Так-то оно так, Василь Ефимович, но ведь война — это ещё кто кого перехитрит, — и Бычков убеждённо добавил: — Надо рисковать. Маленьких на войне не бывает.

Дверь, обитая войлоком, отворилась и в землянку вошел раскрасневшийся Андрей. Ему было невдомёк, зачем вызвали в штаб.

— Здравствуйте, Василь Ефимович, — бойко по-ученически поздоровался он. — Вызывали?

— Это не я вызывал, а начальник разведгруппы, — кивнул он в сторону лейтенанта.

— Ну как ты там, на кухне? — лукаво прищурился Бычков. — Справляешься?

— А чего там хитрого-то? — понуро буркнул Андрей, приняв его слова за насмешку. — Конечно, справляюсь.

— Ну, это по-разному бывает, — Бычков еле заметно улыбнулся. — На кухне тоже надо иметь сноровку.

Андрей пытался понять: «Куда это он гнёт? Причём здесь кухня?»

— Одним словом, — лейтенант резко поменял тон разговора, — Андрей, мы хотим тебя определить в разведку. Скажи честно, ты не боишься, согласен? — Он сделал продуманную паузу.

У мальчишки от неожиданности перехватило дыхание и радостно забилось сердце.

— Конечно, согласен! — вырвалось у него. Андрей застыдился своей радости. Он не мигая смотрел на Бортича.

Лицо командира стало твёрдым, взгляд пристальным. Он, как школьный учитель, увидел в нём человека, в душе которого поместилась маленькая вселенная. Василь Ефимович не хотел примешивать серьёзность обстоятельства к равнодушию. Понизив голос, сказал:

— Андрюша, смотри, это дело серьёзное, война — не детская игра в приключение, — Бортич предупреждающе смотрел на него ожидая ответа.

— Да всё я понимаю, — мальчишка расцвёл улыбкой.

— Тогда слушай и запоминай, — учащённо заговорил Бычков. — Времени у нас на раскачку нет. Твоё задание будет таким… Надо под видом попрошайки проникнуть в город и на железнодорожном узле узнать, много ли там военной техники, какая она, в каком состоянии, когда собираются отправлять. Для этого хорошо бы узнать график отправления составов.

Мальчик слушал молча, с пониманием кивал головой, а когда Бычков закончил, сказал:

— Наша школа была недалеко от станции. Я этот район знаю.

— Это хорошо, — вступил в разговор Бортич. В его голосе послышалась заботливая интонация, — Но знать мало. Надо включить воображение. Для этого, сынок, старайся не попадать на глаза немцам. Если схватят, не тушуйся — говори, что ты сирота из деревни, дом сожгли, маму угнали в Германию, отец умер ещё до войны, а ты ходишь и просишь милостыню, чтобы не умереть с голоду. Плач, чтобы пожалели, — через паузу добавил: — Хотя фашисты никого не жалеют… Нацизм — это народная беда, — он с теплотой посмотрел на него. — До трассы пойдёте с Егором, дальше — один. В условленном месте он останется тебя ждать. — Василь Ефимович по-отцовски обнял мальчика, прижал к себе и мягко, но строго сказал: — Ты, Андрей, должен быть в конце дня в отряде.

Для немецкого командования городской железнодорожный узел являлся стратегическим объектом. Туда поступало вооружение, боеприпасы, продовольствие — всё то, что потом распределялось по разным направлениям для германской армии, поэтому он охранялся спецотрядом.

Андрей крадучись, обходя полицейские заставы, оказался в городе. Никем не замеченный, под видом нищего в заношенном старье, ходил он по мрачным обезлюдившим улицам. На плече для отвода глаз висела старенькая котомка с куском хлеба. Он прошел мимо разрушенного здания школы. Запахло знакомой угольной паровозной гарью. Он заметил, что у депо фашисты организовали склады военного снаряжения и продовольствия. Он подошел к площадке, куда до войны бегали из школы играть в футбол, огляделся, но из-за забора плохо просматривались железнодорожные пути. За площадкой находился невысокий заброшенный деревянный дом с разбитыми окнами. Он забрался на чердак, холодный ветер дул в пустом проёме слухового окна. Зато оттуда он увидел железнодорожные пути — все, как на ладони. Там стоял состав, в голове которого четыре пассажирских вагона, три товарных вагона, платформы с тупоносыми пушками, прикрытые камуфляжной сеткой, и три платформы с танками. Всего он насчитал семь вагонов и семнадцать платформ. А паровоза ещё не было. В товарные вагоны солдаты торопливо вкатывали снарядные ящики. Немецкий офицер, размахивая руками, подгонял их и что-то кричал. Вокруг эшелона было много немцев.

Неожиданно около дома Андрей сверху увидел немецкий патруль. Он немного струхнул и затаился. Но немцы, ничего не подозревая, прошли мимо. Он огляделся и увидел, что по другую сторону депо, за главным зданием, на площади, выстроились тягачи с орудиями. Вокруг них копошились, бегали какие-то люди — видимо, готовили к отправке. Андрей пересчитал тягачи.

Больше он ничего такого не заметил и решил возвращаться. Он слез с чердака и пошел в обратном направлении. Небо над городом потемнело от туч. Пока шел по улице, два раза на его пути встречались полицейские патрули. В чёрных мундирах с серыми обшлагами, серыми воротниками, в чёрных пилотках они по-хозяйски шагали по городу. Сосущее чувство страха возникло у него в груди. Ему дважды пришлось прятаться в подворотнях.

Незаметно, минуя городскую окраину, он вышел на луговину, а там в условленном месте в кустах орешника его поджидал Егор. Он, как чуткий зверь, повёл товарища хитрыми лесными тропами, и они быстро дошли до лагеря.

Андрей сразу направился в штаб к командиру. Кроме Бортича в штабе находились ещё несколько человек, среди них Бычков и Тимофей. Он громким мальчишеским голосом сказал:

— Василь Ефимович, я вернулся! Разрешите рассказать, что видел в городе? — совсем не по уставу сказал Андрей, когда переступил порог штаба. Вид у него был усталый, но вполне довольный.

За время, пока мальчик был на задании Бортич, переживая, осунулся. Он устало улыбнулся.

— Ну наконец-то! — с облегчением воскликнул командир.

Поначалу Андрей заволновался, подыскивая слова — с чего начать.

— Проходи, проходи, садись, — Бортич разгадал состояние мальчика. — Тимофей, сделай ему чай.

Тот быстро налил в кружку кипяток и поставил её перед Андреем. Все члены штаба с интересом приготовились слушать сообщение.

И Андрей, на одном дыхании рассказал всё, что видел в городе на железнодорожном узле. Бортич, обжигая пальцы, нервно уничтожал козью ножку, внимательно с одобрительным молчанием слушал разведчика. По окончанию доклада, сказал:

— Молодец! Спасибо за сведения.

Поняв похвалу командира по-своему, Андрей перевёл дух и выпалил:

— Но это не всё! — и несмотря на своё волнение, продолжил. — На площади за депо они готовят к отправке мощные тягачи, на больших грузовиках боеприпасы и ящики с продовольствием, — и с грустью в голосе закончил: — А школу нашу разбомбили. Где мы будем теперь учиться?

— Не волнуйся, школу твою после войны народ восстановит, — успокоил его командир. Голос у него был негромкий, уверенный. — Она будет ещё лучше… А пока иди отдыхай. Теперь мы знаем, что надо делать.

Андрей покинул штаб, но из его сознания не уходили слова командира: «Теперь мы знаем…» Они были наполнены каким-то тайным смыслом, отчего он испытывал гордость за причастность к великому делу. И, думая, что угадал в этом соображении, он почувствовал на душе лёгкость и свободу.

После ухода Андрея командир стал говорить вслух, словно советуясь.

— Сведения мы получили достоверные, — гася козью ножку, произнёс он. — Какие будут предложения?

— Вот видите, Василь Ефимович, вы тогда приняли правильное решение, послав в город Андрея Макарова, — с жаром сказал Бычков. — Результат-то положительный.

Командир не сразу ответил, его что-то сдерживало. И как бы оправдываясь, скорее себе, чем Бычкову, глухо сказал:

— В военное время дети взрослеют быстрее, чем в мирное время, — и, сдвинув густые брови, спросил: — У тебя, Паша, какие предложения будут?

— Я думаю, что ночью немцы не будут рисковать с выездом, а вот утром — да, — сказал Бычков.

Бортич достал из ящика карту-километровку, положил её на стол перед членами штаба. Лейтенант, глядя на карту, предположил:

— Тягачи они потянут на восток, по вылетной дороге, — он пальцем указал на карте путь гитлеровской техники. — По этой дороге отступал наш артиллерийский полк, а мой взвод отступление прикрывал. Там, я помню, на пятнадцатом километре был деревянный мост через неширокую, но довольно глубокую реку…

— Ты предлагаешь взорвать его? — перебивая лейтенанта пробасил Тимофей.

— Взорвать было бы хорошо, но у нас пока нечем.

Бортич раздумчиво протянул:

— Деревянный, деревянный… Через реку… Та-ак…

И к нему неожиданно пришло решение этой ситуации. Он пытливо посмотрел на Бычкова.

— Паша, а что если твои ребята проберутся к мосту и подпилят сваи, а? Тогда, тяжелые тягачи сами разрушат его.

— Правильно! — сразу согласился лейтенант. — Как же я мог не догадаться? Только сваи надо подпилить с одной стороны моста, чтобы тягачи проехали немного и в конце рухнули.

Все с этим согласились.

Бортич приказал Тимофею взять в обозе пилы и вместе с Егором, Степаном и Юрой в ночь немедленно отправляться на задание. А лейтенант посоветовал ему подойти к мосту со стороны леса, убедиться, что охраны нет, и пилить сваи под углом сорок пять градусов, но не до конца — оставлять хотя бы одну треть.

Тимофей, не умея задавать лишних вопросов, согласно кивнул головой и мигом скрылся за войлочной дверью.

— Вот эшелон придётся пропустить, а жаль, — безнадёжно сказал командир.

— Да, железные рельсы пилой не отпилишь, — с досадой произнёс Никита Шукан. — И взрывчатки нет…

— Взрывчатки нет, но есть человек, который знает, как разобрать путь, — сдержанно сказал Бычков.

Бортич недоверчиво посмотрел на него.

— Это кто?

— Федя Чавкин.

— А-а, возможно. Он же путеец из-под Сталинграда, со станции Сарепта, ему это знакомо.

— Василь Ефимович! Разрешите попробовать этот вариант, — умные светло-серые глаза лейтенанта засветились хитрым блеском. — Мы малой группой прямо сейчас готовы двинуться и выполнить ваш приказ. — По- военному отчеканил он.

— Ну ты горячий парень, — Бортич, подумав, посмотрел на лейтенанта. Какая-то загадочная улыбка, а может, просто загадочное выражение появилось на его лице. — Разрешаю, — коротко и жестко сказал он.

Вторая группа разведчиков Бычкова вышла из лагеря поздно вечером. Время подгадали так, чтобы у железной дороги быть к концу ночи.


Для Бортича время тянулось медленно. Он волновался за людей, ушедших на задание. И в той, и в другой группе были молодые ребята, рисковать ими не хотелось, но война не оставляла выбора.

На другой день наконец-то обе группы вернулись в отряд — воодушевлённые и с хорошим настроением.

Бычков доложил командиру, что они с Федей решили выбрать участок на изгибе полотна и с высокой насыпью. Под умелым руководством путейца Чавкина, они развинтили гайки крепления рельсов, выдернули шпалы, и путь был разобран.

На виду у партизан, утренний железнодорожный состав с военной техникой и фашистами полетел под откос: платформы с танками, пушками, громоздясь друг на друга, с высоты насыпи давили пассажирские вагоны с гитлеровцами.

А радостный Тимофей Стрига рассказал, что они с Егором, Юрой и Степаном под покровом ночи подпилили сваи у моста, отошли метров на двести и, дожидаясь результата, схоронились в густой чаще леса. Вскоре на дороге, за рекой, в которую макает свои лохмотья нервный туман, появилась, как привидение, транспортная колонна. Первый мощный тягач доехал до середины моста, сваи разъехались, и тягач с грохотом рухнул в реку, увлекая за собой огромный прицеп. На мосту образовалась давка. Остальная колонна встала. Немецкий офицер так орал во всю глотку, что даже им в укрытии было слышно. Теперь восстанавливать мост будут дня три.

Командир партизанского отряда поблагодарил всех участников операции и сказал:

— В дальнейшем нам надо постоянно разрушать мосты и дороги, по которым будут двигаться на восток гитлеровские войска и техника, — он замолчал и, казалось, о чём-то задумался, потом продолжил: — Каждую такую операцию будем тщательно обдумывать и подготавливать, а лихие набеги нам ни к чему…


Вместо того, чтобы отдыхать, Юрка побежал к своему другу на кухню, но там его не застал. В землянке он почувствовал запах каких-то трав, прикреплённых к накату. Там находилась незнакомая женщина в платке, а руководила всем, как всегда, Ольга Васильевна. Он немного растерялся, но спросил:

— А где Андрюха?

— Вместо него теперь Анна, — хозяйка кивнула в сторону женщины. — А твоему товарищу командир дал другое поручение… Ну а раз ты пришел, наколи, пожалуйста, дров за кухней.

Юра не мог отказать: взял топор и отправился колоть дрова.

Вообще-то, когда он пошел к Андрею, втайне надеялся увидеть там Дашу и, если повезёт, то, может быть, поговорить с ней о чём-нибудь. Он почему-то стал о ней часто думать. Его словно магнитом тянуло на эту кухню.

Через некоторое время к нему за нарубленными дровами пришла Анна. Набравшись храбрости, он спросил:

— А где Даша? Где она?

Анна странно посмотрела на него и как-то напряженно ответила:

— Я теперь за неё, — лицо её потускнело. Лихорадочное напряжение ощущалось в её движениях. — А Даша будет помогать доктору Ивану Николаевичу.

— А-а, — с пониманием произнёс Юра. — А что, появились больные или раненые?

— Появились, — она тяжело вздохнула. — Моего сыночка, Ванечку, доктор будет лечить, а Даша будет ему помогать. Сыну постоянный медицинский уход нужен, а она умеет это делать. Так доктор сказал.

— Его ранили? — беспокойно спросил Юра.

— Фашисты чуть не убили, — глотая подступавшие слёзы, сказала Анна. — Мой муж ушел в Красную армию, а кто-то в деревне об этом проговорился немцам. Мы с Ваней от страха заперлись в доме. Немцы стали ломать дверь, а Ваня подошел близко к ней. Они ногами вышибли её. Дверь упала и придавила сына. Тогда немцы, видя, что под дверь попал человек, прыгнули на неё и стали топтать своими подкованными сапогами и что-то весело напевать. Пьяные были. Они меня за руки держали. В глазах у меня почернело, я кричала, а что толку… — Она твердила без умолку пропитанные болью слова, стараясь заглушить сердечную рану. — Когда им надоело плясать на двери, они ушли и подожгли хату. Я успела вытащить сына, а он без сознания, весь покалеченный. Мы спрятались в сарае. Когда Ваня пришел в себя, мы, от греха подальше, ночью убежали в лес, — она замолчала, краешком платка вытерла мокрые глаза, стала опять собирать поленья. — Доктор Сегель сказал, что вылечит, — и с отчаянной горькой безнадёжностью в голосе молвила: — Прости господи, вылечит ли?

Мать Вани резко встала с охапкой дров на руках и пошла прочь к землянке, потерявшая свою нужность в этом мире.

Отряд пополнялся новыми людьми, он вырос численно. Много приходило крестьян, сбежавших в лес от карателей из сожженных дотла деревень. В отряде появились вышедшие из окружения красноармейцы, знакомые с подрывным делом, минёры: боевой опыт, военные знания их использовались по полной. Местные люди в условиях военного времени проходили ускоренную подготовку по подрывному делу и обучались владеть трофейным оружием. Партизаны прошли хорошую школу борьбы с оккупантами, научились появляться из ниоткуда и уходить в никуда. Они делали всё, чтобы сорвать врагам доставку к линии фронта живой силы, боеприпасов, продовольствия. Отряд громил гарнизоны, нападал из засад на вражеские колонны, рушил мосты, пускал под откос эшелоны.

Боевая разведывательно-диверсионная группа тоже пополнялась. Бычков подбирал разведчиков для работы в тылу, проводил с ними занятия. Они уничтожали склады, подрывали автомобили с немцами…

Большинство операций проходило по разведданным, полученных от Андрея Макарова. Под видом нищего, попрошайки, ускользая от любопытных глаз, он ходил по сёлам, высматривал, налаживал связи и передавал сведения в штаб отряда.

За короткий период Андрей, обладая цепкой памятью, выработал в себе умение замечать за карателями всё: передвижение частей, сколько их, когда меняют караулы, как вооружены, расположение огневых точек … Вскоре немцы почувствовали на себе удары партизан, поняли, что у них есть глаза и уши.

Немецкое руководство было в бешенстве. Верховное командование требовало ликвидации партизан. Но всякий раз после очередного нападения на фашистов партизаны умело уходили по запутанным лесным тропам.

Андрей, обходя вражеские посты, канавы, забитые ольшаником, пробираясь по размытым дождями дорогам, пряча в заношенном старье своё худенькое тело, упорно шагал от деревни к деревне. Часто его вольные думы уносились в иную светлую, мирную пору. Ему хотелось вернуться в счастливое довоенное время, он тепло вспоминал родную маму и любимую сестру: «Где они? Живы ли они?» И от этой мрачной неизвестности мальчишеское сердце сжималось в тлеющей ненависти к фашистам.

Минуя затянувшуюся тонким льдом задумчивую речку, Андрей увидел перед собой большое село. Свернув с извилистой дороги, решил крадучись проникнуть через запущенный сад к крайней избе. В саду он заметил седого, как лунь, сухотелого старика, который закапывал под раскидистой яблоней предмет, завёрнутый в тряпку, похожий на ружьё. В саду было тихо, только покачивались яблоневые ветки, пряча у своих корней чужую тайну. Он хотел прошмыгнуть мимо, но старик строго окликнул:

— Эй, малец! Ты куда это нацелился? — громко остановил его дед.

Андрей вздрогнул от сердитого окрика.

— Дедушка, я просто хотел узнать, у вас в селе немцы-то есть? — с придыханием спросил он. Андрей научился это делать, чтобы не вызывать к себе подозрительного внимания.

— А как же, есть, — дед, охоч к разговору, приглядываясь к мальчонку, жилистой ладошкой вытер губы. — А тебе много надо?

— Да нет, — замялся, ежась от холода, Андрей. — Боюсь я их, — своим видом он пытался расположить к себе старика. — А я хожу побираюсь.

— Ты городской, кажись?

— Не-ет… Деревенский я, из Новосёлок, может слышали? — он врал легко и быстро.

— Оно и видно, — прищурился дед. — Пальтецо-то у тебя городское.

Андрей слегка растерялся, но в знак несогласия, почему-то похлопал себя по карманам потрёпанного пальто и быстро сообразил, что ответить.

Да нет… Это мне добрые люди дали, чтобы не замёрз.

— А ты сам-то, кто будешь? Уж не из лесу ли ты? — тонкими тёмными губами спросил дед.

— Из деревни я. Вот хожу, прошу, кто что подаст, чтобы с голоду не умереть… Сирота я, — выдавливая слезу промямлил Андрей.

— Сирота-а, — сомнительно протянул неторопливый дед, нутром почувствовав недоговорённость: мальчишка что-то скрывает. Старик хитровато прищурился, накинул кацавейку на костистые плечи. — Ну пойдём в дом, там старуха тебя накормит.

Как только они переступили порог избы, из-за печки раздался негромкий мягкий голос.

— Семён, ты куда это делся?

— Ты смотри, Евдокия, какого гостя я тебе привёл! — умело ушел он от ответа.

Из-за печки вышла его старуха: гладко причёсанная, аккуратно одетая женщина.

Андрей, увидев хозяйку, с трудом разжимая стылые губы, проговорил:

— Здрасьте.

Хозяйка приветливо пригласила мальчика в дом.

— Проходи, проходи!.. Чей же ты будешь, красавчик такой?

— Теперь ничей… Сирота я, — заученно ответил он, шмыгая носом.

Андрей огляделся. Изба у деда была чистая, светлая, от вымытого пола пахло свежестью, а в углу, как положено, иконка в киоте. Старуха оказалась не такой уж и старой, а дед называл её так с лаской и уважением в голосе. Рыжий кот доверчиво тёрся о ноги хозяина. Это всё будило у него доброе чувство и теплоту во всём теле. И дышалось ему особенно легко.

— Евдокия, накорми-ка гостя получше, — приказал дед.

— Ой, да, да! Конечно, сейчас накормлю… А ты иди за стол, — сказала она мальчику, а сама стала хлопотать у горячей печки, доставая оттуда чугунок с едой.

Устав от долгой хотьбы, Андрей расслабленно сел на край лавки под иконой. Пока хозяйка возилась у печки, дед Семён терпеливо пытал гостя: кто он, откуда, как зовут?

Андрей ловко врал: отец умер до войны, мать умерла в войну, дом сожгли немцы, поэтому жить негде, и он ходит по деревням, просит милостыню… Он всё делал разумно, подбирая нужные слова. И только в конце сказал правду.

— А зовут меня Андрей.

Хозяйка поставила перед ним полную миску наваристого горячего борща. Он растопыренными ноздрями вдохнул ароматный, давно забытый запах, который приятно защекотал в носу.

— Кушай на здоровье, — по-доброму улыбнулась она.

Андрей с жадным удовольствием принялся за еду, причмокивая.

— Вкуснотище…

Евдокия, глядя на сироту, вытирала ладонями мокрые щёки. Дед Семён, внимательно изучая и следя за мальчишкой, как тот с упоением хлебает борщ, думал: «Этот хитрюга пришел в деревню, конечно, из леса и не просто так. Его послали, чтобы проведать много ли у нас немцев, какое у них вооружение… Если он пойдёт по деревне разведывать, то, как пить дать, попадёт к полицаям».

Проникаясь материнской заботой, наблюдая, с каким аппетитом гость поглощает еду, Евдокия с обидой улыбнулась воспоминаниям.

— Вот сметанки-то к борщу нет, — она горестно нахмурила брови. — Корову нашу, Милку, немцы съели.

У Андрея зависла ложка, по спине побежали мурашки, он вопросительно посмотрел на деда.

Тот беспомощно развёл руками.

— Старуха правильно говорит… Озоруют немцы, озоруют, — дед тяжело вздохнул. — А всё почему? Они знают, что находятся в прочном тылу, и располагаются, как у себя дома. Ведут себя, как хозяева… Германцев у нас в селе, небось, человек двести… — сказал дед после некоторого молчания. — А ты не слушай меня, милок, ешь, а то остынет, — он покосился на гостя. — А Милку полицейские угнали. Эти пуще немцев зверуют.

Он замолчал, потрогал белую щетину, углубился в свои мысли, лицо его стало твёрдым: наверное, вспомнил свою Милку и то, что творили в селе немцы, но молчать не хватало сил. Он сделал усилие над собой и сказал:

— Немцев много, хоть пруд пруди. И вооружены они по самое не хочу.

Андрей слушал с интересом, даже стал медленнее жевать. Дед Семён краем глаза заметил это и, чуя, что этот разговор непременно будет у людей в лесу, стал бойчее рассказывать о нахождении захватчиков на селе.

— Урожай в этом году у нас в Озёрном выдался знатный, поэтому германцы с полицаями часто грабят крестьян: отбирают зерно, угоняют скот, — старик глянул в лицо гостя. Тот, отодвинув пустую миску, не мигая смотрел на него, внимательно слушал и ждал продолжения. Его острый ум быстро оценивал обстановку. Семён продолжал рассказывать. — В школе, на том конце села, разместился немецко-полицейский гарнизон. Я сам видел, подходил со стороны речки — у них там охраны нет. В правлении, в центре села — немецкий штаб. А за ним в амбаре склад с боеприпасами и медициной. Вооружены они до зубов. Из нашей деревни германцы большими группами делают набеги по всему району. На двух концах деревни, за околицей, организовали посты с пулемётами…

Андрею показалось, что в избе после рассказа старика вкусный запах борща куда-то растворился, и стало пахнуть страхом.

— Так что уходить тебе надо, милок, по той дорожке, по которой пришел, — дед опять погладил свою белую щетину.

— Да, сынок, рисковать не надо, — вступила в разговор молчавшая до сих пор, Евдокия. — У нас намедни такой переполох на селе был. Немцы и полицейские так лютовали. А всё из-за того, что на правлении, где ихний штаб теперь, к седьмому ноября ночью кто-то повесил красный флаг. Они по подозрению схватили Полинку Гонтарь, думали, наверное, что девчонка — партизанка. Боятся они и ненавидят партизан — страсть как… Ну били они её, конечно, сильно пытали…

— Три дня висел наш флаг! — с жаром добавил старик. — А снять его не могли — боялись.

— А чего боялись-то? — У Андрея нарастала какая-то непонятная нервная дрожь.

— Потому что они к флагу прикрепили табличку с надписью, «Не трогать — мины!» И ещё, хитрюги, нарисовали черепушку с костями! — одобряющим тоном проговорил старик.

— Потом девчонку раздели и вывели на площадь. В такой-то холод! — губы у Евдокии задрожали, глотая слёзы, она вполголоса продолжила: — А там собрали полсела, и молодых тоже, а комендант, злой как чёрт, указывая на них кричал: «Кто из них партизан?» А Полинка, красавица была на селе, бедовая… — глаза у старухи набухли от слёз, а в горле ком не давал говорить.

Дед, слушая старуху, страдальчески скривив губы, не выдержал.

— Я ведь Полинку эту с детских пелён знавал!..

— А она смотрела в глаза ребятам и чуть заметно улыбалась. Смелая девочка… была. Комендант этот взбесился, стал бить её при всех, — старуха в сильном волнении сделала усилие над собой, — потом приказал бросить в реку по лёд, — голос у неё перехватило, она замолчала, слёзы потекли по морщинистым щекам.

Дед Семён согласно покашливал.

— Она, жалеючи, все глаза выплакала, — пожаловался негромко старик. — Вернутся наши бойцы аль нет, мы с тобой, соколик, не знаем, — ещё тише сказал он, вроде как приглашая пооткровенничать.

Мальчишку охватила мелкая напряженная дрожь. Ему казалось, что она всем видна. Он выслушал хозяев, поблагодарил за борщ, пошел на ватных ногах к двери, чтобы надеть, оставленные у порога растоптанные сапоги. Тревога пробила его холодным потом.

Хозяйка, глядя на него, на его сапоги, проникаясь сочувствием, остановила его.

— Погоди, милок! — сама пошла за печку и вышла оттуда с вязанными шерстяными носками в руках. Она протянула их Андрею. — На-ка, надень, ногам-то теплее будет.

Андрей не стал противиться, вытащил из сапог онучи, надел носки и почувствовал, как ноги обрели тепло.

По прибытии в лагерь юный разведчик Андрей Макаров доложил подробные разведданные командиру партизанского отряда Бортичу.

Он рассказал, что нахождение крупного немецко-полицейского гарнизона в селе Озёрное позволяет фашистам спокойно и часто совершать карательные рейды по всему району. В селе у них находится большой склад с боеприпасами и медикаментами. А ещё он рассказал о расположении охраны и немецких частей в деревне.

На экстренном совещании в штабе партизаны, получив в полном объёме сведения, решили, что это звериное гнездо надо уничтожить.

Несколько дней работали над планом незаметного подхода и внезапного нападения на фашистский гарнизон.

Бортич предложил организовать четыре группы: две группы для уничтожения блокпостов, одна группа, самая большая, для нападения на школу и ещё одна группа для уничтожения штаба. Начало операции должно быть ночью, одновременно для всех групп, сразу по сигналу ракеты. С начала операции обоз должен приблизиться к амбару с боеприпасами, бойцам уничтожить охрану, погрузить трофеи на подводы и скрыться, не дожидаясь конца операции.

— Мы обычно имеем дело с превосходящими силами, но наша сила в неожиданности нападения, — такими словами Бортич закончил своё предложение. Он говорил спокойно, даже буднично.

План был всеми одобрен, и операцию решили провести через день. А Тимофей Стрига, обычно немногословный, холодно и бесцеремонно, испытывая внутреннюю ненависть к оккупантам сквозь зубы сказал:

— Видать, там немцев, как собак не резанных, поэтому бодаться с ними не будем — уничтожать наша задача.

Тихий смешанный лес прятал в своей чаще партизанский лагерь. Моросящий мелкий дождь заставил людей схорониться в своих добротных землянках. У бойцов выпал свободный день, и они занимались кто чем: штопали одежду, чистили оружие, а кто-то расслабившись спал.

Егор решил поговорить с Андреем, что называется, о наболевшем, по душам. В густом ельнике была землянка, где отдыхал уже всеми признанный и уважаемый разведчик Андрей Макаров.

Егор, пригнув голову, шагнул через порог и увидел сладко спящего Степана. Он почему-то странно вздрагивал во сне. Рядом стояли его сапоги, портянки аккуратно обтягивали голенища и разносили такой острый запах, что у Егора защекотало в носу. В углу безмятежно спал неприхотливый Андрей. Егор подошел к нему и тронул за плечо.

— Андрюха, вставай, — тихо, чтобы не разбудить Степана, кликнул Егор.

Андрей тотчас вскочил и протёр глаза.

— Что случилось?

— Поговорить надо.

— А-а, ну говори, — зевнул Андрей.

— Да нет, не здесь… Пойдём выйдем.

Андрей, после некоторого колебания, буркнул:

— Ладно.

Они вышли из душной землянки, углубились в чащу и пошли по лесной дорожке, заросшей нетоптаной травой. Такие тропинки были хорошо известны Егору. Он даже ночью, как кошка, научился видеть их в темноте. Дождь перестал брызгать, но с мокрых листьев капли падали на них, отчего Андрей вытирал сонное лицо.

— Андрюха, — нервно заговорил Егор, — я хочу тебя попросить, чтобы ты, как друг, поговорил с Юркой.

Андрей ещё не проснулся как следует и понимал лишь то, что Егор произносит какие-то слова.

— С Лагутиным штоль? — нерешительно переспросил Андрей. — А что с ним?

Егор замялся и как-то путано, словно нащупывая затерянную тропинку в тёмном лесу, стал объяснять свою просьбу.

— Да вот… ты знаешь… Ты знаешь, он почему-то часто стал ходить на кухню… Ну, что ему на этой кухне?! Я-то догадываюсь, зачем он ходит — не дурак же.

— Ну, а я-то причём? — зевая спросил Андрей.

— Да ты-то не причём, — в сердцах махнул рукой Егор. — Ну, как бы это тебе сказать… Юрка причём! — запальчиво вырвалось у него. — Я на Дашку давно смотрю… Только она пока на меня не смотрит, вроде не видит, не замечает, — обиженно сказал Егор. — Но ведь когда-нибудь увидит меня, заметит, если он перестанет ходить. — Егор в упор посмотрел на Андрея. — Вот если бы ты поговорил с ним, чтобы он не ходил на кухню…

Они остановились под старым клёном, с отяжелевших от дождя листьев падали капли на озабоченное лицо Егора, и от этого казалось, что он плачет, но это не так. Андрей смотрел на него с жалостью и разочарованием и не знал, что сказать. Его распирало мальчишеское любопытство, и он лениво подумал: «Чего он так переживает о Дашке? Ну и не смотрит — подумаешь какое дело».

— Ну так как, поговоришь? Чего тебе стоит, — с неугомонной настойчивостью наседал Егор.

Андрей заметил, что у него появилась упрямая складка на лбу.

— Нет. Если хочешь, говори сам, — насупившись, сказал он как отрезал.

— Э-э… с тобой всё ясно, с тобой кашу не сваришь, полная безнадёга, — прикусив губу, пробурчал Егор.

— Что тогда тебе не ясно?

— Ясно, что, боишься!.. По глазам вижу — боишься, — с горькой болью тоскливой ревности проговорил он.

— Не ной, а то я тресну тебя по башке!.. Чего мне бояться-то? — смело сказал Андрей. — Тебе надо, ты и говори. — И вдруг Дашкины капризы ему самому стали любопытны. Он с удивлением поинтересовался: — А с какой стати она не смотрит?

— Не смотрит и всё, — он глубоко вздохнул, глубокая печаль отражалась на его лице, он глянул на Андрея глазами полными грусти: — А ты не хочешь меня понять.

Андрей не догадывался, как можно помочь страдающему Егору, а разговаривать на эту тему с Юркой ему не хотелось. И он для него придумал смелый вариант.

— А ты сам возьми да спроси у неё, чего она нос воротит?

Егор с разочарованным видом глянул на него.

— Ну ты даёшь… Не могу.

— Боишься, штоль?

— Да нет… Совестно… Ладно! — внутри у него всё закипело. Подумав, он твёрдо ответил на какие-то свои далёкие мысли. — Кончится война, обязательно скажу ей всё, что думаю.

Андрей попытался осознать, что он имел ввиду и грустно протянул:

— Ну, это не скоро.

— Смотря как будем бить фашистов.

Андрей рассеяно молчал. Он не знал, как нужно бить фашистов, чтобы скорее кончилась война. Но он точно знал, что бить их надо до конца.

— Эх Андрюха, — тоскливо сказал Егор, и взгляд его устремился мимо него, куда-то в светлеющее небо. — Когда смотрю я на неё… смотрю, а у меня будто цветастые бабочки внутри начинают летать… Откуда всё это? — Он огорчённо вздохнул. С узорчатых листьев клёна сорвались хрустальные капли дождя и упали на печальное лицо Егора. Не замечая этого он, продолжал смотреть ввысь, а они катились по его круглым щекам. — Ничего не могу с собой поделать.

Андрей, с сочувствием слушал его и силился понять, что происходит с Егором. Он был младше своего товарища, но война сравняла все возрасты. И всё равно ему пока невдомёк переживание друга.

— Я как подумаю о ней — самому не верится, хочется сделать что-то такое, чтобы она заметила меня, может даже… улыбнулась, — мечтательно проговорил Егор.

Андрей с благоговением, глядя на Егора, подумал: «Вот Дашка, запросто чужую жизнь может сломать».

— А ты возьми и подари ей что-нибудь. Девчонки любят подарки, это я по сестрёнке знаю. Она, глядишь, и заметит тебя, — наивно посоветовал Андрей.

— Да я хотел ей подарить вот это, — он достал из глубокого кармана круглое зеркальце. Похожее зеркальце Андрей видел у мамы. — А потом подумал, подумал: она же не смотрит на меня, чего же я буду ей дарить. Вот когда посмотрит, тогда и подарю. — Без колебаний он спрятал зеркальце в карман.

Андрей оторопело посмотрел на обиженного Егора.

— Ну ты и жмот, Егорка! — разочарованно произнёс он.

— Я не жмот. Я справедливый, — парировал он.

— Ну ты… хватил.

— Побожись, что никому не скажешь! — неожиданно, ни с того ни с сего, в лоб зарядил Егор и пытливо глянул на него.

Андрей от внезапности вытаращил глаза:

— Честно… Никому.

— Не проболтаешь? А то скажешь курице, а она и всей улице.

— Могила.

— Я ей хочу подарить щенка, — мечтательно, закатив глаза, признался Егор, — тогда она будет смотреть только на меня, это точно, а не на твоего христосика, понял?

Егор испытывал скрытую зависть к Юрке Лагутину.

— Щенка-а! — протянул Андрей.

— Э-э, да ты ничего не знаешь, — с недоумением и досадой тряхнул головой Егор. — У неё же немцы любимую собаку застрелили, а я ей р-раз и щенка, понял?! Пусть воспитывает. — Он говорил горячо, захлёбываясь будто заблудился в детстве, а в его лохматой голове прочно поселилась эта наивная мечта. — Тогда она с меня глаз спускать не будет! — при этом он испытывал какое-то победное наслаждение.

Андрей смутно стал догадываться о чём надо говорить с другом, и эта догадка прибавила ему решимости. На его лице расплылась весёлая и даже озорная улыбка.

— Да не трусь ты, поговори сам с Юркой, — его слова были наполнены мальчишеской уверенностью. — А Дашка теперь не на кухне, а в санчасти доктору помогает, — вдруг вспомнил Андрей.

— Да? — опешил Егор и как-то сразу потух. — А я и не знал, — удивился он, переминаясь с ноги на ногу. — Ну, это меняет дело…

Недоговорив, он замолчал, повернулся и неторопливой походкой вразвалочку, зашагал в сторону лагеря, отводя руками мокрые ветви елей, хватавшие его за тело.

Деревню Озёрное партизаны окружили бесшумно. В три часа ночи в небе вспыхнула сигнальная ракета. И началось. Блокпосты партизаны забросали гранатами. В то же мгновение воздух взорвался выстрелами. Школьное здание на краю села бойцы Бортича окружили и, вызывая панику среди фрицев, открыв ураганный огонь, в упор уничтожали растерявшихся фашистов, выскакивающих через окно в нижнем белье.

Рядом с Юрой из своей трёхлинейки крошил фашистов Степан. Глаза его лихорадочно горели ненавистным азартом. С каждым убитым немцем он остервенело кричал.

— Это тебе за мамку! Это тебе за мамку!

Бой был жестокий, гитлеровцы по-звериному огрызались и упорно сопротивлялись. Тем не менее, внезапность нападения сыграла свою роль. Каратели не могли оказать должного сопротивления. Немецко-полицейский гарнизон в селе Озёрное, несмотря на его многочисленность, был перебит почти полностью.

Но, к сожалению, партизаны тоже понесли потери… Был тяжело ранен Юра Лагутин. Пуля попала в ногу. Он неловко дёрнулся, упал и сильно ударился головой о что-то твёрдое. Кровь потекла по лицу. Он потерял сознание. Это заметил Егор и по-пластунски, боясь поднять голову, пополз к раненому. Вокруг визжали и рвались разрывные пули. Он подполз к нему, обхватил рукой, стал волоком тащить в укрытие, затем взвалил на себя, и спотыкаясь в темноте, побежал к груженому обозу. На подводе вместе с трофеями Юру отправили в расположение отряда. А сам Егор вернулся в бой.

Повозка с трофеями и раненым бойцом двигалась к месту лагерной стоянке по кривым лесным дорогам. Лес глухо шумел. В глубине, в чаще ухали и перекликались ночные птицы. Юру привезли только под утро. Он потерял много крови и впал в беспамятство.

Доктор осмотрел его: ранение тяжелое, сильное кровотечение, пульс бьётся слабо, нервно, но бьётся. Разрывная пуля серьёзно повредила ногу выше колена, голова была рассечена, и пурпурная кровь заливала лицо. Юра на глазах терял силы. Доктор сразу перетянул ногу жгутом.

Две его помощницы — бывшая учительница Лилия Алексеевна и санитарка Агафья — стали готовить Юру к операции. Плечи у Агафьи вздрагивали от беззвучных всхлипываний, она тихо приговаривала: «Господи! Молоденький какой, а уже калека».

Даша узнала об этом только утром перед операцией и сразу включилась в работу. Юру положили на импровизированный стол, включили четыре керосиновые лампы, чтобы было светлее. Средства для операции были минимальные. Спирта у доктора не было. Он достал припасённую для такого случая фляжку с самогоном, стал стерилизовать щипцы, скальпель и ножницы, потом сказал Даше:

— Полей мне на руки, это вместо спирта.

Операция длилась недолго. Юра хрипло стонал, вздрагивал, потому как доктор вживую извлекал из кровоточащей раны глубоко засевшую пулю. Санитарка Агафья навалилась на ногу Юры, чтобы не дёргалась. Даша выполняла роль медицинской сестры. Она старательно подавала нужный инструмент и, глядя на рану, горячо переживала, но не подавала вида и не выключалась из ритма операции.

Сегель бросил пулю в лоток, почистил рану перекисью и стал перевязывать ногу у Юры. Он делал всё сам, потому что его помощницы не имели опыта в медицине.

Даша незаметно взяла пулю и сунула к себе в карман.

Доктор, конечно, это заметил. Когда перевязка закончилась, он спросил у Даши:

— Как зовут этого красавца?

— Юра Лагутин.

— Будет танцевать твой Юра.

— Почему мой? — смущенно опустила глаза Даша.

На красивом лице доктора засветилась понимающая улыбка.

Партизаны наносили чувствительные удары по вражеским гарнизонам, пускали под откос воинские эшелоны, уничтожали технику и живую силу врага. В отряде появилась рация и радистка, а значит наладилась постоянная связь с Большой землёй, с Центром. Москва присылала самолёты с тёплыми вещами, с медикаментами… Бортич и его бойцы охотно осваивали науку партизанской войны.

По рации из Центра был получен приказ: отряду расширить границы партизанского края.

Разведывательно-диверсионная группа Бычкова совершала дерзкие и неожиданные для врага боевые действия. Многими разведданными

отряд снабжал юный разведчик Андрей Макаров. Это помогало уничтожать фашистов по всему району, держать их в постоянном страхе.

Для Юры время шло медленно. Рана понемногу заживала, разбитая голова больше не кружилась и не болела, поэтому повязку у него сняли. Он стал ходить, опираясь на суковатую палку, принесённую Андреем из леса. Его в санчасти навещали и Егор, и Степан, подбадривали, желали здоровья, и каждый рассказывал о своём участии в боевых действиях. Однажды они рассказали, как его друг Андрей обвёл вокруг пальца полицейского, да ещё ловко заманил в ловушку фашистов.

А дело было так. Он был в одной деревне в разведке. Надо было разузнать, много ли там немцев, как они вооружены, где у них посты… Но его схватил местный полицай. Андрей, конечно, стал мямлить, что он сирота и ходит просит милостыню, чтобы прокормиться. Полицай усомнился, не поверил, но позвал к себе в дом, чтобы, вроде бы покормить его, а на самом деле выудить хоть какие-нибудь сведения о партизанах. Андрей согласился. А если бы он отказался, то полицай мог заподозрить его, как связного с партизанами, и отвести в комендатуру — это он сообразил сразу. Ситуация требовала от него предельного напряжения, внимания и спокойствия.

Во время еды умный мальчишка схитрил и вроде бы между делом поделился с полицаем о случайно услышанном в соседней деревне разговором двух бородатых мужиков, что дескать, назавтра в избушке лесника, тайно собираются все начальники партизанских отрядов для обсуждения совместных действий.

Такому сообщению полицай был страшно рад, не догадываясь, что это враньё. Он был в хорошем настроении, весело напевал: «Сталин капут!» и смеялся, показывая гнилые зубы. Мальчишку он отвёл в сарай, хотя тот сопротивлялся, и грозно сказал, что после того, как они уничтожат партизан, он его выпустит, и запер на огромный замок.

Андрей оглянулся — в темноте сарая ничего не видно. Он услышал удаляющиеся тяжелые шаги полицая. Тот побежал докладывать своим хозяевам эту новость. В сердцах он стукнул ногой по двери — она отозвалась железным звуком висячего замка. Что делать? Сидеть и в темноте почти сутки ждать прихода полицая? А когда он придёт, то обязательно потащит его в комендатуру, потому что у лесника они никаких партизан не застанут. И полицай злой, как собака, укажет на Андрея, что это он ложные сведения дал. А немцы начнут допрашивать и, конечно, пытать. А то и убить могут. В голове забилась мысль: «Надо бежать из этого сарая». Но как это сделать, он не знал.

Глаза постепенно стали привыкать к темноте. Он пошел к задней стенке сарая, наткнулся на черенок лопаты. Лопату засунул под широкую доску, напрягся и отжал её. На счастье, из доски легко выскочили ржавые гвозди, и она чуть отошла от стены. Тогда он просунул черенок между доской и стеной и рванул, что было сил. Широкая доска с лёгким скрипом отвалилась. Образовалась щель в стене. Андрей просунул туда голову. «Если голова пролезла, то и сам пролезешь». Это ему было известно давно. И, оказавшись с тыльной стороны сарая, огородами удрал в лес.

Поздно ночью, добравшись до лагеря, он рассказал об этом Бортичу. Партизаны у лесника устроили засаду и, когда к избушке подтянулись немцы с полицаями, открыли ураганный огонь. Фашистов положили много, они даже убежать не могли. Одних автоматов партизаны захватили более сорока штук.

Бортич перед строем лично похвалил Андрея Макарова. А он, преодолевая робость и неопытность, становился настоящим партизаном — разведчиком.

Юра пожалел, что не мог участвовать в этом бою, и по пятам стал ходить за Бычковым, просить включить его в разведку, но тот, улыбаясь со спокойной душой, ссылаясь на доктора говорил, что ещё рано, надо лечить ногу и не хворать.

После такого разговора Юра уселся на пеньке у санчасти, положив забинтованную ногу на суковатую палку. Его мучила обида за свою беспомощность. Он поднял голову к небу; оно, обрамлённое верхушками качающихся сосен, казалось огромным, манящим, со спокойно проплывающими белыми, как мыльная пена, лёгкими облаками. Был покой, только неугомонные птицы наполняли лесную тишину своими певучими жизнями, будто для них и никакой войны в помине нет. Закрыв глаза, он задумался. Его не отпускала болезненная тоска по родной единственной бабушке. Родителей у него не было. Ему подумалось, что юность закончилась, а есть война…

Он поймал на себе чей-то пристальный взгляд, открыв глаза увидел Дашу. Она стояла с кружкой в руках и внимательно смотрела на раненого бойца глазами полными грусти. Ласкающие лучи солнца подчёркивали её горделивую осанку, стройное тонкое тело, обтянутое белым халатом. Она была вся будто соткана из солнечного света и выделялась на фоне вековых сосен. Последнее время Юре казалось, что когда он видит её, то ему становится немного лучше.

— Как ты справляешься в больнице? — шутливо улыбнулся Юра.

— Доктор не жалуется, даже хвалит, — немного с гордостью ответила она.

— Кончится война — иди учиться на врача, — серьёзно посоветовал он.

— Я подумаю, — неопределённо без улыбки сказала она. — А пока выпей лекарство, — она протянула ему кружку.

Юра поморщился, отрицательно мотнул головой.

— Не буду, — с гонором проворчал он. — Я пью, пью эту горечь, а результата нет, — обиженно нахмурился он.

— Результата нет?! — вспыхнула Даша. Ей было трудно побороть в себе застенчивость, но неоценённое лечение доктора с обидой и раздражением захлестнуло её эмоции. — Если бы ты видел, каким тебя привезли, тогда бы не говорил так. На твою ногу и голову страшно было смотреть. А сколько ты крови потерял! — всё больше возмущаясь говорила она, скрытно делясь своими переживаниями. — Доктор говорил, что тебе ещё повезло — тазобедренная кость не задета, а то бы… — она проглотила последние слова. Что она хотела сказать, только ей и доктору известно. — Пей, пей, — сердито и настойчиво сказала она. — Привередливый какой… Доктор сказал пить, значит надо пить!

Лицо Юры было бледное, пухлые губы слегка подрагивали. В голове промелькнуло: «Наверное, обидел её, а не хотелось». Вся бравада соскочила с него, как скорлупа. Он молча взял из её рук кружку и крупными глотками выпил горькую настойку. Даша с одобрением следила за ним.

Неловкая тишина окружала их, только скрип покачивающихся бронзовых сосен нарушал этот покой. Даша взяла у него кружку и не сказав ни слова удалилась в землянку санчасти.

Юра остался сидеть на пеньке, злясь на себя за то, что рассердил её. Ему стало досадно, что он никак не может завоевать доброго внимания Даши. Обрывочные разговоры с ней в землянке были для него крохотными островками радости в бурном потоке партизанских событий. Даша, обременённая заботами в санчасти о раненых, аккуратно и добросовестно выполняла все наказы доктора Сегеля, изредка удостаивала Юру беглым взглядом, давая ему два раза в день отвар, приготовленный Ольгой Васильевной из каких-то трав, и следила, чтобы он как можно меньше ходил. А ему так хотелось наедине поговорить с ней — всё равно о чём, лишь бы поговорить, посмотреть в её огромные и всегда удивлённые глаза.

Сидя на пеньке, поглаживая раненую ногу, он думал, что война сплющила время, ускорила жизнь. А он в свои юные годы уже побывал на краю смерти. Но ему суждено было выжить, а ведь могли и убить, как других. А ему так хочется жить! Ему, кто так горячо мечтал и надеялся стать мирным летчиком. Ему, кто ещё и не жил, ещё ничего толком не видел. Ему, у кого всё впереди. А ему так мало лет, хотя он отлично понимает, что нынешняя суровая жизнь состоит из войны и смерти.

Незаметно сзади к нему кто-то подошел и положил руку на плечо. Юра обернулся и радостно воскликнул:

— О-о! Андрюха, привет!

— Привет, — улыбаясь, ответил Андрей.

Оба были рады встрече.

— Как твоя нога, заживает? — с заботливым интересом спросил Андрей.

— Ещё как заживает! Это раньше ступить не мог, а скоро бегать буду, как олень, — с напускной решительностью сказал Юра, а сам осторожно потрогал ногу.

— Тебе, я вижу, так и хочется из землянки в небо рвануть.

— Путеводная звезда у меня, Андрюха, — самолёты.

— Ишь ты, скорый какой, а ходишь с палкой, я же вижу.

— Это временно, — и он перевёл разговор на другую тему. — Мне говорили, что ты фашистов облапошил и навёл их в западню. Давай, браток, рассказывай.

Его охватило естественное желание узнать, как такой домашний и в общем-то тихий городской мальчик находит в себе смелость и даже отвагу в разведке, находясь среди фашистского зверья, да ещё морочить им головы.

— Да ладно, — нехотя отмахнулся Андрей, — это так получилось.

— Говорили, что у лесной избушки уничтожили много немцев, — не переставал восхищаться Юра.

— Оружия много взяли, вот, а главное — никто из наших не погиб, — и уже беспокойно, ворочая глазами, добавил: — А меня тогда не взяли с собой. Бортич сказал, что это трудное и опасное дело и что они справятся без меня, — он обиженно крепко сжал губы.

— Ну и правильно сделал, — одобрительно сказал Юра. — Бортич бережет тебя, жалеет… Ты нужен для другого.

— Юр, скажи, кто тебя вытащил из боя? — неожиданно дрогнувшим голосом спросил Андрей.

— Во как!.. — оторопел он. — Я только догадываюсь…

— А я знаю… Это Егор.

— Да-да, мне говорили, что это Егор. Но сам он об этом молчит.

— Тогда скажи, почему Дашка на него не смотрит? — сказал он, как выстрелил.

— Почём я знаю. Это у неё надо спросить, — растерянно ответил Юра.

— Ух, дерзкий у неё характер! — сердито вздохнул Андрей. — Это я ещё по кухне заметил. — И внезапно улыбнулся своим мыслям, скрывая жадное мальчишеское любопытство: — А на тебя-то она смотрит?

Юра, подумав, упавшим голосом не сразу ответил:

— Наверное, смотрит… Когда перевязывает ногу. Это она никому не доверяет, говорит: — «Я сама!»

— Ага! И правильно делает! — воскликнул Андрей. В его голосе было столько радости, словно в этом и заключалось Юркино лечение.

— Теперь тебя все любить будут.

— Это почему?

— Ты раненый, а раненых не бросают — их любят, — звонко заметил Андрей.

Юра задумался, но ничего не сказал.

— Ну, ладно, я пойду, меня Бычков зачем-то звал.

— Бычков? — Юра встрепенулся. — Андрюха, поговори с ним, пусть он меня обратно к себе возьмёт, а? Надоело мне здесь, понимаешь?

Андрей помедлил немного, потом серьёзно сказал.

— Ладно, поговорю, — он протянул Юре руку, тот крепко пожал её. — Выздоравливай, — пожелал он товарищу. — А я бы на её месте только на тебя бы и смотрел. — Он озорно хохотнул и направился через поляну к командирской землянке. Нарочито нестриженные волосы его торчали в разные стороны, худенькая фигура в заношенном старье выражала волю и упрямство.

Юра, с лёгкой завистью, глядя ему вслед, думал: «Наверно, он получит у Бычкова новое задание». Но последние Андрюхины слова запали ему в душу.

Он остался сидеть на пеньке, вдыхая свежий и сочный, отдающий сосновыми шишками смолистый аромат. Сумеречная прохладная тень от вечных, могучих, задумчивых деревьев падала на поляну. Где-то в кустах с упоением неистово пели беззаботные птички, будто поблизости и войны-то никакой нет, а они о ней и знать не хотят.

Из санчасти вышли доктор Сегель за ним Даша. Доктор направился к землянке командира, но, заметив сидящего Юру остановился.

— Боец, почему не на койке? Вам надо меньше беспокоить рану. Сейчас самое главное — покой.

— Да я вот, только подышать вышел, — неуверенно забормотал Юра.

— У вас было серьёзное ранение, отнеситесь к этому серьёзно.

— Доктор, я хочу у вас спросить, можно? — выдохнул Юра.

Сегель молча стал ждать вопроса, думая: «Даша говорила, что горькая настойка ему не нравится, но это единственное средство для быстрого восстановления организма».

А Юра решил узнать, что больше всего тревожило и бередило его сознание, давно хотел задать вопрос и страшно боялся услышать убийственный для себя ответ. Наконец, с замиранием сердца, набравшись храбрости, нетерпеливо глядя доктору прямо в глаза, поделился своими переживаниями:

— Скажите, с таким ранением, — Юра бережно положил руку на больную ногу, — могут меня принять в лётное училище? — он застыл в ожидании ответа.

— Во-от как! — воскликнул доктор и с неподдельным интересом спросил: — Чкаловым хотите стать?

— Нет, просто лётчиком.

Доктор не ожидал такого разговора, с удовлетворением подумал: «Значит, у этого парня есть желание к чему-то стремиться, а значит, у него есть воля к жизни. Это главное для больного». После легкой паузы он убеждённым голосом сказал:

— Вас обязательно примут, — и не без иронии, взглянув быстрым взглядом на Дашу, добавил: — но с одним условием, — в его глазах мелькнул лукавый огонёк.

Юра вытянул шею, слушая доктора.

— Если будете слушать Дашу, и по её настоянию принимать все лекарства, какие необходимы для лечения.

Даша, стоя за спиной доктора и слыша весь разговор, опустила глаза.

— А единственное препятствие, если говорить серьёзно, — это война. Кончать её надо скорее, тогда все наши желания сбудутся.

— А выздоровления долго ждать? — с нетерпением спросил Юра.

— Не надо ждать. Надо лечиться каждый день.

— Ну так и жизнь пройдет день за днём, — неопределённо и туманно сказал он с горечью.

— Эх, Юра Лагутин! — доктор несогласно покачал головой. — Сколько будет дней в нашей жизни, от нас не зависит. Вот сколько будет жизни в этих днях, зависит только от нас.

Сегель подошел поближе к Юре, лицо его светилось доброй улыбкой, и он заговорил вполголоса, так, чтобы не слышала Даша.

— Не вздумай потерять мечту, парень. Она делает человека сильнее и прекраснее, — он легонько хлопнул его по плечу и скорым шагом направился к штабной землянке.

Даша осталась стоять у санчасти.

— Ну, что сидишь, иди на свою лежанку, — с напускной строгостью сказала она. — Ты слышал, что доктор сказал? «Как можно меньше беспокоить рану».

— Зачем ты пожаловалась ему? — Юра с упрёком и обидой кольнул её взглядом. Ему показалось, что их и так зыбкие отношения натыкаются на какую-то невиданную преграду.

— Я не жаловалась, а спросила у доктора, может, не стоит давать горький отвар? А он сказал, что надо, чтобы восстановить большую потерю крови. Вот я и даю… для твоей же пользы.

Вся Дашина строгость куда-то улетучилась, она оправдывалась и не хотела быть виноватой, аккуратно поправив косыночку на голове, еле заметно улыбнулась.

— Доктор говорит, что у тебя всё хорошо, рана затягивается, — сказала она примирительным тоном.

— Ты интересовалась? Правда? — он смотрел на неё чистыми карими глазами. — Как это меня угораздило пулю схлопотать?

— Моли Бога, что нога целая, — с облегчением сказала она. — Тебя еле вытащили с того света, — Даша опять поправила косыночку и опять еле заметно не к месту улыбнулась.

— Да, я теперь знаю, кто такая смерть, — уныло признался он.

Даша достала из кармана пулю, которую берегла всё это время, пока Юра лечился.

— Вот, что доктор вытащил из твоей ноги, — она показала ему кусок свинца. Глаза её стали весёлыми и смеющимися.

— Ух ты! — Юра протянул руку. — Дай мне её посмотреть.

Даша опустила пулю на его ладонь.

Пока Юра вертел в руках пулю, приблизив к лицу, разглядывал её, о чём-то шептал себе под нос, она с тайной внимательностью не спускала с него глаз. И он задумчиво произнёс:

— Она пахнет смертью… Дай мне её на память, — неожиданно попросил он.

— Возьми, она твоя.

— Нет, она фашистская, — сказал он слабым голосом и бережно положил пулю в карман рубашки. — Она будет напоминать мне, — он заскользил глазами по вековым соснам, застывших в молчании, — время веры и надежды.

Даша сердцем почувствовала, что эти слова, может быть, относятся и к ней, и её лицо покрылось нежным румянцем. Она улыбнулась одними глазами.

— Вот ты тогда сказал, чтобы я пошла учиться на врача. Так вот, я для себя решила — буду учиться, — она уверенно повела плечами.

— Правда? У тебя, Даша, будет очень счастливое будущее.

— Почему ты так думаешь? — распахнув глаза, удивилась она.

— Мне так думается, — твёрдо произнёс он.

— А ты, я вижу, не передумал с авиацией? У врача интересовался о приёмке в училище.

Всё расцвело и запело в его сердце, а в голове пронеслось: «Значит она думала о нашем разговоре и обо мне тоже».

— Не передумал. Наоборот. Как только кончится война, обязательно поеду поступать, — упрямо сказал Юра. — Вот и доктор подтвердил, что примут, — на его щеках загорелся яркий юношеский румянец. Он почувствовал, как растёт доверие в их отношениях.

В военное время человек острее ощущает скорость жизни, своё

место в мире, оплаченное самой дорогой ценой, искренне верит в добро и любовь, горячо ненавидит зло и смерть.

Даша поближе подошла к Юре. Он заметил, что её лицо меняется и, как ему показалось, меняется цвет глаз.

— У тебя температуры нет? — она стеснительным жестом дотронулась до его лба.

Это прикосновение мягкой и тёплой ладони вселило в его сознание детскую надежду в наивную пору счастливых удивлений и радостных волнений. Юра виновато, не отводя глаз от неё, почему-то успокаивающим шепотом сказал:

— Температуры у меня нет, — ему не хотелось казаться смешным. А на сердце у него потеплело от счастливого открытия, что она не пустой человек, а со своим отношением к жизни.

В мире нет такой силы, чтобы остановить естественную неповторимость и закономерность. И даже жестокая война не могла отнять у молодых людей веру в будущее. Поэтому каждый был уверен, что впереди у них целая жизнь и бесконечная юность.

Вскоре Юра Лагутин стал смело ступать на ногу и ходить, не опираясь на суковатую палку. Поэтому Бычков решил вернуть его в разведгруппу.

Незаметными шагами пришла в партизанские края поздняя осень тысяча девятьсот сорок третьего года. Осенние деревья лениво сбрасывали багряные и желтые листья. Ветер нёс с реки мокрый холодный туман. Осень принесла немало трудностей и испытаний. А лёгких дней в отряде никто и не ждал.

Группа Бычкова после удачной разведки на железнодорожном узле Полоцка возвращалась в лагерь. По пути в отряд командир решил выяснить, какое вооружение и какова численность гарнизона, распложенного в деревне Бельчице.

Партизаны шли молча, пробираясь по неведомым тропам сквозь лесные заросли, осторожно наступая на опавшие хрустящие листья. Впереди шел Бычков, за ним Егор, потом Андрей, Юра, Федя Чавкин и другие разведчики, последним, замыкающим, шел Степан.

Они обошли стороной заброшенную вырубку, скрытно прошли вдоль опушки и остановились у окутанного паутиной ельника. Паутина означала, что эту часть леса немцы не трогали.

Перед ними была облитая луной деревня Бельчица. Она, казалось, была одичало пуста. Но чуткий Егор поймал ухом незнакомые звуки. По его сигналу все припали к земле. Разведчики увидели, как по дороге едут машина за машиной, накрытые брезентом. Бычков тихим шепотом сообщил:

— Проследим за ними. Это, наверное, прибыло пополнение в гарнизон.

Андрей лежал в кустах ежевики рядом с Юрой и внимательно следил за машинами. Первая машина остановилась у крайней избы. И на удивление партизан, из машины стали выгружать детей. Девочки и мальчики разного возраста были плохо одеты, ёжились от холодного осеннего сырого и колючего ветра. Солдаты, покрикивая торопили их. Вдруг Андрей поднял голову.

— Юрка, там Аня! — шепотом прокричал он. Вскочил на колено, но Юра успел с силой придавить его к земле.

— Тихо ты… без тебя вижу.

Они стали вместе усиленно всматриваться в группу ребят.

— Похоже, что Аня, только повыше ростом. И уж очень худая, — вслух тихонько рассуждал Юра.

— Да она это, я тебе точно говорю, — распаляя в себе уверенность, шептал Андрей. — Я её по косичкам узнаю, — глаза его лучились неожиданной радостью.

Немец грубо толкнул девочку к избе.

— Вот гад фашистский, — в Андрее закипела мстительная злость.

Бычков приложил палец к губам.

— Не разговаривать, — тихим голосом приказал он.

Партизаны из укрытия внимательно наблюдали за действиями немцев. Первая машина, выгрузив детей отъехала от дома, на её место аккуратно, с немецкой точностью, подъехала другая. Освободившись от ребятишек, она уступила место следующей. Партизаны насчитали около сотни детей. А может и больше.

Командир партизанского отряда Бортич воспринял это донесение с суровым лицом. Он долго думал: «Немцы перевели сиротский приют из города в деревню, зачем? А то, что это детдом сомнений нет, потому что среди прибывших детей Макаров увидел свою сестру, которую немцы ещё в сорок первом году определили туда… Просто так гитлеровцы ничего не делают. Какие цели они преследуют? Что им мешало держать детей в городе? Может быть, им понадобился сам дом в городе для каких-то своих нужд, и они решили избавиться от детей. Но они могли просто, не задумываясь, ликвидировать сирот, ведь это у них в практике бывало. Что они собираются делать с детьми? От фашистов можно ждать всякое».

Кто может ответить на эти вопросы? Только разведка.

В штабе отряда состоялось срочное совещание. Все решили, что детей надо спасать. Но каким образом? Штабом было принято решение: усилить разведку вокруг деревни Бельчица, уточнить численность немецкого гарнизона, места размещения его подразделений, установить вооружение противника, расположение постов охраны. Выполнить задание поручили разведгруппе Бычкова. И только после полученных сведений штабу предстояло детально разработать операцию по спасению детей.

После совещания Василь Ефимович сказал командиру разведки:

— Вот что, Павел, у нас цель сейчас — спасти наше будущее, детей. Надо узнать причину перевода детдома в деревню. Что они, мерзавцы, затеяли? Сдаётся мне, что-то недоброе. Но на этом этапе операции не подпускать к ней Андрея Макарова и Юру Лагутина.

Бычков понял причину такого приказа. Вся сложность предстоящего дела ложилась на его группу. Для этого он выделил четырёх опытных разведчиков во главе с Федей Чавкиным.

Рискуя жизнью, разведчики, незамеченными кружили вокруг деревни, наблюдая в какой части базируются фашисты. Оказалось, что усиленный немецкий гарнизон расположился на другом конце деревни от детского дома. Он состоял из трёх батальонов с вооружением из двенадцати пушек, семнадцати миномётов и большого количества пулемётов. Разведчики точно установили размещение постов и пулемётных гнёзд противника.

Эти ценные сведения — результат смелых и опасных рейдов в районе вокруг деревни Бельчица, — группа собирала в течение месяца.

За детским домом разведчики вели наблюдение несколько недель. Они выяснили систему охраны, подходы к дому, установили постоянную связь с директором и воспитателями.

От Михаила Семёновича — директора детского дома — стало известно о делах в детдоме. Молоденькие воспитательницы Валя и Вера рассказали, что немцы решили не кормить ребят в городе, а перевести на деревенские харчи. Из-за недостатка продуктов дети голодали, болели, не хватало одежды, лекарств…

Словоохотливая Валентина со слезами на глазах рассказала Феде, что раз в неделю из города приезжает немецкий доктор с медицинской сестрой.

Доктор кое-как говорит по-русски. Но, казалось, что толстяк обозлён, как дикая собака, на всё человечество. Вид слабых детей вызывает у него отвращение. Глядя на таких ребят, доктор говорит, что они жалкие и ничтожные, и отказывается их осматривать. А ведь у многих ребят родителей немцы расстреляли. В разговоре и в поведении он постоянно подогревает себя ненавистью не только к больным детям, но и ко всему живому. Он отбирает, а сестра записывает воспитанников детского дома, которые в очерёдности должны стать донорами для немецких солдат.

Рассказывая о жизни детдома, Валентина с надеждой смотрела на Федю Чавкина:

— Я вам скажу, видно, что сидит в этом враче зверь, — страдальчески, смахнув рукой выскочившую слезу, говорила воспитательница. — А уж у ребятишек от девяти до четырнадцати лет, они высасывали кровь сполна.

— Почему?

— Да потому что в этом возрасте у детей в организме происходит гормональная перестройка, поэтому такая кровь лучше всего приживается у раненых.

Разведчикам стало ясно, что детям угрожает страшная опасность. Об этом они доложили командиру отряда Бортичу. Но сами продолжали вести наблюдение за тем, что происходит вокруг детского дома. Однажды, в январские холода, когда разведчики возвращались после очередного рейда на базу, они наткнулись на засаду. Немцы зажали партизан между речкой и большаком. В неравном бою вся группа погибла.

Партизаны тяжело восприняли гибель своих товарищей и поклялись отомстить фашистским оккупантам.

На основе полученных разведданных, штаб после обмена мнениями, разработал и утвердил операцию по спасению детей. Но члены штаба понимали: сложность заключается в том, что, если немцы обнаружат партизан в момент вывода детей, обязательно завяжется бой, и в возникшей перестрелке могут погибнуть воспитанники детдома. Стало быть, операцию надо проводить тихо и ночью. Но если случится бой, то отходить можно только тогда, когда ребята будут в безопасности.

В свои права вступили февральские лютые морозы. Замёрзли даже никогда не замерзающие болота. На открытых полянах неспокойный ветер бешено гонял алмазную снежную пыль. Наступила настоящая партизанская погода. Немцы в такой мороз боялись высунуться из своих тёплых помещений.

Операция по спасению детей была продумана штабом основательно. Партизаны должны разделиться на две группы. Первую возглавит сам Бортич. Она должна на опушке леса в глубоком снегу вырыть окопы, расставить пулемёты, занять оборону и быть готовой в любой момент вступить в бой, чтобы прикрыть отход детей к обозу.

Вторая группа Бычкова должна выдвинуться к околице, где находится детский дом, и скрытно проникнуть в помещение. По предварительной договорённости с директором и воспитателями, там уже должны ждать одетые дети, готовые к выходу.

Для эвакуации ребят был организован конно-санный транспорт. Ездовые были опытные, из местных, деревенских. Сани они уложили пахучей соломой.

В условленный день отряд выехал на боевое задание. Надо было совершить марш-бросок около двадцати километров и быть на месте ровно в три часа ночи. На передних санях разместились Бортич, Бычков и Никита Шукан. За ними следом, накрывшись тёплой накидкой, — Олег Бусыгин, Андрей и Юра. В следующих розвальнях — Степан, Егор и Тимофей.

Лошади, натужно вытянув шеи, подгоняемые морозом, бежали бойко. Но косматая снежная метель затрудняла продвижение отряда. Андрей нервно всматривался в темень дороги. В глазах рябило от напряжения. Его охватило нарастающее волнение. Скоро, наверное, скоро он увидит родную сестрёнку. Чувство счастья перемешивалось у него с чувством беспокойства. «А вдруг ошибся, вдруг не она?». Но нутром чуял, что видал тогда свою Аню, её косички.

— Юрка, — с робкой настороженностью он обратился к товарищу, — а вдруг мы с тобой обознались, а? Может, нам показалось?

— Эх ты, разиня… «Может», — произнёс он с легкой иронией. — Да нет, вроде она, очень похожа, только повыше ростом, — прижимая к себе автомат сказал Юрка. — Главное, чтобы живая была.

Но холодное беспокойство не покидало Андрея.

Командир отряда разрешил ему участвовать в операции с условием, что он не будет подходить к детскому дому. Бортич опасался, что его встреча с сестрой может быть шумной, это привлечёт немцев, реакцию девочки предугадать сложно, и спасение детей может сорваться. Он приказал Андрею оставаться с обозом у опушки развернуть лошадей, ждать и приготовиться к возвращению на базу.

Караван партизанских подвод растянулся среди девственного леса, преодолевая глубокий снег и застилавшую глаза белую пургу. Сухой снег тревожно поскрипывал под полозьями саней. Ночь уплотнилась, и повозки шли почти вслепую одна за другой. Отряд двигался по нехоженым настам, тянулся по замерзшим лесным речушкам. В потёмках начинало казаться, что лес всё плотнее и суровее обступал на пути отряда. Сосны, окутанные ночной тьмой потрескивали, словно жалуясь на мороз. Лес по-звериному дышал. Ветки елей обвисли под тяжестью снега. Загуляла февральская метель.

Вдруг кустарник, сбросив снежную шапку, раздвинулся, и оттуда выскочил огромный волк. Посыпался иней с вздрогнувших деревьев. Зверь в морозном воздухе, втягивая запах конского пота, сильными скачками выпрыгивая из снежного покрова, пытался вцепиться лошади в горло.

Кони задрожали, стали хрипло дышать, глотая морозную стужу. С лошадиных губ свисала белая пена.

Откуда-то из-за деревьев, с другой стороны обоза, появились ещё волки. Чуя заманчивый конский пот, шерсть на спинах у них вздыбилась, ноздри раздувались. Стрелять в зверей было нельзя — можно обнаружить себя, тогда операция была бы под угрозой срыва.

С первой повозки, шедшей впереди обоза, соскочил Никита Шукан.

Проваливаясь в снег, он ошалело стал прикладом отбиваться от волков. А с другой стороны Олег Бусыгин, оттолкнув Юру, ухватив какую-то палку, не подпускал хищников к коням. Оба бежали рядом с лошадьми, утопая в снегу, отгоняя серых злодеев. Во мгле и холоде ночи волки выли, оглашая глухой лес. От их воя стыла кровь в жилах.

Олег Бусыгин выбился из сил, устав бежать, прерывисто дыша, плюхнулся в сани. Схватив у него палку, на выручку бросился Юра. Он отважно отбивался от волков. Глядя на эту битву, сердце Андрея бурно колотилось.

Наконец, преодолевая сугробы, обоз остановился у спасительной опушки. Серые хищники побоялись появиться на открытой площадке. Они растворились в чёрном бархате ночи. Партизанский обоз остановился, не доезжая густого ельника.

Как и решили в штабе, внушительная группа Бортича расположилась у опушки леса, занимая линию обороны. А Бычков со своими разведчиками двинулись через поле к околице деревни, к детскому дому.

Директор и воспитательницы предупредили ребят, чтобы они тихо оделись и ждали, когда за ними придут партизаны.

Разведчики слегка растерялись, когда увидели, что среди детей было много слабых и малолетних. Они усомнились в том, что детям по силам дойти до леса по глубокому снегу. А это метров сто. Но рассуждать было некогда. В любом случае сирот надо спасать.

В середине ночи при тусклом освещении Бычков, окинув взглядом испуганных детей, прижавшихся к стенкам, доверительно, не повышая голоса, но так, чтобы слышали все, сказал:

— Ребята, я вас очень прошу не разговаривать, не шуметь и не плакать, потерпите, и всё будет хорошо.

Дети, одетые в ношенное старьё, слушали незнакомого дядю молча, а в их распахнутых глазёнках, казалось, навсегда поселилось непонимание действительности и страх. Находясь в фашистском плену, этих ребят душила темнота детдома.

Бычков не сразу понял, почему так трудно дышать. Острым холодом полоснуло душу, глядя на малолетние исковерканные судьбы, лишенные детской ласки и счастья. «Они потеряли веру в будущее, — подумал он, — а ведь будущее рождается сегодня, сейчас». Духота хватила его за горло.

— Возьмитесь за руки, чтобы не потеряться в темноте, и держитесь крепче, — сказал он.

Ребята боязливо, тихонько, на цыпочках, хотя никто их об этом не просил, стали выходить из дома.

Самых слабых и маленьких разведчики взяли на руки, им помогали воспитательницы, директор и старшие воспитанники. Они повели детей по заснеженному полю к лесу, к ожидающим подводам.

Андрей по приказу командира успел с ездовыми развернуть повозки, как военную колонну. Они были готовы усадить в сани ребят и партизан. Дожидаясь детей, ёжась от холода, в его голове пронеслись воспоминания о доме, о родителях, о сестрёнке… Они такие близкие и такие далёкие.

Во мгле и холоде ночи идти стало трудно, снег местами был по пояс. Несмотря на это, ребята — голодные, измученные — не стонали и не плакали. Партизаны не слышали от них ни одной жалобы: наверное, просто дети хотели жить.

Тимофей здоровенными руками подхватил двух ребятишек лет пяти-шести и, с трудом преодолевая снежную толщу, пошел к обозу. Дети доверчиво обхватили его за шею. Усадив их в сани, он быстро вернулся к основной группе…

Двое малышей, мальчик и девочка, выбиваясь из последних сил, спотыкаясь и падая, поднимали друг друга, молча, еле вытягивая ноги из глубокого снега, они отстали от остальных ребят. У мальчишки из покрасневшего носа текли сопли. Девочка поневоле засовывала кончики пальцев в рот, согревая их. Могучий Тимофей взял её в охапку, затем мальчика, прижал их к себе, как своих родных. С него ручьём лил пот, несмотря на холод, пар вырывался из его рта. Он не обращал на это внимания. Крепко прижимая детей к себе, приближаясь к обозу, тихо спросил у девочки:

— Как тебя зовут?

— Таня, — тоненько ответила она, прижимаясь худеньким, дрожащим телом к нему.

— А тебя?

— Тимоха, — мальчик назвал своё имя, как чужое.

— Ого! Тёзка, значит, — улыбнулся он треснувшими губами.

— Дяденька, а вы наш? — осторожно спросил Тимоха.

— Да, мы партизаны.

— Значит фашисты нас не убьют? — вкрадчиво зашептал он, пытаясь попасть холодными губами Тимофею в ухо.

— Пусть только попробуют, — обнадеживающе ответил Тимофей, еще крепче прижимая детей к своему сердцу.

Усаживая детишек в сани, он заметил, что из стоптанных рваных ботинок у мальчика выглядывали голые пальцы. Тимофей не раздумывая снял со своих большущих рук тёплые варежки и, вдувая в них тёплый воздух, надел на почти босые ноги Тимохи, а Таню укрыл тёплой накидкой.

Юра, помогая детям передвигаться по снегу, отчаянно всматривался в лица девочек, надеясь увидеть Аню. Но в темноте и в толкотне это сделать не удавалось. Андрей тоже мотался от повозки к повозке, его глаза не могли найти сестру. Её нигде не было.

Бортич следил, как партизаны распределяют детей по саням. У суетливого директора спросил:

— Михаил Семёнович, никого не забыли в темноте? По дороге никого не потеряли?

— Нет. Вроде все. Не дай бог кого-то оставить, — с опаской сказал он.

— Пусть воспитательницы сядут в разные сани. Мало ли что с ребятами будет.

— Они так и сделали, — заверил директор. — Девочки уже сели в повозки с очень маленькими и больными ребятами.

Детей партизаны быстро усадили на подводы, укрыли телогрейками, теплыми накидками, и санный поезд тронулся в путь. Лошади понеслись с такой скоростью, что партизаны и дети еле удерживались в санях.

Впереди побежала заснеженная лесная дорога. Музыкально скрипел снег под полозьями. Сани были загружены, и полозья, казалось, пели. Обоз с детьми в ускоренном темпе продвигался вперёд.

Андрей угрюмо сидел в одной повозке с Юрой. Он отречено старался рассмотреть дорогу. Ветер выжимал слёзы из глаз. Втягивая в себя морозный воздух, он подумал, что обознался с Аней, а значит, её не увидит. Сестрёнка за годы фашистского плена куда-то пропала. Прошло ведь почти три года… Надежда на встречу рухнула. Вытирая от ветра глаза, он почувствовал в себе пустоту.

Путь обоза лежал в освобождённую партизанскую зону. Доктор Сегель со своими помощниками уже ждали его в деревне Емельяники. Детей разместили по домам, отогрели, накормили, вымыли в бане и одели в то, что было у сельчан. Больным и слабым детям оказали медицинскую помощь.

Командир партизанского отряда Бортич с облегчением, откровенно сказал доктору Сегелю:

— Операция по спасению сирот была самая сложная. Мы без единого выстрела «из-под носа» у фашистов, не подвергая детей смертельной опасности, выполнили ее успешно. Не один ребёнок не пострадал.

На другой день фашисты обнаружили, что детский дом пустой, а дети, подготовленные к забору крови, куда-то исчезли. Они, конечно, сразу поняли, что это дерзкое дело партизан, с которыми они не в силах бороться и которые приносили им много ущерба. И чтобы оправдать свою оплошность, не признавать своё бессилие, немцы распустили слух, якобы детей вывезли в Германию. Но вскоре жители окрестных деревень с радостью узнали всю правду о судьбе ребят. Это усилило нарастающую надежду простых людей на справедливую победу.

Обозлённые гитлеровцы стали готовить карательную операцию против партизан. Для усиления фашистское командование даже оттянуло армейские части с фронта. Разведчики об этом узнали и срочно сообщили командованию.

Перед руководством отряда встал вопрос, что делать с детьми. Оставить в деревне нельзя — могут нагрянуть немцы, и дети будут в опасности. Решили доложить об этом в Центр. Оттуда пришла радиограмма: «Срочно готовьте площадку. В условленное время за детьми прилетит самолёт».

Чтобы подготовить площадку вблизи деревни Емельяники, Бортич решил направить туда четверых партизан: Егора Стружака, Степана Коврова, Юру Лагутина и Андрея Макарова.

— Старшим назначаю Стружака, — строго сказал командир.

Из-под нахмуренных бровей он глянул на всю четвёрку глазами школьного учителя, а самому подумалось: «Учиться бы этим парням, рваться к своей мечте, но на их лучший отрезок жизни выпала жестокая, беспощадная, кровавая война». Он смотрел на лица этих ребят, на их первую небритость, и они, эти мальчишки, были для него самыми родными людьми. Но на войне всегда происходит тревожное и опасное. Колючий холодок стал вползать в его душу.

Не теряя строгости, Василь Ефимович продолжил:

— Необходимо проверить опушку леса, нет ли там препятствий для посадки самолёта, разложить сигнальные костры, в деревне предупредить доктора Сегеля о предстоящей ночной эвакуации детей. Сразу всех детей самолет взять не может, пусть подготовит больных и слабых. И к вечеру быть здесь, на месте.

Егор, гордый доверием командира, лихо выпалил:

— Слушаю, я всё понял.

— Выполняйте, — и командир, отвернувшись, пряча глаза, стал закручивать козью ножку.

На санях группа партизан быстро добралась до нужного места. Они очистили поляну, подготовили три больших костра из веток и сучьев и направились в деревню к доктору.

Ездовой гнал лошадь, чтобы успеть к вечеру на базу. В санях, тесно прижавшись друг к другу, тряслись усталые, но довольные ребята. Егор, сидя спиной к Степану, невесело размышлял:

— Вот кончится война, я, наверное, один из парней в своей деревне останусь. У нас все хлопцы ушли на фронт… А я не успел… — вдруг расхохотался, колотя себя по бокам. — А меня не взяли, потому что я был у родственников в Минске!

— Ты, Егор, сильно умный. Прятался, небось, от комиссии, — недоверчиво буркнул Степан.

— Не-е! Я бы вместе со всеми пошел. Но я вернулся, когда немцы уже подходили к деревне, — он с сожалением вздохнул. — Так получилось… А я не долго думая к партизанам рванул.

— Егорка, а скажи по совести, ты после войны в деревню вернёшься или как? — пряча голову от назойливого холодного ветра в воротник, допытывался Степан.

— Обязательно! Только к себе, в деревню… Я, поди, один мужик-то в деревне остался. Все на войну ушли… — Егор, видимо, крепко решил не падать духом. Его болезненное самолюбие не давало ему покоя. — Я председателем буду, — категорично объявил он.

— Ух ты! Во балабол, неймётся ему, — кутаясь от холода проговорил Степан. — Где, председателем-то?

— Известно, где — у себя в деревне.

— А чего, — влез в разговор Андрей, — Егор командовать любит, у него это получается.

— В своём селе я буду заниматься животноводством, — продолжал мечтать Егор. — Я ведь, когда поменьше был, летом, в подпасках ходил. Любил стадом руководить, коровы меня слушались.

— Во! Я же говорю! Привык командовать, хотя и коровами, — воскликнул Андрей.

— Ага! Андрюха, — увлечённо, с жаром стал говорить Егор, — после войны у нас на селе будет столько коров, что ой-ёй-ёй, и все дойные. А я народ уговорю, чтобы у нас построили молокозавод. Будем молоком кормить всю область, а то и всю страну!

— Ишь, какая затея ему нарисовалась, — буркнул Степан. — В тебе, Егор, колючий человек живёт, — не сдавался он.

— Вот-вот, я всего добьюсь!

Чувство ликования бурлило в нём. Егор с таким азартом мечтал, что даже позабыл про войну. Он легко поддавался призыву жизни.

— Ребятки! — громко выкрикнул ездовой. — Вот она, Емельяники.

Сани уже въезжали на прямую деревенскую улицу. Ездовой остановил лошадь и, не слезая с саней, сказал:

— Значит так! Вы ищите своего доктора и вертайтесь быстрее, через полчаса встречаемся во-он у того колодца, — он кнутовищем махнул в сторону, где из колодца набирал воду в неприхотливой одежде какой-то мальчуган. — Я ждать не буду, — строго сказал ездовой. — Командир приказал к вечеру доставить вас в отряд, — коротко напомнил он слова Бортича.

Ребятам предстояло узнать в какой хате находится доктор, и предупредить его о прилёте из-за линии фронта самолёта.

Не сговариваясь, Егор пошел в конец деревни. Стёпа, потуже нахлобучив ушанку, пошел в другую сторону к дальней избе и украдкой, завернув рукав, глянул на трофейные часы, отмеряя время. Егор этого уже не видел.

Юра, присмотревшись к мальчику у колодца, с радостным удивлением воскликнул:

— Да это вроде как Ванька!

— Это кто? — спросил Андрей.

— Сын Анны. Его немцы чуть под дверью не убили. Мы с ним в санчасти вместе были. Вот он нам и скажет, где доктор.

Друзья пошли по узенькой дорожке, занесённой снегом, к колодцу.

— Ваня! — крикнул Юра. — Ты меня не узнал?

Мальчик обернулся и застыл в немом ожидании, разглядывая закутанного человека с автоматом.

— Узнал, — он поставил тяжелое ведро на снег и даже запросто улыбнулся. — Вот теперь узнал.

— Ты здесь один?

— Нет, с мамкой, — охотно заговорил Ваня. — Она сейчас с доктором на обходе, маленьких ребят смотрят. Вон в той избе, — он мотнул головой в сторону избы. — А меня Дашка за водой послала. Она осталась ухаживать за больной девочкой…

— Даша? — не выдержал Юра. — В каком доме? — нетерпеливо спросил он.

— Да вот, в этом, — он показал на соседний дом, — куда я иду.

От волнения Юркино лицо порозовело. Он схватил тяжелое ведро и крупно зашагал к дому.

— Пошли за мной! — скомандовал он.

Ваня, спрятав руки в карманы, засеменил за Юрой, за ним Андрей.

Оставив в горнице ведро с водой Юра, стряхнув с обуви снег, шагнул в комнату. На него пахнуло тёплой овчиной. Он осмотрелся: справа, за побелённой печкой, висела пёстрая занавеска. На печном плече — лампа, освещала избу, слева, в углу, на лавке, сидела сухощавая старушка. При виде посторонних с оружием, старушка встрепенулась, глаза её сверкнули недобрым светом, она поднялась с лавки и по-хозяйски сурово произнесла:

— Вы кто такие будете? Чего надо?

Но тут откуда-то вынырнул Ваня и успокаивающе пояснил:

— Баба Агафья, это знакомые Даши Афанасьевой, пришли проведать её.

— Знакомые? — недоверчиво спросила она. — Тогда ладно. А то незнамо кто ходють, с пулемётом… — проворчала старушка.

— Здрасьсте, — приветливо сказал Юра бабе Агафье.

Та, не отвечая, без улыбки села на своё место.

Из-за пёстрой занавески, разделявшей комнату, вышла Даша с кружкой в руках.

— Здравствуй, Даша, — почтительно проговорил Юра. Он испытывал тайный восторг от этой встречи.

Огромные глаза Даши заблестели, когда она увидела Юру; на лице пронеслось чувство недоумения, удивления и смущения. Они в неожиданном порыве сделали шаги навстречу друг к другу.

— Вот так раз, — растерянно произнесла она, останавливаясь. — Здравствуй.

Она и раньше, неохотно сопротивляясь желанию, тайно ждала встречи с Юрой. Ей хотелось увидеть смелого крепкого парня рядом, с которым, как ей представлялось, можно почувствовать себя увереннее. И вот он перед ней, с оружием в руках.

Юра сделал ещё шаг в комнату, за ним протиснулся Андрей.

— Вы как сюда попали? — вкрадчиво глядя на ребят, поинтересовалась она.

— Да вот узнали, что ты здесь, и решили зайти, проведать… Давно не виделись…

Андрей пошарил глазами по комнате и молча притулился на лавке возле тёплой печки.

— Заодно и погреться, — усмехнулся Юра. — Вообще-то мы доктора Сегеля ищем, — как бы оправдываясь за своё вторжение виновато сказал он. — Не знаешь, где он?

— Он в соседнем доме. Скоро должен быть здесь, — она с беспокойством посмотрела на него. — А зачем тебе доктор?

Слабый свет от лампы мягко падал на её лицо. Юра внимательно смотрел на неё и старался понять, что в ней изменилось. «Да мы оба изменились», — подумал он. Заметив в её руках кружку, притворно сморщившись и втянув в себя знакомый горький запах, улыбаясь, промычал:

— У-у, опять этот отвар. Я его надолго запомнил.

— Да, — сказала она с мягким укором, — этот отвар поставил тебя на ноги. Даша сквозь пушистые ресницы посмотрела на него. Взгляды их встретились. В её распахнутых глазах было что-то загадочное и предельно искреннее. А его охватила тревожная неизвестность, и в то же время эта неизвестность влекла его в заманчивую даль, которая вызывает непреодолимое желание жить.

— Уж больно он невкусный, — примирительно сказал Юра, чувствуя за собой досадную вину.

— Зато целебный, — она поставила кружку с отваром на стол. — Сейчас мы даём его очень слабой девочке, которую нам привезли из плена. У неё фашисты кровь взяли да перестарались. Взяли, наверное, больше положенного.

— Она из детского дома? — осторожно спросил Юра.

— Ну да.

Неожиданно пёстрая занавеска отодвинулась, за ней стояла Аня. Её смертельно бледное лицо заставило его вздрогнуть. Она на мгновение застыла, словно не веря глазам своим, затем слабо произнесла:

— Юра, я тебя по голосу узнала.

— Аня, ты живая?! — воскликнул он.

Увидев свою сестру, с лавки вскочил ошалевший Андрей и, позабыв про всё, с восторгом бросился к ней.

— Аня! Аня! — заорал он. — Сестрёнка! Я же говорил, что это она была в детдоме.

— Аня — сестра Андрея? — удивлённо спросила Даша у Юры.

— Да, родная сестра, — ответил он.

Андрей крепко обнял Аню, позабыв, что на шее у него висит автомат. Аня в растерянности от неожиданной встречи плохо соображала, что происходит. Наконец, придя в себя, она бескровными губами с изумлением прошептала:

— Андрейка, это ты? — её слова как слабое эхо отозвались на слова брата.

— Ну конечно я, а кто же?! Какая ты стала… Как ты выросла, — разглядывая сестру, сбивчиво говорил Андрей.

— Ты что, партизан? — Аня покосилась на автомат.

— Да, партизан.

Старушка, приложив ладонь к щеке, слушала, затем встала с лавки, высохшей рукой осенила ребят крестным знамением и тихо сама себе молвила:

— Господи, спаси и сохрани. Такие молоденькие, а воюють.

Андрей с радостным возбуждением после тяжелого времени разлуки стал спрашивать, что с ней было, как здоровье.

Вместо ответа Аня закашлялась, обеими руками держась за горло, часто-часто заморгала полными от слёз глазами.

Внутри у Андрея всё похолодело.

— Ну, вот уже и слёзы пустила, — виновато сказал он. — Ты чего плачешь-то?

— Я рада, что тебя вижу, что ты живой, — слабо сказала она. Слёзы ручьём потекли из её глаз: это были слёзы счастья, и она с трудом удерживалась, чтобы не разрыдаться в голос.

Аня сквозь слёзы старалась поближе разглядеть брата, но его лицо беспомощно проплывало в оранжевом ореоле, то приближаясь, то удаляясь.

Андрей смотрел на худенькую, бледнолицую, с впалыми щеками сестрёнку, у которой под глазами синие круги, а за спиной болтались две косички, и лишь суровая лесная привычка скрывать свои чувства помогла ему не расплакаться, как мальчишке — хотя он и был мальчишка, только партизанский.

— Андрей, твоей сестре трудно говорить, — вмешалась Даша.

Аня пыталась улыбнуться, доверчиво, как в мирное время, прижалась к старшему брату, и слёзы её быстро высохли.

— У неё сильное истощение. Доктор сказал, чтобы она лежала.

Хозяйка, глядя, как в её доме произошла нечаянная встреча, опять перекрестилась и с горечью тихо забурчала себе под нос:

— Жисть не бывает без страданий, а страдания переходят в благость.

Даша, поддерживая девочку, стала укладывать её на койку. Не в силах сопротивляться, она послушно подчинилась.

Открылась скрипучая дверь, и в избу вместе с зимней стужей вошел Сегель. Он был в телогрейке в ушанке, заросшее лицо его было усталым.

Юра сразу бросился к доктору.

— Иван Николаевич, здравствуйте! У нас к вам есть поручение от Бортича.

— От Бортича? — раздеваясь, он приготовился с большим вниманием слушать. — Ну, что там?

Юра второпях рассказал о полученной радиограмме из Центра, о эвакуации детей на Большую землю, что самолёт прилетит сегодня ночью. Всем надо быть готовым.

Сегель с красными от бессонницы глазами спокойно выслушал рассказ Юры. Он понимал, что на его плечи в эту безумную войну выпала большая ответственность за жизнь детей. Он мотался по деревне от дома к дому, от одного больного ребёнка к другому. Как помочь? Как лечить? Без обыкновенного медицинского обеспечения, необходимых лекарств помочь больным и слабым детям было трудно. Этот вопрос сильно беспокоил его. А сейчас лихорадочная напряженность возникла с новым известием. Многих детей придётся доставлять к самолёту на руках. Но спасать надо всех.

На его скулах появились бугристые желваки, но он ровно и твёрдо сказал:

— У нас в деревне детдомовских детей больше сотни, но в первую очередь надо отправить больных ребят.

— Анечку надо отправить, она очень слабая, — набравшись смелости, настойчиво сказала Даша.

— Даша, — не удержался доктор, — это хорошо, что ты чужую боль воспринимаешь, как свою…

— Значит, она будет хорошим врачом? — с ходу продолжил Юра. У него было открытое лицо и внимательный взгляд. Он достал эти незатейливые слова из глубины своего сердца.

Нежный румянец появился на Дашиных щеках. Смутившись от Юриных слов, она села на лавку рядом с бабой Агафьей.

— Вижу, нравишься ты ему, — шепнула она на ухо Даше.

Даша покраснела ещё больше.

— И он тебе нравится, вижу… Старая я, всё вижу… Ну, тогда Господь вам в помощь, — баба Агафья промокнула глаза, натруженной рукой привычно и незаметно перекрестилась. — Счастья у нас так мало.

Сегель заметил, что в голосе Юры была трогательная теплота. А виновницей этому была Даша. Понимающая улыбка появилась на его лице, и ему подумалось: «Жажда жизни сильнее смерти». Он был благодарен за чувства юноши, которые придают смысл человеческому существованию, несмотря на беду и боль.

— Так и сделаем, — коротко сказал он. — Девочка действительно очень слабая. Отправим её обязательно.

Даша, удовлетворённая ответом, взяла со стола кружку с отваром и пошла к Ане за занавеску.

— Юра, как нога, не беспокоит? — неожиданно спросил доктор.

— Не-ет! Нормально, — он даже присел, чтобы доктор оценил, будто находится перед медкомиссией в училище.

— Это твоё счастье, что так обошлось, а могло быть значительно хуже.

Юра замялся и без всякого заискивания, преодолевая внутреннюю неловкость, спросил.

— Иван Николаевич, а что такое счастье?

Вопрос застал доктора врасплох, но ответить надо было, ведь у Юры такой возраст, когда человек находится в поисках своего счастья. А это мучительная и ответственная пора в жизни.

— Вот так штука, — протянул Сегель, услышав такой неожиданный и, казалось, неуместный вопрос. Даже Даша вышла из-за занавески, словно ей тоже был интересен ответ.

А Юрка Лагутин, оказывается, не о войне думал, а о своей давней тайной мечте, которая теребила его душу, его разум и звала в голубое небо. Эта мечта — стать лётчиком — не уходила из его сознания. Ну и, конечно, чтобы на земле, под крылом самолёта, его ждала она. Может, это и есть счастье? Но он сильно сомневался, поэтому и обратился к доктору, которому доверял.

— Счастье? — Иван Николаевич помедлил немного, словно желая понять искреннее проявление человеческого счастья. Но в памяти яркой вспышкой пронеслось далёкое прошлое — волшебное время, когда он у роддома из рук счастливой жены осторожно взял и прижал к себе дорогого и курносого первенца… Теперь его счастье осталось на захваченной фашистами территории.

— Оно… оно, — повторил доктор, — я думаю, оно у каждого своё. Но у каждого оно должно быть, потому что счастье — это любовь.

Он сказал это с напором так, чтобы Юра запомнил, затем усмехнулся и добавил:

— Ты лучше у бабы Агафьи спроси, у неё жизнь долгая, наверное, она про это лучше знает.

Хозяйка с укоризненным лицом зашевелилась на лавке, искоса глянула на доктора и, скрестив руки на сухой груди нехотя произнесла:

— Про счастье я не помню, а вот горе всю жисть за мной ходит, — буркнула она себе под нос. — Вот ныне война пришла… Не ждали её, — она поджала морщинистые губы.

Неожиданно в хату как ураган влетел Ваня, порывисто дыша, торопливо заикаясь, сообщил:

— Юрка! Там вас сани ждут у колодца, ездовой сердится.

— А-а… — спохватился Юра. — Сейчас едем, — он подошел к койке, где лежала Аня и, придавая голосу строгость, при этом широко улыбаясь, шутливо сказал: — Обязательно пей то, что дают, тогда быстро пойдёшь на поправку, поверь мне.

Аня, молча соглашаясь, напряженно прикрыла глаза — говорить ей было трудно. Андрей, отложив автомат, крепко обнял исхудавшее тело сестры и на ушко тихонько горячо зашептал:

— Скоро, наверное, кончится война. А после войны мы с тобой будем искать маму и папу. Найдём их обязательно, — без сомнения ободряюще сказал он. — Ты только скорее поправляйся, — ему хотелось вселить в её сознание уверенность в лучшую будущую жизнь.

Это настроение передалось Ане, глаза её засияли надеждой. Она не разучилась доверять брату.

Андрей глядел в лицо родной обескровленной сестрёнки, и на сердце у него легла какая-то тяжесть, которая никогда и никуда не уйдёт. Он будет помнить её всю жизнь.

Даша встретилась глазами с Юрой, и его незаметный для других кивок головой, предназначенный ей, означал: «До скрой встречи». До её сердца долетело, что этот незаметный кивок и тёплый взгляд — тайна, которая есть только у них, и эту заветную тайну надо сохранить. Её глаза говорили то же самое. Нежный ответ был таким же. Они тогда даже думать не смели, что это, может быть, и есть начало их будущей жизни. Ведь всем известно, что большой путь начинается с маленького шага.

Наскоро попрощавшись со всеми, они выскочили из хаты.

Короткий зимний день смешался с сумерками.

По прибытии в отряд Егор с товарищами доложили Бортичу о готовности площадки для прилёта самолёта. Командир тут же отдал приказ радистке связаться с Большой землёй и сообщить об этом. Ответ был получен незамедлительно: «Сегодня в три ночи за детьми прибудет самолёт. Готовьте площадку». Дело приняло серьёзный оборот. Наступила полная ясность: детей надо увозить из деревни как можно быстрее. Этим обстоятельством были озабочены не только в штабе отряда, но и в Центре.

Василь Ефимович решил лично проследить, как будут эвакуировать детей. Для этого приказал Егору с группой ребят вернуться в Емельяники вместе с ним.

В деревне доктор Сегель уже оповестил детей, которых на Большую землю необходимо отправить в первую очередь. Среди них была Аня Макарова.

В три часа ночи, как и было условлено, они услышали в небе рокот. Быстро разожгли сигнальные костры. И самолёт плавно покатился по февральскому снежному полю.

Бортич на санях подъехал к самолёту. Там, у крыла, в меховых унтах уже ждал молодой пилот, лётные очки его были лихо сдвинуты на лоб. Они поздоровались за руку, и командир почувствовал сильную ладонь лётчика. Его широкая доброжелательная белозубая улыбка, казалось, светилась даже в темноте ночи.

— Лейтенант Мамкин, — представился он.

— Бортич, командир партизанского отряда.

— Командир, у нас мало времени, — мягко сказал лейтенант, — поторопитесь с ребятами.

Сдержанная деловитость командира не выдавала его беспокойство. Он повернулся в сторону, чиркнул зажигалкой и сразу погасил её. Это был сигнал для доктора и партизан.

На краю поляны в санях, укутанные в тёплые одеяла, в овчинные тулупы, ждали дети с доктором, директором Михаилом Семёновичем и воспитательницей Верой, которая должна была сопровождать ребят в полёте.

Через минуту сани с детьми были у самолёта. Пока Егор, Юра и Степан помогали детям садиться в самолёт, Андрей схватил родную сестру, прижал лёгкое тело к себе и в спешке горячо сумбурно зашептал:

— Аня, ты только ничего не бойся… Лечись… Поправляйся… Мы с тобой скоро увидимся. Ты только не болей, прошу тебя…

Она молча смотрела на брата широко открытыми глазами.

— Почему ты молчишь?

— Я не верю, что я живая… не у немцев… и что ты партизан, — она тонкими руками дотронулась до брата, словно хотела убедиться в этом.

— На Большой земле тебя вылечат, а я тебя найду. В это ты верь.

Аня согласно кивала головой и хлопала глазами, на ресничках которых застряли снежинки.

Лётчик, вглядываясь в белую снежную муть, глазами отыскал Бортича и смущаясь, но по-военному обратился к нему.

— Товарищ командир, лётчики нашего полка как только узнали, что я лечу за ребятишками из детского дома, на скорую руку собрали для них посылку: конфеты, шоколад, пряники и вообще разные сладости, что у кого было.

— Спасибо, — сказал Бортич, чувствуя священную благодарность незнакомым людям за их сердечную доброту.

Из кабины пилот достал большую коробку, перевязанную бечёвкой.

— Вот, это тем ребятам, которые пока остаются у вас. Пусть непременно ждут: завтра в это же время я прилечу за ними. Обязательно.

Суровое сердце педагога и командира дрогнуло: «Значит, о детях думают на Большой земле». У него возникло ощущение близкое к счастью.

А Михаила Семёновича охватило трепетное волнение за убывающих детей, он вплотную подошел к пилоту и попросил:

— Вы уж там осторожно с ними, — пар вырывался из его рта. — Детишки-то слабые.

— Знаю, не волнуйтесь, — коротко сказал лётчик. — Этих ребятишек наш полковой врач уже ждёт.

Своё обещание лейтенант Мамкин сдержал. Рискуя жизнью, он пересекал линию фронта восемь раз, увозя детей небольшими партиями на Большую землю подальше от смертельной опасности. На девятую ночь, когда уже летел домой с последней группой ребят и воспитательницей Валей, на его машину набросились немецкие истребители. «Мессершмитт» ударил пулемётной очередью по крылу его машины. Маленькая Катя испуганно спросила у воспитательницы:

— Зачем они кидаются горохом?

Валя не стала отвечать, а только сильнее прижала к себе малышку. В любой момент пуля могла прошить тонкий металл.

«Мессершмитт» снова и снова искал нужную позицию для поражения самолёта. Еще одна очередь из пулемёта фашиста попала в мотор. Двигатель охватило пламенем. Огонь ворвался в кабину пилота, самолёт задёргался, теряя управление… Можно было покинуть машину, на парашюте спастись, но лейтенант об этом даже не думал, ведь за его спиной находятся дети.

На нём уже горели меховые унты, лётная куртка, шлемофон. Пламя обжигало руки. Но штурвал бросить нельзя, тогда — гибель. Самолёт бросало, как на ухабах. Стрелка прибора сдвинулась, задергалась и остановилась, и снова задёргалась. В голове пилота билась мысль: «Только бы дотянуть до своих, не потерять ориентировку». На глазах у перепуганных детей лётчик весь в огне продолжал управлять самолётом. Пилот с трудом контролировал свою машину.

И лейтенант Мамкин победил — перелетел линию фронта. Теряя сознание, он совершил жесткую посадку. От сильного удара о землю его выбросило из кабины, и он упал лицом в снег. Но все дети остались живы. Они с большим трудом, кто ползком, кто еле передвигаясь с помощью воспитательницы, покинули огненную машину.

С рассветом к месту посадки самолёта примчались на санитарных автомобилях врачи, его друзья — однополчане. Когда врачи, оторвав от снега, подняли летчика, то все ужаснулись — он до того обгорел, что лётные очки были просто вплавлены в лицо. Его тут же отправили в госпиталь. Шесть дней врачи бились за его жизнь. Но медицина была бессильна. От ран и тяжелых ожогов он скончался.

Молодой лётчик гвардии лейтенант Мамкин совершил героический поступок: ценой своей жизни спас детей — нашу надежду, наше будущее.

Фронт уже покатился на запад, а партизанам под командованием Василя Бортича предстояло ещё много сделать. Юра Лагутин, Андрей Макаров, Егор Стружак, Степан Ковров — юные мстители продолжали отчаянно воевать с гитлеровцами, чтобы быстрее приблизить победу. В ней они нисколько не сомневались, поэтому между боями, сидя в сырой холодной землянке, не переставали мечтать о послевоенной жизни.

Мечта и юность или юность и мечта — не разделимы.

Уйдут огненные годы, но придут другие. Память имеет свойство забывать прошлое. А память войны незаметно уходит в полупрозрачную даль. Но забыть страдание людей, смерть, слёзы матерей не получается.

Даже спустя время, повзрослев, они будут помнить свою оборванную войной юность, свои юношеские мечты. А иначе, если, не дай бог это будет забыто, то к нам обязательно вернётся это кровавое горе.

Мы будем знать и помнить.