КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Меж двух орлов (СИ) [Оксана Зиентек] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Меж двух орлов Оксана Зиентек

Вместо пролога

С любовью к O. J. Zientek


Странный народ обитает на границе Пущи. То ли наши, то ли пришлые. То ли люди, то ли вообще нелюди какие-то. Веками жили они бок о бок с пущанами, но сторонились друг друга. Однако новые времена заставляют пересмотреть старые обычаи.

С севера надвигается мощная сила: разбойные рыцари с черным орлом на щитах – гербом своего магистра – грозят обоим народам. А князь на юге хоть и не прочь завладеть лакомым куском ядзвинских земель, но погряз в столичных интригах и не спешит на помощь своим.

В непростое время пришлось юной Мирославе не только привыкать к новому дому, но и входить в чужой для нее род. Здесь все другое: язык, обычаи, даже дома другие. Привыкать тяжело, но надо, ведь от отношений Мироси с мужем зависит, будет ли этот странный народ сражаться в новой войне на стороне пущан или против них.

В непростое время пришлось могучему воину Боруте привыкать к семейной жизни. Девочка-жена наслушалась страшных сказок и смотрит на его мир перепуганными глазами. А договариваться как-то надо. Ведь именно от его отношений с женой зависит, станут пущане для его народа союзниками, готовыми дать убежище в случае беды, или врагами, готовыми ударить в спину.

Между двух орлов, бьющихся за новые земли, пытаются выжить два человека и два народа.

Глава первая: Мирося

Пуща шумела. Вековые деревья натужно скрипели под напором первого весеннего шторма. Раскаты грома гулко проносились над бесконечными лесами, особенно гулко отдаваясь в низинах. Дождь смывал с земли зимнюю серость, пробуждая, оживляя, заставляя встряхнуться в преддверии настоящей весны.

Селяне подставляли лица каплям дождя и осеняли себя знаком Творца: «Дождались! Дожили! Отзимовались!». Пора сеять. Напоенная весенними дождями земля даст щедрые всходы, обещая сытую осень и не голодную зиму.

Но был в округе человек, которому наступление очередной весны только добавляло седины на висках. Пан Януш стоял у открытого окна, глядя на Пущу. Прошлой весной, почти в такое же время, когда чуть просохли болота, рыцари с Поморья разорили два поместья к северу от Соколува. И даже почти готовый Храм, который пан Ясновский строил по обету в своем имении, не удержал их, песиголовцев!

Но, видно, не забыл Творец стараний Ясновского. У младшего сына, что как раз выбрался на дальнюю ярмарку, колесо в дороге слетело на колдобине. Полдня они с холопом-возницей промучались, да так в лесу и заночевали. Вот на те самые полдня парнишка к бойне и опоздал. Да еще одна из невесток, умница, сообразила схватить малышню в охапку и сбежать через ежевичник. А ведь сколько раз грозился сосед тот ежевичник под корень выкорчевать, а то под самый дом уже разросся… Не успел.

Пан Януш потер рукой ноющий затылок, вспоминая, как вез его домой пан Ясновский из того похода, где его дубиной по хребту приложило. Добрый был сосед, ничего не скажешь. За то пан Януш и послал его сыну воз добра да семью молодых холопов, на обзаведение. А то толку с земли, когда ее пахать некому. Всех, кто в лес сбежать не успел, рыцари с собой угнали.

Говорят, хотят научить «поганское племя вере в Творца». Так разве ж для этого надо народ до самого моря гнать? Не все ли равно тому Творцу, где пан Януш с холопами ему помолятся? Если время есть, можно и в город в Храм съездить, а если коней по бездорожью гнать жалко, так можно дома помолиться. А с холопа, с него вообще спрос невелик. Осенит себя в поле знаком Творца и пусть дальше пашет

Пан Януш понимал, что одна Пуща надолго рыцарей не удержит. Правда, между землями Ясновских и Соколувских клином в Пущу входили земли ядзвинов. Поганское племя и сами разбойники хоть куда, в иное время пан Януш еще задумался, от каких соседей больше вреда. Но выбирать, увы, не приходилось.

Хотел того пан Соколувский или нет, а надо будет договариваться с ядзвинским князем. Своему-то князю за всем присмотреть недосуг. Он, говорят, напрочь увяз в шляхетских склоках. Никак не может признать старшинство рода за королем. А пока панове князья старшинством меряются, простому шляхтычу приходится крутиться между «вашими» и «нашими».

– Тата? – Стук в дверь прервал размышления пана Януша. В комнату заглянула Марыся – старшая из оставшихся незамужними дочерей. – Мама велели к обеду звать.

– Добро, – кивнул шляхтыч, – скажи, сейчас буду.

– Тата, – не отставала егоза, – мама велели напомнить, чтоб Вы окно не забыли закрыть.

– Иди уже, наказание ты мое! – Раздраженно отмахнулся пан Януш. – Вот же ж… Достанется кому-то счастье! В своем доме шагу спокойно ступить не дадут.

Еще раз глубоко вдохнув настоянный на дубовой коре воздух Пущи, пан Януш потянулся к створкам, плотно закрывая окно. В чем-то жена права, выстудишь горницу, дров потом не напасешься. А Пуща, она жадных не любит. Поворчав еще немного, пан Януш пошел туда, где из общего зала доносился наваристый дух похлебки.

Семья Соколувских за обедом придерживалась старых обычаев. Посреди стола стояла одна большая миска, из которой чинно, без спешки черпали похлебку сперва мужчины, потом женщины и дети. Раньше, говорят, бабы за стол вообще не садились, но то было раньше. Вон, в столице, говорят, вообще до того дошло, что сидят паненки за столом, чисто тебе княгини, а рыцари им и мясо режут, и кусочки послаще подают. Только что в рот, как дитяти малому, не вкладывают. Тьфу, в общем. Срамота!

Обычно молодежь, в ожидании своей очереди, не упускала случая пошутить вполголоса или подергать друг друга за пояса и косы. Только тихонько, а то от отца недолго было и ложкой по лбу схлопотать. Однако, сегодня все сидели тихо, глядя на то, с каким сосредоточенным видом пан Януш черпает густое варево.

– Что за рыба? – Спросил он, приглядываясь к выловленному куску. – Селава или троць?

– Селава[1] – Ответил Гжегош, старший сын и наследник. – Сегодня на озере лов хороший был.

– Так закоптить было надо, раз хороший.  – Проворчал пан Януш, сам удивляясь своему недовольству. То ли гроза давила, навевая беспокойство, то ли ныли старые раны…

– Закоптить надо было. – Повторил он уже спокойнее, вылавливая из похлебки следующий кусок.  – Сами знаете, почетный гость одной солониной сыт не будет.

– Гости? – Насторожился сын. Младшие тоже подняли головы в предвкушении.

– Мало ли… Сваты заглянут… – пан Януш многозначительно оглядел двух оставшихся в девках дочерей. Две пары почти одинаково глаз смотрели на отца по-разному. Марысины – с надеждой, Миросины – с мольбой.

– От кого хоть сваты? – Не выдержала пани Малгожата, до этого предпочитавшая есть молча.

– Да хоть от кого. Хватит уже по округе бегать, словно дети малые. Нагулялись.

– Тата! – Деланно возмутилась шестнадцатилетняя Марыля, – Мироська носится по околице, словно холопка, а как наказывать, так меня?!

– Цыц! – Пан Януш весомо так приложил ладошкой по столу, отчего ложки жалобно звякнули. В углу в люльке захныкал младенец. Вздохнув, невестка встала из-за стола и пошла кормить. Посмотрев, как Гжегош провожает жену взглядом, пан Януш добавил.

– Гжесь, вон, тоже упирался. И жениться ему еще рано, и не нагулялся, и славы не добыл. А теперь не оторвется никак от своей Зоськи. И потом, нашла тоже наказание! Да если б не беда с Ясновскими, была бы ты еще по прошлой осени в Ясновке. Мы со старым Ясновским обо всем уже сговорились.

– Тата, Вы-то со старым Ясновским сговорились, а вот молодой что-то о том вспоминать не спешить. – Негромко заметил Гжегош, зачерпывая похлебки в свой черед.

– Ничего, припомним, если надо. – Старого шляхтыча тоже было непросто сбить с толку. – Прошлой осенью и я ему припоминать не спешил. Сам помнишь, что от Ясновки осталось. Не хватало еще, чтобы моя дочь на пепелище зимовала!

Так что, еще до зимы обеих отдам, а там и на покой можно. Все. Я свое слово сказал, доедайте, дети Творца.

С этими словами пан Соколувский отложил ложку и, встав из-за стола, широким шагом вышел из горницы.

– Яночку! – Кинулась за ним пани Малгожата. – А киселику? Клюквенного. Все ж как ты любишь, пане мой!

– Потом, Малгося, потом… – старый шляхтыч остановился, давая жене время притворить дверь, чтобы не слышали дети и служба. – Ты лучше того, взвару мятного мне завари, с медком липовым.

– Сейчас, пане мой,  – всполошилась пани Малгожата. – Нехорошо тебе, Яночку?

– Давит что-то, Малгося. Прямо, дух запирает. Завари. А я пойду, прилягу после обеда.

– Отдохни, отдохни – пани Малгожата ласково погладила мужа по рукаву. – Распереживался ты с этими сороками. Ничего, все панны поначалу упираются, а потом делают, как отцы велят. Виданое ли дело, отцу родному перечить!

Чуть позже, отпаивая мужа мятой и медом, хозяйка поместья спросила, как бы ненароком.

– Ну, Марысю – понятно, с Ясновскими мы и правда давно сговаривались. А за кого ж Миросю думаешь отдавать?

– За ядзвина Боруту, Сколомендова сына, если сговориться получится.

– За поганина? – Ахнула женщина. – Яно-очку, не губи дитя!

– Ох, Малгося, не трави душу. Самому не сладко: на старости лет приходится к поганам на поклон идти. – Пан Януш вздохнул и снова отхлебнул из кружки. – Но если сядет Мирослава наша пани в Ятвежу, они с мужем и Гжегоша с семьей от рыцарей прикроют, и Марылю с Ясновским, если надо, подопрут. А если дальше будем поодиночке стоять, то поодиночке нас и бить будут.

– А до пана каштеляна дойдет если? Или, не допусти Творец, до самого князя? Что скажут то?

– А что нам князь сказал, когда мы прошлой весной просили помочь управу на рыцарей найти? Что мы – опора Отчизны, и он, князь, поручает нам держать границу, пока он в столице ведет важные переговоры о судьбе Королевства. Ясновку сожгли, Журавино сожгли, у нас две кобылы с жеребятами от фризского жеребца, угнали, другим соседям много убытку причинили. А князь о нас с той весны так и не вспомнил.

Да и что ему с того? Я же не ему указываю, с кем биться, а с кем – мириться. Свою дочь сватаю. А в своем дитяти я волен, тут мне даже сам король слова поперек не скажет.

Пани Малгожата только покачала головой, то ли соглашаясь, то ли нет. Но спорить с мужем не стала, решив подождать со спором до лучших времен. А, может, еще и убережет Творец. Эти все планы пана Януша – это ведь пока только так, разговоры. Не стоят еще на пороге сваты от странных соседей, не поют соседские девушки Мирославе свадебных песен…

А, может, еще и не захотят ядзвины с соколувской шляхтой родниться. Кто ж их, поган, знает. Пани Малгожата отпаивала мужа взваром, а сама мысленно перебирала всех молодых парней в округе. А ну ж, удастся уговорить мужа поискать дочке счастья в другом месте!

Но чем дольше думала пани Малгожата, тем больше убеждалась, что муж прав. Парней в округе было много, но одни из были еще малы, другие разъехались по княжеству, служа князю и добывая рыцарской славы. У третьих всего добра было, только имя да герб.

Оно, конечно, годик-другой подождать было можно. Это Марыле уже семнадцать, в самом соку панна, того и гляди, переспеет. А Мирославе в конце весны только-только шестнадцать исполнится, можно и подождать.

«Да, точно, так и надо сделать», – решила для себя хозяйка дома. Она даст мужу отлежаться, а потом снова поговорит о судьбе младшей дочки. Януш хоть и бывает порой крутого нрава, но отходчив.

– Нет, – ворчала она сама себе под нос, возясь в клети, – ну вы такое видели?! Мало ему того, что дитя родное за поганина отдает! Еще и его, поганина этого, просить надо! А вот тебе, окаянный!

Добрая пани Малгожата не сдержалась и от всей души показала стене кукиш. Стена, добротно срубленная из дюжих колод, промолчала. Впрочем, чего было ожидать от стены? Дерево, оно дерево и есть. А если когда-нибудь покажется тебе, что бревна начинают с тобой пререкаться, то тут уж, ясное дело, одно спасение: пить меньше надо. А хозяйка, отведя душу, продолжала дальше заниматься хозяйством и ворчать.

– Ну быть же ж такого не может, чтобы на всю округу – один жених…

День постепенно клонился к вечеру. Утомленные хозяйскими хлопотами Соколувские потихоньку готовились ко сну. Пан Януш, благословив детей, ушел с женой в хозяйские покои. Гжегош что-то долго втолковывал жене, а потом тоже увел Зоську. Одна нянька осталась дремать в углу, мерно покачивая колыбель и периодически всхрапывая.

Постепенно во всем поместье стихал шум. Только то там, то тут раздавались лай собаки и приглушенные смешки. Как ни тяжела была работа на отвоеванных от леса полях, молодость брала свое. Но со временем стихли и они. Спали хозяева и холопы, и только в девичей светелке две сестры шептались о самом важном.

– Как ты думаешь, Марыська,  – спросила Мирослава, приподнявшись на кровати и опираясь на поставленную стоймя подушку. – Тата это серьезно, ну, про две свадьбы?

– Кто знает? – Марыля нехотя повернулась к сестре. – Сама же знаешь, что если б не тот набег. Меня б еще той осенью отдали. Да и тебе уже пора.

– Пора – не пора… – Мирослава недовольно стукнула по полушке. – А я, может, не хочу пока замуж! У татка с мамкой меня и любят, и жалеют. А как там на новом месте будет, кто знает. Ты-то теперь хоть знаешь, что хозяйкой будешь

– Как же, хозяйкой! – Фыркнула в ответ Марыля.

– Марыська, – голос младшей сестры понизился до еле слышного шепота, – а ты не боишься?

– Чего?  – Не поняла сестра.

– Ну-у, замужа там, и всего такого…

– Скажешь тоже! – Фыркнула сестра. – Ты прямо как Зоська. Помнишь, та тоже вечером на свадьбе обревелась. А теперь стоит только Гжесю в светелку поманить, бегом бежит.

– Так он же муж ей,  – не сдавалась Мирося, – а то – совсем другое.

– Ну какое другое?! – Марыля хотела спать, поэтому сестрины разговоры все больше ее раздражали. – Скажешь тоже. Выдадут тебя замуж, и он тебе тоже мужем будет. Будет все то же самое. Спи уже, непоседа. Правильно отец сказал, пора тебе. А то понавыдумываешь себе чего-попало, а потом маешься. И вообще, чего ты ко мне прицепилась? Спроси завтра Зоську, пусть она тебе расскажет, как оно – замужем.

Мирослава обиженно бросила подушку на свою сторону постели и улеглась, демонстративно отвернувшись от сестры. Но просто так уснуть ей не давала деятельная натура.

– Как же, так она и побежала всем на мужа жаловаться. – Ворчала она, не обращаясь ни к кому конкретно. – И потом, чего ей жаловаться, она же за нашим Гжесем, а его доброту все знают. А тут отдадут непонятно за кого, а ты потом мучайся…

Наконец-то терпение Марыли не выдержало и она от всей души приложила младшую подушкой. Мирося подскочила было, чтобы дать сдачи, но некстати раззевалась.

– Ну и спи себе, – проворчала она, снова ныряя под одеяло. – Так все самое интересное проспать можно.

Вскоре обе сестры уже мирно спали, как в детстве, предоставив родителям решать взрослые вопросы.

Глава вторая: Борута

Со двора раздавались звуки ударов. Звонкие удары сталью о сталь, глухие удары дубины о дерево, шлепки падающих тел. Староста Сколоменд одобрительно прислушивался к шуму, по ритму звуков пытаясь догадаться, который из сыновей сегодня взялся вести тренировку. Улыбнулся, кивая своей догадке, но скупая улыбка тут же сменилась горькой складкой.

Угадывать-то особо было не из кого. Изо всех сыновей, что боги посылали Сколомендову роду, до возраста воина дожили лишь трое. А прошлой весной, после стычки с орденцами, еще одного сына пришлось провожать к предкам. Так что долго гадать старому воину не приходилось. Старший сын, Скирмут, больше любил схватиться с врагом врукопашную на широком поле. Младший – Борута, тот предпочитал короткие стычки из засады. Чести в такой битве было меньше, но, надо признать, гораздо больше толку.

Сколоменд и сам понимал, что времена больших битв для его народа прошли, скорее всего, безвозвратно. На сходе старейшин каждый раз говорили об одном и том же, сильные соседи все больше и больше оттесняют их народ в леса. А сшибки с наглухо закованными в броню рыцарями все больше превращаются в самоубийства.

Нет, они, в отличие от пущан или орденцев, так кичащихся своим богом и своей верой, ни смерти, ни мертвых воины его народа не боялись. Но рано или поздно даже им приходится признать, что погибший не защитит сестру, не утешит молодую вдову, не накормит голодной зимой слабеющих детей. Надо было думать, как жить дальше.

Шум боя за окном стих. Теперь оттуда раздавались выкрики, дружеские шлепки и веселый смех. Старейшина отодвинул заслонку, впуская в дом солнечный свет и выпуская ароматный дым, тянущийся от курильницы. Так и есть, тренировка закончилась, и сейчас молодые мужчины и парни весело толпились у колодца, поливая друг друга водой прямо из ведер.

То там, то тут у домов мелькала женская фигурка. Зима прошла, скоро наступил время свадеб. Самое время присмотреться к женихам. А парни и не против, вон как красуются. Старейшина зябко поежился, поправляя на груди подбитую мехом телогрейку. Эх, были времена, когда и он мог позволить себе вот так, без рубахи обливаться весной родниковой водой. Были да прошли.

– Старейшина Сколоменд! – В покой вбежал отрок, один из тех, кто пока не заслужил право называться мужчиной и помогал по-мелочам. – К Вам пущане просятся. Говорят, разговор есть, по-соседски.

– Что за пущане? – Сколоменд удивился. С некоторых пор с соседями пущане предпочитали встречаться только на ярмарках. Раньше, говорят, было проще: их народ с пущанами и воевал, и мирился, и свадьбы играл. Но те времена помнят только самые старые люди, даже Сколоменд уже такого не застал. Что теперь заставило пущан не ждать летней ярмарки, а приехать самим? Впрочем, ответ на этот вопрос Сколоменд знал, не «что?», а «кто?».

– Говорят, пан Януш Соколовский со своими людьми.

– Сколько их?

– Пятеро. Прикажете проводить?

– Веди. И позови остальных старших. Хотя… Стой! Пока просто веди. Остальных позовешь потом. Сперва послушаем, что расскажут эти пущане, хе-хе, по-соседски.

Сколоменд прикрыл окно, перетянул седеющие волосы кожаным ремешком с серебряными накладками, провел рукой по лицу, оглаживая усы и бороду. На всякий случай еще отряхнул невидимую пыль с рубахи. Ну вот, – усмехнулся сам себе, – прихорашиваюсь, словно жених перед сватовством.

Впрочем, на пороге усмешка сошла с его лица. И в большой общинный покой вышел уже не просто старейшина, Вождь. Сколоменд придирчивым взглядом прошелся по покою, убеждаясь, что селение не ударит в грязь лицом перед редкими гостями. Одобрительно кивнув, прошел к высокому столу. Теперь можно и гостей принимать.

– Доброго здоровья хозяевам! – Вежливо поздоровался пан Соколувский, входя в зал. Его люди молча поклонились и остались стоять, переминаясь с ноги на ногу.

– И вам здоровья, пане соседе! – Так же вежливо ответил Сколоменд. – Присядьте, отдохните с дороги. Промочите горло пивком.

Старейшина никак не показывал, что больше всего на свете его сейчас гложет любопытство. Насколько он помнил, этот сосед никогда особо не задирался, никакого вреда не приносил, уговора про общую дорогу не нарушал. Да и вообще, с той стороны поселения, где земли впритык подходили к землям Соколува, давно уже не было ничего серьезного. Разве что малолетки побузят немного, но с ними разбирались такие же малолетки с другой стороны. Чем бы дети не тешились…

– Хорошее у тебя пивко, сосед! – Похвалил пан Януш, отставляя ополовиненную кружку. – На чем варили?

– Так на том ячмене, что с нови. – Охотно поддержал добрососедскую беседу старейшина. – Пан сосед еще прошлым летом жаловался, что мы полпущи спалить намерились.

– Да-а, дымило тогда знатно. – Пан Януш хотел было добавить, что обошлось, да и ладно, но добавил совсем другое, невпопад. – Больше дымило только когда Чсновку жгли.

– Да, жалко Ясновских. Добрые были соседи. – Старейшина отсалютовал кубком и душевно отхлебнул. Пан Соколувский последовал его примеру.

Сейчас за столом сидели не два противника, а просто два соседа. Владетельные шляхтычи, нестарые еще, но уже в солидных летах. Два хозяина, обеспокоенные бесчинством в их огородах.

– А у меня, вот, кобыл угнали с жеребятами. Хорошие кони боевые будут, да жалко, не тем достанутся.  – Вздохнул о своем пан Януш. – Я вот, собственно, с чем приехал: не продал бы мне пан сосед жеребчика молоденького? Наслышан, у пана на вёске тоже добрые кони.

– Это смотреть надо. – Довольно неопределенно ответил Сколоменд. – Какого жеребчика, да от какой кобылки… Так-то у нас этот год и у самих не очень удачный. Разве что, если не продать, а сменять… Смотреть надо.

– Да, смотреть надо. – Согласился с ним гость. И снова перевел разговор. – А у нас свадьба на лето намечается. – Дочку свою, Марылю, за молодого Ясновского отдаю.

– Дело доброе.  – Старейшина одобрительно покивал головой. – Доброе дело. Выпьем, чтобы все сладилось!

Выпили за будущих молодых. И за то, чтобы кони водились. И за то, чтобы орденцы удавились краденым добром. И за то, чтоб их главный магистр пивом захлебнулся…

Проворные девки сноровисто понаставили на стол соленых грибочков, квашеной капусты с клюквой, копченостей. Разговор пошел о хозяйстве, о посевах и о приплоде скота.

– Оно конечно, лучше сейчас пару телушек прикупить, особенно, если недорого. – Степенно рассуждал Сколоменд. – За лето на траве поднимутся, две стельные телки дочке в приданое пан сосед отдаст.

– Оно-то так, только ж в осень их перегнать, это сено уже сейчас заготавливать надо. Две коровы прокормить в наших лесах – это не шутка.

– Ну-у, это дело хозяйское. Зиму они коров прокормят, а потом коровы их кормить будут.

Пан Януш постепенно вел разговор, направляя его в нужное для себя русло. Было видно, что сосед прекрасно понял, покупка жеребчика была только предлогом. Ну, как тут не понять, пан Януш тоже бы задумался, для чего за жеребчиком было ехать к ядзвинам. Молодого жеребчика у любого из окрестных шляхтычей выменять можно было, было бы на что менять. Но Сколоменд благосклонно ждал, пока сосед сам скажет, за чем пришел и во лжи упрекать не спешил.

Решив, что уже достаточно походил вокруг да около, пан Януш отважился.

– А слышал я, уважаемый пан сосед, что вам тоже еще свадьба предстоит.

– Это ж какая свадьба? – Сколоменд даже не скрывал удивления неожиданным поворотом разговора.

– Так пора бы уже паньского младшенького женить. Не до седых же волос ему гулять. – Невозмутимо ответил пан Януш, выбирая кусочек пожирнее. – Мощный был вепрь? – Спросил он, одобрительно показывая на доску, на которой тоненькими ломтиками лежало копченое сало.

– Вепрь, не поросенок. – Немного растерянно согласился старейшина, не совсем понимая, к чему пошел этот разговор. – К слову, Борута по осени добывал.

– Добрый хлопец. – Похвалил сосед. – Видел я его на Длинном озере пару недель тому назад. – Это ж сколько ему годков уже? Двадцать? Двадцать два? А все в кавалерах.

– Двадцать пять. – Сколоменд отметил про себя, что сосед ни словом не заикнулся о давнем споре за озеро.

А ведь именно Длинное, лежащее на границе ядзвинских и пущанских земель было давним предметом их спора. Явины считали, что граница их земель проходила по южному берегу озера, с которого и начинались пущанские земли. Пущане, наоборот, считали, что земли их заканчиваются на мелководье у берега северного.

Раньше, бывало, даже стенка на стенку сходились, выясняя, чья в озере вода. Но потом все как-то поутихло и озеро негласно стало считаться заповедным. Мальчонку с удочкой, конечно, никто бить бы не стал, припугнули бы разве что. Но взрослым мужикам ход на озеро был заказан. Сейчас же Соколувский рассуждал о рыбачащем на озере Боруте (Ох, и всыпать бы наглецу! Раз за наглость, и еще раз – за беспечность), словно о чем-то само собой разумеющемся.

– Тем более! – Сосед явно воодушевился. – Пора женить парня. А то привыкнет по чужим молодицам бегать… Оно, конечно, баба – створженье боже…, но без бабы порядочному хозяину тоже никак нельзя.

– Была у него невеста. – Сколоменд поймал себя на том, что, словно бы, оправдывается перед соседом за неустроенного сына. – Соседского старейшины дочка. Умница и красавица… Померла две зимы назад. Жалко.

– Жалко, но не нам судить. То дело Творцово. – Впервые с момента приезда помянул своего бога пан Януш. Сколоменд не стал спорить, сделав вид, что не заметил оговорки. Творцово или еще чье, ясно, что не людьми решалось, не людям и менять. – Но тогда, тем более, надо женить. Погоревал и хватит. Сколько там пан сосед говорил? Два года? Иные за женой законной столько не горюют. Непременно женить!

Выпили и за это. И за то, чтобы детям лучше жилось, чем старикам. И за то, чтобы внуков было много и все здоровенькие…

Уже когда разомлевшего с виду пана Януша пахолки подсаживали в седло, он повернулся к Сколоменду и, неожиданно трезвым голосом, пригласил.

– А то, заехал бы пан Сколоменд к нам в Соколув, как-нибудь при случае. Сын такую селаву закоптил, м-м-м, самому князю на стол подать не стыдно. С сыном бы заехал. Посидим, помянем Ясновских, посмотрит пан, какие новые соседи подрастают… Наше дело – стариковское, а им – жить.

С этими словами Сколувский откланялся и, наконец-то, отбыл.

– Отец? – Сыновья, скромно ожидающие поотдаль, кинулись к отцу. – Случилось чего? Чего он хотел хоть?

– Да-а… так.  – Сколоменд некоторое время поразмышлял, что уже можно рассказывать сыновьям, а что – не стоит, но потом решил особо не темнить. – В гости звал.

– В гости??? – Удивление сыновей старейшина понять мог. Давно уже никто из пущан не зазывал к себе в дом таких гостей.

– Ну, в гости или по делу… намекал, что пора нам тебя, Борута, женить.

– Вот еще! – Фыркнул младший сын, упрямо тряхнув головой. – Только от пущан я еще советов не выслушивал! Может, он еще и невесту мне присоветует?

– Может и присоветует. – Старейшина Сколоменд уже несколько раз прокрутил все услышанное в голове и теперь пытался решить, стоит ли дело хлопот. – Съездим, посмотрим на молодую Соколувну, а там видно будет. Не понравится, скажем, жеребчика на обмен привозили.

– Как скажите, отец. – Борута пожал плечами, но прилюдно перечить не стал.

Старейшина понимал недоумение сына. Ядзвины, конечно, женились не только на своих. Это ж если все время на своих жениться, рано или поздно дети начинают рождаться слабенькими. Да и просто вспыхнувшей с первого взгляда страсти никто не отменял. Так что женились молодые парни и на пущанках, и на литвинках, и даже на русках, если доводилось какую из похода привезти.

Главным было, и за эти старейшины следили строго, чтобы до родных мест полонянки было не меньше трех дней конного пути. А лучше – побольше. Чтобы и в голову никому не пришло искать пропажу в ядзвинском селении. Впрочем, знал старейшина, что Боруту такие игры никогда особо не манили. Но тут, вроде, никого ни красть, ни сманивать не надо. Сами девку отдают, да еще и просят, чтобы взял.

– А что там с той Соколувной? – В тон отцовским мыслям начал расспросы старший сын. – Она у них что, кривая или кособокая, что среди своих охотников не нашлось? Или, может, не уследили за девкой?

– Но-но! Девки на покосе сено ворошат, – неожиданно вступился за незнакомую соседку Борута. – А мы про шляхетную панну говорим. Про соседку, между прочим.

– Как хотите! – Скирмунт махнул рукой. – Вы, отец, как скажите, только я бы связываться не стал. Ясно же, что не просто так пущанам вдруг родниться захотелось.

– Ясно, что не просто, – согласился Борута. – После того, как орденцы сожгли в Ясновке храм своего собственного бога, пущане стали больше надеяться на силу мечей и глубину болот.

– Так, дети, хватит язвить. – Старейшина поморщился. Оба сына были в чем-то правы. Обе правды ему не нравились. Но так уж вышло, что надеяться на глубину болот приходилось не только пущанам. И глупо было бы не позаботиться о том, чтобы соседи, знающие те же тропинки, дружили с тобой, а не с твоими врагами. – Посмотрим на панну, тогда и решать будем. А пока – цыц! Сглазите еще, чего доброго.

К общинному дому потихоньку стали подтягиваться остальные старейшины, всего трое, по числу родов в поселении. Всем было интересно, что там за гости приезжали к вождю и чем то может грозить всему племени. Пришлось зазывать внутрь. Девки снова побежали за пивом и закусками, пока Сколоменд неспешно пересказывал суть беседы. Не все, конечно, то, что не касалось лично его и сыновей.

Пока старшие беседовали, молодежь занялась своими делами. И только ночью, уже лежа в постели, Борута нашел время подумать обо всем обстоятельно.

Итак, отцу, похоже, пришлась по душе мысль породниться с соседской шляхтой. Мысль, надо сказать, неглупая. Но чем это грозит самому Боруте? Нет, женитьбы мужчина не боялся. В конце концов, если бы не та проклятая горячка, быть бы ему уже третий год при жене. А вот не выйдет ли так, что брат окажется прав? Не попытаются ли пущане подсунуть соседям «порченный товар»?

Задумавшись на миг, Борута решительно отмел эту мысль. Нет, не рискнут. Если уж пан Соколувский сам приехал предлагать младшую дочку, то для чего-то ему этот союз нужен. А раз нужен, он не будет так глупо рисковать добрым соседством. В конце концов, отец прав, никто же не запрещает сперва посмотреть.

Решив непременно устроить на досуге свои собственные смотрины, Борута сладко потянулся. Мышцы, натруженные тяжелой работой, ныли. А завтра предстоит еще один день в лесу. Зато новое поле с лихвой вознаградит по осени за труды. И уж потом можно будет посмотреть, что там за невеста. Говорят, пущаночки – хороши не только в хозяйстве.

***
Следующая неделя в Соколуве прошла в радостных волнениях. После недолгих переговоров с отцом, Лукаш Ясновский заслал сватов к Марыле. И теперь та по праву считалась просватанной невестой. Пан Януш позвал Греся прогуляться и о чем-то долго втолковывал сыну, стоя на окраине леса.

О своих планах на Мирославу отец больше не заикался. Она же старалась поменьше попадаться ему на глаза, даже шалости все на время оставила младшим в надежде, что все постепенно забудется. Замуж не хотелось. Нет, не то, чтобы совсем не хотелось, но не хотелось вот так, непонятно за кого. Поэтому Мирося и притихла, ожидая чего-то, сама не понимая чего.

В ожидании свадьбы, женщины в Соколуве старательно шили и вышивали. Никто не скажет, что соколувская невеста пришла в Ясновку с полупустым сундуком! Мирося думала сперва, что эти недели они все будут шить только для Марыли, как это уже было со старшими сестрами. Однако, пани Малгожата рассудила иначе.

– Мы с Марысей и Зосей будем шить для Марыси, потому что ее черед – первый. – сказала она в первый же вечер после сватовства. – А ты, Мирося, с нянькой – для тебя.

– Может, мы пока все поработаем для Марыльки? – Робко спросила Мирослава. – А уж потом как-нибудь…

– Никаких «потом» и «как-нибудь»! – Несмотря на покладистый характер, пани Малгожата умела наставить на путь истинный и нерадивую челядь, и неразумных детей. – Не нам отцу перечить. Сказал для двоих приданое готовить, будем готовить для двоих!

Чуть позже, когда первое возбуждение улеглось и каждая занялась своим делом, пани Малгожата ласково погладила Мирославу по голове.

– Ну же, доченька, не куксись. Не сегодня так завтра… Когда-нибудь оно все равно пригодится. А приданое надо с легким сердцем готовить, чтобы жизнь замужняя легкой была.

Мало-помалу, складка на меж Миросиных бровей разгладилась. Как ни крути, мать во всем права. Да Мирося и сама была не против обновок. И, конечно, совсем не собиралась век девовать. Просто, отцовское решение упало, словно снег на голову, впервые в жизни напугав по-настоящему. Но если вот так, как мать говорит, шить и не думать, что понадобится это все прямо сейчас…

Тогда она, Мирося, пожалуй, даже рада будет вот этой новой сорочке из тончайшего полотна. И вот той новой юбке из яркой крашенной шерсти – тоже. Да и остальному. Кто же не любит обновок? Особенно, если замуж идти надо не прямо сейчас.

Чтобы время за работой проходило веселее, женщины то пели, то рассказывали разные байки. Точнее, рассказывали по очереди пани Малгожата и нянька. А пели, конечно, все.

– А в Янову ночь, – негромким шепотом, словно боясь быть подслушанной, рассказывала нянька, – выходят они на ловы. И не на красного зверя, нет, девки им надобны. Молоденькие совсем, которые еще и первого года не отдевовали….

– Зачем? – Мирося увлеченная рассказом, сама не заметила, как спросила вслух.

– Дура, да? – Огрызнулась Марыля, недовольная тем, что Миросин вопрос разрушил очарование таинственности.

– Марыля! – Одернула старшую дочь пани Малгожата, ласково глядя на младшенькую. Ну дите дитем же! А Януш все туда же, заладил: «замуж» да «замуж».

– Сама дура! – Мирослава вспыхнула, поняв, насколько глупо прозвучал ее вопрос. – Я говорю, молоденькие такие – зачем? В остальном-то все понятно.

– А молоденькая душа – безгрешная, – нянька не дала себя сбить с мысли и продолжала байку все так же негромко.  – Безгрешная душа – она ведь для них самая сладкая, слаще меда!

– Ой, – теперь не сдержалась Зося, – да разве ж они людей едят?!

– Едят – не едят… – Нянька неопределенно пожала плечами. – А только как пойдет девка в Янову ночь с ядзвином, никто ее больше не увидит: ни татка, ни мамка, ни подруженьки… Говорят, уклад у них такой, каждую Янову ночь девицу в жертву поганским богам приносить. А своих-то жалко. Вот и рыщут по свету, ищут душеньки доверчивые…

– Да разве ж так бывает? – усомнилась пани Малгожата, – чтобы родители дитя да на путь истинный не наставили? Пропадают люди в Пуще, всяко бывает. Но ежели бы вспомнил кто, что дивчину пропавшую ядзвин из хоровода уводил, разве спустили бы окаянному?

– А никто ж не знает, что то – ядзвин. – Не сдавалась нянька. – на вид – хлопец молодой, может, даже шляхтычкакой, из проезжих. Говорит по-нашему, одет в нарядную свитку… Девка молодая, небось, и не думает, что нечистому в руки отдается.

– Что, и совсем-совсем никак не отличишь их? – Мирославе стало прямо интересно. Неужели загадочные соседи – ядзвины – могут вот так просто ходить посреди пущан, и никто не догадается? Она видела ядзвинов, когда отец прошлой зимой брал их на ярмарку в грод. Выглядели они, действительно, как обычные люди. Но и одежда и говор – все выдавало в них чужаков.

– Если не захочет поганин, не отличишь. – Утвердительно кивнула нянька. – А только есть один способ, если приглядеться. Ядзвин, он всегда на одну ногу чуть прихрамывает. И купаться со всеми никогда не полезет, чтобы сапог не снимать. Потому что в сапогах у него только одна нога!

– Так они что же, калеки все? – Переспросила, не поняв, невестка Зося. – Одноногими рождаются?

– Это плата их богам поганским за защиту. – Подтвердила нянька знающе. – Рождается хлопчик ядзвинский, как все дети, с двумя ножками. А как вместо храма отнесут его родители на ночь на их капище, так наутро у него уже только одна нога. А вместо другой – копыто!

– Ох! – Молодые панны не сдержались, а пани Малгожата нахмурилась.

– Хватит тебе, нянюшка, детей пугать. Неровен час, молоко у Зоси со страху перегорит. Да и то, приданое надо с легким сердцем готовить. Давайте лучше сказку послушаем, про птиц волшебных.

Мирославе не хотелось детской сказки. Судя по виду, Марыля тоже охотнее послушала бы страшную сказку про ядзвинов. Но с матерью спорить не приходилось, так что оставалось только вздохнуть и молча прокладывать очередной стежок.

Поздно вечером, когда девушки остались в своей светелке одни, Мирослава снова долго не могла уснуть. Нянькины слова никак не шли из головы. И верилось, и не верилось, что такое бывает в жизни. С одной стороны, погане – разве можно ожидать от ни чего-нибудь хорошего? С другой – да разве отец допустил бы такое непотребство на границах своих земель?! И другие шляхтычи, разве стали торговать бы с ядзвинами, покупать у них товар и продавать свое? Не верится.

– Мироська! Мироська! Спишь? – Громкий шепот сестры разогнал раздумья.

– Нет, так только, задумалась.

– О ядзвинах? Тоже думаешь, правду ли нянька рассказала? Про девиц, копыта и все такое.

– Не знаю. Марысю, ну ты сама посуди, мы же на самой границе сидим, а девки со двора не пропадают.

– У нас не пропадают, а где-то – пропадают, – резонно заметила Марыся. – Мне больше вот что интересно, они их в жертву приносят до того как, или после?

– После чего? – переспросила Мирослава, не поняв.

– Ну вот, опять! – Возмутилась сестра. – Правду мать говорит, скоро шестнадцать, а ты – дите дитем. После того, как попользуют, само собой.

– Так а зачем им тогда девицу сманивать, если их богам все равно? – Мирося на миг задумалась, но тут же фыркнула. – Спи, Марыська! Вот в ком отец не ошибся, так это в тебе. Замуж тебе пора, а то все мысли вокруг непотребства какого-нибудь крутятся.

– А тебе самой разве не интересно?

– Да ну, я если еще о таком думать буду, вообще не усну. Хватит мне нянькиных сказок, свои придумывать не хочу.

Завернувшись назло сестре поплотнее в одеяло, Мирося сделала вид что спит. Марылька, поворочавшись немного, уснула. Слышно было, как она по-детски сопит носом. А к Мирославе сон не шел. Каждый раз, когда глаза сами начинали закрываться, перед глазами стояла картина летних хороводов. Казалось, закрой глаза, и чужие руки потянутся к тебе, чтобы вырвать из круга подружек, умчать незнамо куда…

Перед самым рассветом Мирося наконец-то не выдержала и встала с постели. В щелочку между ставнями пробивался свет. Значит, рассвет уже скоро. Не удержавшись, Мирося выглянула через щелочку во двор и увидела братьев, собирающих удочки.

– Гжесю! Гже-есю! – Мирослава высунула голову из окна и помахала брату. – Подождите, я сейчас спущусь.

И, не давая брату времени возразить, скрылась в окне.  Она уже не слышала, как Лукашик – младший брат – недовольно проворчал.

– Ну во-от, жди теперь ее. Весь клев упустим. И вообще, Гжесю, зачем мы ее с собой тащим? Уже и не порыбачить спокойно, без баб.

– Э-эх, ты! – Старший брат со смехом взъерошил подростку непокорный чуб. – Подожди, поотдает отец замуж наших паненок, сам еще заскучаешь.

– Я? За Мироськой? Ни в жизнь!

– Ну, ладно, ты не заскучаешь, она – заскучает. Родит и будет, как моя Зоська, ко двору привязана до тех пор, пока дите молоко сосет. Пусть потешится, пока еще можно.

На этом разговор прервался под недовольное сопение Лушкаша и радостный смех Мироси, сбегающей с крыльца. Гжегош тоже улыбнулся, глядя, как сестричка пытается одновременно застегнуть на груди телогрейку и расчесать пальцами белокурые косы. Смешная она, их Мироська. И совсем еще девчонка. Может, и прав отец, выбирая такой взрослого и сильного мужа. Но тяжко придется девочке в новой семье.

А, может, наоборот, только их Мирослава в своей привычке ставить окружающий мир с ног на голову и сможет прижиться в новой семье. Марылька – настоящая панна – начала бы реветь, услышь она только имя жениха. И к венцу шла бы с красным носом и опухшая от слез. А этой – все нипочем. Вчера плакала, что отец замуж отдавать собрался, а сегодня уже хохочет, тайком сбегая на раннюю рыбалку.

– Пошли уже, чудо. – Ласково подогнал Гжегош Мирославу. – Я твою любимую удочку взял, с хорошим уловом вернемся.

– Опять ухи наварим! – Обрадовалась Мирослава, которая очень любила наваристую пряную уху.

– Отец велел коптить побольше, – возразил старший брат. – Но, если клев и правда хороший будет, тогда и уху.

– Опять рыба. – Лукаш поморщился. – Третьего ж дня рыбу ели.

– Можешь не есть, – Грегож пожал плечами. – Мяса так и так не получишь, пятница сегодня. Хочешь, попрошу мать оставить тебе котелок пустой юшки? Скажу, во славу Творца похлебать хочешь.

– Дурак, да? – Обиделся Лукаш. И тут же получил хлесткого подзатыльника.

– Та не заговаривайся, малой, когда со старшим братом говоришь!

В лесу некоторое время шли молча. Пуща не любит слишком шумных, особенно по весне. Поэтому по узкой тропке шли, думая каждый о своем. Думы Грегоша явно были о чем-то невеселом, потому что он время от времени хмурился и качал головой. Лукаш все еще дулся, обиженно поглядывая то на брата, то на сестру. А Мирослава просто слушала лес.

Она любила Пущу. Любила иногда сбежать от шумного хозяйства, чтобы посидеть тихонько на холме над одним из озер. Конечно, она знала, что одной в пуще небезопасно, но все равно не могла устоять перед искушением.

Тем более, зверье Миросю обычно не трогало. И  даже большой секач, напугавший ее однажды чуть ли не до мокрого подола, только постоял немного на тропинке, внимательно оглядывая ее своими маленькими глазками, и спокойно пошел куда-то по своим кабаньим делам. А однажды ей даже удалось увидеть настоящего зубра. Огромный зверюга вышел из Пущи на водопой.

Дело было ближе к зиме, поэтому огромного зверя удалось хорошо разглядеть в подлеске. Он некоторое время постоял на берегу лесного озера, принюхиваясь и шумно выпуская воздух из широких ноздрей. Потом степенно напился так же степенно удалился обратно в Пущу.

– Ух ты! – Восхитился Гжесь, когда Мирося рассказала дома о неожиданной встрече. (Так-то она предпочитала рассказывать поменьше, чтобы не запретили выбираться со двора. Но зубр – это же зубр!) – Тата, устроим охоту?

– Нет, не надо. – Пан Януш, который как раз удобно устроился у очага, попивая теплое питье, покачал головой. – Осень сытная выдалась, не надо.

И все поняли, что отец хотел сказать. Дело даже не в том, что зубры были воистину княжеской добычей, настолько же почетной, настолько и опасной. Одной такой туши вполне могло хватить, чтобы спасти зимой от голода целую вёску. И хорошо бы, на всякий случай, знать, где можно его найти. А пока…

Пока не голодно. Творец послал добрый урожай не только людям. В Пуще грибов, ягод и желудей тоже было видимо-невидимо, и олени и свиньи расплодились на богатом корме. Так что незачем зазря гонять зверя, гневя Творца и Пущу своей жадностью. А то ведь не раз бывало, что излишне жадных охотников приносили из Пущи в лубках. И не всем удавалось встать к весне на свои ноги.

Словом, никто не тронул зубра. Только отец послал Гжеся с одним и пахолков, чтобы получше рассмотрели следы и проследили тропу. На всякий случай.

Мирославе было и радостно, что могучий зверь не пострадал, и немного стыдно, словно рассказав о нем, она в чем-то предала доверие леса.

– Все, – прервал размышления Мироси голос брата. – Пришли. Лукашику, твое место – во-он за тем кустом. А ты, Мироська, становись рядом со мной.

– Опять ей – прикормленное место, – проворчал младший брат.

– А что ты за мужчина, если ты сам себе место для рыбалки приготовить не можешь.? – Парировал старший.

Мирославе их перепалка была не очень интересна. Она уже занимала сижу, на ходу разматывая удочку. Окидывала озеро внимательным взглядом, проверяя, не торчит ли где из воды кончик притопленой коряги, за который могут зацепиться крючки. Мирося и не подозревала, что в это время за ними внимательно наблюдают чужие глаза. Может, не было у нее той чуйки, которая иногда заставляет воина пригнуться за полмига до пролета стрелы. А, может, не чувствовала она зла в направленном на нее взгляде. Вот и не отличала его от сотен других взглядов, которыми Пуща следила за пришлыми людьми.

В свою очередь, Боруте оставалось только с досадой стукнуть себя кулаком по колену. Сам виноват, нечего было нежиться в постели, словно князю. Тогда успел бы выполнить поручение отца. А сейчас приходилось терять время, ожидая, пока пущане смотают удочки.

В первый момент мелькнула даже мысль выйти и просто поздороваться с Гжегошем Соколувским, которого Борута знал еще с позапрошлой ярмарки. Если его отцу так сильно хочется дружбы с соседями, то, может Гжегош и не будет против, если он, Борута, пройдет разок по их болотам? Но тогда пришлось бы объяснять, что понадобилось ядзвинам в непроходимых топях. А эту тайну выдавать пока было рано. Дайте боги, чтобы вообще не пришлось.

Так что Боруте ничего не оставалось, как сидеть в засаде, кормить жирных озерных комаров и наблюдать, как идет клев. Наблюдать за пущанами было скучно. Гжегош полностью оправдывал звание будущего хозяина, рыбача степенно, точно забрасывая крючки одним ловким движением. Мальчишка-подросток, которому выпало место в соседнем просвете, два куста дальше остальных, тоже не вчера научился рыбачить. Однако, было еще в его движениях много лишней суеты, свойственной воинам-новичкам. Ничего, с годами уйдет.

Интереснее всего оказалось наблюдать за девушкой. На вид ей тоже было совсем немного лет. Невысокая, не низкая, не красавица, но и не уродина, насколько можно было судить с другого берега.

Поначалу она казалась Боруте чуть ли не подростком, но телогрейка, которая удачно распахнулась во время заброса, выдала в рыбачке зрелую девушку.

Интересно, кем она приходится наследнику Соколува? Не жена, точно. Одета хоть и явно наспех, но так, как подобает незамужней. Да и не выпустил бы молодой Соколувский жену простоволосой, пусть даже и в лес. Полюбовница? Простая челядинка точно не была бы с хозяином на короткой ноге. Да и не стал бы Гжегош тащить на озеро мальчишку, если собирался миловаться, а не рыбу ловить.

Борута ехидно усмехнулся, слегка сожалея. Наблюдать за милующейся парочкой было бы интереснее, чем за рыбаками. Даже Боруте, хотя из тех лет, когда они с братьями тайком подглядывали за купающимися девчатами, он давно вырос. Сейчас он бы не отказался не только посмотреть.

Сообразив, что мысли его ушли куда-то не туда, Борута решил возвращаться. Все равно через болото к старому капищу сегодня не пройти. Пока пущане соберутся, пока уберутся восвояси, туда еще и удастся проскочить. Но обратно придется возвращаться через топь по незнакомой тропе. Нет уж, лучше в другой раз. А пока надо спросить у отца, когда он условился назначить смотрины.

Уже выбираясь из куширей, Борута оступился. После не совсем удачного шага, нога скользнула по склизкой от мха коряге и ушла в прибрежный ил. Щиколотку обожгло болью. Выбравшись на сухое, Борута осторожно осмотрел рану. Ничего страшного. Собственно, даже раной назвать это было нельзя, просто длинная глубокая царапина, почти в ладонь длиной. Неприятно, но жить можно.

Промыв царапину в ближайшем роднике, Борута чистой тряпицей примотал к ноге немного листьев черного зелья и пошел домой. День был напрочь испорчен, но дома оставалось еще полно работы, делать которую пущане не помешают. А весенний день год кормит. О той глупой царапине Борута, само собой, никому не сказал.

Глава третья: Смотрины

Борута морщась натягивал сапог. То ли он плохо промыл царапину, то ли натер сапогом, то ли еще что, но рана покраснела и нога начала напухать. Бабка Мина, к которой Борута пришел за советом, отругала его на чем свет стоит, а потом выдала травы на примочки и припарки. Должно было помочь, но прямо сейчас приходилось натягивать сапог прямо на припухшую ногу.

– Ну что же ты так, сынок. – Только и сказал отец. – Вроде, не маленький уже. Сам знаешь, насколько коварным бывает болото.

До Соколува ехали дольше, чем шли бы пешком. Но что поделать, проямой дороги между поместьями не было, а доброго коня по буеракам не погонишь. Поэтому пришлось делать изрядный крюк. На границе земель их встретили соколувские пахолки со всем почетом проводили в поместье.

– Ядвии-ины! – Роздался женский крик, стоило группе всадников въехать в село. – Ой, матко! Ядзви-ины!

Захлопали двери, забегали женщины, забирая играющих на улице детей. Мужики бросали работу, настороженно глядя на странных гостей из-за низких плетней. Казалось, только присутствие соколувских воинов удерживало крестьян в их желании немедленно схватиться за вилы.

– Да уж, хорош пущанский прием. – Язвительно протянул Скирмут, не скрывая презрения.  – Зазывали-зазывали в гости… Зазвали. Нас хоть тут не прибьют ненароком?

– Сын. – Строго сказал Сколоменд, не меняя выражения лица. И Скирмут замолчал. И правильно.

Борута давно уже подозревал, что старшему брату нельзя доверять людей. Слишком порывистый и прямолинейный, он был отличным воином, но плохим командиром. И только старшинство держало его пока в статусе наследника. Нет, он не желал ни брату зла, ни себе – места брата. Но даже отец не мог не замечать, что время открытых воен ушло.

И Скирмут просто зря угробит народ, поведя его в конную сшибку с закованными в железо орденцами. А еще – перессорится со всеми возможными союзниками, говоря правду к месту и не к месту. Вот и сейчас, кто его просил говорить при слугах то, о чем положено говорить с их господином?

На счастье, до господского дома доехали спокойно. А там оставалось надеяться на добрый сговор с паном Янушем. Потому что после того, как им с товарищем удалось-таки пройти через болото, Борута уже понимал: невесту он возьмет. Кривую, косую, слепую… Не хотелось бы, конечно, чтобы гулящую. Но тут заранее не узнаешь, а потом и приструнить можно. Потому что ядзвинам нужна была не невеста, им нужен был свободный проход через болота.

– Вот здесь,  – Сколоменд сидел на колоде и рисовал веточкой прямо на песке, – когда-то стояло наше городище. Давно это было, дед моего деда был мальчишкой, когда городище пришлось оставить.

– А почему? Что случилось, отец, что пришлось уходить с насиженного места?

– А что обычно случается? – Сколоменд пожал плечами. – Земля истощилась, перестала родить. Раньше говорили, что боги прогневались на народ. Сейчас – что жадность оказалась шире рта, ну, и боги, конечно, прогневались. Землица, она ведь только тогда щедра, когда и ты к ней щедр: на пот, на работу, на все.

Раньше, говорят, люди каждые столько-то лет с места снимались, новое место искали. А потом народу стало много, новых земель на всех не хватит, стали поля делить. Отвоевали у леса новь, сей, сади… палку сухую воткни – уродит.  Перестала земля родить, новый кусок леса корчуют. А старое поле бросают, само лесом зарастет. Оно и успевало зарастать, пока людей в городище не стало еще больше.

В общем, ушли они. И богов с собой забрали, и добро. Потом мы долго с пущанами воевали и вышло так, что тот кусок земли им достался. Мне дед то место показывал: остров посреди болота, а на нем – старый курган.  Конный там не пройдет, и пешему – тропку знать надо. Я пока при здоровье было, раз в год-два ходил тропку проверять. Остров большой, если придется, там все селение спрятать можно. И еще места останется.

– Отче, а как же там пращуры жили раньше? – Вслух удивился Скирмут. – На болоте?

– Так там не всегда болото было. Дед говорил, ему старые люди рассказывали: речка там текла. Вокруг городища ров был выкопан широкий, чтобы конный не перескочил, так в него тоже вода заходила. А потом речка русло изменила, осталась старица. Озеро заросло, и ров, и овраг за городищем, что раньше под загатой стоял сухим. Сперва камышом поросло, потом травой, потом мхом…

А теперь там болото. В котором тяжелые конные орденцы не пройдут, потопнут. А пущане туда не суются, старых богов боятся. Если удастся сговориться с соседом, можно будет место то обустроить, запас там какой сделать, пару изб срубить. И как только орденцы появятся, баб с детьми (можно не только наших, и пущанских тоже) там прятать. Даже если и узнают, хрен достанут.

– Отче, ты думаешь…? – Борута не договорил. Выговаривать такое вслух не хотелось.

– Я вижу. – Сколомент пожал плечами. – Я пробовал собирать наших старейшин еще в те времена, когда орденцы только начинали щипать наши земли по краю. Но все они хотели жить по старым обычаям. А если придется, откупаться данью. Так было с русами, так было с пущанами… А теперь на нас идет враг, которому не дань наша нужна, а наши земли и наши души.

– Наши пращуры ему не поддались, не поддадимся и мы! Все, как один поляжем, а не отдадим нашу землю на поругание! – Запальчиво вскричал Скирмут, хватаясь за рукоять меча.

– Не поддадимся. – Согласился Сколомент. – Но если поляжем все до единого, то землю оборонить так и так не сможем. Так что ты, Боруто, зайди ко мне вечером. Я тебе памятку покажу, где тропа расписана. Пройдешь по ней так далеко, как сможешь. Проверишь, есть ли еще о чем с пущанами торговаться.

Этот разговор Борута и вспоминал, подъезжая к добротному дворку, крытому деревом. Пан Януш встречал гостей на пороге, оказывая честь и показывая шляхетское гостеприимство. На полшага за ним стояли давешние рыбаки. Гжегош приветливо улыбался, а мальчишка – наверное, младший сын – недовольно хмурился. Женщин видно не было, но Борута краем глаза заметил, как шевельнулась занавеска на одном из окон, стоило ему поднять лицо вверх.

Спешились. Сначала молодые, потом помогли спешиться Сколоменду. Старейшина в последнее время редко садился на коня, разбитое в давней битве колено все чаще напоминало о себе: напухало и отказывалось гнуться. Подбежавшие служки приняли коней. А гости, следуя радушному приглашению, прошли в дом.

К удивлению ядзвинов, в светлице их уже ждал целый пир. Не сравнить с тем скромным угощением, которым потчевали гостя в Ятвежи. Ну, так они и прибыли гостями зваными, а не просто так, проездом заглянули.

Пиво в Соколуве было не хуже ятвежского. После первой кружки поговорили о том, о сем, а после второй перешли к делу.

– Так вы, значит, согласны сменяться жеребчиками, уважаемый пан сосед? – Спросил пан Януш, намекая на приведенного с собой гостями годовалого коняшку.

– Как не сменяться, если пан сосед о том просит. – Степенно ответствовал Сколоменд. – Оно и правда, пращуры завещали, что новая кровь табуну не повредит.

– Вои и добре! – Обрадовался сосед, показывая служке, чтобы разливал по третьей. – Посидим, выпьтем, закусим, а там и табун можно будет посмотреть. Есть у меня пара жеребчиков, выберете сами.

– Да тут такое дело, уважаемый пан сосед… – Сколоменд сделал вид, что замялся, не зная, как продолжить разговор. – Жеребчиков у меня и так в достатке. Есть даже целые жеребцы. Стоялые. – Он лукаво усмехнулся в усы, метнув короткий взгляд в сторону сыновей. – Я бы, если на то панська воля, на кобылку бы охотнее сменялся.

– Можно и на кобылку. – Пан Януш оживился. – Только у меня они почти все распроданы. Одна осталась, которую  пока никому не обещал. Но то и не кобылка еще, жеребеночек. Ей до доброй клячи расти еще и расти.

– Ничего, годы – дело наживное. – Сколоменд уже вовсю улыбался, но гнул свое. – Нам бы посмотреть. А хозяева у нас добрые да ласковые, словом не обидят, работой не заморят. Посмотрим?

– Как не посмотреть! – После этих слов должно было стать понятно, об одном и том ли два хитрована ведут разговор. Велит сейчас пан Януш позвать дочку или пошлет на луга привести лошадку? Велел позвать.

Женщины вошли, смущаясь и насторожено поглядывая на непривычных гостей. Увидев их, Сколоменд добро, по-отечески улыбнулся. Скирмунд только восторженно цокнул языком, а Борута едва сдержался, чтобы не расплыться в улыбке. Последней, следом за матерью и старшей панной в невестином венке, вошла недавно виденная рыбачка. То-то Гжегош все время держал ее при себе! Боялся, как бы с сестренкой чего не приключилось.

Познакомились. Пани Малгожата раскланялась с гостями сухо, но вежливо, не придерешься. Старшая панна оказалась, как и следовало ожидать, той самой панной Марылей, что просватана за молодого Ясновского. А младшую, панну Мирославу, Соколувский, судя по всему, не прочь увидеть в Ядвежи.

Бросив короткий взгляд на младшего сына, Сколоменд принялся расхваливать хозяек. И пиво в доме доброе, давно такого пить не доводилось. И закуска сама в рот просится… А уж пани хозяйка какая красавица… Эх, ему бы лет десяток скинуть! Да-да, тот самый десяток, на который пани муж его, Сколоменда, моложе…

Постепенно разговор пошел про молодость и молодежь. Как оно было раньше, как оно будет потом… Пан Януш все больше и больше распалялся, расхваливая дочь перед будущим зятем. Мирося же сидела ни жива, ни мертва, разглядывая жениха из-под опущенных ресниц. С виду, шляхтыч как шляхтыч. Ну, может, чуть постарше местных кавалеров будет. По одежде видно, что не бедует. И род его среди своих – не последний, иначе отец даже говорить бы с ним не стал, не то что любимую дочь отдавать.

Появись такой жених среди местных, Мирося сама бы день и ночь Творца молила, чтобы именно ее он посватал. А этот… Нянька говорила, что этот народ сапог никогда не снимает, даже в спальне. А в сапогах у них (ох, страшно подумать даже) копыта! Что богам они молятся поганским. И покойников своих прямо посреди села хоронят. Ох, Творец великий и Матка его, обороните! Вразумите отца! Как честной дивчине за такого замуж идти!?

Неожиданно, словно почувствовав взгляд, жених повернулся. Мирося смутилась, словно ее только что поймали на воровстве. Но мужчина только весело улыбнулся, сразу словно помолодев лет на пять, и подмигнул. Мирося, смутившись, поспешила закрыться рукавом. Правда, успела еще заметить, что глаза у незнакомца синие-синие. Такого цвета, говорят, вода в дальнем заливе, куда река Вила свои воды несет.

Пока Мирося так рассуждала, мужчины успели договориться. Повинуясь хозяйскому знаку, забегали служанки, споро накрывая на стол. Запеченная дичь, квашеная капуста, моченые яблочки и, конечно, знаменитый барщ. Вся округа знала, что лучшего барща, чем при дворе пана Януша, не подают даже у самого князя.

Вот теперь разговор уже пошел безо всяких иносказаний. Мужчины быстро договорились и о свадьбе, и о размере приданого, и о сроках. Мирославе только и оставалось, что краснеть и бледнеть, слушая это все. Это было одновременно и похоже, и не похоже на другой пир, когда Марысю сговаривали с Ясновским. Там все было чинно и просто, но выглядело больше игрой. Там с самого начала знали все, зачем пожаловали гости и какой получат ответ.

Сейчас же, слушая разговоры мужчин, Мирося начинала понимать смысл всех этих обычаев. Вот оно, оказывается, как! Вроде, собрались, посидели, поговорили. А если не удалось договориться, то никому никакой обиды нет. Всегда можно сделать вид, что действительно о конях торг вели. Или еще о чем. Молодого жеребчика, кстати, ядзвины оставили. Сказали, в подарок.

А Миросе с женихом только по двору пройтись и дали. Даже поговорить толком не получилось. И теперь, когда гости уехали, Мирослава снова и снова возвращалась мысленно к их короткому разговору. И чувствовала себя при этом не шляхетной панной, а непроходимой дурой. Вот правду Марыська порой говорит: «Ты то ли блаженная, то ли прикидываешься».

Когда после сговора жених попросил разрешения поговорить немного с невестой, пан Януш только благосклонно махнул рукой: «Конечно, дело молодое. Только смотрите мне, чтобы со двора – ни ногой!».

Выходили чинно, жених, как и положено шляхетному пану, ручку подал. И только когда сходили с крутого крыльца, Мирося заметила, как едва заметно поморщился жених, ступая на правую ногу. Так и вышло, что пока они шли через двор, Мирося не на жениха смотрела, а приглядывалась к его походке.

– Что-то не так, панно Мирославо? – Не выдержав, спросил жених. Его слова смутили Миросю, неужели она так явно пялилась? Стыд какой!

– Простите, пане. – Ответила она, все так же не поднимая глаз. – А можно спросить, почему пана брат не хромает?

– А должен? – В голосе жениха звучало искреннее удивление. Мирося подняла глаза и убедилась, что слух ее не обманул. Лицо жениха выглядело озадаченным.

– Нет, наверное. – Мирося смутилась еще больше. – Но пан хромает, и паньский отец хромает… И все – на правую ногу. Я думала…

– Это не наследственное увечье. – Голос жениха звучал бесстрастно, так, словно он вдруг отгородился от Мироси глухой стеной. – Уверяю панну, наши дети не будут калеками.

– Ну что пан такое говорит! – Слабо запротестовала Мирослава, вспоминая рассказы няньки. Да, та так и говорила, что рождаются все ядзвины совершенно нормальными. – Я просто думала, что все яздвины служат по… вашим идолам.

– Ну, да.  – жених намеренно (?) пропустил ее оговорку мимо ушей. – Кроме тех, кто служит вашему творцу. Только они, обычно, не живут среди наших.

– Их изгоняют? – Ахнула Мирослава.

– Зачем? Сами уходят. Не получается, знаете ли, панно, и нашим, и вашим служить. Вот и начинается: наши косятся, что раз вашему богу молится, значит, не наш. Ваши косятся, раз живет среди наших, то, вроде, и веры ему нет. Так что уходят, да.

– А паньский брат, значит, не ушел?

– Да что панне так дался наш Скирмут? – В голосе жениха зазвучала явная обида. – Я бы уступил брату, если панна просит, да не могу. Он женат.

– Да не нужен мне паньский брат! – Мирослава возмутилась. Вот ведь, придумает такое! – Я думала, раз у него копыта нет, то он – не поганин.

– Какого копыта?

– Ну-у,  – разговор становился совсем уж странным, – раз не хромает, но, наверное, никакого?

– А почему панна решила, что копыто есть у меня?

– Нянька сказала, – Мирослава шептала совсем уже тихо, понимая, что что-то пошло не так. – У всех ядзвинов, кто своим богам поклоняется, вместо ноги – копыто. Ну, пан хромает, паньский отец хромает… И пан – ядзвин…

Она замолчала. Некоторое время пара стояла не дойдя всего несколько шагов до плетня, отделяющего двор от аптечного огородика пани Малгожаты, который Борута выбрал из-за слегка притеняющих его кустов калины. Мирося, похоже, не заметила, что они остановились. Так же, как не заметила, что лента в косе, кончик которой нервно теребили тонкие пальцы, развязалась и грозилась выпасть.

Некоторое время Борута смотрел на свою невесту. На ее пылающие щеки, на потупленный взор. На маленькие ручки, которые, как он уже знал, умеют ловко справляться с довольно крупной рыбой. Наконец-то он не выдержал и рассмеялся. Он хохотал и не мог остановиться. И даже недоумение в девичьих глазах не могло сбить охватившего его веселья.

– О-ой, не могу! Копы-ыта! Нянька сказала!

Борута смеялся, Мирославе больше всего хотелось провалиться сквозь землю, и никто из них не заметил, как в окне светлицы отодвинулась занавеска. Отодвинулась, и снова вернулась на место.

– Кажись, поладили. – Довольно сообщил пан Януш Сколоменду, осторожно прикрывая окно. Старейшина только кивнул. Похоже, их затея действительно удалась.

– Если пан считает меня такой глупой… – Мирося не договорила, пытаясь скрыть злые слезы. Это немного отрезвило мужчину.

– Прошу простить меня, панно Мирославо! – Борута усилием воли взял себя в руки. – Не хотел обидеть. Я знал, конечно, что про нас страшные сказки детям рассказывают, но не знал, что дети им верят.

– Я не дитя! – Тут же взвилась девушка. Мне шестнадцать скоро!

– Конечно, не дитя… – Мужчина изо всех сил пытался спрятать в глазах смешинки, но весь его вид так и говорил: «…А в нянькины сказки веришь». – Но, прошу панну поверить, копыт у меня действительно нет.

Отец хромает, потому что у него колено разбито. Давно уже, лет пятнадцать будет, если не больше. Убитым конем неудачно придавило, вот с тех пор и болит на погоду. И чем он старше, тем больше. А я просто оступился на рыбалке, да вовремя царапину не промыл. До свадьбы заживет. Хотя, если панна не верит, могу разуться. Только присесть бы.

– Что, прямо посреди двора? – Не поверила Мирося.

– Могу и посреди двора, пусть все посмотрят.  – Борута снова пытался сдержать смех. Подмигнул лукаво. – А можем и до свадьбы подождать, чтобы панна сама убедилась, что нет у меня ни копыт, ни рогов, ни хвоста, ни чего там еще нянька панне наобещала.

Неизвестно, что бы ответила Мирося на такую подначку, но в этот момент узелок на ленте окончательно развязался и многострадальная лента выскользнула из косы. Ахнув, девушка кинулась ловить алый шелк, но Борута оказался проворнее. На лету подхватив ленту, он ненадолго поднес ее к губам, а потом стал перед девушкой на одно колено.

– Прошу, панно Мирославо. – Он протянул ей ленту и руку. – Готов быть верным рыцарем прекрасной панны.

Непривычная к таким ухаживаниям Мирося сперва закрылась рукавом от смущения. Но Борута продолжал стоять, преклонив колено, посреди двора. Оставить шляхтыча, пусть и ядзвина, на потеху челяди Мирося не могла. Дрожащими руками она взяла свою ленту у Боруты и повязала ему на руку, чуть повыше локтя. Мужчина, в свою очередь, поймал хрупкую ручку и поцеловал самые кончики девичьих пальцев.

– За эту ленту, – прошептал он едва слышно, – отдарю панну после свадьбы кораллами, лучшими, какие только на торге найти можно.

Собственно, вот и весь разговор. Потом Мирося с женихом так же чинно прошлись вокруг двора и вернулись в светлицу. С порога их встречали довольные взгляды отцов, встревоженный – матери, и завистливый – Марыли. Борута напоследок еще раз поцеловал Миросе кончики пальцев и с поклоном передал ее руку пани Малгожате. Та даже раскраснелась от такого обхождения.

Вскоре сваты откланялись, договорившись, что свадьбу Мирославы и Боруты будут играть ближе к осени. Тогда и пир посытнее будет, и старшая сестра уже отгуляет свою свадьбу, да и невеста еще немножко подрасти успеет. Последнее замечание высказал сам Борута, снова вогнав Миросю в краску и вызвав одобрительную улыбку у пана Януша.

– Да, Мирося у нас временами дитя еще, – не стал спорить он. – Оно не во вред, в хозяйстве не мешает, а при хорошем муже быстро проходит. Баловали мы ее, последняя из девчат, и предпоследняя во всем выводке.

– Ничего, не повредит. – Сколоменд тоже улыбался, довольный, что сватовство сладилось лучшим образом. – Кто ж еще дитя побалует, как не отец с матерью? Разве что, хороший муж. – И он весело подмигнул младшему сыну.

На том и разошлись.

***
Вечером, Мирославе впервые не захотелось обсуждать день с Марылькой. Обычно именно сестра отбивалась подушкой, загоняя неугомонную младшую спать. Но сегодня не спалось Марыле.

– Вот я всегда знала, – со вдохом призналась она, – что отец тебя больше любит.  А, как ни крутись, обидно еще раз это на деле увидеть.

– Марысю! Да что ты?! – Мирослава аж вскинулась от таких слов. Повернулась к сестре, сев на кровати. – Да разве ж тата тебя чем обидел?!

– Нет, не обидел. – Голос Марыли, тем не менее, выдавал совсем иное. – Меня, значит, за Лукашика-сопляка замуж, да на спаленную веску. А тебе – настоящего рыцаря в мужья. Глазищи – во! Плечи – во!  – Она широко развела руки. – Обхождение, словно у самого князя в палатах воспитывался.

– Ой, Мары-ысю…   – Мирослава покачала головой, впервые чувствуя себя в чем-то старше сестры. – Не о том ты думаешь. Не о том. Глазищи, плечи… А мне, может, душу свою с поганином погубить придется.

– Нужна ему твоя душа! – Зло фыркнула Марыля. – Вот, глазищами тебя так и ел. Неужто думаешь, что он с тобой за душу говорить будет? Да что тебе рассказывать? Не поймешь все равно. Если уж даже жених заметил, что не доросла ты еще до свадьбы… Ладно, нечего зря слезы лить. – Одернула сама себя старшая сестра. – За кого просватали, за того и пойдем.

– И то правда. – Покладисто согласилась Мирося. – Не держи на меня зла, сестричко, не сама я судьбу своя выбирала.

Марыля то ли заснула, то ли притворилась, чтобы не продолжать этот глупый разговор, а Мирослава так и лежала без сна, думая о странном своем женихе. Она то смущалась, то злилась на себя, вспоминая их сегодняшний разговор. То радовалась, то досадовала, что до свадьбы еще так долго ждать.

Вроде, сама же просилась подольше побыть с отцом-матерью, а оказалось, что это ожидание ей в тягость. Уж лучше бы сразу в омут с головой, чем ждать непонятно чего. Был бы жених ее нормальным соседом из околичной шляхты, их родители гостили бы друг у друга по праздникам, чтобы молодые успели привыкнуть. Но кто станет звать в гости ядзвина? И так, как бы разговоры недобрые не пошли после сегодняшнего.

Но даже смирившись с тем, что жениха ей до свадьбы теперь не увидеть. Мирося никак не могла успокоиться. Могла бы его о чем-нибудь дельном спросить, дурища! А она нянькины сказки проверять вздумала. Можно подумать, отец этих сказок не слышал, а, однако же, от сватовства его это не удержало. Что же, интересно, тате от этих ядзвинов нужно? Ну не стал бы он просто так дочь за поганина отдавать?

Уснуть Мирослава смогла только после того, как пообещала себе завтра подловить отца и обо всем выспросить. Пан Януш должен быть в хорошем настроении после сегодняшнего, он не откажет.

Он и не отказал. Только вздохнул тяжело, положив дочери тяжелую руку на плечо, и повел за околицу. По всему выходило, что разговор предстоит нелегкий. Отойдя чуть в лес, пан Януш присел на поваленное дерево и жестом показал Миросе, чтобы садилась рядом. Несмотря волнение, Мирослава отметила, как сел отец: ему одинаково было видно и кусочек дороги, ведущий к поместью, и тропинку, ведущую с болот. Почему-то показаллось, что место это пан Януш выбрал не просто так.

– То, что орденцы чужое добро пограбить не прочь, – начал пан Януш неспешно, – так это всем давно известно. Не в добрый час позвал их пращур нашего князя на помощь, вот уже столько лет, как нам та помощь дорого стала.

Но в последние годы что-то они совсем распоясались. Раньше их наш король худо-бедно в узде держал. А как старого короля не стало, начали наши князья судить да рядить, кто из них родом старше, кто богаче, у кого родня в чужих краях повыше сидит. Вот тут-то орденцы и дали о себе знать.

Мирослава слушала внимательно. О таких вещах отец обычно разговаривал только с Гжесем. Ну, еще Лукашику позволял рядом посидеть, рот не открывая. Мирося с сестрами только мельком что услышать могла, пока мать обратно в девичью светелку за работу не загоняла. А теперь отец ей, как взрослой, страшные вещи рассказывает. Пан Януш, между тем, продолжал.

– Понимаешь, дочка, скотину угнать, холопа увести, напакостить там, по-мелочи – это одно. Но шляхтычей бить и святыни жечь – это уже не шутки. Это уже почти война. И не хочу я, чтобы семья наша пропала так, как Ясновские.

Мне старый Ясновский не только соседом был, друг это был мой. Он жизнь мне спас, через все княжество на своей телеге домой вез. А все говорили, что я уже и не встану, что лучше сразу помереть. А теперь видишь, как вышло, я живу, а Ясновский в могиле.

И такая горечь звучала в отцовских словах, что Мирося сидела, закусив губу, и невольно сжимала кулаки. Борясь с поднимающейся в ней злостью на неведомых орденцев, творящих непотребства именем доброго и справедливого Творца.

Выговорившись, отец замолчал. Мирослава некоторое время терпеливо ждала, а потом не выдержала.

– Так а причем тут ядзвины? Неужто тата задумали орденцам за пана Ясновского мстить?  – Это звучало, словно в старинных легендах, но отчего-то Миросе было жутко от одной мысли о таком.

– Где уж мне! – махнул рукой пан Януш. – Одному шляхтычу против орденцев идти, это все равно, что против целого княжества. Нет, где уж мне… А вот сговориться с ядзвинами, чтобы в беде друг друга не бросать – это можно. Чтобы Марыльку с мужем через свою часть Пущи пропустили, а лучше, тайными тропами провели, если беда приключится. Чтобы Гжесю вовремя весточку кинули. Впрочем, ты, дочка, вот о чем подумай. Старший сын Сколомендов – Скирмут – он вояка хороший, но Борута умен, намного умнее брата. – Заметив наконец-то потрясение дочери мужчина рассмеялся. – Да не смотри ты на меня так перепугано. Да, я с ядзвинами не только хорошо знаюсь и приторговываю по-случаю. На ярмарку-то не наездишься. А с добрым соседом иной раз и выпить не грех.

– Тата, они ж погане, нечистые! – Ахнула Мирослава.

– Да где там нечистые?! – Беспечно отмахнулся пан Януш. – Впрочем, если тебе так надо… Вот выйдешь замуж за Боруту, отмоешь, как захочешь. Будет почище любого шляхтыча.

Мирося только покачала головой, удивляясь отцовской вере в лучшее. Поэтому решилась задать еще один вопрос.

– Тато, а что же теперь будет. Если храмовник узнает? И все…

– Да знает он. – Пан Януш недовольно поморщился, вспоминая непростой разговор. – Знает, и все отлично понимает. Ему, знаешь ли, тоже не в радость, когда уже почти готовую святыню в головешки превращают. А на остальных не смотри. Самым говорливым храмовник обещал напомнить, сколько поган увидело свет Творца вслед за святыми женами. А самым непонятливым растолкуем мы с Гжесем.

В общем, Миросько, ты поменьше о таких делах думай, без тебя кому подумать есть. – Закончил пан Януш беседу, которая стала принимать очень уж непростой оборот. – Твое дело – приданое готовить да о женихе вздыхать. Марш к матери!

Мирослава спорить не стала. Она понимала, что отец и так рассказал ей больше, чем пояснил бы той же Марыле или любой другой из сестер. Видно, ему и правда было очень-очень нужно, чтобы она поладила со своим ядзвинским женихом.

– А как ты с ним поладишь, когда его нет? – Ворчала Мирося, направляясь по тропинке ко входу в поместье. – Я его хоть раз до свадьбы увижу, или так и будем друг про друга сказки слушать?

Во дворе ее тут же подхватила пани Малгожата, потерявшая дочку. Услышав, что та была с отцом, не стала ругать, но все же отправила обратно в светелку.

– Хватит уже, набегалась. – Ворчала пани Малгожата, придирчиво оглядывая Миросю и вынимая из волос случайно зацепившийся листик. – Шляхетная панна, а бегаешь по лесам, словно ядзвинка… – Пани Малгожата осеклась, поняв, что сказала глупость. Но виниться перед враз побледневшей дочерью не спешила. – Значит так, нечего бездельничать. Приданое еще не все дошито.

***
Следующие две недели прошли почти спокойно. Прослышав о двойном сватовстве, несколько соседей приезжали поздравить (заодно, и сплетни свежие узнать). Но усадьба пана Януша всегда славилась своей хлебосольностью, так что врасплох никто никого не застал. И сплетен особых не услышал.

Пани Малгожата только качала головой: «Воля мужа в доме, что воля Творца». А сам пан Януш и подавно не давал сбить себя с толку.

– Просватали? Да, просватали. А чего ж не просватать, если дом богатый и род старинный?

– Погане? Ну, наши пращуры, говорят, тоже поганами были. Пока князь на королевишне с южных земель не женился. А вот сын уже их поганином не был. Так что вера, она такое дело… наживное.

– С чего они вообще во двор заявились, ядзвины эти? Дак, говорил же, жеребчиками-однолетками хотели с соседом сменяться. Орденцы, песиголовцы, полтабуна разокрали и разогнали. Все заново начинать надо.

– Чего пана Ахрима не спросил? А ты знаешь, сколько он за случку со своим фризским дерет? Видит Творец, у орденцев свой табун обратно выкупить, и то дешевле будет…

То, что пан Януш, за словом в карман не лез никогда, новостью не было. Но то, что он и не собирался ни отнекиваться, ни темнить, любителей свежих сплетен очень огорчило. Ну  какое, скажите, удовольствие, пересказывать под большим секретом новости соседям, если завтра или послезавтра они обо всем узнают из первых уст?

Ни Миросю, ни Марысю, понятное дело, гостям не показывали. Просватанные панны сидели в светелке и старательно шили приданое. Тем более, до Марылиной свадьбы оставалось всего-ничего.

– Соколувский – не дурак! – Шептались некоторые соседи. – Он-то молодому Ясновскому и добра выслал, и холопов на обзаведение. А теперь его дочка на том добре хозяйкой и сядет, потому как Ясновскому отказать теперь неловко.

– Да они давно уже сговорены были. – Возражали те, кто получше знал обе семьи. – Опять же, то добро, то он Лукашу в Ясновку отправил, давно не в счет. Небось, приданое все равно давать придется, честь по чести. Так что не выгадал ничего пан Соколувский, а вдвойне потратился.

Мало-помалу, страсти улеглись. Соседи нашли новые поводы поговорить и все, казалось, успокоилось. Ровно до того дня, когда пан Соколувский со всем семейством не явился в храм. Был большой праздник, святыня была украшена ветками цветущих деревьев и зеленью. Служба еще не началась, поэтому со всех окрестных поместий на площадь перед святыней стекался народ.

– Ядзвинова! Ядзвинова идет! – Раздались шепотки в толпе, стоило Миросе вслед за матерью и сестрой выйти из брички.

Сами шепотки мало кого бы задели. Мало ли о чем вздумалось людям поболтать? Новая лента, дорогие бусы или, наоборот, штопанная юбка… Всегда найдется что-нибудь, за что можно зацепиться бабьим языком. Но вот то, что при виде ее матери стали хватать детей и прятать их, осеняя знаком Творца, ранило Миросю в самое сердце.

Пан Януш, считавший, что обо всем уже переговорил с соседями-хозяевами, только окинул толпу строгим взглядом и прошел вперед. Заводиться с бабами ему, шляхтычу и рыцарю, было не с руки. Поболтают и угомонятся.

Пани Малгожата поджала губы, запоминая особо громких кликуш, и прошла вслед за мужем. Чего-то подобного она и ожидала, когда пан Януш впервые заговорил о подобном сватовстве. Но главная площадь перед святыней – не место для выяснения отношений. Шляхетная пани – это вам не торговка, чтобы прилюдно вцепляться сплетнице в космы. Ничего, сегодня переморгают.

А дома пани Малгожата объяснит дочерям, что у каждой змеищи есть если не дочка, то внучка, если не внучка, то братаница или сёстрыница. И что никто из живущих на земле не свят. Сегодня ты обсмеяла соседкин грешок, а завтра твои собственные грехи выплывут наружу. А они выплывут, уж пани Малгожата постарается.

Тут колокол возвестил о начале службы и местным кумушкам ничего не оставалось, как оставить Соколувских в покое и вернуться под крыло отцов и мужей. Те, в свою очередь, перекинувшись парой слов с паном Янушем, смотрели на дражайших супружниц неласково. Вера верой, ядзвины ядзвинами, а ссориться с Соколувскими было невыгодно.

И молодой Ясновский, даром, что на выжженой веске сидит, свое слово скажет. Поместье-то можно отстроить, а земли при Ясновке много, и хорошей. Да и старые Дембовские уже спешат, чтобы поприветствовать сватьев. Им-то с того сватовства один прибыток, их Зоська в Соколуве за наследником. А у Дембовского, говорят, сам князь когда-то одалживался. Это вам не шутки!

В общем, когда почтенный храмовник вышел на помост и начал протяжно читать книгу Творца, местная шляхта уже успела утихомирить самых ярых поборниц веры.

И все же, из храма Мирося выходила сегодня неохотно. Не спешила, как иногда бывало, поперед родителей, получая за это строгий нагоняй от отца, а еле переставляла ноги. Помощь пришла, откуда не ждали. Когда Мирослава замешкалась на пороге, Марыля просто взяла ее за руку и потянула за собой, щебеча.

– Так что ты говоришь, он тебе обещал? Кораллы или самоцветы?

– Когда? – Мирося не ожидала вопроса и не смогла сразу понять, чего от нее хочет сестра. А та продолжала преувеличенно восторженным тоном.

– Ну как же?! Когда на колени перед тобой ставал!

– Да так… Всякое… – Мирося потупилась. Не пересказывать же, право слово, их с Борутой разговор при посторонних.

– Ах, а мне интересно, где он научился такому обращению. Иным бы панам у него поучиться.

А ты видела, какие у них свиты? Шелком подбиты! Спроси при встрече, у кого они такой яркий брали…

За этой болтовней Мирося сама не заметила, как дошла до брички. И только когда пан Януш дал холопу на козлах знак трогать, опомнилась.

– Ох, Марысю, ну ты ж и сорока. – Устало улыбнулась сестре, покачав головой. – Совсем меня заморочила.

– Зато ты б видела, как этих, – сестра презрительно кивнула назад, где за домами еще виднелся шпиль святыни, – перекосило. Да из них половина, если не больше, за кораллы душу не то что ядзвину, самому его хозяину продадут.

– Тихо! – Полушепотом цыкнула на дочерей пани Малгожата. – Нашли кого поминать в праздник!

А пан Януш задумчиво посмотрел на обеих дочерей и, жестом подозвал ехавшего верхом Гжегоша, что-то негромко сказал ему, суя в руку тугой мешочек. Тот расплылся в довольной улыбке, потом кивнул младшему брату, и они с Лукашем скрылись в одной из боковых улочек. От женщин, провожающих Гжегоша любопытными взглядами, пан Януш только отмахнулся. Дескать, то мужские дела, не лезьте.

Гжегош с братом нагнали семью почти перед въездом в поместье. Довольно улыбнулся в ответ на встревоженный взгляд жены и ловко перебросил отцу все тот же мешочек. Марыля с Мирославой, позабыв о собственных переживаниях, внимательно наблюдали ту сцену. Но спрашивать не решались.

И только дома, когда пани Малгожата уже распорядилась подавать обед, пан Януш прокашлялся и неспешно встал из-за стола.

– Ты, Марысько, хоть и сорока у меня, но сегодня всем показала, что Соколувских задирать не след. Так их, дочко!

С этими словами он вытянул из кошеля коралловые бусы. Бусины были некрупными, но яркого, насыщенного цвета, который так ценится как паннами, так и замужними пани.

– Ой, та-ата! – Марыля от восторга захлопала в ладоши. А пан Януш достал второе украшение. На тонком шелковом шнурке покачивалась небольшая янтарная подвеска.

– Это тебе, Миросько, – он ласково потрепал по макушке младшую дочь.  – Для отвода дурного глаза.

Потом поймал взгляд невестки и улыбнулся слегка виновато.

– А ты, Зосенько, не обессудь. Была ты панной, баловали тебя отец с матушкой. А теперь, чтобы тебя баловать, у тебя муж есть.

С этими словами пан Януш подмигнул сыну и велел поторопить обед. Зося ничего не сказала, только поджала губы, стараясь не показать обиду. Но Мирослава заметила, что Гжесь улучил момент пока родители были заняты, и что-то быстро-быстро зашептал жене на ухо. Зося разрумянилась и закусила губу, теперь уже, скрывая улыбку.

Мирося стыдливо отвела глаза, не мешая брату ворковать с женой. А сама подумала, что Гжесь иногда бывает странным. Ну ясно же, что Зоська тоже не осталась без подарка! Вон, как разулыбалась. Так что ему стоило отдать подарок прямо сейчас? И жене приятно, и они бы все рассмотрели сразу. Не надо было бы завтра выпытывать у Зоськи да донимать ее просьбами показать.

***
После поездки в храм жизнь в Соколуве снова вернулась в спое привычное русло. Весна потихоньку уступала свои права лету. Отцвели сады, и вот уже по первой завязи можно было оценить будущий урожай. Холопы отсеялись сперва на господских полях, потом – на своих. И теперь настала пора высаживать рассаду. Солнышко все дольше задерживалось на небе, прежде чем скатиться за горизонт.

И чем теплее и суше становились дни, тем неспокойнее было на душе у пана Януша. Недавно он велел выкатить пару старых бочек и, подлатав, натаскать в них воды из ближайшего колодца. Гжесь по отцовскому поручению съездил в город, где оставил бондарю новый заказ.

– Надо бы крышу полить. – Хмурился пан Януш, глядя на безоблачное майское небо. – Две недели уже без дождя.

– Тата, может, не надо? – Спрашивал Гжесь, который часто сопровождал отца в таких вот обходах. – Главное, вода в бочках стоит. И колодец, хвала Творцу, во дворе. Если надо будет, быстро справимся.

– Когда надо будет, тебя болтом арбалетным с той крыши еще быстрее снимут. – Не сдавался старый шляхтыч. – Крышу и частокол всегда держать мокрыми!

Пани Малгожата только качала головой, но не спорила. Лишь каждый вечер готовила мужу мятный взвар, чтобы не надорвал сердце заботами.

Глава четвертая: Налет

Дни после сватовства полетели, словно кто их хворостиной погонял. Пользуясь негласным позволением пана Януша, Борута с доверенными людьми обустраивал старое городище на острове. Задача была непростая, поскольку тайная тропа должна была оставаться тайной. К тому же пущане не должны были встревожиться, видя неожиданную стройку на своих границах.

Так и вышло, что пока Скирмут занимался хозяйственными делами в Ятвеже, вся работа легла на плечи Боруты и двух его побратимов. Посовещавшись со Сколомендом, на века решили не строить. Но и так легко не было. Строить на болоте землянки мужчины не решились, поэтому ограничились тем, что вкопали будущие избы в землю, примерно, до уровня пояса.

Этот кусок работы был, пожалуй, самым простым. На густо поросшем лесом островке еще обнаружились углубления в земле, где, должно быть, когда-то стояли ядзвинские длинные дома. Одно такое углубление мужчины и расчистили. Раскорчеванное дерево сложили тут же, подальше в кустах, чтобы не привлекать случайного внимания кучей пожухлых веток. А свежесрубленные ветки лозняка густо растыкали по краю острова, присыпав свежей землей и щедро полив водой из болота. Приживутся, будет беглецам лишняя защита от чужих глаз.

После этого на остров надо было переправить дерево для построек. И вот тут-то начиналось самое тяжелое. Бревна носили на плечах, по пояс, а местами и по грудь в болотной воде. Чтобы не рисковать собой и людьми, Борута по утрам отмечал тропу вешками, с навязанными на них яркими тряпками, а уходя – выдергивал вешки, снова идя по одному ему известным ориентирам. Так было надежнее. Опять же, чего человек не знает, того и не выдаст, даже под пытками.

Приходя домой после работы, отмывшись в ближайшем ручье от болотной жижи и свежих стружек, Борута размышлял иногда, что неплохо бы заехать по случай в Соколув. Время летело, и пора было действовать, если он хотел до осени приручить свою маленькую невесту. Однако, наступал новый день и надо было успеть перенести и уложить еще несколько бревен в сруб. А ночному гостю пан Януш вряд ли обрадовался бы. Да и не по чину, чего уж там, сыну ядзвинского вождя лазать через забор, рискуя оставить клок штанов в зубах дворового кабыздоха.

– Зря ты, братец, согласился до осени ждать, – подначивал Скирмут Боруту, видя, как тот мается. Уж я бы на твоем месте до свадьбы не терпел.

– Ничего, дотерплю. – Цедил Борута сквозь зубы, растягивая ноющие с утра мышцы. Чтобы пораньше уходить в болота, они со Скирмутом стали тренироваться перед рассветом. Когда же край солнечного круга показывался над верхушками деревьев, Борута с побратимами уходил в Пущу, а Скирмут собирал парней на тренировку. Но пока солнце не встало, утоптанная площадка принадлежала им.

– Да ты у нас вообще терпеливый, – не унимался братец. – А я Купала жду – не дождусь. Хоть душу отведу, я то яйца уже аж звенят. – Он подмигнул и демонстративно почесал через штаны «звенящее» место.

– Можно подумать, что у тебя, как у Кощея, душа – в яйцах. – Поддел в ответ Борута.  – А что так? Жена уже и на порог не пускает?

– Может, и не в яйцах, но когда с ними порядок, на душе легче. – Отшутился Скирмут. А потом с неожиданной нежностью добавил. – Нельзя ей сейчас. Бабка Мина запретила, пока не родит. Третий месяц уже порознь маемся.

– Ничего, потерпи. Совсем немножко осталось. – Борута хлопнул брата по плечу. – Зато скоро будет у меня самый лучший братанек на свете. Или братаница.

Как там Нетта?

– Переживает. – Скирмут вздохнул. – Боится, что дите родится слабеньким. Сам ведь знаешь, сколько у отца детей было, и сколько в живых осталось.

– Скажи, пусть не переживает. Как только зверье молодняк поднимет, можно станет охотиться, добуду в Пуще самого большого дзика, которого встречу. А челюсти богам подарю, за Нетту с дитём. Не откажут они в такой малости.

– Да уж, – Скирмут усмехнулся невесело, – не откажут. Осталось упросить Нетту самую малость потерпеть. Не рожать, пока волхвы охоту не позволят. Ладно, Боруто, пора вам. Береги себя, братец, сам знаешь, насколько болотные тропы ненадежны.

– И ты поосторожнее тут, – вздохнул Борута. – Чует мое сердце, ненадолго это затишье. Прошлой весной в это время уже горело.

Он развернулся и ушел туда, где у колодца уже ожидали его побратимы. Мужчины уже успели ополоснуться, не желая мешать беседе братьев. Борута хотел было идти так (все равно вывозится сейчас по самое некуда), но передумал и вылил на себя одно за другим пару ведер ключевой воды. Даже его, выросшего в Пуще, донимали болотные комары. А на потное тело они, как известно, охотнее летят.

Вернувшись с болот, первое, что делали обычно Борута с друзьями, мылись и переодевались в сухое. А потом выпивали чашу горячего медового взвару, который бабка Мина щедро приправляла одной ей известными травками. Боруте иногда казалось, что только эти травки, да бабкины заговоры, и держали их еще здоровыми после целого дня в холодной воде. Но на этот раз питье пришлось отложить.

– Зайди, сын. – Позвал Сколоменд, заглянув в клеть, которую по праву неженатого занимал Борута в отцовском доме. Борута вздохнул и с жалостью отставил кубок. Питье не только согревало, после него отчаянно клонило в сон. А если отец зовет прямо сейчас, значит, что-то случилось.

Небр, один из побратимов, молча накинул Боруте на плечи подбитый мехом плащ. Ну и что, что не пристало молодому воину кутаться летом в меха, словно дряхлому старику? Метаться в горячке, когда племени может понадобиться каждый меч, тем более не пристало.

В общинном зале уже сидели Сколоменд со старшим сыном и остальные старейшины.

– Все собрались. – Вождь кивнул. – Можно начинать.

Дождавшись, пока Борута займет свое место, он продолжил.

– Прибыл сегодня гонец от старейшины Анкада, что на севере наших земель сидит. Пишет Анкад, что орденцы снова пришли на его землю. Сожгли пару весок, убили многих и в полон угнали.

Но самое страшное, что в этот раз добычи показалось им мало. На месте одной из весок они крепость собираются ставить. Уже валят дерево и пригнали несколько подвод с камнями.

– Плохо дело.  – Почесал в затылке один из старейшин. – От этих, похоже, данью не откупишься.

– Я давно это говорю, – вздохнул Сколоменд.  – Анкад просит собрать общий сход.

– У него? Под боком у орденцев? – Неверяще переспросил другой старейшина. – Да в своем ли он уме?

– Нет, не у него. У Пьестилы. Сразу по Купале зовет на совет.

– Ну, раз зовет…

Борута нахмурился. Его мнения не спрашивали, но если бы спросили… Что за глупость, собирать всех старейшин в одном месте? Лишнее мельтешение не сможет остаться незамеченным. И тогда останется только ударить.

А если уж собирать, то явно Орденцы воюют не только мечом, но и золотом. На праздник соберется много народу из разных племен, одного-двух пришлых никто не заметит. И тогда не надо даже налет устраивать, достаточно щепоти яду в чашу особо несговорчивых… надо будет поговорить с отцом, – решил Борута, – чтобы подумал об этом.

– Еще, – продолжал Сколоменд, – Просит нас Анкад принять его племя на своих землях. Не верит он, что с горсткой оставшихся воинов сумеет уберечь народ.

– А кто его племенем править будет? – Спросил другой старейшина. – Просит он народ принять на нашей земле, или же наши земли ополовинить, потому что он свои удержать не смог?

– О том он не пишет. – По лицу Сколоменда нельзя было сказать, что он сам думает об этой просьбе.

– Вот как напишет, тогда и поговорим. – загомонили старейшины.

Людей было жалко, но и старейшин понять было можно. Веками вожди спорили за лучшие охотничьи угодья, за лучшие рыбные заводи… Доспорились до того, что земли ядзвинов съежились, словно высохшая шкура. И продолжают уменьшаться под напором соседей. Если новые люди придут с границы со своим укладом, со своими старейшинами и своим вождем… Начинать спор за межи у себя дома никому не хотелось.

– Бери. Всех бери, все пригодятся. Своих детей бросать не след. – Бабка Мина, которая по праву знахарки могла присутствовать на любом совете, а по праву старейшей из женщин – еще и говорить наравне с мужами, впервые за много месяцев взяла слово.

– Ты думаешь, почтенная? – Встрепенулся самый молодой из присутствующих старейшин. Тот, который только что выступал против.

– Я знаю. – Женщина посмотрела на всех широко раскрытыми голубыми глазами и, достав гребешок, начала расплетать седые косы. Старейшины переглянулись, видя, как прихорашивается старушка.

Иногда бабка Мина начинала вести себя, словно малое дитя: говорить странные слова, делать странные вещи, требовать от других непонятно чего. Как правило, потом оказывалось, что все, что она говорила, делала или требовала сделать, поворачивалось к лучшему. Со временем все убедились, что порой ее устами говорят не иначе, как духи предков – хранители племени.

А Мина, тем временем, выплела из кос какие-то обереги и начала раскладывать их по полу, приговаривая.

– Вот тут – старая Ятвежь. Про нее пока чужим знать не след. Вот тут – Ятвяжь вяликая. А вон там, за болотом, малая Ятвежь. Ордена не будет, князя не будет. А Ятвежь устоит. Да, точно. Надо брать. Литвинские девки – сладкие, как мед. Слаще пущанок. – Она неожиданно подмигнула Боруте.

– Мино,  – Сколоменд заговорил ласково, стараясь не вспугнуть духов, что говорили сейчас устами знахарки, – а Боруте что делать?

– А Боруте сильно много меда – вредно. Слипнется все! – Отрезала знахарка и, сморгнув, принялась споро убирать волосы.

– Вот так, братья. – Сколоменд развел руками. – Похоже, сами боги нам решение подсказали.

Если станет людям Анкада на своей земле невмоготу, примем. Веску им поставим за дубравой, где наши земли с соседскими сходятся. Будет Ятвежь малая.

Борута едва удержался, чтобы не кивнуть головой. Он понял, что отец тоже обратил внимание на то, как раскладывала свои побрякушки бабка Мина. Если Ятвежью старой считать то заброшенное городище, то вместе с Ятвежью малой получался треугольник. А если принять брошенную Миной ленту за реку Наревку…

Да, так и выходило. И если прокопать там ров, как возле старого городища, да укрепить берег… Борута мысленно уже ставил небольшую крепостицу в излучине реки.

Старейшины еще долго совещались, даже после заката. Повинуясь знаку Сколоменда, служки обнесли всех горячим взваром. Потом пришел черед пенного пива. А  потом все, наконец-то, разошлись.

Борута перекинувшись парой слов с братом, еще больше уверился в том, что старейшина Анкад не согласится с тем, что надумал их совет. Если Борута правильно понял, Анкад – воин в самом расцвете сил, лет на пять-шесть старше Скирмута. Прийти сейчас на земли Сколоменда, означало принять его старшинство, принеся клятву служить, как сын служит отцу. Гордый Анкад на это не пойдет. Чудо уже вообще, что решился за своих людей просить.

– Ну что, Борута, тебе, похоже, даже боги судили возиться с твоей крошкой-пущаночкой. – Скирмут не был бы Скирмутом, если бы не поддел. – Вон, даже бабка Мина говорит, что литовский медок – не для тебя.

– Ну, не для меня, так не для меня. Остальным больше достанется. – Борута пожал плечами. Сам он считал себя почти женатым с момента сватовства. Сговаривали-то их отцы, но ленту у панны Мирославы его просить никто не заставлял. Сам просил, сам обещал, захваченный в тот момент свежей красотой юной паненки. Чего уж теперь…

Хотелось выпить горячего взвару на меду, завернуться в теплую шкуру и спать. А еще надо бы выбрать день, чтобы увидеть невесту. Заодно, и будущему тестю шепнуть пару слов. Хотя, мальчишки, что по поручению Сколоменда, постоянно шныряют по окрестностям, доносят хорошие новости. Пан Януш держит ворота закрытыми и оружие острым.

Решив для себя что пущанам будет не лишним узнать последние новости с северных границ, Борута успокоился и уснул.

***
Пока в Ятвежи готовились к долгой войне, в Соколуве готовились отбивать привычные короткие налеты. На осадное положение переходить было рано, так что на следующей седьмице пан Януш снова велел домашним собираться в храм.

– Лето будет непростым, – ответил он на вопросительный взгляд пани Малгожаты, – помощь Творца не повредит.

На этот раз Мирославу уже не встречали столь враждебно, но когда семья Соколувских вошла в храм, шепотки стали громче. Стараясь не обращать внимание на сплетниц, Мирося прошла вслед за родителями и семьей к своей скамье. Храмовник привычно начал службу, но вдруг замолчал. В храме воцарилась настороженная тишина.

Обернувшись в ту сторону, куда смотрело большинство присутствующих, Мирося тихо ахнула. В дверях храма, открытых ради жаркого дня, стоял Борута. Одет он был почти так же, как и на смотрины. Так, как подобает зажиточному шляхтычу. Только алая лента, бантом приколотая слева, выдавала, что сердце этого кавалера не свободно.

Под десятками взглядов Борута держался удивительно легко, словно и не поганин вовсе. Или не в храм пришел, а так, на пиво к соседу заглянул. Миросе на миг даже смешно стало, когда она увидела, что храмовник как замер с поднятыми руками, так и забыл их опустить.

Борута же, окинув растерянных прихожан внимательным взглядом, приветливо кивнул храмовнику. Дескать, все в порядке, можно продолжать. Надо отдать тому должное, храмовник почти без запинки продолжил с того места, на котором и остановился. Но, конечно, служба уже пошла совсем иначе. Все (мужчины – более сдержано, женщины – более явно) постоянно крутили головами в надежде получше рассмотреть, что делает в храме закоренелый поганин.

Насколько Мирося могла судить, Борута в храме не делал ничего. То есть, совсем ничего. Как стал, прислонившись к дверному косяку, так и простоял почти до конца службы. Лишь когда мальчик-служка, обходивший прихожан с корзиной для пожертвований, попытался как можно незаметнее прошмыгнуть мимо двери, поманил того пальцем.

Все аж шеи повытягивали, стараясь увидеть, что же упало в корзину. Но строгое покашливание храмовника заставило вновь повернуться к святыне и не срамиться перед поганином.

Дождавшись окончания службы, Борута не пошел вслед за всеми приложиться к алтарю, а так же бесшумно, как и появился, исчез за дверью.

– Мироська! Что это было? – Марыля надеялась затеряться в общем шуме, но не подумала о том, что звуки в святыне слышны намного лучше, чем в обычном доме. Снова оказавшись у всех на виду, Мирося смутилась и не придумала ничего лучшего, как так же шепотом ответить.

– Борута с Ятвежи.

– Да что ты говоришь?! Ни за что бы не догадалась! – Фыркнула было Марыля, но тут же осеклась под строгим взглядом отца.

Пану Янушу и самому было очень интересно, что делал Борута в святыне. Ну, в самом деле, не веру же в Творца принимать собрался? Но пока он, на правах будущего тестя, подошел к ядзвину, его уже опередил храмовник.

– Рад приветствовать шляхетного пана Боруту в нашей святыне! – Сухонький храмовник приветливо улыбался, раскланиваясь с Борутой. – Прошу пана принять благодарность за щедрое пожертвование! Как здоровье пана Сколоменда?

– Спасибо, не жалуется. – так же вежливо отвечал Борута. – Нога вот только на погоду ноет.

– Да-да, старые раны… – Храмовник сочувственно закивал головой. Стоящие поодаль шляхтычи, внимательно прислушивающиеся к разговору, тоже не удержались, чтобы не кивнуть. Почти у каждого были такие раны, напоминающие о былых битвах.

– Прошу пана принять благодарность за щедрое пожертвование!

– Пустое. – Отмахнулся ядзвин, оглядываясь и приветливо кивая пану Янушу и, к их большому смущению, еще паре знакомцев.

– Не пустое, совсем не пустое. – Храмовник, оседлав любимого конька, воодушевился. – Жертва пана Творцу угодна и милость его…

– Вот и ладно, – обманчиво покладисто согласился Борута.  – Вот пусть и помогает, раз угодна. Не то теперь время, чтобы от помощи отказываться.

– Хм-м-м, – Храмовник прокашлялся, не зная, что ответить на такие слова.

Согласишься, да еще на глазах у паствы, получится, что все время врал, что милость Творца нельзя просто так купить. Вохразишь, как бы не обиделся поганин. Не хотелось бы нелепой ссорой оттолкнуть от себя этого ядзвина. Это ведь не простой воин, это – сын ядзвинского вождя. Если удастся донести свет истины до него, за ним пойдут многие. К счастью, пан Януш вовремя сообразил спасти ситуацию.

– А что же так, пан Боруто? Что за времена? Дошли до пана какие-то вести?

– Дошли, как не дойти… – Борута отвечал степенно, неспешно, но взгляд, направленный прямо в глаза Соколувскому, выдавал тревогу. – Орденцы побили наших на севере и теперь ставят замок на месте спаленной вески.

Новость не то чтобы вызвала переполох, но обсуждалась живо.

– А чего погане ждали…?

– Да тем все равно, кого жечь…

– Ну, хоть одно хорошо, орденцы в крепостях сразу свои святыни ставят.

–… Ага, свои ставят. А наши – жгут!

Борута переждал, пока первый шум стихнет, а потом добавил, словно невзначай.

– Если вождь Анкад не удержит свою землю, в следующий раз орденцы будут начинать свой поход на один дневной переход ближе.

Теперь замолчали все, осознавая степень опасности. Храмовник, потеребив четки, спросил осторожно.

– А вестнику пана точно верить можно?

– Вестника с письмом прислал вождь Анкад. То письмо отец вчера читал на совете старейшин.

Кто-то из шляхтычей только крякнул. Кто-то тихо выругался. Храмовник замер на краткий миг с опущенной головой, видно, молился. Наконец-то, рещившись, обратился к Боруте.

– Если пан Борута не возражает, я бы отписал епископу…

– И пану каштеляну я бы, на месте пана храмовника, тоже отписался. – ответил Борута, заканчивая таким образом разговор. И тут же обратился к шляхтычу Соколувскому.

– Пан Януш позволит мне перекинуться парой слов с невестой?

– Конечно, пане Боруто. Дело молодое… – Тот жестом подозвал Миросю, которая подошла, скромно потупив глазки.

– Пройдемтесь, панно Мирославо? – Борута галантно предложил невесте руку и неспешно, словно и правда на прогулку вышел, повел девушку прочь от толпы. Туда, где на краю площади лежали в тенечке несколько толстых бревен – колод.

– Что пан хотел мне сказать? – Нашла в себе смелость спросить Мирослава, когда они отошли чуть подальше.

– Хотел похвастаться панне, что больше не хромаю. – В голосе Боруты послышалась смешинка.

– Смеется пан…

Молодые замолчали. Борута смотрел на Миросю и понимал, что зря, наверное, затеял всю ту встречу. И, хотя главную свою задачу – донести до пущан новости с границы – он выполнил, в отношениях с невестой не сдвинулся ни на шаг. Здесь, на глазах у толпы, спокойно поговорить им все равно не дадут.

– Не смеюсь. Хотел увидеть панну, а то так до свадьбы и будем ходить кругами, каждый у себя дома.

Ответом ему был быстрый взгляд

– А разве пану Боруте уже в Соколув приезжать не вольно?

– Вольно. – Борута мысленно обругал себя ослом. – Вольно, панна Мирослава. Да только некогда. Перед войной многое надо успеть.

– Так война все-таки будет? – От волнения Мирося даже забыла смущаться, и теперь, чуть приподняв лицо, смотрела прямо в глаза своему странному жениху. Словно пыталась разгадать, кто же он – ядзвин Борута – на самом деле?

На вид – обычный шляхтыч, каких в округе много. А ведет себя так, словно княжич какой, или каштеляныч. Ишь, как храмовник вокруг него забегал, стоило Боруте в храм войти. В святыне, опять же, замертво не падает, дымом не плюется, а ведь вроде – поганин из поган. Странного жениха сосватал батюшка Мирославе. Зря Марыля завидует, чует Миросино сердечко, непросто будет им вместе, ой, непросто.

Борута же, налюбовавшись на невесту вспомнил, что на вопросы, вообще-то, полагается отвечать.

– Будет, панно Мирославо. Тут, у вас, может одним-двумя налетами обойдется. А нашим землям достанется так и так.

– А что пан в святыне искал? – Задала Мирося вопрос, который мучал ее с самого начала. – Не просто же так пан пожертвование приносил? Не чтобы на меня посмотреть?

– А почему бы и нет? – Суровые складки на лбу Боруты разгладились, он опять улыбнулся. – За такое счастье никакого золота не жалко.

– Скажет пан такое…

– Ой, панно Мирославо, я еще и не такое скажу. Но, если правду говорить, надо мне было ваших предупредить об опасности. Но так предупредить, чтобы до самого каштеляна дошло, что дело нешуточное.

– А почему пан сам не написал?

– Потому тогда пошло бы послание через слишком много рук. И не все из них – дружеские. Иные думают, что легче было бы Ордену дань платить, чем терпеть нас на своих границах. А того, глупые, не понимают, что для орлена они – такие же погане, как и мы.

– Но, как можно, пане?! – Возмутилась Мирослава, которой всю жизнь внушали, что ее вера – самая правильная и настоящая.

– А вот так.  – Борута снова нахмурился.  – Пани отец был в спаленной Ясновке. Вот пусть панна как-нибудь спросит пана Януша, какими он дочек хозяйских нашел на пепелище. Разве дети Творца так с единоверцами поступают? Да и вообще, с людьми?

Мирося от ужаса прикрыла рот ладошкой, сдерживая вскрик.

– Пан меня специально пугает. – Только и вымолвила она.

– Нет. Просто прошу, чтобы панна была осторожной. И чтобы не верила в орденское рыцарство и милосердие. Может, они и рыцари, но только с княжнами да каштеляннами, за которых отцы выкуп золотом по весу заплатить готовы.

– А что же я могу?

Борута на миг задумался. Не перегнул ли он палку? Да, напугать-то он девочку напугал, а, действительно, что она может?

– Пусть панна предупредит брата, чтобы завтра на рассвете был на рыбалке, на своем любимом месте. – Решился Борута, словно прыгая в омут с головой.  – Покажу ему место, где в, случае чего, можно семью спрятать.

– А что же пан отцу то место не покажет?

– Место это тайное, панно Мирославо. Даже из наших не все его знают.

– И пану ничего не будет, что он нам о нем разболтал?

– Нет, не будет. – Борута на миг позволил себе ласково коснуться щеки Мироси убирая за ухо прядку белокурых волос. – Отец разрешил.

Еще мг они постояли друг напротив друга на виду у толпы и, одновременно, одни во всем мире. Потом Борута первый решился отвести взгляд.

– Пора. Отведу панну к родным. Пани Малгожата, наверное, уже извелась. А ну ж, съест ее деточку страшный ядзвин.

– Пану бы все шутки шутить.

- А без шуток, панно Мирославо, скучно жить на свете бедному ядзвину.

Так же степенно, словно на приеме в княжеских палатах, молодая пара дошла обратно до ступеней храма. Там Борута передал Мирославу пану Янушу и, раскланявшись со знакомцами, ушел. Вскоре из соседнего переулка раздался топот копыт и только тогда все наконец-то встрепенулись. Словно с уходом ядзвина с коружающих спала какая-то магия.

– Тьфу, чертовщина! – Выразил общее мнение кто-то из мужчин. – И как его только пан Януш в своем доме привечает!?

– Последнее дело, с соседом собачиться. – Буркнул в ответ пан Януш.

– Иные соседи – хуже собак. – Прилетело ему в ответ.

– Не всегда меч – в помощь, – покачал головой храмовник, разнимая спорщиков. – Иногда доброе слово поганина быстрее к Творцу приведет, чем все ваши проклятия.

Он обернулся к шляхтычу, что только что поминал собак. Это оказался зрелый мужчина, лет тридцати-тридцати пяти. Одет не бедно, но и не слишком пышно. Так, обычный шляхтыч средней руки.

– Знавал я пана отца, – неспешно и негромко, уверенный в том, что его-то уж услышат, начал храмовник. – Добрый был рыцарь и верный сын Творца. И пана воспитал верным сыном Храма. Только вот хрупкая панна сделала за эти дни для просвещения народа ядзвинов больше, чем все пана семейство за века.

– Точно! – Отозвался еще кто-то из мужчин. Судя по голосу, довольно пожилой. – Сколько живу, не помню, чтобы ядзвин в храм заходил.

– Не просто ядзвин, – снова поправил храмовник, – сын вождя.

Весь путь до дома семья Соколувских проделала молча. Пан Януш молчал, полностью погруженный в свои тяжелые думы. Пани Малгожата продолжала истово молиться даже тогда, когда святыня уже скрылась из вида. Она сидела, полуприкрыв глаза и беззвучно шептала слова молитвы, так что Марыля с Мирославой не решились отвлекать мать разговорами. Зося, глядя на свекровь, тоже достала четки и старательно перебирала камешки.

Да и сами панны, надо сказать, были изрядно напуганы вестями. Борута сегодня принес весть о том, чего все ждали и боялись. Орденцы снова начали свой поход на юг. Теперь до самой осени шляхентые хлопцы и пахолки будут по-очереди караулить на лесных тропах. Так постановили на общем сходе после того, как сожгли Ясновку и Журавино. Что-то оно будет?

Но стоило бричке въехать в широко распахнутые для хозяев ворота поместья, как пани Малгожата взяла себя в руки. Прямо со двора скомандовав подавать обед, она ласково увлекла за собой мужа. Без нее пан Януш так и забыл бы про еду, сразу по приезду отправившись в оружейную.

Обед тоже прошел тягостно. Не радовали ни сочевьяки, ни так любимый паном Янушем хлодник на раковых шейках. И лишь к концу обеда, когда уже подавали заедок, пани Малгожата немного ожила.

– Ничего, Яночку, ничего. – Твердила она, то и дело касаясь рукава мужа. – Выстоим. В первый раз, что ли.

– Выстоим, Малгосю. – Благодушно согласился пан Януш, вытирая усы. – Хватит детей пугать, работы много.

Женщины сразу после обеда отправились обратно в светелку, шить приданое, так что с братом Миросе переговорить так и не удалось. До самого вечера она крутилась, как на иголках, за что даже получила нагоняй от матери.

– Миросько! Ты со своим ядзвином совсем, что ли, ума лишилась? Весь день, словно шило в дупце!

– Простите, мамо!  – Мирося давно усвоила, что когда мать в таком настроении, лучше не перечить. Пани Малгожата хоть и была ласковой и отходчивой, но, при случае, могла и полотенцем отстегать по ногам за шкоду.

– Мамо… мамо…  – Высказавшись, пани Малгожата немного успокоилась. И теперь пробовала выяснить, что же тревожит непоседу-младшенькую. – Ну, рассказывай уже, горюшко мое, чего тебе там ядзвин наговорил? Думаешь, не вижу, что ты как отъехали от храма, сама не своя.

– Ничего, мамо. – Некоторое время Мирося подумала, что из разговора с Борутой можно пересказать матери, но решила лишнего не говорить. – Просил, если случится что, в тереме не прятаться а сразу уходить на болота. Всем нам. Говорил, что орденцы только с теми – рыцари, чьи отцы золотом выкуп платят.

– Дело говорил. – Пани Малгожата на миг задумалась на миг о чем-то своем, всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. – Дело твой ядзвин говорил, Миросько, хотя и дурак. Нашел о чем с невестой разговаривать! Была б на твоем месте панночка городская, там бы на месте без чувств и свалилась от таких разговоров.

Ну, хватит. Неча киснуть! Завтра мы с отцом посоветуемся, где скрытку лучше сделать. А ваше дело – приданое шить да себя блюсти. Ты, Миросько, у нас теперь на всю округу – знаменитость. Нашему пану храмовнику поверить, так на тебя молиться впору.

– Хи-и, – не удержалась Марыся, – святая Мироська – просветителька Ядзвинов!

– Не надо так, Марылю! Не надо.

Марыля было фыркнула, но замолчала под строгим материным взглядом. Мирослава вздохнула: «Вот, вечно они так».

Марыся с самых первых дней невзлюбила тихую и набожную Зосю. Та была тихоней и первые месяцы после свадьбы постоянно плакала и молилась. Даже Гжесь поначалу старался пореже бывать дома, чтобы не чувствовать себя опять виноватым в Зосиных слезах. Но время шло, Зося привыкла, с Гжесем у них все сладилось, и только Марыля никак не могла успокоиться и забыть.

Зося же, в свою очередь, осознала со временем, что после пани Малгожаты в доме по положению старшая – она, и не упускала случая наставить паненок на путь истинный. Мирося все эти наставления воспринимала легко («Что с гуся вода» – иногда сокрушалась мать). А вот Марыся – та никак не могла смириться с правом тихони Зоськи ее поучать. Но в чем-то Мирося с Зосей соглашалась. Марыся умела быть удивительно острой на язык.

Ни той ночью, ни через день, ни на следующей неделе налета не случилось. И постепенно в Соколуве все пошло своим чередом. Гжегош, как и просил Борута, сходил утром порыбачить в условленном месте. Вернулся мокрый, без рыбы, но очень довольный. Позже он поблагодарил Миросю, но так и не сказал, за что. В самом деле, не за то же, что тайком шепнула пару слов?

Марылино приданое уже было почти готово. Уже и в храме назначили день свадьбы. И всем казалось, что можно будет отлично погулять…

Однажды ночью Мирося проснулась от того, что над Пущей плыл колокольный звон.

– Костел? Ночью? – Спроснку она удивилась, но тут же опомнилась и подхватилась с постели.

– Марысько! Марысько! Вставай! – Затормошила она сестру. – Да вставай же ты, засоня! Било!

Действительно, где-то, не очень далеко, сторожевой на башне изо всех сил лупил в железное било, поднимая тревогу. Пока Марыся сообразила, что к чему, пахолок в Соколуве тоже подхватил набат, оповещая ближних и дальних соседей.

Мирослава наспех натягивала одежку, на ходу бросая в узел все, что было более-менее ценного. Украшения из шкатулки, рубашку на смену, теплый платок.

– Марысько! Очнись! – Видя, что сестра никак не может сообразить, что делать, Мирося в сердцах запустила в сестру подушкой. Та вздрогнула, словно очнулась ото сна, и тоже засобиралась.

Дверь распахнулась и в комнату ворвалась пани Малгожата.

– Ой, девоньки! Вы уже собрались! Молодцы какие! Пошли скорее!

– Куда, мамо? – Мирося подхватила узел, взвесила его в руке и, подумав, сунула туда еще одну сорочку из сундука. Мало ли… – На болота, как Борута велел?

– Подождем с болотами, – пани Малгожата вдруг заговорила с Миросей , как со взрослой, – пока не ясно, кто напал и где. Пересидим в пивнице, а там, если худо будет, уйдем.

– Из пивницы? – Мирослава удивилась. Как можно незаметно уйти из пивницы? Там же камень кругом…

– Цыц! – Строго шикнула мать и, довольно кивнув собранным дочкам, кинулась в покои Гжеся, откуда раздавался плач Зоси и крик младенца.

– А Зоська опять ревет. – Проворчала Марыля, хватая свой узел.

Мирослава только молча сунула сестре второй узел, а сама кинулась вслед за матерью.

– Зося, Зосенько… – пани Малгожата уговаривала невестку, одевая, словно малое дитя. Малыш уже затих, тепло укутанный нянькой и теперь увлеченно сосал хлебную соску. Оценив обстановку, Мирослава кинулась к сундукам и начала вязать еще один узел, на этот раз из Зосиных вещей.

Все это заняло меньше времени, чем казалось. И вскоре женщины Соколувские уже спускались в каменный подвал, глубоко врытый в холм. Стены подвала были выложены диким камнем, так же, как и фундамент дома. Мирослава с тоской смотрела на слабый фитилек свечи,  не дающий комнате окончательно погрузиться во тьму.             

Они сидели в полной тишине. Тяжелые дубовые двери почти полностью глушили звуки, так что женщины не знали, сколько времени прошло и все ли спокойно наверху.

Чтобы унять тревогу, пани Малгожата достала четки и начала молиться. Зося, как раз закончившая кормить, отдала ребенка няньке и тоже опустилась на колени рядом со свекровью. Миросе и Марыле не оставалось ничего иного, как присоединиться. Вскоре все звуки потерялись в тихом бормотании.


Со временем Мирослава потеряла счет времени. Ей казалось, что они уже вечность заперты в этом каменном мешке. Конечно, девушка честно пыталась молиться вместе со всей семьей, но привычные слова никак не шли на ум. И лишь когда нянька, извинившись, отлучилась к поганому ведру, стоящему в углу, Мирослава поняла, что прошло совсем немного времени. Ведь она пока не чувствует ни голода, ни жажды, ни прочих надобностей, хотя и прибежали все в подвал прямо из постелей. 

Сложно сказать, сколько прошло времени. Иногда Миросе казалось, что там, наверху, уже случилось что-то страшное. Что вокруг не осталось никого живого, и только обгорелые остатки дома лежат сейчас на холме, закрывая вход в подвал. Иногда ей казалось, что где-то рядом раздаются звуки и сейчас в дверь постучит закованный в латную рукавицу кулак.           

Скрип открывающейся двери заставил всех вздрогнуть.

– Ну, рыбоньки мои, напугались? – Пан Януш, растрепанный, потный и жутко довольный стоял в дверном проеме. В ярком свете факела отец показался Мирославе моложе, и как-то… грознее, что ли.

– Яно-очку! – Панна Малгожата с протяжным стоном повисла у мужа на руках. Она обнимала его, гладила закопченное лицо, не жалея расшитой рубахи. Целовала мужа, совершенно не стесняясь присутствующих тут же детей и невестки.

– Яно-очку! Кохане мое!

– Ну все, все, Малгосю… Творец миловал… – Пан Януш, счастливый и смущенный одновременно, пытался одной рукой обнять жену, а другой – отодвинуть факел подальше от нее.

Глядя на эти неуклюжие попытки, Марыля прыснула и, встав, забрала у отца факел.

– Наши победили, татусю? – Спросила она, напоминая супругам о том, что они в этом подвале не одни.

– Победили, Марысько. Победили!

– А Гжесь? – Голос Зоси дрожал. Видно, она ждала, что сейчас вслед за отцом в подвал спустится и ее муж. И теперь успела напридумывать себе всяких страстей.

– Живой твой Гжесь! –  Пан Янушо радостно засмеялся. Миросе вообще показалось, что отец ведет себя немного странно, словно хлебнул лишку на гулянке. Она даже принюхалась, но запах солений, пропитавший воздух подвала, не позволял почувствовать ничего.

– Живой. Поскакал с пахолками на помощь Августу, песиголовцы в ту сторону двинулись.

Когда женщины вышли из подвала, Мирося первым делом кинулась к окну. К ее удивлению, на улице едва рассвело.

– Это что же, получается, мы там в пивнице всего-ничего просидели? – Удивленно спросила она. 

– Получается, так. – Согласилась Марыля, тоже выглядывая из-за плеча сестры.

Почему-то паннам казалось, что после набега, после боя все вокруг должно было как-то измениться. Они ожидали дыма от пожарищ, следов боя и… они сами не знали, чего еще.

На деле же все выглядело так буднично, словно не битва прошла над Соколувым, а обычная страда. Тогда тоже все бегают, все то и дело спотыкаются о что-то брошенное во дворе и всем некогда это что-то поднять. Пожарищем действительно тянуло, но откуда-то из-за стены. Видно, сгорело несколько хлопских халуп. Но их-то отстроить недолго, были бы все живы.

Пара хлопских мальчишек во дворе наводила порядок. Еще пара  – гасила костры под двумя казанами: со смолой и кипятком. Видно было, что пан Януш подошел к обороне основательно. Лукашик, одетый в старый доспех Гжеся, из которого тот вырос еще несколько лет тому назад, командовал этим босоногим «войском». И больше мужчин во дворе не было, только бабы с детьми, кто по звуку била кинулся не в лес, а к панской усадьбе.

– Тата, а где все? – Спросила Мирося, еще раз оглядывая двор.

– Так, к Августову поскакали. Говорил же,  – пан Януш уже успокоился и отвечал обстоятельно. – Если там тоже пара рыцарей в голове отряда, то старому Августу самому не отбиться.

– Но ты же отбился?

– Так я не сам. – Тут пан Януш строго поглядел на няньку и спросил: – А ты чего тут стоишь до сих пор? Дитяти спать пора. Да и сама отдохни, что ли.

Дождавшись, пока нянька унесет ребенка, пан Януш выглянул за ней в предпокой, потом прикрыл дверь и, наконец-то, довел фразу до конца. – Мы не сами отбились, нам Борута помог.

– Борута? – Мирося встрепенулась. Пани Малгожата тоже подошла поближе, прислушиваясь к разговору. Она уже успела приодеться и теперь ловко убирала волосы под чепец. Негоже пани ходить, как холопка, в одном небрежно наброшенном платке.

– Так Борута же. Он со своими ядзвинами на них налетел, только они на стены полезли. Так, собственно, до стен толком и не дошли. Ну, и мы с Гжесем отворили ворота и… И правильно, стены у нас почти новые, и десятка лет не простояли. А эти …. драни, поцарапают еще своими крюками. Зачем хорошие стены портить?

Пан Януш шутил, хотя вид его уже был не таким счастливым. Это сразу заметила пани Малгожата.

– Так а что случилось-то, Яночку? С ядзвином этим… прости Творче, сталось что, или с чего ты так посмурнел?

Пан Януш прошелся по покою туда-сюда, не замечая, что попирает тканные половички грязными сапогами. Никто из женщин не решился сделать ему об этом напомнить. Негоже победителю и защитнику каким-то половичками пенять. Отстираются. Сообразив, что женщины, вообще-то, ждут от него ответа, пан Соколувский наконец-то опомнился.

– Среди нападавших рыцарь оказался. Ну-у… Так-себе рыцаришко, если честно. У нас с Гжесем доспехи-то подобротнее будут. Но не наш, чужоземец какой-то. Нельзя, чтобы слух пошел, что, мол, в княжестве нашем погане верных Творцу рыцарей убивают. Орденцы вой поднимут на весь просвещенный мир.

– А так разве ж не поднимут? – Глаза у Марыли прямо-таки светились любопыством. Надо же! Рыцарь! Да еще и иноземный.

– А так-то, с чего поднимать? – Пан Януш равнодушно пожал плечами. – Какой-то злыдень, у родни которого и денег-то на толковый доспех не нашлось, напал на мое поместье. Мы с Гжегошем и Лукашем – старый рыцарь с двумя добрыми сыновьями – поднялись и нае… начистили поганцу морду.

После чего возблагодарили Творца за победу и выручку с этой кучи железа благочестиво пожертвовали на храм. Святыню в Ясвновке с чего-то отстраивать надо же. А ядзвины, мы с Борутой о том договорились, в эту ночь и близко от наших границ не проходили.

– Так разве рыцарь не видел, кто его бил? – Миросе все это казалось непомерно сложным и, вместе с тем, удивительным. Все как в старинных песнях, которые отец с товарищами иногда пели у камина.

– Миросько, неужто ты думаешь, что чужоземец нашего от ядзвина отличит? – Пан Януш снова улыбнулся. – Мы для них все – на одно лицо. А и начнет что болтать… Не было там никаких ядзвинов, то мои хлопы, что до этого в лесу прятались, выскочили и их побили. А мы подмогли.

– Ой, Яно-очку…. – Пани Малгожата опасливо покачала головой. – А если проговорится кто из наших? Из пахолков?

– Окстись, Малгосю! Ну кто поверит какому-то пахолку, когда его слово – против двух шляхетских?

– И то правда.  – Кротко согласилась пани Малгожата с мужем.

А потом все стало совсем неинтересно. Дом надлежало привести в порядок. Разбросанные в спешке одежду и добро снова пораскладывать по сундукам. Затоптанные половицы отмыть. Закопченные покои проветрить…

Потом надо было посмотреть, сильно ли пострадали хлопы. Помочь болящим и раненым. Собрать то да сё для погорельцев. Всех накормить за хозяйский кошт, победы ради. Для такого случая пани Малгожата даже распорядилась выкатить из подвала бочонок пива, их тех, что держала для особого случая.

– На Марыськину свадьбу хватит, – здраво рассудила она, – а до Мироськиной – новое сварить успеем.

Потом вернулся Гжегош. И все повторилось сначала: объятия, расспросы, ахи и охи…

К вечеру в Соколуве мало что напоминало о недавнем набеге. Только несколько телег с трупами, которые пан Януш распорядился завтра выслать в город.

– Пусть их там пан храмовник хоронит. В благословенной земле. А то начнут еще, чего доброго, ночами по лесам шастать. Мало мне хлопот с живыми орденцами, еще орденцев-упырей не хватало. – Проворчал он недовольно, обходя страшный груз, спрятанный под рогожкой, стороной. Обернувшись, еще раз осенил телеги знаком Творца и велел возницам двигать.

Потом уже Соколувские узнают, что к Августову Гжесь с пахолками успели в самый последний момент, когда нападающие уже полезли на стены. Что старшему рыцарю, который повел своих людей к Августову в обход Соколува, повезло гораздо меньше, чем его иноземному товарищу.

И теперь хлопы старого Августа тесали из дубовой колоды добротный, достойных рыцаря гроб, чтобы отправить тело в замок к пану каштеляну. А что он с ним собирается делать, похоронить, отдать орденцам или еще что, это уже было никому не интересно. Пусть хоть в замковый ров выкидывает, то благочестивых пущан уже не касалось.

Зато пани Августова прислала молодым Соколувой и Соколувнам по коралловым бусам из личного сундучка. В благодарность за спасение мужа и добра.

Вот так славно закончился очередной набег на земли пущан. И, хотя бочки с водой пан Януш убирать не  велел, теперь можно было спокойно задуматься о свадьбах.

Глава пятая: Марыля

Стоило хозяевам Соколува привести в порядок дом и двор, как вспомнилось о новой головной боли. Что делать с пленником? Будь он обычным кнехтом, прирезали бы его, да и вся недолга. Но со шляхтычем, да еще и иностранным, так поступать не годилось. Поэтому пан Януш, недобрым словом помянув самого рыцаря, его матушку, бабку и всю родню до седьмого колена, велел вытащить рыцаря из ямы и принести в покои.

Без доспеха, отмытый и переодетый в старую одежку, которая Гжегошу была уже маловата, а Лукашику – широковата, он совсем не выглядел страшным. Обычный молодой парень. Пани Малгожата, глядя, на его худощавую фигуру и впалые щеки прямо расчувствовалась.

– Ой-йей, сынек, да чи ты с великого глоду разбойничать пошел? А чи такой и уродился, одни шкура да кости?

– Не спеши его жалеть, Малгосю, – буркнул пан Януш, очень недовольный всей этой суетой.  – Видела бы ты, как он мечом махал. Вертлявый, гад, я аж упарился.

Пленник (или гость?) некоторое время прислушивался к звукам незнакомого языка, скромно стоя в пороге. Впрочем, когда его жестами пригласили к столу, притворяться непонятливым не стал.

Сев за стол, парень первым делом потянулся к ложке, за что тут же получил по рукам от пана Януша.

– Куда цапаешь? – Строго спросил пан Януш, сердито хмуря бровь. – Тебя мать что, молитвам не учила?

Ответом ему было только возмущенное лопотание на незнакомом языке. Пан Януш, немного знающий язык, на котором говорили как орденцы, так и бранденбуры, только покачал головой.

– Гжесю, ты разбираешь, по-каковски это? Чет-то мне речь его сильно на храмовую похожа.

Гжесь, чьими способностями к науке отец очень гордился (и за чью науку отогнал храмовнику не одного барана), прислушался.

– Понимает ли пан речь святого Храма? – Задал он наконец вопрос, старательно собирая в кучу полузабытые слова.

– О, Творец!  – Обрадованно вскричал гость и разразился торопливой тирадой на языке, на котором храмовник по большим праздникам читал в храме книгу Творца. Так, вроде, было почетнее и торжественнее.

– Да не чирикай ты! – Пан Януш снова поморщился. – Говори, как в храме, раз по-людски не умеешь.

Терпеливо дождавшись, пока Гжесь переведет, пан Януш велел сыну.

– Спроси, как зовут его и какого он роду. Доспех доспехом, а кто его знает. Может, достойному шляхтычу с таким худородным и из одной миски хлебать зазорно?

– Его зовут дон Ромеро, – сказал Гжегош, терпеливо выслушав все, что пожелал ответить чужеземец. – Дон Ромеро… в общем, откуда-то и такого-то герба. Тата, не спрашивайте точнее, я все равно половину не запомнил, а переспрашивать стыдно.

– Ну, и то хлеб. – Довольно кивнул пан Соколувский. Пани Малгожата и Зося смотрели на Гжеся, как на ясно солнышко, гордясь ученостью сына и мужа. А младшие во все глаза разглядывали пришлого. – Скажи этому пану Ромеро, сынек, что у нас, не помолившись, за ложку хвататься не принято.

Дождавшись перевода, гость понятливо закивал головой. И, в свою очередь, начал что-то доказывать Гжегошу. При этом он размахивал руками, словно немой Тодось с рынка, Лукашу даже пришлось отодвинуться в сторону, чтобы не получить по носу.

– Он говорит, – начал переводить Гжегош, недовольно хмурясь, – что он не сдавался в плен и не признает себя пленником. Он говорит, что его победили нечестно, напав сзади, и требует вернуть его имущество и отпустить.

– Скажи этому умнику, – Ответил пан Януш, – что если мы сейчас начнем все разбирать по рыцарскому кодексу, каша остынет.

Сказав это, старый рыцарь нарочито торжественно встал и начал читать общую молитву. Все домашние последовали его примеру. Чужеземцу ничего не осталось, как сделать то же самое. Помолившись и осенив себя знаком Творца, все взялись за ложки.

Надо отдать должное пану Ромеро, если за трапезой что и показалось ему непривычным, виду он не подал. И лишь дождавшись, пока пан Януш, наевшись, собрался вставать из-за стола, напомнил.

– Так как быть с его имуществом?

– Переведи ему, сынек, – степенно ответил пан Януш, – что имущество его я могу ему вернуть. Даже подштанники. Тем более, они у него хоть и драные, но из шелка. А доспех – нет. Что с бою взято – то свято.

– Он возражает, – продолжил Гжегош после того, как перевел гостю все и выслушал ответ. – Говорит, никакого боя не было. Его просто приложили сзади какой-то дубиной и больше он ничего не помнит.

– Так кто ж ему, сынек, виноват?! – Пан Соколувский развел руками, показывая свою беспомощность. – Приехал бы днем, а лучше, утречком, а то по солцепеку биться несподручно. Протрубил бы в рог, бросая вызов… С ним и бились бы, как с рыцарем. А он напал ночью, как дрань, как дрань и получил, чем попало. Пусть спасибо скажет, что шлем выдержал.

Выслушав такое, чужеземец сразу как-то сник, словно став еще мельче. «Знает котка, чье сало сьела» – с легким злорадством подумала Мирося, вспоминая, какого страху натерпелась из-за этого болтуна. Марыся же, наоборот, слишком пристально разглядывала гостя. Настолько пристально, он заметил. И слегка склонил голову, выказывая уважение юной панне.

– И что со мной теперь будет? – Спросил рыцарь.

– А что с тобой сделаешь? – Пан Януш, видно, все уже для себя решил. Поэтому ответил быстро и довольно равнодушно. – Выкупа толкового с тебя, судя по рваным штанам, не дождешься. А как подумаю, из какой дали ты, пан Ромеро, к орденцам прибился…  – Он безнадежно махнул рукой. – Во сколько мне гонец встанет, да сколько тебя кормить, пока выкуп придет…

В общем, не обижайся, пан Ромеро, но мне ты без надобности. Отошлю тебя с оказией пану каштеляну, пусть он рассуждает.

– Тата! – Не выдержав, возмутился Гжегош. – Вы, тата, всегда были мастер складно слово сказать. А того, как я ему это все переводить буду, и не подумали.

– Не мое это дело, о таком думать. Мое дело было храмовнику за вашу науку платить и с тебя за лень спрашивать. И, по всему видно, с тебя хорошо спрашивал, а Лукашика жалел сильно. Ничего, – пан Януш погрозил младшему сыну, – не поздно еще нагнать.

На том пан Януш посчитал разговор оконченным. Пленника-гостя проводили в покой повыше. «Чтобы дурная мысль в голову не пришла, ночью из окна прыгать» – пояснил пан Януш в ответ на вопросительный взгляд пани Малгожаты.

– Не обессудь, пан Ромеро, – извинился он перед чужоземцем, – мы гостей не ждали. Так что чем богаты…  – и собственноручно задвинул за гостем тяжелый засов на двери.

***
– Мироська, ты видела, какие у него глаза?! – Зашептала Марыля, стоило сестрам остаться вечером в их светелке вдвоем. – Чисто тебе вишни!

– Глаза как глаза, – не согласилась Мирослава. – Ничего так, конечно, но мелковат. Их там что, правда не кормят, что ли? Гжесю та рубашка еще перед свадьбой в плечах тесновата была…

– Не всем же такими богатырями быть, как твой ядзвин, – Непонятно с чего обиделась сестра. – А Ясновский, между прочим, ненамного больше.

– Лукаш подрастет, не хуже нашего Гжеся будет. А этот так и останется мелким.  – Не соглашалась Мирослава. Ей пленник почему-то совсем не понравился. Вроде, вел себя пристойно, молился истово, радовался искреннее, что не к поганам попал… Но был он весь какой-то чужой.

Ядзвин Борута, и тот казался ближе. Может, из-за непонятного говора, может, из-за того, что был он весь такой, словно закопченный. По манерам видно, что шляхтыч, а вид загорелый, словно у хлопа, что день и ночь под солнцем поле пашет…

– Вот и шла бы за своего Лукаша! – В сердцах воскликнула Марыля и привычно попыталась стукнуть сестру подушкой.

– Да я бы пошла, кабы меня за него сговорили. – Кротко ответила Мирослава, тем не менее, ловко уворачиваясь и перехватывая подушку сестры. – Но за Лукаша сговорили тебя, а меня – вообще за ядзвина. И не пойму я, чего ты дерешься?

– Ничего. Так, просто. Отдай подушку! – Марыля немного поборолась, пытаясь отвоевать свою подушку. А когда Мирослава сдалась, старшая сестра отвернулась к стенке и сделала вид, что засыпает.

– Дурная ты, Марысько… – Мирося вздохнула и попыталась уснуть.

Сон не шел. В голове все крутился вчерашний рассказ отца о том, как Борута помог оборонить Соколув. И как искренне тревожился о том, чтобы с ними ничего не случилось. Почему-то сейчас именно ядзвин, а не этот пан Ромеро в драных штанах, казался Мирославе настоящим рыцарем. Даже вон Марылька завидует, глупая.

Хотя, чему тут завидовать? У Ясновского все просто и понятно: и дом, и хозяйство. И сам Лукаш. А как-то будет у ядзвинов? Надо будет хоть отца расспросить, что ли. А то она все выспрашивала, зачем да зачем ему эта свадьба понадобилась. Ну, узнала, и что? А спрашивать надо было, что ей после этой свадьбы делать. Как ядзвины живут, что едят… татка же был в Ятвежи, должен знать.

Несколько последующих дней в Соклоуве было весело. Чужоземный рыцарь, который никак не соглашался признать себя пленником пана Януша, сидел взаперти в своем покое и целыми днями пел песни своей отчизны.

– До чего ж жалостно поет! – качала головой пани Малгожата, приоткрыв окно светелки, чтобы лучше слышать. Шилось под эти песни действительно легко. Голос у парня был хороший, да и песни лились, словно полноводная река.  Порой Соколувские запевали сами, и тогда пленник умолкал, прислушиваясь к чужим мелодиям.

В общем, никто дона Ромеро не обижал, но и воли особой ему не давали. Держали под замком, но в покоях, а не в пивнице. На завтрак, обед и ужин сажали за общий стол. В воскресный день даже взяли с собой в храм.

В святыне пленник оживился. Долго молился, потом так же долго лопотал с храмовником на языке храмовых книг. Гжегош сперва пробовал прислушиваться, но потом только махнул рукой. Слишком быстро. Впрочем, пан Януш особо и не тревожился. Потому что если уж даже от храмовника пакостей ожидать, то кому тогда честный шляхтыч верить может?

Всю дорогу обратно Марыся мучила брата, заставляя его все время ехать около брички и задавать дону Ромеро все новые и новые вопросы: о нем, о его семье, о его Отчизне. Пленник-гость рассказывал охотно и его большие темно-карие глаза прямо светились при этом. Глядя на эти глаза Мирослава вспомнила, как Марыля сегодня из-за пришлого чуть не поцапалась с Зосей.

– А что это ты, Зосенька, дитя с собо не берешь? – Встревожилась утром хозяйка дома, видя, что невестка сходит с крыльца без няньки. – И в общий зал вчера не выносила. Не заболел ли малыш?

– Да нет, мамо, все с ним в порядке, хвала Творцу. – В привычной своей кроткой манере отвечала Зося. – Только решила поберечь пока дитя от чужих глаз. Тем более, таких. Мало ли…

– Ну и ладно. – Не стала настаивать пани Малгожата.  – Береженого Творец бережет.

–Эх ты-ы, Зоська! – Разочарованно протянула тогда Марыля. –

– Как других поучать, так такая набожная. А как на верного Творцу рыцаря напраслину возводить, так первая.

– А кто их, чужеземцев, знает. Притащит еще какую заразу. – Зося пожала плечами и прошла к брычке, в которую ей по старшинству надлежало усаживаться сразу после свекрови.

– Цыц, Марысько!  – Строго одернула дочь пани Малгожата. Допускать ссору на глазах у посторонних она была не намерена.

И вот теперь Марылька, явно Зосе назло, вовсю пускала глазами чертиков в сторону дона Ромеро. Тот же, в свою очередь, отвечал не менее пылкими взглядами, то и дело картинно вздыхая. Все это очень не нравилось Миросе, которая уже предчувствовала, что дома все закончится грозой. И хорошо, если достанется одной Марыське.

Так все и случилось. Не успели пахолки увести пана Ромеро наверх, как пан Януш выгнал слуг и достаточно крепко схватил Марылю за ухо.

– Ой, тату! – Пискнула она, привставая на цыпочки.

– Что, «тату»? Ты, поганка такая, мне стыду натворила сегодня! Где это видано, чтобы просватанная невеста себя как девка гулящая вела?!

– Татусю! – Снова попыталась возмутиться Марыля, но отцовские пальцы ухо держали крепко.

– Что, «татусю»? Ты чего себе удумала? Счастье твое, что в святыне не додумалась прилюдно хвостом крутить. Лукаше, подай мне хворостину!

– Тату! – Марыля взвизгнула уже не для виду, а на самом деле испуганно.

– Татусю! – Видя, что дело плохо, повисла на отцовской руке и Мирося. – Татусеньку, да она и ж словом с ним не перемолвилась! Только через Гжеся. Ну, не сердитесь, татусю! Нам же интересно, как там у чужоземцев все устроено…

– Кыш! – Пан Януш отмахнулся было от Мироси, но потом сплюнул и отпустил и Марысю тоже. – Интересно вам всем, матери, вон, может, тоже интересно. Только одни умеют держать рот на замке и слушать, а другие – хвостом крутят почем зря. Марш в свой покой, и чтобы я вас обеих не видел, пока чужеземец к каштеляну не отправится!

Вечером к ужину сестер не позвали. Пани Малгожата сама принесла дочкам хлеба и крынку кислого молока, «на закуску» еще раз строго отчитав ослушниц.

– Стыдобища! – Сурово нахмурив брови, качала головой пани Малгожата. – Да разве ж этому я вас учила? И ты, Миросю, нашла время отцу перечить! Ничего бы Марыське не сталось, поучил бы отец немножко, небось, не облезла бы. Отца бы пожалели, бесстыдницы! Мало ему забот, еще дочек непутевых наставлять!

Марылька сидела на постели, отвернувшись к стене, ни дать ни взять, королева на троне. Мирося некоторое время внимательно смотрела на сестру, а потом пожала плечами и начала разбирать свою постель. Ужинать без сестры не хотелось, а та не подавала виду, что успела с завтрака изрядно проголодаться.

– Ну что смотришь?!  – Не выдержала наконец-то Марыля, поворачиваясь к сестре. – Тоже учить будешь?

– Да нет, – Мирося нарочито спокойно пожала плечами. – Разглядеть пытаюсь, какая вожжа тебе под хвост попала? Вас с Ясновским когда еще сговорили, и никогда я не слышала, чтобы ты жаловалась.

– Марысенько,  – Мирослава, не выдержав, пересела на кровать к сестре и схватила ее за руки, прижимая их к своей груди. – Сестричко, расскажи, что тебя мучает? Ты же в последнее время сама не своя. Отцу перечишь, с Зоськой почем зря собачитесь, на меня то и дело голос повышаешь… Ну, неспроста же это все. Ведь не в пришлом этом рыцаре дело, да? До него это все началось?

– Да иди ты…! – Марыля вырвала руки у сестры и с силой столкнула ее со своей кровати. Мирося от неожиданности плюхнулась прямо на пол. Хорошо, лететь было невысоко. Пока она вставала, потирая ушибленное место, старшая сестра уткнулась лицом в подушку и разрыдалась.

Решив оставить обиды на потом, Мирослава снова присела рядом с сестрой и осторожно погладила ее по растрепавшимся волосам. Та заплакала еще громче. Наревевшись всласть, Марыля наконец-то оторвалась от подушки. Пару раз шмыгнув носом, она исподлобья посмотрела на сестру.

– Да что бы ты понимала, Миросько! Будто не знаешь, что тата сговаривал, меня не спрашивал.

– Так и меня не спрашивал, и Ядзьку, и Беатку… Сама знаешь, что у нас только Гражинка за своего Яся по большой любви пошла. И то, потому что татка с его отцом когда-то у князя вместе служили. Так чего ж теперь реветь?

А ты чего ревела, когда отец сговором погрозил?

– Так… – Мирослава на миг растерялась, пытаясь вспомнить, когда это она ревела. И ревела ли? Так и не вспомнив, решила ответить. – Мне вообще замуж не сильно хотелось. Ни за кого, понимаешь. Не нагулялась я еще по воле, сколько всего интересного не увидела.

– Вот, – уцепилась за слово Марыся, – сама говоришь «не хотелось», а теперь ведь хочется?

– А теперь тата сказал, что надо идти. Куда ж деваться.

– Вот и мне  – некуда. – Марыля начала снова всхлипывать. – Ничего-то ты, Мироська, не понимаешь! Твой-вон ядзвин ядзвином, а подарки дарит, на колено встает, прилюдно ухаживает…

И чужоземец этот песни такие красивые поет, да все на меня поглядывает, словно для меня одной. А Лукашик только сопли рукавом вытирает. Вот пойдешь ты, Мироська, за своего ядзвина, так хоть будет что вспомнить. А у меня и этого не будет. Понимаешь ты это, блаженная, или нет?! Никто передо мной на колено не станет, стежку не попросит. Никто ухаживать не станет… Пойду за Лукашика, как в могилу.

– Ох и дурная ж ты, Марысько! – Не выдержала Мирослава, отталкивая сестру. – Ты чему завидовать вздумала? Ты что же, думаешь, что не встань Борута передо мной на колено, татка ему бы меня не отдал? Да они ж, наверное, сговорились еще до того, как нас в покой позвали.

Только ты в Ясновке хозяйкой будешь, а я мало того, что в Ятвеже, так еще и при свекре с деверем. Как еще примут.

Марыля попыталась возразить, но теперь уже Мирося разозлилась по-настоящему.

– Ты все меня попрекаешь, что нянькины сказки слушаю, а и сама, похоже, лишку наслушалась.

Песни, говоришь, красивые? Да если бы нас, как Ясновских, из подвала за патлы выволокли (этот твой закопченный красавец и выволок бы), знаешь, как мы бы запели? Тебе Лукаш ни разу не говорил, какими он родню нашел? Нет? А мне Борута рассказал.

– Зачем? – Марыля, ошарашенная таким напором, даже икнула.

– Чтобы сама береглась и вас берегла. – Не задумываясь ответила Мирослава.  – Теперь вижу, что не зря рассказал. А ты, Марысько, слепая. Лукашик твой в пятнадцать лет всю семью схоронил, на пепелище остался.

Иной бы на его месте руки опустил, а он Ясновку заново отстраивает. Татка говорил, сразу новый частокол поставил, ров прокопал от ближайшего ручья. Помнишь, тата ему еще хлопов посылал по-осени? Когда ему, по-твоему, перед паненками красоваться? Ты его тут сопливым обзываешь, а он, наверное, сам с хлопами в болоте лопатой махал, чтобы до зимы все успеть.

– А все равно, как подумаю, что он меня слюнявить будет,  – отрезала Марыля, – противно.

И добавила, осененная внезапной идеей.

– Слу-шай, Миросько! А давай мы с тобой женихами поменяемся!

– Ты чего, Марылю? Да у тебя, никак , горячка… – Мирося хотела пощупать лоб сестры, но та удержала ее руку и быстро зашептала.

– Смотри, все сходится. Тебе Лукашик нравится, ты за него и иди. А как благословят, деваться будет некуда, увезет тебя в Ясновку.

– А Борута как же? – Мирося растерялась.

– А Боруте меня отдадут. Других-то дочек у отца не осталось.

– Умом тронулась перед свадьбой? – Мирося подозрительно посмотрела на сестру, не зная, чего еще ожидать от Марыли. – То тебе задохлика этого подавай, в драных штанах, то Боруту моего… Вот погоди, скажу отцу, чтобы запер тебя в покоя до свадьбы. И в другой раз выгораживать не буду.

– Ну и не надо! – Обиделась Марыля. – Ишь, нашлась святая творцова!

Поссорившись, сестры разошлись спать голодные. Кислое молоко с хлебом так и остались стоять на столе.

Проснулась Мирослава от того, что очень хотелось есть.  Вспомнив, что вчера из-за дурной Марыськи так и не удалось ни пообедать, ни поужинать, Мирося с досадой спустила босые пятки на пол. И тут же застыла, прижав к ладошки ко рту. Над спящей Марылей кружилось легкое облако, которое то принимало какие-то нечеткие очертания, то снова рассеивалось легкой дымкой.

Неизвестно, сколько продлилось бы оцепенение Мироси, если бы Марыля не повернулась во сне. Дымка тут же стала плотнее, словно сгустилась, и полупрозрачный силуэт потянулся к лицу девушки. «Душу выпьет!» – испугалась Мирослава и, что есть силы, запустила в дымку первое, что попалось под руку. Это оказался небольшой железный ключик от шкатулки с намистом и прочими девичьими радостями. Вернувшись в свой покой, Мирослава поснимала украшения и сложила их обратно в шкатулку. Склоки склоками, а всякому добру – свое место.

Столкнувшись с железом, морок вздрогнул, словно от боли, а потом снова сгустился.

– Аминь! Аминь! Аминь! – Зашептала Мирослава, припоминая, что ночного летавца можно «зааминить». Оставалось только молиться, чтобы это был именно он. Потому что спасения от остальных бесов Мирослава не знала, как ни крути, а она – не храмовник.

Сложно сказать, сработало или нет, но дымка рассеялась. Куда она делась, Мирося с перепугу не заметить не успела. Может, вытянулась в окно, которое в пылу ссоры вчера притворили неплотно. А, может, Миросе просто показалось спросонку?

Мирослава уже почти уговорила себя, что все привидевшееся было только сном. Сотворив знак Творца, она встала и пошлепала босыми пятками к столику с едой. Но случайный взгляд, брошенный в окно, заставил отложить едва надкушенный кусок хлеба и вздрогнуть. За окном клубился туман.

Скорее всего, это был просто туман. Самое обычное дело поздней весной и ранним летом. Но Миросе, взбудораженной вчерашним вечером и неспокойным пробуждением, все казалось значительно хуже.

Осенив себя и спящую сестру знаками Творца, Мирослава прямо как была, в одной сорочке побежала к родительской спальне.

– Татусю, мамусю, то я, Мироська, – лихорадочно зачастила она в приоткрытую щель двери. – мамусю, там с Марыськой что-то не то. Гляньне, бо мне страшно!

– Что с Марыськой? Горячка? Бегунка? Съела чего-то не того? – Деловито начала расспросы пани Малгожата, на ходу заправляя волосы и накидывая кафтан. 

– Ой, не знаю, мамусю! – Мирослава торопливо шептала, спеша по коридору вслед за матерью. – Я проснулась, а над Марыськой что-то такое… И к устам тянется. А она спит. А я его зааминила. А оно пропало. А оно такое…

– Так. Стой. – Пани Малгожата резко остановилась и строго посмотрела на дочку. – Может, тебе просто приснилось чего? Ты и испугалась.

– Не знаю, мамусю, – Миросе уже и самой начинало казаться, что это все было сном. – Но Вы хоть гляньте, ладно? Вдруг, оно там опять, а Марыська сама. А мне страшно…

– Ох, дитя ты дитя.  – Пани Малгожата покачала головой. – Говорила я твоему отцу… А! – Она раздраженно махнула рукой и пошла к девичьему покою, мысленно досадуя на своего Януша.  Говорила ж ему, что хоть и шестнадцать Мироське скоро, но разбаловали они ее, младшенькую. Она ж и разбаловала, пока он с Лукашиком носился. Деваха в возраст вошла, а туда же, сказкам верит.

Пани Малгожата почти убедила себя, что Мирославе просто приснился плохой сон, когда из-за неплотной прикрытой двери раздался Марысин стон. Казалось бы, стон и стон, мало ли чего привидится доброму человеку во сне. Только пани Малгожата, услышав его, замерла с рукой, протянутой к двери. То, от чего стонут вот так, невинной девице и во сне сниться не должно.

– Миросько, – шепотом обратилась мать к Мирославе, все еще стоящей у нее за плечом. – Беги к отцу и неси сюда его шаблю. Только быстрро и тихо.

– А если тата проснется?

– Тогда скажи, чтобы сам нес. Только быстро и тихо.

Выждав, пока босые пятки прошлепают по дубовым доскам в сторону их с мужем покоя,  пани Малгожата резко распахнула дверь.

В покое, как и ожидалось, не было никого. На постели, разметавшись, лежала Марыля. Ни возня сестры, ни вошедшая мать не нарушили ее сна. Пристальным взглядом окинув комнату, пани Малгожата сотворила знаки творца. Сперва над собой, потом благословляя помещение. И только после этого переступила порог. Еще раз оглядев спящую дочь, пани Малгожата прошептала короткую молитву и, благословив Марылю, осторожно тронула ее за плечо.

– Мары-ысю, Марысенько! А ну, просыпайся, малютко.

Дочь не отозвалась. Тогда пани Малгожата снова тряхнула ее за плечо, на этот раз покрепче.

– М-м-м? – Вопросительно промурчала Марыля, открывая глаза. – Мамо? Что-то случилось?

– Да вот, я у тебя хотела спросить, что… – пани Малгожата на миг осеклась, мельком взглянув в сторону окна. За окном клубился туман. Обычный предутренний туман. Обычный? Женщина тряхнула головой. Почему-то ей казалось, что когда ее разбудила Мирося, лунный свет ярким лучом пробивался сквозь щель в ставнях.

– Что спросить, мамо? – Вопрос Марыли снова вернул пани Малгожату к прежним заботам.

– Спросить хотела, как ты себя чувствуешь, деточка. – Заботливо, словно разговаривая с больным ребенком, спросила мать. – Ты так неспокойно спала. Может, болит чего? Или приснилось что-то недоброе?

– Все хорошо, мамусю. – Подозрительно кротко ответила Марыля, опуская глаза, чтобы не встречаться с матерью взглядом. Но от той не укрылись ни лихорадочный блеск глаз, ни искусанные губы.

– А что тебе снилось, доченько? – настойчиво переспросила она.

– Да что вы все ко мне прицепились?! – Неожиданно взвилась Марыля. – Тата ни за что ни про что вцепился. От Мироськи с ее поучениями спасу нет. Теперь ты по ночам проверять вздумала! Что вы все от меня хотите?!

В этот момент дверь в комнату приоткрылась, впуская Миросю и заспанного пана Януша. Наученный жизнью не задавать в подобных случаях лишних вопросов, пан Януш бесшумно, как для его стати, ворвался в комнату. На шляхтыче была одета одна длинная рубаха, зато в руках сверкала остро наточенная сталь. Мирослава держала в руках горящую свечу.

Отблеск живого огня сверкнул на добром железе, и пани Малгожата вздрогнула, обернувшись к окну. На миг ей почудилось, что за окном раздался разочарованный крик. Женщина тряхнула головой и окинула взглядом домашних. Ни пан Януш, ни девочки даже головы не повернули в ту сторону. Похоже, и правда послышалось.

– Мамо? Тата? – Голос Марыли звучал сонно, словно она проснулась не несколько минут тому назад, а вот прямо сейчас, только что. – Случилось что?

– Малгосю? – В свою очередь обратился к жене пан Януш, не спеша опускать оружие.

– Да вот…  – Пани Малгожата замешкалась.  Не рассказывать же о том, что послышалось да померещилось? Негоже шляхетной пани в хлопские сказки верить. С другой стороны, при самой Пуще сидят, как тут не поверишь? – Померещилось мне, Яночку. Недоброе что-то померещилось.

И мне померещилось. И Миросе померещилось. Да вот чудо-то какое, обеим – то же самое. Сходи-ка ты, пане мой, оденься. А я пока с девочками посижу. Только сам сходи, шабля пусть тут побудет.

И пани Малгожата с недобрым прищуром глянула в сторону окна. Если кто и сомневался, что эта дородная шляхтынка сумеет применить грозное оружие, защищая своих детей, подобный взгляд рассеивал все сомнения.

Не успел пан Януш выйти, как пани Малгожата снова спросила, пристально вглядываясь в старшую дочь. – Марысенько, золотце, а что тебе снилось?

– Не помню, мамусю. – Марыля выглядела растерянной и немного напуганной всей этой кутерьмой. – Вроде, хорошее что-то. Так сладко спалось, даже просыпаться не хотелось. А что случилось-то?

– Миросю, а о чем вы с Марысей тут вечерами болтали? – Обратилась женщина уже к младшей дочке.

– Да-а, так. Обо всем. – Мирося покраснела. Она понимала, что речь идет о чем-то важном, поэтому врать нельзя ни в коем случае. Но как знать, что в их разговорах было важным, а что – нет? Расскажешь, как Марыська женихами меняться предлагала, сестру, чего доброго снова накажут. А та еще обидится, скажет: «Зачем нажаловалась?».

– А о хлопе пришлом, рыцаре этом заморском, говорили? – Цепкий взгляд пани Малгожаты переходил с одной дочери на другую. По их лицам она уже понимала, что да, говорили.

– А о ком еще говорили?

– Мамо! – Возмутилась Марыля.

– Мамусю! – Не отстала от нее и Мирослава.  – Ну так, посплетничали чуток о кавалерах. Разве ж грех в этом какой?  – Она осеклась, вспомнив, что пан храмовник вообще-то осуждал сплетни как грех, и поспешила добавить. – Ну, разве ж грех такой большой?

– Большого греха, вроде, и нет. – Рассудительно подтвердила пани Малгожата. – А только надо мне точно знать, что вы о них говорили? Может, что особенное поминали?

– Да нет…, вроде. – Марыля потупилась.

– Да, вроде… нет. – Согласилась с ней Мирослава. – Марыся только за свадьбу переживала, но то такое…

– О чем переживала? – Мать снова повернулась к старшей дочери. Та промолчала, только тайком попыталась показать Мирославе кулак. – Так о чем?

Пани Малгожата повернулась к Миросе, надеясь что та напугана не меньше ее самой (не зря же подняла тревогу среди ночи) и не станет врать. Но Мирося растерянно переводила взгляд с матери на сестру.

– Ну, голубки мои? – В комнату все так же бесшумно вошел пан Януш. Он уже был вполне одет и даже подпоясан. Осторожно взяв у жены из рук оружие, он притворил за собой дверь и поудобнее уселся на Миросину кровать. Огляделся по-хозяйски, нашел еще один подсвечник, и вскоре уже две свечи освещали небольшой покой.

– До чего вы тут договорились? – Спросил пан Януш, в первую очередь, у жены.

– Пока ни до чего, Яночку. – Вздохнула та. – Молчат, рыбки мои.

– Добро. – Пан Януш внимательным взглядом окинул комнату. Убедившись, что все, на первый взгляд, в порядке, начал с другого конца.

– Миросю, а расскажи-ка ты нам, с чего ты всполошилась. Вот с самого начала и расскажи. Что было, что показалось, чем встревожило.

Мирослава, уже и сама не рада была, что затеяла весь переполох. Но деваться было некуда. К тому же, смотреть в сторону окна было все еще страшно. Может, если тата сейчас посмеется над ней и скажет, что все это – чушь, станет немного легче? И ледяные коготки, вцепившиеся в сердце, растают?

– Мы с Марысей вчера повздорили. – Мысленно умоляя сестру понять и простить начала Мирослава. – Марыся очень переживает, что Лукашик, ну, не наш Лукашик, понятно, а Ясновский – не кавалер.

– А тот хлыщ в драных сподних, значит, – кавалер? – С ходу уловил мысль пан Януш.

– Нет, тато, Вы все не так поняли… – Мирослава с досадой всплеснула руками. Ну как тут все расскажешь, чтобы не подвести Марысю по наказание?!  – Мы не о нем говорили. Так просто… о хлопах. О свадьбе, об ухаживаниях. За кого лучше замуж идти…

– Тфу на вас! – Пан Януш с досады и правда чуть не сплюнул на пол. – Просватанные невесты, а ведут себя, словно две хлопки в оборе.

– Яно-очку, – жена осторожно взяла пана Соколувского за рукав. – Да когда ж паннам и поговорить о таком, как не перед свадьбой? Раньше ж оно не надо, а потом – не интересно, а потом дети пойдут – уже и некогда.

– Ну, и договорились. – Буркнул ей в ответ муж. Но уже совершенно беззлобно. – А дальше?

– Ну, поговорили чуть-чуть, как да что, да как оно потом будет. – Мирося говорила все тише, прямо чувствуя, как под злым взглядом сестры опускаются плечи. – А потом поспорили чуток. Ну, и спать пошли.

– Так «чуток». – вставила свое слово мать, – что и поужинать забыли? Отец вас на хлеб и воду не посадил, так сами себя наказали?

– Ну, забыли. А ночью проснулась я от того, что есть хочется…

Дальше последовал детальный пересказ всего, что Мирося увидела, что ее так испугало, чего испугался ночной гость.

– Ключом говоришь, в него кинула? – Одобрительно взглянул на дочь пан Януш. – Сама придумала или слышала где?

– Само придумалось. – Не стала скрывать Мирося. – Первым кинула, что под руку попалось.

– А и ладно. Нечисть всякая, она каленого железа боится почти так же, как знака Творца. Когда наши предки Творца еще не знали, только железом и спасались. И что оно?

– Не знаю. Рссеялось ненадолго. И… – Мирося помялась, не зная, как лучше облечь свою мысль в слова, – … Мне показалось, ему было больно.

– Оно кричало? Или звук какой был? Или покорежило его? – Теперь уже пани Малгожата вцепилась в слова, словно надеясь услышать что-то, что подтвердит ее догадки.

– Не знаю. – Мирослава пожала плечами. – Мне показалось, что ему было больно. А почему так показалось, не знаю. И еще, – вспомнила она, – окно было открыто. А я даже не помню, закрывали мы его с вечера или нет.

– Ты сейчас окно сама закрывала? – тут же встревожилась пани Малгожата. – Ничего не мешало? Ветер там, туман…

– Нет, вроде, ничего. Но я как ключом в него кинула, так сразу его зааминила. А потом думала уже, померещилось, а за окном такой туман сгустился… Мне так жутко стало. Сразу все старые басни вспомнились. – Марыся, до того момента не проронившая ни слова, только хмыкнула.

Пани Малгожата приникла у мужниному уху и что-то быстро-быстро зашептала. Тот слушал, хмурился, поглядывая то на одну дочь, то на другую. Потом спросил строго.

– Ты, Марысько, не хмыкай. Не дитя уже, должна понимать, что не все в тех баснях – ложь. А Творец, он хранит тех, кто сам о себе не забывает.

– А скажи-ка, Марысю,  – снова вступила в разговор пани Малгожата, а ты на этой неделе вечером не гуляла ли во дворе? Или за стенами? На звезды не смотрела?

– Нет. – По лицу Марыли было видно, что не врет. Да и, собственно, пани Малгожата сама вспомнила, что в ожидании налета пан Януш в последнее время придерживал дочек дома.

– О чем ты думаешь, Малгосю? – Поинтересовался пан Януш.

– Да вот, думаю, не видела ли Марыся Змия? Может, падающей звездой пролетал над дворищем, да ее и зацепил?

– Дак, девиц, вроде, не он цепляет? Или…? – По лицу пана Соколувского набежала тень. Мирося испуганно пискнула, понимая, что сыну дорогого друга «порченную» невесту отец не отдаст. И тогда Марыське только в кляштор… Ну, или в омут, да чтоб поглубже.

– Нет, нет… тату, Вы чего?! – Марыля испуганно замотала головой.

– Та ну, Яночку, когда б она успела. – Вступилась за дочь и пани Малгожата. И тут ее осенило.

– Марысенько, доченько, а не находила ли ты недавно чего интересного? Колечка там, или другой побрякушки?

И, не дожидаясь дочкиного ответа, кинулась к стоящему тут же дочкиному сундуку. Вытянула шкатулку и высыпала ее содержимое на стол. Хотя, Марыля уже и сама начала догадываться, что все не так просто.

– Колечко нашла. Серебряное. – Шепотом ответила она матери.

– Где нашла? Почему не сказала? Может, хозяйка искала, да не нашла? – Пан Януш тут же начал докапываться дальше.

– Сперва не успела. Почистить хотела, получше рассмотреть перед тем, как мамусе показать. А потом забылось как-то, напали ночью, да и все пошло не так.

– Это? – Требовательно спросила пани Малгожата, толстой вязальной спицей выуживая из кучки колец тоненький ободок. Маленькая змейка, свернувшаяся кольцом. В неровном свете свечей Миросе показалось, что зеленый камешек, вставленный в глаз змейки, сверкнул насмешливо.

– Оно.

– Где нашла?

– Под стеной, у оборы. Я о камешек споткнулась, а оно само мне под ноги выкатилось. – Марыля вздохнула. – Я думала попервах, кто-то из хлопок обронил. Может, подарок от кавалера какого. Может, шляхтыч заезжий какой отблагодарил за потеху, ну, кто к отцу приезжал. Думала поспрашивать, а потом присмотрелась, камешек дорогой, заморский. Такие хлопкам не дарят.

– А если гостья обронила? – Строго покачала головой пани Малгожата.

– А гостьи у нас поза оборами не хотят. Что там делать гостям? На навоз любоваться? – Марыля развела руками. – Да и искать бы начали, если бы кто-то из гостей колечко потерял. Хоть раз, да спросили бы. Вот я и подумала, может, оно там еще с бабкиных времен лежит? Черное все было. Я долго мелом оттирала.

– Понятно.

Пани Малгожата тяжело вздохнула. Причина беды становилась понятной. Оставалось придумать, как отвадить Змия от Марыли, пока не стало поздно, если еще не стало. Ведь, как всем известно, приходит Змий не только к «нечистым» девицам ли вдовам, слишком сильно тоскующим по любимому. Он приходил еще и к тем, кого заманивал подметными подарками.

– Ты его, колечко это, хоть благословила перед тем, как поднять?

– Так я ж не знала, что это колечко. – Потерянно отозвалась Марыся. – А потом и забыла про него. Тем более…

– Сны стали сладкие сниться?  – Пани Малгожата допытывалась, ничуть не смущаясь мужа. А вот Мирося с Марылей обе покраснели. – Кавалер какой, пристойный?

– Да… – Тихонько прошептала Марыся.

– И что он делал во сне, кавалер твой?

– Ручки целовал. Обещал весь свет мне под ноги кинуть. Называл красавицей и его путеводной звездой. Просил не спешить со свадьбой, его дождаться.

– Фу-ух, – Пани Малгожата выдохнула с ощутимым облегчением. – И чуть не дождалась. Кланяйся отцу в ноги, дуреха, что вовремя разгневался да вас уму-разуму учить вздумал. Да сестре, что, за тебя вступаючись, сама под отцовский гнев попала и без обеда осталась. Не проснись Мироська от голода, была бы беда. А так, – она торопливо сотворила обережный знак, – Творец миловал.

– И что теперь будет? – Испуганно спросила Марыся, понимая, что нечаянно стала мишенью злых сил.

– А ничего не будет. – Пани Малгожата уверенно завернула подметное колечко в вышитый платок. Еще и красной шелковой лентой перевязала. – Колечко мы в храм пожертвуем, на украшение святыни, там ему самое место. Ты на следующей службе храмовнику покаешься и поблагодаришь Творца за защиту. Я вам еще девку пришлю из хлопок молодых, чтобы ты в покое одна не оставалась.

– А я, – Пан Януш, выслушав весь план, погрозил закрытому окну кулаком, – Над окном шаблю мою любимую повешу, еще дедовскую. С которой он в семи святынях службы отстоял и которой, говорят, самому болотному бесу голову срубил. Повешу, чтобы падала на шею кажному, кто без просу в окно морду сунуть задумает.

Помолившись и поблагодарив Творца за чудесное спасение, семья Соколувских разошлась по своим покоям. Остальным членам семьи решили ничего не говорить, чтобы зазря не тревожить Зосю. Но Мирослава почему-то была уверенна, что Гжегошу отец так и так все расскажет. Только тихо и по-своему, по-воински.

Когда родители ушли, Марыля уткнулась носом в подушку и расплакалась. После всех волнений у Мирославы даже не было сил выспрашивать, плачет сестра от страха, от обиды или от облегчения. Даже есть перехотелось, только спать. Некоторое время Мирося еще сидела на постели, подозрительно косясь на окно, и раздумывала, стоит ли ложиться?

Ей казалось, что эта ночь длилась ужасно долго. И девушка опасалась, что стоит сейчас прилечь, как мать с рассветом придет будить. Разлеживаться до обеда в хозяйстве Соколувских не позволялось никому. Но глаза закрывались сами собой, а зевки Мирослава уже даже не пыталась сдерживать. Подозрительно покосившись в сторону окна, девушка осенила себя и, на всякий случай, сестру знаками Творца и залезла под одеяло. Не станет она подходить к этому окну, сколько бы там не осталось до рассвета! И пусть оно, что бы там ни таилось, не надеется.

– Бе! – Мирося совершенно по-детски показал окну высунутый язык. – Что бы ты ни было, уходи, откуда пришло. А то если татко шаблей не приложит, я Боруту попрошу. Ядзвинам, говорят, сам черт не брат. Он тебе сам вломит, а потом еще твоему хозяину нажалуется.

И Мирослава, как пан Януш перед этим, погрозила окну кулачком.

– Миросько, ты там чего бубнишь? – Шмыгнула носом Марыля, не поднимая, впрочем, головы.

– Спи, Марысенько, – отозвалась Мирослава. – Это я так, сама с собой. Взбудоражилась, все никак не улягусь. Спи.

Уже сквозь сон панне показалось, как со стороны окна донесся тонкий металлический звон и недовольное шипение. Не отрывая головы от подушки, она снова подняла руку и погрозила окну кулаком. Утром Мирося не могла с уверенностью сказать, слышала ли она озадаченный хмык или ей почудилось во сне. Главное, что Марыля перестала чудить и все снова пошло своим чередом.

Глава шестая: Свадьба

Вскоре после памятной ночи подвернулась оказия отправить пленного пана Ромеро в замок к каштеляну. Сопровождать его пан Януш отправил обоих сыновей.

– Особо переживать не буду, не на войну едешь. – Напутствовал пан Соколувский старшего сына Гжегоша. – Тебе не впервой в каштелянском замке быть, за тебя я спокоен. Главное, проследи, чтобы пленного нашего там не обидели, и чтобы пан каштелян взял на заметку, что добыт тот пленный был в бою под Соколувым.

– Сделаю, отче. Прослежу. – Так же степенно отвечал Гжегош, укладывая седельные сумы.

– И за Лукашиком нашим проследи. Он, конечно, не ты. Тебя мне то и дело приходилось за шиворот оттаскивать, чтобы в драку не лез. Но мало ли, попробует кто обидеть хлопачка.

– Прослежу, отче.

В который раз перебрав все поручения, которые должен был выполнить сын после сдачи пленника, пан Януш вручил Гжегошу увесистый мешочек серебра.

– Держи, сынек. Зря, конечно, не разбрасывайся. Сам знаешь, мы его тоже не лопатой гребем. Но негоже моим сыновьям перед пахолками каштелянскими  совсем уж голытьбой выглядеть. Так что ешьте и пейте с Лукашем, как подобает владетельным панам.

Да, вот еще! Мать там тебе списочек заготовила. По своим, бабским делам. Купишь там перцу заморского и еще чего скажет. Дороговато, конечно, в замковом городе, так зато ж и выбор, и товар… Шутка ли, две свадьбы сыграть предстоит. А, может, еще и вы с Зоськой на тот год на очередное имянаречение расстараетесь. Запас всегда иметь надо.

Гжегош улыбнулся. Последнюю фразу отец повторял частенько, со строгим видом грозя указательным пальцем. Так что еще маленький Гжесь усвоил, что негоже оставаться без запаса. Без сухаря в суме, когда идешь на рыбалку. Без теплой рубахи, когда идешь в поход. Без лишней серебрушки, когда выбираешься в город.

– Сделаем, тату. Не переживайте.

Панове Соколувские проводили своих до города. Вместе с окрестной шляхтой отстояли службу, которую храмовник справил «на добрую дорогу». А потом долго стояли под святыней, даже когда уже пыль за последней телегой улеглась. Только после этого народ позволил себе разойтись.

– Не реви, Зосько,  – уговаривала невестку пани Малгожата, – вернется твой Гжесь. Не на войну провожаешь.

– Зо-ось, с ним же Лукашик наш, и Павел твой.  – Уговаривала невестку и Мирося.  – Ты же сама всегда говорила, что брат у тебя – богатырь, каких поискать. Будут наши все вместе держаться, себя в обиду не дадут.

– Да больно там всем у пана каштеляна нужно, наших обижать. – Не смолчала и Марыля.  – Поедут и приедут. Гжесь вон уже столько раз ездил, с отцом, и без.

– А если разбойники на дороге? А они обратно с товаром ехать будут.  – Зося, как обычно, везде видела опасности и грядущие беды. Марыля только рукой махнула. А Мирослава задумалась, зачем пан Дембовский отдал дочь к ним, на самый край Пущи. Хоть и жили они с Гжегошем ладно, но порой казалось Миросе, что в укрепленном городе хрупкой пани Зосе жилось бы лучше.

– Творец с тобой! – Строго прервала жалобы Зоси пани Малгожата. – Помолись творцу и надейся на его милость. И чтобы я от тебя таких глупостей больше не слышала! – И, уже немного в сторону, тихонько, – Накличешь еще.

Жизнь снова вернулась в свое русло. До Марысиной свадьбы предстояло еще много чего успеть, ведь последнюю неделю пани Малгожата занималась, в основном, паном Ромеро.

– Ты, Яночку, как хочешь, – твердо сказала она мужу, – А не могу я хлопчика в одной рубахе к каштеляну отпустить. Уж не знаю, с чем он там к орденцам приехал, а только пока его письмо от каштеляна до дому дойдет, обратно. Люди ж мы, не звери.

– Умгу, – скривился пан Януш. – Ты еще попроси доспех разбойнику вернуть.

– Ну какой там доспех, Яночку. – не сдавалась женщина. – Доспех – это ваши дела, воинские. А мне стыдно хлопца из дому без сменного исподнего отпускать.

– Делай, что хочешь, Малгосю. – Махнул рукой пан Януш и ушел распоряжатсья хозяйством, ворча что-то про «жалостливых баб».

Так и получилось, что из Соколува иноземный рыцарь уезжал с добычей. Хотя, и не совсем с такой, какой ожидал. Если, конечно, можно считать добычей новые штаны да пару простых рубах, наскоро сшитых сердобольной хозяйкой.


За работой время летело незаметно и вскоре округу взбудоражила новость: «Наши вернулись, что к пану каштеляну в замок выбирались!».

Конечно, мужчины вернулись домой в срок. Всякое бывало на дорогах, но, вопреки утверждениям орденцев, настолько диким княжество не было. Были в нем и дороги, были в нем и постоялые дворы. Были в нем и разбойники, но не за каждым же кустом. Да и совсем надо из ума выжить, чтобы нападать на отряд шляхты с пахолками. Это тебе не одинокий путник. И не крестьянин с ярмарки. В общем, вернулись благополучно.

Вот так, то одно, то другое… И вот уже пришло время отдавать Марысю. Неделю перед свадьбой в поместье, казалось, не спал никто. Жарили, парили, пекли, мели… пани Малгожата сбилась с ног. Мирося тоже едва успевала присесть. И лишь Марыльку никто не трогал. Негоже невесте перед свадьбой перетруждаться.

– Ну, Миросько, – невесело пошутила старшая сестра вечером перед свадьбой. – Скоро будут хлопские девки одну тебя охранять. Мне-то одной спать уже не придется.

– Марысю,  – Мирослава встревоженно посмотрела на сестру. – Но, вот теперь, когда наваждение прошло, неужели Лукаш тебе совсем не нравится? Совсем-совсем?

Марыля только улыбнулась.

– Дурочка ты у меня, Миросько. Знаешь, я не жалею, что тогда подняла то колечко. Хоть во сне, но побыла прекрасной панной, сладких речей послушала. А то я привыкла, что я – красавица, а ты – дитя малое. Нянькины сказки слушаешь, с братьями на рыбалку бегаешь… А на деле, видишь, как оно получилось. Я – панна млода, а князь молодой за тобою приедет.

– Марысю,  – Мирослава подошла к сестре почти вплотную. – Марысенько! Ну что ты такое говоришь?!

Казалось, только вчера цвели сады, а сегодня на вишнях уже наливаются сладким соком красные ягоды. На полях колосилась рожь, обещая богатую осень и сытую зиму. Конечно, можно было еще месяц-другой подождать со свадьбой, но пан Януш только махнул рукой: «Не последний кусок хлеба доедаем. А две свадьбы в один месяц отгулять – даже я столько не выпью».

И вот заветный день настал. С  вечера пани Малгожата, взяв в помощницы Зосю и пани Дембовскую, купали и парили Марылю. А рано утром, выгнав из дома мужчин, ее прямо в рубашке свели в главный покой. Там посреди покоя поставили небольшой столик, сверху на который уложили подушку. Самую большую и пушистую, которая была в доме.

– Чтобы жизнь в новом доме шла мягко да гладко! – Приговаривала пани Малгожата.

Поверх белого кафтана дружки одели на Марысю бархатный корсет, вышитый по краям шелком с золотой нитью.

– Ах, Марысю, – ахали они, разглядывая эту роскошь, – будешь ты сегодня самой красивой панной млодой в околице…

– Да-да, расстарались пан Януш с пани Малгожатой. Пусть все видят, что сядешь ты на Ясновке правдивой пани…

Марыся слушала эти разговоры и только кивала головой. Говорить не хотелось. Мирослава тоже молчала, представляя, как все это будет происходить с ней.

А, действительно, как? Не повезет же ее Борута в храм, в самом-то деле? И как тогда? Когда считать свадьбу завершенной? Когда начинать праздновать? Очень хотелось спросить мать, но она сейчас была занята Марысей, так что Мирослава отложила все вопросы на потом.

Наконец-то, невеста была почти собрана. Оставались всякие важные мелочи. Например, обвязать ей ногу под юбкой пучком льняной кудели, чтобы лен в хозяйстве хорошо родил. Или не забыть подсунуть Марысе под пятку серебряные монеты, на зажиточную жизнь. За пояс Марыле заткнули кусок белого полотна, а к рукавам привязали по красному платку. Многочисленные связки кораллов, ленты и венок из руты завершали обряд одевания.

После того, как Марылю одели, начались «препросины». Марыля извинялась перед всеми домочадцами, если кого чем когда обидела. И все извинялись перед ней. У многих женщин на глазах стояли слезы, плакала и Марыля. А Мирослава впервые подумала о том, что этот обряд чем-то напоминает ей похороны.

Невесты на свадьбах часто плачут, прощаясь с девичьей жизнью. Но только сейчас, когда Марыля склонилась перед сестрой, прося прощения «если чем обидела», у Мироси защемило в груди. Словно не в соседнее поместье уходила Марыля, словно не увидятся они уже в следующий же праздник на службе в храме…

– И ты прости меня, сестричко! – Мирослава осторожно прижала к себе Марысю, стараясь не помять фалды расшитой тесьмой верхней одежды – сукмана.  – Не держи на меня обиды. Не сами мы себе женихов выбирали. И кто еще знает, которой из нас больше повезло…

Потом приехал пан млодый и пан Януш начал обряд благословления. Сперва отец, потом мать благословляли молодых на долгую и счастливую жизнь Мирося наблюдала за всем этим действом со странным чувством. Просватанная невеста, она, тем не менее, сегодня была одна. Наверное, с грустью подумала она, и потанцевать на свадьбе не придется. Ведь с чужими – грех, а свой – непонятно где.

– А Лукаш-то, Лукаш… Смотри, каким паном стал! – Прошептала Миросе прямо в ухо ровесница Анелька. То ли прав был пан Януш, говоривший, что пан храмовник все уладит, то ли пани Малгожата с Марылей, утверждавшие, что бабы поговорят и забудут. Но сегодня никто из присутствующих не сторонился Мирпославы. А и то, попробуй ее обидь на отцовском дворе! Мигом из Соколува вылетишь. – Повзрослел так, а то и глянуть не на что было. Скоро настоящим рыцарем станет.

– А он и есть – настоящий рыцарь. – Не оглядываясь, ответила Мирося.  – И хозяин, и кормилец, и племянникам опекун. Попробуй тут не повзрослеть.

– Ну да, – завистливо вздохнула Анелька. – Твой-то тата молодец, сразу сообразил помочь. Вот и заполучил Марыське такого жениха. А она, смотри, что-то невеселая. Носом, что ли, крутит?

– Глупости болтаешь! – Мирося еле удержалась в последний момент, чтобы не сказать это вслух, сумев понизить голос до негромкого шепота. – Их наши отцове еще лет десять тому назад сговорили.

– Так чего ж тогда убиваться?

– А ты подожди, Анелько, пока тебя просватают. – Не удержалась от шпильки Мирослава. – Дорастешь до своей свадьбы, узнаешь.

– А тебе-то откуда знать? – Беззлобно поддела в ответ Анеля. – Не твоя ж свадьба. Ты, видать, тоже не доросла.

– Так и до моей недалеко. – Подколка, добродушная или нет, пролетела мимо цели. – И да, не доросла. Жених так и сказал, когда свадьбу на осень назначал.

– Слу-ушай, Миросько, а как с ним, с ядзвином? – Анелька аж подпрыгивала на месте от любопытства.

– Что «как»? – Не поняла вопроса Мирослава.

– Ну-у-у, вам наедине гулять разрешали? Он тебя поцеловать пытался? Говорят, у ядзвинов и до свадьбы можно. А на Янов день, так вообще – стыд сплошной…  – Анеля прижала ладошки к пылающим щекам, словно показывая, какой там творится «стыд».

– Так до Янова дня еще две недели. Откуда же мне знать, что там да как у них. – Резонно заметила Мирося. – А в обычные дни Борута – обычный шляхтыч. И чести шляхетской не порушит.  Да ты сама видела, помнишь, когда он в храм приходил.

– Так то ж при всех. – Протянула Анеля, как показалось Миросе, несколько разочарованно. – А наедине?

– Точно так же. – Мирося пожала плечами, не желая продолжать этот разговор. Почему-то обсуждать Боруту с посторонними ей совсем не хотелось. Да и не стоило, пожалуй, зная длинный Анелькин язык.

К крыльцу подогнали бричку для молодых. И кони, и сама бричка были обильно украшены цветами и лентами. Мирося успела еще заметить, как Марыля, усаживаясь, подложила под себя ладонь. А потом дружка тронул поводья, поезд тронулся. Гости тоже начали рассаживаться по своим возам и бричкам. Сразу стало шумно и весело. И Миросе не осталось ничего иного, как поспешить туда, где пахолок с бричкой уже ожидал Соколувских.

После того, как храмовник благословил молодых, они с гостями направились в Ясновку. Подъезжая к поместью, Мирося задумалась, кто же откроет молодым ворота? По-хорошему, Лукаша должна была бы встречать вдова старшего брата, которая теперь, получается, должна заменить парню мать. Но кто тогда станет за отца?

Стоя перед закрытыми воротами, дружки наперебой распевали свадебные песни. Песни парней так перекликались с песнями девчат, что порой казалось, будто не поют они то, что веками пели до них, а ведут свой разговор.

Наконец-то ворота отворились и вышли посаженные родители. Мирослава выдохнула и сама удивилась, что, оказывается, успела затаить дыхание. Ей и жалко было Станиславу, молодую вдову Лукашевого брата, и, одновременно, не хотелось, чтобы она встречала Марылю вместо свекрови. Но за воротами стояли пан Август с женой – самый старый шляхтыч в округе и какой-то родственник Лукашевой матери.

– Встречали нас наши родители и вручали нам хлеб, – громко, чтобы было слышно всем гостям, начал говорить пан Август, – чтобы было его у нас всегда в достатке. Примите же и вы от нас хлеб. И живите всегда в достатке, чтобы ни в чем не нуждались, как и мы».

«Все правильно» – осознала вдруг Мирослава причину своей тревоги. Потому и не вышла вдовая Станислава встречать на пороге новую невестку, что благословлять молодых хлебом должен кто-то, у кого хлеба и счастья если не избыток, то хоть достаток. А не та, у которой еще слезы по мужу не обсохли.

Молодые тем временем приняли хлеб, и теперь пан Август протягивал Лукашу хмельную чару. Глядя, как пан молодой принимает подношение, гости снова заволновались. Те, кто постарше и посолиднее, со смешками убирались подальше. Вперед выпихивали нарочито упирающихся парней и смущенных паненок.

– Пусти, Миросенько, – мимо протиснулись Анелька и Беатка.  – Пусти, с тобой-то уже и так все ясно…

Мирося не спорила. Нарядных кафтана и корсета было жаль, а замуж ее, действительно, и так возьмут. Завороженно смотрела она, как Лукаш молодецким размахом выплеснул всю чашу за себя. Разочарованно запищали девицы, утирая платочками мелкие брызги. А Мирося вместе с остальными гостями смотрела на вдову Ясновскую, которая медленно, словно во сне, вытиралась широким полотенцем.

Молодые вошли во двор, где их ожидали домочадцы и челядь. Это снова отвлекло всех от обсуждения того, за кого ж это может пойти замуж вдова, да с детьми, да еще и в этом году. В конце концов, может, врет все примета. А. может, еще что из виду упустили, разве ж все упомнишь.

Свадьба шла своим чередом. Пели, пили, танцевали… Но в какой-то момент, когда над Пущей начали сгущаться сумерки усадьба Ясновских осветилась кострами и факелами, Миросе стало грустно. Она была, вроде бы, своя на этом празднике, и, тем не менее, граница, отделяющая ее от остальных пущан сейчас стала особенно заметна. Отойдя на пару шагов в сторону леса, Мирося прислонилась спиной к ясеню.

Гладкая кора молодого дерева не причиняла неудобств, а листва нашептывала что-то свое, неспешное, тайное. Что-то, что разительно отличалось от шумного веселья за спиной.

***
Притаившись за кустами Борута смотрел на свою невесту и удивлялся. Неужели сосед Соколувский знал? Потому и решил отправить дочь именно к ядзвинам?

Или это случайность, а он, Борута, сам себе все напридумывал? И никакого зова юная Мирослава не слышала, а просто вышла отдохнуть, утомившись от шумного веселья. Девушка стояла, прислонившись к дереву. И глядя на ее выражение ее лица, Борута начинал жалеть, что сам уговорил отца подождать со свадьбой.

– Не хотелось девочку пугать, – ворчал он сам себе, бесшумно уходя в сторону леса и рассуждая о том, что зря он, все-таки, над братом смеялся. – Ну и терпи теперь, дурак старый. Когда других не хочется, а эту – нельзя…

Занятый своими мыслями Борута чуть не пропустил странный звук. Точнее, не так, это был не звук, а звук. Негромкий, неприметный, он, тем не менее выделялся на фоне звуков Пущи тем, что не принадлежал им. Не принадлежал ни миру Пущи, ни миру веселящихся за стеной людей. Этот звук заставил Боруту вернуться на свой пост. Мало увидеть невесту, надо проследить, чтобы она невредимой дошла до дома.

Увидев, что девушка, споткнувшись обо что-то, увлеченно приглядывается к находке, Борута дернулся уже было показаться. Но, похоже, Мирося отлично справлялась и без него. Обойдя находку с одной, потом с другой стороны, чтобы лучше рассмотреть ее в неверном свете факелов, долетающем от усадьбы, она подозрительно оглянулась по сторонам. Потом, бормоча что-то, несколько раз благословила место обережным знаком, которым пользовались чтящие Творца пущане.

Снова услышав характерный звук, в котором теперь слышалась откровенная досада, Борута весь подобрался, словно зверь перед прыжком. И осторожно, не спуская глаз с панны Мирославы, двинулся на звук. К его удивлению, молодая Соколувна не спешила поднимать находку, чем бы она не была.

Благословив лежащую на дороге вещь, она обернулась, окинув Пущу острым настороженным взглядом. Потом с неожиданно задорной улыбкой показала в сторону леса кукиш и силой наступила на находку. Острый слух Боруты едва уловил тонкий звон, раздавшийся из-под подкованного каблучка. И разочарованный вздох из-под куста.

Дождавшись, когда Мирос скроется в проеме открытых ворот, Борута прошептал слово и ловко ухватил нечто за хвост.

– Ш-ш-ш-ш-ш! – Раздалось недовольное шипение и глаза мужчины встретились с узкими змеиными зрачками.

– Цыц! – Строго цыкнул Борута, деловито наматывая пойманный хвост на кулак.  – С чего бы тебя, сластолюбец ты старый, на девок молоденьких потянуло?

– Ш-ш-ш-ш-ш! – Раздалось в ответ. – Пусти-иш-ш-ш. Девки с-с-с-сладки. И я ж-ш-ш-ш не за так, я по чес-с-сному…

– По чесному, говоришь? А потом опять слухи по околице ходить будут, что от поган-ядзвинов байстрята родятся?

– Что тебе до того ш-ш-ш?

– Значит так, – Борута нахмурил брови, чтобы у пришлого не осталось никаких сомнений в серьезности этого разговора. – Эта панна – моя. Тронешь, сто раз пожалеешь. Пущане со своими «аминьками» тебе нянькиными байками покажутся. Понял?

– Яс-с-с-с-но. – раздалось в ответ недовольное шипение.  – Для с-с-себя бережеш-ш-ш-шь.

– Вот и договорились.  – Борута удовлетворенно кивнул, борясь с искушением.

Э-эх, хвост-то как удобно в руку лег! Раскрутить бы сейчас этого перелесника да запустить подальше в сторону болот… Но нельзя. Вопреки распространённому среди пущан заблуждению, что Змий – только по бабам хорош, этот хвостатый сластолюбец помогал также золотоискателям, наводил на скрытые клады… И вообще, приносил достаток.

– Ну, лети отсюда. – Сказал мужчина, попуская хватку. – За два лета – три налета отбили. Неужто в околице для тебя ни одной хорошенькой вдовушки не найдется? И помни, что мое – то мое.

– Ш-ш-ш-ш-ш! – Прошипел нечистик, распрямляя и снова сворачивая в кольца пострадавший хвост. – Каков сам, такая и невес-с-с-та. Два с-с-сапога  – пара. Бывай!

– Бывай! – Уже более дружелюбно попрощался Борута. И, не желая заканчивать разговор ссорой, вытащил из кошеля золотую монету. – Держи-вот, для вдовушки.

– В кубышш-ш-шку. – Ответил змей, длинным языком мгновенно слизывая подношение. – Буду я еще всяким холопкам золото раздаривать. Хватит с-с-с них чего попрош-ш-шще!

– Дело твое. – Пожал плечами Борута, не собираясь учить соблазнителя соблазнять. Самого бы кто научил.

***
Мирося вернулась как раз перед самыми одчепинами. Дружки затянули очередную жалостливую песню о прощании с девичьей жизнью. Под эту песню голова Марыли склонялась все ниже и ниже, пока молодая не коснулась лбом стола. Ловкие пальцы старшей свахи пробежались по девичьей косе, вкладывая между светлыми прядями монетки.

Тезка жениха, Лукаш Соколувский, всем своим видом демонстрировал, что он «уже не маленький, но чего не сделаешь ради сестры». Но раз других младших братьев у Марыли не имелось, то он расплел сестре косу, собирая монетки. Так, как не делал это для других старших сестер. У Марыли на глазах блестели слезы. Беззвучно плакала и Мирослава, понимая, что еще до зимы Лукашику придется расплетать еще одну косу, на этот раз – у самой последней из сестер.

После этого, как велел обычай, пан млодый попытался снять со своей нареченной венок. Марыля, тоже по обычаю, начала отбиваться и уворачиваться. Ей на помощь кинулись подружки. Дружки, в свою очередь, кинулись защищать молодого пана Ясновского от стайки девиц. И, хотя все прекрасно знали, чем закончится дело, шутливая потасовка на миг увлекла всех, заставив забыть о слезах.

Наконец-то Лушкаш с видом победителя поднял вверх венок из руты, Мирослава отметила, что в этот момент друг ее детства был по-настоящему красивым. Его глаза прямо-таки сияли, словно эта маленькая победа стала для него очередным шагом вперед. Впрочем, наверное, так оно и было. Любил Лукаш Марылю или не любил, но теперь у заново отстроенной Ясновки есть не только хозяин, но и хозяйка.

А еще – поддержка не только Соколувских и других сродненных с ними родов, но даже ядзвинов. Хотя об этом, конечно, вслух никто не говорил.

После того, как невестин венок был снят, Марыля уже не была панной млодой, только пани Ясновской. Теперь гости один за другим вставали из-за столов, одаривая молодых и желая им счастья и всяческих благ. После этого Лукаш с Марылей отправлялись в свои покои, а гости кто догуливал, а кто разъехался по домам. Отдыхать перед завтрашним «машкарадом». Отправились к себе и Соколувские, не желая ночевать на возах.

– Пане Януше, может, ко мне? – Радушно пригласил их старый Август.

– Спасибо, ране Августе, – отказался пан Януш, – не хочу причинять пани Августовой лишних хлопот. У вас же там и так сегодня не только пана семья, но и все дочки с зятьями. Мы тут скоренько, раз – и дома.

– Та где же «Р-раз!»?  – Искренне удивился старый шляхтич. – Полночи потратине на дорогу.

– А мы по прямой. – Весело подмигнул Соколувский старому знакомцу. – Неужто сват обидится за такую малость?

– А-а, ну да, ну да…

Дорога от Ясновки до Соколувки была Миросе хорошо знакома. Однако, на этот раз пан Януш велел пахолку ехать другой, короткой дорогой.

– Тату, это какой же? – Спросил, не удержавшись, Лукашик.

– Мимо Ятвежи. – Ответила вместо мужа пани Малгожата. – Ох, храни нас Творец!

Дорога и правда оказалась короткой. Намного короче привычной. Ехать, правда, пришлось такими куширями, что пан Януш, наверное, и сам пожалел о проявленной удали. Почти новую бричку было жалко. Малоезженная дорога оказалась не самой удобной.

– Тату,  – снова спросил Лукаш, когда семейство уже въехало на родной двор, – а почему ядзвины нам не показались? Может, они и не караулят давно уже ту дорогу, а мы все, по привычке, на объезде время теряем?

Пан Януш не ответил, только вопросительно кивнул пахолку, ожидающему, когда панове уйдут в дом и позволят ему позаботиться о лошадях.

– Караулят, пане Лукаше, – тихо ответил тот за хозяина. – Мы два дозора проехали, только, видно, не велено им нас было останавливать. Показались только.

Под веселый смех отца и Гжеся, Лукашик с досадой пнул подвернувшийся под ноги камешек. Он-то считал себя совсем взрослым. Его отец даже в каштелянский город с Гжесем отправлял, как настоящего рыцаря! А, он, оказывается, пропустил целых два ядзвинских дозора. Да ладно, не так обидно было бы, если бы тех ядзвинов не видел никто. Но ведь, судя по всему, и пан Януш, и Гжесь, и даже пахолок на козлах прекрасно их видели.

– Не тужи, Лукашику, – попытался успокоить братика Гжесь. – как проспимся после свадьбы, свожу я тебя еще раз на яздвинскую дорогу. Покажу, где поганские дозоры стояли да почему ты их не видел.

Лукашик в ответ только дернул плечом. А Зося, испуганно пискнув, вцепилась в мужа.

– Гжесю, кохане, оставьте вы этих ядзвинов  в покое! Хватит, что тата уже вся округа их пособником считает! Не хватало еще, чтобы на нас пальцами показывать начали!

Гжегош ничего не сказал. Только осторожно отцепил женины пальцы от рукава и широким шагом зашагал в дом.

– Гжесю! – Крикнула было Зося вслед, но пани Малгожата придержала ее, не давая кинутсья за мужем.

– Зосенько, детка, ну что это ты затеяла? Мужику после гулянки проповеди читать… – пани Малгожата покачала головой, показывая, насколько безнадежной кажется ей затея невестки. – Подожди, лучше, до завтра. С утречка-то, оно всяко лучше поговорить.

Когда невестка вошла в дом, пани Малгожата устало оперлась о предложенную Мирославой руку и строго сказала.

– И ты, Миросько, запомни. Сразу после гулянки мужа поучать – пустое дело. А прилюдно – еще и дурное. Только лишний повод для ссоры. Что бы там ни было, позже поговорите, на трезвую голову.

О чем бы там ни говорили Гжегош и Зося, наутро от ссоры не осталось и следа. Мирослава была этому очень рада, так как семье предстояло отбыть еще один свадебный день. И, хотя им с Лукашиком еще не положено было участвовать в машкараде, она заранее предвкушала веселье. В этот день, как известно, можно шалить и чудить, не хуже, чем на святки.

Но, главное, сегодня они еще раз увидят Марысю. Хоть и недалеко до Ясновки, но кто знает, когда в следующий раз вырваться удастся. Хорошо Гжесю, надо ему – вскочил на коня и никому не отчитываешься. Лукашику тоже неплохо: отпросился у отца или Гжеся, а потом точно так же вскочил на коня… А ей – молодой панне – со двора без родителей или братьев не велено.

Свадьбу молодого пана догуливала вся Ясновка. Между хатами шатались переодетые медведями хлопы, танцами и прочими правдами-неправдами выдуривая у поселян то яйца, то колбаски. У большинства, правда, нечего было особо выдуривать, сами только-только на ноги встали, но обычай есть обычай. К тому же, шляхетные гости, кто решил заночевать дома, прибывали каждый со своей корзиной. И скоро убранные после вчерашнего столы снова наполнились всяческой снедью.

Марыля с Лукашем снова сидели во главе стола, сонные, смущенные. Пани Малгожата первым делом окинула взглядом дочь. Цепкий материн взгляд заметил все: и покрасневшие от слез глаза, и слегка припухшие губы, и то, как смущаются молодые, случись им встретиться друг с другом глазами. «Ну, хвала Творцу, вроде, поладили» – сделала вывод пани Малгожата.

А гости вокруг веселились, делая вид, что им совсем никакого дела нет до молодых.

– Как ты, Марысю? – Спросила Мирослава, улучив момент, когда они с сестрой смогли ненадолго остаться вдвоем.

– Да-а… Вот побудешь на моем месте, сама узнаешь. – Марыля отвела глаза и Мирося встревожилась не на шутку.

– Что, плохо, Марысенько? Неужели Лукашик…

– Да что ты заладила: «Лукашик, Лукашик…».  – Взвилась Марыля.  –  Лукашик вон, за Гжесем хвостиком бегает. А мой муж – Лукаш.

Она осеклась, глядя, как удивленно взметнулась вверх бровь сестры. Помолчав немного, Марыля со вздохом призналась

– Ну, ладно, твоя правда. Зря я на Лукаша наговаривала, и совсем он не мальчишка. Не пойму только, как так получилось, то одна я не расмотрела, что все давно видели?

– Марылю, – Со вздохом повторила свой вопрос Мирося. – Про Лукаша все и так понятно. Ты-то как?

– Да, ничего. – Марыля помялась немного, оглянулась и громко зашептала сестре на ухо. – Ты не смотри, что Лукаш мой с виду такой неуклюжий. На правду, он – настоящий рыцарь, не хуже твоего Боруты будет. А знаешь, какой он ласковый…

Марыля осеклась, понимая, что сболтнула лишнего. Но глядя на внимательно слушающую сестру, не удержалась, чтобы не добавить.

– Но, знаешь, Миросько, теперь я понимаю, почему Зоська попервах все время ревела. Лукаш, он ведь помельче Гжегоша будет, и то… Думала, не встану с утра. Так что ты своего ядзвина сразу проси, чтобы поосторожней. Он-то, наверное, должен уметь.

– Поосторожнее что? – Уточнила Мирослава. Нет, в общих чертах она понимала, о чем говорит сестра, и от этого щеки и даже уши наливались пунцовым румянцем смущения. Все ж-таки, знать – это одно, а шляхетным паненкам вслух о таком говорить зазорно. Но из того, что Мирослава к своими почти шестнадцати успела узнать, выходил только один вопрос: «Что там можно сделать не так?».

– Ай! Потом сама поймешь. – Марыля отмахнулась, спеша закончить неловкий разговор. Тем более, гости и муж уже хватились молодой пани. И дальше вести доверительный разговор уже не получалось.

Когда столы заметно опустели, гости начали прощаться. Соколувские уезжали одни из последних. Пани Малгожата расчувствовалась, и некоторое время слезно упрашивала вдову Станиславу присмотреть за Марылей.

– Ты уж, Стасенько, не обидь мое дитятко! Присмотри за ней, как родная матинка. Некому теперь, кроме тебя, дитя неразумное направить, если что не так пойдет.

Марыля хмурилась, слушая подобные речи. Станислава смущенно терпела объятия пани Малгожаты, не желая обижать добрых соседей. Зося растроганно вытирала глаза кончиком платка, а мужчины только разводили руками, возводя очи горе.

– Хватит, Малгосю, хватит. – Наконец-то не выдержал пан Януш. – Не рви сердце себе и детям. Им еще жить, не заливай дорогу слезами. Поехали! А то с этими свадьбами дома вторую неделю работа стоит.

Соколувские и на этот раз ехали короткой дорогой. Пан Януш решил, что раз уж есть у него такое право, то надо пользоваться. Ядзвинские заставы не показывались. Видно, получили от Боруты (или даже от старого Сколоменда) приказ не трогать будущую родню. Поэтому, пока бричка тряслась на лесных колдобинах, у Мирославы было время подумать о предстоящем замужестве.


Например, о том, как повзрослел Лукаш Ясновский за одну, казалось бы, ночь. И из доброго приятеля вдруг превратился во взрослого мужчину. Мужчину, с которым не знаешь уже, о чем и говорить, чтобы не сглупить. И о том, как доверчиво прижималась к мужу Марыля, провожая взглядом уезжающую родню.

«Ну вот, и стоило несколько месяцев слезы лить? Себя изводить и нас?» – Но не этот вопрос не давал Мирославе покою, а совсем другой. Что же имела в виду Марыля, предостерегая ее от Боруты?

Глава седьмая: Янов день

Погода в этом году на Янов день выдалась странная. Сначала, за пару дней до праздника, над Пущей пронеслась буря. Потоки воды пронеслись по оврагам, подмывая корни и заставляя деревья склоняться вниз. Реки и озера наполнились водой, болота поднялись, заливая тропинки и делаясь совсем непроходимыми. Хотя, по болотам-то как раз ходить пока было нечего, ягодная пора еще не пришла.

После грозы пришла жара. Влажный горячий маревом воздух висел над Пущей, обещая теплые ночи и скорые грозы. Она не спала даже к вечеру, хотя солнце уже скрылось за горизонтом, только воздух, словно бы сгустился,

– О-ох, тяжко-то как! – жаловалась пани Малгожата, обмахиваясь платком. Ради именин хозяина – пана Януша – сегодня семья поехала на вечернюю службу, открывающую праздник. В храм все нарядились особенно нарядно. А Зося даже взяла ребенка. А где ребенок, там и нянька, занявшая в бричке место Марыли.

Погонять коней по такой жаре было жаль, поэтому домой возвращались неспешно. Правда, Мирося сто раз успела подумать о том, что сидеть рядом с худенькой Марысей было намного удобнее, чем с нянькой. Но, как это часто бывает с младшими, выбирать не приходилось.

Ребенок, утомленный дорогой и новыми переживаниями, сладко посапывал у няньки на руках.

– Скорей бы уже доехать. – Помолчав немного, снова вздохнула пани Малгожата.

– Так ведь дома, мамо, то же самое. – Так же печально вздохнула Зося. – И окно не откроешь, комары, словно взбесились. И откуда их столько набралось?!

Разговор снова затих на некоторое время. Каждая думала о чем-то своем. И лишь заполошный крик какой-то птицы снова вывел их из оцепенения.

– Свят-свят-свят! – Нянька сотворила обережный знак и тут же кинулась укачивать заворочавшегося было ребенка.

– Ой, пани, скорей бы уже доехать. Ночь-то сегодня непростая. – Нянька поежилась  – Поганские боги людей морочат…

– Будет тебе, Дорото. – Попыталась успокоить ее пани Малгожата. – Мы из святыни едем, что нам до них.

– Верно говорю, пани, – продолжала ворчать нянька, – зря пан эти игрища поганские не запрещает, ой, зря.

– Будет, Дорото. – В голосе пани Малгожаты появились властные нотки. Уважая старую Дороту за ее порядочность и набожность (собственно, для того и взята она была в няньки панских детей), пани Малгожата, нем не менее, раздражалась порой ее пугливости.

Во всем происходящем добрая женщина была готова тут же усмотреть либо знак свыше, либо искушение. И, соотвественно, одинаково боялась и того, и другого. А еще Дорота, знающая множество сказок, была большой любительницей мрачных баек.

Обычно пани Малгожата не видела большого греха в том, чтобы за кропотливой ручной работой послушать что-нибудь этакое. Опять же, польза. Наслушаются взрослые девицы сказок про ядзвинов с копытами, десять раз подумают, прежде чем дать увести себя из хоровода заезжему красавцу. Но всему должна быть мера!

По мнению пани Малгожаты, запрещать хлопкам в ночь на Яна водить хороводы и заигрывать с парнями – ненужная строгость. Тем более, чаще всего такие гуляния заканчивались ничем иным, как чередой свадеб. А это дело такое… Молодое. Неподсудное и Творцу угодное.

Опять же, живя на самой границе Пущи с ее болотами, пани Малгожата, как и ее муж, предпочитала не ссориться ни с кем. Для того и помалкивала, видя, как кухарка тайком оставляет в блюдечке молоко в дальнем углу. Или… да мало ли еще суеверий, в которые верит простой люд.

Уже на подъезде к поместью Соколувские услышали отголоски селянских гуляний.

– О-ой, Ладо, Ла-адо… – Дружно выводили хлопские девчата, водя хоровод.

Отблесков костра с дороги было не видно, но все знали, что он горит там, на лесной поляне у озера. Там, где девчата разбрелись по округе, собирая цветы и травы для венков. По сложившемуся обычаю, пан Януш тоже сейчас пойдет туда. Не за девками гоняться, нет, на этот счет пани Малгожата давно уже была спокойна. Постоять, поговорить с почтенными дедами, вспоминая старые времена, выпить чарку меда «за добрый урожай». Ну, и что там еще полагается делать в таких случаях хозяину земли. Он – первый муж в округе, с него начинаются покой и достаток.

Глядя, как нарочно горячит коня Лукашик, заставляя гнедого играть под всадником, пани Малгожата вспомнила, как предупредил ее муж, чтобы не ждала сегодня младшенького домой. Вырос Лукашик, из ее сладенького мальчика вырос почти взрослый парень. И пан Януш сказал, что в этот год не будет загонять его домой с игрищ. Пора уже.

Тревоги за детей не отпустили добрую пани даже дома. Едва въехав во двор, пани Малгожата увидела привязанного у коновязи чужого коня. А на высоком резном крыльце сидел, удобно прислонившись спиной к стене, Борута.

Увидев ядзвина, нянька ахнула и быстро зашептала молитву. Пан Януш, наоборот, приветливо помахал рукой, стараясь поскорее спешиться.

Мирослава только на миг встретилась глазами с женихом, и тут же опустила глаза. Даже на расстоянии ей показалось, что в глазах Боруты полыхает жаркое пламя. А, возможно, это были только отблески от факелов, которыми сопровождающие пахолки освещали Соколувским путь.

Пока Гжегош помогал женщинам выбраться из брички, пан Януш успел наскоро перекинуться с гостем парой слов.

– Вот, Малгосю, – перешел он к делу, стоило пани Малгожате с Зосей и Мирославой подойти к крыльцу.  – Пан Борута просится с невестой погулять. Отпустим Мирославу ненадолго?

Судя по его виду, он уже все решил, но пани Малгожата не собиралась отдавать дочь просто так.

– Ой, не знаю, пане мой… – Она замялась, тщательно подбирая слова для необидного отказа. В другое время, пожалуй, мать и сама была бы не против. Пусть бы молодые познакомились поближе, глядишь, меньше слез на свадьбе было бы. Но сегодня была такая ночь, тем более, для ядзвина, что пани Малгожата всерьез опалась оставлять нареченных одних.

Каким уж чутьем понял Борута ее тревоги, никто не знает. Но ядзвин внезапно сделал шаг вперед и опустился перед будущей тещей на одно колено. Так, как делал раньше, прося у Мироси ленту.

– Шляхетской честью клянусь. – Негромко сказал он, глядя прямо в глаза пани Малгожате. Больше он не добавил ничего, но и так было понятно, в чем клянется ядзвин и что обещает.

Отказать после такого означало смертельную обиду. И бедной пани не оставалось ничего другого, как благословляюще положить руку на голову зятя.

– Только не долго.  – Ну, конечно, не сказать этого она не могла.

Встав, Борута еще раз поклонился пани Малгожате, почтительно поцеловав ей кончики пальцев. А потом, не говоря ни слова, взял Миросю за руку и повел со двора. Мирося шла, как во сне, не зная, чего ожидать от Боруты. В памяти невольно всплыли нянькины слова об уведенных из хоровода девицах. Как ни крути, а в одном нянька Дорота права: сегодня – самая что ни на есть поганская ночь.

Растерянно обводя глазами домочадцев, Мирося заметила и возмущенный вид Зоси. И завистливый – Лукашика. А Гжесь, вот же ж…, заговорщицки ей подмигнул, по-дружески провожая Боруту увесистым шлепком по плечу. Быстро же они спелись!

Как есть, в шелковых лентах и дорогих бутках шла Мирослава туда, куда ее вел Борута. Но не туда, откуда раздавались девичьи песни, а в сторону леса. Туда, где за полосой светлых берез грозно шумела своими дубравами Пуща.

Некоторое время молодые шли молча. Маленькая ладошка Мирославы полностью тонула в руке Боруты. Оставалось только удивляться, как такой могучий мужчина может так тихо двигаться в лесу. Мирося тоже считала себя знатной лесовичкой, и, тем не менее, то и дело спотыкалась о какую-нибудь ветку. Тогда мужчина сдерживал шаг, дожидаясь, стараясь приноровиться к маленьким шагам спутница.

Все так же, молча, пара через березняк, вошла в старую дубраву, и только когда они начали спускаться по крутому склону оврага, Мирослава не выдержала.

– И скоро уже?

– Что, скоро? – Запнулся Борута. Казалось, мужчина уже успел забыть о Мирославе, и теперь его голос выдернул его из каких-то далеких дум.

– Скоро, говорю, мы куда-нибудь придем?  – Мирося сама не понимала, что тянет ее за язык. То ли страх перед неизвестностью, то ли непонятно откуда взявшаяся вера, что ничего ей за наглость не будет.

– А куда ты хочешь прийти? – В голосе мужчины послышался смешок.

– А куда ты меня ведешь?

– Тут недалеко. – Последовал незамедлительный ответ. – Сейчас пройдем чуть-чуть по оврагу, а потом заведу во-он в тот малинник и съем.

Не то, чтобы Мирослава поверила этой угрозе. Ясно же, что Борута лишь отмахивается от нее. Гжесь тоже так частенько делал, чтобы не задавала глупых, по его мнению, вопросов. Вот только сама Мирося свои вопросы глупыми совсем не считала.

– А почему не здесь? Или тут травки какой не хватает? Для приправы?

Вместо ответа, Борута резко дернул Мирославу с тропинки, прижимая ее спиной к старому дереву. Мирося шла на шаг позади, так что сейчас, на крутом склоне, Боруте почти не пришлось наклоняться, чтобы из лица оказались на одном уровне.

– Для приправы, говоришь? – Глаза Мирославы потихоньку привыкли к темноте и она уже лучше различала фигуру своего странного жениха. Но выражение лица все равно приходилось угадывать. Однако, Мирося готова была поклясться, что сейчас на губах Боруты играет усмешка. – Знаешь, я не переборчив. Могу и без травки. И без соли…

Борута придвинулся еще ближе, усы смешно щекотнули по лицу, а потом губ Мирославы коснулись мужские губы. Наверное, стоило испугаться, попытаться как-то остановить мужчину… Здесь, в лесу, где они были совсем одни, такая вольность могла стоить очень дорого. Но страха не было. Наоборот, темнота, и горьковатый запах прошлогодних листьев, и шорохи ночного леса, и само осознание колдовства этой ночи – все это заставляло сердце стучать быстрее.

Опешив на мгновение, Мирослава попыталась разобраться, нравится ли ей целоваться с Борутой. И решила, что да, нравится. Он ядзвина пахло лесными травами, еще чем-то, что Мирослава не смогла определить, и, как ни странно, земляникой.

Увлеченная своими мыслями, Мирося не сразу заметила, что поцелуй закончился. Борута, не почувствовав отклика, отстранился и сейчас пристально вглядывался в лицо невесты. Интересно, – подумалось Мирославе – он и правда видит в темноте?

– Ты что, землянику ел? – Сказала она первое, что пришло в голову. Почему-то ей показалось забавным, что такой грозный воин лазал по лесной полянке, словно мелкий сорванец.

– Умгу – Борута прижался лбом ко лбу Мирославы, не желая отпускать добычу. – Сла-адкая.

Мирося поежилась. Почему-то ей показалось, что Борута говорит совсем не о ягодах. А он, не отступая, продолжал смущать.

– Боишься меня?

– Нет. – Ответ вырвался прежде, чем Мирослава успела подумать, что отвечать.  – Нет, не боюсь. – Уже увереннее ответила она.

Довольно хмыкнув, Борута снова накрыл ее губы поцелуем. На это раз Мирослава тоже потянулась к мужчине. Поерзала, не зная, куда пристроить руки. Потом, вспомнив однажды виденную картину, осторожно опустила ладошки Боруте на плечи.

– М-м-м-м… – Полувздох, полустон был ей ответом. – С ума меня сведешь, ясколко ты моя! – Прошептал Борута ей в ухо и резко отстранился.

– Пойдем!

Некоторое время Мирослава ошарашенно смотрела на мужскую фигуру, на протянутую руку в светлой рубахе. Словно околдованная, она не понимала, чего хочет от нее этот странный ядзвин. Казалось, позови он ее сейчас за собой на алтарь, пошла бы.

Где-то высоко в кронах деревьев закричала ночная птица. Этот крик вывел Мирославу из оцепенения, словно сорвал колдовской полог, возвращая обоих людей обратно в мир.

– Куда? – Спросила она, не спеша подавать руку в ответ. Кто его знает, что он там еще задумал. После этого поцелуя Мирося сама уже боялась того, что смогла бы натворить. Да, именно она смогла бы, потому что притворяться, будто во всем виноват Борута было бы нечестно.

– Смотреть волшебство.

Ответ получился чуть грубоватым. Вкупе с широким, размашистым шагом. На который перешел Борута, получалось обидно. И лишь когда Мирослава, споткнувшись, едва устояла на ногах, мужчина опомнился.

– Прости, Ясколко!  – Осторожно провел шершавой ладонью по волосам. Заправил за ухо выбившуюся из косы прядку.  – Я с тобой совсем разум потерял.

Борута сказал это так просто, что у Мирославы сжалось сердце. Чего греха таить, и ей этот статный мужчина понравился еще тогда, на смотринах. И она ему, значит, тоже.  Не зря Марыля завидовала.

Борута, недолго думая, подхватил Мирославу на руки и все таким же легким шагом, словно не было в ней совсем никакого веса, двинулся дальше. В первый момент Мирослава пойманным зайчонком замерла, прижавшись к широкой груди. Сквозь тонкий лен рубахи было слышно, как стучит сердце мужчины. Казалось, этот стук давно уже должен перебудить всю округу, но лес по-прежнему выглядел пустынным.

Мирослава думала, что Борута просто снесет ее вниз, чтобы не терять еще больше времени. Но вскоре убедилась, что Борута не собирается ставить ее на ноги.  Так же легко и почти бесшумно, как он спустился вниз, он шел по дну оврага. Теперь Мирося видела, что они идут по утоптанной тропинке, которая плавно понимается наверх.

– Так куда мы идем? – Прошептала она в шею несущему ее мужчине. Борута заметно вздрогнул, когда дыхание Мироси коснулось кожи.

– Смотреть волшебство. – Он повторил свой ответ с едва слышным смешком. И не удержался от поддевки. – Какая нетерпеливая невеста мне попалась.

Мирося вспыхнула. Наверное, чары поганой ночи были тому виной, но сегодня в каждом слове Боруты ей слышался намек на что-то стыдное. То, что заставляло Марылю и Зосю смотреть на мужей сияющими глазами даже сквозь слезы.

Наконец-то Борута вышел из оврага и осторожно спустил Мирославу с рук. Здесь было намного светлее. Лес был полон светлячков. В лунном свете они кружили, совершая свой извечный танец. Деревья и кусты сияли, словно кто-то навесил на них сверкающие клейноды.

– Как красиво! – Завороженно прошептала Мирося.  – Как в сказке!

– Подожди, то ли еще будет. – Борута ласково обнял девушку за плечи, привлекая к себе. – Сейчас поднимемся наверх, а потом еще раз спустимся вниз. Только ты не пугайся, ладно? И молчи, пока я не разрешу говорить.

– А что там, внизу? – Просила Мирослава, поднимая на жениха настороженный взгляд. – Там ваши гуляют, да?

– Можно сказать и так. – Борута снова усмехнулся. – Как бы там ни было, ваших они не сильно жалуют.

– Так, может, не надо мне туда ходить?

– Надо, – последовал твердый ответ. – Они должны знать, что ты – моя.

От таких слов Мирославе снова стало и сладко, и страшно одновременно. Но Борута не стал ждать, пока она надумает, а пошел вверх по склону, увлекая девушку за собой. Мирося закрутила головой, пытаясь понять, где они сейчас, но лес казался ей незнакомым. Это они что же, уже за границу ядзвинских земель вышли? И когда только успели?!

У подножья поросшего лесом холма уютно расположилось озеро. Наверное, это и правда были уже ядзвинские земли, потому что озера такой формы Мирослава не на своих землях не знала, до Ясновки так быстро они дойти не могли, а Августов лежал в совсем другой стороне. Озеро было крохотным, и, наверное, неглубоким. Но в лунном свете вода в нем казалась удивительно темной.

А возле озера несколько девушек водили хоровод. Они то сходились в круг, то расходились змейкой, то, разбиваясь по парам, создавали ручеек… Мирося было подумала, что Борута привел ее туда, где янову ночь справляют ядзвины. Но слишком тихо было на этой лесной полянке. Не горели костры, не звучал смех парней, ожидающих, пока можно будет врываться в хоровод и уводить понравившуюся красавицу погулять…

Неужели им с Борутой не повезло наткнуться на мавок? Мирослава вся похолодела. Она до боли в пальцах вцепилась в полотняный рукав, и тут же почувствовала, как жених успокаивающе поглаживает ее по руке. Знаком он показал ей молчать и повел вниз, прямо к танцующим девам.

– Борута! Борутка пришел! Потанцуешь с нами? – Девы увивались вокруг него, словно бы Мироси вообще не было рядом. С досадой она заметила, что мавки были все, как одна, красавицами. Густые светлые волосы, которые в свете луны чуть отливали зеленью, спускались почти до колен. А сорочки у этих бесстыдниц были будто сотканы из лунного света. С виду, вроде, тончайший лен, а если присмотреться, весь стыд на виду. Мирослава едва удержалась, чтобы реаниво не сплюнуть.

– Доброй ночи, красавицы! – Борута поклонился, как полагается доброму рыцарю при встрече со шляхетными паннами.  – Не могу, хорошие, кончилась моя волюшка. Просватан я. Позвольте с невестой познакомить.

Взгляды мавок обратились на Мирославу, словно впервые заметив, что ядзвин пришел не один.

– … Пущанка?!

– …Такая молоденькая!

– … Такая маленькая!

– … Но пущанка!!!

– … А хорошенькая! – Их голоса шелестели, словно камыш на ветру.

– А давай ее к нам! Пусть тоже танцует!

– Правда, Борутко, зачем она такая тебе?! Мы же лучше… Мы же краше… – Тонкие руки потянулись к Мирославе. Она в испуге прильнула к Боруте, все крепче вцепляясь в его рукав. В ответ он еще ближе притянул ее к себе и сказал.

– Нет уж, девоньки. Ищите себе других подружек. Что мое, то мое.

– А я ее знаю. – Тихий голос прошелестел совсем рядом. Мирослава повернула голову, встречаясь глазами с одной их мавок. Та была совсем молоденькой. Сквозь тонкую сорочку просвечивало хрупкое, почти детское тело. – Она хорошая. Мне о прошлом годе стежку подарила. Краси-ивую. Ты мне еще одну подаришь? У тебя же их много!

Борута вопросительно посмотрел на невесту. А та отчаянно пыталась вспомнить, когда же это она дарила кому-то стежку. Не считать же, в самом деле, ту, что отдана Боруте? Ах, да, точно, было дело, – вспомнила Мирослава. Прошлым летом были они с братьями на рыбалке. Клев был хорошим и она не заметила, как расплелась одна из наспех заплетенных кос.

Вываживая большую рыбу, Мирося зацепилась косой за ветку и голубая шелковая стежка упала прямо в воду. Достать ее не получилось ни веткой, ни удочкой. Но добыча была такой обильной, что Мирося только махнула рукой и сказала: «А, пусть остается! Русалкам на потеху, в благодарность за рыбку!».

– Так подаришь? – Прозрачные тоненькие пальчики нетерпеливо теребили рукав. Случайно дотронулись до вышивки и отпрянули, словно обжегшись.

– Яскулко? – Мирославе показалось, что Борута специально старается не называть ее по имени.

– Конечно. – Она улыбнулась. Ей стало жаль маленькую мавочку. Говорят, не каждой дивчине выпадает танцевать лунными ночами. – Голубую?

Мирослава уже потянулась к венку, собираясь отцепить ленту, но мавочка так же еле слышно попросила.

– Зеленую! Хочу зеленую!

Зеленая стежка была привязана сзади, отвязать нее наослеп у Мироси не получилось.

– Поможешь? – Не оставалось ничего, как доверчиво повернуться к жениху.

– Ну вот, – Пошутил Борута, проворно распутывая узел – еще и свадьбы не было, а я уже с невесты венок снимаю.

– Свадьба! Свадьба!  – радостно захлопали в ладошки мавки.  – Мы станцуем! Мы споем!

Вокруг молодой пары закружился хоровод. Кто-то из мавок затянул песню, а остальные подхватили.

– А вот наша красавица в зеленом веночке,

Забрал справный кавалер у матери дочку…

– Спасибо вам за песню, красавицы! – Дождавшись конца песни, Борута снова поклонился мавкам. Следуя его примеру, склонила голову и смущенная Мирося. – Вы уж, прошу, приглядите за моей любой, когда меня рядом нет.

– Приглядим. – Улыбнулась маленькая мавочка, когда-то успевшая вплести новую ленту в светлые пряди.

– Приглядим. – Строго кивнула девушка постарше.

– Спасибо вам еще раз, славницы! А это вам подарки. К празднику.

Борута достал из кошеля на поясе несколько связок стеклянных бус и отдал их старшей.

– Спасибо, Борутка! Спасибо! – Зашелестело в ответ.

– Пойдем, – Борута дождался, когда мавки увлеченно начали разглядывать подарки и потянул Мирося прочь.

Только когда озеро совсем скрылось из виду, Мирослава позволила себе шумно выдохнуть. Оказывается, все это время она даже дышала через раз.

– Понравилось? – Спросил Борута, заглядывая невесте в глаза.

– С ума сошел? – В свою очередь спросила она. – С янову ночь к мавкам соваться? А если бы защекотали?

– Меня бы не тронули. – Последовал уверенный ответ.  – А ты – со мной.

– Да откуда ты знаешь, что у них в голове? Тронули бы или нет?! Это же нечисть!

– Не нечисть, – Борута ласково огладил Миросдаву по плечам, словно бы извиняясь за причиненный испуг. – Нежить. Это совсем другое. Не тронули бы. Та, что постарше, это кревная моя, сестра пра-прабабкина. Хоть и не любит она пущан, но тебя теперь не тронет. И за другими присмотрит.

– Так ты за этим меня сюда приводил, да? – Мирослава посмотрела в глаза Боруте серьезно, в душе немного сожалея, что у всего нашлась своя причина. – Хотел, чтобы мавки меня за вашу признали?

– И за этим тоже. – Борута усмехнулся и Мирося покраснела от того, что он так легко разгадал все ее переживания. – Хотел, чтобы каждый ручеек в Пуще тебе защитой был. Хотел, чтобы и ты эту красоту увидела. Хотел с тобой по лесу погулять, чтобы никто не подглядывал… Много чего хотел.

– А куда мы сейчас?  – Спросила Мирослава, осознавая, что не хочет, чтобы Борута ее отпускал. – Домой?

– Зачем домой? – В голосе ядзвина послышалось лукавство. – Хотя… Я-то как раз дома, а ночь только начинается. Пойдем к нашим?

– А узнает кто? – Не на шутку испугалась Мирося. – Боруто, храмовник и так в святыне каждый год перуны мечет, что народ в янову ночь гуляет. Поганский, говорит, обычай. Не попусти Творец, узнает кто, что я при ваших обрядах была…

– Ну, узнает? – Борута недобро прищурился. – А ты думаешь, когда отец тебя сватал, он не знал, что не в кляштор дочь отдает?

Мирослава смутилась. Ну вот, так хорошо ночь начиналась! Так сладко пело все внутри. Не иначе, как кто-то из мавок сглазил. Не зря же эти бесстыдницы так срамом перед Борутой и светили! Но, надо признать, что жених был кругом прав.

– А что делать-то надо? – Спросила она, опуская голову и надеясь, что совсем уж непотребного делать не заставят.

– Погулять от души? – Борута осторожно коснулся пальцем кончика Миросиного носа и чуть подтолкнул его вверх. Дескать, нос не вешай, невесто.

– Ну, веди. – Мирослава вздохнула. Борута удивленно оглянулся на нее, надо же, словно он и правда ее на алтарь тащит. И тут же с досадой хлопнул себя по лбу.

– Ясколко моя, что ж ты не сказала, что ножки устали? Мне-то в мягких сапогах по лесу бродить привычно, а ты в этаком непотребстве…

Мирося снова вздохнула. Называть непотребством почти новые бутки с высокой шнуровкой и подбитыми подковками каблучками было неправдой. Но ноги и правда в них ныли. А ведь еще надо домой как-то до рассвета добраться.

– Иди сюда! – Борута снова подхватил невесту на руки и зашагал прямо по лесу. Наверное, он шел по каким-то своим, хорошо ему известным вешкам, потому что шел он споро, не останавливаясь и не приглядываясь.

Не зная, сколько им еще идти и когда она сможет отдохнуть, Мирося поудобнее устроила голову у мужчины на плече и доверчиво прикрыла глаза. Борута честью поклялся. Да и то, если бы задумывал какое непотребство, десять раз успел бы совершить его в лесу, хоть в том овраге, хоть у мавского озера. Тащить для этого невесту до самой Ятвежи точно бы не стал.

Вскоре к шуму леса прибавился шум людских голосов.

– О, Борута пришел!

– Здравствуй, дружище!

– О-о, да ты не один!

Борута осторожно поставил Мирославу на ноги, отвечая на приветствия друзей.

– Здравствуйте, други! Нет, не один. Я с невестой.

Пару обступили пяток дюжих молодцев. Мирослава отметила, что ростом каждый из них – не ниже Гжеся. А ее брат считался в округе настоящим богатырем. К кому-то из мужчин так же, как она к Боруте, льнули девушки в простых рубахах. Кто-то был сам.

– Знакомься, Миросю, – Сейчас Борута выглядел «своим хлопцем» – от той тайны, что окружала его на мавской поляне, казалось бы, не осталось и следа. – Это Небр – он у нас старшим дружкой будет. Пьестило, Зубрович…

Мирося вежливо склонила голову, приветствуя друзей жениха. Борута ничего не сказал об их сословии, но хлопами мужчины не выглядели. Хотя и были одеты, несмотря на праздник, достаточно просто, почти по-домашнему. Да и вели себя не так, как полагается пахолкам.

Мужчины, тем временем, обменялись еще парой фраз, а потом все вместе пошли дальше. Туда, где на большой лесной поляне водили хоровод молодые девчата. Присмотревшись. Мирося убедилась, что на этот раз девушки были настоящими, и облегченно вздохнула.

– Боруто,  – не утерпела она, потихоньку задавая вопрос. – А почему всех своих другов ты зовешь по именам, а он – девушка показала глазами на одного из мужчин – Зубрович?

– Да потому, что он тоже – Небр. – Хотя Мирослава и старалась говорить тихо, ее услышал не только Борута. И сейчас парни дружно посмеивались.  – Два Небра – запутаться можно же. Потому, тот – просто Небр, а тот, который на пару недель старше – тот Небр Зубрович.

– Бору-уто, – звонкий женский голос вмешался в мужской разговор. – Ты откуда это дитя притащил? И что это тебя на молоденьких потянуло? Ей четырнадцать зим есть, хотя бы?

Этот насмешливый голос разрушил все волшебство. Это было видно по той досаде, которая показалась не только на лице Боруты. В отличие от того же Небра, Борута еще пытался быть приветливым.

– Ханчя, – сказано это было так, что Мирося без труда продолжила в мыслях: «… тебя тут только не хватало!». – Моей невесте – шестнадцать. А откуда… Откуда отец сосватал, оттуда и привел. Тебя не спрашивал.

– Ну да, старейшине виднее. – Обладательницей голоса оказалась высокая румяная девица. Фигурой она могла бы сравниться с Марысей, но была, примерно, на полголовы выше. Впрочем, Мирося и так была небольшого роста, а среди ядзвинов начинала уже привыкать казаться крошкой. Вот ведь, сразу видно, кто в детстве много каши ел!

А эта самая Ханча тем временем продолжала.

– Только смотри, Борутко, старейшине Сколоменду что, сосватал и сосватал. А на тебя как бы ее родня с кольями не пошла после свадьбы. Она ж у тебя ночь не переживет.

– Хватит! – Глаза Боруты сверкнули гневом. А Небр, тот, который Зубрович, осторожно, но крепко взял смутьянку за рукав и увел с поляны.

На миг над компанией повисла неловкая тишина.

– Чего это она? – Первой нарушила молчание Мирослава.

– Да так… – Пьестило задорно подмигнул Миросе, за что схлопотал от Боруты шуточный тычок под ребра.  – Злится, что ты ее межу переступила.

– Так вроде, мы уже давно за межи не ссорились. Или ей в Длинном озере порыбачить не дали? – Мирослава, конечно, догадывалась, о каких межах идет речь. Но хотелось, чтобы Борута ответил на этот вопрос сам.

– Ни в каком озере ей порыбачить не дали. – Проворчал он, недовольно морщась. – А, видно,  хотелось.

– Ну, то такое… – Пьестило снова не смолчал. И Мирося подумала, что имя «Молотило» ему бы подошло больше – ишь, как языком мелет, не всякая мельница поспеет. – Я может, тоже много чего хочу. А хоть бы и в самом море-окияне рыбки половить. Так не пускают же.

– Кто не пускает? – Не поняла Мирослава. В странных словах Борутыного приятеля ей чудилось какое-то двойное дно, но она никак не могла его нащупать.

– Да никто не пускает. – Проворчал Борута, покрепче прижимая Миросю к себе. – Куда его, балагура такого, отпустишь? Все панны с тоски перемрут.

И тут же, без перехода:

– Пошли, Миросю, к костру. Время позднее, а нам еще домой добираться.

А дальше Мирося кружила в девицами в хороводе. Оказалось, у ядзвинов хороводы ничуть не отличаются от пущанских. Да и остальные девицы оказались не такими язвами, как та Ханчя, охотно давая место в хороводе пришлой.

А потом Мирослава даже прыгнула разок с Борутой через костер. Ну, как прыгнула. Борута снова подхватил Миросю на руки, разогнался и на удивление легко перелетел через костер.

Ночь длилась и длилась. И Миросе казалось, она прямо кожей чувствует, как нарастает вокруг напряжение. Все ближе и ближе подходили к девичьим хороводам компании парней. Все чаще начинали оглядываться девушки, выискивая то ли сердечного друга, то ли путь к бегству.

– Ты, когда хоровод распадется, не стой. Сразу к Боруте беги. – К Мирославе повернулась статная девушка, по виду – ровесница Марыли, которая шла в хороводе на шаг впереди. – Мы-то тут у себя дома. Каждая лес, как свою клеть, знает: куда бежать, чтобы убежать, а куда – чтоб догнали. – девушка усмехнулась.

– А если не успею, ну, к Боруте? – Встревожилась Мирося. Мысль о том, что какие-то незнакомые ядзвинские парни сейчас будут ее ловить, не понравилась.

– Да куда ты денешься! – Ядзвинка рассмеялась. Смеялась она легко и открыто, чуть откидывая назад голову с тяжелой русой косой.  – Во-он, смотри, любый твой.  – Она кивком головы показала в ту сторону, где стояли Борута с приятелями. – Соколом глядит, захочешь – не убежишь.

Мирослава смутилась, а смешливая ядзвинка уже снова смотрела вперед. Уверенно ступая босыми ногами по прохладной ночной траве. Даже разговаривая, она ни разу не сбилась с шагу, не остановила хоровод, не потерялась в фигурах. Мирослава надеялась, что соседка же и предупредит, когда надо будет бежать. Но Борута, видно, решил не ждать, пока Мирося до чего-нибудь додумается сама. Широким шагом он подошел к хороводу и осторожно расцепил руки девушек.

– Пойдем, Миросю, – сказал он. – Пора.

Мирославе снова не оставалось ничего другого, как доверчиво идти туда, куда ведет жених. А девушки за спиной снова сцепили руки и завели какую-то новую песню.

– Странно поют. – Негромко сказала Мирося Боруте, когда хоровод остался позади. – Вроде, по-нашему, а вроде – и нет.

– Хорошо поют. – Прислушавшись, словно впервые слышал эту песню, пояснил Борута. – По-нашему. Привыкай, у нас говор немного иной.

– А почему тогда я тебя понимаю?

– Может, потому, что я по-вашему с тобой говорю? – лукаво спросил Борута.

– А, ну да. – Могла бы и сама догадаться.

Они снова шли в сторону леса и Мирося подумала, что Борута поведет ее домой лесными тропами. Но, оказалось, что идти им было совсем недалеко. Чуть поотдаль от поляны к наклонной ветке старого дуба был привязан оседланный конь.

– Тоже твой? – Спросила Мирослава, которая хорошо помнила, что конь Боруты остался у них на подворье.

– Наш. Из отцовской конюшни – ответил Борута, отвязывая животное. Он легко вскочил на коня и обратился к кому-то за спиной Мирославы. – Поможешь?

– А то! – Голосом Небра отозвался этот «кто-то», не на шутку испугав Миросю. От неожиданности она аж подпрыгнула, еле удержавшись от визга. Но удержалась. Ведь любая панна с детства знает, что визжать рядом с боевым конем – не самая мудрая мысль.

Небр легко подхватил девушку, подавая ее другу на коня. Так же легко Борута перехватил Мирославу, усаживая перед собой. Поблагодарив друга, он слегка тронул поводья, и умное животное двинулось по едва заметной тропинке.

– Мы сейчас домой? – Спросила Мирослава, чтобы как-то нарушить молчание. Ехать с мужчиной в одном седле оказалось почти так же волнительно, как и целоваться с ним на склоне оврага. Так же близко стучит его сердце, и от Боруты точно так же пахнет лесными травами и чем-то еще.

– Да, пора уже.  – Ответил Борута и Мирося отметила, что и его голос звучит хрипловато. – Придется объезжать через околицу, ночью напрямки конь не пройдет.

– А днем? – Стало интересно Мирославе.

Ответом ей стало пожатие плеч.

Борута, наверное, даже не задумался, что Мирославе не видно его жестов. Или наоборот. Но что бы там ни думал Борута, его ответ Мирослава почувствовала и так. И по спине, словно жаром сыпонуло, от осознания,  что всю дорогу каждое движение сидящего за спиной Боруты она будет ощущать именно так. Все кожей. Всем своим существом. Резкий вздох за спиной подтвердил, что это понял и Борута.

Дальше молодые ехали очень осторожно. Борута осторожно направлял коня, стараясь не покалечить умное животное на лесной дороге. Мирося сидела, словно мышка, стараясь не шевелиться, чтобы лишний раз не прижиматься к мужчине и не ощущать стук его сердца. Так, молча, они и доехали почти до Соколува.

– Пройдемся еще немного? – Предложил Борута, придерживая коня.

– Пройдемся. – Шепнула Мирося, согласно склоняя голову. Несмотря на усталость, ей было жаль расставаться с волшебством ночи. Видно, права была Марыся, когда говорила, что Мирося еще не доросла и ничего не понимает. Можно, наверное, точно так же полазать по лесу в любую другую ночь. Только она, та ночь, не будет Яновой ночью.

Борута спешился, потом снял с коня Мирославу. Некоторое время они так и стояли, не решаясь сделать первый шаг в сторону поместья.

– Боруто, а можно тебя о чем-то спросить? – Вспомнив сестру, Мирослава вспомнила еще кое что. В другое время она лучше бы просмолчала. Но почему-то казалось девушке, что не будет другой такой ночи, и другого такого случая задать свой вопрос у нее тоже не будет.

– Конечно, – Борута даже удивился. Уж ему-то казалось, что сегодня ему вполне удалось завоевать доверие Мирославы. Так почему просто сразу не спросила?

– Почему они все меня тобой пугают?

– ???  – От неожиданности Борута даже остановился, вопросительно глядя на Мирославу. Но та не глядела в ответ, по привычке теребя кончик косы. Глядя на эту картину Борута решил переспросить.

– Так кто тебя мною пугает? Опять нянька? – В голосе мужчины послышались грозные нотки. Но, к счастью бедной няньки, гнев быстро отпустил. Борута с сожалением вспомнил, что так и не похвастался Мирославе отсутствием копыта. А ведь такой случай представлялся!

Жди теперь до самой свадьбы, чтобы покрасоваться. Благо, есть чем. Вспомнив историю сватовства, Борута улыбнулся. Эх, жаль, что нянька про хвост такого не придумала. Было бы еще интересней. Но смотри ж ты, сколько лет уже прошло, как запретил их со Скирмутом дед уводы из ближних околиц, а люди все помнят. И, как водится, навыдумывали себе невесть чего. Задумавшись, Борута не сразу заметил, что так и не дождался вопроса от Мирославы.

– Так чем тебя пугают? – Уже более настойчиво спросил он, внимательно вглядываясь в лицо невесты.

– Да свадьбой. – Мирослава вздохнула. – Вот, хоть бы и Хандзя эта твоя.

– Ханчя – поправил Борута не задумываясь, но тут же встрепенулся. – Так ты что, взаправду поверила… ?

– Еще чего! Она же мне – не нянька. – Мирося обиженно сморщила нос.

– Но? – Борута уже понял, что злые слова Ханчи не просто так оставили в памяти Мирославы след. Кто-то уже говорил ей подобное.

– Но вот говорят, что чем больше, тем хуже… – Мирося говорила все тише и тише, в конце вообще перешла на шепот.

– Что больше? – Округлил глаза Борута, не представляя, как вести такие разговоры с молодой панной. Вот ведь, не обмануло первое впечатление: ну дитя ж дитем!

– Да не что, а кто! – Возмутилась Мирослава. – Муж чем больше…

– Поня-атно… – Борута озадаченно почесал затылок, догадываясь, откуда Мирося могла почерпнуть такие знания. Уж точно не от матери. Степенная и разумная пани Малгожата в жизни не позволила бы себе пугать дочь перед свадьбой. – Это сестрица с тобой посплетничать успела?

– Почему сразу «посплетничать»? – Обиделась за Марылю Мирося.

– Потому. – Борута вздохнул. – Если бы твоей сестре ума прибавить, а язык укоротить, цены бы ей не было.

– А, может, это и не Марыся вовсе? – Обидевшись за сестру, топнула ножкой Мирослава.

– Умгу… Ты еще скажи, что у вас в округе что ни день, то свадьба. Ладно, пустой это разговор. Это как с нянькиными сказками получается: кто-то глупость сболтнул, кто-то дальше понес… А ты, наверное, уже и к смерти приготовилась.

– Скажешь тоже! Сколько живу, а никто в округе еще после свадьбы не умирал. – Запал прошел и Мирося добавила неожиданно тихо. – Просто, когда они все в один голос…

– Миросю, – Борута осторожно приобнял невесту за плечи – Не бери в голову. Я же не медведь какой-нибудь. Да и неправы твои «советчицы». Не «чем больше», а чем дурнее.

Мирося хмуро кивнула, но Боруте показалось, что она просто не хочет спорить. И, наверное, уже сожалеет, что в порыве доверия решилась сказать лишнего.

– Но если не веришь, у матери спроси.

– Ага, «спроси». А мама потом заругает. Рано, скажет, тебе еще про глупости думать.

– Рано было до сватовства. А сейчас – в самый раз. – Усмехнулся Борута, понимая, что время далеко за полночь. Пора бы и отпустить Миросю, пока пан Януш с сыновьями не пришли выбивать дурь из нетерпеливого зятя.  Но отпускать не хотелось, поэтому мужчина продолжал тянуть время.

– Миросю, мне надо уехать.  – Наконец-то сказал Борута то, за чем, собственно, приходил. – По торговым делам.

«Врет» – внутренним чутьем определила Мирослава. Спроси ее, откуда такое знание, не сумела бы объяснить. Но точно знала, что Борута врет. А он, тем временем, говорил дальше.

– Ты, пока меня не будет, ничего не бойся. Случись опять налет или другая беда, Зубрович твоих предупредит. И Скирмут поможет. А если тебе кто-нибудь грозить станет, беги к воде, лучше, к озеру. Сайна поможет. Она обещала.

– Сайна?

– Сайна. Та мавка из лесного озера, которая моя кревная. Пущан она не любит, но тебя не обидит.

– А почему твоя Сайна не любит пущан?

– Не важно. Долгая история. – Ушел от ответа Борута. – Как-нибудь потом расскажу, когда вместе зимовать станем. Можно поцеловать тебя? На прощание.

Мирослава привстала на цыпочки и сама потянулась к губам. Ей не хотелось, чтобы заканчивалась эта ночь. Ей не хотелось прощаться. Недоброе предчувствие никак не хотело отпускать. Но выспрашивать у Боруты тоже было бесполезно. Не скажет ведь. Отец или Гжесь точно не сказали бы.

Оторвавшись друг от друга, молодые рука в руке пошли к воротам усадьбы. Не успели они дойти, как одна створка приглашающе приоткрылась. Их ждали. Борута проводил Мирославу до крыльца, пока дожидавшийся их пахолок привел Борутиного коня.

Конь заржал, привествуя хозяина, и на шум тут же выглянул пан Януш. Оказывается, шляхтыч Соколувский все это время сидел в светлице. То ли ожидал припозднившуюся дочь, то ли просто не спалось ему в эту ночь.

– Ой, тата. – Пискнула Мирося, втягивая голову в плечи, словно нашкодивший подросток.

– Тата, тата… – Пан Януш ворчал, как показалось Боруте, для виду.  От мужчины не укрылось, что шляхтыч не стал придирчиво разглядывать Миросю.  Лишь мазнул по ней взглядом и отослал спать.  – Марш в дом! Нагулялась уже, хватит на сегодня!  – И добавив, смягчая строгость тона, – Иди уже. Никуда твой Борута не денется. Свадьбу сыграем, а там – милуйтесь на здоровье.

Подождав, пока дочь скроется в доме, пан Януш сбросил с лица маску добродушного ленивца и спросил, остро глядя на Боруту.

– Так что там у вас стряслось?

– Проше пана? – Борута сделал вид, что удивился. Нет, пан Януш все равно не расскажет, откуда узнал о сборах в Ятвеже. Но пусть хотя бы расскажет, что он знает. Тогда будет шанс не солгать, не сболтнув лишнего.

Пан Соколувский, вместо ответа, оглянулся на закрывшуюся дверь, потом на окна, а потом кивнул в сторону сада. Дескать, пойдем, там поговорим. Стоило мужчинам зайти в светлицу, как пан Януш повторил вопрос.

– Так что у вас там стряслось? Сорока на хвосте принесла, что в Ятвеже коней в дальний переход готовят.

– Я бы той сороке… – Недовольно проворчал Борута, но был остановлен строгой отповедью.

– Ты, сынек, перед шляхтой нашей гонор показывать будешь. А когда тесть спрашивает, отвечай. Не то отгребешь вожжами, а сват Сколоменд добавит. Чтоб знал, как родителей уважать.

Борута с трудом представлял, как невысокий дородный пан Януш попытался бы нагнуть его, Боруту, чтобы действительно отходить вожжами, словно нерадивого мальчишку. Представить не получилось, неравными были и вес, и силы. Но, надо признать, в одном пан Януш не ошибся: родителей ядзвины почитали даже больше, чем пущане. Так что пришлось отвечать.

– На границе опять неспокойно. Родаки помощи просят.

– Так что? – пан Януш встревоженно вглядывался в будущего зятя. И Борута отметил про себя, что как много повадок Мирослава переняла от отца. Этот внимательный взгляд – один из них.  – Так что, – повторил пан Януш, – война будет?

– Не знаю. – Тут Борута мог отвечать честно. – Отец считает, что войну затевать нельзя, не осилим. Но и чужую крепость на нашей земле терпеть – не дело.

– Да уж, – согласился пан Ягуш, – не дело. Не в добрый час одному из наших князей вздумалось пустить сородича с его дружиной на постой.

– Что теперь уж говорить, – развел руками Борута. – Надо ехать. Надо смотреть.

О сборе старейшин и закладке нового поселения Борута решил пока не рассказывать. Принесет "сорока на хвосте", так тому и быть. Но он той сорокой становиться не собирался.

– Ну, тогда в добрый путь, сынку. – Пан Януш покряхтел, словно не решаясь что-то сказать или сделать. Потом решился, пошел и чем-то долго шуршал в том углу, где каждый порядочный пущанин хранил изображения их бога. Вернулся он с небольшим кожаным мешочком в руках. Борута отметил про себя, что и кожа, и шнурок потерты изрядно, так что вещь явно неновая.

– Вот. – Пан Януш смущенно протянул молодому ядзвину мешочек. – Бабки моей наследство. Отец ее знатным знахарем в округе был. Люди по три дня во дворе на возах ночевали, чтобы только глянул на их хворь. Говорят, когда наши Творца приняли, долго к нему храмовники приглядывались. Но так ничего и не придумали, травками-то пользоваться Творец не запрещает.

А это, вот, осталось. Носить самому – зазорно, выкинуть – жалко. Бабка взаправду верила, что сила там сокрыта немалая. Если не путала ничего на старости лет, то пусть тебя хранят твои боги.

Борута раскрыл мешочек и вытряхнул на ладонь медную бляху, какую подвешивают к шейным гривнам ядзвины, да еще их соседи – поморы. Только в колечко этой бляхи был продет толстый кожаный шнурок. Кожа местами была потертая от долгого ношения, местами потрескалась от долгого лежания. Так что первым делом, подумалось само, надо шнурок заменить.

Но когда мужчина провел рукой по бляхе, его, буквально, накрыло волной силы. Причем, сила эта была не грозная, а какая-то… добрая, что ли, словно и правда любимый прадед на нерадивого правнука с той стороны взглянул.

– Пане Януше… – Голос сорвался от волнения. Артефакт такой силы – это же сокровище, за которое многие их старейшины все имущество готовы отдать.

– Бери, раз дают. – Пан Януш как-то странно посмотрел на Боруту и, вдруг, резко отвернулся и заморгал, словно пытаясь сморгнуть попавшую в глаз песчинку.  – Скажешь, я ему цены не знаю? Знаю, но молчу. И ты молчи. И возвращайся.

Думаешь, не вижу, как моя Мироська к тебе прикипела? Вы и виделись-то всего-ничего, а она уже за тобой, как трава за ветром, стелется. Я-то, дурак старый, просто союз с твоим отцом заключить хотел, чтоб Соколув с вашей стороны прикрыть. Но, смотрю, не надо моей дочке другого жениха. Так что возвращайся скорее.

Пан Соколувский привычным жестом хотел благословить Боруту, но тут же смущенно одернул руку. Однако, к его удивлению, будущий зять сам шагнул под благословение и склонил голову, как почтительный сын перед отцом.

– Эх, все мы – дети Творцовы… – Пробормотал пан Януш и широким жестом благословил яздвина.

Всего этого, Мирося, понятное дело, ни видеть, ни слышать не могла. Вернувшись в свой покой, она осторожно разделась, стараясь не разбудить дремавшую тут же хлопку. После случая с Марысей пани Малгожата решила поберечься, так что и после замужества сестры Мирослава не оставалась на ночь одна. Девочка то ли из-за возраста, то ли из-за хозяйкиного повеления пришла с гуляний намного раньше своих товарок и сейчас сладко посапывала на своем тюфяке.

Мирося тоже улеглась, укутавшись в тонкое летнее одеяло. Некотрое время она прислушивалась, как внизу за окном перефыркивались кони. Потом раздался осторожный перестук копыт, словно кто-то шагом выводил коней со двора. Не утерпев, Мирося кинулась к окну. Но в щелочку в ставнях она успела разглядеть только мелькнувшую в темноте светлую рубаху да створку ворот, что закрывалась за Борутой.

Натруженные за день и ночь ноги ныли. Однако, сон не шел по совсем другой причине. Снова и снова вспоминала Мирослава сегодняшнюю прогулку и думала, что, наверное, за Борутой будет совсем неплохо замужем. Вон, как сладко оказалось с ним обниматься и целоваться! А все остальное… Уж кем-кем, а пустобрехом ядзвин явно не выглядел. И если сказал, что все будет хорошо, то, наверное, знает, что и как.

Глава восьмая: Ядзвины

Борута вернулся домой почти перед самым рассветом. Ложиться спать было уже поздно, поэтому он не стал дожидаться отроков. Сам обиходил коней и отвел в стойло. А после сел на большое бревно, специально для этого лежащее под домом, и стал ждать. Откинувшись на стену, Борута спиной чувствовал утреннюю прохладу.  Ничего, скоро придет пора идти в баню, отогреется.

Баня была обязательным ритуалом праздника Солнца (или, как смешно называла его Мирося, Яновой ночи). В эту ночь истончались границы между мирами, смешивалось зримое с незримым. Не было ничего лучше, чем очиститься поутру живительным теплом, солнечным огнем и водой, настоянной на семи травах.

Сначала, как водится, в баню пойдут мужчины, воины. Самый горячий жар, вся ярость солнца, до поры припрятанная в дровах – для них.  Женщины и дети пойдут потом, для них – тепло и ласка, забота и защита.

А потом, очистившись от волшебства ночи, можно будет приступать к завтраку. После ночи гуляний – самое то. Чуть зажмурив глаза, Борута мечтательно улыбнулся, вспоминая ночь. Кто бы мог подумать, что он, словно безусый юнец, будет всю ночь водить панну за ручку. Но, что поделать, если маленькая пущаночка смотрела на него с таким доверием, что вспугнуть его казалось кощунством.

Ничего, если она уже сейчас, как ее отец говорит, «травой за ветром стелется», то на свадьбе точно не будет думать о своих глупых страхах. А о чем будет? А уж он, Борута, постарается, чтобы подумать перед свадьбой ей было о чем. Жаль только, что приходится бросать ее сейчас, когда у них все так хорошо сладилось.

– О-о, Борутко! – Скирмунт возвращался из леса веселый и, кажется, чуть хмельной. – Ну что, проверил свою пущаночку? Не обманул сосед?

Борута сообразить не успел, как тело само взвилось, захватывая Скирмута тем особым хватом, вырваться из которого непросто даже сильному воину. Опомнился уже тогда, когда занесенный кулак полетел Скирмуту прямо в лицо. Опомнился и невероятным усилием сумел остановить руку. Ну, почти остановить. Вместо настоящего воинского удара старший брат получил шлепок раскрытой ладонью по лбу.

– Ты чего?! – Взревел Скирмут, стряхивая ослабевший захват и, в свою очередь, становясь в боевую стойку. – Из-за какой-то девки пущанской на старшего брата, будущего твоего вождя руку поднима-ать?!

– Дети! – Голос Сколоменда звучал спокойно. Больше он ничего не сказал, развернувшись и уйдя в дом. Дверь старейшина оставил открытой, как приглашение следовать за ним. Оба мужчины, повесив носы, словно виноватые подростки, поплелись за ним.

– Ну? – Устало просил Сколоменд, когда за сыновьями закрылась дверь, отделяя семью старейшины от любопытства возвращающихся из леса и с лугов односельчан. – Кто-нибудь расскажет мне, что это было?

Но Борута и Скирмут только сердито переглядывались, не желая первым начинать разговор. В самом же деле, не уподобляться же матерым воинам малышам-безштанькам: «Та-ату! А он первый на-а-ачал!!!» Но Сколоменд был неумолим. Впрочем, сколько его Борута помнил, отец всегда был неумолим, когда дело касалось склок между своими.

– Прости, отче! – Он покаянно склонил голову. – Приснул чуток на колоде, не сразу сообразил, что творю.

– Скирмут? – Старейшина Сколоменд вопросительно поднял бровь, приглашая старшего сына высказаться.

– Ну-у… – Скирмут помялся. То ли не хотел выглядеть перед отцом зачинщиком свары, то ли, наоборот, не хотел, чтобы всю вину на себя брал брат. – Шутнул неудачно.

– Шутнул? – Переспросил Сколоменд, поворачивая голову в сторону окна. Борута проследил за отцовским взглядом и заметил, что заслонка на окне притворена неплотно, впуская свежий утренний воздух.

Сильно прихрамывая на больную ногу Сколоменд несколько раз прошелся туда-сюда. Потом подошел к окну, задвинул-таки заслонку до конца и лишь после этого позволил себе сесть на лавку. Сыновей оставил стоять, в наказание за глупую выходку.

– Боруто, ты – воин. Ты знаешь, чем в бою может окончиться твое: «Сперва сделал, потом подумал»?

– Да, тату. – Снова покорно ответил Борута. Хотя мысленно добавил: «Тем, что я выживу? Потому что сначала отвечу на удар, а уже потом буду разбираться, кто бил?». Но спорить с отцом не стал. Не время и не место.

– Скирмут, – Сколоменд продолжал. Морщины на его лице сложились в горькие складки, показывая всю глубину горя.  – Скирмут, ты сам сказал, что ты – будущий вождь. Ты вырос с этой мыслью, как старший сын. Я сам учил тебя всему. Неужели я не научил тебя, что вождь, именно вождь, не может позволить себе ни пустого слова, ни, тем более, глупой шутки?!

– Тату,  – теперь Скирмут выглядел по-настоящему смущенным, – я ведь не с кем попало пошутил, а с родным братом. Откуда ж мне было знать, что он так за этой пущанкой упадает?

– А должен был знать, – сокрушенно покачал головой старейшина. – Как ты будешь знать, чем дышит каждый из твоих воинов, если не знаешь, что на сердце у родного брата?

– Да ну-у, Борута тоже хорош! – Скирмут не выдержал упреков. Маска мнимой покорности слетела с него и мужчина начал защищаться. – Мог бы и просто сказать, а не сразу в драку бросаться! Он, значит, из-за какой-то чужачки на родню руку поднимает, а я  – виноват.

– Виноват. – Согласно кивнул старейшина Сколоменд. – Вождь всегда виноват, если что-то вкривь и вкось пошло. Запомни это сейчас, сынок, если к своим почти тридцати зимам выучить не удосужился.

А еще запомни, что родные люди тебе простят многое. Их не оттолкнешь одной глупой шуткой. Но если уж получится так, что ты, Скирмут, дошутишься… Скажи-ка, сынек, кто лучше других знает все твои слабости? Твои секретные удары, твои потаенные страхи, твои старые раны?

– Родные люди. – Скирмут вздохнул, похоже, начиная трезветь.  – Только, тату, неужели Борута повернет все это против меня из-за одного неумного слова? Не верю.

– И не верь, – согласно кивнул Сколоменд. – Из-за одного – не повернет, или я плохо знаю твоего брата. А если таких слов наберется дюжина? Две? Ты не ждешь, что твой брат повернет твою слабинку против тебя. Но почему-то сам бьешь по его слабому месту. Мудро ли это, Скирмут?

Старейшина помолчал, давая сыновьям время обдумать его слова. Потом встал, снова отодвинул заслонку на окне, давая понять, что разговор окончен.

– Идите-как вы оба… в баню.  – Скомандовал он сыновьям. – Смывайте с себя ночные чары. Просите у предков прощения за глупость, а у богов – ума. Может, что путевое из вас еще и вырастет.

По всему селению уже и правда топились бани. Народ постепенно возвращался. Борута отметил, что Небр вошел в село рука об руку с Вигрой. «Значит, вот куда она побежала, вернув мне Миросю» – усмехнулся Борута. Небр и Вигра шли открыто, не стесняясь и не боясь. Верный признак скорой свадьбы.

Родители девушки, как и большинство старших, вернулось домой заранее. И теперь мать только руками всплеснула, видя, как ее дочь в зеленом венке ведет во двор жениха. Женщина метнулась в дом, только юбки мелькнули. Борута немного притишил шаг, как и большинство сельчан, ожидая развязки.

Но, видно, могучий воин и известных храбрец Небр был родителям невесты по сердцу. Потому что появившийся в дверном проеме отец не спешил хвататься ни за оружие, ни за плеть. Он лишь дождался, когда молодые подойдут к самой границе двора, а потом степенно ответил поклоном на поклон Небра.

– Нынче же людей пришлю. – Пообещал молодой мужчина.

– Ближе к вечеру. – Так же немногословно ответил будущий тесть.

Только тогда Вигра отпустила руку любимого и вслед за родителями прошла в дом. А Небр, оглянувшись, задорно улыбнулся толпе и поспешил присоединиться к сыновьям старейшины.

– Пустите попариться? – Он весело подмигнул Боруте.  – Не одного тебя сегодня по лесу водило.

– Отчего же не пустить. – Улыбнулся Борута. – Ты как, Скирмут?

– От же ж…  – Скирмут поморщился, словно кислого вина хлебнул. – Еще один влюбленный. И где вас столько набралось? Идемте уже. Может, смоет с вас горячий пар эту дурь? – И широким шагом пошел вперед.

– Чего это он? – Небр недоуменно посмотрел на Боруту. – Обиделся с чего-то, что ли?

– Да так… – Борута неопределенно повел плечом. – Шутнул с утра неудачно.

– Бывает. – Теперь выражение лица у друга было вполне серьезным. – Тогда, тем более, надо скорее в баню. Только не нам, а ему. Сам знаешь, как оно бывает, если в такую ночь лишку гульнешь.

Больше друзья не говорили ни о чем. До бани о задумках наперед говорить не принято. Вот когда очистится человек, восстановятся границы миров, тогда можно и делиться, и советоваться. А пока можно только болтать ни о чем, да молчать по-дружески. Борута и Небр выбрали помолчать. У каждого из них было свое, сокровенное переживание прошлой ночи, которым делиться не хотелось даже с самыми близкими.

В бане, которую топили хлопцы с этого края села, было уже шумно и весело. Сегодня никто не засиживался в бане надолго, забегали ненадолго, чтобы пропариться в настоянном на семи травах паре, потом обливались холодной водой и, уже одевшись и причесавшись, толпились во дворе, ожидая товарищей.

В ожидании трапезы, которая в этот день накрывалась совместными усилиями всех женщин селения, мужчины весело делились впечатлениями о своих приключениях. Теперь, когда слова снова стали только словами, было можно.

– Та вот куда ты Небрушко, вчера подевался! – Подшучивал над другом неугомонный Пьестило.  – И когда только сговориться успели?!

– Дурное дело – нехитрое. – Вторил ему другой балагур. – Борута, а вы со своей пущаночкой уже сговорились? Или так и ждете, пока родители за вас подумают?

– Не умничай. – Осадил языкатого Небр, видя, что Борута отвечать не собирается. – Это нам с Вигрушкой свадьбу сыграть – только обряд провести. А Борутыной женитьбой мы с соседями замиряемся.

– Да мы, вроде, и так не ссорились. – Заметил кто-то из мужчин. – Пущанам с нас, понятно, какая польза. Мы уже песиголовцев от их стен погонять успели. А нам от них какая польза?

– А ты что же, на моей женитьбе решил пользу поиметь? – На этот раз Борута ответил. Но, несмотря на довольно резкие слова, вид у него был вполне добродушным. И то, сложно выглядеть грозным, когда ты лежишь голым в бане, а друг детства по-приятельски (то есть, от всей души) охаживает тебя ароматным веником. – Так бери сам и женись. С пользой.

– И то правда, – рассмеялись парни, – собрался, умник, Борутыным горбом пользу зарабатывать?

– Да если б горбом, а то…  – Дальнейший разговор потонул в дружном гоготе.

Хорошенько пропарившись, мужчины вышли из бани, освобождая место для только что подошедших.

– Эх, хорошо! – Небр Зубрович потянулся, не стыдясь показывая миру мощную фигуру воина.  – Словно заново родился.

– Может, так оно и есть. – Тихо ответил Борута, глянув, на друга тем особым взглядом, которым он привык разглядывать своих людей после серьезных стычек или особенно долгого отсутствия. Мало ли что. – Ты, Зубровичу, сейчас чист, как младенец.

– Вот и славненько. Только есть мне что-то хочется не по-детски.

– И куда в тебя столько помещается?! – Небр смотрел на старшего друга почти восторженно.  – Ты же скоро дорастешь, что будешь как предок твой, Зубр. И, главное ж, – друг шутливо ткнул Зубровича в литую плиту брюшных мыщц –  жирка даже на поглядеть нету.

– Молод я еще, жирок наедать. – Оскалился в улыбке Зубрович. – Это ты у нас скоро женишься, раздобреешь на жениной кормежке… Ты мне вот что скажи, что за спешка? Вроде же, вы с Вигрой по осени гулять собирались?

– Собирались. – Согласно кивнул Небр, переставая дурачиться. – Но нам, сам знаешь, послезавтра с Борутой к старейшине Анкаду ехать, на самую границу с Орденом. Вот Вигра вчера и уперлась, что лучше останется моей вдовой, чем чужой невестой.

– Ну-у, со вдовством бы я, на ее месте, не спешил, – задумчиво протянул Борута. – Хотя, конечно, не нравится мне это все.

Зубрович в ответ только хмыкнул. Если уж Боруте – сыну старейшины – не нравится вся эта история, то ничего хорошего ждать не приходится.

А если вспомнить, что старейшины племен так и не смогли договориться даже об общем сборе… Оставалось только надеяться, что здравый смысл победит.

Уже после завтрака, который по традиции собирали всем селом, Скирмут подошел к брату и повинился.

– Прости, Боруто! Сам не знаю, что на меня нашло.

– И ты меня прости, – ответил Борута старшему брату. – Я сам не ожидал, что меня так подбросит. Говорю же, приснул немного.

–  Слушай, – Скирмут неверяще смотрел на брата, словно впервые видел его, – неужели тебя и правда та пущаночка так зацепила? Ты бы к бабке Мине сходил, что ли. Мало ли, вдруг, приворожила.

– Скажешь тоже! – Борута рассмеялся легким, радостным смехом. Солнце играло, мир купался в солнечных лучах и брат, оказывается, чепуху смолол не со зла, а от излишней заботы о нем.  – Сам же знаешь, что пущанам их бог ворожить запрещает. Да и незачем ей, вроде.

– Мало ли, – Неопределенно пожал плечами Скирмут. – Наши боги тоже много чего запрещают. Однако же, всякое бывает. Так что ты тоже того, осторожнее там у Анкада. И ребятам скажи, чтобы про пущанку твою зря не трепали. Сам знаешь, не все из наших одобряют чужаков.

– Это да, дураки даже среди старейшин встречаются. – Борута сокрушенно покачала головой, вспоминая некоторых. – Только Анкаду-то что с того. Ему ли с его бабками-литвинками меня чистотой крови попрекать?

– Бабки – это дело прошлое. А ты там смотри. – Скирмут покачал головой и вздохнул. – Хоть бы Нетта уже скорее родила, что ли.

– Куда тебе спешить, – попробовал пошутить Борута. – Родит в свой срок. Или ты ночью не нагулялся.

– Нагулялся. – Скирмут на подначку не поддался. –  Постарался на славу. Только толку с того? Сам знаешь, детей в эту ночь посылают боги. Они будут моими, но не моего рода.

А среди старейшин давно уже гуляет слух, что измельчал Сколомендов род. Сыновья не родятся, а если родятся, то полумертвые. Нет продолжения роду. Если Нетта родит благополучно, мы им всем быстро рот заткнем.

– А если… – Борута осекся, не желая неосторожным словом накликать беду.

– Тогда придется подумать о второй жене. – Скирмут поморщился. – Не хотелось бы Нетту и ее отца второй женой обижать. Но боги не запрещают, хоть мы и подзабыли этот обычай. А за столько лет дите не родить…

– Будем надеяться, что все пройдет благополучно. – Оборвал Борута неприятный разговор.

Кое в чем Скирмут был прав. Их род начал вырождаться. И, возможно, не совсем прав был отец, когда в память о матери отказался жениться второй раз. И, все-таки, вторая жена при живой первой – только новых усобиц в роду не хватало. Надо будет перед отъездом успеть поговорить с отцом – решил Борута.

Поговорить получилось, но толкового разговора со Сколомендом не вышло. Старейшина внимательно выслушал сына, но касательно Скирмута сказал только одно.

– У вас с братом разные дороги, Боруто. Не спеши, время придет, сам увидишь.

– Загадками говоришь, отец. – Вздохнул Борута, понимая, что от Сколоменда сегодня большего не добьешься. Хотел бы сказать, сказал бы сразу.

В ответ старейшина только пожал плечами. Боруте вообще не нравилось, как выглядит в последнее время отец.

– Отче, – не выдержал Борута, – все ли с тобой ладно?

– Устал я. – Тихо признался Сколоменд, привычно уже потирая больное колено. – Разговоры с богами даются все тяжелее.

– Так, может, прав Скирмут, говоря, что они отвернулись от нашего рода? – С тревогой предположил Борута.

– Не-ет, – задумчиво протянул Сколоменд и замолчал. Он частенько так делал, когда приходилось очень тщательно взвешивать слова, чтобы сказать все нужное, но ничего лишнего. – Но мне порой кажется, что я чего-то не понимаю. Словно мы по заветам богов идем в одну сторону, но сами боги настойчиво ведут нас в другую. А мне донести до народа волю богов и не ошибиться.

– Но ты не уверен, что понял ее правильно?

Сколоменд снова пожал плечами.

– Я говорил с Миной, она толкует то же самое. Что-то видит, что-то чует… Но боги не дают разобраться, что.  – И, резко сменяя тему, – Боги подали Мине знак, чтобы искала себе новую ученицу.

– И что это значит для племени? – Заинтересовался Борута. Ведь не могли же боги подавать знак о какой-то ерунде?

– Что кто-то станет новой ученицей Мины. – Охота откровенничать у Сколоменда прошла. Или, может, старейшина решил, что сказал достаточно. После этого заговорили о походе и предстоящих трудностях.

А вечером отец Небра, сопровождаемый одним из уважаемых старейшин, пошел в дом к родителям Вигры, чтобы толковать о свадебном выкупе. И вскоре уже по всему селению разнеслась весть, что скорой свадьбе быть.

Свадьбу играли так же, как вчера радовались Солнцу, всем селом. Борута, посмеиваясь над тем, что они с Небром поменялись местами, весело исполнял роль старшего дружки. Он много балагурил, одаривал подружек невесты бусами и мелкими монетками, и вообще, гулял в свое удовольствие. О том, что предстоит отряду уже завтра, он старался не думать. Придет еще время.

Когда гулянье стало подходить к концу и молодые собрались оставить гостей, Борута заметил Нетту. Она стояла в сторонке, привычно поддерживая рукой поясницу. Была в ее глазах такая тоска, что мужчина не выдержал и подошел, ненадолго оставив гулянье на друзей. Солидный Зубрович присмотрит за обязанностями дружки, а балагур Пьестило отшутит за двоих.

– Здравствуй, Нетта! – Борута нарочно протопал последние шаги, не желая пугать беременную невестку внезапным появлением. Впрочем, лесовичка Нетта и сама могла неслышно пройти, где угодно. Только, конечно, не с таким грузом перед собой.

– Здравствуй, Борута! – Нетта ответила, не отрывая взгляда от Вигры. В глазах невестки Борута увидел слезы. Небр как раз покрывал голову молодой жены белой наметкой. Эту наметку Вигра сменит на плат после того, как родит своему мужу сына.

По тому, как пальцы Нетты теребили край ее собственной наметки, Борута догадался, о чем думает жена Скирмута.

– Как ты? – Спросил он, окидывая невестку пристальным взглядом, стараясь определить, все ли ладно. Если чутье его не подводило, ладно было не все.

– Все хорошо, Боруто. – Нетта, улыбнулась, но улыбка вышла жалкой.  – Скоро уж отмучаюсь.

Борута промолчал. Вообще-то, в таких случаях полагалось сказать что-нибудь доброе, подбодрить. Напомнить, в конце концов, что ожидание Нетты – радостное и надо радоваться живущей в ней новой жизни. Но что он, холостой мужчина, мог знать о том, каково сейчас Нетте? Это ведь не он со страхом прислушивался к каждому движению младенца. И не он оплакивал нерожденных детей.

По-хорошему, ему вообще не полагалось вмешиваться в эти женские дела. Это женщины умеют открывать границы между мирами, мужчинам совать туда нос не след.

– Что бабка Мина говорит? – Спросил он, чтобы прервать молчание.

– Говорит, надо силы копить.  Недолго осталось. – Нетта грустно улыбнулась, ласково поглаживая ладонью большой живот.  И добавила. – Скирмут говорил, ты богам знатную жертву обещал. Спасибо, Боруто! Может, хоть в этот раз сжалятся.

Нетта снова закусила губу (негоже чужую свадьбу своим горем марать), а Борута заметил, как от жалости к женщине в груди запекло. От неожиданности он схватился за грудь и только тогда понял, в чем дело. Амулет! Старинный амулет, подарок будущего тестя, нагрелся на груди, и сила в нем билась в такт его, Боруты, собственного сердца.

Кто знает, что делал в таких случаях неведомый старый знахарь, но Борута привык полагаться на собственное чутье.

– Силы, говоришь, копить… – Пробормотал он медленно, словно во сне, протягивая открытую ладонь к животу Нетты. Замер, не коснувшись полотна нарядного платья. Сила плескалась в нем, словно вода в ведре. Мужчина осторожно перевернул руку, оставляя силу стекать в сложенную горстью ладонь.

Почувствовав, что ладонь наполнилась, Борута осторожно наклонил ее в сторону Нетты.

– Ну же, малыш, – прошептал он, сам не веря, что из его затеи что-то получится. – Бери, сколько надо, у меня еще есть.

Мир вокруг словно замер. Звуки веселящейся в двух шагах свадьбы раздавались, словно сквозь подушку. Изо всех звуков вечернего леса остался только шум листвы. Он нарастал, накрывая мужчину со всех сторон.

Охнула Нетта, ласково поглаживая колыхнувшийся живот.

– Ишь, брыкается. Почуял родную кровь. – В глазах ее светилась нежность. – И как Скирмута учует, тоже играет.

Борута не ответил, чувствуя, как ручеек силы, потянувшийся от него к нерожденному, прекратился.

– Что, кроха, сыт? – ласково спросил он, убирая руку.

– Боруто? Ты что-то видишь? – встревожилась Нетта.

– Вижу, что силы тебе копить надо. – Борута покачал головой, давая себе зарок при случае поговорить с бабкой Миной. Все же, как ни крути, не воинское это дело.  – Ты бы с бабкой Миной поговорила, может, посоветует чего. Куда-то же силы уходят?

– Думаешь, сглазил кто? – Охнула Нетта, оглядываясь, будто надеясь увидеть поблизости того самого злодея.

– Да откуда ж мне знать? – Борута пожал плечами. – Нетта, я – воин, а не волхв. Если подозреваешь что, с отцом поговори.

На всякий случай Борута наощупь нашел нужную бляху и осторожно отцепил от гривны.

– Вот, держи. Держи при себе. Не боги весть какая защита, но лишней не будет.

– Спасибо, Борутко. – Нетта снова грустно улыбнулась.  – Когда Скирмут возьмет новую жену, возьмешь меня к себе? Буду ваших с пущанкой деток нянчить. Ты не думай, я не завистливая…

– Ты глупостей-то не болтай! – Строго нахмурился Борута, досадуя на брата. Неужели он и жене уже успел о своих планах разболтать? Кто тебе вообще такую чушь сказал? Не Скирмут же?

– Не Скирмут. – Нетта покачала головой.  – Да ему и не надо. Или думаешь, на будущего вождя охотниц не найдется?

– В болото охотниц! – Борута рубанул рукой воздух. – Ты – жена Скирмута и невестка Сколомендова. Как же боги помогут тебе, если ты сама в их помощь не веришь? Поговори с бабкой Миной, Нетта,  – напомнил он, прощаясь. Надо было возвращаться к друзьям.


Наутро Борута с небольшим отрядом выехал в ту сторону, где за лесами и болотами находились земли старейшины Анкада. В числе самых близких сопровождал его и свежеиспеченный муж – Небр, который сейчас тихо позевывал в седле.

Видя, что друг спит на ходу, Борута только хмурился. Он уже сожалел, что из-за внезапной свадьбы не стал менять старые планы. Надо было оставить Небра с молодой женой, заменив его в отряде на Зубровича. Правда, тогда следовало бы снова обговорить с каждым, кто и за что отвечает, но это были бы сущие мелочи. Теперь же оставалось только волноваться за друга. И молиться всем богам, чтобы никто не выскочил на них из-за кустов хотя бы до следующего привала.

Похоже, боги хранили отряд Боруты, потому что доехали благополучно.

– Сам Сколоменд, значит, не приехал? – Встретил их мрачный старейшина Анкад. Нестарый еще годами, мужчина выглядел ненамного лучше Сколоменда.  – Младшего прислал.

– Сход собрать не получилось, –  В тон ему ответил Борута, –  а воевать по-молодости сподручнее.

– Воева-ать… – Глубокомысленно протянул Анкад. – Ладно, повоюем, раз такое дело.

Гостей разместили в стоящей на отшибе хате. Борута отметил про себя, что у них в поселении отдельного помещения для чужих уже давно не существовало. Правда, у них и гости издалека случались нечасто. Интересно, Анкад придерживается старых обычаев потому, что гости чаще бывают? Или, наоборот, потому что бывают слишком редко?

Как только за провожатыми закрылась дверь, воины Боруты, молчавшие при разговоре вождей, открыли рты. И тут же стало понятно, что этот вопрос волнует не только его.

– Это они нам так показывают, как отцовскую правду чтить надо? – Спросил Пьестило, нахмурившись. – Или, наоборот, настолько на помощь предков не надеются, что боятся ненароком волкодлаков в дом впустить?

– Тихо ты! – Шикнул на друга Небр. Борута одобрительно кивнул. Действительно, странно было бы построить дом для чужаков, не пристроив к нему «уши».

Мужчина даже оглянулся невольно, выискивая место, где он сам спрятал бы слухача. На первый взгляд было похоже, что все чисто. Обычный дом, до половины вкопанный в землю. Высокая крыша, дающая простор и позволяющая дыму свободно собираться вверху, не мешая живущим. Очаг. Все, как обычно. Кроме того, что обычно в этом доме никто не живет.

Его и поставили-то только для того, чтобы чужак ненароком не осквернил порога предков. Поставили и отгородились от остального села этими самыми предками, чьи курганы хорошо видно из узкого окошка.

– А чего шептаться? – Не сдавался Пьестило. – Заветы предков свято чтут, а верхняя рубаха у вождя по-литвински связана. Видели?

– Да ладно тебе ворчать, Пьестило. – Небр лениво потянулся и принялся разворачивать одеяло на выбранном ложе.  – Чего прицепился? Бабка Мина тоже такие рубахи вяжет. Так что нечего к рубахам цепляться. А вот от баньки я б не отказался, как предки завещали. Что скажешь, Боруто?

– И я бы не отказался. – Борута усмехнулся в усы. – Если гостеприимные хозяева позовут.

Он не стал рассказывать друзьям (не секрет, вообще-то, но если сами не слышали, то и знать незачем), что бабка Мина когда-то звалась Миндовга. Еще бы ей литвинского рукоделия не знать!

К чести старейшины Анкада, заветы предков он действительно чтил. Вскоре гостей позвали в баню. Причем, для воинов баню растопили тут же, не иначе, как специально для таких случаев построенную. А вот Боруту девочка-служанка проводила туда, где парились сам Анкад и приближенные.

Сперва, как водится, почтили богов и предков. Потом попарились, а потом старейшина решил сразу перейти к разговору о делах. То ли нетерпелось Анкаду высказать все, что не получилось высказать на сборе старейшин, то ли специально не давал гостю опомниться с дороги.

– Вот, так и живем. Я за последнее лето двух десятков воинов не досчитался. – Анкад выговаривал, словно именно Борута был тем, кто привел на его землю орденских рыцарей.  – Одну крепостицу удалось развалить. Так они, собаки, снова людишек нагнали. Копошатся, как муравьи. К богу своему постоянно вопят и лес топчут.

– А я говорил тебе, Анкад, – вмешался в разговор седоусый воин, до этого не проронивший ни слова, кроме первого привествия, – что бить надо рыцарей из засады. Не много чести, рабов по полю гонять.

Борута поначалу больше слушал, чем говорил. Он понимал боль Анкада, ведь ему тоже доводилось терять людей. Однако, слушая сородичей, он не совсем понимал, зачем его сюда позвали. Посмотреть, как умирают ядзвины? Он видел это и дома. Конечно, такой беды там, на противоположной стороне ядзвинского края не было. Предки Сколоменда как-то ухитрились сохранить нормальне отношения с пущанами даже после принятия теми новой веры. Но было, все было.

– Вы писали отцу, что хотите осадить часть людей на наших землях.  – Выслушав хозяев, Борута решил повернуть разговор в свою сторону.

– Не осадить! – Остро возразил еще один из старейшин, лицо которого пересекал свежий шрам. – Спрятать, пока мы тут воюем. Орденцы уже несколько заимок сожгли. Вместе с хозяевами.

– Да, они это могут. – Борута кивнул. – У нас прошлой весной тоже два пущанских села спалили, вместе с их святыней.

– Что нам до пущанских святынь! – Возмутился Анкад. –  Нам свои святыни оборонить надо!

– Понятно. – Борута нахмурился. – То есть, твои люди не переселяются к нам со всем скарбом, а только пережидают войну. Добро. И куда, как ты думаешь, они смогут вернуться? И когда?

Старейшина Анкад, а за ним и двое других, только отвели глаза. В глубине души Борута понимал их. Но облегчить им жизнь он не мог. За ним, как справедливо напомнил ему перед выездом отец, стоял его собственный род.

– Да куда уж понятнее. – Анкад невесело усмехнулся, тоже все прекрасно понимая. – Завтра о том поговорим.

Дальше разговор пошел об обычных житейских делах. Поразительно, как могут отличаться хозяйства, лежащие в разных концах края.

Людям хотелось мира. Это было видно по тому, как, поговорив о войне, старейшины начали обсуждать более мирные заботы. Рожь лучше растет на местных землях или ячмень? Сажать репу лучше на нови или подождать второго-третьего года. Дичь лучше коптить с можжевельником или без?

Следующим утром, еще до рассвета, старейшина Анкад поднял Боруту с Небром и повел их в сторону, откуда чаще всего случались набеги. Шли лесом, сокращая дорогу потайными тропами через болота. Такой путь хоть и был короче, отнимал много времени и сил.

Особенно тяжело приходилось ночами. Большой огонь мог привлечь ненужных гостей, так что обходились маленьким костерком, который тщательно прятали со всех сторон. Просушить одежду у такого костра толком не получалось. И если бы не теплая сухая погода, такое путешествие могло бы дорого обойтись даже закаленным воинам.

Наконец-то, когда до цели оставалось не больше одного привала, Анкад заговорил начистоту.

– Насколько ты ему доверяешь? – Спросил он Боруту, кивая на Небра, который уснул у костра, дожидаясь своей очереди нести стражу.

– Как себе. – Не задумываясь ответил Борута. – Небр – мой побратим. А в чем дело?

– Счастливый ты. – Немного невпопад ответил Анкад, задумчиво глядя в костер. Небольшой огонек прогорел почти до углей и теперь загадочно подмигивал красным глазом. Помолчали еще немного.

– Ты уже, наверное, понял, что я не стал все говорить при своих людях.

– Понял. – Борута кивнул. – Только не совсем понял, почему. Кому из них у тебя есть причины не верить?

– Не знаю.  – Анкад задумчиво почесал плечо. Отряд расположился в низинке, так что даже опытным болотникам допекали комары. Даже натираться специальными травами помогало ненадолго. – Потому и не верю никому.

Помолчав еще немного, он начал рассказывать.

– Пару лет тому назад во время очередной стычки отбили мы у орденцев полон. Ну, как водится, предложили поклониться нашим богам. Так-то оно и не разглядишь, а перед богами – оно сразу видно, кто – из наших, а кто – ск… спаскудился.

Тех, кому орденцы уже своим творцом голову задурить успели, понятное дело, сразу в расход. На кой мне соглядатаи в селе? А тех, кто прошел испытание, провели через огонь и через баню и предложили выбирать: остаться и мстить или идти в свои края.

– И много осталось? – Заинтересовался Борута.

– Немного, но остались. – Анкад мрачно сплюнул. – Несколько прусов и литвинов, те к своим пошли. А кому некуда было идти, те остались. Понятно, воинами их сразу никто не признал, пусть отработают сначала, заслужат оружие. Ну, это если мужики, конечно.

– А что, были и бабы?

– Были. Двух сразу к скотине приставили, а одну я пожалел. Молодая оказалась, и даже не совсем потасканная.

– Себе взял?

– Взял. На свою голову. Сначала, конечно, дал девке отойти маленько. Ну, и потом особо не мучал. Все ж лучше, чем при отряде. А она…

Боруте до зуда хотелось спросить, что же она? Но Анкад молчал, снова принявшись ковыряться палочкой в углях, и Борута не стал подгонять. Потому что внутри все прямо кричало, что услышанное ему не понравится.

– Сын у меня как раз родился.  – Выдавил наконец-то Анкад. – Жена долго болела. Ты мою жену видел? Нет? Вернемся, покажу. Не баба, кровь с молоком! Троих родила, как выплюнула, а тут прямо расхворалась, уже и с постели не вставала. И дите криком кричит днем и ночью.

– И что сказала знахарка? – Борута ни за что бы не поверил, что Анкад не позвал хоть кого-нибудь.

– Сказала, молоко у матери порченное. Козьим поить надо. А с чего бы ему портиться? Троих выкормила… Когда весь дом перетряхнули, узелок с травками у девки той, у пруски, в тюфяке нашли. Клялась, правда, и божилась, что она ни сном, ни духом… Но других чужаков у меня в доме не водилось.

– И что с ней стало? – Впрочем, ответ и так был понятен.

– Спалили ведьму. Богами клялась, им и отдали.

– А людям своим почему не веришь? – история с пришлой девкой, конечно, могла повернуться и так, и эдак, но явно не только о ней хотел рассказать Анкад.

– Да так… Собирались мы, значит, как-то в набег. Орденцы как раз заимку спалили, мы решили их в ответ пощипать. А Шабро, тот, который со шрамом, выпил больше всех. Да как давай чудить… Мы-то подумали, рехнулся с горя, у него на той заимке дочка замужем была. А оказалось, дурман-траву кто-то в пиво подмешал. Пили бы все, накрыло бы позднее. А он один почти половину выхлестал.

– Нашли?

– Нет. – Анкад развел руками. – Как ты найдешь, когда травы той в лесу – бери-не хочу, а в общинный дом дорога никому не заказана? Я потому вас в гостевом и поселил, что мало ли. Тех, что вам еду-питье носил, я сам проверял.

– Весело тут тебе. – Не удержался Борута и добавил пару словечек из тех, которые порядочные шляхтычи при паннах не произносят. Но то ж при паннах, а тут в лесу одни комары да болотницы. Да старейшина Анкад, который и сам побраниться не дурак.

– То-то и оно.

Услышанное заставило Боруту призадуматься. А поздним утром три усталых воина вышли к реке.

– Дальше плавнями пойдем. – Пояснил Анкад. – Там берег зарос, можно совсем близко подобраться.

За излучиной реки на невысоком холме строился замок. Не деревянный частокол, защищающий ядзвинские села со стороны леса, а настоящий замок. Такие Борута не раз видел, выбираясь в большие города по отцовским или торговым делам.

Все подножье холма было срыто. Между гор земли суетились люди. Одни подавали корзины с землей из неглубокого пока рва. Другие тянули эти корзины наверх, а третьи трамбовали землю, обустраивая высокий вал. Вершина холма была тоже срыта, а на ровной площадке высились кучи крупных диких камней, которые так хорошо укладывать в основание любого строения.

– Ого. – Только и сказал Небр.

– Быстро они. – Заметил Борута.

– А то!  – Анкад смотрел на строительство с неприкрытой злостью. – Было б еще быстрее, но мы им уже два раза все разоряли. Ну, что успевали по-быстрому.

Так и живем: они рубят лес и ходят набегами по заимкам, мы отвечаем набегами и разоряем крепостицу. Они рубят лес и отстраивают заново. Мы снова разоряем. Рабы у них, почему-то, не заканчиваются. Зато у меня скоро закончатся воины.

Что будет потом, Анкад говорить не стал. Но это и не было нужно. И Борута, и Небр прекрасно представляли себе, что будет, когда у старейшины закончатся воины. Такое же строительство развернется чуть дальше по реке. Еще ближе к Сколомендовым землям.

На обратном пути говорили мало. Все больше мрачно молчали, думая каждый о своем. И снова Анкад заговорил о делах первым, уже перед самым возвращением в село.

– В общем, Борута, вы расскажите Сколоменду, что видели. До сбора урожая осталось не так долго. А потом я разошлю людей по родне, по соседям. А своих и ближников отправлю к вам.

– А почему к нам? – Спросил Небр, который почти всю дорогу предпочитал помалкивать.

– Потому что я знаю Сколоменда. – Анкад пожал плечами. – Он не бросит моих даже тогда, когда они останутся без защитника.

– Что ты задумал, Анкад? – Борута встревожился. По всему выходило, что Анкад сейчас, когда их не видит никто лишний, прощается с сородичами. Оно, конечно, понятно: дело воинское, большая война – большая кровь и все такое. Но чем аукнется остальным родам это смелое безрассудство молодого старейшины?

– Ничего. – Анкад развел руками и в голосе его зазвучала какая-то обреченность. – А что тут задумаешь? Ничего, парни, ничего… Мертвые сраму не имут.

Все попытки добиться от Анкада чего-то более вразумительного оказались бесплодными. А там и село показалось. Если уходили мужчины по-тихому, то вернулись вполне открыто. И правда, чего скрываться, если дело сделано?

Навстречу Анкаду выбежала красивая, пышная женщина, и, совершенно не стесняясь, бросилась старейшине на шею.

– Вот, это и есть моя жена. – Просто сказал Анкад. И было в этих простых словах столько гордости, что у Боруты на миг перехватило горло.

Значит, Анкад все это время разрывается между желанием уберечь жену и необходимостью выполнить долг перед родом. Ну да, на новом месте он уже не будет вождем, но стоит ли оно того? Одно Борута мог сказать точно: ни за какие сокровища мира он не согласился бы поменяться местами с Анкадом. Хотя… А если бы на кону стояла жизнь Мирославы?

– О пущаночке своей думаешь? – Тихо спросил Небр друга.

– Что? Так заметно?

– Кому как. – Друг пожал плечами и подмигнул – Не знаю, чем она тебя так зацепила. Уж не обижайся, но костлявая она у тебя больно. Хотя, главное, чтобы вам вдвоем хорошо.

Борута улыбнулся. Да, в чем-то Небр, конечно, прав. По сравнению с той же Вигрой Мирося выглядела маленькой, почти хрупкой. Однако, собственные глаза и руки не лгали, под кучей затейливых пущанских нарядов пряталось вполне женское тело. Упругое и округлое, как раз там, где нужно. Но не рассказывать же об этом Небру. Впрочем, он и не спрашивал, многое понимая с полуслова.

В этот раз баня с дороги была не просто ритуалом. Помыться действительно следовало, и основательно. А также прогреться, продышаться горячим паром, выгоняя из тела всякую хворь, которая так легко цепляется к людям на болотах.

Воины рода встретили Боруту и Небра с нескрываемым облегчением, радуясь, что друзья вернулись живыми из опасной вылазки.

– Ну, что там? – Не утерпел Пьестило, едва дождавшись момента, когда друзья закончили омовение.

– Х…орошо там. – Устало проворчал Небр, с наслаждением растягиваясь на нормальной постели. – Только не нам.

Борута ответил более обстоятельно.

– Орденцы крепость на века поставить решили. На подножье из дикого камня. Рвы копают такие, что конем не перескочишь.

– Да-а… – Пьестило озадачено почесал затылок. – Дела-а-а. Это ж получается, если они ее достроят, их потом оттуда не сковырнешь?

– Когда они ее достроят. – Борута позволил себе прилечь. Но, в отличие от Небра, боялся закрывать глаза. Чтобы не уснуть. Кто знает, чего опять захочет от него этот странный Анкад. – Не «если», а когда.

– И что делать будем? – Встревоженно спросил один из ребят помоложе. Кажется, это был его первый поход с Борутой. Или второй?

– То, зачем нас сюда прислали. – Другого ответа Борута дать не мог, даже если бы знал его сам. – Смотреть. Мотать на ус. Договариваться с Анкадом. По возвращении все доложить вождю и совету старейшин.

– И все? – В голосе паренька отчетливо слышалось разочарование.

– А ты думал, – не удержался от ехидства Пьестило, – что придешь сюда – весь такой герой – и все враги сразу разбегутся?  Мы сюда не воевать пришли, а договариваться.

– Хе-хе… Договорщик нашелся! – Ехидный смешок, раздавшийся угла заставил всех мужчин насторожиться. Тот, помоложе, взвился с места в поисках оружия. Кто постарше, остался сидеть, но тоже был готов в любой момент к бою.

Борута внимательно посмотрел в ту сторону, откуда раздался голос и, поморщившись, встал. Под любопытными взглядами соплеменников поклонился углу и сказал.

– Ну, здравствуй, Хозяин! Спасибо, что принимаешь нас в доме твоем. Садись с нами, прими хлеб-соль, не побрезгуй.

– Ишь, уважительный какой! Сразу видно, волховское племя, к порядку с детства приучены. – Из угла кряхтя и картинно держась за поясницу вылез дедок. Одет он был опрятно, в чистую, но неновую рубаху. О том, что тут не все чисто, можно было судить только по цвету рубахи. Не бывают старые рубахи такого яркого небесного цвета.

Дедок по-хозяйски оглядел разложенную на лавке снедь, зачем-то принюхался, потом одобрительно покивал и чинно уселся между Небром и Пьестилой.

– Можно есть! – Авторитетно заявил он и первым потянулся к еде. Правда не к хлебу и соли, к которым его приглашали, а к тоненьким полосочкам копченного сала.

– А что,  – рука Боруты зависла в воздухе, так и не донеся до рта кусок хлеба, – раньше нельзя было?

– Раньше я замучался хлопчиков твоих по рукам бить, когда вам дурман-травушку подсыпали. – Дедок, вроде, шутил, но старческие глаза были грустными. – Твои-то, олухи, сами ни разу проверить не додумались.

– Так вот оно что! – Пьестила с досадой хлопнул  себя по лбу. – А я уже подумал было, что со мной что не так. Все из рук валится.

– Так уж и все? – Прищурившись, переспросил Небр.

– Ну, ладно, не все. Но пиво разлил. И еще… Спасибо тебе, дедушка! – Пьестила перестал балагурить и, встав, до земли поклонился домовичку.

– Не за что, внучек. – старичок вздохнул. – Я тут тоже не просто так. Я предками поставлен порядок блюсти.

Боруте сразу захотелось спросить, как же тогда добрые духи допустили такое непотребство, но он промолчал. Волховская наука учила не только вежливости. Но еще и не лезть не в свое дело и вовремя держать рот на замке. Иной раз влезешь непрошенным в дела той стороны, сам вылезать замучаешься, и другим навредишь. Потому Борута мудро промолчал, чем заслужил еще один одобрительный взгляд домовичка.

В общем, разговор пошел совершенно ни о чем. Так можно было бы разговаривать с посторонним человеком, пока коротаешь непогоду у его очага. Старик явно не хотел обсуждать хозяина, Борута тоже. Потому говорили больше о хозяйстве.

Наконец-то бесяда закончилась. Боруте еще предстояла встреча со старейшинами, а парни сегодня собирались погулять на местной улице. Правда, после рассказа домашнего духа о дурман-траве желания приударить за местными красавицами поубавилось. Только Пьестила помялся немного, а потом отозвал в сторону Боруту.

– … В общем, глянулась она мне.  – Закончил он свой короткий рассказ.  – Думал, потом вернуться, забрать честь честью. Или дождаться, пока вся весь к нам переселится, и тогда уже. Но раз такое дело… – Он просяще взглянул на друга, понимая, что последнее слово останется за сыном старейшины.

Выслушав, Борута схватился за голову.

– Пьестило! У тебя точно, весь ум в кулаки ушел! Другого времени ты выбрать не мог, нет?! Ты представляешь, как нам сейчас неделю, а то и дольше, с панной тащиться? Мы ведь не обозом идем. – Не зная, что еще сказать, Борута от избытка чувств поднес руки вверх и резко их опустил. Товарищи, вольно-невольно ставшие свидетелями разговора, только отводили глаза. Сказать было действительно нечего.

– А ты представляешь, – голос Пьестилы звучал глухо, словно каждое слово давалось с трудом, – как мне эту неделю ехать и думать, что мы-вот уехали, а там уже, может, заимка горит? Сам же говоришь, что видел, как тут х…хорошо.

– А ты понимаешь, что эти несколько дней, что мы потеряем, одну девку спасая, нам в десятки жизней стать могут?

– Девки на покосе сено ворошат. – Негромко, чтобы слышали только они трое, сказал подошедший Небр. Борута глянул на побратима так, будто споткнулся на ходу, и сразу как-то сник.

– Добро, Пьестило. Берем твою панну с собой. Но оглядываться ни на кого не будем. Не выдержит переход – с тебя спрошу. Перед предками.

– Понял. – Глаза Пьестилы сверкнули решительностью. Видно, сильно зацепила его северная красотка.  – Честь-по чести, с выкупом, или уводом?

– Уводом. – Проворчал Борута. – Не хватало мне еще время терять, с Анкадом за вас торгуясь. Только родителей пусть, все же, предупредит. А то поднимут еще шум, переполошат народ раньше времени.

– Так это мы мигом! – Пьестило оживился и, отпросившись на вечер, исчез в начинавшемся почти сразу за домом подлеске.

Парни тоже постепенно разошлись, получив от Боруты напутствие что «если еще хоть один…». Впрочем, выпив холодной воды из стоявшего в углу ведра, Борута и сам понял, что вспылил зазря. Ну, подумаешь, приглянулась товарищу девица. Эка невидаль! Так чего же он, Борута, так взвился?

– Дедушка, – Он подсел в домовичку, молча наблюдавшему за всем происходящим, – а посмотри-ка на меня повнимательнее. Не попотчевали ли чем в баньке?

Старик внимательно оглядел Боруту раз, потом другой. После нескольких мигов напряженного молчания покачал головой.

– Нет. А хоть бы и да, так с твоей защитой дурман-траву вместо чая заваривать можно. Сколоменд не поскупился, и еще кто-то подсобил. Уж не знаю, кто, дорожку ему я перебегать не стал бы.

Борута кивнул. Амулет на груди нагрелся и остыл, словно подтверждая что да, тут он я. Бдю.

– А я чего вылез-то, – вздохнул старичок, еще некоторое время понаблюдав за людской суетой. – У тебя, Борутко, сапоги запасные есть?

– Есть, как не быть. – Удивился Борута вопросу, но виду не подал. – Не парадные, конечно, но по болотам лазать – самое оно. В лесу ведь сушить некогда, а босиком не всегда сподручно.

– Это да, да. – Домовичок покивал головой и неожиданно выдал. – А возьми и меня с собой, что ли. Глядишь, пригожусь.

– Неужто Анкад тебя чем так обидел? – Ахнул Борута. Все ведь знают, что для любого хозяина уход домового – страшная беда.

– Да чем он меня может обидеть? – Старичок досадливо махнул рукой. – Только домовой в доме жить должен. А это так, – он презрительно обвел рукой свои владения, – не дом, а название одно. Что за дом, в котором и не живет никто?

– Для гостей?

– Да какие там гости, откуда им взяться?

Домовой помолчал немножко, а потом кивнул каким-то своим мыслям и сказал.

– Сила на нас идет страшная. И странная. Ты, Борута, сам должен видеть, что они одного бога славят, а другому – служат. Мы при вас, людях, поставлены беду от дома отводить. Вот и возьми меня туда, где люди есть. Дай мне дом, а уж я не подведу.

– А те, кто здесь останется?  – Спросил Борута тревожно.

– С теми, кто за тобой пойдет, или еще куда, и мои сородичи на новые места поедут. А кто остаться решит, так тому и быть. Только меня ведь никто и спрашивать не будет. Если люди в доме не живут, кто его хозяина вспомнит?

– И то правда. – Согласно кивнул Борута. Когда люди бегут из горящих домов, своего бы домового не забыть, куда уж чужих собирать по веске. – Сейчас или потом?

– Потом, как ехать наладитесь. Ну, так я пошел добро собирать? – Дед довольно прищурился и хитро подмигнул.

– Собирай. Мы тоже долго ждать не будем. Завтра с рассветом тронемся.

Договорившись с домовичком, Борута снова откинулся на постели. Удобно заложив руки под голову, он думал. Думал о том, что нынешний разговор помог ему разобраться кое в чем. Осталось только посмотреть. Но это лучше потом, перед самым отъездом. Чтобы своим любопытством не навести беду на весь отряд.

Так размышляя, он дождался, пока мальчишка-отрок не пришел звать его на пир старейшин. Помня о предупреждении домового, Борута, выходя, погладил висящий на груди амулет и попросил мысленно: «Ну, будущий родич, не подведи».

Глава девятая: Чужие свои

Первое время после отъезда Боруты Мирослава не находила себе места. После той ночи хотелось видеть его снова. И, казалось, что было бы намного легче знать, что он сейчас не где-то далеко, а там, за лесом, только гонца пошли.  И с той же силой, с какой прежде она не хотела скорой свадьбы, сейчас она ее ждала. Даже злилась немножко на того же Боруту, что согласился с паном Янушем на отсрочку.

Пани Малгожата только головой качала: «Совсем дитяти голову заморочил!». Зося вздыхала и молча гладила Мирославу по голове. Один раз, правда, предложила вместе почитать молитвы «на отогнание блудного духа». Но осеклась под двумя такими разными взглядами: недоуменным – Мироси, и сердитым – пани Малгожаты.

Пан Януш, видя всю эту, как он называл, «бабью суету», только усмехался в усы. По его мнению, все выходило наилучшим образом. И то, что молодые успели договориться задолго до свадьбы, и вынужденная разлука, и Миросины тревоги – все вело к тому, что на этой свадьбе не будет лишних страхов и слез. Будет добрая гулянка и радость на два шляхетных дома.

Так прошла неделя, пошла вторая. Мирося понемногу успокоилась. Пани Малгожата, со своей стороны, потрудилась загрузить дочку работой так, чтобы времени перемалывать в голове глупые мысли не оставалось. С другой стороны, вместе с этой работой Мирославе достались и некоторые поблажки. Вздыхая, пани Малгожата отпускала ее то с братьями на рыбалку, то с девками по ягоды. Сколько той девичьей воли осталось, пусть натешится.

В воскресный день вся семья Соколувских ездила в храм. И там после службы храмовник долго втолковывал пану Янушу и, зачем-то, Мирославе о том, как важно уговорить Боруту провести обряд по законам Творца.

– Он ведь и сам уже неоднократно показывал, что учение Творца ему не противно. – Тихим голосом убеждал их храмовник. – Так что ему стоит малую уступку сделать, в знак любви к прекрасной панне?

– Оно-то так, – соглашался пан Януш, – да как бы с отцом у него разладу не вышло.

– Старейшина Сколоменд – умный вождь. – Не соглашался храмовник. – А потом, можно ведь никому и не докладывать. А только случись что, не попусти Творец, с тем же Борутой, никто из наших панну Мирославу попрекнуть не посмеет. А так, дело воинское, а вдова потом остается ни нашим, ни вашим. Для ядзвинов – не поганинка, для наших – не вдова.

– Подумать надо. – Стоял на своем пан Януш. – Посоветоваться.

Мирославу никто не спрашивал. И она, надо честно признать, совсем не понимала, зачем храмовник настоял на ее присутствии. Надеялся, что Боруту уговаривать кинется именно она? Она бы и не против, прослыть дзивкой везде, кроме самой Ятвежи, ей не хотелось. Только где ж ты будешь того Боруту искать? Знать бы хоть, что за торговлю ведет Сколоменд, что нашей ярмарки ему мало.

А еще через два дня случилась беда. В тот день Мирося с хлопками пошли за земляникой. Ее на светлых склонах к югу от поместья водилось видимо-невидимо. Солнышко припекало и над полянками витал сладкий ягодный запах. Мирослава работала, как все. Тонкие пальцы проворно шевелили листву, выбирая из зеленого ковра яркие красные бусинки. Но мелкая ягода рассыпалась по дну корзины и, казалось, сколько ее ни собирай, больше не становилось.

В какой-то момент Мирослава оставила корзину и спустилась чуть ниже по склону, где в низинке, в обложенной диким камнем криничке бился родник. Лес был знакомым, здесь они с братьями и Марысей играли детьми, сюда ходили по грибы и ягоды. Здесь с мамой собирали травы. Отец, конечно, предупреждал об осторожности, но Мирослава и не подозревала, что опасность настигнет ее именно здесь, в двух шагах от дома. Тем более, когда из-за каждого куста раздаются голоса хлопок. Девушки перекликивались, а то и пели, чтобы не терять друг друга.

Неожиданно чья-то грубая рука зажала Мирославе рот. Девушка как раз склонилась над криничкой, чтобы зачерпнуть воды, а разогнуться ей уже не дали. Мирося попыталась бороться, но кулачки только бились о добротный кожаный доспех, не причиняя нападавшему никакого вреда.

– Панно! – Услышала Мирося вскрик Наталки, одной из дворовых девушек Соколувский.  – Лю-у-у..

Что-то свиснуло в воздухе и крик оборвался, сменяясь страшным хрипом. Мирослава забилась еще сильнее, пытаясь хоть что-то рассмотреть, но нападавший прижал ее лицом к земле, и, сев сверху, изо всей силы надавил тяжелой ладонью на затылок.

– Быстрее! – Голос показался Мирославе смутно знакомым.  – Если успела всполошить…

– Красивая. Жалко. – Вопреки словам в голосе державшего жалости не слышалось, только равнодушие. – Надо было брать.

– Сам знаешь, двоих не увезти. Давай!

Нападник одной рукой безжалостно потянул Мирославу за волосы, другой рукой надавливая на скулы так, чтобы приоткрыть рот. Мирослава хотела закричать, но не успела. Горло обожгло горькой жидкостью с сильным травяным привкусом. Рот тут же захлопнули и друга рука, без перчатки, зажала нос. После короткой борьбы мерзкий отвар таки попал в горло.

Неизвестно, как должно было подействовать зелье, но ждать нападавшие не стали. Девушке накинули на голову мешок и, ловко связав руки и ноги, куда-то потащили. Последнее, что успела запомнить Мирослава сквозь тряску и ужас, как один из нападавших произнес привычные погребальные слова: «Упокой творец невинную душу…»

«Наталочка!!!» – Дернулась было Мирослава и обмякла, проваливаясь в тяжелый дурманный сон.

Ее куда-то несли, потом везли, но девушка почти чувствовала этого, только изредка постанывая, когда скачка становилась совсем уж тряской.

Одурманенная зельем, Мирослава не знала, что дома уже подняли тревогу. Кто-то что-то услышал и позвал подружку, чтобы узнать о причине шума. Не дозвавшись Наталю, одна из девушек вышла на полянку с криничкой и тут завертелось.

Лукашик ускакал в город, собирать подмогу. Там ударили в набат, а пока околичная шляхта седлала коней, Гжегош с пахолками попытался тропить след охотничьими собаками. Собаки след взяли, правда, ненадолго. Вскоре оказалось, что кто-то старательно отбил им нюх чемерицей. Но, по всему выходило, что разбойников было двое конных.

Также удалось выяснить, что двигались они в сторону каштелянского города. Но до него было добрых четыре-пять дней пути. Так что вполне могло оказаться, что похитители намеревались сменить направление потом или же просто не пытались обойти болото. Кроме того, в теле убитой девушки обнаружился нож хорошей пущанской работы. Но такой нож любой мог как купить по случаю в большом городе, так и забрать у предыдущей жертвы. Поэтому искать кузнеца было делом долгим и бесполезным.

Оставалось надеяться, что подоспевшая подмога оцепит эту часть леса. И тогда останется прочесать куст за кустом, овраг за оврагом. Также отряды вооруженной шляхты были высланы по всем крупных дорогам. Главное, успеть вовремя. Зачем бы панна Мирослава не понадобилась разбойникам, ничего хорошего ей при этом не светило.

– В Ятвежь гонца пошлите! – Напомнил пан Януш, седлая коня и принимая командование одним из поисковых отрядов.

– Зачем?  – Возмутился один из шляхтычей. – Без поган, что ли, не справимся?

– На свои земли они нас точно не пустят. – Осадил гордеца кто-то. – Зато свои земли они так прочешут, что ни одну гадюку под камнями не пропустят. Все ж помощь.

В Соколуве, тем временем, плакали и молились. Храмовник, прибывший утешить и поддержать пани Малгожату, убедился, что молиться и плакать женщины вполне могут без его помощи. Поэтому, извинившись, отправился в село, где готовились к похоронам убитой хлопки. «Ох, люди, люди!» – Ворчал добрый служитель на ходу, – «Когда ж вы успели настолько озвереть?!»

***
Мирослава очнулась под вечер. Точнее, под вечер ее привели в чувство, влив в рот какое-то очередное зелье и плеснув в лицо ледяной воды. Некоторое время девушка лежала, пытаясь понять, где она и что с ней. А потом повернулась на бок и зашлась в натужном кашле, закончившимся рвотой. Тело изо всех сил боролось, выплевывая из себя отраву.

То ли влитое зелье подействовало, то ли, наоборот, избавившись от отравы, стало легче, но Мирослава начала ощущать мир вокруг. Чьи-то руки, заботливо поддерживающие ее за плечи, отчетливый запах болота.

– Ну, проблевалась? На, держи. – Вопреки нарочито грубым словам, голос похитителя звучал почти заботливо. Утершись предложенным платом, Мирослава наконец-то нашла в себе силы поднять глаза на мужчин.

– Пан Адам?! – Ахнула она, узнав одного из них. Это оказался знакомый шляхтыч, который как-то прилюдно попенял пану Янушу за сомнительный, по его мнению, союз.  – Пан Кшиштоф? – Второй похититель тоже оказался знакомым.

Осознание происходящего накатило волной, и Мирося расплакалась, по-детски размазывая слезы кулачками. Некоторое время оба шляхтыча терпеливо ждали, когда она перестанет рыдать. Но Мирослава никак не успокаивалась. Она все плакала и плакала, мерно раскачиваясь на подстеленной попоне. Сквозь всхлипы слышалось только: «Наталко, Наталочко! Заче-ем?!»

Наконец-то тот, кого Мирослава назвала Кшиштофом, не выдержал и выплеснул на рыдающую девушку ведерко холодной воды. Всхлипы прекратились. И теперь Мирося только икала, время от времени шмыгая носом.

– Зачем ты так? – Укорил товарища пан Адам. – Простынет же. Сменной-то одежки мы не припасли.

– А мне какое дело? – Возмутился пан Кшиштоф. – Делать мне, что ли, нечего, каждой подстилке поганской сопли вытирать?!  Я тебе говорил, надо было сразу везти, пока не очухалась.

– Сразу бы мы только труп довезли. Сам знаешь, что дольше ее под зельем держать нельзя было. А мы и так греха на душу набрались.

– Ну да, ты еще хлопку пожалей! Сама виновата, не вовремя сунулась. Не лезла бы в панские дела, жила бы дальше.

– Зачем вам это все? – Первая здравая мысль наконец-то появилась в голове Мирославы. Такие дела не делаются просто так. Значит, зачем-то это им нужно. – Чего вы хотите? Выкупа?

В ответ на это пан Кшиштоф только презрительно фыркнул. Пан Адам покачал головой и пошел доставать из сумок свежую рубаху.

– На-ко, переоденься. А то и правда простынешь.

– И что тогда?  – Рубаху Мирсолава не взяла. Не хватало еще раздеваться на глазах у двух здоровых мужиков! Посреди леса. Это тебе не Борута, который берег ее честь даже тогда, когда она сама об этом не задумывалась.

– Заболеешь, дурочка. – Пан Адам продолжал удивлять терпением. – Ну, сама подумай, если бы ты нужна была нам мертвая, стали бы мы тебя сюда тащить? На месте убить было проще. Не надо было бы тут сейчас прятаться, пока твой Гжесьо собак по лесам гоняет.

Упоминание о брате всколыхнуло в груди волну надежды. Гжесь найдет ее! Они с отцом сумеют! Сейчас уже, наверное, всполошилась вся округа. Похитителям ни за что не уйти. Надо только подольше потянуть время.

– А живая я вам зачем?

– Для тебя же стараемся. – Пан Адам уселся поудобнее, словно приготовился долго уговаривать. – Вот смотри, что бы тебя ждало в твоей Ятвежи? Только погубление души. А так не только свою душу спасешь, но и всю родню. А если захочешь, то и хлопки той душеньку вымолишь. Если так подумать, девонька из-за тебя смерть приняла. Значит, смерть ее на тебе, тебе о ее душе и радеть.

– Что пан такое говорит!? – Вот теперь к Мирославе, кажется, окончательно вернулась способность соображать. – Пан со своим пособником убил Наталку, а говорит, что это я виновата. Может, пан еще скажет, что вас там вообще не было, а я сама себя украла? Нет уж, пане Адаме, пан – убийца, пану с этим и жить.

– И проживем. – Снова вмешался пан Кшиштоф. – Творец – он все видит. Одну хлопскую душу за одну шляхетскую он нам простит. А, может, и не за одну. Кто знает, кто еще дал бы себя яздвинским добром скусить?

– И что теперь со мной будет? – Мирослава все больше начинала подозревать, что разговаривает с двумя сумасшедшими. Не может, ну просто не может, нормальный шляхтыч так рассуждать.  – Что вы со мной сделаете?

– А ничего. Довезем до кляштора, а там пусть сестры с тобой мучаются. – Вздохнул пан Адам.

– До какого кляштора? – Не поняла Мирося.

– До обычного. – Снова сказал, как выплюнул, пан Кшиштоф. – Посидишь месяц-другой в подвале на хлебе и воде, сама и постриг примешь, и родителям письмецо отпишешь. Дескать, так и так, раскаиваюсь во всем, хочу грех замолить, шлите приданое святым сестрам.

– Так это все из-за приданого? – Блеснула мысль.  Но пан Кшиштоф только сплюнул.

– Тьфу! Вот же ж, дура! Одно слово, баба.

Пан Адам только снова укоризненно покачал головой и отошел, оставив вместе с рубашкой еще одну запасную попону. Больше с Мирославой никто не заговаривал. Шляхтычи тихо о чем-то совещались в сторонке. Костра не разжигали. Оглядевшись получше, Мирося заметила, что на морды коням были надеты торбы с овсом, чтобы не шумели. Значит, похитители все еще опасаются погони. Значит, далеко уйти они не успели.

Перекусили хлебом с копченным мясом. Как ни хотелось гордо плюнуть злодеям в лицо, Мирослава молча приняла свою долю. Так же, как и пару небольших луковок, предложенных ей паном Адамом. Говорить не хотелось. Да и не о чем было. Все уже все сказали.

К удивлению Мироси, руки-ноги ей никто не вязал. Похитители даже деликатно отвернулись, когда она, обмотавшись попоной, решилась-таки сменить мокрую рубаху. Теперь, когда она поняла, что нужна злодеям живой, нужно было беречься. Разболеться перед свадьбой совсем не хотелось. А в том, что свадьба будет, сомневаться не приходилось. Надо только дождаться помощи.

Поев и согревшись. Мирослава вспомнила, что у тела есть еще и другие надобности. Только что с этими надобностями делать под надзором двух мужчин, она не представляла. Наконец-то, потребность перевесила стыд и Мирося рискнула обратиться к пану Адаму, который, казалось, особой неприязни к ней не питал.

Пан Адам, задумавшись на миг, только махнул рукой в сторону ближайших кустов.

– Во-он там. Нам отсюда не видно, а сразу за кустами – вода. Только дурить не вздумай, по болоту вплавь все равно не убежишь. А тропинка под водой спрятана, ее знать надо.

Мирося отошла за кусты. Издали казавшиеся достаточно зелеными, вблизи они выглядели довольно чахло и, казалось, были видны напросвет. Помаявшись немного, девушка все же решилась присесть. Но не оголяясь совсем, а только подняв подол рубашки. Длинную широкую юбку она расправила вокруг себя колоколом, так что лишнее увидеть нельзя было, даже если постараться.

Сделав свои дела, Мирося не спешила возвращаться на свое место. При воспоминании о Боруте, вспомнилась так же янова ночь, которую они провели вместе. Вспомнилось и обещание, что без него она остается под присмотром. Осталось придумать, как дозваться эту странную мавку Сайну.

Лихорадочно обыскав себя, Мирослава пожалела, что не имеет привычки, подобно городским панночкам, таскать на себе все свое добро. Выскочила ненадолго в лес по ягоды, теперь и русалок одарить нечем. В прошлый –то раз Борута ее, можно сказать, сразу после службы забирал, во всем самом лучшем.

Сейчас же на Миросе не было ни монист, ни шелковых лент. Только знак Творца на шелковом шнурке да камешек-оберег, подаренный Борутой. Отдавать их не хотелось, поэтому Мирослава попробовала сначала с лентой из косы. Обычная, неяркая, но уж какая есть.

– Сайно! А, Сайно! – Тихонько позвала Мирося, пуская ленту по воде. – Прими мой подарок! Выйди, пожалуйста, поговорить надо.

Некоторое время не происходило ничего, потом из воды у ближайшего куста вынырнула русалка. Вид у Сайны был недовольный, скорее, даже разочарованный.

– Позвала, все-таки. – Проворчала она. – Додумалась.

– Ты прости, – по-своему истолковала Мирослава мавкино недовольство, – сейчас простой лентой зазываю, потом шелковыми отдарю. Ничего больше нет, прямо из лесу забрали, збуи эдакие.

– Так ты не своей волей с ними идешь? Не хочешь пущанскому богу послужить? – Продолжала допытываться мавка непонятно с чего.

– Не своей! – Миросе даже обидно стало. – Разве ж так Творцу служат? Из-под палки? Помоги мне, Сайночко, вырваться!

– Прыгай сюда, помогу. – Ответ последовал скорый и какой-то до странности обыденный. Мирося собралась уже последовать этому совету, но что-то не понравилось ей в мавкином взгляде. Передумав в последний момент, спросила.

– Ты меня через болото к вашим проведешь? По тропинке или по воде?

– Зачем куда-то идти? – Сайна равнодушно пожала плечами. – Прыгай. И збуи тебя больше не достанут.

–А Борута?

– А что Борута? – Сайна равнодушно пожала плечами. – У Боруты  – своя жизнь, у тебя – своя. Захочешь, выйдешь к нему лунной ночью, не захочешь – пошлешь подальше. Захочешь, к другому выйдешь. Да хоть бы и каждый день к разному.

– Ты что же, утопиться мне предлагаешь? – Помертвевшими губами прошептала Мирослава, стараясь как можно более незаметно отодвинуться подальше от воды. – Борута же говорил, ты поможешь.

– Так я и помогаю. – Сайна нахмурилась. – А как я помогаю, это уж мое дело. Если что, ты сама отказалась.

– Зачем ты так?  – Вместе с надеждой Мирославу как-то сразу оставили и силы. – Что я тебе сделала? Неужели и тебе мешает, что я Боруту люблю?

– Ты? – Голос Сайны продолжал оставаться равнодушным, но в глазах блеснул огонек ненависти. – Тебя послушать, так прямо хоть до раны прикладывай. А сама, как все пущанки, только и смотришь, где бы чего урвать.

– Да кто тебя так обидел-то? – Возмутилась Мирося. – Или ты всех по себе судишь?

– По себе? Конечно. Она тоже так сказала.

– Да кто она-то?

– А я почем знаю, как ее звали? – Сайна снова надела на лицо маску равнодушия. –  Приворожила она его. Да так приворожила, что за день до свадьбы к ней ушел. Нас родители сговорили, все честь честью, а он на честь родительскую наплевал, на любовь мою… А она посмеялась, говорит, по себе всех сужу.

– Так ты из-за этого? – Мирослава кивнула в сторону воды.

– Не твое дело! – Лицо Сайны на миг утратило свою холодную красоту. Руки сделались костлявыми, кривые когти потянулись в сторону Мироси.

– Сгинь-пропади, нечисть проклятая! – Закричала девушка, впопыхах рванув ворот рубахи. Знак Творца, надетый храмовником при имянаречении, качнулся на шнурке.

– Борутын оберег! – Ахнула Сайна, словно очнувшись от недоброго сна.

– Настолько ты, значит, ему дорога. Ну, если так…

– Настолько или нет, не твое дело. Сгинь!  – Что бы там ни выдумала мавка, веры ей уже не было.

Мирослава наконец-то сумела сделать шаг назад. Потом еще один. И, в конце концов, подобрав юбки выскочила из-за кустов. К ее удивлению, оба шляхтыча спали. Причем, выглядело это так, словно они сами хлебнули того зелья, которым перед этим попотчевали Миросю. Пан Адам склонился вниз в опасной близости от края воды, а пан Кшиштоф уснул прямо с торбой в руках. Что он хотел в ней найти, оставалось загадкой.

Оглядевшись, Мирослава некоторое время раздумывала, не пошарить ли в торбах, но не решилась. Кто знает, что это за странный сон сморил ее похитителей и как долго он продлится. Быть застаной врасплох не хотелось.

Еще раз осмотревшись, Мирослава осторожно приобняла пана Адама за плечи и потянула в сторону от воды. Пусть его. Какой-никакой, но он, по крайней мере, относился к ней по-доброму. Пусть как к неразумному дитяти, за которое надо думать и делать, но хоть без той слепой ненависти, которая так и билась в каждом слова и взгляде его товарища.

Ее опасения оправдались. Не успела Мирослава снова укутаться в свою попону, как над поляной раздалось возмущенное: «Адаме! Адаме, ты что, спишь!?».

– А?! – Дернулся пан Адам и упал-таки. К счастью, уже не в болото, а около. – Я не сплю. А вот ты, Ксшисю, чего шумишь?

– Где эта ведьма?!

– Какая ведьма? – Пан Адам оглянулся вокруг. По Миросе он лишь мазнул взглядом, не ожидая неприятностей. – Тебе привиделось, Кшисю. Приснул, видать, вот и привиделось. Нету  тут никаких ведьм.

– А кто на меня сон навел?! Не она, скажешь? – Пан Кшиштоф возмущенно показывал пальцем на Мирославу. – Ведьма, как есть!

– Окстись, Кшиштофе! – Пан Адам поднял палку, которую непонятно зачем держал в руках, и положил ее на руку товарища, слегка пригибая вниз. Пан Кшиштоф понял намек, опустив руку, но продолжал стоять посреди поляны, сверля Миросю взглядом.

– Уймись. – Снова повторил пан Адам. – Везде тебе ведьмы мерещатся. Совсем напугал панну. Она и без того страху натерпелась, но то по нужде. А так-то зачем зазря пугать?

– Ага, значит, как сон на добрых людей наводить, так ничего. А как отвечать…

– Да не спал я, не спал. – Терпеливо словно ребенку, объяснял пан Адам. – Задумался немного, всего-то делов. А если ты и правда заснул, так что тебе виноват? Чего к панне прицепился?

Давай лучше выбираться отсюда.

– Думаешь, дорога уже свободна? – Пан Кшиштоф сразу стал серьезным.

– Думаю, что рано или поздно до этого болота тоже доберутся. А ночью проскочить легче. Надо только отсюда выбраться. Ночью я за тобой по тропе идти не возьмусь.

Еще немного посовещавшись, мужчины посадили Мирославу на коня и велели держаться покрепче.

– Надежнее, конечно, было бы тебя к коню привязать, – посетовал пан Адам. – Но если скотина оступится… Так что лучше держись крепче и не заставляй меня жалеть о моей доброте.

«Сбегу!» – Решила для себя Мирослава, кивая пану Адаму в знак того, что все поняла. «Если надо, то и из-под пострига сбегу. Или после. Если отец с матерью принять побоятся, то Боруте на наш Храм уж точно наплевать». Так рассуждала Мирослава ровно до тех пор, пока пан Адам не двинулся вслед за приятелем, ведя коня в поводу.

Вот тут-то все мысли мигом вылетели у Мироси из головы. Осталась только одна: «Как хорошо, что сюда меня привезли в беспамятстве». Коням завязали глаза и они, приученные доверять хозяевам, осторожно ступали по скрытой водой тропе. Воды там оказалось неглубоко, коню чуть выше колена. И, видно, тропа была достаточно широкой, потому что пан Кшиштоф вел небольшой отряд уверенно. И, все равно, было очень страшно думать, что справа и слева от тропы простирается бездонная топь.

Выйдя на твердую землю, с облегчением вздохнули все. Даже пан Кшиштоф, несмотря на всю прежнюю уверенность, вытирал рукавом пот со лба.

– Ну, хвала Творцу! Выбрались.

Пан Адам, тем временем, ссадил Мирославу с коня и теперь деловито вязал ей руки.

– Не обижайся, девонька. Из топи мы выбрались, дальше двигаться надо быстро и тихо.

С этими словами он заткнул ей рот кляпом, снова закинул на коня и сам вскочил. Ехать было неудобно. Все время приходилось напрягать шею, чтобы кровь не приливала к голове. Волосы спутались и превратились в паклю. От травинок и прочего мусора, набившегося в них, было легче всего избавиться при помощи ножниц. Но Миросе сейчас было не до волос, выжить бы.

Му-у-у! Грозный рев разорвал тишину Пущи.

– Ах, ты ж… – Выругался пан Адам восхищенно.

– Откуда он тут взялся?! – В голосе пана Кшиштофа звучала досада. – А ну, пошел! Пошел!

Мирослава, которая уже порядком устала, снова напрягла мышцы, поднимая голову. Прямо на средине тропы стоял зубр. Могучий зверь стоял, перекрывая тропу поперек. Набычившись. Он смотрел прямо на людей. Король Пущи был явно недоволен появлением чужаков в своих владениях.

И уходить не собирался.

– Может, объехать его как-нибудь? – Спросил пан Адам с надеждой.

– Как?! – Пан Кшиштоф выругался грязно и затейливо, поминая зуброву родню до седьмого колена. Почему-то Мирославе показалось, что зверю не понравилось сказанное, так как зубр снова взревел несколько раз ударил землю копытом.

– Тише, Кшисю, – пан Адам старался сохранять спокойствие. – Видишь, нервничает. Как бы не кинулся. Так как насчет объехать?

– Буреломы кругом. – Пан Кшиштоф тоже постарался говорить спокойно, чтобы не дразнить зверя зря. – Верхом не проедем, только время потеряем. Проще подождать. Не век же он тут стоять будет.

– Умгу. – Пан Адам задумчиво подкрутил ус. – А Януш с Гжесем, тем временем, по следу, как по ниточке, найдут.

– Не найдут.  – Пан Кшиштоф дернул плечом. – В болоте наш след собаки потеряли. Опять же, я им нюх отбил, пару дней они – не помощники.

– Так не у одних Соколувских собаки водятся. А Августов и Дембова, насколько я знаю, от твоих земель – в заячий скок. Кстати, мы сейчас далеко от границы?

– Собирался ночью через дембовские леса проскочить. – Неохотно ответил пан Кшиштоф.

– Значит, близко.

Зубр, тем временем, и не собирался сходить с тропы. Наоборот, дав людям время подумать (так и хотелось сказать, одуматься), зубр развернулся и неспешно пошел на всадников.

Пан Кшиштоф попытался отпугнуть его шумом, но, похоже, только раззадорил зверя. Мирослава едва могла дышать от боли в ребрах. Висеть поперек взбудораженного коня – та еще радость. Видимо, это понял и пан Адам.

– Кшисю, он на коней идет!  – Он попытался перекричать конское ржание.  – Видать, из выживших подранков. Помнит, как его загоняли.

– Адамку! – Пану Кшиштофу, похоже, причины такой нелюбви зубра к коням были не интересны. – Мне плевать, что эта тупая скотина помнит! Эх, пся крев, рогатины на него нету!

Услышав про рогатину, огромный бык снова взревел. Одною рукою с трудом удерживая коня, пан Адам другой рукой ссадил Мирославу с седла.

– Прячься за кустами, быстро.  – И направил коня так, чтобы конским боком прикрывать отползающую с тропинки Миросю.

– Адаме! Держи! Сбежит же! – Возмутился его товарищ.

– Куда ей тут бежать, посреди леса?  – Резонно заметил пан Адам в ответ. – А так – оба с ней пропадем ни за грош. С ней поперек седла я не вывернусь.

Впрочем, не вывернулся и так. Мирослава от ужаса даже кричать не могла, горло словно удавкой перехватило. Свернувшись в клубочек у корней старого дуба, она тихо поскуливала, пытаясь прикрыть голову связанными руками. Но это не помогло ей не слышать происходящего.

Когда рев, стоны, ржание и прочие звуки боя стихли, Мирослава так и осталась лежать, боясь открыть глаза. То, что зубр умудрился сильно покалечить кого-то из нападающих, было ясно. Оставалось только дождаться и узнать точно, кого. И что будет дальше.

Но, вместо ожидаемого звука шагов, сзади раздался топот копыт.

– У-у-у-у… – Тоненько, на одной ноте снова заскулила Мирося. Однако, вместо тяжелого удара ее плеча коснулось влажное дыхание. Зубр осторожно обнюхал обмирающую от страха девушку, словно проверяя на повреждения. А потом снова легонько ткнул мордой в плечо, дескать, хватит лежать, вставай.

Мирослава открыла глаза и снова зажмурилась. Зубр всей своей огромной тушей нависал над ней, свесив морду почти к самому лицу. Ответом на такую явную трусость было насмешливое фырканье.

– Хорошо тебе смеяться, – шепотом пожаловалась Мирослава, непонятно почему решив, что зверь ее поймет. – Ты сам вон какой большой и сильный.

Зубр снова отошел на пару шагов и фыркнул, мотнув головой. Казалось, еще миг, и он заговорит человеческим голосом: «Ну же, вставай!». И Мирося встала. Потому что сколько ни лежи, вставать все равно придется. Падать со связанными руками в корни дерева оказалось значительно легче, чем вставать. Но зубр не торопил, словно осознавая, что этой странной человечке нужно немного времени, чтобы привыкнув.

Наконец-то Мирося справилась и, пошатываясь, двинулась в сторону тропинки.

Однако, зверь вновь осторожно переступил с ноги на ногу, ненавязчиво так загораживая дорогу.

– Мне нельзя туда, да? – Догадалась Мирося, которой казалось, что каждое ее слово хозяин Пущи понимает не хуже человека. – Ты их сильно потоптал? А если там помощь нужна?

Зубр сперва набычился, грозно замычав, а потом фыркнул, словно посмеиваясь.

– Говоришь, не нужна? – Мирося ахнула. Мертвяков ей видеть доводилось, но чтобы вот так, из-за нее. От всего пережитого девушку начало бить мелкой дрожью. Но зубр не дал ей времени на лишние переживания. Он опустился на колени и замычал-позвал, пристально глядя на доверенную ему человечку.

– Я должна залезть сверху? – Мирослава осторожно подошла к зверю.  – А не свалюсь?

Снова фырканье в ответ.

– Ну да, хороша я. – Вздохнула девушка, сообразив, что все это время разговаривает с лесным зверем. – Я б тебя еще про здоровье пани зубрвой начала допытываться, про деток…

В ответ зубр промычал тихонько и так довольно, что Мирося невольно улыбнулась.

– Что, все благополучны, говоришь? Ну и хвала Творцу. Ладно, выводи, мой хороший. Только осторожно, как бы тебя охотничьи собаки не порвали. Их-то сейчас, наверное, полон лес.

Забраться на огромного зубра человеку Миросиного роста оказалось непросто. А если вспомнить, что проделать ей это пришлось со связанными руками… Зубр всю ее возню выдержал спокойно, только мычал тихонько, когда Мирося очень уж сильно где-то тянула за шерсть. Наконец-то, все получилось. И обессиленная девушка, буквально, упала на гриву зубра.

– Все. Теперь вези, куда хочешь. Сил моих больше нет!

Сил действительно не было. Ни на то, чтобы усесться поудобнее, ни на то, чтобы поправить задравшуюся юбку. Ни даже на то, чтобы обернуться в сторону поляны, которую зубр старательно обходил подлеском. Их хватило только на то, чтобы поглубже зарыться лицом в густую шерсть загривка. Шерсть щекотала нос и сильно пахла диким зверем. Зато хоть немного защищала от хлещущих по бокам веток.

Сначала Мирося изо всех сил цеплялась за зверя, а потом чуть успокоилась. Ехать на зубре оказалось ненамного сложнее, чем на коне. И уж точно удобнее, чем когда тебя везут переброшенной через седло. Измученной девушке показалось, что она только на минуточку позволила себе закрыть глаза. А очнулась она от звуков человеческого голоса. И этот голос тоже показался ей смутно знакомым.

– Здравствуй, дедушко! Спасибо, что помог!

С трудом открыв глаза, Мирослава столкнулась взглядом со стоящим рядом Небром Зубровичем. Ядзвин ласково чесал зубра по загривку, а тот стоял спокойно, словно ручной телок. Мирося попыталась сесть, чтобы хоть как-то привести себя в порядок, но сил не хватило.

Увидев, что она шевельнулась, Зубрович оставил зверя и осторожно снял девушку со спины лесного хозяина. Усадив Миросю на траву, Зубрович легко разрезал путы на руках и накинул ей на плечи теплую свиту.

– Как ты? – Спросил он, внимательно разглядывая невесту друга. Потянулся к волосам, слегка пригладив, выжидая, не шарахнется ли Мирослава от чужого прикосновения. Не шарахнулась. Наоборот, облегченно прикрыла глаза, выдыхая.

– Жива.

– Ну, тогда пойдем, что ли. Бабка Мина уже заждалась. Это знахарка наша, присмотрит за тобой пока. – Пояснил Зубрович на всякий случай.

– За отцом пошлите, – попросила Мирося. – Мне домой надо.

– Пошлем. – Пообещал Зубрович. – Но сперва отведу тебя к бабке Мине. Там поговорим.

Зубр, решив видимо, что дальше люди разберутся без него, протяжно промычал и неспешно пошел в сторону леса.

– Спасибо! – Спохватившись, крикнула вслед Мирося. Ответом ей было очередное мычание.

– Он и правда твой дед? – Спросила она, глядя на Зубровича так, словно видела его впервые.

– Ну, дед – не дед… Скорее, дед моего деда. Или его деда… Не зря же дед мой был Зубровичем, а отца Зубром звали.

– Понятно. – Вздохнула Мирося. – Хороший у тебя родич. Умный.

– А то!

– Ой! – вспомнила Мирослава. – Там же твой родич того, пана Адама и пана Кшиштофа потоптал. Ну, наверное, потоптал. Он меня не подпустил посмотреть. Может, там помощь нужна?!

– Я скажу ребятам. Без нас разберутся. – Последовал короткий ответ. Судя по тому, как поморщился Небр Зубрович при этой просьбе, «разбираться» собирались вовсе не для того, чтобы кому-то помочь. Мирося только покачала головой, но поняла, что больше ничего не добьется и смирилась. В сущности, ничего другого ей и не оставалось.

Бабка Мина – очень старая женщина с по-детски чистыми глазами встретила Мирославу, словно родную. Ласково обняв гостью за плечи, она махнула Зубровичу рукой, показывая, что он может идти.

– Пойдем, деточка, пойдем. У меня уже и банька протоплена.

– А как вы узнали, что я тут окажусь? – Даже несмотря на тревоги и усталость Миросе стало интересно. Не мог же, в самом деле, Зубр предупредить пра-правнука?

– А чего там узнавать? – Знахарка пожала плечами. – Раз наши тебя искать взялись, значит, найдут. Может, и ваши нашли бы, да как бы поздно не было. А тут уж кто первым подсуетился, того и слава.

Баня у знахарки была маленькая, чтоб не сказать крохотная. Бабка Мина, охая и причитая, начала раздевать Мирославу. Да девушка и сама видела, что и рубашка, и юбка, и корсет – все безнадежно испорчено после скитаний по лесам и болотам.

Оставалось надеяться, что добрые хозяева найдут для гостьи запасную рубашку.

Сколько знахарка отмывала ее, разминала, намазывая синяки какой-то остро пахнущей мазью, парила в баньке и снова отмывала, Мирослава сказать не могла. Короткого забытья на спине зубра ей не хватило, чтобы отдохнуть после всех волнений. И сейчас она двигалась, словно в полусне, подчиняясь ласковым уговорам бабки Мины.

После бани, когда тело совсем уже отказывалось слушаться, знахарка заботливо натянула на Мирославу мягкую рубаху, пахнущую травами и помогла дойти до лежанки.

– Поспи, деточка. Завтра тоже будет день.

– Отцу надо передать… – Пробормотала Мирослава, уже проваливаясь в сон.

– Передадут, красавица, передадут. Сказал же Небрушек, что передаст. А уж ему верить можешь, он – парень солидный, зря не обнадежит…

Наконец-то девушка уснула, а знахарка осталась сидеть у ее постели. Потом, убедившись, что спит Мирося крепко, бабка Мина достала из кошеля на поясе костяной гребешок с вырезанными на нем обережными знаками. Осторожно, прядь за прядью, начала она вычесывать девушке волосы, напевно что-то приговаривая.

– Спи, голубко, – закончив работу, старушка встала и погладила спящую Мирославу по голове. – Недобрые мысли я вычесала, сладкие сны тебе будут сниться сегодня ночью.

Проснулась Мирослава уже когда солнце было высоко. Это легко можно было определить по тому как падали на одеяло солнечные лучи, пробивающиеся в комнату сквозь небольшое окошко. Некоторое время девушка просто лежала, прислушиваясь к себе.

Все тело ныло, как, наверное, ноет оно после очень тяжелой работы. На самом деле, совсем уж непосильной работы Соклоувны не знали, но после целого дня в лесу в ягодный сезон наутро ныло похоже. В голове было пусто. Словно кто-то старательно подмел там метлой. Нет, Мирослава помнила все, что произошло с ней с позавчерашнего дня, но виделись ей эти картины нечетко, словно подсматривает она в окно сквозь тонкий серпанок.

– Тата! Мама! – Воспоминания о родных заставили девушку прямо-таки подскочить на постели. Они же там, наверное, с ума сходят от горя! Послали ли гонца? Наверное, еще нет, раз ее оставили тут отсыпаться. Ведь знай отец, что она здесь, стрелой примчался бы, не посмотрел, ночь или день.

Хочешь – не хочешь, а вставать было надо. Одеваться, благодарить хозяев и собираться домой. Все-таки, до свадьбы она все еще Соколувна, а не Борутина. Пора и честь знать.

Первое, чему удивилась Мирослава, это своим косам. Да, она помнила, что вчера старая знахарка мыла их какими-то отварами и ворча и ругаясь долго выбирала репьи. Так долго, что Мирослава почти заснула там, в бане. Но когда сейчас она, жалея, что под рукой нет гребня, попыталась хоть пальцами расчесать волосы, оказалось, что они шелком текут сквозь пальцы.

– Интересно, что за травки такие у этой бабки? – Пробормотала сама себе Мирося. – Надо спросить, не поделится ли?

– Отчего же не поделиться? Поделюсь, конечно. – Знахарка вошла в комнатушку, держа в охапке ворох одежды. – Вот, примерь-ка. Крохотная ты такая, не у всякой и рубашка такого размера найдется. Собрала, что поменьше. Вставай, красавица, одевать тебя будем.

– Это не я – крохотная. – Смутилась Мирослава. – Это у вас тут все, как на подбор. Хотя, да Вы и  сами не намного больше

– Ну так! – Снова рассмеялась знахарка.  – А на меня, деточка, не смотри. Это я от старости уже усохла. Опять же, мне-то прихорашиваться уже не к кому. А тебе – Сколомендовой сыновой – в старческих обносках на люди выходить не пристало.

И старушка проворно сгрузила принесенное в ногах кровати, на ходу принимаясь разбирать.

– Та-ак, эта велика будет. Эта, наоборот, мала. Хм, как она так ухитрилась? Совсем детскую отдала, что ли? Я дочкину просила, но не с младенческого ж плеча… О, – наконец-то остановила она выбор на одной из сорочек. – Вот эта должна подойти.

Вскоре Мирославу уже обрядили в новую, красиво расшитую по горловине и рукавам рубаху, простую шерстяную юбку и что-то вроде такой же свитки. Сделано все было просто, но мастерски.

– Вот и ладно! – Бабка Мина довольно оглядела свою подопечную. – Красавица, хоть сейчас замуж отдавай! Пойдем, старейшина давно ждет. Поговорить вам надо.

Мирося понятливо кивнула. То, что подобное происшествие не оставят просто так, было понятно с самого начала. Да, собственно, на это и была вся надежда. И она была очень благодарна, что с расспросами старейшина решил подождать, дав ей время выспаться всласть. Мог бы и сразу после бани позвать. Впрочем, Мирося вспомнила себя и слегка усмехнулась, после бани толку от нее было бы немного. Вот только жаль, что ядзвины так и не дали ей возможности посоветоваться с отцом. Вдруг, не все из произошедшего можно рассказывать всем?

Дорога к дому старейшины заняла совсем немного времени. Но, тем не менее, Мирося уже успела так себя накрутить, что даже не огляделась вокруг. Наверное, в другое время ей было бы интересно, как тут в Ятвеже все устроено. Но сейчас Мирося могла думать только о том, чем закончится вся эта история в лесу.

Так увлекшись своими думами, Мирослава даже не обратила внимание на стоящих у коновязи коней. Кони как кони, чего их разглядывать. Возможно, именно потому она так удивилась, увидев за столом отца. Постаревший за эти пару дней лет на десять, пан Януш сидел за столом и о чем-то совещался со Сколомендом.

– Та-ату! – Забыв обо всем, даже о вежливости, Мирося бросилась к отцу. Опустилась прямо на пол возле лавки, маленькой девочкой спрятала лицо в полах отцовской свитки.

– Тату! Таточку! … – Взахлеб повторяла она, целуя мозолистую отцовскую руку.

– Ну, тихо, тихо, ясочко моя. – Расчувствовавшийся пан Януш гладил дочь по льняным волосам, а сам изо всех сил сдерживался, чтобы не шмыгнуть носом. – Все хорошо. Спасибо свату с его ребятами, быстрее нас подсуетились.

– Мои люди говорят,  – пряча улыбку в усы, отозвался Сколоменд, – что паньский сын тоже вышел на след.

– Вышел-то вышел, – не согласился пан Януш. – только пана ребята уже и Миросю спасли. И след тот проверили…  – Пан Соколувский сделал многозначительную паузу, а потом довил намного тише. – И лишние следы затоптали. Так не расскажет ли пан Сколоменд, по-свойски, что там такого было, что мой Гжегош никак видеть не должен был?

– Разве в пане Гжегоше дело? – Сколоменд задумчиво покрутил ус, видно, решая, насколько раскрывать карты. Мирослава внимательно смотрела на него, чувствуя себя между двух огней.

С одной стороны, вскоре ей предстоит войти в род Сколоменда. И вряд ли он обрадуется, если она сейчас начнет болтать лишнего. Ведь не зря же его люди старательно затаптывали зубровы (а какие следы там еще можно было прятать?) следы. Но это все – с одной стороны. А с другой – как солгать родному отцу? Сколоменд же, тем временем, продолжил.

– Не в пане Гжегоше дело. Не стали бы мои хлопцы перед братом таиться, незачем. Только мало ли кто на те следы наткнуться мог? Не один пан Гжегош в пуще следы читать обучен.

– И то правда. – Взгляд пана Януша стал острым. Момент прошел, старый шляхтыч собрал чувства в кулак и теперь был готов к любым, даже самым неприятным новостям.

Сколоменд ласково кивнул Миросе.

– Ну, дочка, тебе первой начинать. А что от нас – я потом добавлю.

Осторожно, словно ступая по тонкому льду, Мирося начала свой рассказ. О том, как отошла от девчат, и о том, как возле кринички ее поджидали. И о том, что Наталка ценой своей жизни пыталась спасти панну. Когда Мирослава дошла до того момента, когда она узнала своих похитителей, пан Януш отчетливо скрипнул зубами. Старейшина Сколоменд только сочувственно кивнул. Хотя он и не знал еще всей предыстории, о том, что невесту его сына воровали именно пущане, ему уже доложили.

На рассказе об острове Мирося запнулась. Впервые за все время она пожалела, что старейшина дождался пана Януша и не расспросил Мирославу наедине. Как рассказать отцу про Сайну, про Зубра, чтобы не услышать в ответ: «Совсем рехнулась, дивчино?».

Так ничего и не придумав, про Сайну Мирослава не обмолвилась и словом. Пусть ей! О коварстве дальней родички она лучше расскажет Боруте, чтобы знал, что не на всех помощников полагаться можно. Рассказ про Зубра тоже получился довольно скомканным. О своих догадках Мирослава решила осторожно промолчать, рассказав только о том, что похитителей потоптал зубр. А потом ее нашел Небр Зубрович – один из друзей Боруты, посланных Сколомендом на ее поиски.

Мужчины смотрели, как Мирослава краснея и бледнея излагает свою историю и качали головами. Сколоменд – одобрительно, пан Януш – недоверчиво. Как бы то ни было, пан Соколувский еще не выжил из ума и прекрасно видел, что дочь если и не врет, то умалчивает, примерно, половину.

– Ладно, дочка,  – сказал пан Януш, когда Мирослава закончила. А потом крякнул и, словно в омут головой, спросил. – А теперь рассказывай, о чем тебе велели молчать.

Мирослава беспомощно посмотрела на отца, потом на Сколоменда. Старейшина, в свою очередь, смотрел, как потупилась девушка, снова начав теребить кончик косы.

– Да чего уж там, рассказывай.  – Тепло улыбнулся он. – Пан Януш нам не враг. Да и я охотно послушаю. Что бы там не думал уважаемый сосед, нам вчера поговорить так и не удалось.

Облегченно вздохнув, Мирослава скороговоркой выдала все остальное.

– Вот оно как? – Пан Януш почесал затылок. – Даже и не знаю, что сказать, Миросю. В одном ты права, такое абы-кому не рассказывают. Так что молчишь, и молчи. Даже Гжесю лишнего не рассказывай. Что можно, я сам расскажу.

– Я бы советовал, сват,  – задумчиво добавил Сколоменд, – вообще ничего не рассказывать.

Ясно же, что среди ваших нет единства. Кому-то мы – бельмо в глазу. А кому-то, может, и орденские песиголовцы милее вашего короля. Не стоит дразнить собак. Разбойники завелись в лесах. Дело обычное.

– Оно-то да. – Пан Януш задумался. – А потом паньские хлопчики искали нашу Миросю и наткнулись на логово. Логово, само собой, разорили. Злодеев побили, не жалеть же их, в самом деле…

Только вот, куда пан Адам и пан Кшиштоф подевались? Их же, наверное, уже дома кинулись.

– Ну, вряд ли они дома рассказали, что едут шляхетную паненку воровать.  А двое шляхтычей против банды разбойников… Напали из засады, побили… Тела спрятали. Прикопали где или в болоте утопили.

Сколоменд развел руками, всем своим видом показывая полное неведение. Дескать, с нас какой спрос? Разбойники, они такие.

– Главное, чтобы панночка Мирося помалкивала и лишнего не рассказывала. А лучше, чтобы до свадьбы вообще с чужими не говорила.

– Это можно. – Пан Януш задумался. – Жена присмотрит. Эх, ну что за дураки! Кшиштофу что, который год уже вдовел. А вот адамову бабу жалко. Останется ведь ни с чем: ни вдова, ни жена. Раз его не нашли, ни поместьем распорядиться, ни нового мужа приветить. А даже Мирося говорит, дурень был, но не собака.

Сколоменд на миг задумался. Было видно, что старейшина серьезно просчитывает разные ходы.

– Думаю, мы с паном соседом сами дальше поговорим. – Сказал он наконец-то. – А панну Мирославу пока бабка Мина покормит. А кто как бы не отощала невеста до свадьбы.

Пан Соклоувский посмотрел на соседа и кивнул. Мирося так поняла, что мужчины хотят поговорить без свидетелей. Было интересно знать, что они там еще придумают. Но не сказать, чтобы без этого знания она жить не могла. Вежливо поклонившись, Мирося вышла из комнаты. Надо полагать, долго по поселению бродить не придется.

Так и получилось. Знахарка Мина ждала ее сразу за порогом.

– Наговорилась, ясочко? Пойдем, у меня уж все готово. А старейшины пусть беседуют, пусть. Такое их, старейшинское, дело, беседы вести. И мы побеседуем: они о своем, а мы – о своем.

Чего Мирослава не знала, стоило ей выйти, как Сколоменд встал и, заметно прихрамывая прошел к сундуку в углу. Достав небольшой мешочек, он высыпал его содержимое перед паном Янушем.

– Вот. – Стоило Мирославе выйти, как заботливый отец уступил место строгому старейшине. Суровому и немногословному. – Пусть пан сам выберет, что лучше всего послужит доказательством смерти. Для вдовы и для служителей вашего бога. То, что тел не найдут никогда, пан уже, думаю, понял. А это наши с мертвых разбойников собрали.

Пан Януш осенил себя знаком Творца, не задавая лишних вопросов. Потом осторожно, словно боясь лишний раз прикоснуться, расшевелил пальцами небольшую горку монет, украшений и оберегов.

– Вот это. – Пан Януш осторожно вытянул знак Творца на кожаном шнурке. – Это было Адамовым. Его все узнают.

– Значит, это пану отдали наши хлопцы, когда он увидел знакомую вещь среди разбойничьей добычи – Постановил Сколоменд. И пусть пан за дочкой присмотрит. Не умеет панночка врать, не умеет.

– Ну, так не учили. Кто ж знал. – пан Януш развел руками.  – Так я забираю дочку?

– А не хочет ее пан у нас оставить? А Борута вернется, сразу и свадьбу сыграем.

– Нет. – Пан Януш решительно мотнул головой.  – И так разговоров не оберешься. А если Мирося тут останется, ей потом к нашим вообще хода нет.

Нет, пане Сколоменд, дочку я вам отдаю, чтобы между родами нашими дружба была и приязнь, а не чтобы отдать и забыть.

– Будь по-вашему. – Не стал спорить Сколоменд.

Глава десятая: Встреча

После возвращения от ядзвинов, жизнь Мирославы стала совсем невеселой. Словно сестра-законница, которой она чуть не стала, сидела она целыми днями в светлице. Напуганные родители не выпускали ее не то что за ворота поместья, а даже из дому.

Лишь изредка, когда в поместье приезжали очередные соседи, Мирославе дозволялось спуститься к гостям. И то, говорили за нее, в основном, пан Януш да пани Малгожата, дружно отбивая досужие расспросы: «Натерпелось дитё страху, еле себя помнит. Ну, чего дальше-то пытать? Все ж уже рассказано триста раз». Миросе оставалось только сидеть и кивать, а соседям – ахать и охать, жалея.

Тем более, обижаться соседям было не на что. Пивом пан Януш в благодарность за помощь проставлялся щедро. Шляхтычи пили, закусывали и рассуждали, как оно бывает. Пан Кшиштоф, большой любитель совать нос в соседские дела в поисках непорядка, оказывается, у себя в лесах разбойников проглядел. А пан Адам, добрая душа, побоялся свояка одного в пилигримку отпускать, да так с ним и сгинул.

– Вот ведь, – задумчиво качал головой один из гостей постарше, – Кшисю наши ядзвины всю жизнь поперек горла стояли, а голову сложить довелось от пришлых збуев.

В том, что разбойники были из пришлых, не сомневался никто. Хотя ни тел, ни одежд разбойников ядзвины честной громаде не представили. Все равно, никто не сомневался: будь у Сколоменда хоть малейшие доказательства против местных, он не преминул бы об этом напомнить. А раз молчит, значит, не из-за чего ссориться.

Опять же, кроме панов Кшиштофа да Адама, в округе за последнее время пропал только один хлоп. Да и тот, говорят, совсем негодящий был. На разбойничью ватагу совсем не тянул.

– Да-а,  – согласно тянул пан Януш, подливая гостю.  – Пан князь с паном каштеляном, дай Творец им всяческих милостей, за порядок на землях взялись нешуточно. Так что ничего странного, что разбойный люд потянулся на окраины. Хоть при больших городах похлебка с добычи и жирнее, зато на окраинах шкура на …  – тут пан Соколувский осекся, поглядывая на жену, – … на спине целее.

Соседок, сопровождавших мужей, интересовало, понятно, совсем другое.

– Так что, пани Малгожато? – Допытывалась пани Юдыта, известная всей округе язва. – Что ядзвин-то ваш сказал, когда панну Мирославу через три дня только нашли?

– Так, не было его дома, ничего и не сказал. – Степенно отвечала пани Малгожата. – Услал пан Сколоменд сына куда-то, говорит, по торговым делам. Оно и понятно, это у пани хозяйство небольшое, одному сыну толком делать нечего. А у пана Сколоменда все к делу пристроены, от мала до велика…

А самому пану Сколоменду сплетни бабские выслушивать недосуг. Так что он-то как раз ничего и не сказал, окромя того, что следить за своими землями лучше надо.

И все же, соседские подначки не прошли даром. Это Мирося поняла, когда на следующий день мать, не выдержав, отложила за ужином ложку и спросила мужа.

– Яночку, так что там ядзвины эти, прости их творец, себе думают? Вся округа бродит, как пивная закваска, а они и в ус не дуют.

– Малгосю, – Пан Януш удивленно поднял брови, глядя на жену, – чего ты? Ну какая тебе свадьба, когда жених в отъезде? Да и вообще, дурное это дело, со свадьбой спешить.

Пани Малгожата только молча вздохнула. Оно, конечно, понятно, что без жениха никакой свадьбы ты не сыграешь. А все ж не в добрый час выслал Сколоменд сына в дорогу. Наверное, пани Малгожате было бы проще отбиваться от сплетниц, знай она правду. Или, хотя бы, полправды.

Но даже полуправду рассказывать жене пан Януш не решился. Он и старшему сыну рассказал не все. Только то, что украли Миросю свои, от кого не ждали. Что хотели силой закрыть в кляшторе, чтоб ядзвинам не досталась. А еще, что побили ядзвины похитителей, не спрашивая ни имени, ни рода. Кто и зачем – это уже позже узнали, когда разбираться стали.

– Вот уж от кого такой подлости не ожидал, так это от пана Адама. – Нахмурился Гжегош, выслушав отца.  – Ладно еще пан Кшиштоф, тот, сколько его помню, всегда странным был. Я было думал, что он после смерти жены совсем в кляштор уйдет. Но нет, остался зачем-то.

– Да, в общем, ясно зачем. – Пан Януш пожал плечами. – Род шляхетский, старинный. Положено после себя наследника оставлять.

– Ну, и оставил. – Проворчал Гжесь. Его отец только развел руками. Действительно, поневоле усмотришь волю Творца в том, что не осталось у Кшиштофа ни вдовы, ни наследника. Только кого теперь пан князь на бесхозное хозяйство пришлет? Не вышло бы хуже. Пан Кшиштоф дурной был, да свой.

Так что помалкивать Мирославе приходилось не только при чужих, но и при своих тоже. Необычная молчаливость вечной непоседы Мироськи не могла не встревожить мать. Улучив момент, когда нянька была занята укачиванием младенца и женщины хозяйской семьи остались в светлице одни, пани Малгожата осторожно начала расспросы.

– Миросенько, а как ты себя чувствуешь? Не болит ли чего? Может, бабку-знахарку позвать?

– Зачем? – Не поняла Мирослава, выныривая откуда-то из своих мыслей.

– Ну, мало ли. – Пани Малгожата замялась. – Все-таки, до свадьбы еще Творец знает сколько ждать, как бы не вышло чего. А бабка травок каких заварит… чтобы спалось лучше. Ты как из того лесу вернулась, словно подменили тебя. А что было – не говоришь. Что мне думать остается?

–  А что было? – Мирося подняла на мать внимательный взгляд. – Вы бы, мамо, лучше отца слушали, а не сплетни пани Юдыты.

– Да ты… Ах, ты… – Задохнулась от возмущения пани Малгожата. – Да как ты с матерью разговариваешь, поганка ты этакая?!

– Ну, поганка так поганка. – Мирослава равнодушно пожала плечами. – За поганина родители просватали, вот и поганка.

Пани Малгожата даже задохнулась от такой дерзости, а Зося, не выдержав, высказалась.

– Ты, Мирославо, вместо того, чтобы матери дерзить, задумалась бы. Как ни крути, сама виновата. Вела бы себя, как положено панне, не ходила бы теперь по тебе дурная слава. А то носишься по лесам да болотам со своим ядзвином, словно и впрямь поганка какая.

– Тебя спросить забыла. – Милослава в сердцах бросила шитье и встала с лавки. – Ты со сватовства только и делаешь, что меня поганами попрекаешь. А, между тем, меня за Боруту сватая, отец между орденцами и Соколувом заслон поставил. Твою, между прочим, дупу мною заслонил. А ты, если ума не хватает самой подумать, слушай Гжеся и тата, и рот лишний раз не открывай.

– Мирославо! – Снова возмутилась пани Малгожата.

– Мамо! Ну что сразу: «Мирослава!». Сосватали за Гжеся дурищу, только и того, что с дому Дембовских. Зоська только и умеет, что слезы-сопли вытирать да молиться, словно законница, а Мирослава виновата.

– Да ты… Да ты… – Зося даже привстала, получив от младшей родственницы такой отпор. Раньше они, бывало, ссорились с девчатами, но даже острая на язык Марыська не позволяла себе такого. – Вот откажется от тебя твой ядзвин, будешь под забором побираться! Я в свой дом дзивку не пущу!

– Зося! А ну, помолчи. – Теперь уже встала пани Малгожата.

Времени, потраченного дочками на склоку ей хватило, чтобы взять себя в руки. И сейчас она отложила шитье и стала посреди комнаты, грозно уперев руки в бока.

– Ты, Мирослава, уйди с глаз моих в свой покой, пока я хворостину не взяла! Может, скоро и быть тебе за ядзвином, но пока моя в тебе воля, родительская.

Дождавшись, пока дочь выйдет из светелки, пани Малгожата повернулась к невестке. Та уже тоже поняла, что в сердцах сболтнула лишнего, и теперь сидела, скромно потупившись.

– Ты, невестушка дорогая, – начала пани Малгожата обманчиво ласковым голосом, – глазки-то долу не опускай. Перед Гжесем нашим будешь из себя святую мученицу изображать, да смотри, не перестарайся. А лучше скажи мне, Зосенько, с каких это пор ты чужим добром, как своим, распоряжаться начала? Как ни крути, мы с паном Янушем живы пока что. И помирать, хвала Творцу, не собираемся.

– Простите, мамо! – Зося смущенно затеребила фартук. – Не подумавши сказала.

– Бывает, – пани Малгожата покивала головой, словно сочувствуя невестке. – Когда не думаешь, что говоришь, случается, что и говоришь, что думаешь. Ну да ничего, ум – дело наживное.

– Так я пойду, мамо? – Зося удивленно подняла глаза на свекровь. Она знала, что пани Малгожата может управлять хозяйством железной рукой. Но до сих пор больше попадало Марыле с Мирославой. И, тем не менее, было странно, что эта ссора так просто сойдет ей с рук.

Зося уже и сама досадовала, что позволила втянуть себя в эту глупую перепалку. Чего, казалось бы, стоило подождать, пока эта поганка Мироська выберется из дома вместе со своим тряпьем-приданым?! И зажила бы Зося спокойно, чинно, как и подобает порядочной шляхтынке. Но не сдержалась. Выплеснула все, что копилось в ее душе с самой свадьбы. Хотя задевала ее обычно Марыля, именно Мирославу невзлюбила Зося с самых своих первых дней в Соколуве.

Невзлюбила за легкий нрав, за непоседливый характер, за ту вольность, которой у нее, Зоси, нет и никогда не было. Казалось, Мироське можно все: можно сбегать перед самым рассветом, чтобы порыбачить с братьями; уходить с холопками в леса по малину и ягоды, танцевать хороводы, собирать травы, купаться тайком в лесных озерах…

Казалось, после сватовства, да еще такого, присмиреет панна Мирослава, пригаснет немного. Но нет, наоборот, ухитрившись как-то поладить со своим поганским женихом, Мирося только набралась еще больше гонору. И даже сейчас, после того, что случилось, вернулась она в родительский дом не беспомощной жертвой, а прямо-таки победительницей. Словно в том, что ядзвины побили разбойников, есть и ее, Мироськина, заслуга.

Поймет ли это пани Малгожата? Или разглядит в подобных откровениях очередной укор, что она, Зося, недовольна тем, как в семье мужа воспитывают дочерей? А пани Малгожата молчала, продолжая все так же внимательно разглядывать невестку.

– Так я пойду? – Снова повторила Зося, надеясь, что сейчас она уйдет, а рано или поздно другие хлопоты заслонят этот день. И все забудется.

– Иди, Зосенько. Иди. Зайдешь к отцу, скажи, я просила послать с тобой пару пахолков. Дождись их и сходите на дальнюю запруду. Там бабы как раз лен мочат, присмотри, чтобы все путем шло. На обратной дороге зайдешь в маслобойку, проверь, чтобы там порядок был. Каждый круг проверь, а то хотела я масло в город на ярмарку отправить, нельзя перед торговцами опозориться.

Да, – пани Малгожата сделала вид, что чуть не забыла. – я вчера велела на пригорке, что в сторону леса ведет, полотно стелить на отбелку. Посмотри, удачно ли получается.

Зося только покорно кивнула, хотя поняла уже, что свекровь специально повесила на нее всю работу, которую только смогла придумать. Но деваться было некуда. И так уже сегодня наворотила дел.  

Вечером пани Малгожата не выпустила Мирославу к ужину. Сказала, будет сидеть в покоях, пока не поумнеет (или пока замуж не выйдет, но тогда пусть уже у мужа голова болит). Пан Януш выслушал отчет о женской склоке, покачал головой и проворчал: «Ох, бабы, бабы! И что вам спокойно не сидится-то?»

А вечером Гжегош попытался выяснить у Зоси, что там случилось на самом деле. Не зря же мать так обижена. В ответ жена только разревелась у него на плече.

– Ну же, кохане мое, не плачь. – Уговаривал Зосю растерянный Гжесь. – Расскажи лучше, что вы там с мамой не поделили. И с Миросей. Столько времени ладно жили, в тут ни с того, ни с сего… Какая муха вас там всех покусала?

– Мирося! Опять Мирося! Всегда Мирося! – Зося расплакалась еще горше.  – Тут Мирося, там Мирося… Меня, словно вообще нет. Только ночью и замечаешь порой. И то, если за день не умаешься так, что из седла не соскакиваешь, а сползаешь. А с ней, то по рыбу, то по раков, то еще куда-нибудь…

– Так ты что, злотко мое, обижаешься, что я тебя с собой на рыбалку не зову? Делов-то! Я-то, дурак, думал, ты и не захочешь. Ты ж у меня пани ладная, со всех сторон славная… – Гжегош тут же принялся показывать жене, с каких сторон она ему нравится больше всего. Зося уворачивалась, все еще всхлыпивая, но не очень шустро. Чтобы не подумал, что ей и вправду не по нраву.

– Тебе ли твоими белыми ноженьками по болотам скакать? Нежными рученьками рыбу хватать?  А Мироська, она ж, словно сорванец, ко многому привычна. Вот я и звал ее с собой, чтоб хоть под приглядом была.  Думаю, пусть натешится, пока воля вольная.

Остаток вечера в покое молодых Соколувских прошел если и не очень тихо, то вполне мирно. И только в конце Гжесь почти ухитрился все испортить. Уже засыпая, он еще раз притянул жену к себе и ласково пробормотал на ушко.

– Не плачь, кохане мое! Завтра, уж прости, дел невпроворот. А послезавтра утром возьму я тебя на рыбалку. На самое свое рыбное место возьму.

Довольный собой, Гжегош отвернулся и уснул сном младенца. Или человека, обладающего абсолютно чистой совестью. А Зося все вертелась в постели и никак не могла понять: это он что, так пошутил? Кормить чуть свет злых озерных комаров не хотелось. Как не хотелось и верить, что из всего разговора муж услышал и понял только про рыбу.

Мирослава же, поначалу, даже не особо и огорчилась, оказавшись взаперти. Кормили ее исправно, добрая пани Малгожата пожалела сажать дочку на хлеб и воду. Дерзкое, неуемное… но свое ж дитя. Вышивать в покое тоже было можно (само собой, рукоделье от Мироси никуда не делось, принесли и сюда). Зато тут не было Зоси с ее вечными поучениями и замечаниями. А сказки вместо няньки повадилась рассказывать хлопка, что ночевала с паненками еще с Марысиных приключений.

Правда, сегодня хлопка отпросилась домой: мать слегла и надо было присмотреть за хозяйством. Пани Малгожата подумала, повздыхала и отпустила, велев собрать на кухне корзинку того-сего, младшим детям в радость. Так и получилось, что в этот день Мирося впервые надолго осталась одна. И, как водится, затосковала.

Если днем работа и разговоры за окном отвлекали от тяжелых дум, то вечером на панну навалилась тоска. После напряжения, в котором Мирослава жила все время, считай, с самого сватовства, наступила пустота. Именно сейчас Миросе очень не хватало Боруты. Где он там? Что делает? Сердце подсказывало, что не простые торговые дела увели его из дома так надолго. Да и не просто же так Сколоменд ни словом, ни полсловом не обмолвился о сыне. А ведь с торгового пути весточку прислать можно. Были бы деньги, а оказия найдется всегда.

– Скучаеш-ш-ш-ь? – Подозрительное шипение раздалось со стороны окна.

– А тебе-то что? – Огрызнулась Мирося. О том, что в последнее время вокруг нее вьется слишком уж много нечисти, девушка даже не думала. В одном Зоська права: «С кем поведешься…»

– Могу подс-с-собить. Только саблю с-с-сними. Чего ей зря над окном вис-сеть?

– Сейчас сниму. – Подозрительно ласково ответила Мирослава, вставая и направляясь к окну. – Вот я сейчас как сниму…! Подсобляльщики недолугие, да я тебя сейчас…!

Ошарашенное таким напором, бедное существо едва успело увернуться. Только хвост огненной метлой мелькнул у окна.

– Хату не спали, кто-ты-там ни есть! – Крикнула ему вслед Мирослава, все еще продолжая сжимать в руке рукоять старой сабли. И, опомнившись, добавила. – Сгинь-пропади!

«Ага, жди, так я тебе и сгинул!» – Злорадно подумал Змий, отлетев, тем не менее, на безопасное расстояние. Впрочем, все, что было нужно, он уже высмотрел. Можно было лететь дальше.

***

Борута злился. Понимал, что злость делу не поможет, но не злиться не мог. Все, что надо было узнать у Анкада, он узнал. И теперь, чем быстрее он донесет это знание до отца и старейшин рода, тем быстрее они решат что со всем этим делать.

А, кроме того, там, дома, осталась Мирося. Как бы перед свадьбой опять страшных сказок не наслушалась. И Нетта, чьи силы утекали в никуда. Сможет ли бабка Мина найти «дыру»? Успеет ли спасти Нетту с дочкой? При мысли о племяннице Борута улыбнулся. Интересно, хватило ли у Скирмута ума порадоваться девочке? Или не придумал ничего лучше, чем напиться с горя? Он ведь до последнего сына ждал.

Эх, мог бы, обернулся бы птицей и полетел домой! Но Пьестило со своей любовью изрядно смешал все планы. Его внезапная любовь оказалась девицей крепкой, статной, привычной к долгим переходам. Каштанового цвета коса на концах завивалась тугими колечками, выдавая примесь чужой крови. Сколько Борута не вспоминал, таких кудрявых в своем и соседних ядзвинских селениях он еще не видел. Ну да и боги с ней.

Сама девушка никому не мешала, даже наоборот. Очень удобно идти в поход, когда знаешь, что вечером кто-нибудь позаботится о сытной похлебке. А потом – о чистом котле. И. все же, лишний конь («А! Все равно пропадать!» – Ответил на вопрос Пьестилы будущий тесть, передавая поводья), тюки с добром, сборы, хоть и спешные, – все это немного притормозило отряд. Поэтому Борута злился.

– С-скучаеш-шь? – Раздалось из—за куста знакомое.

– О? – Деланно удивился Борута, хотя в душе даже обрадовался старому знакомцу. – Да ты никак ослеп с голодухи, Змеище? Меня с девицей перепутал?

– Ф-ф-ф-у! – Недовольно фыркнул Змий, показываясь полностью. – На себя посмотри! Тебя с девицей не то, что сослепу, даже спьяну не перепутаешь!

– Спасибо на добром слове!  – Борута усмехнулся. Несмотря на всю свою опасность, Змий временами напоминал ему ершистого подростка, от нечего делать задирающего взрослых. – Ты по делу, или просто мимо пролетал?

– Пролетал. – Хвостатый сделал очередной круг, словно сама мысль спокойно посидеть на месте причиняла ему неудобства. – Зазнобу твою давеча видел…

– Я тебя предупреждал, чтобы не приближался к Миросе? – Борута весь подобрался. Рука сама потянулась к связке амулетов.

– Ш-ш-ш! Ос-стынь! – Змий, на всякий случай отлетел чуть подальше, опасливо косясь на собеседника. – Я-то что, я  – ничего. Я вижу, затосковала панна. Думаю, дай предложу весточку для тебя передать, по с-старой дружбе… Безо всякого подвоха. Заметь! Я ж  не Сайна.

– А что  – Сайна? – Борута насторожился. Он знал, что просто так Сайна к Миросе не сунется. Спасибо, что хоть присмотреть обещала.

– Да ничего! Сам с-спросиш-шь.

– Не любишь ты русалку – Борута только головой покачал, зная о взаимной «любви» этих двух.

– А за что ее любить?  – Фыркнул Змий. – Рыба снулая! Холодная, не согреет, не приласкает…

– Ну, допустим, на приласкать еще никто из моих знакомцев не жаловался. – Борута снова усмехнулся. – А согреть… Ты и сам-то у чужих очагов греться привык. Ну да ладно… как там Мирося?

– Выгнала! – Змей хитро прищурился, ожидая реакции.

– Ты что же, в моем обличье ей являлся? – Снова насторожился Борута, вспоминая, учил ли он Миросю, как правильно распознавать нечисть.

– Нет. – Змий рассмеялся, отчего искры на хвосте засверкали ярче прежнего. – Просто в окно постучался. А она, представляешь, сразу за саблю.

– И что? – Не понял Борута. По его выходило, что Мирося все поняла правильно, а Змий то ли дурак, то ли издевается.

– И ничего. – Перелесник снова несколько раз крутнулся кольцом, а потом добавил неожиданно серьезно. – Поспешил бы ты домой, Боруто. Не дело это, невесту надолго одну оставлять. Тоскует она по тебе. Ладно, я подвернулся, а если Тенскница?

– Тьфу, скажешь тоже! – В сердцах сплюнул Борута. – С чего бы панне Мирославе с нею связываться? Не на век расстались. Да и до свадьбы осталось всего-ничего.

– Ну-ну, как знаешь. – Змей снова пыхнул искрами и улетел, оставив Боруту в раздумьях. Странная встреча и не менее странный рассказ ни о чем еще больше взбаламутили таящуюся в душе тревогу. Скорей бы уже домой!


***
Готовиться к свадьбе в Ятвеже начали заранее. В ожидании Боруты, Сколоменд отдал распоряжения приготовить все для молодых.

– Отче, куда спешишь? – Уговаривал его Скирмут. После рождения дочери наследник все еще ходил смурной. И сейчас эта предсвадебная суета его раздражала. Почему-то Скирмуту казалось, что стараясь всячески ускорить свадьбу Боруты, отец стремится заполучить не просто новых союзников. Ведь вполне возможно, что Боруте с его пущанкой удастся то, что никак не удавалось Скирмуту – возродить род. Но Сколоменд словно и не понимал тревог старшего сына.

– Да разве ж я спешу? Хорошо же, когда потом ни о чем переживать не надо.

И Скирмут снова и снова уводил людей в дозоры, чтобы не болтаться неприкаянным по родному селению. А остальное время проводил наедине со дзбанком медовой браги. Сколоменд хмурился и пенял сыну. Бабка Мина грозилась оттаскать за уши, словно недоросля. Но жалела, и потому исправно приносила по утрам кружку с горьким зельем. Скирмут пил зелье, похмелье уходило, и он с новой силой гонял воинов на тренировках.

Так продолжалось, пока не вернулся Борута. Долгожданное возвращение получилось каким-то будничным, словно мужчины и правда отлучались по торговым делам. И то, будучи, примерно, в средине пути, Борута и правда решил свернуть в небольшой город на ярмарку. Надо было добыть корма коням. Все-таки, на лишнего коня они не рассчитывали. Подарков, опять же, прикупить каких-никаких, хлеба свежего (не всю же дорогу на сухарях сидеть). Много времени это не заняло, зато небольшой отряд заметно приободрился.

Так получилось, что в поселение отряд въехал посреди дня, когда большинство жителей было в полях или в лесу. Что бы ни происходило вокруг, упускать страду было нельзя. Так что, кроме дозорных, встретивших Боруту с товарищами еще на границе, первыми об их появлении узнали старики и дети.

Именно последние, как водится, и разнесли весть по околице. И вскоре сплоченный отряд рассыпался на отдельных всадников. Борута спешился, отдав усталого коня пахолкам, и теперь позволил себе привалиться к латам ограды, отдыхая. Было интересно наблюдать, как к центру поселения сбегался народ.

Одной из первых, впереди небольшой группки женщин, бежала Вигра. Она, видно, настолько обрадовалась новости, что даже забыла выпустить из-под пояса подоткнутую юбку. И сейчас бежала по селу, сверкая сильными стройными икрами. Небр, увидев жену, бросился навстречу, подхватывая ее на бегу, и закружил, радостно смеясь. Они радовались встрече, ничуть не стесняясь окружающих. И никто был им не в укор. Наоборот, даже известные сплетницы смущенно отводили глаза, так ярко сияли глаза молодой пары.

Борута тоже отвел глаза, чтобы невольно не позавидовать счастью друга. Он надеялся, что его тоже вскоре будут так встречать. Осталось совсем немного. Взгляд Боруты невольно наткнулся на еще одну группу. Мать Пьестилы выбежала из дома, на ходу вытирая фартуком руки. Выбежала… и остановилась, глядя, как ее сын заботливо обнимает за плечи незнакомую девицу.

– Ну-ну, дружище, – Борута позволил себе мысленно посмеяться над нерешительностью друга. – Как девицу с собой через все ядзвинские земли тащить, так ничего. А как матери объяснить, что да как, тут сробел.

Неизестно, сколько бы еще продолжалась игра в гляделки, но девушка первая осторожно отвела Пьестилыну руку с плеча и шагнула навстречу будущей свекрови, приветствуя ту глубоким поклоном. Борута еще успел увидеть, что женщина слегка поклонилась в ответ, на сводя, впрочем, глаз с сына. А потом Боруте стало не до того.

Из общинного дома вышел Сколомед. Вышел и остановился на пороге, ожидая сына с докладом. Да, собственно, Борута и сам понимал, что с новостями следует поспешить. Просто, слишком уж хорошо стоялось на солнышке посреди родного села. Одна мысль, что они уже дома и что ночью можно выспаться, не ожидая подвоха от каждого куста, грела сильнее полуденного солнца.

За то короткое время, которое потребовалось, чтобы перейти через площадь, Борута успел заметить, как сильно сдал отец. Сколоменд уже давно прихрамывал на ногу, но посохом старейшины пользовался скорее для солидности, чем для подпорки. Сейчас же старейшина явно опирался на посох. Да и вид у него был, как после бессонной ночи. Хотя, кто знает…

– Здравствуй, отче! – Борута склонился перед отцом. Как положено воину кланяться старейшине рода.

– Здравствуй, сынок! – В глазах вождя плескалось облегчение. – Славно, что ты вернулся.

– Что-то случилось? – Расслабленность спала с Боруты в один миг. Сейчас он снова быль готов хоть в путь, хоть в бой.

– Да так, всякое. Пойдем, посидим, пока бабы баньку протопят. Ты расскажешь, я расскажу…

Рассказ отца Боруту не порадовал. И если весть о том, что с Мирославой не случилось ничего непоправимого, немного успокоила, то следующие слова отца заставили брови сойтись в горькой складке.

– Вот так, сынок. Сдается мне, что тебе после меня придется принимать посох.

– Но, как же так, отец?! – Борута выглядел по-настоящему растерянным. – Как же я пойду против брата? Разве мало у нас бед от того, что между собой договориться не можем.

– А разве мало у нас бед от того, что мы, по примеру соседей, стали передавать посох самым родным, а не самым умным, самым сильным, самым удачливым? – Парировал Сколоменд. И добавил с какой-то тихой горечью. – Вы оба – мои сыновья. Я всех вас одному учил, одни советы давал, одни былины рассказывал. И всех одинаково любил. Только кто-то оказался не слишком здоровым, кто-то – не слишком удачливым. И остались у меня только вы со Скирмутом.

– Не спеши, отец. – Поспросил Борута, в душе понимая, что Сколоменд кругом прав. – Родит еще Нетта Скирмуту сына. Мне только с бабкой Миной поговорить надо, перед отъездом не успел.

– Вот даже как? – Брови старейшины поползли вверх. – Видишь что-то?

– Скорее, чую. Только вот пока не все из этого понимаю.

– Это бывает. – Успокоил сына старейшина. – Понимание приходит с опытом. Попаришься, выступишь на совете старейшин, а потом поговоришь с Миной. Заодно, на братаницу посмотришь. Тебе уже сказали, что Нетта девочку родила?

– Не сказали, но я и так знал. – Борута скупо улыбнулся. – Не успел перед отъездом сказать, не до того было.

– Да оно и сейчас… – Сколоменд вздохнул. – Рассказывай, что там у Анкада.

Рассказ не занял много времени. Борута старался излагать кратко, только то, что сам видел и слышал. Свои домыслы он пока решил держать при себе, позволяя отцу самому сделать выводы. Во-первых, он делал это из уважения к опыту Сколоменда. Во-вторых – Борута и сам был не совсем уверен, правильно ли он оценил происходящее.

После традиционной бани Боруту еще долго пытали старейшины. Потом, словно забыв о его присутствии, рассуждали о том, как же быть со всем этим.

– Надо Анкада звать! – Настаивал один из старейшин, известный своим противостоянием со Сколомендом. – Он поможет нам отстоять дедовскую веру!

– Ну да, – Отзывался другой. – Нам отстоять поможет. После того, как у себя все про… прозевал. Да так, что могилы дедов бросать приходится.

– Не судите Анкада строго. – Сколоменд нахмурился.  – Нам тут, на другом краю, и то союзников искать приходится. А каково Анкаду там, когда на него железный вал катится?

– Так зачем нам тогда какие-то союзники? – Настаивал первый старейшина. – Пусть Анкад приходит со своими воинами. Сородичи – лучшие союзники!

– Про Анкада я наслышан, какие там союзники. – Задумчиво парировал Сколоменд, – Сородичи уже и питье друг у друга из рук брать боятся. Нужен ли нам такой союз?

– А что же делать? – Последовали растерянные взгляды. – И бабка Мина говорила, что надо бы принять.

– Надо, значит, примем. – Сколоменд стукнул посохом, разом прекращая споры. – Только примем по-нашему. Не мы Анкаду кланяемся: «Приди, сородич любезный, нас от пущан оборонить». Его людям приют даем, которых орденцы с родных мест согнали.

– Анкад на такое не согласится. – Снова выступил первый старейшина. – Его гордость все знают.

– Не согласится – не придет. – Старейшина, который обвинял Анкада в ротозействе пожал плечами. – А старейшина Сколоменд прав, нечего нам тут свои порядки наводить. Со времен наших дедов еще, человеческая жертва богам только в случае крайней беды приносилась. И боги не жаловались. А они вон чего удумали! Это, если ж анкадовы люди начнут всех, кто пущанскому богу кланяется, на алтаре резать…

– Будет война. – Спокойно сказал Сколоменд.  – И тогда мы окажемся между двух стальных валов.

– Мы уже между ними. – Пробормотал сторонник Анкада. – А что боги нам и без жертв благоволят… Ты, Сколоменд, задумался бы. Это ведь твой дед, говорят, перестал жертвовать пленников богам. И что? Разве не видно по твоему роду, что боги гневаются?

– Это был отец моего деда. Впрочем, не важно. А что не так с моим родом? – Сколоменд поднял бровь в нарочитом удивлении. – Два взрослых добрых сына. Один – воин, второй – волхв, каких поискать. У одного как раз дите родилось, у другого – свадьба на той неделе. И за тех сыновей, которые погибли, мне перед богами не стыдно.

– Да, сыновья у тебя добрые. – Согласился первый старейшина с нарочитым сочувствием. – Но внука у тебя нет как нет. Девка одна…

– Ты его внучку не трожь. – Неожиданно вмешалась в разговор бабка Мина, которая, как обычно. Перебирала в углу бусы, гребни и какие-то прочие свои женские штучки. – Богам эта малышка угодна. Она несет свет всему селению. Ты за своей бы дочкой смотрел, а то скоро от зависти станет черной, как та речка.

Старейшины еще немного поругались и постановили. Первое: люди Анкада получали право прийти на земли Сколоменда и осесть в поселении. Чтобы всем хватило места, Борута сразу после свадьбы начинает строить в излучине реки новое поселение. И укрепить его должно, как настоящую крепость.

Второе, выслать на помощь старейшине Анкаду охотных помощников из молодежи. Пусть потихоньку набираются опыта, пока нет большой войны.

Кроме того, постановили укрепить стены и валы вокруг Ятвежи. А еще – добыть побольше оружия и доспехов для воинов. Последнее было делом непростым. Хорошее оружие и так стоило немало, а в последнее время орденцы плотно засели на торговых путях, не пуская караваны с железом не только к прусам и ядзвинам, но даже и к пущанам. Цены на хороший доспех взлетели до небес, а продавать их иноверцам никто не спешил.

– На восток пошлем обок. К русам. – Постановили старейшины, посовещавшись. – Мы с ними, конечно, не раз воевали в былые времена. Но и торговали тоже. У тех, правда, у самих оружие – на вес золота. Но зато торгуют с кем хотят, а не с кем орденский магистр позволит.

Когда совет закончился, ехать в Соколув было уже поздно. Поэтому Боруте пришлось поужинать простоквашей с хлебом (ничего больше от ужина не осталось) и отправиться спать. Зато рано утром, еще собираясь на тренировку, он подозвал мальчишку из пахолков и велел после завтрака легкой ногой сгонять в Соколув. Предупредить, что будет к обеду.

– И не спится ж тебе, Боруто!  – Ворчал Пьестило, поводя могучими плечами.  – Вон, и Небра сорвал ни свет ни заря. Человек, можно сказать, вторую ночь как женат.

– Не ворчи, Пьестило. – Мягко улыбнулся Борута, разглядывая сонных, но счастливых друзей. – Сам ведь знаешь, что с тяжелой дороги на перинах залегать нельзя. Все тело закаменеет, потом замучаешься, пока размахаешься.

– Так-то оно так… – Подошедший Небр подхватил дружескую перепалку. – Но женить тебя надо, Боруто. Глядишь, сам поймешь, почему нас с Пьестолой застояться не грозит. – Он подмигнул товарищу и вся компания дружно засмеялась.

После тренировки другой Небр, который Зубрович, позвал Боруту прогуляться до реки и поговорить.

– Сейчас,  – ответил тот, – только ополоснусь.

Наскоро вытершись и надев чистую рубаху, Борута пошел с другом в сторону реки. Он понимал, что если бы дело можно было обсудить при всех, обстоятельный Зубрович рассказал бы о нем за завтраком. А если бы дело могло подождать, то – после.

Услышанное то и дело заставляло Боруту сжимать кулаки. И только понимание, что прошлого не изменишь, заставляло как-то мириться с мыслью, что чьи-то грязные лапы касались его Мироси. Бедная, наверное, до сих пор отойти не может от ужаса. Уж не на это ли намекал хитрый Змиюка?

– Спасибо, дружище! – Борута крепко обнял Зубровича. – Родичу кланяйся.

– Непременно. – Зубрович рассмеялся и, похлопывая друга по плечу, поспешил успокоить. – Не переживай ты так за свою красавицу. Сам видел, она у тебя не робкого десятка. Если уж в самую колдовскую ночь с тобой по лесам бродить не побоялась… Когда к ней поедешь?

– Да вот, придется до обеда промаяться. Сразу-то с утра на голову людям падать неловко.

– Это да. Ну, ничего. До свадьбы тут уже меньше двух седьмиц осталось.

– Тем и утешаюсь. – Вздохнул Борута. – А пока к брату еще зайду. Мы с ним толком еще и не поговорили с приезда.

***
А в поместье Соколувских тем временем вовсю готовились ко встрече дорогого гостя. Пани Малгожата, спешно распорядившись добавить к обычному обеду «то и ово», не удержалась, чтобы не поделиться новостями с дочкой.

– Ох, Миросенько, умаялась я. – Рассказывала она, присев на лавку в покое, где дочка с хлопкой вышивали рубахи. – Ядзвин твой человека прислал, чтобы к обеду ждали.

Пани Малгожата остро глянула на холопку, и девушка, коротко поклонившись, быстренько отложила работу и вышла из покоя.

– Значит, вернулся, наконец-то. – Мирослава облегченно вздохнула, чувствуя, как ослабевшие руки опускаются на колени. – В Ятвеже его чуть раньше ждали.

– Ну, дорога – это такое дело… – Рассудительно заметила пани Малгожата. – Миросю, а ты точно уверена, что он сегодня за свадьбу говорить придет? Не испугается поговора?

– Мамо! – Мирося устало улыбнулась. Сплетен, пересказанных ей хлопкой, хватило, чтобы понять: мать тревожилась не зря.  – Ну вы же видели Боруту. Разве такого чем испугаешь?

– Ой, Миросю…  – Пани Малгожата снова вздохнула. – Как раз такие, бравые да гоноровые, чужого наговора больше, чем лютого врага, боятся. Не уберегли мы тебя, дочка, уж прости.

– Ну что вы, мамо… – Смутилась Мирослава. – Яснувны, вон, за родными стенами были, и то… А тут и не случилось ведь ничего. И я жива, и Борута от слова своего не отступится. Наталочку только жаль.

– Жаль. – Вздохнув, согласилась пани Малгожата. – Хорошая дивчина была, работящая… Ладно, собирайся, что ли. Я хлопок пришлю, чтобы помогли. Негоже невесте взаперти сидеть, раз жених объявился.

***
К Соколуву Борута подъезжал с легким беспокойством. Как-то примет его Мирося? Обрадуется ли? Или рассердится, считая его виноватым во всех бедах? За время пути Борута столько раз думал о Мирославе, что, в конце концов, совсем запутался. Хотя все, кто видел их вместе, наперебой твердили, что люб он молодой невесте, сам он не понимал, когда Мирося могла успеть его полюбить. И, главное, за что? Ведь, чего уж там, занятый своими делами, не так уж много времени смог урвать он, чтобы побыть с ней рядом. Что-то она в нем успела разглядеть?

Внимательный гость сразу заметил, что его ждали. Ворота поместья стояли приоткрыты. А при приближении всадника два пахолка живо распахнули их настежь. Гжесь, возившийся со сбруей в другом конце двора, приветливо кивнул и пошел навстречу. А в это время с крыльцаа уже сходил сам хозяин поместья.

– А, Борута! Здравствуй! Как раз к обеду поспел.

– Здравствуйте, пане Януш!  – Вежливо склонился Борута перед будущим тестем. – Как поживаете? Что слыхать?

– Хвала Творцу, не бедствуем. А слыхать… Да разве ж на пороге все расскажешь?

Гости и хозяева вошли в дом. Проходя в дверь вслед за Борутой пан Януш успел еще ему шепнуть.

– Небось, все уже знаешь, как и чего? – Он дождался ответного кивка и продолжил. – Мы с паном Сколомендом решили, что лишним людям лишнего знать не надо. Так что вся округа, кроме меня и Гжеся, знает, что спасли твои други Миросю от обычных разбойников. А кто и что они были, спросить не додумались.

Пан Януш дождался еще одного кивка и отворил дверь в светлицу. Там уже ожидали гостей пани Малгожата и Зося. Поздоровавшись и расспросив, как водится, о здоровье и последних новостях, Борута наконец-то спросил.

– А что же я не вижу панны Мирославы? Здорова ли панна?

– Здорова, здорова. – Закивала пани Малгожата. – Видно, засмущалась совсем, в покоях прячется. Давно ведь пана не видела. Сейчас пошлю холопку, пусть поторопит.

Привели Мирославу. И дальше начался извечный ритуал встречи, когда хочется сказать столь многое, но приходится говорить, что положено. И только взгляды, только едва заметное подрагивание ресниц, только нежный румянец на девичьх щеках выдают настоящие чувства.

После обеда Борута, как уже повелось, попросил разрешения погулять с панной Мирославой. И, дождавшись разрешения, привычно повел ее в сторону аптечного огородика пани Малгожаты. Снова шли молча, но на этот раз не потому, чтобы было нечего сказать. На этот раз помолчать было интереснее. Ведь они сейчас, кроме чувств, их объединяла еще и общая тайна.

– Мне жаль, начал Борута, когда они отошли подальше от лишних ушей, – что панне пришлось столько пережить.

– Уже я снова «панна»? – Мирослава подняла на него глаза.

– Конечно, панна. – Борута невесело улыбнулся. – Моя панна Мирослава. Теперь-то уж точно никому тебя не отдам. Очень жалею, что пришлось уехать надолго.

– Пан не виноват. – Мирослава вздохнула. Разговор не складывался. Точнее, складывался совсем не так, как, казалось, должен был.

– Мирося! – Борута первым не выдержал чинной светскости свидания. Да и разве можно выдержать, когда вот она, та, о которой грезил? Если так близко губы, которые уже однажды довелось целовать?

Быстро оглянувшись, Борута быстрым движением свернул за пышный куст калины, который, по его прикидкам, должен был прикрыть молодых от любопытных взглядов из окна. Мирося и ахнуть не успела, когда оказалась в плену его рук. Короткий, обжигающий страстью поцелуй, и вот уже пара чинно выходит с другой стороны куста и идет по дорожке, среди трав и цветов.

– А я тебе подарок привез. – Как-то буднично, словно речь шла об обычном прянике с ярмарки, сказал Борута, когда оба отдышались. – Как и обещал.

– Сам вернулся, и ладно. – Взгляд Мироси был серьезным. – За тебя ведь не зря так в Ятвеже переживали, правда?

– Ну, можно сказать, не зря. – Борута пожал плечами. – Но вернулся же.  Вот, даже с подарком.

Он достал из кошеля намисто из красного камня и протянул Мирославе. Девушка замешкалась, осторожно, кончиками пальцев проводя по гладким бусинам. Заметив, что Мирося никак не решится взять дорогой подарок, Борута улыбнулся одним кончиком губ и сам одел намисто поверх праздничной сорочки. Нельзя сказать, что пан Януш держал дочерей в черном теле. Были у младшей Сколовувны и намисто, и подвески, и колечки. Но этот подарок – первый подарок в будущей семейной жизни – был особенным.

Борута догадывался, а Мирослава просто не задумывалась о том, что из окон за ними пристально наблюдали.

– Кажись, поладили. – Повторил пан Януш сказанное в день сватовства.

– Ну, дай-то Творец. – Вздохнула пани Малгожата. – Не знаю, Яночку, на добро или на худо, но что сделано, то сделано.

Пройдясь еще несколько раз туда-сюда, Борута распрощался и засобирался домой. Во дворе его ждал Гжесь, который, пока сестра занимала жениха, успел оседлать коня.

– Провожу тебя до заставы. – Небрежко кинул он, вскакивая в седло.

Боруте осталось только пожать плечами. Хочет прогуляться, почему нет. Не запрещать же ему, в самом деле.

О чем мужчины говорили в дороге, никто не знал. Ну, разве что пан Януш, но тот по своему обычаю лишнего не говорил. А только вечером Гжегош неожиданно велел пахолкам запрягать бричку.

– Мироська! – Позвал Гжегош сестру, увидев, как она с интересом разглядывает его приготовления из открытого окна. – Выходи, прокачу!

– Мама не велят. – Мирося вздохнула и безнадежно махнула рукой. – Дальше двора не выпускают.

– Отец позволил. – Успокоил ее Гжесь. – Ненадолго.

– Так я мигом! – Светлая головка сестры исчезла в окошке.

– Где собрался, Гжесю? – К Гжегошу подошла Зося, держа на руках сына. Нянька сегодня зачем-то срочно понадобилась пани Малгожате, хотя Зося все больше подозревала, что свекровь просто специально выдумывает для нее занятия. Но жаловаться снова не рисковала.

– В город. – Небрежно ответил пани Зсе муж. – Отец посылает к знакомому купцу, передать кое-что.

– А нас возьмешь? – Зося улыбнулась робко. – А то мы в последнее время сидим тут, словно бранцы какие.

– В другой раз, Зосенько. – Гжегош, казалось, даже смутился, отказывая жене в такой безобидной просьбе. Но в том, что они с Борутой задумали, лишние сплетни им были не нужны. Пока не нужны. А Зося его, хоть и не была сплетницей, но бывала страшно упрямой в случаях, когда считала себя правой. Иногда это вызывало уважение, а иногда – раздражение. Особенно, когда Зося в своей правоте ломилась напролом там, где надо было просто обождать, чтобы все встало на свои места.

Мирослава стрелой метнулась с крыльца, на ходу поправляя ленты в косах. Делая вид, что не замечает завистливого взгляда Зоси, легко вскочила в бричку и кивнула Гжегошу, мол, готова.

К удивлению Мирославы, бричкой правил не пахолок. Брат сам взял вожжи, причем, с таким видом, будто панну каштелянну везет, никак не меньше.

– А где мы едем, Гжесю? – Спросила Мирослава, когда они выехали за ворота. Она только сейчас впомнила, что даже не спросила брата, что ему понадобилось в городе в надвечерье. И как так вышло, что отец позволил взять ее с собой. Это ж, так и так, возвращаться домой придется затемно.

– Отец поручил купцу знакомому одну безделушку передать. – Загадочно ответил Гжегош. И перевел разговор на разные пустяки.

К удивлению Мирославы, по въезде в город бричка свернула не в торговый квартал, а поехала туда, где в конце улочки виднелся шпиль храма. Сколько Мирося не морщила лоб, не могла вспомнить в той околице ни одной лавки, о чем и сказала брату. Но Гжесь только пожал плечами, дескать, он знает, куда едет.

Мирослава заподозрила неладное, когда бричка остановилась у храма. И дело даже не в том, что Гжегош, никогда не отличавшийся чрезмерной набожностью, решил зайти помолиться во внеурочный час. Мало ли, может, мать или жена дали какое-то поручение, попросили передать пану храмовнику пожертвование или просьбу. Но вот то, что у коновязи при храме стоял знакомый конь, совпадением быть явно не могло.


– Гжесю? – Мирося, прищурившись, посмотрела на брата. – Гжесю?! – Уже более требовательно повторила она. – А не расскажешь ли, чего это вы с отцом и Борутой удумали?

– Догадалась-таки? – Усмехнулся Гжесь. – А я говорил им, по-людски надо было рассказать. Коня узнала?

– А то!

– Тогда пошли, нечего тут зря народ баламутить. Там, в храме, все и узнаешь.   

С замиранием сердца Мирослава вошла под своды храма. В этом храме венчали, нарекали имя и отпевали не одно поколение Соколувских. Казалось бы, ей должна быть знакома каждая щепка в деревянном полу. И, все же, в этот раз предчувствие говорило ей, что все не так просто.

Чутье не обмануло. Перед алтарем стоял храмовник, празднично одетый, словно как раз собрался служить. А рядом с ним стоял нарядный Борута.

Мирослава вздрогнула, когда сзади хлопнула дверь. Но оказалось, что это Гжегош закрыл дверь и задвинул засов.

– Нечего тут… – Непонятно сказал он.

– А вот и панна млода пожаловала. Долго и ждать не пришлось.  – Весело заметил храмовник. Мирослава вопросительно посмотрела на Боруту (на брата смотреть было бесполезно, хотел бы, сказал бы сразу).

Но Борута только развел руками в деланной беспомощности. Дескать, я тут ни при чем, что взять с бедного ядзвина. Вслух же сказал только: «Надеюсь, панна Мирослава не в обиде, что мне так к спеху?».

– Думаю, панна Мирослава не в обиде. – С доброй улыбкой ответил за Миросю храмовник. – Ясно же, дело молодое.

Гжесь неопределенно хмыкнул за спиной сестры, а Мирослава сочла за лучшее промолчать.

Конечно, не так представляла себе Мирослава свою свадьбу. Не было ни дружек с их песнями, ни свашек с периной «чтоб жизнь была мягкой». Гжегош был за дружку, а мальчишка-подросток – храмовый служка – за другого свидетеля. И, все же, по храмовому закону все было правильно. И вот уже Мирослава из Соколувны стала Борутиной, или Ядзвиновой, как кому привычнее.

– И что теперь? – Спросила Мирося тихо, когда обряд был закончен.

– А теперь, пани Мирославо, – сочувственно улыбнулся храмовник, – пани с братом поедет домой и до самой свадьбы сделает вид, что ничего этого не было. К сожалению, не все соплеменники пана Боруты обладают его умом.

– Или моим безрассудством. – Борута пожал плечами, словно извиняясь за причиненное беспокойство. – У нас тоже далеко не все готовы к миру с новым богом. Не хотелось бы тревожить людей в преддверии возможной войны.

– Люди иногда ошибочно принимают истинную мудрость за безрассудство. – Храмовник вздохнул, видимо, имея в виду не только примеры из священных книг. – Но если панове сделают вид, что этой свадьбы не было, я сделаю вид, что не заметил, что предстоящий обряд будет проведен без участия храма. И вместе нам удастся, дай Творец, дожить до торжества истины.

Борута откланялся первым. Мирося все ждала, что он скажет или сделает что-то особенное. Что-то, что позволило бы ей почувствовать себя за ним. Но он повел себя так же, как и до свадьбы. Почтительный поцелуй кончиков пальцев, пристальный взгляд, обещающий все богатства мира, но потом.

– До встречи, кохане мое. – Попрощался он. – Жду не дождусь. – И, уже в адрес остальных мужчин, – Панове!

Легкий кивок. Такие же ненарочитые, почти дружеские кивки в ответ. Мирослава только удивилась, когда же эти трое успели так спеться? Легко отодвинув тяжелый засов, Борута вышел.

– Пора и нам. – Сказал Гжегош, выждав некоторое время.

– А дома что скажем? – Спросила его Мирослава, попрощавшись с храмовником и его помощником. – Думаешь, мать не спросит, с чем и зачем тебя тата посылал?

– А для матери у тата своя сказка есть. – Хитро подмигнул Гжесь младшей сестренке.

– А для Зоськи?

– А Зося, – Брат тяжело вздохнул, – пусть начинает забывать, чему ее полгода учили сестры-законницы в кляшторе, а вспоминает, чему ее всю жизнь учили отец и мать. Я, сестричка, очень чту Творца. Но если ты меня спросишь, – Гжесь в сердцах махнул рукой и сплюнул на землю, – этот кляштор – выкинутые деньги. Пусть вельможи с каштелянами там дочек держат, раз им делать нечего.

Мать, и правда, ничего не просила. Только посмотрела на Миросю пристально, как она не раз это делала в последнее время. Зося еще несколько дней ходила с поджатыми губами и заплаканными глазами, но как и о чем договаривался с ней Гжегош, Мирослава не спрашивала. Не до того было: начались приготовления к свадьбе.

Глава одиннадцатая: И еще одна свадьба

Как и было велено, о первой своей, тайной, свадьбе Мирослава дома никому не рассказала. Поэтому пани Малгожата со свашками вкладывали в предстоящие обряды всю душу, словно верили, что все будущее девушки зависит именно от них. Впрочем, может, и правда, верили. Потому что сколько поколений славят пущане творца? Три? Четыре? А обряды эти дедами-прадедами заповеданы, веками проверены. А что не нами установлено, не нам и менять.

И снова, посадив на пуховую подушку, одевали панну млоду. С Марыськой и старшими сестрами это все казалось забавной игрой. Как же, сидишь ты такая, панна млода, а всё для тебя, и все бегают вокруг… На самом же деле, пока Мирославу одели, она уже хотела, чтобы все поскорее закончилось.

Для жаркого летнего дня несколько слоев ткани были слишком плотными. Тем более, Соколувские, как водится, не пожалели для дочки самого лучшего. Вот и вышло, что еще поезд пана млодего не подъехал, а невеста уже мечтала о том, чтобы снять с себя всю эту красоту. А еще ведь были пшепросины, благословения, переезд…

В общем, Мирослава достаточно быстро поняла, что на своей собственной свадьбе всласть не погуляешь. И теперь искренне недоумевала, как могла она завидовать старшим подружкам и сестрам?

Когда пришло время свадебное поезду переезжать в дом пана млодего, пани Малгожата, вытирая слезы, благословила молодых вслед за мужем. Мирося проживала все это, как во сне. И лишь тогда, когда сильные руки Боруты подсадили ее в празднично украшенную бричку, она осознала, что это – навсегда.

На глаза навернулись слезы, но Мирослава быстро сморгнула их. Не все на этой свадьбе было так, как у Марыли. Не все гости были искренни в своих пожеланиях молодым. И показывать слабость перед ними не хотелось. После случая с давешними похитителями Мирослава стала особенно пристально приглядываться к соседям, раздумывая: кто из них в трудную минуту придет на помощь, а кто – скорее ударит в спину.

Впрочем, она не сомневалась, что и пан Януш, и Гжесь уже тоже сделали свои выводы. Так что в трудную минуту Соколув вряд ли окажется беззащитным. Как и Ятвежь. Сейчас, когда свадебный поезд тронулся, рядом с бричкой ехали дружки пана млодого. Все, как на подбор, высокие, плечистые, они словно нарочно, поигрывали мускулами. Красовались перед дружками панны млодой, без особой нужды горяча коней.

Эта похвальба не осталась незамеченной. Старшие шляхтычи улыбались в усы, поглядывая на такие забавы. Сами когда-то такими были. И потом, сейчас ядзвины были союзниками, поэтому мужчины одобрительно кивали, когда парни показывали удаль. Добрые воины.

Слово за слово, между старшими с обеих сторон завязался разговор о старых временах. Вспоминали, кто кого когда бил. И что ему потом за то было. Может, в другое время, в корчме да при обилии хмеля и довспоминались бы до взаимных обид. Но сейчас, под неспешный шаг коней, молодость вспоминалась, скорее, с грустью. Э-эх, были времена!

Шляхетные панночки тоже поглядывали на красавцев-воинов, но открыто улыбаться побаивались. Красавцы-то красавцами, но ядзвины, погане…. И вообще, а что мама скажет? А что люди подумают?

Вопреки сложившемуся обычаю, сегодня Ятвежь была открыта для гостей. Правда, сегодня не все гости, что гуляли в Соколуве, решили продолжить гулянку в доме пана млодего. Но, судя по царившему в поселении веселью, никто по ним особо не тосковал.

И здесь, как в случае с Марысей, многим было интересно, кто же вместо матери выйдет встречать Боруту. Хотя, тут этот интерес был, скорее, праздным, потому что, в отличие от часто выходящих на торг мужчин, ядзвинок почти никто не знал. С тем большим интересом разглядывали невысокую, как для ядзвинки, чуть полноватую молодицу. Голова ее была не покыта платком, как у многих старших женщин, а обернута намёткой  – длинным платом из тонкого белого полотна.

– Кто это? – Шепотом спросила Мирослава Боруту. И внезапно осознала, что за почти полдня не сказала мужу ни одного слова. Почему? Кто знает? Дуться на него было, вроде, не за что. Наверное, просто к слову не пришлось.

– Нетта. Жена Скирмута. – Так же тихо ответил Борута. Его долгое молчание жены, казалось, нисколько не смущало. Впрочем, так оно и было. Если Боруте о чем и хотелось поговорить с Миросей, делать это стоило никак не при всем честном народе. А когда к каждому твоему слову прислушиваются десятки любопытных ушей, наверное, и впрямь стоит помолчать.

Мирося благодарно кивнула, повнимательнее приглядываясь к старшей невестке. О том, что Сколоменд  – вдовец, в округе знали все. Мирослава даже не помнила, когда новость о его вдовстве дошла до Соколува. По всему выходило, что была она на тот момент настолько мала, что пани Сколомендовой просто не застала. Так что, как ни крути, сейчас перед Мирославой стояла старшая женщина в роду. И с ней придется как-то ладить.

– Нетта – хорошая. Вы поладите. – Прошептал Болрута, склонившись к самому уху Мироси, словно почувствовав ее сомнения.

Мирося снова кивнула, благодаря. На душе стало немного спокойнее. Хотя… От Сайны Борута тоже ничего плохого не ожидал, кольнуло сердце неожиданное воспоминание. Но Мирослава тут же поспешила себя успокоить, что Нетта – живой человек. Как-то поладят.

Свадебная забава у ядзвинов не сильно отличалась от такой же у пущан. Все так же пили, ели, пели и танцевали. Молодежь вскоре совсем перепуталась, перестав глядеть, кто в хороводе «свой», а кто – «иной». И только матери внимательно поглядывали, с кем танцует дочь на выданье. А то дружба дружбой, но мало ли…

Долго ли коротко ли, дошло время и до отчепин. На этот раз долгой забавы не вышло. Плечистые дружки просто похватали задиристых панночек и на руках повыносили их из круга, освободив Боруте проход к панне млодой. Короткая стычка, и вот уже Борута победно поднимает вверх руку с венком. А Нетта и Вигра – ее Мирослава помнила еще с яновой ночи – уже стоят наготове, держа в руках долгий белый плат наметки.

Вот и подошло к концу время главной свадебной забавы. И панна млода без венка уже не панна млода, а молодая жена. Осталось только проводить молодых на сеновал, а самим продолжить допивать и доедать щедрое угощение. Тем более, ни пан Януш, ни пан Сколоменд для детей не поскупились. Славная вышла учта.

– Боишься? – Спросил Борута, когда молодые наконец-то остались одни.

– Тебя? – Мирося отрицательно помотала головой, даже не дожидаясь ответа.

– Надо же, – Борута задумчиво хмыкнул. – А я, выходит, зря боялся, что тебя до свадьбы изрядно напугать успеют.

– Знаешь, Боруто, – Мирослава подняла руки, обнимая мужа за шею, – после ночи на болоте, дурманного зелья, русалок, мудрого Зубра… Мне кажется, тобой меня пугать уже бесполезно. Поженили, и слава Творцу.

– М-мда. И не поспоришь ведь. – Почесал затылок Борута. – Ну и ладно. Иди ко мне, ясколко моя! Если ты не боишься, то и я пугать не буду. – И добавил, помолчав. – А, все равно, глупо как-то вышло.

Мужчина сел на расстеленное на снопах полотно, приглашающе похлопав по месту рядом с собой. Мирося покорно опустилась рядом. Некоторое время молодые сидели просто обнявшись. Борута ласково перебирал светлые волосы жены, которые отныне – только для него. Для других они всегда будут убраны под белую наметку или цветной плат.

– Какая же ты у меня красавица! – После недолгого молчания выдохнул он. – Прямо дух захватывает.

– А сам-то? – Поддела мужа Мирося, уютно пригревшись под его рукой. – Мне уже вся округа обзавидовалась. С самого сватовства.

– Да? – Одним неуловимым движением Борута перекатился по полотну, укладывая Миросю на спину и нависая над ней. – Нравлюсь?

– Очень! – Открыто улыбнулась ему жена.

– Дурочка ты моя безрассудная! 

Праздничная голубая рубаха комком полетела в сторону.

Плечи Боруты были твердыми, неровными от старых шрамов и вздувшихся мышц. И Мирося растворялась в этой силе, снова и снова обнимая мужа. Ей казалось, что пока эта могучая сила окружает ее со всех сторон, ничего плохого с ней случиться не может. И пусть там хоть что говорят…

Снова и снова целовал Борута жену, не решаясь последним рывком причинить боль. Очень уж маленькой, хрупкой казалась ему сейчас Мирося. И мужчина, как и тогда в лесу, снова смирял свою силу, оберегая любимую.

***
– Как ты? – Спросил Борута, отводя с лица Мирославы спутавшиеся прядки.

– Пока не знаю. – Последовал честный ответ. – Дай подумать…

– Ну, хвала богам! – Облегченно рассмеялся мужчина, нежно целуя жену. – Если сил хватает поумничать, значит, в порядке.

Он прилег рядом, с улыбкой разглядывая Миросю. Вид у нее был, надо признать, слегка пришибленный. Словно прямо сейчас ей открылось новое знание, доселе скрытое за семью замками. Впрочем, может так и было. Некоторое время оба молчали. Борута уже подумал было, что утомленная Мирося уснула, когда она отозвалась.

– Я думала, хуже будет. А оно уже и не болит почти.

– Ну и славно.

Борута хитро подмигнул. – Так, может, повторим?

– Ой, нет! – Глаза Мирославы сделались испуганными.

– Прости! – Искренне покаялся Борута, утыкаясь носом в плечо жены и давясь смехом. – Не смог удержаться. Та просто это та-ак сказала…

Ответом ему был чувствительный удар кулачком в плечо.

– Ой! Полегче, ясколочко!

Борута снова прижал жену к ложу, не давай нанести очередной удар. Мирослава некоторое время боролась, недовольно сопела, пытаясь вырваться, и вдруг затихла.

– Боруто, – прошептала она, – ты же не хочешь, на самом деле…?

– Очень хочу, Миросенько. – Борута прижал жену, в который раз поражаясь, как она ухитряется так сводить его с ума. И ведь не скажешь, что до своих двадцати пяти он живую бабу не видел.  – Только потом. А то с таким медведем, как я, тебе и правда завтра несладко будет. Иди лучше, обниму.

Уснули Борута и Мирослава почти перед самым рассветом. У них наконец-то появилось время рассказать друг другу о том, что случилось, пока они были врозь. И немного помечтать о том, как они заживут вдвоем. И даже чуть не доиграться до повторения. Хорошо, что Борута вовремя опомнился, почувствовал, как снова напряглась Мирося.

В общем, поспать в ту ночь им не удалось. Поэтому, когда утром Боруту разбудили звуки приближающегося веселья, первым его желанием было послать веселящихся подальше. Ну что стоит им, право слово, продолжить гулять без них? Можно подумать, без Боруты пиво не такое пьяное или рыба не такая жирная. Однако, свадьба недогуляна, пока молодые не встали. И Борута поспешил поцелуем разбудить жену, чтобы пришедшие дружки и свашки не застали ее врасплох. 

Гулянье пошло своим чередом.

Смущенная Мирося сидела рядом со своим мужем (теперь уже точно мужем, для людей, Творца и даже яздвинских богов) и изо всех сил старалась не краснеть на совсем уж откровенные шутки. Не все из них она слышала впервые, хоть многие в полной мере поняла только сейчас. Но, поглядывая на Боруту, старалась сохранять такое же выражение лица. А Борута спокойно закусывал, словно все происходящее его совершенно не касалось.

Отбыли и этот день. Всплакнули, как водится, прощаясь, с родней. А потом пущане разъехались и осталась Мирося на Ятвеже. Боруту довольно быстро утащили куда-то приятели, поговорить о своем, о мужском, а Мирославу увела за собой Нетта.

– Пойдем, – сказала она, с мягкой улыбкой беря новобрачную за руку. – Бабка Мина зовет сказки слушать.

– Сказки?

– Ну да, она иногда, в праздничные вечера, рассказывает. Сегодня велела мужчин не звать. Значит, будет что-то интересное.

Возле памятного Миросе домика местной знахарки собралась кучка женщин. Некоторые из них качали на руках детей. Вигра, сидевшая на траве, замахала им рукой и отдала Нетте младенца.

– Ой, какой! – Восхитилась Мирослава, глядя на укутанный в полотно комочек. – Тьфу на него! Тьфу!

– Надо же!  – фыркнула одна девица. Лицо ее показалось Миросе знакомым, но имя она вспомнить не смогла. – А говорят, пущане поганские обычаи отринули.

– Надо же! – Мирославе не хотелось в первый же день в Ятвеже заводить врагов. Но, похоже, подругу она в этой чернобровой и так не найдет. – А говорят, ядзвины – учтивые люди.

– Да не обращай ты, девочка, на Ханчу внимания. – Поддержала Мирославу женщина постарше. В отличие от Нетты и самой Мироси, ее голова была покрыта ярким цветным платом. – Она с самой весны бесится. Нет ничего хуже, чем панна, которую вовремя замуж не отдали.

Девушка, которую назвали Ханчей, презрительно сморщила нос, но ничего не сказала. Из чего Мирослава сделала вывод, что женщина в платке стоит в ядзвинской иерархии выше нее. Впрочем, неясно кто бы до чего договорился, но тут из приоткрытой двери вышла травница.

– Собрались?  – Она окинула собравшихся внимательным взглядом и уселась прямо под стеной, на траве.  – Ну, значит, слушайте. Жила-была на белом свете панна, краше которой не было в целом селе. Много парней сватались к девице, но всех отсылал ее отец ни с чем. Тот был недостаточно богат, тот – недостаточно знатен, еще другой – недостаточно красив…

И поверила девица, что ее красоты достоин только один парень на весь белый свет. А он возьми, да и женись по отцовской указке. Не была жена его ни краше нашей панны, ни богаче. Но род ее был знатен во всем крае. Самые сильные криве-кривейто выходили из его сынов…

Сказка неспешно лилась в полумраке опускающихся сумерек. Про завистливую девицу, что не смогла смириться с тем, что не быть ей за любимым. И о неумном парне, что метался между двумя красавицами, пока чуть не потерял обеих. И о злой ведьме, что подучила завистницу, как получить желаемое.  И о черной реке, которая до сих пор течет там, где проливала слезы отвергнутая красавица.

Женщины слушали, затаив дыхание. По тому, как они порой переглядывались, было понятно, что история эта для них не нова. Но перебивать рассказчицу не решался никто.

Когда вечер опустился на Ятвежь, и рукоделие в женских руках стало плохо видным, знахарка закончила сказку. Нетта передала младенца Вигре, поднялась и обратно взяла ребенка из рук подруги.

– Пойдем, что ли? – Позвала она Митрославу. – Ужинать пора. Покажу тебе, что и как.

Они пошли в сторону большого дома, стоящего прямо перед курганами посреди села. Мирослава помнила этот дом, там Сколоменд и отец расспрашивали ее о приключениях в лесу. Ожидая, что это и есть дом, где живет ее новая семья, Мирося свернула в ту сторону.

– Нет, нам не туда, дальше. Это – общинный. – Нетта показала на следующий дом, который стоял чуть дальше в сторону леса. В отличие от общинного дома и дома знахарки Мины, вокруг него виднелся низкий плетень. – Вон там – хлев. – Продолжала знакомить Миросю с новым домом невестка. – А там – птичник. Борти наши в лесу стоят, там пчеле вольготнее.


Ужин, по случаю свадьбы, был скромным. Оно и понятно: голодным с гулянки не вернулся никто. Выпили по кружке кислого молока, заедая ржаным хлебом, и разошлись спать.

– Так-то, если что тяжелое, пахолки помогают. И женщины тоже, у кого своей семьи нет. Но так, конечно, все больше сами. – Поясняла Нетта Миросе, проворно убирая со стола. – У нас тут все по-семейному, хлопов, как у пущан, нет.

Нет так нет, спорить не приходилось. Как известно, в чужой дом со своими порядками не приходят. Тем более, убрать со стола несколько кружек – не та работа, которой стоит бояться.

Мужчины о чем-то тихо беседовали, собравшись в красном углу. Ребенок тоже наелся и мирно спал в колыбели. Помогая Нетте, Мирослав краем глаза заметила, что Борута вытянул под столом ногу и, словно бы невзначай, качает колыбель.

– Да, он такой. – Заметила ее взгляд Нетта, с нежностью глядя на родича. – Хороший отец будет, когда твое время придет.

Мирослава покраснела. До того дня, когда Борута возьмет на руки своего ребенка, было еще достаточно времени. А пока Миросе предстояла первая ночь в новом доме.

Наведя порядок, Нетта показала Миросе небольшое строение, стоящее в сторону леса.

– Вон там – баня. Видишь. Пахолки ее уже затопили. Сейчас дождемся, пока мужчины обмоются, а потом – мы.

– А долго их ждать? – Миросе показалось, что Сколоменд с сынами еще не наговорился, а спать уже хотелось. Бессонная ночь брала свое. Но Нетта в ответ только пожала плечами.

– Как наговорятся, пойдут. Немытым спать идти нельзя, боги не одобрят.

– А, может, мы быстренько? – С надеждой спросила Мирослава, поглядывая на дверь. – Пока они соберутся, а мы – уже.

– Первый пар – для мужчин. – Наставительно сказала Нетта и понимающе улыбнулась. – Не переживай. Долго они не задержатся. Не одной тебе ночью не спалось. Да и Скирмут мой вчера тоже долго за столами засиделся, сегодня не прочь будет поспать подольше. Так-то они еще до рассвета встают, воинов учить.

Мирослава мысленно вздохнула, а Нетта предложила присесть пока на большую колоду у стены, обещая рассказать еще много чего о ядзвинах.

Очнулась Мирося от того, что ее поднимают сильные руки.

– Утомилась, ясколочко? – Улыбался Борута, на руках неся молодую жену в сторону бани.  – Сейчас, быстро умоемся, и можно спать.

– А Нетта?  – Закрутила головой Мирося. Последнее, что она помнила, это как они с Неттой привели на колоду.

– Нетта спать пошла уже. А мы – сами управимся.

В бане оказалось неожиданно нежарко.

– Не сильно нагревали, вот и остывает уже. – Пояснил Борута в ответ на вопрос жены. – Только чтобы обмыться после дня. Вот если с дальней дороги кто приходит или с войны, тогда да, тогда большой жар и долгий пар. Чтобы все нечистое из человека выгнать.

Мирослава уже успела немного проснуться, и теперь любопытно оглядывалась, рассматривая ядзвинскую баню. Баня как баня. Разве что, как и многие ядзвинские строения, частично утоплена в земле, а не поднята вверх на крепком фундаменте. Пахло дымком, мокрым деревом и травами.

Борута завозился в углу. Глянув на него, Мирослава смущенно отвела взгляд. Пока она оглядывалась, муж успел раздеться и теперь, нимало не смущаясь, складывал одежду в угол.

– Помочь? – Подмигнул Борута смущенной жене, видя, что она никак не решается снять праздничный наряд. Мирося помотала головой, упорно борясь с пуговками керсетки.

Сегодня с утра она сама удивлялась той отчаянной смелости, что накатила на нее вчера. Было ли дело в какой-то особой ядзвинской магии, или мед, который молодым дали с собой, был особо хмельным? Или запах свежего сена так пьянил, что она вчера забыла про всякий стыд? Или же просто истосковалась по Боруте за прошедшие недели, потому и тянулась к нему.

Колдовство прошло вместе с угаром свадебного веселья. И теперь приходило осознание, что вот прямо сейчас надо взять и раздеться. Донага. При Боруте.

Его же, похоже, подобное ничуть не смущало. Да и то, если они без бани спать не идут, то, наверное, ему привычно. Он у себя дома, опять же.

Подождав еще немного, Борута негромко хмыкнул и приблизился к Мирославе. Собственно, в маленьком предбаннике ему для этого понадобился один шаг. Этой баней пользовалась только семья. А на небольшое Сколомендово семейство не было смысла заводить хоромы, чтобы потом зря переводить дрова. Даже сам Борута чаще ходил в ту, что стояла за общинным домом и которой пользовались, в основном, молодые воины.

Осторожно, слой за слоем, помогал Борута Мирославе снимать пущанский праздничный наряд. Намётку ей с утра женщины намотали так, как положено. А вот одеваться придется пока в свое. Разве что сама захочет спрятать приданое в сундуки и одеться в ядзвинское.

– Пойдем! – Снова, как в прошлую ночь, позвал он ее за собой в теплый полумрак. И Мирося, старательно отводя глаза, пошла.

В бане было почти темно, и тепло. Теплее, чем в предбаннике. Даже немного душно. Но, все равно, не было того горячего, обжигающего пара, которого Мирося ждала. Борута, словно кот, ловко двигался в темноте. Вот стукнуло деревом по дереву, что-то плеснуло, и в лицо Миросе ударил пряный аромат лесных трав.

– Иди сюда! – Позвал Борута. И было в его голосе что-то колдовское, что-то такое, отчего Мирослава мигом забыла о своих страхах и шагнула вперед. Туда, где в темноте светлым пятном выделялась фигура мужа.

– Вот, теперь можно и спать. – Борута довольно потерся носом о плечо жены. От распаренной Мирославы горьковато пахло луговыми травами, и этот запах пьянил не хуже пенного пива.

Больше всего мужчине хотелось сейчас остаться тут, в тесном мирке остывающей бани. Устало закрыть глаза, позволяя себе отпустить послепраздничную усталость и подспудную тревогу, тихим зудом отравляющую ему все веселье последних дней. Но они и так задержались, нарушая издавна заведенный порядок, что последний пар – для банника.

Встрепенувшись, Борута начал осторожно выбираться из-под прикорнувшей в его объятиях жены. Нечего, в самом деле, нежить гневить. Разгневается еще, пакостить начнет. Конечно, запарить кого-нибудь из его, Борутиной, семьи банник вряд ли решится. Но лишние склоки в доме – не к добру.

Впрочем, упомянутый банник сам показался человеку, негромко кряхтя, высунувшись из-под лавки. С хитрым прищуром осмотрев парочку, потом одобрительно кивнул. И приветливо махнув Боруте рукой, снова скрылся под лавкой.

Брута усмехнулся. Видимо, это можно было считать благословлением на пользование баней во внеурочный час, но пора и честь знать. Растормошив сонную Миросю, Борута сунул ей в предбаннике в руки заранее приготовленную Неттой чистую рубаху. А сам ненадолго вернулся в баню, чтобы поблагодарить банника за гостеприимство, щедро плеснув на остывающие камни травяного отвара.

Вечерняя прохлада немного остудила голову, так что Мирослава довольно быстро пришла в себя. Натянув рубаху и юбку, она начала было возиться с керсеткой, но была остановлена мужем.

– Оставь. И так сейчас снимать.

Быстро перебежав через подворье, пара скрылась в доме. Борута уверенно вел жену туда, где в отдельной клети для них уже была готова постель. Там же стояли сундуки с Миросиным приданым. Прикрыв за собой дощатую дверь, Борута дождался, пока Мирося уляжется у стены, и погасил лучину. Терпеливо переждав возню жены, пытающуюся найти местечко поудобнее, он притянул ее к себе и наконец-то позволил себе уснуть.

Некоторое время Мирося лежала тихо, как мышка, привыкая к ощущению мужчины рядом с собой. Потом заворочалась, попробовав выползть из-под тяжелой руки, но ничего у нее не получилось. Едва ощутив движение, Борута что-то проворчал во сне и повернулся к жене, для верности придавив ее еще и второй рукой. Поглядев на это безобразие Мирося хмыкнула и снова поерзала, пробуя устроиться хоть так.

Наконец-то ей это удалось, правда, для этого пришлось повернуться и подползти к Боруте впритул, прижавшись спиной к теплому боку. Полежав так немного, Мирося окончательно пригрелась. Мерное дыхание Боруты шевелило прядки волос, смешно щекоча щеку. Но двигать рукой, чтобы поправить волосы, было лень. Вскоре в тишине клети раздавалось только тихое дыхание обоих супругов.

Утомленная гулянием Ятвежь спала. И только сторожа на постах была на чеку. Молодые воины сменяли друг друга, храня покой соплеменников. Яркие, лучистые, какими они бывают только в самом конце лета, звезды показались на небосводе. А в темной клети из угла вылез домовой. Прислушавшись к дыханию спящих людей, он осторожно подкрался к кровати, некоторое время внимательно разглядывая новую обитательницу дома.


Недовольно поморщившись, глядя на хрупкое тельце, почти теряющееся в складках просторной рубахи, Хозяин сокрушенно вздохнул: «Худосочная какая-то. Хоть не больная?». Внимательно принюхался, смешно поводя длинным носом, но никаких признаков болезни не учуял. От молодухи пахло здоровьем, чужой силой, да так сильно, что домовой едва не чихнул, и хозяином этой постели. Ну, это-то как раз понятно, дело молодое.

Недовольно покрутив головой: «Эх, молодежь! Поди их пойми!» – Хозяин деловито зашуровал по сундукам. Пересчитывал сорочки, придирчиво оглядывал тонкую вышивку… В конце концов, что-то решив для себя, довольно кивнул. Ничего, что худая, зато хоть не безрукая. Будут с нее люди.

Жизнь в Ятвеже потекла своим чередом. К новой вождевой невестке приглядывались, за ней присматривали. Где-то довольно улыбались, где-то сокрушенно качали головами, но, в общем и целом, в новом доме Мирослава прижилась.

Работы здесь оказалось намного больше, чем дома. Точнее, не то чтобы больше, но здесь Миросе с Неттой приходилось делать многое из того, за чем дома пани Малгожата с младшими хозяйками только присматривала. Поэтому Мирослава хоть и умела все (как и положено порядочной пани дома), ко многому была непривычна. И, конечно, ядзвинки сразу заметили, что ей не хватает сноровки.

– Ишь! – Язвительно замечали одни. – Привел пан Сколоменд белоручку. Сперва скотницу ей подавай, потом прачку… А потом обвешается побрякушками, как пущанские бабы, и велит на улице ей кланяться.

– Угомонитесь! – Отвечали другие. Как правило, постарше и помудрее. – Можно подумать, сами сразу всему научились. Ни одной от мамки мокрой тряпкой не попадало за упущенных гусей да за испорченную кудель.

Жалея добротных вещей из приданого, Мирося скоро попрятала яркие пестрые складчатые юбки в сундуки, одевая поверх рубахи подаренную Неттой простую юбку. Была она из добротной шерсти, но домотканой, не покупной. К ней прилагалась такая же шаль, крепящаяся на плечах красивыми булавками.

Заметил ли Борута такие изменения в жене, осталось неясным. Он вставал до рассвета, приходя домой только на обед и после заката. Основательно мылся в бане, словно смывая с себя неприятные мысли и дела, и только потом обращал внимание на Мирославу.

Иногда, правда, приходил пораньше. Просил помочь ему обмыться. И надолго уводил с собой в баню, где до поздней ночи миловал и рассказывал, какая замечательная жена ему досталась. Уходя, с некоторых пор Борута завел такой обычай, они всегда щедро поливали остывающие камни добрым пивом. «За добро – добром» – Отшутился как-то Борута от вопросов Мироси про банника.

Так что нельзя было пожаловаться, что Борута совсем уж позабыл жену. Но стал как будто немного чужим. И Мирославе очень не хватало их прежних разговоров. Иногда ей казалось, что это бабьи сплетни стали между ними. И что Борута жалеет, что не взял в жены крепкую и умелую ядзвинку, за которой никому не надо хвосты заносить.

– Не бери в голову! – Уговаривала Миросю добрая Нетта, помогая в непривычной работе. – Это они бесятся, что два лучших жениха в одно лето в чужие руки ушло. Про Небра с Вигрусей, правда, давно все знали, а все ж… Хоровод хороводом, но пока родители не благословили, все еще иначе выйти может. А Боруту пан-отец совсем неожиданно просватал. Народ только ахнуть успел.

– Ну и забирали бы себе своего Боруту! – В сердцах ворчала Мирося, от души отбивая праником мужнину рубаху. – Сколько лет под самым носом ходил, никто не позарился. А теперь, как с цепи сорвались!

– Да просватан он был много лет. – Грустно улыбнулась Нетта. – Мальчишкой еще был, сосватал ему отец соседку нашу. А она возьми да и помри за год до свадьбы. Хорошая была девочка, добрая. Да уж больно хлипкая, все к тому и шло. Они там на самых болотах сидят, так зимы не проходило, чтобы кто-то от лихорадки не слег.

– Так это когда было. А потом?

– А потом вырос наш Борутка. – Нетта комично развела руками. – Отца стал слушать, а своим умом жить. Попробуй такого поймай!

Бывали, правда, и хорошие дни. Когда Борута возвращался из города, куда в последнее время зачастил по торговым, как он говорил, делам.

Иногда приезжал он смурной, и тогда старался надолго отгородиться от всех, прячась с Миросей все в той же бане. Иногда, наоборот, приезжал довольный. Видно, ладилась у него торговля. Тогда Сколоменд весь светился от счастья, и даже вечно хмурый Скирмут с восхищением слушал братовы рассказы.

Однажды, на следующий день после очередной поездки, Борута позвал Мирославу погулять по лесу.

– Оденься поудобней, короткой дорогой пойдем. – Сказал он в ответ на вопросительный взгляд жены.

Шли довольно долго. Мирослава заметила, что пару раз через ручьи пришлось переходить по совершенно новым мостикам, которые кто-то непонятно зачем решил построить на узкой лесной тропинке. Спросил Боруту и получила неожиданный ответ.

– Это пока тут – тропинка. А зимой дорогу прокладывать будем. Не совсем прямую, конечно, телегам в объезд ездить придется. А так, по-домашнему пробежаться, самое то.

– Откуда пробежаться? – Спросила Мирося. – И куда?

– Во-он оттуда. – Они как раз вышли из леса и Борута показал на небольшой холм, поросший травой и редкими кустами.

Выйдя на холм, Мирося ахнула. Пологий с одной стороны, с другой – он круто обрывался в воду. А за рекой внизу раскинулся заболоченный луг.

– Красиво! – Мирослава смотрела, словно зачарованная.

– Нравится? – Борута ловко расстелил на земле плащ. Достал из сумки хлеб и пару яблок. – Это хорошо. Значит, тут и будем дом ставить. Видишь, – он кивнул в сторону, где лежала куча дикого камня, – уже начали.

– Дом? – Не поняла его Мирослава.- Наш дом? Только для нас?

– Да. Наш. Для нас. А рядом – еще несколько, для людей, что пойдут за нами.

– Но-о, как? – Мирослава смотрела на мужа и ничего не понимала. – Неужели он решил отделиться от отца? Или так решил Сколоменд?

– Ты же знаешь жену Пьестилы? Скоро придет обоз с ее родней. И еще людьми. Там им совсем житься не стало. Мы решили, что в одном селе нам всем будет тесно. Поэтому надо до осени поставить тут новые дома.

– До осени? – Мирослава посмотрела на лес, сквозь зелень которого кое-где уже начинали пробиваться золотистые тона. – Так осень же уже почти…

– Ну, так и мы не спим. – Борута улыбнулся жене той привычной, доброй улыбкой, по которой она так тосковала.  – Пока мы тут с тобой говорим, ребята уже лозу рубят и глину грузят.


Пока он рассказывал, и правда, со стороны леса подъехала телега, запряженная парой толстоногих рабочих лошадок. Ядзвинские парни. Многих из которых Мирося уже узнавала в лицо, начали сгружать с нее бревна.

– Не самое лучшее время дерево рубить, – пояснил Борута, – ну, да на частокол сойдет. А там уже, зимой, выберем, какое понравится. И так пришлось в лесу Хозяину кланяться, чтобы сейчас рубить позволил.

– Интересно как. – Мирося улыбнулась каким-то своим мыслям. – У нас тоже оставляют краюшку хлеба на пеньке, для лешего, или плошку молока для домового. Но я всегда считала, что это больше сказки. А у вас они прямо как родственники.

– Скажешь тоже! – Раскатисто рассмеялся Борута. – Может, кому и родственники. Но мне, так больше добрые соседи. Или не очень добрые, уж как договориться повезет.

– Подожди, – Мирослава опомнилась, – ты же говорил про лозу и глину. А хлопцы лесины сгружают.

– Я ж говорю, на дома дерева пока не хватит. Придется по-дедовски строить. Оно, может, и к лучшему. Пришлые, те все больше за старые обычаи держатся. В таких домах им привычнее будет. А только село без ограды не оставишь. Орденцам, им разве объяснишь, что не время сейчас дерево рубить?


Посидели еще немного. Потом Борута, словно что-то вспомнив, сунул Миросе в руки листок бумаги.

– Вот, от Гжегоша. Если что, скажешь, на торгу случайно свиделись.

– Боруто? – Пристально посмотрела Мирослава на мужа. – Если что?

– Вот же ж…!  – В сердцах ругнулся Борута, досадуя на собственный длинны               й язык. – Совсем, Миросю, у меня рядом с тобой голова не работает. Ладно, скажу. Только ты никому-никому, даже Нетте.

– Рассказывай, Боруто! – Голос Мирославы стал серьезным. Письмо от брата она пока не открывала. И так было понятно, что ни про какие их с Борутой тайны Гжесь писать не станет.

– Оружие нам нужно. – Вздохнул Борута. – Доброе оружие. Такое, какое не всякий наш кузнец скует. У орденцев такое есть, значит, и нам нужно. Русы его могут продать, задорого, но честь по чести. Только к ним ехать надо. Одним днем не обернешься. А ваши нам оружие не продают, князь не велел.

– Вам – не продают. – Начала догадываться Мирослава. – А Гжегошу с отцом…

– Конечно, на всю Ятвежь так не накупишься. – Все так же тихо рассказывал Борута. –  Но пяток ребят уже и против орденского рыцаря поставить не страшно.

– Смотря какой рыцарь. – Вспомнила Мирослава случайного знакомца из далеких краев.

– Смотря каких ребят. – Не согласился Борута. – Только, сама понимаешь, если это всплывет…

– Понимаю. Спасибо, что рассказал. Только, не начнут ли люди судачить, зачем отцу столько лишнего доспеха? Даже если поверят, что он кубышку распотрошил.

– Потому и ездит твой брат сейчас по разным торжищам. Там что-то, тут что-то…

– Ой-йей. – Только и вздохнула Мирослава.

– Не бери в голову. – Отмахнулся Борута. – Я, собственно, чего тебя сюда привел. Вижу, ты нашим кумушкам на зубок попалась. Ну, и решил тебе все тут показать, чтобы не переживала сильно. Они посудачат и успокоятся, а в конце – он подмигнул, – все равно, все по-твоему будет.

– Твоими бы устами, да мед пить. – Рассмеялась Мирослава, недоверчиво качая головой.

Мужчины, мужчины… Борута, он что, и правда верит, что пересуды стихнут, стоит Миросе сесть войтовой в новом селении? Да еще не среди тех, кто с пущанами отродясь бок о бок живет, а с пришлыми? Но огорчать мужа своими тревогами не хотелось. Он ее и так все время маленькой называет, решит еще, что на дитяти неразумном женился.

Супруги посидели еще немного, глядя, как молодцы с шутками и прибаутками принимаются тешут лесины под частокол. Видя, что мысленно Борута уже весь с друзьями, Мирося решительно встала и отряхнула юбку.

– Пойду я, что ли. Нетта там сама, с малым дитем на хозяйстве. Проводишь, или кого из пахолков в провожатые пошлешь?

Идти через лес Мирося сама не рискнула бы. И не о том речь, что стала она бояться леса после памятного похищения, нет. Только это не тот лес, что возле родного Соколува, где она еще девчонкой вылазила в поисках грибов и ягод каждый куст. Этот лес был Мирославе незнаком. А соваться в чужой лес, не зная тропинок – глупо. Тут если заблудишься, так и на Лешего пенять нечего.

– Сам провожу. – Сказал Борута после недолгого раздумья. – Совсем мальчишек я сегодня лозу рубить отправил. А здорового хлопца с работы сдергивать – то же, что и самому отвести. Опять же, когда еще выдастся возможность так-вот погулять?

В последних словах Боруты Миросе послышалась какая-то затаенная грусть. «О чем тревожишься, любимый?» – Думала она, идя по лесной тропинке за руку с мужем.

Борута же, отведя Мирославу домой, поспешил не обратно на стройку, а свернул по дороге к бабке Мине. Разговор к ней у него был давно, да за свадьбой все никак не выпадало спокойно поговорить.

– Здравствуй, тетушка! – Вежливо окликнул он знахарку, заглядывая в дом.

– Кхе-кхе, – бабка Мина, как раз раздувавшая угольки под небольшим котелком поперхнулась смехом, закашлялась, а, отсмеявшись, приглашающе махнула рукой.

– Заходи, Борутко. Ты уж решил бы для себя, внук ты мне или племянник, что ли. А то то «бабушка», то «тетушка»…

– Ну, не пани Миндовгой же мне тебя величать. – В свою очередь усмехнулся в усы Борута.

– И то правда. – Знахарка тоже невесело усмехнулась. – Те времена, когда меня Миндовгой звали, давно в Немо сплыли. О Нетте, небось, поговорить пришел?

– О ней самой. – Кивнул Борута, усаживаясь и благодарно принимая чашку травяного взвару.  – Поблагодарить зашел. Вижу, справилась ты с чужим недобрым.

– Справилась. – Бабка Мина задумчиво потеребила кончик одной из многочисленных косиц. – Когда знаешь куда смотреть, найти недолго. Только вот одного в толк не возьму, как сразу-то не разглядела?

– Может, не было этого раньше? – Так же задумчиво спросил Борута. Когда касалось дел волховских, он всегда становился таким: задумчивым, настороженным. Потому что в таких делах случайных слов не бывает, как и случайных дел.  – А сейчас услышал кто-то, что Скирмут про вторую жену заговаривает, поспешить решил? Куда нить хоть вела?

– А никуда. – Бабка Мина сейчас тоже отставила свои старческие ужимки, и перед Борутой сидела в почтенных летах, но совсем еще не старая женщина. Сидела, задумчиво глядя перед собой озерно-голубыми глазами. – Обычно ведь как? У одного убывает, у другого – прибывает. А тут, то ли неумеючи делали, то ли, наоборот, очень умело. Словно дырку в ведерке с молоком проковырял кто-то, а плошку не подставил. И утекает молочко по капельке в сыру землицу…

– И не знаешь, чья работа была?

– Не знаю.  – Старая знахарка огорченно вздохнула. – Вроде, из наших кто. Но следу такого я раньше не видела. Видно, новый кто-то. Пока я, видишь, ученицу себе искала, она у кого-другого учиться вздумала?

– Умгу. – Мысли Боруты витали сейчас вокруг, перебирая всех знакомых волхвов. У кого из них в последнее время новых людей в учениках видели? Что за люди? – Самоучка?

– Тоже может быть. – Пожала плечами бабка Мина. – Такие дурищи тоже хоть раз в год, да попадаются. Подслушала где чего, да не дослушала. Вот и вышло вкривь и вкось. – И, совсем без перехода. – Амулетик хоть покажешь? Чья работа?

– Отчего же не показать? – Бабке Мине Борута привык доверять с рождения. Поэтому, не задумываясь, развязал завязки ворота и выудил из-за пазухи кожаный мешочек.

– Хороша работа! – Знахарка бережно достала из мешочка медную пластину с непонятными знаками. Какие-то из них Борута узнал, большую часть – нет. А знахарка, тем временем, продолжала, осторожно проводя кончиками пальцев по врезанным в металл канавкам. – Старая. Силы кто-то сюда вложил – немерено. Уж не пойму, то ли девать ее некуда было, то ли последнее отдавал… Но сила добрая. Славный подарок. Не скажешь, откуда?

– Не скажу. Прости! – Склонил голову Борута, не желая выдавать тестя. Чем больше он сталкивался с силой амулета, тем сильнее подозревал, что не так прост дорогой тестюшко пан Януш, как хочет казаться.

– Ну и ладно. – Легко согласилась бабка Мина. – Где взял, там уже точно нет.

Иди, Борутко, женой займись. Хороша бабонька, но вижу, мается. Не прижилась она у нас пока. Да и наши тоже пока приглядываются.

– Да чего там приглядываться! – В сердцах махнул рукой Борута.  – Можно подумать, мы тут – совсем уже медведи лесные. Можно подумать, я – первый, кто на пришлой невесте женится.

– Не первый. – Бабка Мина согласно склонила голову, чтобы Борута не видел, как лукаво блеснули ее глаза при виде такой горячности. – А, все ж, бабам нашим все, что не такое, все плохое.

– Скажи бабам, за своим хозяйством следили бы. – Проворчал Борута недовольно.

В письме Гжегоша, как и ожидала Мирослава, не было ничего особого. Все живы, все здоровы, все довольны… А если сестре чего-нибудь понадобится, так до Соколува путь недалекий. Пусть заедет или пахолка пришлет, все будет.

Так, постепенно, обживалась Мирося на новом месте, обрастая друзьями, завистниками и новой родней.  Одно радовало: с мужем, кажись, поладить получилось. И понимание этого грело душу в особо пасмурные дни.

А затаившаяся в лесах и перелесках осень, тем временем, подбиралась все ближе к человеческим селениям.

Глава двенадцатая: Осенние хлопоты

Первые переселенцы пришли в Ятвежь Нову, когда листья на березах уже начали золотиться. Борутины парни к тому времени успели поставить уже четыре двора. Для Небра и Вигры, для Пьестилы с его Руткой, и еще два для тех, кто придут.

– Хорошо тебе, Небр! – Притворно вздыхал Пьестила, высыпая очередную лопату глины в месиво, в котором босоногий отрок водил по кругу старого мерина. – Будете с Вигрой одни в доме жить. А ко мне скоро теща пожалует.

– Видели глаза, кого выбирали… – Добродушно отшучивался Небр, глядя на собственную тещу. Туда, где вся семья обмазывала глиной с соломой его будущий дом.

– Вот перезимуем,  – продолжал вслух мечтать Пьестила, – поставлю себе дом, как Борута. Чтобы повыше, и чтоб прямо из дома в подвал за пивом спускаться можно было.

– Кто о чем, а ты – о пиве! – Смеялись остальные мужчины, прекрасно зная, впрочем, что в горьком пьянстве Пьестила замечен не был никогда. Чтобы впьянь напоить такую громадину, это ж сколько пива надо? Ведра два, не меньше.

Так, с шутками, песнями и дружескими подначками и поставили первые дома. Небр с Пьестилой уже и новоселье справили, а Борута все выкладывал на месте будущего дома добротный подвал.

– Да ты совсем опущанился, – подначивали его друзья. – Прямо, целый замок у тебя будет.

– Замок то ли будет, то ли нет, – отшучивался Борута, – а подвал уже есть. Пора пиво ставить.

Переселенцев приняли радушно. Бабы, жалея, натаскали в амбары всего понемногу, позволяя встать на ноги и не сильно жалеть за оставленным дома добром.

– Да мы-то не сильно поистрепались. – Пьестилына теща степенно оправляла на себе фартук, отвечая на расспросы. – Муж еще со средины лета скотину распродавать начал. Чтобы, значит, на новом месте не с пустого начинать.

Кто-то, кто оказался не настолько расторопным, смущенно благодарил за помощь. Или же, наоборот, недобро поглядывал на земляков. Дескать, ишь, вольно им тут из себя добреньких корчить, пока другие там кровью отплевываются!

В общем, разные люди пришли. И по-разному их приняли. Но особо долго приглядываться не приходилось, зима на носу. Так что вскоре оба поселения дружно копали репу и корчевали лес под поля вокруг Ятвежи Новой. Надо было успеть к осеннему севу.

Леший, которому Сколоменд при всех старейшинах и при всем честном народе принес богатые дары, отступил. Не захотел становиться людям поперек дороги. А, может, знал, что его время еще придет. Не зря же вековые деревья стояли сейчас там, где когда-то колосились поля Ятвежи Старой.

Люди обживались. Открывали привезенные из дома кубышки, выезжали на торжища за посевным зерном. Может, шустрые соседи и сообразили бы вовремя цены поднять, знай они что да как. Да пока спохватились, поздно уже было. Лес корчевать – не языком молоть, латочку засеяли, и ладно. Только-только, чтобы следующий год на своем хлебе перебедовать. А там – лес поможет, река с голоду помереть не даст.

А следом за переселенцами пришла беда. Однажды ночью Мирославу разбудил звук звонкого била, что висело на перекладине перед общинным домом. Подскочив, она увидела, как на ходу опоясывается мечом Борута.

– Помочь? – Кивнула она на латный нагрудник, привезенный недавно из очередной поездки в город.

– А сможешь?

– Гжесю помогала.

Борута легко подхватил тяжелое железо и подошел поближе к кровати, чтобы низенькой Миросе было удобнее возиться с ремешками. Ждать жену он не стал.

– Собираемся у общинного дома. На звук била иди. – Коротко кинул он и выбежал в ночь.

С его уходом Мирося, словно заново начала видеть и слышать. Ятвежь гудела не хуже улья. За стеной надрывался ребенок. Наспех накинув юбку и шаль, Мирося схватила в руки наметку и кинулась к Нетте. Все ли там в порядке?

Скирмута в комнате уже не было. Только качающаяся на кожаных петлях дверь выдавала, что мужчины покидали дом спешно. Нетта споро паковала узел. Тратить время на то, чтобы успокоить младенца она не стала. Сейчас главное – время.

– Помочь? – Спросила Мирослава, заглядывая через порог.

– Уже.  – Коротко ответила Нетта, напоследок бросая шерстяное одеяло на кровать и укладывая на него ребенка. – Ты-то собралась? Хватай самое ценное и самое теплое. Остальное – наживем.

Мысленно обозвав себя растяпой, Мирослава кинулась к себе и выхватила из сундука шкатулку с украшениями. Подумав, сунула в мешок что-то из белья, по примеру Нетты схватила одеяло с кровати и побежала. В последний момент остановилась у хлебного ларя и отправила в мешок начатый за обедом хлеб. Всяко пригодится.

У общинного дома собирался народ. Десятка два-три женщин с детьми, несколько стариков. Чуть поотдаль стайкой стояли мальчики-подростки. Мужчины заканчивали седлать коней. Когда в селе кипела жизнь, почему-то казалось, что людей там намного больше. А сейчас, вроде, собрались все, а толпы не получилось.

– Все? – Строго спросил Сколоменд, в свете факелов внимательно вглядываясь в лица подошедших. И, не дожидаясь ответа, продолжил. – На дальней заставе идет бой. Скирмут повел людей на подмогу. Борута перекроет ближние подходы. Зубрович

Вы выпускайте скотину и уходите в лес. Небр проведет. Все.

– Отче Сколоменд! – Раздался женский голос из толпы. – А как же скотинка? Пропадет ведь в лесу. Осень – самое волчье время?

На женщину зашикали соседки, но Сколоменд, уже собравшийся уходить, овтетил.

– Нам сейчас от двуногих волков отбиться надо. А скотина… В лесу пасем. Как стихнет шум, сама дорогу домой найдет. А не найдет… будет подарком лесному Хозяину. В благодарность за приют и защиту.

Повинуясь жесту вождя женщины рассыпались по селу, спасая скотину. «И то правда!» –  Думала Мирослава, вслед за Неттой и одной из своих постоянных помощниц открывая сараи и хлев, – «Чем в огне гореть, лучше пусть волкам да медведям достанется. Все ж милосерднее. Лесной зверь, он зазря мучать не будет». Когда мычащее и подгоняемое окриками хозяек стадо выгоняли за ворота, возле частокола резко затормозила запряженная парой бричка.

– Миро-осько! – Закричала, махая руками, одна из женщин в ней.

– Марысю! – Ахнула Мирослава. Она хотела кинуться навстречу сестре, но мычащее и блеющее стадо не давало перейти дорогу. Пришлось махнуть рукой и продолжить свое дело.

А Марыся, тем временем, лихо подоткнув юбки так, что открывались стройные ножки в высоких мужских сапогах, спрыгнула с брички. Что-то сказав пахолку, сидящему на козлах, помогла Станиславе (а вторая женщина – это была именно она) ссадить детей и спешно двинулась за ограду.

Стадо, тем временем, повернуло в лес. Женщины еще некоторое время бежали следом, подгоняя и разгоняя, а потом тоже повернули обратно. Проходя через ворота, Мирося обратила внимание, что места на стене были заняты стариками и все теми же подростками. Видно, это те, кто не мог удержаться на коне против закованных в железо рыцарей, готовились оборонять последний рубеж.

– А куда идти? – Женщины снова собирались возле общинного дома.

– Небр проведет.

– Так он же на Нови?

Впрочем, ответы на их вопросы не потребовались. Ворота открылись и в них на полном ходу влетели три телеги, нагруженные обитателями Ятвежи Новой и их скарбом.

Наученные горьким житьем на другой границе, женщины и дети быстро попрыгали с телег, похватали свои узлы и за один миг были готовы в дорогу. Остальные обитатели Ятвежи потянулись за ними.

Небр вывел людей через небольшую калитку, которой пользовались обычно, чтобы по-быстрому добраться до леса. Шли быстро и тихо, на ходу затыкая младенцам рты самодельными сосками из жеванного хлеба.

– А тата Сколоменд разве с нами не идет? – Тихонько спросила Мирося, стараясь держаться Нетты. По ее мнению, самому Сколоменду в битве делать было нечего. Много ли навоюешь на одной ноге? А кому, как не домочадцам, знать, что вторая нога старейшину уже частенько подводит.

– Куда ему? – Чуть ли не с испугом переспросила Нетта. – Тата – криве-кривейто, он сейчас будет жертву богам приносить, за добрую битву.

– А нашу святыню, наверное, опять пожгут. – Вздохнула рядом Марыля, которая незаметно протолкалась в толпе поближе к сестре.

– Какую святыню? – Не поняла Мирослава. Она ведь помнила, что святыню в Явноске сожгли еще в прошлом году.

– Так новую же. – Марыля вздохнула. – Лукаш уперся, говорит, в память о родителях надо достроить. Лучше бы хлев сперва достроил, а то часть скотины на улице держим. Зима придет, все волки в округе сыты будут. А теперь-вот, вся работа зазря.

– Не переживай, – Утешила родственницу Нетта. – А так бы хлев новый сожгли. Им-то какая разница: святыня, хлев… лишь бы горело.

- А как ты вообще тут оказалась? – Мирося наконец-то догадалась забрать у сестры один из трех мешков, которые та тащила пыхтя. – И куда столько добра набрала?

– Да не мое это. – Та отмахнулась. – Это Стасины. Сама она детей тащит, пришлось помогать. А куда столько? Она в прошлый раз в лесу набедовалась, пока выйти решилась. Так теперь все время узлы под кроватью держит. И сухари таскает. Я уж Лукашу говорила… – Марыля махнула рукой.  – Увидит кто, как вдова сухари по котомках прячет, подумает, что у меня ларь на три замка закрыт. Что кусок хлеба сиротам жалею.

– Зато, вишь, молодичко, – вступила в разговор одна из старших женщин, широким «мужицким» шагом шагавшая рядом, – как оно повернулось. Может, придется тебе еще родичке в ножки кланяться за те сухари.

– Посмотрим. – Не стала спорить с незнакомкой Марыся, заканчивая разговор.

– Так а тут ты как оказалась? – Продолжала допытываться Мирося. Говорили негромко, поэтому Небр не спешил прекращать разговоры. Пусть бабоньки болтают, за разговорами не так бояться будут.

– Как все. Твой ядзвин Лукаша еще давно предупредил, чтобы ежели чего, все бросали и сюда. Ну, мы и бросили. Хлопам велели в леса бежать, а сами в бричку и к вам.

– А Лукаш? – испугалась вдруг за друга детства Мирослава.

– А что Лукаш? С двумя пахолками много навоюешь? На коня и в Соколув. Вместе, оно как-то сподручнее.

– Точно! – Мирося улыбнулась с облегчением. Вместе они точно отобьются. Отец, и Гжесь, и оба Лукашика… Борута со Скирмутом и даже хромой Сколоменд. И не случится ничего такого, о чем рассказывают пришлые северянки.

Так, под негромкие тревожные разговоры спустились в низинку.

– Ой, а я эти места знаю! – Неожиданно обрадовалась Мирослава. – Смотри, Марысю, это ж уже соколувский лес. Не знала, что у таты Сколоменда тут скрытка устроена.


– Это нынче он соколувским считается. – Проворчала какая-то женщина. Кажется, мать той самой Ханчи, что невзлюбила Мирося с первого взгляда. – А так-то – всегда нашим был.

– Нашли время собачиться. – Какая-то бабулька с двумя узлами влезла между спорщицами, растолкав их в разные стороны.

– А кто-нибудь знает, куда мы идем? – Встревожилась Мирося, видя, что Небр сворачивает в низинку. О Ханче и ее матери она уже и думать забыла. – Там же дальше болото!

Но, как оказалось, именно в болото и вел их Небр.

– Теперь туда, на остров.  – Скомандовал он, доставая из заплечного мешка длинную веревку и обвязываясь ею, как поясом. – Тут под водой тропинка есть. Идти строго по вешкам. Детей возьмите на руки.

Самые смелые из женщин уже приняли конец веревки, по очереди обвязываясь ею, так, что получалась живая цепочка.

– Быстрее, быстрее! – Торопил Небр. – Мы там скрытку обустроили. Есть где переодеться и обогреться.

Здесь, в глубине леса, осень ощущалась особенно сильно. Ступив на тропинку, Мирослава оказалась почти по грудь в холодной воде. Холодом свело ребра, запирая дыхание, но обвязанная вокруг пояса веревка натянулась, заставляя делать следующий шаг. Невольно вспомнилось похожее болото, остров и ночевка на нем. Впрочем, Мирося постаралась отогнать сторонние мысли. Нельзя было отвлекаться, высматривая в предрассветной полутьме едва заметные вешки. Один шаг с тропы, и ты беспомощно повисаешь на веревке, барахтаясь в мутной болотной воде. Хорошо еще, если вытянут, а ты никого за собой потянуть не успеешь.

Путаясь в мокром подоле, Мирося дала себе зарок при свете дня посмотреть, сколько же им пришлось пройти. Потому что сейчас путь казался бесконечным. Ноги сводило холодом. Руки болели, устав держать над головой два узла (по примеру Марыли, Мирослава взяла у Нетты тряпье, чтобы той было сподручнее с дочкой. Но рано или поздно заканчивается все. Закончился и этот путь.

Оказалось, что за густым кустарником спрятан небольшой, но добротный ядзвинский дом. Новая крыша еще не успела потемнеть под солнцем и ветрами.

– Заходите, обустраивайтесь. – Небр кивнул, ожидая, пока освободится веревка. Намотав ее на локоть он коротко кивнул в сторону дома, мол, нечего тут зря стоять, и снова побрел. На том берегу еще оставались люди.

– Ну, пойдемте, что ли! – Вырвал всех из задумчивости голос Марыли.

– А ты чего это, пущанка, тут раскомандовалась?  – Взвилась одна из женщин.

– А что, не надо было? – Мирося со вздохом прикрыла глаза. Марыся, если ее зацепить, за словом в карман не лезла никогда. – Не, ну если тебе так хочется тут постоять, приваживая светлой рубахой комаров и збуев, то стой. На здоровье!

– А и правда, бабоньки! Чего стоим? Детей сушить надо! – Пожилая ядзвинка, что уже не раз заступалась за Миросю перед особо языкатыми, быстро взяла дело в свои руки.

Женщины, словно опомнившись, засуетились. В этой суете Мирослава обождала, пока всем станет не до нее. Приотстав, она быстро сняла сережки – тоненькие серебряные колечки – и, сцепив парой, кинула в темную воду.

– Раз приняли, так теперь и сберегите! – Шепнула она.

Наверное, в этот момент Мирослава и сама не знала, к кому обращается. Но, по примеру Боруты, начинала верить, что мир вокруг не всегда такой, каким кажется. Бывают же в нем русалки-родственницы, и родственники-зубры… Мало ли, кто тут еще может быть? Наверное, Борута обо всем позаботился еще тогда, когда готовил это укрытие. Но раз это укрытие находится в отцовских лесах, то она – Мирося – отвечает за этих людей вдвойне. И как Борутина, и как Соколувна.

Вернулся Небр, приведя с собой еще одну цепочку людей. Вернулся за оставшимися. Последними болото переходили старшие женщины. В другое время идти впереди всех, одним словом утихомиривать разгулявшуюся молодежь – было их правом и привилегией. Сейчас же, отправив вперед нескольких товарок, приглядеть за молодыми, они спокойно дождались своей очереди.

– Все. – С облегчением вздохнул Небр, приведя последних. – Теперь я половину вешек  повыдергиваю, чтобы даже если найдут, сразу не добрались. Вода есть, еда… ну, как-нибудь. А там и домой пора.

Он повернулся уходить, но в последний момент вспомнил еще кое-что.

– Да! Там луки, стрелы в доме. Зря не геройствуйте, это на крайний случай. И если сосед семью приведет – не пугайтесь. Им скрытку показать сам Сколоменд велел. Мирослава с сестрой брата знают, так что не перепутаете.

Небр ушел, даже не оглядываясь туда, где в домике за кустами уже наверняка отогревалась Вигра. Да и она не выбежала провожать любимого. Знала, что есть у него дела поважнее, чем ее слезы вытирать. Вместо нее на берегу стояла Мирослава, провожая взглядом уходящего друга. Словно все то хорошее, что она сейчас желала ему в спину, само собой перекинулось бы на тех, кто рядом. На Боруту.

– А ты, молодица, чего тут столбом стала? – вывел Мирославу из задумчивости сердитый женский голос. – Быстро греться-сушиться!

Еще раз махнув взглядом по деревьям, за которым давно уже исчез воин, Мирося покорно пошла в дом. Дом, а скорее это можно было назвать землянкой, был ниже, чем Мирослава привыкла.

И глубже вкопан в землю, отчего от пола и стен тянуло сыростью.

– Ничего, ничего! – Уговаривали старшие женщины молодых, попутно разжигая огонь в очаге.  – Ничего, что сыро, зато даже если найдут, смоляными стрелами не пожгут. Мокрое, оно ж не горит. Лозняк, опять же, густой. Поди прострели его.

– А если услышат? – Испуганно спросила женщина, чуть постарше Мироси, отчаянно прижимая к себе плачущего младенца.

–  А ты дите перепеленай, оно и кричать перестанет. – У заплаканной женщины забрали малыша, а саму ее чуть ли не силком впихнули в чью-то сухую рубаху.

Пока расселись, пока разобрались… Оказалось, что собирались кто-как. Сухие рубахи захватить додумались далеко не все. Еще не все сумели удержать узлы над водой. А маленький огонек (большой разводить все же побоялись, чтобы дымом не выдать скрытки) едва позволял согреться, куда уж быстро обсохнуть.

Пришлось запасливым делиться, и вскоре все стены были обвешаны сохнущими рубахами. Из еды нашлись хлеб, сыр, яблоки, даже куски хорошо прокопченного сала. Все, что успели походя сунуть в мешок. Причем, у кого-то был только хлеб, у кого-то – только сало. Поделили всем по маленькому кусочку, но голодным не остался никто.

Мебели в доме не было. Да и видно было, что не готовили его зимовать, так только, пересидеть беду. В дымоходе висело несколько кусков копченостей, подвешенных на цепи, чтобы не достали мыши.

– Хоть бы сухарей додумались положить.- Невесело пошутила Вигра. – Сказано, мужчины – они мужчины и есть.


– Какие тебе сухари в сырости? – всплеснула руками ее мать. – Учила тебя учила… Вернется Небрушка, скажу, чтобы еще раз поучил.

– Пусть только вернется. – Вигра скривилась, изо всех сил сдерживая рыдание. Кто-то не выдержал, всхлипнул. Вслед за матерью заплакал ребенок.

– А давайте сказки рассказывать! – само собой вырвалось у Мирославы.  – Чем сидеть просто так и плакать, все ж легче.

– Какие тебе сказки?! – Возмутилась Ханчя, привставая с места, словно собралась прямо сейчас вцепиться нелюбимой пущанке в волосы.  – Наши любимые там бьются, а тебе бы все – сказки!

Кто знает, что заставило Миросю ужалить соперницу в ответ. Наверное, и для нее эта ночь не прошла бесследно.

– Уж кто бы говорил! Твой любимый… – Фыркнула она.

– Дуры-девки! – Снова вмешались старшие. – Ты, Ханчя, сядь и рот не открывай! Дома матери гонор показывать будешь. А ты, Мирославо, подумала бы сама: любимый, он не всегда тот, кто тебя любит. Нашли тоже время собачиться!

***
Борута вернулся на третий день. Пришел, словно прямо из боя, в помятом нагруднике, в драной рубахе. Перебрел через болото, одним ему ведомым способом определяя, куда расставлять вешки. Взбудораженные женщины выбрались из укрытия, которое все эти дни старались не покидать без нужды, чтобы не выдать себя ненароком.

– Мирославо, Мирося, иди сюда! – теперь уже можно было кричать вголос. – Бору-у-ута вернулся!

Молча повисла Мирося на шее у мужа. Слов не было. Зато теперь прорвались слезы, которые она держала в себе все это время.

– Ну тихо, тихо, хорошая моя! – Полушепотом успокаивал Борута плачущую жену. – чего теперь уж плакать? Пойдем домой. Я там пахолкам велел баньку протопить.

Париться будем, сохнуть, отогреваться за все эти дни.

Как выбирались из болота – отдельная история. Как впопыхах собирали тряпки, стараясь ничего не забыть, особенно, детского. А то начнут кикиморы забавляться… Как выходя, каждая ядзвинка, а за ними и пущанские гостьи, кланялась порогу, благодаря далеких предков за приют и защиту. И еще раз, уже на том берегу, низкий поклон духам леса. Что не обидели, что укрыли, что в который раз сберегли.

Следующие дни выдались суматошными. Для начала, надо было собрать в лесах напуганную скотину. Как и предполагал Сколоменд, свою дань лесной Хозяин взял. И немалую. Но и того, что удалось собрать, хватало с лихвой, чтобы считаться Ятвеже зажиточной весью. А потом еще несколько дней опытные женщины маялись, бегая от двора к двору, от хлева к хлеву. Молоко распирало вымя недоеным коровам, и надо было спасать скотину, пока не пропала. В ход шло все: притирания, окуривания корнем омана, обкладывание листьями капусты и семенем льна.

– Учитесь, молодицы, – приговаривали травницы. – Что корове хорошо, то и бабе поможет.

– Ой, да. – смущенно улыбалась Нетта. – У меня молоко как поперло… Если б не бабушка Мина, не знаю, что бы и делала. Уж она со мной повозилась…

– А почему бабушка Мина с нами не пошла? – Спросила Мирослава о том, что тревожило ее еще с первого вечера в скрытке.

– Она всегда с воями остается. – Нетта пожала плечами, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. Говорит, слишком стара, чтобы бояться.

Мирослава кивнула, принимая ответ. По ее разумению, в скрытке прятались пара таких, которым бабка Мина в дочери годилась. Но что она знает о ядзвинских знахарках? Может, им их боги каждую весну частичку молодости возвращают? Или еще что. А, может, просто добрая знахарка так отмахивалась ото всяких доброхотов, не желая разжевывать каждому, насколько важно вовремя промыть и перевязать рану. Самим-то воям, как всегда, недосуг.

Все эти дни Мирослава почти не видела ни Скирмута, ни Сколоменда. Да и Боруту – не часто, только когда забегал ненадолго перехватить кусок хлеба с мясом. Да еще тогда, в первый вечер. Тогда они, дождавшись, пока распаренные Нетта со Скирмутом уйдут к себе, от души напарились в баньке, выгоняя из тела болотный холод, чужую ненависть и, возможно, саму смерть.

Тогда, не забыв поблагодарить гостеприимного банника, Борута нес на руках сонную Мирославу,

Нес так легко, словно и не было за спиной бессонных ночей и тяжелых боев.

– Пусти, я сама идти могу. – Вяло отнекивалась Мирося, продолжая прижиматься к широкой груди. – Устал ведь…

– С тобой, ясколочко моя, я об усталости забываю. – Жарко шептал ей в волосы Борута. – Как тебя поймаю, словно крылья за спиной вырастают…

Но, как оно наступает после любой ночи, наступило утро. И Борута убежал по своим, мужским делам, а Мирослава осталась заниматься своими, женскими. В отличие от Ятвежи Новой, которую особо некому было оборонять (точнее, оборонять там пока было особо нечего, как, походя, пояснил Небр), старая Ятвежь особо не пострадала. Но разбросанное поспешными сборами добро требовало хозяйской руки. Напуганная скотина – ласки и пригляда. Брошенная работа – времени и рук.

В первый момент Мирослава была так рада, вновь видя знакомые лица, что могла только радоваться. Все живы: и ее Борута, и вечно угрюмый Скирмут, и могучий Зубрович, и красавец Небр. И даже вечный балагур Пьестила чуть ли не прилюдно милуется со своей Рутой, которая, кажется, все слезы выплакала в болотной скрытке.

Потом, когда схлынула первая радость, оказалось, что не одна женщина надела вдовий платок.

Сколоменд распорядился сначала позаботиться о живых. Да и покойных надлежало провожать к предкам достойно, а не впопыхах. Поэтому, павших воинов Сколоменд велел собрать в святилище. Сам он, сменяемый Борутой и парой старейшин, постоянно был там. Что происходило в самом святилище, Мирослава не знала. А спрашивать или заглядывать побоялась, не желая обижать ядзвинов.  Только поглядывала порой на дымок, днем и ночью поднимающийся над святилищем.

Борута, отбыв в святилище свой черед, потом долго и упорно парился в бане, разводя самый сильный жар. И Мирославу с собой не звал. Казалось, не хотел марать ее соприкосновением со смертью. Или, наоборот, боялся привлечь к ней лишнее внимание.

В день похорон жалобные песни раздавались по всему селу. Мужчины собрали прямо посреди села, между курганов, большое кострище. На самом верху установили помост, который заботливо застлали самым лучшим полотном. Полотно это собирали женщины по всему селу, как последние дары для защитников. Потом из святилища вынесли тела погибших. Каждого из них у порога встречали жены, матери или невесты и сопровождали до помоста жалобным плачем с причитаниями.

Потом женщины отступились, а обряд продолжили воины. По знаку Сколоменда Скирмут со старейшиной Слином завели на помост белого жеребца. Тот, учуяв смерть, начал вырываться и бить копытами. Однако, руки воинов оказались сильнее, а Сколоменд, несмотря на возраст, – проворнее. Один удар бронзовым мечом, и горячая конская кровь брызнула вокруг, щедро орошая погребальный помост.

Коня уложили в ногах покойных. Туда же поставили подношения – чаши с медом, дзбаны с пивом – все, что может порадовать души воинов в дальней дороге к предкам. Напоследок все это обложили соломой и, подожгли. Политые душистой сосновой смолой дрова вспыхнули мгновенно. Высокое пламя взметнулось, закрывая помост от провожающих. Над поляной снова взметнулся женский плач, перекрывая и пение Сколоменда, и треск костра.

Но вот к старейшине Сколоменду подошел старейшина Слин – один из тех, кто держал сторону Сколоменда, когда дело касалось пущан. Более молодой голос добавился, с каждым новым воззванием к богам набирая силу. Один за другим подходили старейшины, вплетая свой голос в общий хор. Последним свой голос добавил Борута, который был пусть пока и не старейшиной, но одним из лучших воинов, к тому же, волхвом.

Постепенно хор мужских голосов заглушил женские рыдания. Или женщины, следуя древнему обычаю, притихли? Один за другим воины начали обходить костер, бросая в пламя последние подарки товарищам.

Дальше Мирослава смотреть не смогла. Запах паленого волоса и мяса перекрыл все вокруг и она, зажав рот рукой, опрометью кинулась с площади. Заскочив за ближайший амбар, Мирослава схватилась рукой за стену, чтобы не упасть. Сил думать о том, как ее уход истолкуют окружающие, не было. Их хватало только на то, чтобы отчаянно цепляться рукой за стену, под которой Мирославу выворачивало наизнанку.

Постояв немного, Мирося сделала несколько шагов в направлении дома, но тут очередным порывом ветра снова донесло запах костра, и желудок опять скрутило в болезненном спазме.

– А ты чего ж не сказала, что тяжелая? – Женщина возникла, словно из ниоткуда, ловко подхватывая Миросю под локоток. – А ну, пойдем-ка, молодица, пойдем отсюда. Нечего тебе около могилы делать. Придет еще твое время Врата открывать…

Мирослава еле переставляла ноги, то и дело останавливаясь, так как тело пыталось вытолкнуть даже ту пищу, о которой его хозяйка давно уже забыла. А нежданная помощница продолжала строго выговаривать.

– Я еще Боруте твоему жару задам! Додумался тоже, бабу в тяжести к погребальному костру потащить! Хорошо, что вовремя тебя скрутило, а то как бы беды не вышло…

– Да не знал он. – Попыталась заступиться за мужа Мирослава. – Я и сама не знала.

– О-ой, дурная молодица! – Женщина покачала головой. – Пойдем, будем тебя травками отпаивать.

– А может, я домой. Вы… – Мирослава замешкалась, пытаясь вспомнить имя женщины, но вспоминалось с трудом.

– Гривда я. – Улыбнулась женщина, качая головой. – Гривда Зуброва. Небрушка Зубрович – сынок мой старшенький. Эк тебя приложило, деточка. Ну, куда ты домой пойдешь? Твои-то все сейчас у костра. И Мина тоже там. Пойдем, пусть они ребят как полагается проводят. А мы с тобой травками побалуемся.

Речь женщины звучала, словно ручеек, и Мирославу постепенно отпускало. А, может, это просто ветер так повернул. Добротное ядзвинское подворье встретило хозяйку и гостью порядком. От былых поспешных сборов не осталось и следа.

Увидев входящих, на порог дома выскочила молодая женщина в наметке и кинулась навстречу.

– Мамо? Мирославо? Случилось чего?

Под широкой рубахой отчетливо выделялся округлый животик. Мирослава вспомнила, что эта молодица в скрытке постоянно держалась Вигры. Видно, обе были добрыми подругами. В голове немного прояснилось и Мирося вспомнила имя.

– Голда?

– О, очухалась! – Обрадовалась пани Гривда. Точно, Голда это, невестушка моя младшая. А старшенькой все нет как нет. Ходит Небрушко мой неприкаянным. Уже и Борута женился, и Небр… А мой-то Зубрович, он их обоих постарше будет. – и, уже обращаясь к невестке. – Голдонько, взвару травяного нам подай. Из того, что старая Мина для тебя собирала. Не видишь разве, совсем молодицу скрутило.

– Ой-йей! – Голда взвизгнула радостно. Порывисто схватила Миросю за руки и, пожав их, резво метнулась к дому. Видно было, что молодица старается ходить степенно, но то и дело срывается на бег.

– Вот,  – свекровь кивнула ей вслед, добродушно усмехаясь. – Еще одна такая же егоза, как и ты. Все-то ей надо, все-то ей интересно. Я уж ей говорила, степеннее надо быть. А она мне: «Платок одену, остепенюсь».

Там, в гостеприимном доме пани Гривды Борута и нашел вечером жену. Посвежевшая Мирослава о чем-то тихо беседовала с Голдой, разглядывая вышивку.

– Вот ты где! – В голосе Боруты явственно слышалось облегчение. – А мы тебя уже обыскались. Нетта с ног сбилась.

– Ой! – Только и смогла сказать Мирося. Тошнота отпустила, но на улицу ее пани Гривда так и не выпустила, велев сидеть пока в доме. Даже дверь прикрыла, хотя обычно погожим осенним днем оставляла ее открытой. Мирослава же, заболтавшись с Голдой, совсем забыла поглядывать на солнце.

– Вот тебе и «ой». – Борута, опомнившись, поклонился хозяйкам и присел на лавку у стены. Лучи вечернего солнца светили в окно, отбрасывая на лицо мужчины причудливые тени. И в этом неверном свете было особенно заметно, как он устал.

– Ты в бане был? – Строго спросила пани Гривда, с тревогой поглядывая на молодиц.

– Был. – Ответил Борута, на миг прикрывая глаза. – Куда ж мне после обряда без бани по селу шататься. Все были. Ребята там еще поминают, а я по селу мотаюсь, жену ищу. А она, оказывается, у вас пригрелась.

– Я… – Начала было оправдываться Мирослава, но пани Гривда ее перебила, став, подбоченившись, между нею и Борутой.

– Ты, волхв, скажи лучше, зачем тяжелую к костру потащил? Мало вам Нетткиных слез, и эту угробить вздумали?

– Тяжелую? – Борута от удивления даже привстал. Потом снова сел. Несколько раз провел рукой по волосам, немного суетливо приглаживая чуб. – Мирося?

– Да что Мирося? – Пани Гривда, расходилась не на шутку. – Откуда молодице все знать? Второй месяц только со свадьбы идет. Но ты-то – волхв. Неужто не учуял?

– А вы чуете? – Борута с надеждой уставился на мать друга.

– А то! – С какой-то непонятной грустью улыбнулась она. – Оно, конечно, до Мины мне далеко, не мое это – по-серьезному волховать. Но такие-то мелочи… Ладно, садись есть, раз пришел. А за своих не переживай, сейчас пошлем кого-нибудь.

Пани Гривда выглянула из двери и огляделась. Окликнула соседских детей, что играли за невысоким плетнем и что-то сказала старшему. Тот серьезно кивнул и, ловко перепрыгнув через плетень, понесся в сторону дома старейшины Сколоменда.

– Ну?  – Спросила она, когда все расселись, а Голда подала на стол хлеб, сыр и яблоки. – рассказывай, волхв, как ты так опростоволосился? Неужели, и правда не видел?

Мирося, тихой мышкой притулившись к мужу, с интересом вслушивалась в разговор, надеясь узнать чуть больше о своем муже. До сих пор она никогда не видела, чтобы Борута применял силу. Да и вообще, слабо разбиралась, что там волхвы видят, чуют или понимают. Для нее даже та же бабушка Мина была, скорее, травницей или лекаркой. А уж она-то больше всех походила на сказочных ведьм.

– Да не смотрел я, теть Гривда. – Борута вгрызся в кусок сыра так, словно сто лет не ел. Хотя, может, и не ел. Мирося вспомнила, что он с самого начала похоронного, как она теперь понимала, обряда не садился за общий стол. А перекусы на ходу, разве ж это дело? – Не до того было. Да и не думал я, грешным делом, что так быстро все получится. У брата вон…

– Не думал он. – Пани Грива по-доброму рассмеялась. – Что у брата, то – братово. А у тебя свое. Зря люди судачили. Ишь, как у вас все сладилось. Не успели свадьбу отыграть, а уже все успелось.

– Это банника благодарить надо. – Мечтательно улыбнулся Борута и осекся, глядя на округлившиеся глаза обеих женщин. Мирося, не сдержавшись, хихикнула, уткнувшись мужу куда-то подмышку.  – Тетя Гривда! Вы что тут надумали?! – Возмутился Борута, краснея. – Баннику Мирося чем-то глянулась. Так он мне позволил в любое время для и ночи в баню захаживать.

– Ну, я так и подумала. – Глаза старшей женщины сделались невинными-невинными. – О чем же тут еще думать, Борутко? Кому, как не волхву, с банником договариваться. А ты ешь, Миросенько, ешь, на этого олуха не смотри. У самого уже кости светятся, и жену себе под стать сыскал. Скоро обоих ветром сдувать будет.

Первой не выдержала Голда, весело рассмеявшись. Вскоре ей вторили все за столом.

– Вот и славно! – Сказал Борута, наевшись и поблагодарив хозяек за хлеб-соль и за помощь жене. – Ребят хорошо проводили, добром помянули. Потеряшек всех нашли. Теперь можно и дальше жить.

Всю дорогу домой Борута не отпускал руку Мирославы. Он специально пошел окольной дорогой, чтобы не проходить мимо могильника. И так получилось, что ноги сами собой понесли их туда, где за амбаром низко свесила свои ветви старая яблоня. Под этой яблоней, упоенно целующихся, их и застал Скирмут.

– Нет, брат, – возмутился он, – я понимаю, что молодым простительно многое. Но мы там камни таскаем, курган запечатываем, а ты тут…

– А что  – я? – Борута усмехнулся одним уголком рта. – Пока я в святилище был, вы успели отдохнуть немного. А камни, между прочим, мы вместе искали и на телеги грузили. И вообще, братку, завидуешь – так и скажи.

– Было бы чему завидовать! Кожа да кости. – Фыркнул обиженно Скирмут.

– Были бы кости, мясо – нарастим. – Весело ответил Борута, легонько поглаживая жену по плечу. – И вообще, не нравится моя жена – иди к своей.

– Ну и пойду! – Скирмут махнул рукой. – Может, хоть в этот раз повезет с сыном.

– Умгу. – Тихо, словно про себя, проворчал Борута, когда брат скрылся за амбаром. – Непременно повезет. Дуракам, им вообще везет частенько.

– Чего это он? – Мирося, дождавшись, пока мужчины закончат свою перепалку, осторожно дернула мужа за рукав.  – Чем мы ему помешали? Место его заняли, что ли?

– Не бери в голову. Он же со своими людьми первую засеку держал. Там, в кургане, большинство ребят – с той засеки. – Борута вздохнул, осторожно обнимая жену. Страсть прошла, осталось только какое-то теплое чувство внутри. Оно грело, словно маленькое солнышко. И Боруте казалось, что чувство это напитывает собой все вокруг. Что и эта старая яблоня, и капуста на грядках, и старый бук, растущий рядом с домом – все норовили протянуть свои листья-ветви поближе, стараясь поймать немножко этого тепла.

Где-то за хлипкой стеной сыто вздохнул Амбарник. В бане стукнуло что-то. Наверное, разомлевший банник спросонья уронил бадейку. «Счастье!» – осенило Боруту. – «Простое человеческое счастье». Они с Миросей так забылись, что щедро делились им со всем миром. Конечно, для своих – не жалко. Но нельзя забывать, что не все существа рады чужому счастью. И Борута, на всякий случай, сделал за спиной у Мироси знак, отводящий беду.

Все так же, рука в руке, они пошли в дом. Уже сворачивая за угол, Борута оглянулся. На мгновение, ему почудилось, что кто-то смотрит ему в спину. Ощущение исчезло, но мужчина успел заметить, что в кустах смородины мелькнула светлая рубаха. Слова Мироси о том, что они невольно заняли чужое место, снова всплыли в памяти. «Ой, братку, что же ты творишь?! – Недовольно покачал головой Борута. Похоже, отбившись от врагов, пришла пора наводить порядок дома.

Следующие недели прошли почти спокойно. Обычные хозяйственные заботы вытесняли ужас ночного бегства. По-очереди заезжали соседи: Ясновские, Соколувские, Дембовские, Августовские… Благодарили за помощь, предлагали помощь в ответ. Казалось, породнившись с паном Янушем, Борута разбил какое-то невидимое заклятье, до сих пор отделявшее два народа друг от друга.

В ответ молодая пара навестила родителей Мирославы. Понятно, что и пан Януш, и, особенно, пани Малгожата были рады видеть свою Миросю. Даже Зося не рвалась никого поучать, словно признав за замужней золовкой право не спрашивать ничьего совета.

В общем, все шло своим чередом, однако, вскоре Борута начал замечать, что Мирося все чаще прячет от него красные от слез глаза. Поначалу Борута списал это на женские причуды. Благо, жалоб от женатых друзей успел наслушаться немало. Однако, что-то в поведении жены его настораживало. Например, Мирося никогда не плакала в его присутствии, не капризничала, да и вообще, вела себя так, словно и не росла в ней новая жизнь.

А вот стоило ему на день-два отлучиться из дома, как вернувшись, он снова заставал осунувшуюся и заплаканую жену. Борута смотрел сам, водил жену к бабке Мине, но все без толку. Мирося молчала, не жалуясь ни на что. Сам же Борута, как и старая Мина, как мать Зубровича, не смогли увидеть чужой порчи.

– Да что же оно такое творится!? – Восклицала пани Гривда, расстроенно всплескивая руками. – Пропадает ведь дите. Борутко, да что ж у вас там творится?

Борута тоже начал задумываться, что творится в доме в его отсутствие. Тем более, что озабоченный Сколоменд заговорил с ним на ту же тему.

– Похоже, сын, прогневили мы чем-то хозяина дома. – Сказал как-то старейшина, пригласив Боруту пройтись по саду. Дойдя до ближайшей колоды, Сколоменд сел, тяжело опираясь на клюку. Вытянув поудобнее больную ногу, он похлопал по месту рядом с собой, приглашая сына присесть рядом. – Кудель у Нетты путается, в крынках молоко киснет, вчера я нож свой полдня искал. А нашел, когда уже грозиться начал, на том же месте, где давеча положил.

– Ты с ним говорить пробовал? – Спросил Борута. То, что домовой начал гадить самому Сколоменду, было недобрым знаком. Старого волхва не зря крепко уважала (и, чего уж там, побаивалась) вся нечисть и нежить в округе. Неужто почуял Хозяин слабинку в старике?

Ответ Сколоменда только подтвердил опасения сына.

– Сам поговоришь. Похоже, кончилось, мое волхование, сынок. Обряд тяжелый выдался, многих разом провожали. До сих пор отойти не могу. Была сила, да вышла.

– Хорошо, я поговорю. – Кивнул Борута. И, подумав немного, все же решился спросить. – Отче, а не замечал ли ты, или кто из пахолков, может, рассказывал, странностей каких? Следов там чужих, вещей подметных… Ну, сам знаешь.

– Если так подумать…  – Сколоменд потеребил седую бороду. – Замечали пару раз следы на грядках. Вроде, впопыхах оступился кто-то, не заметил. Но следочки маленькие, женские, вот и не стали тревогу поднимать. Сам знаешь, зима скоро. Вот и спешит молодежь намиловаться.

– Умгу… – Борута прикусил кончик ногтя, пытаясь собрать всю картину в кучу. – Давно следы появляться стали?

– Я недели три как знаю. – Снова подумав, ответил Сколоменд. – Может, и раньше видели, но мне не докладывали. Я и в тот раз случайно услышал. Мальчишки болтали, гадали, чья любушка наследила. А что? Подозреваешь кого?

– Да… – Борута помялся. Ссорить отца с братом ему не хотелось. Но и разговор со Скирмутом ничего не дал. А все чутье Боруты просто-таки кричало, что что-то в этом деле крупно смердит. – Понимаешь, отец, были мы недавно с Миросей в саду. И наткнулись на Скирмута.

Сколоменд молча ждал. Он понимал, что будь все так просто, Борута не стал бы задавать лишних вопросов. Скорее, сам со смехом рассказал бы, как два брата да две невестки сошлись под одной яблонькой. А Борута, тем временем, продолжал.

– Скажи, отец, ты не заметил, когда у Скирмута с Неттой все разладилось? Жили же они столько лет, хоть и без детей. И я знаю, что Скирмут, хоть и прямой иной раз, как стрела, но Нетту старался не обижать. А тут, прямо, как с цепи сорвался.

– Да-а… Да как бы не с лета. Да, точно, вскоре после того, как Лито отпраздновали. Он тогда после праздника про вторую жену заговорил. Надо было тогда еще дурака проучить, да думал, родит Нетта – успокоится. А потом он из-за девки расстроился. И, видно, все никак не перебесится.

– Точно. Смотри, отче, перед Лито он мне еще жаловался, что бабка Мина его к Нетте не пускает. Совсем, говорит, сил нет терпеть. А после праздника про вторую жену заговорил. А как Нетта родила, так словно подменили человека. Вот думаю я, не подсобил ли кто? Мы-то все с тобой порчу на Нетте да на Миросе искали. А не окажется ли так, что ее на Скирмуте искать надо?

– На Скирмуте?  – Сколоменд решительно покачал головой. – Не может быть! Он же воин. И мой сын. Да на нем оберегов одних, не всякий волхв пробьется.

– А если не волхв?

Борута поговорил еще немножко с отцом. Было им о чем поговорить и кроме стремительно теряющего голову Скирмута. А вечером, когда все домашние разошлись спать, Борута тихонько вылез из-под одеяла и, как был, босиком пошел в общую часть дома. Там из оставленной с вечера кринки налил в плошку молока, от начатого утром каравая отрезал хороший такой ломоть, аккуратно расставил все на столе. Потом присел на лавку и негромко позвал.

– Хозяин, выйди-покажись, разговор есть.

– Нашел время языком чесать! В доме беспорядок, одна беда другую погоняет, а вы тут разговоры разговариваете! – Сколько Борута его помнил, домовой ворчал, жаловался на хозяев, которые в общинном доме больше времени проводят, чем в своем, и ругался. Но дело свое знал. И если уж про беду заговорил…

– Ты угощайся, Хозяин. А если подскажешь, что за беда грозит дому, то я в долгу не останусь.

– Тоже мне, нашел чем поманить – долгом. – Домовой продолжал ворчать, но подношение принял. – Ты на свою молодицу давно смотрел? Привел, понимаешь… кожа да кости. Ну, ладно, привел. Так холи ее, лелей, откорми, чтоб на бабу была похожа! – Домовой все больше распалялся, размахивая руками. – А ты что? Бегаешь за своими железками то там, то тут. А она у тебя чахнет да чахнет. Хоть бы дите не скинула!

– А с чего чахнет? – Насторожился Борута. – Может, хоть ты подскажешь, раз меня чутье подводит?

– А чего тут подсказывать? Сам посмотри, что тут творится, когда тебя дома нет.

Выговорившись, домовой немного успокоился. Он степенно допил молоко, стряхнул крошки с бороды и собрался уходить. Видно, считал что главное дело сделано

– А Нетта тут при чем?  – Спросил Борута вдогонку, хитро щурясь. – Ее зачем изводишь?

– А чтоб глаза разула. – Бросил домовой через плечи и фыркнул. Дескать, ты, мальчишка, со мной хитрить вздумал? Тебе сказали, что тебе знать надо, а дальше сам, сам.

Действовать самому Боруте было не привыкать. Для начала он решил поговорить с Неттой. Не замечала ли чего странного? Не тревожит ли что-нибудь, кроме запутавшейся кудели? Все ли благополучно с ребенком?

С ребенком было все благополучно. Кудель да, путалась. И бедная Нетта никак не могла понять, чем прогневила рачительного домового. Странного? Мирослава ходит все время, как в воду опущенная, да Борута и сам видел. И все-то у нее из рук валится.

– Прям, как дитя малое стала.  – Пожаловалась Нетта. – Раньше у нее в руках все горело, а сейчас, кажется, ложку в котле боится повернуть, чтобы не ошибиться. Все по десять раз переспрашивает. Я уже думала, может, вы там между собой поссорились? Может, сказал ей чего?

– Хм… Я – так точно ничего такого не говорил. – Борута нахмурился. – А больше ты ничего странного не замечала? Если хорошенько подумать? Нетта, это очень важно.

– Ты что-то ищещь, Боруто? – Нетта насторожилась. Разговор уже явно переходил из разряда простой беседы в что-то большее.

– Найду – скажу. – Борута только вздохнул. – Думай, Нетта, думай. Не зря же именно твоя кудель путается. Что-то мы с тобой проглядели.

– Ах! – Нетта, видно, что-то сообразила и опрометью кинулась туда, где за обмазанными глиной перегородками жили они со Скирмутом.

Обратно она вернулась с мужниной рубахой, осторожно неся ее на вытянутых руках.

– Вот, посмотри, Боруто, не это ли я должна была заметить?

Борута внимательно присмотрелся к рубахе. Вещь как вещь. Голубая – любимый братов цвет. Вроде, новая, с нарядной вышивкой. Но носилась кое-как, вон, уже заштопана местами. На тренировку он в ней поперся, что ли? Что же насторожило Нетту? Борута поднял вопросительный взгляд на невестку. А та аккуратно разложила рубаху на чистом столе и ткнула пальчиком в одну из заплаток.

– Вот. Не мой шов.

Я такие простые прорехи чуть иначе зашиваю, как дома учили.

– Сам? – На всякий случай переспросил Борута и тут же помотал головой. Нет, точно не сам. Для Скирмута, который терпеть не мог мелкой кропотливой работы, шов выдался на редкость аккуратным.  – Кто-то из ребят? Порвали на тренировке, сами и зашили?

Нетта закусила губу и упрямо помотала головой.

– Рубаха новая. Два раза только стиранная. С чего бы Скирмуту в ней на тренировки ходить? Да и не одна она. Там пара таких есть. Чую я, Борутко, неспроста Скирмут про вторую жену заговаривать начал. Ходит он к кому-то. Давно и в лучших рубахах.

Нетта махнула рукой и, горько усмехнувшись, села рядом с Борутой.

– Сразу надо было сообразить. А я, дура, все себя винила. Думала, квелая, неплодная… Вот рожу, все уладится. Только не уладилось ничего, все только хуже стало.

– И давно?

– Что давно?

– Хуже давно стало? – Борута сосредоточенно водил рукой над рубашкой брата. Ну вот! Так и есть. Вот вам и способ обойти отцовские амулеты.

По рукаву рубахи, как водится, узкой полоской шла обережная вышивка. И там, где нити вышивки разорвало прорехой, поверх них шла другая, чужая нить. Кто-то старательно повторил вышитый Неттой узор, словно стараясь сделать штопку совсем незаметной, но чуть-чуть на свой лад.

Опомнившись, Борута заметил, что Нетта молчит, напряженно всматриваясь в его работу.

– Так давно, говоришь, хуже стало? – Повторил он вопрос, возвращая невестку из ее раздумий.

– Да со средины лета, примерно.

– Так,  – Борута решительно встал. – Все рубахи, на которых ты чужие швы заметила, неси сюда. Только осторожно, сами швы руками не хватай, в корзину какую-нибудь собери.

– Будешь что-то делать? – В глазах Нетты появилась робкая надежда, а Борута вдруг вспомнил, что не всегда его брат был таким чурбаком. Было ведь время, когда ладилось все у них с женой, и неплохо ладилось.

– Пойду бабушку Мину спрашивать. – Честно и нарочито чуть-грубовато ответил он, не желая давать женщине ненужных надежд. – Что я, воин, в вашей бабской магии понимаю? Да, и если меня кто-то спросит, скажи, куда ушел – не сказал. Сказал только, что если к обеду не вернусь, чтобы меня не ждали.

Бабку Мину Борута нашел возле ее дома. Старая знахарка как раз вернулась из леса и неспешно перебирала грибы, греясь в лучах осеннего солнышка.

– Здравствуй, бабушка! – Поприветствовал ее Борута. – Как улов? Много грибов уже в лесу?

– И тебе не хворать. Борутко! – Бабка Мина прищурилась, разглядывая взрослого мужчину с почти материнской нежностью. Быстро, однако, растут чужие дети. – Так себе улов. Две корзинки принесла, а грибов – и половины не наберется. – Она кивнула на веревку, которую держала в руках. На тонкой веревочке аккуратной цепочкой были увязаны «настоящие» белые грибы.  – А то все – губы. А ты, похоже, тоже в лес наладился?

– Да нет, бабушка. Рубашки тебе принес на починку. Не откажешь посмотреть?

– Ой, Борутка, да тебя никак жена из дома выгнала? – Старая знахарка подмигнула. – Есть, есть за что. Совсем молодицу измотал…

Она, видно, хотела еще что-то пошутить, но наткнувшись на серьезный, волховской, взгляд Боруты, затихла.

– Ой, ладно. Пойдем, покажешь, по каким ты там куширям рубашки рвешь. – Приглашающим жестом кивнула на дверь она.

В доме Мина, остро глянув на то, как тщательно Борута закрывает входную дверь, долго разглядывала рубахи Скирмута.

– Ну, что?

– А хоть бы что… – Знахарка осуждающе покачала головой.  – Знаю я эту мастерицу, знаю… Как нашел?

– Нетта нашла. Говорит, примерно, со средины лета замечать стала.

– Ай-яй, и молчала.  Вот же ж, дурища гордая! Мы с тобой голову ломаем, как же так, да что за беда…

– И что теперь со всем этим делать? – Борута кивнул на кучу братовых рубашек.

– Потом – сжечь. Хотя. Жалко, конечно. Вишь, как специально, во все лучшее рядился. – Бабка Мина осуждающе вздохнула.

– Так, наверное, специально и рядился. – Борута пожал плечами. Для него речь шла о само собой разумеющемся. – Кто ж к любушке в старом рванье ходит?

– Ой, молчи, Борутко, а то ляпнешь еще чего под руку…

Знахарка достала какие-то травы, собрала их в тугой пучок и хотела уже было зажечь, но передумала.

– Ты что же, Борутко, суд прилюдно устраивать будешь? Или по-домашнему все сладишь?

– Я бы, бабушка,  – Борута тяжело вздохнул, – охотно бы прилюдно выпорол, кто таким-вот балуется. Но это ж не только брату позор, но и Нетте. И так уже бабы судачат…

– Значит, по-тихому. Ну, как хочешь.

Знахарка выставила Боруту за дверь, велев приходить не раньше, чем солнце взойдет. Вскоре из дома запахло травяным дымом. Мина что-то напевала, но слов слышно не было. Впрочем, Борута особо прислушиваться и не стал. Не мужское это дело, бабьи кудели разбирать.

***
Мирослава, тем временем, досадовала, что завозилась в птичнике и упустила момент, когда Борута ушел из дома. Опять ушел, не попрощавшись. Злые слезы чуть было не брызнули из глаз, но Мирося спешно утерла и рукавом. Она утешала себя, что знала, за кого шла, что воина у бабьей юбки не удержишь.

Но как же разнилось пребывание в этом доме с мужем и без! В очередной раз напомнив себе, что бывает и хуже, Мирослава начала помогать Нетте с обедом.

– Мирося, посоли похлебку! – Попросила Нетта, отвлекаясь на заплакавшего ребенка.

– Оу, Неттко, давай, ты лучше сама. – Мирося моментально стушевалась, словно ее попросили накормить если не короля, то, не меньше, чем пана каштеляна. – Сама знаешь, у меня с солью в последнее время никак не получается.

– Да что ты выдумываешь?! – Нетта покачала головой. – Ну, подумаешь, пересолила чуток раз. Тебе-то  – можно. И потом, я и не заметила, где ты там что пересолила. А кто сильно балованный стал, пусть идет на… лесом пусть идет. К тем, кто его лучше покормит.

Мирослава даже опешила, сколько злости было в обычных, казалось бы, словах Нетты. А та, опомнившись, успокоила ребенка и подошла, чтобы обнять невестку.

– Ну, чего ты раскисла, Миросенько? Я, грешным делом, думала, что у вы с Борутой поругались. Ан нет, вижу, он места себе не находит, на тебя глядючи. Не может же быть, чтобы из-за того раза со Скирмутом ты так расстроилась?

Мирослава только махнула рукой. Не жаловаться же Нетте. Той, видно, и самой несладко. Постояв немного, утешая друг друга, женщины снова занялись обедом. Постепенно пришли мужчины.

Скирмут почтительно дождался, пока Сколоменд сядет во глааве стола, а потом занял свое место.

– А Борута где? Он разве не заходил? – Спросил Сколоменд у женщин, видя, что Нетта взялась подавать на стол, не дожидаясь младшего из мужчин.

– Борута сказал, чтобы его к обеду не ждали. – развела руками Нетта. Дескать, не мое дело знать, кто куда и зачем.

– Чему ж тут дивиться? – Скирмут мрачно смотрел перед собой. – Если в доме с утра уже все кислой капустой пропахло, то и обеда ждать не сильно хочется. А Борута найдет, где миску супа съесть.

– Глупости говоришь, сын. – Сколоменд нахмурился. Утренний разговор с Борутой вспомнился ему со всеми мелочами. – Славно бигосом пахнет. Осень пришла, самое время для доброго бигоса.

– Бигос, отче, еще не готов. – Благодарно улыбнулась свекру Нетта. – Завтра.

– Да-а, добрый бигос спешки не любит. – Согласился Сколоменд, первым пробуя похлебку. Одобрительно кивнул невесткам и продолжил есть. Скирмут, наоборот, едва пригубил, с досадой бросил ложку на стол.

– Опять пересолено! Две бабы в доме, а я голодный хожу который день. Это пущанка, что ли, соль в еду горстями валит? Раньше у нас на стол такой дряни не подавали.

Сколоменд нахмурился, а Нетта постаралась вступитсья за невестку.

– Прости, Скирмут, наверное, это я посолила и забыла. А Миросе сказала, чтобы она посолила…

Сколоменд слушал все это и хмурился, а Нетта говорила все тише. Попробовать варево она еще не успела, но точно помнила, что Мирося солить отказалась. А она сама тоже не помнила, чтобы солила. Что же это получается, на столе – недосол?

Скирмут же, недослушав, расходился все больше и больше. Он бросил ложку в миску так, что брызги полетели во все стороны. Потом, подскочив, начал оттирать забрызганную рубашку, приоваривая.

– Вот же ж, говорил я Боруте, что не будет от этой пущанки добра. Так нет же, приволок в дом неумеху! Чем так харчи переводить, шла бы лучше к девкам на скотный двор! Мы тут, знаешь, не пущане, что без слуг и зада себе не вытрут!

– Хватит! – Сколоменд, даром что силы уходили, так приложил ладонью по столу, что звякнули ложки и дзбанки. – Ты, Скирмут, часом с утра дурман-травы не хватнул? Мы тут с Борутой гадаем, с чего бы наша Мирося сохнет да чахнет, а, оказывается, у нас в доме упырь завелся. Вон с глаз моих! Пока не охолонешь, не показуйся. И радуйся, дурак, что Борута тебя не слышал.

– Слышал.  – Ответил Борута, открывая дверь и подпирая косяк так, чтобы мимо него никак не пройти. Скирмут, оглядев брата изподлобья, плюнул на пол и пошел к себе. Некоторое время было слышно, как там хлопают крышки сундуков. А потом в общей комнате появился еще более обозленный Скирмут.

Нетта, видя красное лицо и побелевшие костяшки мужа ойкнула и, схватив за рукав Мирославу, потащила ту на другую сторону комнаты.  Туда, где в углу стояла колыбель. Сколоменд начал вставать. И только Борута оставался внешне спокоен.

– Где моя любимая рубашка!? – Голос у Скирмута ломался, словно у человека, потерявшего самое дорогое. – Где моя любимая рубашка? Куда дела?!

Не помня себя от досады и злости он кинулся в сторону жены, но был остановлен Борутой. Когда тот успел оказаться на средине комнаты, Морослава с перепугу заметить не успела. Успела только заметить, как Скирмут согнулся, хватая воздух широко открытым ртом. А Борута одной рукой удерживает буяна за шиворот, а другой – выкручивает ему назад руку.

– Куда его, отче? – Спроси он почтительно, глядя на Сколоменда.

– В подвал, дурака. Пусть остынет. – Старейшина устало сел на лавку и обхватил голову руками. – как же я не досмотрел-то?

Борута выволок брата из дома, не особо заботясь о том, что кто-то может их усвидеть. Желание развязать этот узел тихо-мирно таяло с каждой минутой. С каждой слезинкой, стекающей по щекам испуганной жены. Поэтому первое, что сделал Борута, затащив Скирмута в погреб, хорошенько приложил ему в глаз. От всей души.

Выйдя, он собственноручно запер засов и велел сбежавшимся на шум пахолкам: «Охраняйте. Отец велел до утра не выпускать».

В доме Сколоменд и Нетта успокаивали Мирославу. Хотя, по мнению Боруты, Неттут саму бы кто успокоил.

– Ну все, все, – немного грубовато пытался утешить он женщин. – Поплакали, и будет.

Он забрал у Нетты Миросю, увел к себе, обнимая, утешая, шершавыми от меча ладонями проводя по заплаканному лицу.

– Ну что же ты молчала, ясколочко моя? – Укоризненно спросил он жену, когда та перестала всхлипывать. – Разве ж я тебе – не защита?

– Не хотела между братьями вставать. – Шмыгнула носом Мирослава, прижимаясь щекой в Борутиному плечу.  – Да и потом, он же правду говорил. У нас многое хлопки делают из того, что тут на нас с Неттой. Да и делаю я все не по-вашему.

– Ну, извини, Миросю, – Борута осторожно поцеловал Мирославу в кончик носа. –  Хлопок мне взять, и правда, неоткуда. А что по-своему делаешь, так отчего бы нет? Ни суп, ни мясо ты пока не испортила. А Скирмута не слушай, ему сейчас все не в лад. Шальной он.

– Опоили чем-то? Или околдовали. – Мирослава быстро уловила, о чем говорил муж. Как тут не понять, если не впервые доводится волховство наблюдать. Конечно, до этого волховали обычно Борута или бабушка Мина, ну, изредка Сколоменд или кто-то другой. И всегда выходило на добро. А теперь получалось, что и на зло тоже можно. Это только ей до сих пор везло.

– Боюсь, ясколочко, и то, и другое. Ты как? Успокоилась уже?

Мирося совсем по-детски шмыгнула носом, но бодро закивала головой. Сейчас, когда Борута был рядом, она снова была готова горы свернуть.

– Вот и ладно. Тогла вытирай нос и помогай Нетте. Ей сейчас тоже нелегко, как бы еще молоко не перегорело. А мне надо к бабке Мине. Посмотрим, может, удастся еще Скирмута спасти. Какой ни есть засранец, но брат…

Дождавшись утвердительного кивка, Борута спешно вышел из дома. Мирося же, вздохнув, поправила наметку и пошла туда, где вокруг безнадежно испорченного обеда собралась ее новая семья.

***

Очутившись в подвале Скирмут поначалу побушевал немного, попинав в сердцах кадушки с капустой. Кадушки оказались добротными (сам долбил)  и капусте ничего не сталось. Зато боль в ноге помогла немного протрезветь. А, может, это был холод подвала. Постепенно Скрирмут начал замечать, что болит у него не только нога. Борута, зараза, приложился от души.

Хотя, что он – Скирмут – такого сказал? Попенял неумехе?  Пометавшись немного по небольшому помещению Скирмут понял, что прямо сейчас выпускать его никто не собирается. А ведь она будет ждать… Еще и Неттка, собака, запрятала куда-то его любимую рубашку. Она давно уже подозрительно косится… Небось, сама и отца с братом настроила против него.

Еще через некоторое время голод заставил мужчину пожалеть о пропущенном обеде. Не так уж, если честно, и солона была та похлебка. Ну да, вспылил, что провоняли бабы весь дом кислой капустой (сколько раз просил, чтобы готовили на дворе, пока не зима), а похлебка, вроде, была ничего… Покрутив головой, Скирмут нашел в углу бочку с моченными яблоками. Пересев поближе, он выудил одно, побольше, и с наслаждением запустил в него зубы.

От нечего делать мужчина начал раздумывать, как могла бы сложиться его жизнь, повези ему с женой. Был бы сейчас уважаемым человеком, сыновей растил бы. Отец, наверное, гордился бы таким сыном. И никто не попрекал бы Сколоменда на старости, что боги отвернулись от рода.

А вышло все, как вышло. Неттка, даром что с виду – все на месте, оказалась квелой, дети в ней не держались, хоть ты что делай. А тут еще отец решил спешно сосватать Боруте пущанку. Видно, вконец отчаялся дождаться внуков от старшего сына. Боруту сосватал, а ему, Скирмуту, запретил брать вторую жену вместо неплодной Неттки.

Дальше все пошло еще хуже. Неттка оказалась не неплодной, но родила девку. А Борута везде поспел, и где-то между свадьбой и войной уже успел обрюхатить свою пущанку. Сколоменд понимал, что посох старейшины уплывает у него из рук, но сделать ничего не мог.

Грустные размышления сменились тревогой. Ведь она придет. И будет ждать его в условленном месте. И будет думать, что он разлюбил ее, забыл совсем. Поиграл и бросил, как она боялась в самом начале. А он тут в погребе сидит, словно нашкодивший мальчишка, которого мать поймала на краже сметаны.

– Эй, кто там? – Грозно крикнул Скирмут, подойдя к двери. – Пошуткували, и хватит. Выпускай!

Он надеялся, что пахолки, привыкшие слушаться его приказов на тренировках, не рискнут ослушаться и сейчас. Однако, мальчишеский голос из-за двери ответил.

– Не велено, пане Скирмуте. Пан Борута велел – до утра.

– Ты поговори мне! – Скирмут добавил в голос немного стали. – Открывай!

– Не могу, пане Скирмуте.  – Стоял на своем подросток. – Пан Сколоменд не велел.

Помаявшись еще немного, Скирмут снова присел в облюбованном углу и потянулся за новым яблочком. Примерно, на средине, он не выдержал и запустил недогрызком в дверь. Осколки яблока сочно брызнули во все стороны, а Скирмут обхватил руками колени и, впервые со смерти матери, заплакал.

Он плакал о своей неудавшейся жизни, нерожденных детях, несложившейся любви. И чем больше он думал об этом, тем больше ему казалось, что жизнь закончена и ничего хорошего в ней его, Скирмута, уже не ждет. Шальная мысль мелькнула в голове, но боги сегодня словно прокляли старшего из Сколомендовых сыновей. Собираясь к обеду, Скирмут, понятное дело, никакого оружия с собой за стол не брал. И даже нож засапожный остался лежать на столе, где он собирался что-то им отрезать.

К счастью, в самом погребе ничего подходящего не нашлось. Возбуждение снова сменилось тоской и безразличием, и Скирмут наконец-то надолго затих.

***
Пока Скирмут метался по погребу, словно посаженный в клетку медведь, Борута вместе со старой Миной решал, как получше вывести «рукодельницу» на чистую воду. Постановили, что знахарка соберет у себя побольше уважаемых женщин, а Борута и Сколоменд позаботятся, чтобы кто-нибудь из старейшин и уважаемых воинов «случайно» оказались поблизости. Предстояло судить настоящий суд.

Попытка решить дело тихо обернулась бы бедой, в первую очередь, для самого Скирмута. После недавней свары по поселению и так уже ходили слухи, один дивнее другого.  Поговаривали, что то ли Борута застал Скирмута с Миросей, то ли, наоборот, Скирмут Боруту – с Неттой. То ли их обеих – со Сколомендом… а то и вовсе, с домовым. Тольком никто нчиего не знал, но все видели, как Борута вытаскивал брата из дома за шкирку. И то, что Скирмута велено до утра продержать в подвале, тоже все уже знали.

Взбудораженные сплетнями женщины собрались быстро. Мужчины собирались медленнее. Лениво, словно нехотя. Ну, право же, разве подобает достойному мужу первым бежать узнавать сплетни?

– А что случилось-то Мино? – Не вытерпела одна из женщин, выглядевшая, самое меньшее, ровесницей знахарки. – Зачем звала?

– Подожди, Язельда, не все еще собрались. – С хитрым прищуром отвечала Мина.

Подождав еще немножко, она пристально оглядела собравшихся и покачала головой.

– Ай, лентяйки-нехозяйки! Сорались, значит. Все языками чесать? Никто про рукоделие и не подумал? А разговор долгий будет. Ну да ладно, и так посидите, некогда туда-сюда бегать. А ты, – она кивнула на Нетту, – бери в доме короб с мужниными рубашками. Хватит ему в абы-как заштопанном ходить.

Смущенная пристальным вниманием Нетта вытащила из дома короб с которым, как она помнила, Борута уходил в бабке Мине. Рубашки были там. Пропахшие горьковатым травяным духом, видно, что-то там знахарка над ними чаровала.

– Ну что, расскажу я вам сегодня сказу…

Бабка Мина начала неспешно, словно собрала народ на привычные вечерние посиделки. Несколько старейшин удивленно посмотрели на Боруту, на что тот только беспомощно развел руками. Кое-кто нахмурился, кое-кто – понятливо кивнул. Характер бабки Мины знали все, как и то, что если уж она себе что надумала, все сделает в свой черед. Торопить ее – себе дороже.

Женщины, переглянувшись, тоже расселись на колодах поудобнее. В конце концов, кому ж не охота немножко отдохнуть, да еще и под благовидным предлогом? А если еще и интересное расскажут…

Мирослава сидела между Неттой и Голдой, которая прибежала, несмотря на то, что тетка Гривда сердито хмурила брови.

– Ну, мамо, как же я Неттку с Мироськой одних брошу? – Оправдывалась для виду она.

– А их, без тебя, и защитить некому? – Тоже, наверное, больше для виду ворчала тетка Гривда.  – Ну, иди сюда, защитница. – И она, оглянувшись, быстро навесила на беременную невестку еще один  – свой – амулет.

– Вот. Сиди и рта лишний раз не открывай. – Строго-настрого приказала она. И пожаловалась соседке. – Вот же ж, молодежь шустрая пошла. Сил моих нет! Хоть бы Небрушка скорее женился, что ли. Тогда хоть одна невестка за другой присматривала бы…

– Ой, не говорите, пани Гривдо. – Отозвалась соседка. – Совсем с ними сладу нет. Наш-то Небрушка женился. Я уж думала, нарадуюсь на невестку на старости лет… Так он взял Вигрусю и выбрался на новый хутор. Переживай теперь за них, как они там сами.

Хотя, даже и не знаю, горевтаь ли.  Пьестиловой Рутки мать недавно к свахе заходила, хвалила его. Говорит, пока Борута не выбрался, мой сыночек там чуть-ли не за старейшину.

Из дальнейших перешептываний Мирося поняла, что вокруг них ненавязчиво расселся кружок из «своих». Мать Зубровича с Голдой, мать Небра, мать Пьестилы и его замужняя старшая сестра. Остальных Мирослава знала только в лицо, но не сомневалась, что недоброжелательниц эти почтенные женщины подпустили близко.

А бабка Мина, тем временем, завела сказку. Сказка была о том, как дочка старейшины полюбила прекрасного воина, да только не было ему дела до нее. Другая жила в его сердце. Как не могла смириться гордая красавица, что простой воин не соблазнился ни красотой девичьей, ни золотом отцовским, ни почетом. Как ворожила темной ночью на любимого. Да только когда в сердце живет настоящая любовь, простым приворотом не обойдешься…

Знахарка рассказывала интересно, так, что Мирослава даже заслушалась и не сразу заметила, как хмурится старая Мина. А та все поглядывала то на старинную костяную иглу, которую дала Нетте, чтобы сподручнее было пороть, то на Ханчу, что сидела тут же, возле матери. Ханча сидела и слушала, временами только качая головой. А Мина все больше хмурилась, словно что-то шло не так, а что – она и сама не знала.

Сказка сказывалась, старейшины поотдаль все больше хмурились. Казалось, так и разойдутся все, не узнав, зачем бабка Мина их собирала, когда с другой стороны площади, где улица убегала на дальнюю сторону села, раздался отчаянный детский крик.

– Тётко Зельдо! Тё-о-отко Зе-едльдо-о! Скоре-ее!

Мать Ханчи подхватилась с колоды, встревоженно вглядываясь в бегущих. Девочка-подросток бежала изо всех ног, светлые косицы мотались из стороны в сторону.

– Тетко Зельдо! Скорее! Там вашей Нецке плохо!

– Как  – плохо? – Ахнула женщина. Остальные тоже поподнимались со своих мест, ожидая, что же будет дальше.

– Упала в огороде! За сердце схватилась и упала… – Девочка изо всех сил пыталась отдышаться. – Скорее, тетко Зельдо!

Ханча, не дожидась дальнейшего, уже бежала по улице, сверкая стройными икрами. А ее мать, заламывая руки. Кинулась к знахарке.

– Бабо Мино, не откажи!

– Не откажу. – Мина, все так же хмурясь, стала со своего места и поспешила в дом, спешно кидая в полотняную сумку какие-то снадобья.

– Гривдо, иди вперед. Мало ли … – Скомандовала она прямо из дома, все еще копошась с травами.

Пани Гривда кивнула и побежала вслед за Ханчей. Мирося про себя отметила, что выходило ничуть не хуже, даром что дети у пани Гривды уже в летах. Следом за ней кинулась и встревоженная мать. А сама Мина вышла из дома и, бросив дверь на распашку, спешным старушечьим шагом поковыляла за ними. Отойдя на пару шагов, она обернулась к остальным.

– А вы чего ждете?

Неттко, тащи свой короб, там рукодельничать будешь! Боруто, Слин, чего стоите? Кажись, нашлась пропажа.

Вскоре уже вся толпа потянулась по улице туда, где резной конек поднимался над добротной крышей старейшины Комата.

Болящей оказалась молодая девушка, на вид чуть старше Мирославы. Лицом и фигурой похожа на Ханчу, только волосы светлее. Пока прибежали остальные, соседи уже помогли ей дойти с огорода во двор и усадили на крыльцо. Какая-то бабулька, причитая, отпаивала ее водой с медом. Было похоже, что помогало, потому что бледность потихоньку уходила с лица девушки и на щеки снова возвращался здоровый румянец.

При виде бабки Мины соседи почтительно раскланялись, пропуская знахарку к болящей. И только сама девушка на миг скривилась, словно надкусила незрелое яблоко, но тут же взяла себя в руки.

– Мамо? Бабцю Мино? А зачем столько людей? – Слабым голосом спросила она.

– Так переполошились мы за тебя, деточко. – Мать увивалась вокруг младшенькой, с тревогой ожидая, что скажет знахарка. Остальные женщины закивали головами, наперебой рассказывая, как они волновались, и желая болящей всяческого здоровья.

Вот только Мирославу не оставляло чувству, что что-то тут не так. Может, слова бабки Мину про найденную пропажу (отгадку?) засели в голове. Может, поведение Ханчи, которая, стоило сестре открыть рот, одними губами проговорила: «… дура!‥». И тут же осеклась, заметив интерес Мирославы. Темные глаза сверкнули злобой и Ханчя сразу отвернулась.

Почему-то сразу вспомнился брат Гжегож, который учил маленькую Миросю различать в лесу следы зверей. «Надо знать, что ищещь,» – говорил он, – «Тогда находишь гораздо быстрее.»

– Ну что, Зельдо, жива твоя дивчина. Ничего ей не сталось. – бабка Мина закончила осмотр.

– Да как же, «не сталось»? – Мать Нецки растерялась. – Дите упало, где стояло, а пани говорит: «Не сталось».

– Раз сказала, что не сталось,  – бабка Мина оглядела собравшихся недовольно. – значит, так и есть. Зря только спешили. Ну да ладно, раз мы тут собрались. Тут и присядем. Буду дальше рассказывать.

– А может… – начала было пани Зельда, хмурясь и поглядывая на подошедшего мужа. Но ее прервал Борута.

– Здается мне, пани Зельдо, что бабушка Мина права. Хотелось бы дослушать байку до конца.

– А ты, Боруто, по какому праву на моем дворе распоряжаешься? – Взгляд старейшины Комата стал недобрым. – Тебя, вроде, в совет старейшин пока не выбирали?

– По праву волхва, дядьку Комат.  – Отчеканил Борута. – А когда волхв видит опасность для рода или народа, ему никто не указ.

– Боруто?! – Пани Зельда кинулась к нему. – Какую-такую опасность ты видишь для моей Нецки?

Но Борута только покачал головой, взглядом показывая на бабку Мину. Та же, как ни в чем не бывало, устроилась поудобнее на крыльце и приготовилась рассказывать дальше.

– Так на чем я остановилась? – Спросила она, внимательно обводя взглядом народ.

– Так на ворожбе же! – Услужливо подсказал кто-то из женщин.

– А! Точно! На ворожбе. – Мина задумчиво пожевала сморщенную губу и велела. – Неттко, детко. Доставай свое рукоделие.

– Пойду я, пожалуй, мамо. – Нецка, держась за грудь, склонилась к матери. – Нездоровится мне что-то. Мне Ханчя потом байку перескажет.

– Иди, иди, детко. – Пани Зельда заботливо поддержала дочь под локоток.

– Нет уж, подожди, красавица!  – Сейчас бабка Мина не говорила, а приказывала.  – Нетто, шей!

Все еще не до конца осознавая, но уже начиная понимать, в чем дело, Нетта схватила подол любимой рубахи Скирмута и, подцепив иглой чужую нить, изо всех сил рванула шов.

– Ой! – Нецка схватилась за сердце, оседая на руки матери.

– Да что же это делается, люди добрые! Комат, а ты чего стоишь?! Хозяин ты или нет?! – Завопила пани Зельда, снова усаживая дочь на крылечко.  Ханчя, воды! Нецко, доченько…

Нетта, тем временем, закусила губу и с упорством отчаявшегося человека продолжала тыкать костяную иглу в чужие стежки.

– Ой! Ай!  – Нецка уже не сидела на крыльце, а каталась по земле, жалобно подвывая.

– Хватит, Неттко. – бабка Мина подняла руку в предупреждающем жесте.  – А то помрет еще.

– Да что же это тако-о-ое!? – Пани Зельда, сама белая, как полотно, тяжело опустилась на крыльцо, и закусила угол платка, сдерживая слезы.

– Посмотри-ка, Зельдко, твоей рукодельницы работа? – Наконец-то бабка Мина решила хоть что-то объяснить. Она вытащила из короба еще одну рубаху и ткнула женщине под нос.

– Да не туда смотри, вон, на штопку.

Пани Зельда молчала, зато пани Гривда и еще пара женщин не замедлили воспользоваться случаем.

– Так ее ж работа! – Воскликнула мать Зубровича, недобро глядя на жену старейшины Комата.  – Все знают, что этот стежок,  – она ткнула ногтем, показывая, который, – только они с дочками так кладут. Еще свекровь ее  – покойница – жаловалась, что сколько ни учила, так и не переучила.

– А чего там переучивать. – Огрызнулась пани Зельда, не сдержавшись. – Не хуже вашего получается.

– Не хуже? – Нетта недобро прищурилась и снова рванула нить.

– А-ай! – Нецка, которую сестра потихоньку попыталась увести в дом, снова упала на колени.

– Да что ж ты делаешь, волховское ты племя! – Пани Зельда рванулась было к Нетте, но была перехвачена по дороге другими женщинами.

– Вижу, не просто так нас сюда Мина позвала.  – Мать Пьестилы, до поры помалкивавшая и не принимавшая ничью сторону, решила высказаться. – Гривдо, а ну, смотри!

– А чего смотреть-то? Давно уже вижу. – Недовольно отозвалась пани Гривда. – Связаны ниточки, связаны. А скажи-ка, болезная, – Гривда недобро сощурилась, глядя на бледную Нецку, – чего ж тебя по женатым мужикам понесло? Или так свербело, что своего не дождалась?

– Тебя, Боруто, не спрашиваю, – Мать Пьестилы продолжала допытываться, – тебе они все – не чужие. А вот ты, старейшино Слине, чего скажешь?

Мужчина вышел наперед и начал приглядываться. В отличие от пани Гривды, он с выводами не спешил. Долго водил руками над Скирмутовой сорочкой. Для чего-то рассмотрел ее со всех сторон. Поворожил остальные три, что лежали в коробе. Потом присел над Нецкой, что так и лежала на земле, и зачем-то взял ее за руку. Что он там рассматривал, так и осталось тайной. Тишину нарушил только шлепок по руке, когда мужчина потянулся к вороту девичьей рубахи.

– Эй, Слин, ты того, смотри, да не забывайся! – Грозно пробасил старейшина Комат.

– Я и смотрю. – Слин, которому едва исполнилось сорок, был одним из самых молодых среди старейшин. Но если говорить о силах, то тягаться с ним мог не каждый. Не Комат, так это точно.  – Я, конечно, по бабским делам не силен, чтобы по стежкам читать. Но то, что эти стежки, – он кивнул на щедро украшеную горловиной вышивку, – и те – снова кивок, теперь в сторону Нетты с рубашкой, – один человек заговаривал – вижу.

Он встал, укоризненно посмотрев на бабку Мину. Потом вздохнул и скзаал.

– Вижу, бабушка, для чего ты нам тут этот балаган устроила. Только хватит всех мучать, смотри, пани Зельда уже сама скоро рядом с дочкой ляжет.

Потом он протянул руки к коробу, который Нетта так и держала на коленях и велел.

– Отдай. Сожгу в святилище. Если не веришь, Борута присмотрит.

Медленно, словно во сне, Нетта сложила последнюю рубашку в короб и отдала все молодому старейшине. Борута невольно кивнул, хотя его одобрения никто не спрашивал.

– И правда, хватит. – Сказал он устало. – Мирося. Нетто. Пошли домой. Солце уже садится.

– И правда,  – зашумели женщины, – коров доить пора. Детей спать загонять. А эти как же? – Спохватился кто-то.

– А Нецку завтра судить будем, на рассвете. – Вмешался еще один старейшин.  – Что за суд посреди ночи?

– А если сбежит? – Женщины, оказываются, умеют быть вьедливыми.

– Куда? – В один голос переспросили несколько мужчин.

Действительно, куда бежать панне ночью одной? Даже если Комат и отпустит дочь, стремясь уберечь от наказания, идти ей все равно некуда. На том и разошлись.

Мирослава немного растерянно цеплялась за Нетту. Увиденное сегодня все еще стояло перед глазами, пугая до дрожи. Сегодня Мирося, пожалуй, была полностью согласна с Храмом, запрещающим волхование для шляхты и посполитых. Это ж страшно подумать, что случится, если каждая дурная дзивка начнет себе привораживать кого-хочешь. Вон, того же Скирмута взять: в конце весны, когда ее приезжали сватать, был пристойный шляхтыч. А во что превратился?

За этими размышлениями Мирослава не заметила, как к ним подошел Борута.

– Ну, хорошие мои, пошли домой, что ли? Ужин скоро, а мы и не обедали.

– Ой, боги! – Ахнула Нетта, хватаясь за голову. – Я ж там дите с соседской девочкой оставила!

– Крисна – умница. – Успокоила Нетту подошедшая пани Гривда.  – Раз сказала, что присмотрит, значит, присмотрит. Но ты, молодица, и правда, того… Поменьше бы про всяких думала, побольше – о себе. А то останешься так… вот-тако-вот. И без мужа, и без дитяти,  и на чужом хозяйстве непонятно кому нужна.

Вечером семейство Сколоменда еще долго не могло угомониться. На этот раз, хорошенько отмывшись в бане, и стар, и млад долго сидели за общим столом, говоря обо всем, что накопилось у каждого на сердце за последнее время. Устали все, но выговориться было надо. Потому что, как оказалось, за любой такой недомолвкой слишком легко проглядеть настоящую беду.

Глава тринадцатая: Новые соседи

Суд над колдовкой назначили на рассвете. Вообще, как рассказал Мирославе Борута, до настоящего суда в таких случаях доходило редко. Чаще всего обходились строгим внушением. В крайнем случае, за вмешательство в чужую семью бабы могли и ворота дегтем обмазать, а то и побить. Но то – дела бабские и мужчины предпочитали делать вид, что их это не касается.

Сейчас же речь шла не просто о том, что женатый муж гульнул с молодой девахой. И даже не о том, то молодая деваха попыталась приворожить чужого мужа. Глупая Нецка натворила дел, запустив какую-то очень уж хитрую ворожбу, которая могла стоить Скирмуту здоровья, а то и жизни. И не только ему.

– Понимаешь, ясколко, – Объяснял Борута, лениво развалившись на постели, пока Мирослава расчесывала ему волосы, – такие дела просто так, без понимания, не делаются. Накрутить-навязать, голову задурить – это любая дура сможет. Особенно, если человек сам подставляется, вон, как мой гулящий братец. Сколько-то силы – ее в каждом человеке есть. А только приложить ее с умом – этому уметь надо.

– Этому вас, волхвов, специально учат?

– Вообще-то, не только волхвов. – Борута перевернулся и при поднял голову так, чтобы смотреть Мирославе прямо в глаза. – Каждого человека с детства учат, что за все, что берешь – у леса ли, у поля ли, у врага ли – надо платить. Платишь потом, платишь кровью, платишь силой и здоровьем. Потому-то так важно не брать лишнего. Чтобы до срока не поистратиться.

– Надо же! – Мирося только покачала головой в удивлении. – А мне всегда казалось, что если сила дана, то колдуй, сколько влезет.

– Именно, что сколько влезет. – Борута рассмеялся. – Давай спать, Миросенько. Завтра у всех тяжелый день, а тебе теперь поберечься бы. Может, останешься дома?

– Может, и останусь. – Мирославе ни капельки не хотелось смотреть, как будут бить беспомощного человека. Будь она хоть дважды ведьмой и трижды – дзивкой.

Покрутившись еще немного, Мирослава устроилась на плече у мужа с твердым намерением завтра никуда не пойти. Но уже утром ее решение изменилось.

– Понимаешь, Борута, – со вздохом пыталась объяснить Мирося мужу, – я уже раз убежала с площади. Бабы ваши и так судачат, что «белоручка пущанская», что «неженка». Если я каждый раз в доме прятаться буду, так на всю жизнь неженкой и останусь. Разве такая тебе жена нужна?

В ответ Борута только недоуменно пожал плечами. По его мнению, честь и уважение мужчина должен был добывать себе сам, а не ожидать, что об этом позаботится жена. Но видя, как одобрительно кивает Сколоменд, оставалось только развести руками.

– Ну, если хочешь… Только держитесь обе поближе к тетке Гривде. Она, если что, защитит и в обиду не даст.

Вопреки всем ожиданиям, сам суд оказался коротким и каким-то будничным, что ли.

Бабка Мина еще раз рассказала собравшемуся народу, как долго искала причину болезней Нетты. И как Борута нашел и случайно заделал прореху, через которую в никуда утекала жизненная сила молодицы и ее нерожденных детей.

Как переменился Скирмут в последнее время, рассказать могли многие, поэтому тут выступил Сколоменд, коротко рассказав, как Борута и Нетта нашли приворот. И как корежило Скирмута целый вечер и всю ночь. Сам Скирмут, которого ради такого дела выпустили из погреба и провели через жарко натопленную баню, слушал недоверчиво, то и дело хмурясь.

Свое добавил старейшина Слин, рассказав, как сегодня на рассвете под приглядом бабки Мины и других старейшин сжег приворот на жертвеннике в святилище. Сами сорочки и швы на них видели многие. Так же, как видели катающуюся по земле Нецку, из котрой костяная игла бабки Мины словно заживо жилы тянула.

Все это рассказывалось так просто, словно обсуждали украденную с соседского поля репку или сведенную со двора овцу. Так же странно, по мнению Мирославы, повели себя и остальные ядзвины. Вместо призывов «сжечь ведьму» или «пороть дзивку», больше всего упреков досталось старейшине Комату.

Он, де, и «баб своих распустил», и «с двумя девками не сладил», и допустил, что «девки-перестарки с тоски на каждый сук кидаются»…

– Чего они так с ним? – Тихонько спросила Мирослава у тетки Гривды. – Он же ничего такого не делал.

– Так за то же, что не делал. – Усмехнулась та.  – Вот попадется когда-нибудь Зубрович мой возле чужой юбки, меня точно так же поносить будут. Что не научила, не присмотрела, не надоумила, раз сам дураком уродился.

Да ты не волнуйся, Комату полезно.

Старейшина Комат краснел, бледнел и, в конце концов, начал оправдывать.

– Ну, не силою ж мне ее замуж выдавать. Уперлась: «Не пойду за нелюбимого!». Разве ж я враг своему дитяти?

Его оправдания потонули в дружном женском смехе. Даже мужчины тайком улыбались в усы. По всему селению Комат был известен как поборник старых дедовских порядков. И не одним родителям доставалось от него за озорничающих детей. За то, что не воспитали в детях почтительность, презрев дедовские заветы.

Некоторое время старейшины потратили на наведение порядка, а потом быстро и дружно присудили. С семьи старейшины Комат взыскать виру Нетте за попорченное имущество. Виру взыскать льном с нового урожая, чтобы потом не было разговоров, что что-то Коматовы наговорили на нити или полотно.

Самому же Комату надлежит немедля найти дочерям мужей. И если до конца седьмицы обе панны не будут замужем, то пусть Комат грузит их вместе с приданым на телегу и везет, куда хочет. Хоть на ярмарку – первому встречному в жены, хоть в болото – болотнику в подарок.

Оно, конечно, пороть бы Нецку прилюдно надо, за такое-то свинство. – Почесал макушку один из старейшин, когда Комат, поклонившись, принял суд общины. – Только кто ж ее потом с поротой задницей замуж возьмет?

После того, как разобрались с чаровницей, взялись за Скирмута. Тут тоже не обошлось без насмешек. А как же не посмеяться, когда позарился старый дурак на девицу, что почти в два раза моложе? Да еще и дал себя на поводке водить, как барана глупого.

Отсмеявшись, виру присудили и Скирмуту. За порушенное девство, за позор дочкин, надлежало ему выплатить серебром и каменьями. Это добро пойдет потом в приданое Нецки, чтобы хоть так загладить вину перед будущим мужем.

– Ой, боюсь, если вся Ятвежь серебром скинется. И то – не хватит. – Покачала головой пани Гривда, услышав про «загладить вину». Всякий-то рот не заткнешь, а послезавтра – ярмарка. Бьюсь об заклад, и трех дней не пройдет, как по ядзвинским селам, от Литвы до Руси, байки рассказывать будут. Оно, конечно, грех – не великий и дело молодое. Да только не по людски у них это вышло.

Отбоявшись и отсмеявшись, ядзвины снова взялись за свое. Не тот урожай, что на полях, а тот, что в закромах. До зимы надо было многое успеть. Вечерами бабы вышивали узорчатые полотенца – дары болотницам. Примут они дары и щедро отдарят людей клюквой и прочей ягодой. Не будут пугать детей и манить их болотными огоньками к бочагам. А уж как лешего в этом году одарили, страшно и сказать. Сколько хотел, сколько и взял. Старые люди шептались, что год грибной и ягодный должен выдаться. Добрый Хозяин добро помнит.

Ятвежь новая, которую изрядно пожгли орденцы во время последнего набега, быстро отстраивалась. Только Борута сник немного, не спеша ставить сруб на готовой каменной пивнице. Мирослава сперва не понимала, с чего бы муж так переменился, но вскоре узнала. Дождавшись, когда стихнут основные слухи, в дорогу засобирался Скирмут.

– А чего он, сейчас только? – Спросила Мирослава мужа, когда тот пришел виниться, что не может бросить отца одного на хозяйстве. – Сколько ждал…

– Если бы он сразу уехал, – пояснил Борута хмуро, – то стали бы говорить, что сбежал. А то и вовсе придумали бы, что за Нецкой подался. А так, уехал и уехал.  Сама посуди, каково ему по селу ходить, когда каждый пахолок тебе в спину усмехается?

«Ну и кто ему дурак?» – Подумала Мирослава, но говорить ничего не стала. Боруте и правда причиняла боль вся эта история и сыпать соль на свежую рану не хотелось.

– И куда он теперь?

– К Анкаду. Там сейчас каждый человек на счету. И рыцари рядом, есть на ком злость и обиду сорвать.

– А если не вернется?

– Вернется. Плохо ты, Мирося, Скирмута знаешь. Впрочем, откуда тебе бы его знать. Ты когда сюда перебралась, его уже Нецка морочила. Братишек мой, может, и не самый умный, но самый упрямый – это точно. Он не даст себя убить из одной только вредности.

И сколько веры в брата было в этих словах, что у Мирославы защемило сердце. «Наверное,» – подумала она, – «я точно так же стояла бы за Гжесем, что бы там Зоська про него ни говорила». Поэтому, вместо сотен слов, она шагнула вперед, открывая мужу объятия. Уткнувшись носом в полотно Борутиной рубахи, она слушала его дыхание и невольно дышала в ним в такт.

Больше всего на свете ей хотелось сейчас защитить своего любимого, большого и сильного мужа от детских разочарований в любимых людях. Но Мирося не умела волховать, поэтому все, что ей оставалось, молить о милости Творца.

Отъезд Скирмута прошел для Мирославы буднично. Если подумать, она была скорее рада, что все закончилось. Все время, прошедшее после суда, Скирмут ходил, словно в воду опущенный. Сказать чего-нибудь ядовитого ему теперь, видно, не позволяла совесть. Но по взглядам, которыми он то и дело одаривал окружающих, было видно, что радости в его жизни не прибавилось. Разве что вечерами перестал шляться по кустам, просиживая дома.

Однажды Мирослава присмотрелась, что он там мастерит. Оказалось, Скирмут вырезал из дерева игрушки. Да и вообще, казалось, он только сейчас заметил, что в доме появился младенец, его дочь.

В день отъезда Скирмут тепло попрощался с братом, о чем-то долго говорил с отцом, попросил Мирославу не поминать лихом. И только потом подошел к Нетте, стоящей чуть в сторону с ребенком на руках. Они о чем-то долго говорили накануне, но Мирослава не стала прислушиваться. Сегодня же Скирмут слегка приобнял Нетту и негромко спросил.

– Будешь ждать?

– Ты возвращайся. – После недолгой заминки ответила женщина. – Я дождусь. Ради дочки, дождусь.

– И на том спасибо! – Скирмут вздохнул и пошел к коню, которого держал в поводу пахолок. В этот раз, как и в прошлый, к Анкаду отправлялось несколько молодых воинов, счастья попытать. Вскоре небольшая группа всадников покинула селение.


***
Почти до самого листопада осень была спокойной. Новых нападений не последовало. От Анкада и прочих северян приходили новости о постоянных стычках. Но пока ни одна из сторон не могла говорить о существенных победах. Одна орденская крепость была почти готова, зато строительство другой удалось затормозить, а потом, одним сильным налетом, разрушить построенное до фундамента. Правда, начали приходить тревожные вести с других отрезков границы. Тот же литвинский князь жаловался, что пол-осени провел, отбивая набеги.

Но об этом всем болела голова у старейшин. Да еще у Боруты с Небром и Зубровичем, которые все чаще выступали от Ятвежи Новой. Мирослава во все эти дела вникала только краешком, что успела услышать. Намного больше ее занимали хозяйственные заботы, растущая в ней новая жизнь да Нетта, которая после отъезда Скирмута как-то разом сникла, словно постарела лет на десять.

– Да люблю я его, дурака. – Вздохнула она как-то в ответ на вопрос Мирославы. – Дурной, неверный, а, как ни крути, – мой. Если б он по-людски другую жену привел бы, я б сама ушла. А так… Получается, ни ему, ни мне.

Ну что ты ей скажешь?! И Мирослава, в который раз за последние недели, сочла за лучшее промолчать. А потом душевные страдания и вовсе перестали что-то значить. После того, как однажды ночью их подняли с постели парни со сторожи.

Ночной гость был немолод. Он выглядел огорченным, уставшим и совсем неуместным в ядзвинском селе.

– Свентый отче! – Кинулась к нему Мирося, которую после короткого разговора со Сколомендом Борута решил поднять-таки с постели.

– Благослови тебя Творец, дитя мое. – Улыбка пана храмовника была грустной и искренней. Мирославе стало даже стыдно, что за все время замужества она так и не нашла времени посетить службу. А ведь Борута никогда не проявлял никакой враждебности к ее вере. Наоборот, даже согласился на тайное венчание, чтобы она чувствовала себя по-настоящему замужней.

– Вам, пане Вацлаве, меду или подогретого пива? – Сколоменд выглядел озабоченно, но старался быть радушным хозяином. – Ночи нынче холодные…

– Горячего молока с медом, если есть. – Усмехнулся храмовник. – В мои годы, как понимает пан Сколоменд, хмельное превращается в недозволенное удовольствие.

– Ой, да какие там пана годы! – Отмахнулся старейшина Сколоменд. – Если не ошибаюсь, пан Вацлав даже моложе меня.

– Грехи людские гнут к земле… – Храмовник вздохнул, с благодарностью принимая поданный Миросей кубок подогретого молока. И, почти без перехода. – Что панове ядзвины думают про новых соседей?

– Люди как люди…  – Сколоменд поморщился. – Откуда они вообще тут взялись?

Новые соседи, присланные пущанским каштеляном на поместье пана Кшиштофа, уже успели «отметиться» нарушением границ и изрядно разозлить Хозяина, начав раскорчевывать участки заповедного леса. Но так, обычно, начинали многие нездешние, наивно считавшие Пущу просто лесом. Про таких говорили, сочувственно качая головой: «Ничего, Пуща научит…»

– Панна каштелянувна прислала. – Поморщился храмовник, словно незрелого яблока откусил.

– Даже так? – Сколоменд удивленно поднял бровь. – Панна? А я думал – пан каштелян…

– Все так думали. А потом пришел ко мне новый управляющий. Поговорить.  – Храмовник прервался ненадолго, прихлебывая теплое питье. – Пан каштелян наш был когда-то добрым воякой, который никакого дябла не боялся. – При упоминании нечистого храмовник привычно сотворил охранительный знак. Мирося, не задумываясь, повторила за ним. А храмовник тем временем продолжал рассказ.

– А в последнее время стал наш пан каштелян очень уж богобойным. Оно, конечно, когда годы к земле пригибают, всякому на небо хочется. И мне, чего греха таить. Оттого и понимаю, что кто на небо хочет, слушать должен святых отцов, а не младшую сестру, пусть и законницу.

При этих словах Сколоменд с Борутой переглянулись. Опять сестра-законница. Уж не та ли, что насильно собиралась «спасать» Мирославу от замужества. Их взгляды не укрылись от храмовника.

– Панове ядзвины уже наслышаны об этой истории?

– Наслышаны. – Не стал спорить Сколоменд. – Только если пан Вацлав расскажет нам, о какой истории идет речь, мы будем знать, та ли это история.

В ответ на такой бесхитростный допрос храмовник только усмехнулся. Так он все и рассказал. Но и он, и ядзвины понимали, что кое-что рассказать придется. Не за кубком же молока пробирался он темной ночью через лес.

– Говорят, – продолжил пан храмовник несколько минут спустя, – что кузен покойного пана Кшиштофа остался ни с чем. Потому что откуда-то взялось завещание, что все свое добро, весь свой майонтек завещает пан Кшиштоф кляштору. Настоятельница подсуетилась и быстренько прислала управляющего с пахолками. Это как раз ваши новые соседи.

– Тогда понятно, почему им дедовские законы – не указ. – Сколоменд пристально посмотрел на храмовника, но тот только хитро усмехнулся. – Ничего, пуща научит.

– Может, и научит.  – Храмовник вздохнул и, похоже, перешел наконец-то к делу. – Мне тут сорока на хвосте принесла, что есть у панны в кляшторе грамотка, братцем подписанная, на все леса до самых литвинов.

Сколоменд от неожиданности чуть не поперхнулся и быстро поставил кубок с травяным взваром на стол. Борута, не удержавшись, присвистнул.

– Умгу. – Храмовник снова помолчал, наблюдая за ядзвинами. – Вот и я подумал. Что весело будет. Половина народу потянет руку за паном Сколомендом, потому как где это видано, чтобы старое шляхетство так попирать? Вторая – за панной каштелянувной, потому как против храма и каштеляна разом идти – не с руки. А кому будет хорошо, если у нас тут разгорится война?

– Орденцам. – Не задумываясь ответили все трое. Храмовник только одобрительно кивнул.

– И что пан Вацлав посоветует делать? – Осторожно спросил Сколоменд. Мирослява прямо залюбовалась свекром. За какой-то миг он успел подобраться, и теперь за столом снова сидел вождь и волхв, а не измученный старыми ранами воин.

– Мне надо поговорить с ясновельможным князем. Он должен своей грамотой подтвердить шляхетство панской семьи и то, что еще покойный пана отец, – храмовник поклонился Сколоменду, – клялся держать руку за нашим паном крулем.

Последние слова опять выбили опору из-под ног Боруты, но Сколоменд в ответ на удивление сына только усмехнулся.

– А ты, сынек, думал, что ты один – такой умный?

Посмеявшись над неопытной молодежью, Сколоменд снова перешел к делу.

– Почему пан Вацлав уверен, что ясновельможный выслушает нас? Насколько я понимаю, месяцами у него среди пахолков отираться нам недосуг?

– Князь выслушает меня. – Невесело улыбнулся храмовник и добавил тихо. – Вот только я не уверен, что после нашего с управляющим разговора я до пана князя доберусь живым. Разбойников, знаете ли, пане Сколоменде, развелось…

– А то! – Сочувственно покивал Сколоменд. – Плодятся, как грибы после дождя. Честному ядзвину уже без оружия до ветру не выйти.

– До ветру я, пожалуй, еще и сам смогу. – Храмовник ненавязчиво тронул похлопал себя по прикрытому подолом сутаны сапогу. – А вот до князя…

– Чем мы можем помочь пану Вацлаву?

– Мне нужен кто-то, кто представил бы семью пана Сколомеда. Кто-то, кто послал бы весточку панам Соколувским, Ясновским, Дембовским и Августовским. Им доверяю. Они обещали хпомочь. И от десятка толковых воинов я бы не отказался.

– Десятка не дам. – Сколоменд огорченно развел руками. – Оставлять весь без защиты сейчас опасно вдвойне. Четверых пошлю. И Боруту.

– Пан Борута – это хорошо. – Храмовник довольно потер руки. – Я как раз и хотел просить пана Сколоменда, чтобы пана Боруту послал. Все-таки, родство с местной шляхтой может сыграть нам на руку.

– Ну, а пану Вацлаву что с того? Не из любви же к ядзвинам пан сейчас жизнью рискует?

– Нет, не из любви. – Храмовник демонстративно почесал бока. – Какая уж тут любовь, помню еще, как мне тут бока мяли. Но не вольно бабе себя бискупом мнить. И усобицу на нашей земле разводить, тем более  – не вольно.

Снова Мирославе пришлось собирать мужа в поход. Выслушав ночного гостя, Сколоменд велел Мирославе постелить ему поближе к очагу и строго-настрого велел домовому гостя не обижать. В ответ на эту просьбу гость чуть улыбнулся и что-то прошептал, едва коснувшись пальцами сутаны на груди. В ответ в кладовке что-то угрожающе стукнуло.

– Так, тихо!  – Сколоменд веско приложил ладошкой о стол. – Ты, Хозяин, потерпишь как-нибудь ночку. Не забывай, что гость в дом… А ты, гость дорогой, не забывайся и домашнюю нежить мне тут не обижай. Знал, к кому шел.

– Прости, пане Сколомеде. – Храмовник развел руками, не удержался.

– В следующий раз – удержись.  – Сколоменд развел руками, обращаясь в невестке. – И вот так всегда, как эти двое сойдутся. Право слово, как дети малые порой.

Мирослава ничего не сказала, но отметила про себя, что старенького храмовника со Сколомендом, похоже, связывает намного больше, чем они оба признаются. Устроив в теплом углу постель для гостя, она чуть задержалась, взбивая попышнее пуховую подушку и тихонько спросила.

– Пане-отче, а как же службы? Если пан теперь поедет… – Мирослава, конечно, знала (да и Гжесь рассказывал), что в других местах есть другие храмы и другие храмовники. Но за всю свою недолгую жизнь она бывала только в одном храме. И сейчас не могла себе представить этот храм без отца Вацлава.

– В эту неделю придется обойтись, дитя. Весточку я оставил, народ собираться зазря не будет. А потом, с помощью Творца, вернемся.

Когда все наконец-то улеглись спать, Борута еще долго ластился к Мирославе, словно большой сытый кот. Видя, что наличие гостя за тонкой перегородкой смущает жену, сегодня Борута не претендовал на большее. В конце концов. Мирослава расплакалась, расчувствовавшись от щемящей нежности, что чувствовалась в каждом его движении. На миг ей показалось, что Борута прощается.

– Скажи, – шептала она, уткнувшись в сильное мужнино плечо, — это же не может быть ловушкой?

– Ну, родная моя, сама подумай, зачем им на меня ловушки? – Пытался успокоить жену Борута. – Хотели бы, и так десять раз уже могли бы достать.

И он еще смеялся при виде ее испуганных глаз. Хотя, чего уж там, прав был во всем, если ее прямо под стенами родного поместья «достали».

Следующий день прошел суматошно. Храмовник скромно сидел в уголке у окна и что-то записывал в большую книгу. Зато Ятвежь гудела, словно растревоженный муравейник. За хозяйственными делами Мирослава не заметила, что и кому скомандовал Сколоменд. В общинном доме старейшины не собирались, это точно.

Но вскоре после восхода солнца в сторону границ с бывшим поместьем пана Кшиштофа потянулись подводы – свозить с лесных полянок последние стожки душистого сена.

Между домами с радостными визгами носилась детвора, освобожденная по такому случаю от части домашних работ. Раз такое дело, никто не отпустил мальцов ни в лес по грибы, ни с овцами по подлеску.

– Хозяин защитит, – спокойно пояснила пани Гривда в ответ на вопрос. – Но зачем влезать в лишние долги?

Да, похоже, все отношение ядзвинов к окружающей их нежити сводилось именно к этому: «Надо – договоримся, надо – поклонимся и попросим помощь… Но, лучше всего, обойдемся сами».

Гонцов, которых рассылали во все концы, Мирослава тоже не видела. Но Сколоменд прислал к ним с Неттой троих женщин в помощь и велел готовить обед на большое количество гостей.

– А что готовить-то, отче? – Спросила Нетта немного растерянно. Ее, в отличие от Мирославы, никто ночью не будил. Поэтому и ночной гость, и все, что последовало за его приходом, оказались для нее неожиданностью.

– Что-нибудь простое и сытное. – Подумав, ответил Сколоменд. – Не до праздников сейчас, но накормить людей в дорогу надо.

О том, что за люди и в какую-такую дорогу выступают на ночь глядя Нетта спрашивать не стала. Раз не говорят, не бабского ума дело. Мирослава тоже не стала ничего говорить. Ни Нетте, ни тетке Гривде, ни даже Голде, которая не вытерпела и прибежала потешить любопытство. Только молча развела руками, показывая, что сама знает не больше остальных.

– Я думала, вы утром выезжаете. – Вздохнула она, ненадолго оказавшись вдвоем с Борутой.

– Я тоже думал, что еще одна ночь у нас есть. Но так надо, ясколочко.

Мирослава кивнула и поспешила к котлам, где уже кипела вода на похлебку. Борута с гордостью смотрел вслед жене. Ни разу за время их знакомства она не закапризничала, не потребовала долгих рассказов, не стала цепляться за рукав. «Так надо» – эти слова панна Соколувна, видно, выучила с детства. «Тебе бы княгиней быть, ясколко моя!» – Пробормотал Борута, задумавшись.

– Проше пана? – переспросил храмовник, который как раз проходил мимо.

– Ничего. Задумался немного. – Борута тряхнул головой, отгоняя наваждение. Мечтать было некогда, надо было заниматься насущным.

Первые гости начали съезжаться уже к обеду.

– Гжесю! Братку! – Мирослава кинулась брату на шею и чуть не расплакалась. – Как же я соскучилась! А Лукашик не с тобой?

– Нос у Лукашика не дорос, по столицам ездить. – Гжегош смущенно улыбался, осторожно приобнимая сестру. – Вот заведет парочку наследников, тогда будет думать, когда стоит шкуркой рисковать, а когда – нет. А пока мы там без молодых-горячих обойдемся. Ясновскому тата тоже велел дома сидеть. Все-таки, последний в роду, а кого там Марыська еще родит…

– Так Марылька уже… – Мирослава восторженно захлопала в ладлши, но была остановленна осторожным.

– Тс-с-с! Сама-то, небось, тоже кому-попало не рассказываешь.

Брат и сестра вместе пошли к дому, откуда навстречу им уже спешил Борута.

– Здравствуй, братку!

– Здравствуй!

Мужчины крепко обнялись. А Гжегош, тем временем, пояснил.

– Приехал немного пораньше, чтобы с сестрой повидаться. Потом, наверное, не до того будет. Может, хоть ты скажешь, что там затевается? А то пан храмовник только отцу рассказал.

– Думаю, пан Вацлав все лучше расскажет сам. А нет – в дороге узнаем.

– Ты – тоже? А как же… – Гжегош бросил многозначительный взгляд в сторону сестры.

– Не удержалась? – Усмехнулся Борута.

– Где там! – Гжесь открыто усмехнулся в ответ. – Только, братку, и я – не вчера женился.

Мужчины рассмеялись. Отсмеявшись, Борута повел гостя в дом, рассказывая по пути, что тут и как, и почему без него в дороге никак не обойтись. Чуть позже приехали остальные: сын пана Дембовского – брат Зоси, зять пана Августовского и еще какой-то парень, которого Мирослава сразу узнать не смогла. То ли был он нездешним, что ли просто давно покинул родные края.

Приезжих сразу кормили сытным обедом, специально для которого Нетта с помощницами сегодня забили несколько куриц. А потом мужчины уходили в общинный дом. Там же собрались все старейшины. О чем там говорили, женщины не знали, так как их за общий стол не позвали. Только и попросили принести побольше свежего узвара.

– Надо же, а пива не спросили! – Вслух удивлялась одна их помощниц.

– Значит, что-то серьезное затевают. – Вздохнула ее товарка.  – Если даже пива не пьют, значит, или воевать будут, или волховать.

– Скажете тоже! – Нетта строго нахмурила брови, пресекая сплетни. – Какое «воевать» на ночь глядя?

Женщины переглянулись, но промолчали. Но торжество, написанное на их лицах, говорило само за себя. «Значит, волховать!» – Гордые своими догадками женщины поспешили по своим делам. Их помощь пока не требовалась, а дома ждали работа и соседки, которые тоже сгорали от любопытства.

***
Если бы те женщины могли подсмотреть в общинный дом, они бы искренне огорчились. Там не волховали. И не пили. И даже не замышляли никаких новых походов. Мужчины, приглядевшись и заново перезнакомившись (как оказалось, с Борутой либо Сколомендом так или иначе знакомы были все, но знакомством этим по корчмам предпочитали не хвастаться), говорили о делах.

Например, о том, чем грозит мелкопоместной шляхте появление под боком кляшторных земель. Или о том, чем грозит прекращение всякой торговли с ядзвинами.

– Нет, мне, конечно, чужого не надо. – Горячился пан Ежи – зять и наследник старого пана из Августова.

– Чужого не надо никому. – Брат Зоси был с ним согласен. – Только что ж это теперь по всей округе начнутся игры с завещаниями. Опять же, я охотно жертвую Творцу и что положено, и сверх того. Но очень не люблю, когда его именем у меня пытаются выдрать кусок заливного луга или половину урожая по разбойничьим ценам.

– А теперь панове понимают, каково иногда нам.  – Усмехался в бороду Сколоменд. – У нас тут, конечно, все по-простому. Но если мои невестки не ходят в золоте, то это не значит, что это золото я готов потратить на чужие прихоти.

– Тут, пане Сколоменде, другое. – Гжегош, наговорившись с родней, до поры помалкивал. А теперь, вот, решил взять слово. – Все мы – шляхта, а не хлопы. Все ведем свои роды от давних времен, и от тех же времен на своей земле сидим. Негоже, чтобы баба, пусть и законница, шляхетство наше и королевские грамоты попирала.

– Потому надо ехать прямо до князя! – Постановили все.

– А примет ли вас князь? –  Старейшина Комат, хоть история с дочерьми и добавила ему седых волос, прочно стоял на своем. Нечего с пущанами водиться, добра от этого не будет. И хоть ты ему кол на голове теши.

– То – не наша забота. – Спокойно ответил Сколоменд. – О том пусть у пана Вацлава голова болит. Наше дело – провести пана такими тропами, чтобы никто важному разговору с князем помешать не успел.

Поев, старейшины разошлись по своим делам, а гости начали расстилать походные постели. Идти собирались всю ночь, так что лишние час-другой сна никому не помешает. Борута, оставив Зубровича на «хозяйстве», побежал прощаться с женой. А Сколоменд, взяв посох, неспешно пошел по Ятвежи. Поговорил со встретившейся по дороге Гривдой. Вспомнил молодость с ровесницей, хворостиной загоняющей в дом правнука-бесштанька. О чем-то серьезном поговорил с собратом-старейшиной.

Никто не обратил особого внимания, что старейшина, за каким-то делом бродящий по селу, вышел за ворота. Перекинулся парой слов с ребятами из сторожи, постоял немного на опушке, словно прислушиваясь, а потом уверенным шагом скрылся в лесу.

Что делал Сколоменд в лесу, никто не знал. Но обратно он вышел осунувшийся, словно пробыл там вечность. Тяжело опираясь на посох и заметно припадая на больную ногу, старейшина дошел до дома старейшины Слина. Тот, заметив, что вождь еле держится на ногах, молча оттер от очага хлопочущую жену и начал что-то заваривать в маленьком котелке.

За расспросы он принялся только тогда, когда перед задумавшимся Сколомендом задымилась кружка с ароматным взваром. Спрашивать, не случилось ли чего, было глупо. Особенно, когда вся Ятвежь гудит о странных пущанах, а сам ты недавно вернулся с Совета. Поэтому старейшина Слин спросил иначе: «Где ж ты так поистратился, старейшино?».

– Да-а… так. По лесу прогулялся, с Хозяином поговорил. – Уклончиво ответил Сколоменд.

– Я смотрю, непростой разговор получился.

– Непростой. Но я не за тем зашел. – Сколоменд ловко перевел разговор на другое. – Придется тебе, Слин, посох принимать. Отволховал я свое, как видишь. Каждый раз, как с кровью, силы выдираю.

Старейшина Слин только покачал головой. О том, что силы у Сколоменда уже не те, в кругу старейшин шептались давно. Как и о том, кто придет на его место. Скирмут был слишком… слишком воином, что ли. А Борута – слишком молод. Младшему из сыновей Сколоменда едва исполнилось двадцать пять. Ну какой из него старейшина?! Все это молодой старейшина говорить не стал, снова ограничившись самым главным.

– Может, подождет пан, пока все закончится?

– Слине, – Сколоменд по-отечески улыбнулся, – тебе сколько лет?

– Пятый десяток идет.

– И ты помнишь, чтобы это хоть когда-нибудь заканчивалось? – Грустная усмешка слышалась в голосе старого вождя. – Не то, так это, не эти, так другие… Тут главное, не засидеться. Чтобы не оказалось, что народ в бой пень замшелый ведет, а не вождь.

– И кто тогда на паньское место? – Этот вопрос был не праздный. Кого захочет поставить на замену Сколоменд? Примут ли его остальные старейшины и народ? – Скирмут сейчас у Анкада. Борута уедет.

– А ты – останешься. – Сколоменд говорил спокойно, смотрел прямо. Видно было, что он все уже обдумал давно. – Тебе и посох принимать.

– Да… как же? – Старейшина Слин, хоть и мечтал иногда (а кто не мечтает, скажите), но и подумать не мог, что такое свалится на него на самом деле.             

Звон упавшей миски за спиной подтвердил, что новость ошарашила не только его. Надо было бы повернуться, строго глянуть на жену, чтобы не портила миг… Но сил не было. И вообще, разве это так делается?

– Вот так. – Сколоменд буднично пожал плечами, словно передавал не власть над всем народом, а старую недоношенную свитку. – Вечером, как уедут, соберем народ в святилище и я передам посох.

***
Из Ятвежи выезжали вечером. Беззлобно перешучивались, вспоминая, кто и как отговаривался от жен, какие причины находил для внезапного отъезда. Поддразнивали Боруту, который никак не мог отойти от прощания с женой. Нет, Мирося, как и в прошлый раз, не цеплялась за стремя и не выла по-бабьи. Только молча помогла собрать вещи, словно делала это уже сотни раз. Шутила, смеялась, а когда Борута поймал ее взгляд, его словно морозом по коже сыпнуло. Столько тоски было в синих глазах, что сердце зашлось.

– Ясколко моя! – Рванулся, в последний раз прижимая Миросю к себе. – Веришь, мне все княжества мира без тебя – пустое место.

– Езжай уже. – Невесело улыбнулась. – Люди ждут.

Сейчас Борута ехал, молча пропуская мимо ушей подшучивания. Пусть их! Главное, что эти люди – на его стороне. А та, что готова «спасать» молодых девиц, запирая их насильно в каменных стенах, – нет. Из размышлений Боруту вывел голос Зубровича.

– Что-то, неспокойно мне на душе. Пойду, хвосты проверю. – Друг говорил негромко, чтобы не услышали остальные.

– Проверь. – Не стал спорить Борута. – Только осторожно. И пусть кто-нибудь из наших тебе спину прикроет.

– Одному сподручнее. – Зубрович мотнул головой, отказываясь от помощи, и спешился, отставая от отряда. Борута привычно подхватил поводья коня, зная, что с друга станется не только догнать, но и обогнать отряд пешим ходом.

– Скоро будет.  – Как и следовало ожидать, пущане тоже оказались не лыком шиты и хитрость Зубровича заметили. Однако, слова Боруты их успокоили. Ладно, отстал – вернется, главное, что никто пока не нападает.

Борута же пытался сквозь негромкие разговоры прочитать звуки ночного леса. Где-то завыл волк. Словно в ответ ему, трубно промычал зубр. Несколько раз ухнула сова… В который раз Борута пожалел, что всей его силы недостаточно, чтобы понимать этот разговор. Но тут – не волховство, тут другое.

– Порядок. – Зубрович вынырнул из подлеска так же тихо, как и нырнул в него. – Нет погони. Она почему-то ушла по другому следу.

– Я не понимаю, – Борута ответил не Зубровичу, но храмовнику, – зачем вообще высылать погоню за безобидным служителем вашего бога?

Храмовник усмехнулся. Помолчал некоторое время, но ответил.

– Когда появился тот дрань-управляющий с завещанием, я не сильно удивился. Мы все знали, что покойный пан Кшиштоф был очень богобоязненным, и что только отцовская воля (а потом  – отсутствие наследников в роду) помешали ему целиком посвятить себя служению Творцу.

А потом меня попросили подсказать, кто из благочестивых шляхетных паненок в околице имеет хорошее приданое в землях. И кто из бездетных панов хотел бы искупить грехи молодости… Но то такое, попросили и попросили. А вот тайком пробираться в храм и рыться в книгах – точно не стоило. Тогда я написал в кляштор с вопросом, что они за драней присылают тут мне в околицу.

– А они что? – Молодой пан Дембовский, судя по выражению лица, ожидал от рассказа чего-то другого. Чего? Борута решил взять шляхтыча на заметку. Как говорит тот же пан Вацлав: «Мало ли…»

– А они ответили мне, чтобы не придумывал лишнего. А потом ко мне в гости снова пришел управляющий. И попросил сидеть тихо. Очень так нехорошо попросил…

Зубрович только фыркнул. Склоки служителей чужого бога его не сильно волновали. Но вот грозить, по его разумению, стоило тому, кого хорошо знаешь. Даже он за короткое знакомство понял, что этот храмовник далеко не так прост. А уж своим-то такие вещи стоило знать. Хотя, какие они «свои», если помощи искать он пришел в Ятвежь?

Ехали почти всю ночь. Борута и Зубрович сменяли друг друга, проводя отряд тайными тропами, которые были не сильно удобными для конных.  Местами отряд растягивался в цепочку по одному человеку, местами приходилось спешиваться и вести конец в поводу. Храмовник, который поначалу держался почти на равных с более молодыми спутниками, к концу ночи заметно подустал. На остальных тоже начала сказываться дорога: шутки стали реже, были уже не такими добродушными. В конце концов, Борута, который, как проводник, был сейчас негласным командиром отряда, велел всем заткнуться. Не хватало еще рассориться в самом начале пути.

Ближе к утру ядзвины решили, что можно уже выходить на торговый тракт. По широкой накатанной дороге дело пошло веселее. Ехали до самого обеда, пока не решили сделать остановку в небольшой корчме.  Люди устали, но, в первую очередь, требовался отдых коням.

Корчма на окраине села внутри оказалась намного лучше, чем выглядела снаружи. Хозяева, почтенная супружеская пара, были рады приветить у себя служителя Храма. Наверное, будь пан храмовник один, или хотя бы с небольшой охраной, с него даже денег бы не взяли. Но кормить даром такую ораву здоровых мужиков, понятно, никто не стал.

После обеда, посовещавшись, решили тут и заночевать. Спешка спешкой, но лучше выехать потом задолго до рассвета, чем упасть в дороге. Отдых прошел спокойно, разве что Борута со своими ядзвинами опять послужил поводом для подначек.

На странных ядзвинов, зачем-то путешествующих в свите храмовника, и так любопытно косились. А уж когда Борута после обеда и короткого отдыха погнал своих людей на тренировку, тут уж только ленивый не зашел по делу к почтенным корчмарям. Посмотреть и правда было на что: четверо здоровых воинов в одних полотняных штанах скакали по утоптанному двору, сходясь то мечами, то в рукопашную.

– Срамота! – Не выдержала какая-то женщина, за косу оттаскивая молодую дивчину (видно, дочь или родственницу) от невысокого плетня. – скачут тут, понимаешь, чуть ли не без штанов, народ смущают! Постыдились бы голые дупы девкам показывать!

– Стыдно не тому, у кого видно, а кому нечего показать! – Весело огрызнулся один из ядзвинов, безо всякого смущения подтягивая сползшие штаны. Нехитрая шутка потонула в дружном гоготе.

На подъезде к большим поселениям, правда, пан храмовник попросил постараться не сильно бросаться в глаза. По мнению Боруты, бесполезно. Сама уже их пестрая компания привлекала больше внимания, чем целый ядзвинский торговый обоз. Как-то все привыкли, что ядзвины больше сами по себе.

– По мне, так мы тут с песнями и плясками ехать можем. – В ответ на просьбу пана Вацлава Борута только пожал плечами. – Храмовник, путешествующий в компании шляхты и ядзвинов – нас даже специально выслеживать не надо. Сами найдемся.

Тем не менее, на тренировки они теперь стали выходить в рубахах. Зевак это собирало не меньше, а Зубрович ворчал, что так никаких рубах не напасешься. Стирать-то в походе некогда.

Каштелянский город отряд снова обошел лесами по широкой дуге. Тут уже были пущанские земли, но Боруте с Зубровичем удалось договориться со здешним Хозяином. В сущности, он был ничуть не злее их родного лешего. Разве что за века отвык иметь дело с равными, пробиваясь больше тем, что пугал баб и зазевавшихся пьянчужек. Уваженный щедрыми дарами, он открыл отряду удобную дорогу.

Дорога до столицы княжества заняла без малого восемь дней. Правда, могли управиться и побыстрее, но пришлось попетлять. Уже на подходе к городу Зубрович учуял-таки засаду, которую, посовещавшись, решили обойти. Для этого пришлось свернуть на раздорожье пораньше и проехать мимо небольшого городка, где собирались заночевать.

Ночевать, само собой, тоже пришлось абы-где и абы-как. А наутро еще предстояло пройти узким ущельем между холмами, переправиться через реку другой переправой и выйти к городу совсем с другой стороны. Но тут уже вел не Борута, а пан Якуб – зять старого Августовского. Он, как оказалось, десять лет прослужил у князя, пока не женился на будущей наследнице Августова.

Как не спешили, к закрытию ворот отряд опоздал. Видя издалека, как за последней подводой закрываются окованные железом створки, Гжегош вздохнул.

– Э-эх, опоздали. Опять на земле спать придется.

– А ты, Гжесю, видать совсем обленился! – Шутя упрекнул его все тот же пан Якуб. – Привык в Соколуве на мягких перинах отсыпаться. А иные и дубовой лавке рады.

– Ха!  – Парировал Гжесь, ласково похлопывая по холке своего коня. – Не для того я на твоей Зоське женился, чтобы по лавкам маяться. Мне и дома, на перине, неплохо спится.

– Э не, братку, Зоська теперь твоя. – Так же смеясь ответил пан Якуб. – Никто тебя насильно в храм не тащил. А только шляхтычу от походов отвыкать не след.

– А я и не отвыкаю.  – Снова отшутился Гжегош. – Я привыкаю, что вечером мы – орденцев бьем, а потом до утра – на перинах спим. Скажи, брате Боруто?

– Скажу. – Видя, что никто пока не спешит пенять «поганину» за побитие «детей Творца», Борута тоже посмеивался в усы. – Только орденцы – не князь. За теми сильно гоняться не надо: сиди себе дома, они сами придут. Прямо под домом побьешь, и можно обратно, к жене под бочок. Досыпать.  А ясновельможный – не придет, вот и приходится самим … ноги трудить.

– Ладно, посмеялись и хватит. – Пан Якуб обернулся к храмовнику. – Дозволишь, отче, я к воротам прогуляюсь, пока вы тут все подождете? Может, найду кого-нибудь из старых знакомцев. Авось, пустят по старой памяти.

– Зачем же ждать? – Храмовник, который до этого с лукавой улыбкой слушал дружескую перепалку, тронул коня и вышел во главу их отряда. – Поехали. Будем сегодня ночевать под крышей.

– Так ведь ворота закрыты? – Усомнился один из молодых ядзвинов, но быстро смолк, перехватив грозный взгляд Зубровича.

–  А у нас волшебный ключик есть. – Все так же лукаво улыбался пан храмовник.


Под пристальным взглядом охраны отряд подъехал к воротам и храмовник негромко постучал в привратную калитку.

– Кто там? – Крикнули со стены. Недовольно крикнули, хотя любопытства в голосе было явно больше, чем, собственно, недовольства. Странную компанию со стены приметили с самого начала.

– По поручению пана бискупа. – Храмовник говорил негромко, но его услышали. Тихо скрипнув, дверца приоткрылась и оттуда донеслось.

– Покажи!

Отец Вацлав протянул руку, на которой в слабых отблесках факела блеснуло серебром кольцо.

– Ближе!

– Выйди и посмотри. – Голос храмовника звучал подчеркнуто кротко, но ослушаться его невидимый стражник не решился. Видно, имел уже дело с такими, вот, кроткими служителями.

Навстречу отряду вышел крупный мужик в доспехе. Большего рассмотреть не позволяла темнота, темнело уже по-осеннему быстро. Оглядевшись, он взял у кого-то за дверцей факел и сделал шаг вперед, после чего калитка тут же захлопнулась.

– Покажи!

Храмовник снова вытянул вперед руку с кольцом. Стражник наклонил факел поближе, разглядывая выгравированный узор. Потом стукнул в калитку каким-то хитрым условным сигналом и склонил голову.

– Проходите, честной отче!

– Они со мной. – Храмовник махнул рукой в сторону отряда. – Моя охрана.

– И ядзвины? – Не смог сдержать удивление страж.

– Они все со мной. – Отец Вацлав не повышал голоса, но, тем не менее, не скрывал нетерпения. – Мы с рассвета в дороге.

– Я доложу начальнику стражи. – Стражник исчез в калитке, а через некоторое время створка ворот заскрипела и приоткрылась. Ровно настолько, чтобы в нее мог проехать один конник. Храмовник хотел проехать первым, но пан Якуб уверенно перехватил поводья коня, а пан Дембовский, наоборот, двинул своего Рудего вперед. Стражник только хмыкнул, глядя на это, но ничего не сказал.

Когда весь отряд оказался за городскими стенами, храмовник огляделся и уверенно указал туда, где в ночной тьме темнели стены Высокого замка.

– А от тех ворот у пана Вацлава тоже ключик имеется? – Не удержался от подколки Борута.

– Поищем, вдруг найдется. – Похоже, храмовник, несмотря на заметную усталость, находился в отменном настроении. Борута тоже был доволен. Признаться честно, он не ожидал, что им удастся оторваться от погони настолько далеко, что в дороге обойдется без драки.

Перед воротами Высокого замка стоять пришлось не в пример дольше. Когда же с ворот их соизволили окликнуть, пан Якуб не выдержал и зычно рявкнул.

– Ясю! Так тебя растак! Ты там спишь на службе, что ли?!

– Куба? – Недоверчиво отозвались со стены.  – Куба Ястржембский? Ты тут какими судьбами? Говорили же, что ты удачно женился и совсем осел на своем задупье.

– Открывай давай, умник! Или ты думаешь, я тебе на весь город орать буду, какими я тут судьбами?

– Так это, прости, приятель, не велено никого пускать на ночь глядя. Завтра приходите, я как раз сменюсь, сам вас повсюду проведу.

Пан Якуб вопросительно посмотрел на храмовника, но тот только молча достал из-за пазухи шнурок со знаком Творца и еще какими-то святынькамии. Развязал зубами узел и снял со шнурка нечто, оказавшееся вблизи очередным перстеньком.

– Открывай, Яську! – Понятливо заорал в сторону стены пан Якуб. – У честного отца есть, что показать твоему командиру.

Этот перстенек сработал еще быстрее и лучше. У храмовника больше не спрашивали, что с ним за люди и по какому делу. Их просто провели в покои и разместили на ночь. Храмовника – в отдельном покое. Остальные заняли прихожую и покой для оруженосца. Поделив стражу, улеглись спать.

Борута не совсем понимал, зачем так надо было ломиться в эту каменицу, если прямо сейчас – спать. Опять же, что за спанье такое, не то что не попарившись, а даже не помывшись с дороги? Из-за этого он чувствовал себя так, будто они все еще в походе. Зубрович, которому лес был вторым домом, тоже чувствовал себя не на своем месте. Остальные ребята были помоложе и сейчас увлеченно разглядывали росписи на стенах.

На следующее утро их накормили, показали, где можно помыться, а потом провели в большой зал, где уже ожидала куча народу и велели ждать. А храмовник, натянув пониже капюшон сутаны, прошел дальше за сопровождающим. Поэтому ни Борута, ни Гжегош, ни остальные не видели, как в небольшом кабинете храмовника встретил довольно молодой еще мужчина. Волосы у него были начесан назад и чуть подвиты, как это было принято при дворе. Простота покроя одежды с лихвой оправдывалась стоимостью тканей и вышивки.

Сидя в кресле, мужчина что-то увлеченно писал, то и дело отрываясь от работы и перечитывая написанное.

– Пан храмовник из-под Ятвежи со срочным донесением. – Доложил пахолок и вышел, оставив господина с гостем наедине. Мужчина отложил перо, вопросительно глядя пришельца. Тот, в свою очередь, откинул капюшон и приготовился снова показывать перстень. Но того не потребовалось.

– Вуйку? Вуйку Вацлаве! – Хозяин замка протер глаза, словно не доверяя собственному зрению, а потом встал с кресла и широким шагом двинулся к двери. На ходу раскрывая объятия. – Вуйку! Наконец-то! А я уже и не надеялся, что вуйек о нас вспомнит.

– Лешек! – Отец Вацлав крепко обнял племянника.  – Как же ты вырос! Прямо, вылитый отец! Я так рад тебя видеть!

Глава четырнадцатая: Орлы расправляют крылья

После двух недель в столице, изрядно порастрясших яздвинскую мошну, Борута возвращался домой. В изрядно опустевшем кошеле сиротливо позвякивали медь и несколько серебрушек. Зато в тщательно увязанном при седле тючке он вез несколько новых мечей – это еще несколько спасенных ядзвинских жизней. На этот раз мечи были куплены им лично, а не через третьи руки. Специальная княжья грамота подтверждала за шляхтычем Борутой из Ятвежи такое право.

– Герба я тебе, пане Боруто, дать не могу. – Развел руками князь Лех после долгого разговора.  – Гербы раздавать – это королевская привилегия. Но шляхетство твое, я думаю, никому не придет в голову оспаривать.

– Очень на это надеюсь, ясновельможный княже. – Ну, а что ты еще ему скажешь?  Не признаваться же честно, что плевать тебе на всю эту мишуру? Что все эти их грамоты, золотое шитье и куча каменьев не умеют обмануть того, кто привык видеть суть.

Борута смотрел. И видел. И молодой князь Лех ему очень даже нравился. Хотя спину в бою ему Борута подставить, пожалуй, не рискнул бы. Это тебе не братец Скирмут. У которого что в голове, что и на языке. Но, может быть, не так уж плох король Казимеж, если ему служат такие князья. А самое лучшее в короле, что до него – далеко. Еще дальше, чем до князя. И что выданную князем грамоту король оспаривать не будет.

Такой же тючок, как и у Боруты, был приторочен к седлу Зубровича. Еще несколько жизней. А сам друг с удовольствием разглядывал новую игрушку – выигранный у пана Яна – приятеля Якуба Ястржебмского – кинжал работы орденских мастеров.

– Зубрович! – Борута окликнул друга, укоризненно покачивая головой. – Спрячь игрушку, пока не уронил. Дома натешишься.

– Как же! – Хмыкнул Зубрович, но оружие спрятал. – Дома сперва начнут приставать: «Дай да дай посмотреть!». Потом – попробовать. А потом и вовсе испортят добрый нож.

– Это когда ж ты свое оружие в руки кому-нибудь давал, кто его испортить мог? – Борута даже удивился, где друг мог найти такого дурака. Вся округа знала, что за свое оружие Зубрович с кого угодно три шкуры спустит, будь ты хоть какой боевой.

Так, перешучиваясь, друзья немного приотстали. Они все еще ехали по пущанским землям и отряд вели шляхтычи Дембовский с Соколувским. Заметив, что расстояние до остальных позволяет говорить откровенно, Зубрович прищурился и, внимательно глядя на друга, спросил.

– Боруто, а ты не думаешь, что все у нас как-то легко вышло? И дорога, и ворота, и князь этот. С чего бы он такой добрый?

– Ну, допустим, с воротами все понятно. Кто ж знал, что старый храмовник с наших окраин окажется младшим братом старого князя?! Так что, думаю, он ничего иного от стражи на воротах и не ждал, когда свои печати показывал.

– А князь? Ну, посуди сам: сидишь ты у себя в замке, а тут приходит старший родич с кучей какого-то народа. Родич просит, отчего же не попросить. А князю с этого какая выгода?

– А князь, как я понял, рассуждает так же, как мой дорогой тесть. – Борута улыбнулся, понимая вдруг. Кого все время напоминал ему этот храмовник. Ну точно, как пан Януш: крутит, вертит, по-своему выворачивает… Но камня за пазухой не держит и без нужды в склоку не лезет.

– Прусов, считай, уже почти не осталось. Кого побили, кто под Орденом ходит. Сейчас орденцы заняты нами и литвинами. И мы для князя, вроде щита.

– А что будет, если замирится князь с Орденцами?

– Ну ты сам-то веришь, что с ними можно надолго замириться?

– Мало ли, Боруто, во что верю я. Главное, во что верит князь.

– Не знаю я. – Борута надолго задумался. Тут с отцом бы посоветоваться, но до дома и Сколоменда еще ехать и ехать.

Позже, на привале, Боруте все-таки удалось придумать ответ. Он подошел к другу, который сидел на колоде, наслаждаясь осенним солнышком. Подошвой сапога раскидал лежащий на земле сор и солому и, взяв тонкую веточку, начал чертить.

– Смотри, Зубрович, тут – мы. Тут – он показал на север от ядзвинских земель – Орден. И их герб – черный орел. А вот тут – палочка указала на юго-запад – князь со своим белым орлом. Тесно орлам в своих землях, вот они крылами и машут. У черного орла мы уже прямо под клювом. А белый, пока, вроде как под крыло берет. Так лучше быть под крылом, чем в когтях.

– Мудришь ты, Боруто. – Зубрович лениво отмахнулся от Борутиных художеств.  – ты лучше скажи, почему погони не было? Не выйдет ли так, что нас, как баранов, псом напугали, чтобы к овчару в загон побыстрее загнать.

– А кто ж его знает… Домой приедем, надо будет проверить, была ли погоня и что с нею сталось. – Борута встал, резким движением сапога стирая рисунок. Отдохнули, пора и честь знать. Домой хотелось всем.

***
Старейшина Комат нашелся только на третьи сутки. Оголодавший старик с репьями в бороде и волосах мало напоминал того Комата, которого привыкли видеть в Ятвеже.

История с дочками поубавила ему влияния, но не гонору. Говорят, Комат здорово повздорил со Сколомендом, когда тот передавал посох старейшине Слину. Долго ругался, грозил и обещал, что просто так этого не оставит. Дескать, пора напомнить Сколоменду, что он – не пущанский шляхтыч на своем, а ядзвины – не холопы…. Как и что он собирался делать, никто не понял. Но в тот же вечер старейшина просто исчез.

Пани Зельда встревожилась с утра, когда оказалось, что из святилища муж так и не возвращался. Парни со сторожи сказали, что Комат велел ночью приоткрыть калитку и ушел в сторону леса. Спрашивать, куда и зачем, понятное дело, у старейшины не стали. Потом сторожа сменилась, и если бы поутру не поднялся шум, никто бы об этом случае и не вспомнил.

Когда Комат и на третий вечер не вернулся домой, Сколоменд взял старый посох и пошел в лес. Как ни пытался старейшина Слин отговорить бывшего вождя, тот уперся намертво. Я, говорит, ему посох вручал, с меня и спрос. Правда, Сколоменд вернулся довольно скоро, еще даже совсем стемнеть не успело. Вышел из ближней дубравы, едва волоча ногу, и сел на опушке. Домой его уже заводили под руки.

Нетта и Мирослава, плача, принялись хлопотать над свекром.

– Отче, ой, отче… – Причитала Нетта, приподнимая старика под спину, чтобы напоить горячим молоком с медом. Мирослава же посмотрела на Сколоменда (с недавних пор у нее начало получаться смотреть так, как это делали тетка Гривда и Борута), ахнула: «Ой, та-аточку!» – и опрометью кинулась за бабкой Миной.

– Где ж ты так наработался, старый ты дурню?! – накинулась на Сколоменда знахарка, выгнав молодиц и накрепко закрыв за ними двери. – Неужели опять к Хозяину на поклон ходил?

Она поворошила угли в очаге и начала быстро-быстро перебирать старческими руками, бросая в котелок то ту травку, то эту…

– Ну, ходил. – Не стал отпираться Сколоменд. Он откинулся на подушки, устало прикрыв глаза, и ждал, пока Мина приготовит свои зелья.

– И чего тебе в этот раз припекло? Скажи, оно хоть того стоило?

В ожидании, пока зелье вскипит, Мина присела на край широкой лавки, на которую невестки уложили старейшину. Осторожно взяв его ладонь в свои, она с тоской разглядывала старческие пятна и морщины. Пролетела молодость, оглянуться не успели. А ведь недавно еще казалось обоим, что силы – немеряно, хоть ковшом черпай…

– Стоило, Минко, стоило. – Старейшина Сколоменд отозвался, когда знахарка уже решила было, что он совсем уснул. – Я хозяина просил, если кто о деле нашем на сторону рассказать задумает, дороги ему заплести. Чтобы не дошла весточка, куда не надо.

– Думаешь, Комат? – Встрепенулась бабка Мина. В предательство еще одного старого друга верить не хотелось.

– Если к утру дорогу домой найдет… – Сколоменд не договорил, но все и так было понятно. – Только он пропал… Остальные – на месте. Я расспрашивал…

– А теперь чего тебя в лес понесло, старый ты пень?

– Так пень же. – Сколоменд слабо улыбнулся. – Там мне – самое место. Хозяина просил вернуть, кого замотал. Люди мы, Минко. Сами свои дела решать должны, по-людски.

– По-людски…

Утром напуганный и оголодавший старейшина Комат вышел прямо к воротам селения. Что с ним было и где его носило, вспомнить он так и не смог. Пани Зельда возилась с мужем, как с малым дитем. И, говорят, была надежда, что в скором времени дядька Комат встанет на ноги. Только вот, старейшина Слин, он ходил к нему и сидел там долго, говорит, что волховать Комат вряд ли когда-нибудь сможет.

***
Скирмут вернулся, когда Сколоменд уже потихоньку начал вставать с постели. Исхудавший, словно какой-то почерневший, он приехал к обеду. Попросил ребят из сторожи не посылать гонца. Сказал, хочет сам порадовать домашних. Вошел в дом, постоял немного, привалившись плечом к притолоке, глядя, как Нетта хлопочет у очага.

– Это ты, Миросю? – Отозвалась молодица, не оглядываясь.

– Я это, Неттко. – Отозвался хрипло. И замолчал, не зная, что еще сказать.

– Скирмут?! – Нетта всплеснула руками, кинулась было к мужу, но не добежала. Она словно запнулась, остановившись на месте. Поднятые для объятий руки опустились. Нетта обняла себя, словно не зная, куда девать эти руки, что помимо воли хозяйки кинулись обниматься. Только и вспросила: «Ты надолго?».

И тогда Скирмут не выдержал. Сделал шаг, потом другой, подхватил жену на руки и закружил по дому, прижимая к себе и вдыхая ее тако родной, такой домашний запах.

– Насовсем, Неттко. Насовсем.

– Вернулся, значит. – Из своего угла выбрался Сколоменд. – Ну, набрался ума, или все так же дурью маешься?

– Простите, отче! – Скирмут поставил Нетту на пол и низко поклонился Сколоменду. – Думаю, набрался.

– Неттко, пошли пахолков, пусть растопят баню погорячее. – Попросил Сколоменд, невзначай напоминая сыну, что радость радостью, а обычай забывать не след. Но сам же, не утерпел, начав расспросы.

– Что там, на границе? Как Анкад?

– Нету Анкада, отче. – Скирмут понурился. – Я велел пока жене его не говорить, сам скажу.

– А кто теперь в поселении за старейшину?

– И поселения тоже нет. Он там, тату, с этой войной не лучше орденцев стали. Я такого насмотрелся…  – Скирмут замолчал. – Борута правду говорил, если бы богам были угодны людские жертвы, Анкад уже давно должен бы был победить.

Сколоменд молчал, только согласно кивал головой. Этот спор начался как бы еще не при его деде. Но, похоже, некоторым нужно дойти до ответов самим. А Скирмут, тем временем, рассказывал.

– Кто не захотел так жить, я забрал с собой. Давно ведь Анкаду обещали.

– Много? – Сколоменд спросил, прикидывая в уме, хватит ли в Ятежи запасов, прокормить переселенцев в зиму. Он все никак не мог привыкнуть, что теперь это все – не его забота.

– Пять семей. Остальные кто к Литвинам ушли, кто по родичам. А кто захотел – остался. Живут по старым законам.

– Вольному – воля. – Сколоменд развел руками, утешая сына.  – Иди. Там Нетта, наверное, уже все приготовила. Пропарься сперва хорошенько, чтобы никакой беды не принести. А потом уже сами разберетесь.

Скирмут и Нетта вернулись в дом, когда уже начало смеркаться. Оба распаренные, румяные и, кажется, довольные.

– Ой, а Борутина где? – Спохватился Скирмут, вспомнив, что так и не увидел невестку. – Не случилось ли чего?

– Тьфу на тебя! – Отмахнулся Сколоменд. – Полдня тут дите ваше тешила, а сейчас пошла к бабке Мине. Та ее учить взялась.

– Учить?

– А то! Мирося наша с недавних пор видеть научилась. Теперь не мешало бы понимать, что видишь.

***
– Тетко Миросю, тетко Гривдо! Еду-ут!

Снова, как и летом, по Ятвежи разносился многоголосый детский крик. Четверо воинов вьехало в широко распахнутые ворота, на ходу привествуя товарищей.

– Ну, как там? Что там? Расскажите! Ну хоть коротко!

– Потом, все потом. – Друзья отмахивались от сторожи, стараясь побыстрее попасть домой. – Сперва – старейшинам, остальное – потом.

– Ой, а у нас тут… А там…

Новости лились рекой, но Борута их уже не слушал. Вслед за ребятней, на ходу вытирая фартуком руки, бежала его Мирося. Хлопнув себя с досады по бедру – разбегалась, словно девочка! – Борута бросил поводья кому-то из отроков и кинулся навстречу.

– Борутко! – Мирослава повисла у него на шее, болтая в воздухе ногами. – Вернулся! Вернулся, любимый!

Они целовались прямо посреди улицы, а собирающиеся сельчане старались смотреть в сторону, чтобы ненароком не сглазить счастье влюбленных. Завтра Ятвежь снова заживет по своим строгим законам, а сегодня пусть. Сегодня прощается многое.

Мирослава настойчиво тащила Боруту домой. А он шел. И даже не сильно упирался. Все равно без бани на совет старейшин его не допустят. Мало ли, чего он набрался там, по чужим каменицам. Вдвоем им удалось остаться только поздним вечером. Мирося уже спала, когда мужчины вернулись с Совета. Но почувствовав, как под Борутой прогнулась перина, Мирослава встрепенулась.

– Как же хорошо, что ты вернулся! – Она прижалась к мужу, словно надеясь задержать его в объятиях на всю оставшуюся жизнь. – Тут Скирмут такое рассказывал… Если бы ты не вернулся…

– Тш-ш-ш! – Борута осторожно приложил палец к губам жены.  – Все же хорошо! Я же вернулся. И войны пока нет. И с пущанской стороны пока можно не ждать подвоха. И по весне достроим свой дом. И у меня уже даже домовой для этого дома есть…

Он шептал еще что-то, ласково уговаривая жену не волноваться. И правда, если все хорошо, не стоит тревожить лихо.

***
Ближе к рассвету мимо сторожи тихо прокрался плечистый мужчина. Вообще-то, Зубрович знал, что попроси он, ребята выпустили бы и так. Все же, не последний человек на Ятвеже. Но было что-то мальчишеское в этих играх в прятки. И вообще, дело, как говорится, молодое, незачем каждому знать.

Спрятавшись за подлеском, Небр Зубрович перестал отводить глаза. Теперь уже незачем. Остановившись ненадолго, он поклонился лесу, прося у Хозяина прощения за тревогу в неурочный час. Прислушался, словно ожидая ответа, и довольно кивнул. Потом быстрым беззвучным шагом опытного лесовика двинулся в ту сторону, где после двух пожаров отстраивалась Ясновка.

Зубровичу тоже было кого успокаивать. И то, – решил он по дороге, – хватит уже по лесам шататься. Не дети малые, чай. У Боруты на Ятвеже Новой еще место на холме осталось. Хороший дом получится. На большую семью.

Конец

Примечания

1

Селава (sielawa – пол.) – ряпушка европейская

(обратно)

Оглавление

  • Меж двух орлов Оксана Зиентек
  • Глава первая: Мирося
  • Глава вторая: Борута
  • Глава третья: Смотрины
  • Глава четвертая: Налет
  • Глава пятая: Марыля
  • Глава шестая: Свадьба
  • Глава седьмая: Янов день
  • Глава восьмая: Ядзвины
  • Глава девятая: Чужие свои
  • Глава десятая: Встреча
  • Глава одиннадцатая: И еще одна свадьба
  • Глава двенадцатая: Осенние хлопоты
  • Глава тринадцатая: Новые соседи
  • Глава четырнадцатая: Орлы расправляют крылья
  • *** Примечания ***