Правила возвышения (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Дэвид Коу «Правила возвышения»

И вновь посвящается Нэнси, которая со мной в начале каждого пути

Карты



ГЛАВА 1

Галдастен, Эйбитар, 872 год, луна Морны прибывает

После яркого света, заливавшего пыльную дорогу и выжженные солнцем поля, глаза Пайтора не сразу привыкли к полумраку таверны. Он постоял на пороге, ожидая, пока из темноты выступят знакомые очертания: покрытая пятнами стойка темного дерева и высокие деревянные табуреты, грубо сработанные столы и низкие стулья, толстые неотесанные столбы, которые, казалось, стонали под тяжестью провисшего потолка, и, конечно, Леван — приземистый и лысый — за стойкой. Воздух был насыщен запахом прокисшего пива и жарящегося мяса, но Пайтор учуял также дым трубки Марта. Похоже, он здесь не первый.

— Не рановато ли начинаешь сегодня, а, Пайтор? — спросил Леван, наливая пива в кружку и ставя ее на стойку напротив его обычного места.

Пайтор сел на свой табурет и сделал длинный глоток.

— Я воздержусь от ответа, Леван, — сказал он, бросая серебряную монету на стойку. — Попрошу только наливать мне одну за другой.

Хозяин таверны вскинул руки и пожал плечами:

— Я не хотел тебя задеть.

Пайтор нахмурился и вторым глотком осушил кружку. Он резко поставил ее на стойку и подтолкнул к Левану, одной рукой делая знак налить еще, а другой стирая с усов сладкую пену.

— Что, Пайтор, жажда мучит? — раздалось позади него.

Он обернулся и увидел Марта за столом в глубине помещения; трубочный дым висел над его головой, подобно грозовой туче, и клубился вокруг костлявого лица.

— С каких это пор мое пристрастие к пиву стало интересовать всех на свете?

Пайтор снова взглянул на Левана и потряс головой. Хозяин таверны оскалился, как вурдалак, и поставил перед ним полную кружку.

— Не злись, Пайтор, — примирительно сказал Март. — Я просто так, болтаю. Давай сюда, присоединяйся ко мне.

Он сделал еще глоток и с минуту сидел неподвижно. Март был неплохой парень. В прошлом, когда Кара была жива, они проводили много времени с ним и Трисс. Март с женой здорово помогали им, когда они потеряли Стефана. Правду сказать, больше, чем остальные. Они присматривали за полем и скотом Пайтора, пока он сидел у постели умирающей Кары и даже некоторое время после ее смерти. С тех пор Март оставался надежным другом, который мирился со вспыльчивым нравом и грубыми повадками Пайтора.

Но все же Пайтор жалел, что сегодня он появился здесь не первым. С самого раннего утра он пребывал в тревоге и смятении — такое беспокойство порой овладевало им перед грозой. Возможно, дело только в этом. Морна знала, что им нужен дождь. Но ему-то было известно, в чем дело. Что-то надвигалось, что-то зловещее.

Кара часто говорила, что в нем течет кровь кирси и что он обладает даром провидения, подобно колдунам-кирси, которые странствуют с ярмаркой Бодана. Они всегда смеялись, когда Пайтор напоминал ей, что для кирси он слишком толст. И все же они оба знали, что его предчувствия такого рода непременно сбываются. Он не сомневался, что так случится и на сей раз. Его не тянуло на разговоры. Но здесь находился Март, и нехорошо было оставлять его в одиночестве.

— Ну же, Пайтор, — снова позвал Март. — Не будь таким упрямым.

Пайтор раздраженно подергал себя за бороду. Ничего не поделаешь. Он отодвинул табурет от стойки, взял свое пиво и присоединился к Марту.

— Вот так-то, — сказал Март, когда Пайтор сел. Он выколотил пепел из трубки на стол и снова забил ее табаком. Потом зажег трут от свечи, поднес к трубке и раскурил ее, глубоко затягиваясь. Листовой табак тлел и потрескивал; клубы ароматного дыма всплывали к потолку. — Что нового, Пайтор? — спросил наконец Март, зажав черенок трубки в желтых зубах.

Пайтор пожал плечами, не глядя в глаза собеседнику.

— Да ничего особенного, — промямлил он. — Хлеба зреют, скот тучнеет. — Он снова пожал плечами и отпил из кружки.

— У тебя встревоженный вид.

При этих словах Пайтор поднял, взгляд. Март пристально смотрел на него: бледно-голубые глаза поблескивали под кустистыми сивыми бровями.

— Тебя что-то беспокоит?

Пайтор поднял кружку и принужденно улыбнулся.

— Ничего, кроме выпивки. — Он старался говорить беззаботным тоном.

Март не сводил с него испытующего взгляда.

— Ничего определенного сказать не могу, — наконец признался Пайтор, снова отводя глаза в сторону. — Просто предчувствие.

Пожилой мужчина спокойно кивнул, но Пайтор заметил, как у того напряглась челюсть.

— Возможно, мне только кажется, — сказал Пайтор мгновение спустя, отхлебывая из кружки. — Дождя нет почти две недели, и я начинаю опасаться за свои посевы. Это влияет на мое настроение.

Март снова кивнул и задумчиво погрыз черенок трубки.

— Да, — согласился он после паузы. — Наверное, тебе только кажется.

Пайтор видел, что Март тоже не верит в это, но не меньше его хочет оставить неприятную тему. Опорожнив вторую кружку, Пайтор знаком велел Левану принести следующую.

— Угостить тебя пивом? — спросил он Марта, только сейчас заметив, что друг ничего не пьет.

Март поколебался, но всего несколько секунд.

— Нет, спасибо, — ответил он, помотав головой. — Трисс задаст мне трепку, если унюхает запах. Ей и так хватает забот, чтобы еще волноваться из-за того, что я трачу все наши деньги на пиво.

Пайтор посмотрел на друга с искренним участием. Такое не в характере Трисс, и они оба это знали. Любому достаточно было поговорить с ней всего несколько минут, чтобы понять это.

— Значит, дела настолько плохи? — спросил Пайтор.

Теперь настала очередь Марта пожать плечами.

— Бывали и хуже. — Он помолчал, а потом вымученно улыбнулся. — Правда, не в последнее время.

Подошел Леван и поставил на стол полную кружку, но Пайтор едва обратил на нее внимание — так сильно удивился он словам Марта. Да, действительно, им нужен дождь, но не так уж все было плохо. Пока. Если бы засуха затянулась, тогда другое дело, но в посевную пору шли обильные дожди, и в почве еще сохранилось много влаги.

— Что случилось? — спросил Пайтор. — Надеюсь, в вашем стаде не было новых случаев ящура?

Март неловко поерзал на стуле и уставился на свои руки.

— На самом деле были, — проговорил он наконец еле слышным голосом. — Только не новые, как ты выразился. Продолжается все та же история.

Пайтор прищурился:

— Я не понимаю.

— Извини, Пайтор. — Март бросил на него короткий взгляд и тут же отвел глаза. — Мне следовало сразу сказать тебе, насколько скверно обстоят дела.

Пайтор молча смотрел на него. Он знал, что последует дальше. Ему пора было уже привыкнуть к этому, но он так же мучительно переживал, как и прежде.

— Ну и? — наконец выдавил он. — Насколько скверно?

— У нас пало все стадо, кроме трех голов. Большинство подохло к концу посевного сезона, когда зерно дало первые всходы, но еще четыре пали в пору последнего убывания луны.

— Но с посевами-то все в порядке? — мрачно спросил Пайтор. — Вы сумеете пережить холода?

Март кивнул:

— Да, как-нибудь. Поля колосятся, а Брайс только что продал мне полдюжины голов из своего стада по низкой цене. Нам приходится туго, но мы выкарабкаемся.

— Почему ты не сказал мне правду? — осведомился Пайтор, стараясь скрыть раздражение. Он знал ответ, но хотел услышать его от друга. — Почему вы не обратились ко мне? Дела у меня идут прекрасно; я бы вам помог.

Март отвел взгляд и покраснел:

— Мы обратились бы, Пайтор. Честное слово. Но после всего, что ты пережил… — Он осекся и беспомощно развел руками.

Не важно. Пайтор мог бы закончить фразу за него. «Мы не хотели причинять тебе беспокойства». Он словно наяву слышал эти слова, произнесенные десятком разных голосов. Они звучали постоянным рефреном в его жизни со дня смерти Кары. Друзья так заботились о чувствах Пайтора, что превратили его в изгоя.

— А другие знают? — спросил он.

— Теперь да. Поначалу не знали. Сперва я рассказал только Брайсу. Но теперь… — Март пожал плечами.

Пайтор кивнул и плотно сжал губы. Он сам толком не понимал, почему так злится. Март не сделал ничего дурного; собственно, и все остальные тоже. Кроме того, какое ему дело до чужого стада. Да и не мог он винить товарища в том, что тот обратился за помощью к Брайсу. Брайс был человек порядочный, хотя и вздорный. Они с Пайтором часто изводили друг друга, но даже Пайтор был уверен, что может рассчитывать на его поддержку в тяжелые времена. И все знали, что Брайс — самый состоятельный среди них. На месте Марта Пайтор тоже обратился бы к нему, несмотря на все прошлые стычки.

Почему же он чувствовал себя таким обиженным?

— Ну ладно, я рад, что все кончилось для вас хорошо, — сказал наконец Пайтор, нарушая неловкое молчание.

— Спасибо, Пайтор. — Март облегченно улыбнулся.

Пайтор ответил на улыбку, хотя у него мучительно ныло под ложечкой. Он пил пиво, а Март попыхивал трубкой, выпуская огромные клубы дыма, медленно всплывавшие к потолку.

Так они сидели некоторое время, ничего не говоря. Март во второй раз набил трубку, а Пайтор осушил еще одну кружку, которую Леван тут же услужливо заменил на полную. Пайтор хотел уйти, но было еще рано. Остальные пока даже не появились, а дома его не ждало ничего, кроме скотины да постели, теперь слишком широкой. Поэтому двое мужчин просто сидели, храня молчание и избегая взглядов друг друга.

Когда Брайс и все остальные наконец вошли в таверну Левана, Март и Пайтор разом вскочили со стульев, чтобы поприветствовать вновь прибывших. Впрочем, облегчение, которое испытал Пайтор при их появлении, оказалось мимолетным.

— Сейчас не самое лучшее время для этого, — входя, сказала Эдья. Она подошла к стойке, протянула Левану серебряную монету и взяла пиво. — Но, конечно же, и не худшее.

— Это всегда не ко времени, — мрачно заметил Джервис, расплачиваясь за свое пиво.

Все прочие тоже взяли по кружке и прошли к столу в глубине помещения. У всех был удрученный вид, но у Дэвора самый несчастный: он был наиболее молодым из них и быстрее других падал духом. Брайс тоже легко расстраивался, несмотря на свое богатство. Если бы были подавлены только они одни, Пайтор не обеспокоился бы. Но его встревожили остальные. Эдья четырежды выходила замуж, родила одиннадцать детей и на своем веку пережила множество невзгод. Теперь ее мало что волновало.

Джервис и Сигел тоже обладали уравновешенным характером. Джервиса и Пайтора часто принимали за братьев: они оба были одной породы — рыжеволосые, светлокожие, зеленоглазые — и внешне походили друг на друга, хотя Джервис был много выше и гораздо худее Пайтора. Вдобавок они одинаково реагировали на то, что происходило вокруг. Оба легко вспыхивали гневом, но в тяжелые времена никогда не теряли головы. И оба неизменно умудрялись находить выход из любого, сколь угодно бедственного положения.

Сигел был в Эйбитаре человек пришлый — это любой понимал с первого взгляда. Невысокий, жилистый, смуглый, темноволосый и черноглазый, он даже говорил с легким акцентом, хотя никто не мог определить, в чем именно заключаются особенности его произношения. Ходили слухи, что он родом из Уулрана. Эдья утверждала, что он уроженец Южных Земель. Пайтор никогда не спрашивал Сигела, откуда он родом, хотя часто задавался таким вопросом. На самом деле это никогда не имело значения. Во многих отношениях Сигел был просто замечательным. Спокойнее остальных, он был более склонен слушать, чем говорить, и редко тревожился без причины.

Поэтому при виде его мрачного лица и столь же мрачных лиц Эдьи и Джервиса Пайтор понял: случилось что-то неладное. У него болезненно сжалось сердце.

— Похоже, тебе не стоило тратиться на животных, — сказал Брайс Марту, усевшись за стол.

Прежде чем ответить, Март бросил на Пайтора смущенный взгляд.

— Да какие там траты, Брайс, — неловко пробормотал он. — Ты запросил цену ниже средней.

— Цена теперь не имеет значения, — заметила Эдья с усмешкой. Она, казалось, всегда посмеивалась, даже когда говорила совершенно серьезно.

Пайтор нахмурился:

— Как тебя понимать?

— Для нас с Бет время выбрано хуже не придумаешь, — сказал Дэвор, не обращаясь ни к кому конкретно. — Как же наш новый сарай, только на днях построенный, и все такое?

— Время для чего? — спросил Пайтор, повысив голос. — Что случилось?

Джервис несколько мгновений смотрел на него, облизывая губы. Потом потряс головой.

— Мы сейчас видели объявление в доме собраний, — наконец тихо проговорил Сигел. — Герцог созывает всех на Пир в десятую ночь после новолуния.

Вероятно, Пайтору следовало ожидать этого. Но пиво начало действовать, и у него туманились мысли. А возможно, он просто пытался оправдаться перед самим собой. Возможно, подсознательно он ожидал чего-то подобного, но не хотел сам себе признаться в этом. В конце концов его предчувствия подтверждались. Он словно воочию видел перед собой Кару, которая кивала, улыбаясь обычной своей грустной, понимающей улыбкой. Он стиснул зубы, борясь с приступом тошноты.

Дэвор еще что-то говорил о своем новом сарае и о том, сколько дней он потратил на постройку оного, но Пайтор почти не слушал. В ушах у него громко шумело, кровь стучала в висках. Последняя кружка явно была лишней.

Пир — и уже на десятый день после новолуния. Герцог дал всего четыре дня на подготовку, и они мало чего успеют сделать. Сейчас только этого не хватало. Когда установилась засушливая погода, когда ящур косит животных целыми стадами, а герцог забирает больше своей доли из заработанных ими денег, странно, что они вообще еще живы. Но Пир — это уж слишком. На веку Пайтора они устраивались семь раз, в том числе один — в год его рождения, — но к некоторым вещам человек просто не может привыкнуть.

— Неужели прошло уже шесть лет? — услышал он голос Эдьи.

— Полагаю, да, — ответил Джервис. Пайтор услышал отчаяние в его голосе и испытал мгновенный приступ ненависти. В некоторых отношениях они с Джервисом были совершенно разные люди.

— Просто не верится, что шесть лет пролетели так быстро, — тихо проговорил Март. Он тоже не станет роптать.

— Пять, — громко сказал Пайтор, перекрывая нестройный хор голосов.

Никто не стал спорить. Никто не осмелился. В канун последнего праздника умер Стефан. Конечно, Пайтору было лучше знать.

— Да, скорее пять, а не шесть, — задумчиво согласился Сигел. — Наверное, герцогские кирси что-то предсказали.

— Помнится, однажды Пир устраивали раньше положенного срока, — со смешком сказала Эдья. — Оказалось, в Домноле несколько человек умерло от чумы.

Сигел кивнул:

— И такое может быть.

— Это не оправдание. — Пайтор не старался скрыть своей злости.

— Да брось ты, Пайтор, — сказал Брайс. — Мы все знаем, как тяжело пришлось тебе в прошлый раз. Но это не значит, что мы должны отказываться от заведенного обычая.

— Пиры — варварский обычай! И всегда таковым были. Я буду повторять это, несмотря ни на что!

Брайс покачал головой:

— Это необходимость. А твое негодование не идет на пользу ни тебе самому, ни любому из нас. Здесь ничего не поделаешь.

— Ты должен признать, — добавил Дэвор, — это всегда помогало.

— Дэвор прав, — согласилась Эдья, ухмыляясь с безумным видом. — На моем веку в Галдастене не было сильных вспышек чумы. И мой отец за всю свою жизнь тоже не видел ни одной эпидемии. Что бы ты ни говорил, это помогает.

— Помогает! — Пайтор злобно скривился. — Конечно помогает! Но какой ценой? Они могут просто загодя убивать всех нас своими кинжалами — и это тоже поможет! «Никакой чумы, — скажут они. — Своевременная резня — надежный способ предотвратить эпидемию!»

— Ты болтаешь глупости, Пайтор, — сказал Брайс. — Пока еще никто никого не убивал. Пиры не имеют ничего общего с убийством.

Пайтор глубоко вздохнул, изо всех сил стараясь овладеть собой, пытаясь преодолеть старую душевную боль.

— А как насчет тех, кого Пиры не спасли? — спросил он несколько тише. — Как насчет них? Пиры не всегда помогают.

— Да, не всегда, — сказал Брайс. — Но тем больше у нас оснований благодарить герцога за бдительность. Лучше сделать это на год раньше, чем ждать, пока еще кто-нибудь потеряет ребенка. Бездействие слишком опасно. А Пиры далеко не так ужасны, как сама эпидемия. Уж ты-то лучше других знаешь, что такое чума. Вы с Карой чудом остались живы в последний раз. Всем нам повезло тогда. — Он обвел взглядом присутствующих, и все закивали, соглашаясь. Все, кроме Сигела.

— Да, — неохотно признал Пайтор. — Я знаю, что такое чума. — Он невольно содрогнулся. Он не дурак. С чумой шутки плохи. Подарок Мурнии — так в свое время назвал ее кто-то с извращенным чувством юмора в честь темной богини. Она в три дня опустошала целые деревни. Два века назад одна особенно сильная вспышка чумы унесла жизни более половины жителей герцогства. Она сожгла Стефана меньше чем за день.

Чума убивала быстро, но отнюдь не милосердно. Она начиналась довольно невинно: с укуса клеща. Где именно появлялся волдырь от укуса, не имело значения; у Стефана он был на лодыжке. Если он набухал и в скором времени исчезал, оснований для тревоги не было. Но если вокруг него высыпала мелкая красная сыпь, человеку лучше было всадить кинжал себе в сердце, чем ждать, что последует дальше. Через несколько часов после появления сыпи у больного начиналась жестокая лихорадка, сопровождавшаяся бредом. Счастливцы впадали в забытье и уже не приходили в чувство. В этом отношении Стефану повезло — единственное, в чем ему повезло. Но те, кто оставался в сознании — те, кому богиня судила пройти через тяжкое испытание, сохраняя память, — могли с уверенностью ожидать одного из двух: либо понос и рвота обессилят их настолько, что им останется только умереть, либо они проведут последние часы жизни, кашляя кровью и выхаркивая куски легких. В любом случае они могли считать себя покойниками — как и любой, кто приближался к ним в первый день болезни. Поскольку они не пожелали бросить Стефана одного, когда он заболел, Пайтор до сих пор не понимал, как им с Карой удалось тогда остаться в живых.

— Я тоже знаю, что такое чума, — тихо сказал Сигел, глядя в пустоту затуманенными темными глазами. — Но должен признать, что я согласен с Пайтором: наверняка есть другой способ.

— Ну вот! — воскликнул Пайтор, указывая пальцем на смуглого человека. — По крайней мере хоть один из вас способен рассуждать здраво!

— Но что они могут поделать? — спросил Брайс. — У герцога есть свои целители и советники, не говоря уже о кирси. Если бы был другой способ, неужели, по-твоему, они бы не додумались до него по сию пору?

— А зачем им утруждать себя? — Пайтор бросил вопрос, словно нож метнул. — Нынешний способ разрешения проблемы им ничего не стоит. Как ты сам заметил, чума уже очень давно не добиралась до города. Если умер один мальчик, кому какое дело? Они остаются в безопасности, покуда своевременно устраивают свои Пиры. Им нет необходимости искать другое решение.

Брайс покачал головой:

— Другим правителям тоже приходится бороться с чумой. И пока они не придумали лучшего способа. Некоторые просто предоставляют эпидемию ее естественному ходу. Ты этого хочешь?

— Да, по мне, лучше так!

Брайс раздраженно вздохнул и отвернулся.

— Он сумасшедший, — сказал он всем остальным, резко махнув рукой в сторону Пайтора.

— Они давно следуют этому обычаю, — сказал Джервис умоляющим тоном, глядя на Пайтора. — Никого из нас еще на свете не было, когда он появился. Мне он тоже не нравится. Но благодаря ему наш народ жив и здоров.

— Наш народ? — повторил Пайтор, возвышая голос почти до крика. Джервис отшатнулся, и Пайтор осознал, что Брайс прав: он начинал походить на сумасшедшего. Но он с трудом сдерживал себя. Разумеется, Джервис и прочие знают, откуда пошел обычай устраивать Пиры.

Без малого два века назад в герцогстве Галдастен началась эпидемия чумы, которая с тех пор, насколько все помнили, вспыхивала здесь каждые несколько лет. Келл Двадцать Третий, который позже стал Четвертым Келлом Галдастенским, законным претендентом на эйбитарский престол, укрылся со своей семьей за толстыми каменными стенами своего замка и молил богов о том, чтобы чума обошла стороной его дом и не распространилась дальше окрестных деревень. Но хотя Галдастенский замок отражал бесчисленные набеги и выдерживал продолжительные осады, способные повергнуть на колени любой другой дом, крепостные рвы и легендарные позолоченные стены оказались бессильны против чумы. Она пощадила герцога и герцогиню, но не их сына, Келла Двадцать Четвертого.

Сразу после смерти мальчика Келл приказал сровнять с землей все окрестные деревни. Уже спустя много лет все заключили, что им двигали одновременно злоба, ярость и горе. Но поскольку разносчиками болезни были мыши, жившие в полях и домах в сельской местности, и паразиты, кишевшие в шерсти грызунов, пожары положили конец эпидемии. Поняв, что он нашел способ борьбы с чумой, Келл превратил это в обычай. Какое-то время он прибегал к помощи придворных колдунов, которые предсказывали вспышки эпидемии, но вскоре стало ясно, что последние повторяются через удивительно равные промежутки времени — как правило, каждые шесть лет. Тогда и начали гореть окрестные деревни. Раз в шесть лет.

Младший сын Келла, Ансен, продолжал следовать заведенному обычаю после смерти отца, но новый герцог добавил к нему Пир, призванный отчасти умиротворить население, смягчить удар. Это тоже стало традицией. Все жители герцогства приглашались в Галдастенский замок на роскошное пиршество, которое проходило с невиданным размахом. По приказу герцога повара выпекали хлеб и готовили блюда высочайшего качества. Специально для такого случая из Санбиры и Сирисса привозили овощи и сушеные фрукты. И конечно, одна за другой открывались бочки вина. Не обычного пойла, а лучшего вина из галдастенских погребов.

А пока люди ели и пили, плясали под музыку придворных музыкантов и воображали себя знатными особами всего на одну ночь, герцогские колдуны-кирси в сопровождении сотни лучших галдастенских солдат шли от деревни к деревне, поджигая каждый дом, амбар и поле. Они не щадили ничего, даже домашний скот.

Утром, когда люди покидали замок и плелись домой, пресыщенные пищей, измученные и еще не протрезвевшие, они неизменно возвращались на свои дымившиеся пепелища. Последнее такое возвращение Пайтор до сих пор помнил столь живо, что слезы на глаза наворачивались. Стефан всего полтора дня как умер. У них с Карой не было времени хотя бы обмыть тело сына перед его путешествием к Байану в Подземное Царство. Но по возвращении они не нашли даже стен своего дома, не говоря уже о теле Стефана. Такой силой обладал огонь колдунов.

Да, чума действительно не приходила в Галдастен на протяжении многих поколений. Взамен у них были Пиры.

— Наш народ, — повторил Пайтор уже спокойнее. — Герцог делает это не ради нас. Ему на нас абсолютно наплевать. Он делает это, чтобы обезопасить себя и свою семью, как делал старый Келл, а потом Ансен. Если Пир запоздает на день-другой и не успеет спасти жизнь чьему-то ребенку — что с того? Для герцога это не имеет значения. Этот Келл, наш Келл, ничем не отличается от всех прочих.

— Прекрасно! — сказал Брайс, устремляя на Пайтора взгляд серых глаз, острый, как кинжал герцога. — Он печется лишь о своих интересах! И ни на миг не задумывается о том, что известно всем нам: Пиры избавляли нас от таких страданий, какие ты даже вообразить не можешь! Что ты предлагаешь нам делать? Ты сам знаешь, что такое огонь кирси! По-твоему, мы можем противостоять этому? По-твоему, мы можем бороться с этим?

Пайтор яростно уставился на Брайса, не находя ответа и чувствуя, как краска заливает щеки.

Брайс свирепо ухмылялся, хотя его лицо под шапкой серебристых волос угрожающе побагровело.

— Я так и думал, — наконец сказал он. — Ты просто дрянной крикун. И всегда таким был. Я думал, может, теперь, когда ты наконец остался совсем один на белом свете, у тебя хватит ума и мужества убрать все дерьмо, которое ты вываливаешь нам под ноги каждый день. Но, видать, я переоценил тебя.

— Довольно, Брайс! — резко сказал Март.

Богач отвел глаза в сторону и замолчал.

Март повернулся к Пайтору, озабоченно нахмурив лоб:

— Брайс не хотел тебя обидеть, Пайтор. Просто он не всегда думает, прежде чем говорит. — Он бросил на Брайса укоризненный взгляд. — Стефан был замечательным мальчиком, Пайтор. Мы все любили его. И мы знаем, что ты до сих пор оплакиваешь его смерть. Но, — продолжал он осторожно, словно ожидая, что Пайтор его вот-вот ударит, — Брайс отчасти прав. Я тоже ненавижу Пиры. Мы все ненавидим. Однако есть ли у нас выбор?

Пайтор ответил не сразу. Что знал Март о его горе? Что знал любой из них? Он продолжал испепелять взглядом Брайса, который теперь явно чувствовал себя не в своей тарелке. Несмотря на свой грубый тон и жестокие слова, Брайс с некоторых пор боялся его. Не потому, что Пайтор был выше или сильнее. Ни выше, ни сильнее он не был. Брайс боялся, потому что Пайтор потерял все, по крайней мере все самое дорогое в жизни. У Брайса оставалась семья, ферма и богатство, поэтому он был уязвим.

Пайтор еще несколько секунд сверлил Брайса взглядом, пока тот не смешался окончательно, а потом обвел глазами остальных. Все пристально смотрели на него. Дэвор с испуганным и смущенным видом; Эдья с обычной своей безумной ухмылочкой, а Джервис просто уныло, словно старый мул. Сигел тоже смотрел на него, но задумчиво: так разглядывает человек участок земли, предложенный ему за хорошую цену. Он оценивал Пайтора, прикидывая, на что тот способен. Пайтор широко улыбнулся, но выражение лица Сигела не изменилось.

— Выбор всегда есть, — сказал наконец Пайтор. — Нужно просто найти в себе силы отыскать другие пути.

Брайс издал резкий недоверчивый смешок:

— И надо полагать, у тебя такие силы есть!

Пайтор услышал вызов в его словах и тогда понял, что он сделает, что он должен сделать. Никто из них ничего не предпримет. Они были на такое не способны. Но он способен. Осознав это, он впервые со дня смерти Кары ощутил себя живым человеком. Он медленно повернулся и вновь посмотрел прямо в глаза Брайсу, позволив себе улыбнуться.

— А вот это мы еще увидим, правда?

— Я скажу тебе, что мы увидим, — ответил Брайс. Он по-прежнему казался испуганным, но явно не мог остановиться. — Мы увидим, как ты занимаешь очередь у ворот Галдастенского замка задолго до заката, чтобы наверняка получить добрую порцию вина и баранины. Именно это мы видели на каждом Пиру, кроме последнего. И на сей раз ничего не изменится.

Пайтор ощерился, словно дикий пес, надеясь, что Брайс примет его оскал за ухмылку.

— И ты будешь стоять прямо за мной, да, Брайс?

— Разумеется. — Брайс нервно хохотнул. — Разумеется. Мы сядем рядышком и от души посмеемся, вспоминая этот наш разговор. Мы наполним кубки вином и выпьем за наше здоровье.

Остальные тоже деланно рассмеялись, но продолжали смотреть на Пайтора, стараясь предугадать его реакцию. Все почувствовали явное облегчение, когда он рассмеялся тоже. Но Пайтор смеялся громче и резче других; он принял решение.

Он мельком взглянул на Сигела. Смуглый человек, все с тем же странным выражением на тонком лице, пристально смотрел на него, словно читал его мысли. Пайтор с удивлением осознал, что это его не тревожит, а скорее успокаивает. Уж Сигел-то был в состоянии все понять.

Остальные начали переговариваться между собой, страшно довольные, что ссора миновала. Но лицо Сигела оставалось мрачным, когда он придвинул свой стул поближе к Пайтору и знаком велел Левану подать еще пива.

— Я за тебя беспокоюсь, — сказал он приглушенным голосом, слышным только Пайтору.

— Беспокоишься? — беззаботно переспросил Пайтор.

— Ты мне нравишься, приятель. Думаю, я тебя понимаю. Мне бы очень не хотелось, чтобы с тобой стряслась беда.

Подошел Леван и поставил пиво на стол перед Сигелом. Хозяин таверны указал пальцем на пустую кружку Пайтора и вопросительно приподнял бровь. Пайтор помотал головой и проводил взглядом Левана, вернувшегося за стойку. Только потом он заговорил:

— Ты мне тоже нравишься, Сигел. Я тебя уважаю. — Он повернулся и посмотрел собеседнику прямо в лицо. — И мне бы не хотелось, чтобы с тобой или твоей семьей что-нибудь случилось.

Глаза Сигела чуть округлились, но и только. Когда он потянулся к кружке, Пайтор отметил, что его рука не дрожит. Мгновение спустя Сигел переключил свое внимание на болтовню остальных.

В скором времени Пайтор покинул таверну. Он отговорился усталостью. Ему еще надо было накормить скотину до наступления вечера. Но на всем пути домой он думал только о Сигеле и коротком разговоре, состоявшемся между ними. Он надеялся, что смуглый человек все понял.

Следующие несколько дней тянулись медленно, как тянутся дни в ожидании первых всходов на поле. Пайтор не изменил своего решения, хотя и взял время поразмыслить над ним; страх копошился в его душе, словно мышь в амбаре. Он старался занять себя хлопотами по хозяйству и работой в поле, но сам не понимал, зачем так усердствует, когда знает о предстоящем событии. Время от времени он останавливался в поле и смотрел немигающим взглядом вдаль, поверх пастбища и низкой крыши собственного дома, на башни Галдастенского замка, которые подобием грозовой тучи нависали над фермами и низкорослыми кривыми деревьями.

Пайтор больше не заходил в таверну Левана. Он положительно не хотел снова встречаться с другими теперь, когда принял решение. Но он мог бы и догадаться, что они так просто от него не отстанут. За день до Пира к нему заехал Март.

— Я за тебя беспокоился, — сказал он, сидя на своей телеге и грызя черенок незажженной трубки. — Мы все беспокоились.

— Я в порядке, — ответил Пайтор. Он насыпал зерно в кормушку животным и старался не встречаться глазами с Мартом. — Просто был занят.

— Тебе не стоило слушать Брайса. — Несомненно, Март старался быть добрым. — Он старый дурень. Я могу сказать это даже после всего, что он для меня сделал. Он не хотел обидеть тебя.

Пайтор бросил на него взгляд и принужденно улыбнулся:

— Не волнуйся за меня, Март. Я уже все забыл. Я же сказал: я просто был занят.

Март кивнул:

— Ладно. Я поеду. Но мы увидимся с тобой на Пиру, правда? Трисс о тебе спрашивала.

— Я буду там, — пообещал Пайтор. — Вместе с тобой и всеми остальными.

Март поднял вожжи, собираясь ехать, но тут же опустил их.

— Не со всеми.

Пайтор замер на месте, и его сердце вдруг застучало громко, словно копыта санбирийского скакуна.

— Как тебя понимать?

— Сигел вчера сказал нам, что отправляется на юг ненадолго. Говорит, что хочет навестить свою сестру в Сассине.

Пайтор побледнел, хотя у него отлегло от сердца. Очевидно, смуглый человек довольно хорошо его понял.

— Ну что ж, тогда со всеми, кроме Сигела. — Пайтор старался говорить твердым голосом. — Я увижусь с вами завтра.

Март улыбнулся.

— Хорошо. — Он свистнул быку, и животное тронулось с места. — Спокойной ночи, Пайтор, — крикнул Март, когда повозка покатилась прочь, поднимая легкие облака пыли.

Пайтор прощально поднял руку, но не сумел выговорить ни слова.


В день Пира с утра установилась ясная и теплая погода. Пайтор поднялся чуть свет и отправился в поле, не потрудившись позавтракать. Теперь, когда этот день наконец наступил, страх исчез, сменившись чувством мрачного удовлетворения. По крайней мере он что-то делал. По крайней мере доказывал, что Брайс не прав. На самом деле, думал он, внутренне улыбаясь, Брайс не прав в очень многих отношениях.

Пайтор не пошел занимать очередь у ворот замка вместе с шумной толпой. Почти весь день он провел в поле, и, хотя к полудню его руки были сплошь покрыты укусами паразитов, ему потребовалось еще несколько часов, чтобы найти то, что он искал.

В городе уже звонили предзакатные колокола и солнце опускалось к горизонту, когда он подошел к Галдастенскому замку, с трудом подавляя желание почесать зудящие руки. Он не знал точно, какой из укусов смертельный, — сыпь проступила вокруг нескольких ранок; впрочем, это не имело значения. Теперь Пайтор думал только о том, чтобы успеть пройти мимо стражников, прежде чем впадет в бредовое состояние. Он спустил рукава и держал руки в карманах, чтобы скрыть красные волдыри на коже.

Но день выдался необычно знойный, и к тому времени, когда Пайтор достиг огромных позолоченных ворот замка, у него уже начался жар и он обливался потом, словно загнанная лошадь. Если бы он не был так тучен и если бы стражники не видели, как он торопливо шагает к воротам, они бы наверняка заподозрили что-то неладное и не впустили его. Так или иначе, он не слишком твердо держался на ногах, когда проходил мимо них.

По крайней мере это он предвидел. Он через силу выпил пива по дороге в замок и теперь, почтительно наклонив голову и добродушно улыбаясь, терпеливо выслушивал язвительные замечания стражников насчет своего пьянства. Такую цену заплатить не жалко. Главное было проникнуть в замок, а там уже нечего бояться.

Он медленно прошел между караульными солдатами и направился к главному зданию. Болезнь вступила в свои права. Пайтор надеялся, что чума поразит легкие: говорили, будто в таком случае смерть наступает быстрее. Но не тут-то было. Он судорожно сглотнул поднимавшуюся из желудка желчь и неверным шагом вошел в зал, с трудом удерживая равновесие.

«Так вот что пришлось вынести Стефану», — подумал Пайтор, тяжело приваливаясь к открытой двери. И в последний раз поблагодарил богов, позволивших мальчику впасть в забытье, прежде чем начались самые страшные страдания.

Он яростно потряс головой, словно надеясь таким образом прогнать горькие мысли. Ему нужно было сосредоточиться. Он явился сюда с вполне определенной целью.

По-прежнему опираясь о дверь, Пайтор обвел взглядом помещение. Было еще рано, но столы уже ломились от яств, и повсюду валялись пустые винные бутылки. Хотя в глазах у него мутилось, он увидел, что герцог и герцогиня уже прибыли и танцуют в передней части зала. Только это ему и требовалось узнать. Хорошо было бы увидеть также лицо Брайса, но у Пайтора не оставалось сил отыскивать богача в толпе присутствующих. Он почувствовал, как у него подкашиваются ноги, и сумел лишь засунуть руку в висевший на поясном ремне мешочек, вытащить оттуда трех мышей, пойманных в поле, и швырнуть их на середину зала.

Пайтор рухнул на пол, захлебываясь рвотой и содрогаясь всем телом, но успел услышать, как оборвалась музыка. Воцарилось молчание, и он представил, с каким ужасом все смотрят на крохотных зверьков, принесших чуму на Пир. А потом, когда последняя волна тошноты подхватила и повлекла Пайтора навстречу смерти, он услышал пронзительные крики.

ГЛАВА 2

Торалд, Эйбитар, 877 год, луна Адриели убывает

Они с полудня находились в королевской башне — сколь возможно дальше от городской рыночной площади. Единственное окно герцогских покоев выходило на океан Амона и каменистый берег, и Филиб слышал непрестанный рокот волн, бившихся о подножия темных скал. Пронзительно кричали чайки, кружа над крепостными валами замка, и морской ветер завывал в расселинах утесов, словно демоны Байана.

Но, несмотря на этот шум и монотонный голос дяди, который в очередной раз объяснял, как правильно вести учет податей, взимаемых с танов, Филиб все же слышал доносившиеся из города звуки музыки. Он рассеянно крутил золотое кольцо с печаткой на пальце правой руки и думал о том, где же сейчас Ренель. Наверняка она была в городе — веселилась на ярмарке вместе со всеми.

— Филиб!

Молодой лорд поднял голову. Дядя сидел напротив за широким дубовым столом, устремив на него сердитый взгляд серых глаз и сжав губы в тонкую линию.

— Да, дядя?

— Ты мог бы, по крайней мере из вежливости, притвориться, что слушаешь. Возможно, это не так увлекательно, как то, о чем ты мечтаешь, но, я уверен, это тоже важно.

Филиб ухмыльнулся:

— Да, важно. Но я же сказал: в этом нет необходимости.

Герцог нахмурился и указал на свитки, лежавшие на столе перед ним.

— Такой способ…

— Он не по мне, — перебил его Филиб. — Я знаю, вам он нравится. Я знаю, мой способ кажется вам не таким упорядоченным и последовательным. Но мне так проще. Если вы действительно собираетесь поручить мне следить за сбором податей, вам придется позволить мне делать это так, как я нахожу нужным.

— Не я придумал этот способ, Филиб, — сказал Тоббар, смягчая голос. — Им пользовался твой отец. И король, правивший до него. Торалдские герцоги вели учет податей таким образом еще со дней, предшествовавших Войне Королевы. Неужели ты действительно полагаешь, что вправе отказаться от заведенного обычая?

Филиб закрыл глаза. Его отец. Что, в самом деле, он мог возразить против такого довода?

— Ну ладно. — Он открыл глаза и откинул со лба волосы жестом, который его мать сразу бы узнала. — Но нельзя ли заняться этим попозже? Пожалуйста! Ярмарка…

— Ярмарка? — повторил Тоббар, опять начиная сердиться. Он раздраженно указал на дверь, словно музыканты, колдуны, акробаты и разносчики, странствовавшие с ярмаркой Бодана, находились прямо за ней. — Прошло уже почти два года со дня твоего Посвящения, Филиб. Тебе пора бы знать, что у герцогов и лордов нет времени на ярмарку. У нас есть дела поважнее. Кроме того, ярмарка пробудет здесь еще пять-шесть дней. У тебя останется время на развлечения после того, как мы закончим. Ярмарка, — снова проворчал он, тряся головой. — Думаешь, твоего отца больше интересовало бы происходящее в городе, чем подати танов?

Филиб ожидал такого вопроса:

— По правде говоря, именно так я и думаю.

Тоббар поднял взгляд. Филиб видел, что он с трудом сдерживает улыбку.

Дядя вздохнул и наконец улыбнулся:

— Возможно, ты прав.

— Так или иначе, я толком не понимаю, зачем вы поручаете мне вести учет податей, — сказал Филиб. — Скоро я стану королем. И тогда эта обязанность снова ляжет на вас. К чему лишние хлопоты?

— Возможно, я просто хочу немного отдохнуть, — сказал герцог. — Как ты верно заметил, мне придется выполнять эту обязанность до конца жизни. Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь хоть ненадолго взял этот труд на себя. И я не хочу, чтобы этот человек испортил мои записи по невежеству. Кроме того, — продолжил он после короткой паузы, — как я тебе уже говорил, королям тоже необходимо знать счетное дело. На что, по-твоему, идет наша десятина каждый четвертый месяц?

— Для этого у короля есть министры. У дедушки точно есть.

Тоббар покачал головой:

— Лишь с недавних пор. В молодости он занимался этим сам.

Филиб глубоко вздохнул:

— Ладно, сдаюсь. Обещаю освоить ваш способ. Но не сегодня. И не раньше, чем ярмарка уедет отсюда в Ирдли.

Герцог положил свиток на стол и откинулся на спинку кресла, улыбаясь так, как мог бы улыбаться отец Филиба.

— А она в этому году неплохая.

— Лучшая на моей памяти. — Филиб тоже широко улыбнулся. — И один день такой ярмарки пропустить жалко. — Он почувствовал, что дядя сдает позиции, и воспользовался полученным преимуществом. — С учетом и записями можно будет разобраться и после того, как ярмарка уедет.

— Верно, — согласился Тоббар, по-прежнему улыбаясь. — Полагаю, твоя девушка тоже там?

У Филиба сжалось сердце. Несомненно, она все еще злилась на него из-за прошлой ночи. То была Ночь Двух Лун месяца Адриели. Ночь Влюбленных. Они должны быть вместе, часто говорила она. В эту ночь как ни в одну другую. Так она говорила — и ее темные глаза сердито сверкали или, что еще хуже, наполнялись слезами. Как будто он сам не понимал. Как будто у него был выбор. «Ты знаешь, что в наших отношениях существуют известные ограничения, — в очередной раз пришлось сказать Филибу. — Ты прекрасно понимаешь, что некоторые вещи от меня не зависят, и это одна из них». Но она все равно сердилась и обижалась. Можно ли было винить ее?

— Да. — Он старался говорить беззаботным тоном. — Вероятно, она там.

— Ты очень привязался к ней, не так ли? Филиб пожал плечами и отвел глаза:

— Она мне нравится. Это плохо?

— Конечно нет. Только не забывай, кто она и кто ты. Филиб кивнул, но продолжал смотреть в окно.

— Ты правильно заметил, Филиб: скоро ты станешь королем. По моим предположениям, твой дедушка откажется от престола в течение года. Тебе пора подумать о жене и наследниках. Нам повезло. Долголетие нынешнего короля позволило династии Торалдов удержать корону, несмотря на смерть твоего отца. Теперь твоя очередь действовать.

— Вы затеяли этот разговор по просьбе моей матери, дядя? — спросил Филиб, взглянув Тоббару в глаза.

Дядя еле заметно улыбнулся:

— Не совсем. Но она поделилась со мной своими опасениями. Она боится, что ты слишком сильно привязался к девушке.

— Ее зовут Ренель.

Взгляд Тоббара стал жестче.

— Подобные замечания беспокоят и меня тоже. Как ее зовут, не имеет значения. Если взглянуть на вещи шире, и сама она ничего не значит. Если ты желаешь оставить ее при себе в качестве любовницы, уверен, это можно устроить. Но мне бы не хотелось, чтобы ты…

Вдруг он осекся, и на его красном лице отразился ужас.

— Прошлая ночь! — выдохнул он. — Надеюсь, вы не…

Филиб снова уставился в окно.

— Нет, — сказал он хриплым голосом. — Мы не были вместе.

Дядя облегченно вздохнул:

— Хорошо. Ты совершил бы непоправимую ошибку, Филиб. Тебе уже сейчас нужно упрочивать связи с другими домами. А есть ли лучший способ сделать это, чем выгодный брак?

— Я все это знаю, дядя! — Филиб повысил голос. — Не надо повторять мне это в сотый раз!

Тоббар замолчал. Филиб снова отвел глаза, но все равно ощущал на себе взгляд дяди.

— Я даже не уверен, что легенда применима к нашему случаю, — сказал молодой лорд после продолжительного молчания. — Легенда гласит всего лишь, что влюбленные, соединившиеся в Ночь Двух Лун месяца Адриели, будут любить друг друга вечно. А я… — Он сглотнул. — Мы с Ренель уже давно вместе. Вероятно, прошлая ночь ничего не изменила бы.

— Возможно, — мягко согласился Тоббар. — Но ты поступил правильно, не став рисковать.

Филиб снова кивнул. Одинокая чайка пронеслась за окном, и ее крики отозвались эхом в стенах замка. «Сегодня, — пообещал он себе. — Сегодня я буду с ней. После поездки».

Они некоторое время сидели молча. Филиб смотрел невидящим взглядом в окно, а герцог, несомненно, наблюдал за ним. Дядя заслуживал более уважительного отношения. За пять — пять! — лет, прошедших после смерти отца, он сделал все возможное для того, чтобы подготовить Филиба к вступлению на престол. Тоббар взял на себя обязанности, от которых менее великодушный человек отказался бы из зависти и негодования. Филиб знал, что в Анейре, Сириссе и любом другом королевстве Прибрежных Земель в подобных обстоятельствах на престол взошел бы человек, занимавший положение Тоббара, и передал бы корону своим наследникам. Только в Эйбитаре, где действовали древние Законы Престолонаследия, власть переходила к старшему сыну, а не к младшему брату умершего короля. Упомянутые Законы были приняты главами двенадцати эйбитарских домов после смерти Урэя Второго, последнего из древних королей династии Торалдов. Узаконивая мирный способ разделения королевской власти между пятью главными домами Эйбитара, герцоги стремились стабилизировать положение в стране и предотвратить опасность установления монархической династии одним домом.

Согласно Законам, престол мог унаследовать только старший сын или старший внук короля, достигший совершеннолетия. Если у короля не было наследников, верховная власть переходила к герцогу из самого благородного рода, не находившегося у власти. Род Торалдов всегда считался благороднейшим из всех домов, ибо он пошел от Бинтара, первого великого правителя Эйбитара. После дома Торалдов шли дома Галдастенов, Кергов, Кентигернов и Глиндивров. Таким образом, если бы дедушка Филиба, Айлин Второй, умер в период между смертью отца Филиба и Посвящением последнего, на престол взошел бы герцог Галдастенский. Вернее, герцог Кергский, понял Филиб, с содроганием вспомнив об ужасном случае, произошедшем в Галдастене несколько лет назад и повлекшем за собой смерть герцога и его семьи.

Поскольку дом Торалдов занимал самое высокое положение в Эйбитаре и поскольку власть всегда переходила к наиболее знатному роду, Торалды удерживались на престоле дольше, чем любая другая династия. Отцу Филиба было бы приятно узнать, что его смерть не помешала сыну занять свое место в пантеоне королей из рода Торалдов.

Тишину нарушил стук в дверь герцогских покоев. Тоббар и Филиб переглянулись, а потом пожилой мужчина громко пригласил стучавшего войти.

Дверь открылась, и в комнату вошла Энид джа Ковар, главный советник герцога.

— Сэр, — начала женщина-кирси с самого порога. — Я только… — При виде молодого человека она осеклась. — Лорд Филиб, я не знала, что вы здесь. Извините за вторжение.

— Все в порядке, Энид, — сказал Тоббар. Он бросил взгляд на племянника. — Думаю, мы уже закончили.

Филиб поднялся с места:

— Спасибо, дядя.

— Но тебе придется сдержать свое обещание. Когда ярмарка уедет, ты освоишь старый способ учета податей.

— Даю слово. — Филиб широко улыбнулся.

— Вы собираетесь на ярмарку, милорд? — спросила главный советник, в желтых глазах которой дрожали блики солнечного света, лившегося в окно. Как у всех представителей племени колдунов, у нее были белые волосы и бледная, почти прозрачная кожа. Энид гладко зачесывала волосы назад, отчего казалась еще более хрупкой, чем большинство кирси. Порой Филибу даже не верилось, что она обладает столь мощным магическим даром. Однако всего два года назад, когда вспыхнувший поздней ночью пожар грозил охватить центр обнесенного стеной города под замком, он видел, как эта тщедушная женщина вызвала густой туман, заглушивший пламя, и ветер, который подул навстречу более сильному естественному ветру и не позволил огню распространиться. Без помощи ее магии жители города вряд ли сумели бы не дать пожару разбушеваться вовсю.

— Да, — ответил Филиб. — Я отправляюсь на ярмарку. Вы там были?

Энид снисходительно улыбнулась, словно разговаривала с ребенком:

— Ярмарка показалась мне… скучной. Однако я буду на торжественном обеде сегодня вечером. Полагаю, мы там увидимся?

Торжественный обед. Он совсем забыл. У него не было выбора: он непременно должен был присутствовать там. Обед давал он, вместе с Тоббаром и матерью. Но как объяснить это Ренель? Она тоже будет там, хотя и не за его столом, разумеется; и будет надеяться на встречу с ним позже. Но позже ему еще предстояла поездка. Сегодня он должен был ехать на ночь глядя.

Дядя пристально смотрел на Филиба, ожидая его ответа на вопрос Энид.

Он через силу улыбнулся.

— Да, конечно, я буду там.

Тоббар не сводил с племянника глаз, словно хотел услышать еще что-то.

— Даю слово, дядя, — сказал Филиб. — Я буду там. Все же Тоббар не выглядел удовлетворенным.

— Тогда почему у тебя такой вид, словно тебе до смерти не хочется там присутствовать? Или дело в этой… — Он на миг умолк. — Или дело опять в Ренель?

— Нет. — Филиб тяжело вздохнул. — Я хотел поехать в лес сегодня вечером, — наконец сказал он. — Вот и все. Ничего страшного. Я просто сделаю это после обеда.

Тоббар побледнел:

— Извини, Филиб. Моя память уже не та, что была раньше.

— Боюсь, я не совсем понимаю, — сказала Энид, переводя взгляд с Филиба на герцога.

— Мой отец погиб на охоте в ночь полной Паньи, — сказал Филиб. Он содрогнулся оттого только, что произнес эти слова. Он до сих пор помнил, как проснулся от звона колокола в караульне и услышал вой матери в соседней комнате.

— Прошу прощения, — сказала женщина-кирси. — Я в Торалде недавно. Но мне казалось, это случилось в месяце Кебба.

Филиб кивнул, снова крутя кольцо на пальце:

— Так и есть. Но каждый месяц в эту ночь я отдаю дань уважения памяти отца, приезжая на место его гибели. А в месяце Кебба в эту ночь я возглавляю охоту, как некогда делал он, а потом остаюсь там до рассвета.

— По-моему, это замечательный способ чтить память отца, милорд, — сказала Энид.

— Спасибо.

— Я прослежу за тем, чтобы последнее блюдо подали пораньше, Филиб, — сказал дядя. — Как я мог забыть? Прости меня.

— Тут нечего прощать. — Филиб пожал плечами. — Мать говорит, глупо делать это чаще, чем раз в году. — Он улыбнулся. — Правду сказать, она назвала это нездоровой привычкой. Но мне в любом случае придется прекратить поездки, когда я переберусь в Одунский замок; поэтому я считаю нужным продолжать их до той поры.

— Каждый из нас чтит память твоего отца по-своему, — сказал Тоббар. — В том числе и твоя мать. Я не вижу ничего дурного в твоих поездках и скажу ей об этом при первой же возможности.

— Спасибо.

— Однако будь осторожен сегодня, — продолжал дядя. — Ярмарка дело хорошее, но она привлекает в город множество мошенников и бродяг. Мне было бы спокойнее, если бы ты взял с собой одного из своих вассалов.

— Со мной ничего не случится, дядя. Я езжу туда каждый месяц, и всегда один.

— Замечательно. — Тоббар легко потряс головой.

Филиб бросил взгляд в сторону окна. Солнечный свет, заливавший стены замка, приобрел предвечерний ярко-золотой оттенок. У него почти не оставалось времени отыскать Ренель до начала торжественного обеда.

— Ступай, Филиб, — сказал герцог. — Скоро увидимся.

Не успел Тоббар договорить, как Филиб направился к двери. Он остановился для того только, чтобы поклониться дяде и коротко кивнуть женщине-кирси. А потом стремительно удалился из комнаты, торопливо спустился по каменной винтовой лестнице башни и вышел наружу. Если ему хоть немного повезет, он найдет Ренель на рыночной площади. Филиб надеялся, что, увидев его, она обрадуется и забудет о своих обидах.


Стоявшая рядом певица завершала первую песню, свободно беря заключительные высокие ноты «Посвящения Панье», находя в произведении тонкие нюансы, которые оставались незамеченными большинством исполнителей. Это был трудный пассаж, хотя ни одну часть «Гимна лунам» никто бы не назвал простой; и она справлялась с ним превосходно.

Кадел не помнил ее имени, хотя они пели вместе со второго дня ярмарки. Для бродячих певцов Прибрежных Земель было в порядке вещей встречаться с собратьями по ремеслу, репетировать и выступать вместе с ними, а потом, тщательнейшим образом поделив заработанные деньги, расходиться в разные стороны. А уж в городах, принимавших эйбитарскую ярмарку, это было самым обычным делом. Кадел и Джедрек странствовали таким образом по Прибрежным Землям без малого четырнадцать лет; Кадел уже и не помнил всех людей, с которыми они пели.

У него всегда была плохая память на имена, и он находил эту особенность весьма полезной с учетом другого, основного рода своих занятий. Но в данном случае ему хотелось запомнить имя певицы, хотя бы из вежливости. Она не стеснялась обнаруживать свой интерес к Каделу, надолго задерживая на нем призывный взгляд и становясь к нему ближе, чем требовалось, когда они пели. Если бы у него и Джедрека не было других дел, требовавших внимания, он проявил бы ответный интерес. Она была довольно привлекательной — короткие темные волосы, светло-зеленые глаза, милое круглое личико — и чуть полноватой, как раз во вкусе Кадела. Но самое главное, она была превосходной певицей с сильным и гибким голосом. Уже только по этой причине ему следовало запомнить имя женщины. Ее интерпретация «Посвящения Панье» вызвала у него уважение.

Джедрек и ее сестра, имя которой он тоже забыл, подпевали ей; их сильные голоса образовывали контрапункт, сплетаясь, словно любовники в объятиях. Кадел знал, что эти двое провели прошлую ночь вместе, и их согласное пение о том свидетельствовало. Джедрек не верил легендам о лунах, хотя никогда не упускал случая заверить женщину в вечной любви, чтобы затащить в постель. Он занимался этим уже несколько лет. И все же Кадел до сих пор раздражался при виде столь безрассудного поведения друга. Ему не представилось возможности поговорить с Джедреком утром, поскольку тот со своей женщиной появился за несколько минут до начала представления; но он собирался сделать это сразу после выступления.

Первая певица («Как же ее зовут?») взяла последнюю ноту «Любви Паньи». Звучавшие контрапунктом голоса завершали первую песню, потом наступала очередь Кадела. Он медленно набрал воздуха в грудь и приготовился. Вступление к «Плачу Илиаса» являлось, безусловно, самой трудной частью второй песни. Она начиналась с высоких нот на верхнем пределе его диапазона и только через несколько стихов, в средних пассажах, резко переходила на низкие. Ближе к концу мелодия опять звучала выше, но к тому времени он уже распевался. Начало — самое трудное.

Звучавшие контрапунктом голоса умолкли. Кадел открыл рот и, постаравшись расслабить голосовые связки, взял первую ноту. Его голос взмыл ввысь, словно сокол в ясное небо, и он отдался музыке, целиком захваченный сладостно-скорбной мелодией и стихами, в которых рассказывалась трагическая история.

Любой, кто знал Кадела (или думал, что знает) только по основной работе, страшно удивился бы, увидев, как действует на него музыка. Порой он сам удивлялся. Сколько раз по завершении музыкальной фразы, исполненной глубочайшего чувства, он неожиданно обнаруживал, что его лицо залито слезами! Да, певческое искусство требовало сосредоточенности и собранности и потому возбуждало Кадела точно так же, как возбуждало основное ремесло, тоже требовавшее сосредоточенности и собранности. Но дело было не только в этом. Музыка, даже возбуждая, умиротворяла. Она приносила одновременно удовлетворение и облегчение. Во многих отношениях она походила на акт любви.

В случае с «Гимном» это было верно как ни с каким иным музыкальным произведением. Обычно он исполнялся только раз в месяц, в Ночь Двух Лун. Но вчера вечером они выступили с таким блеском, что все пропустившие представление и слышавшие восторженные отзывы о нем, просили повторить его сегодня. Джедрек и женщины охотно согласились оказать такую услугу, но Кадел колебался. Вчера они пели просто божественно. Исполняя вторую песню, Кадел почувствовал, что сам Илиас спустился с небес Морны, дабы присоединить свой голос к его голосу. Другие тоже пели превосходно, особенно женщина, исполнявшая партию Паньи.

Однако не было никакой уверенности в том, что вдохновение, снизошедшее на них накануне, вернется в эту ночь снова. Кроме того, сегодня у него и Джедрека были другие дела. И только когда один из местных трактирщиков предложил им двойную плату за повторное исполнение «Гимна», Кадел понял, что у него нет выбора. Не то чтобы они с Джедреком очень нуждались в деньгах. Но их считали странствующими музыкантами, а ни один странствующий музыкант не мог отказаться от таких денег, не возбудив подозрения.

И вот он снова исполнял «Плач» — и, к великому своему удивлению, пел еще лучше, чем вчера. Все они пели лучше. Об этом красноречиво свидетельствовали лица слушателей. Даже в слабом исполнении «Гимн» оставался потрясающим душу музыкальным произведением, способным исторгнуть слезы у самой равнодушной публики. Но в исполнении мастеров он поражал своей возвышенной красотой и возбуждал в сердцах ту же страсть, тоску и горе, о которых рассказывал.

«Гимн» повествовал о любви Паньи, девушки из племени кирси, и Илиаса, юноши из племени инди. Боги Кирсар и Ин, создавшие эти два народа, издавна ненавидели друг друга и потому запретили кирси и инди смешиваться. Но любовь Паньи и Илиаса оказалась сильнее страха перед великими богами. Скоро Панья зачала, и в сердце Кирсара запылала ярость, словно огненный магический дар, которым обладали многие люди его племени. Все знали, что женщины-кирси слишком хрупки, чтобы рожать детей от мужчин-инди. В свой срок Панья разрешилась от бремени прелестной девочкой, но сама умерла во время родов. Потеряв возлюбленную и не сумев найти утешение в рождении дочери, Илиас покончил с собой, надеясь встретиться с Паньей в Царстве Байана.

Однако Кирсар на этом не успокоился. Он превратил любовников в луны, белую и красную, которые поместил на небе в качестве предостережения всем кирси и инди, осмеливающимся любить друг друга. До конца времен, провозгласил великий бог, любовники будут следовать друг за другом среди звезд, но никогда не встретятся и даже не увидят друг друга снова. Всякий раз, когда белая луна Паньи будет восходить на небе, красная луна Илиаса будет закатываться и восходить вновь не раньше, чем первая скроется за горизонтом.

Но столь велика была любовь Паньи и Илиаса, что они сумели нарушить волю бога. Когда белая луна, полная и сверкающая, впервые взошла в ночном небе, она задержалась в зените и подождала, когда красная луна догонит ее. С тех пор они вершили свой путь в поднебесье вместе, убывая и прибывая почти одновременно.

Кадел медленно выводил мелодию второй песни, заставляя слушателей переживать все чувства, испытанные Илиасом: страстную любовь к девушке из племени кирси, страх перед гневом богов, радость при известии о беременности возлюбленной и, наконец (здесь, в заключительной части душераздирающего плача, мелодия вновь взмывала по спирали к самым высоким нотам), скорбь о смерти Паньи. Джедрек и вторая женщина не отставали от него ни на миг: замедлили темп своего контрапункта, когда он исполнял протяжную часть, повествовавшую о страстной любви Илиаса; ускорили темп вместе с ним, когда он перешел к следующей части, рассказывавшей о страхе Илиаса; и затем вновь замедлили, чтобы глубоко потрясти сердца слушателей пронзительно-печальной мелодией, когда он запел о скорби юноши.

Третья, и последняя песня, «Круговращение влюбленных», рассказывавшая о неповиновении, которое Панья и Илиас выказали Кирсару уже после смерти, исполнялась как канон. Сначала первая женщина высоким голосом пропевала затейливую лирическую мелодию. Когда она доходила до конца первого стиха, вступал Кадел, который повторял ту же музыкальную тему, но несколькими тонами ниже. За ним следовала вторая женщина, а затем вступал Джедрек. Таким образом, мелодия, пропетая сначала в высокой тональности, потом в низкой, потом снова в высокой и снова в низкой, как бы совершала круговое движение, и, едва умолкал один голос, мелодию подхватывал следующий. Как Илиас следовал за Паньей по небу, совершая оборот за оборотом, так следовали друг за другом голоса исполнителей, пропевая заключительную тему тринадцать раз подряд, по числу лунных месяцев в году.

Они закончили, и слушатели разразились восторженными криками и бурными аплодисментами. Но еще сильнее порадовала Кадела мертвая тишина, воцарившаяся на несколько мгновений перед овацией после того, как они пропели последние ноты. Ибо этот миг тишины, миг благоговения и почтения, томления и радости, говорил о впечатлении, произведенном на слушателей искусством певцов, гораздо больше, чем любые аплодисменты.

Он бросил взгляд на женщину рядом, и они обменялись улыбками. «Как же тебя зовут?»

— Ты замечательно поешь, — прошептал он.

Она многозначительно улыбнулась, но не покраснела, как некоторые женщины.

— Ты тоже.

Они поклонились по очереди, потом все четверо поклонились одновременно и покинули сцену, но даже после ухода певцов аплодисменты и крики не стихали. Они четырежды выходили на поклон, и публика четырежды вызывала их снова; наконец к ним подошел трактирщик и спросил, не исполнят ли они «Гимн» еще раз, за двадцать киндов, по пять на каждого.

И снова Джедрек и вторая женщина изъявили готовность, но на сей раз Кадел и темноволосая певица решительно отказались.

— Но Анесса! — воскликнула вторая женщина, поворачиваясь к сестре. — Он же предлагает хорошие деньги!

«Анесса!» Ну конечно. Анесса и Калида.

Анесса помотала головой:

— Я не соглашусь, даже если он предложит пятьдесят киндов. Двух раз достаточно. — Она на миг встретилась глазами с Каделом. — Мы дважды обретали вдохновение, исполняя «Гимн». Испытывать судьбу в третий раз просто глупо.

Младшая женщина открыла было рот, но Анесса подняла палец, останавливая ее:

— Нет, Калида. Это мое последнее слово.

Кадел одобрительно кивнул и посмотрел на трактирщика.

— Боюсь, нам придется отказаться.

Мужчина казался разочарованным, но натянуто улыбнулся.

— Я так и думал. — Он повернулся и направился к стойке. — Я расплачусь с вами, и вы можете трогаться в путь, — бросил он через плечо.

Кадел взглянул на Джедрека, который еле заметно кивнул. С пением покончено. У них еще есть дела.

— Вы пойдете с нами на пир сегодня вечером, Корбин?

Он сообразил не сразу. Вымышленное имя, взятое им на время ярмарки.

— Боюсь, что нет. — Он посмотрел Анессе в глаза. Жалко, конечно. Он бы с удовольствием провел ночь-другую в ее объятиях. — Мы с Хоноком сегодня собираемся навестить своих старых друзей.

Она слегка нахмурилась:

— Досадно. Я надеялась пообщаться с тобой в другой обстановке, вне всего этого. — Она махнула рукой в сторону сцены и улыбнулась так же многозначительно, как улыбалась раньше, когда они закончили выступление.

— Мне бы тоже хотелось. Завтра на ярмарке мы с Хоноком будем петь народные сирисские песни. Может быть, после нашего выступления?

Кадел наперед знал ответ Анессы. Несколько дней назад он случайно услышал, как женщины обсуждают свои дальнейшие планы. Все же он без труда изобразил разочарование, когда Анесса объяснила, что они с сестрой покидают Санбиру завтра утром.

— Так, значит, мы вообще больше не увидимся с вами? — грустно спросила Калида, переводя взгляд с сестры на Джедрека.

— Похоже что так, — сказал Кадел. — По крайней мере в ближайшее время. — Он улыбнулся Анессе. — Но возможно, Адриель снова сведет нас.

— Обязательно, если она понимает толк в музыке. — Темноволосая женщина широко улыбнулась в ответ.

— Ужасно жалко, что ни говори!

Все разом повернулись, заслышав звон монет. К ним направлялся трактирщик, на ходу роясь в кошельке.

— Кажется, мы договаривались по четыре кинда каждому, — сказал он, останавливаясь перед ними.

Кадел издал смешок, но в его голосе послышались металлические нотки, когда он заговорил:

— Уверен, речь шла о восьми.

Трактирщик поднял глаза. Это был довольно тучный пожилой мужчина с редкими седыми волосами и желтоватыми зубами. Он сильно припадал на одну ногу. Такой в драку не полезет.

Он просто кивнул:

— Конечно. Я забыл. Восемь. И ваше выступление стоит этих денег.

Он вручил каждому по восемь монет, а потом улыбнулся, обдав певцов запахом пива и трубочного табака.

— Надеюсь, вы снова споете нам, если вернетесь на ярмарку в следующем году. За ту же плату, разумеется.

— С удовольствием, если вернемся, — ответил Кадел.

Четверо певцов покинули трактир через заднюю дверь, которая выходила на поросший травой пустырь возле западной стены Торалда. Джедрек и Калида сразу же отошли в сторону, чтобы попрощаться. Кадел остался наедине с Анессой.

Темноволосая женщина проводила сестру взглядом, а потом повернулась к Каделу и усмехнулась уголком рта.

— Ну что ж, — сказала она, — если верить древним легендам, мы еще встретимся на бракосочетании Калиды и Хонока.

Кадел на миг смешался, и Анесса рассмеялась.

— Не беспокойся, — сказала она, явно забавляясь. — Калида не верит в легенды, точно так же как твой друг. — Выражение ее лица изменилось, стало многозначительным. — А вот я верю; и, должна признаться, я чувствовала искушение разыскать твои комнаты прошлой ночью.

— Я почти жалею, что ты не сделала этого.

Она приподняла бровь:

— Почти?

— Я тоже отношусь к легендам серьезно. Даже если бы ты пришла, вряд ли между нами что-то произошло бы.

— Ты прав, — согласилась Анесса. — Ну а сейчас? Думаю, Калида и Хонок не прочь провести вместе несколько часов до наступления вечера. И сегодня нам нечего бояться.

Предложение показалось Каделу соблазнительным. Да и кому бы оно таковым не показалось? Но ему надо было встретиться до заката с одним человеком, а в такие дни он не позволял себе отвлекаться на посторонние дела. Кроме пения, конечно; но оно на самом деле только помогало сосредоточиться. К тому же он еще намеревался переговорить с Джедреком.

— Мне бы очень хотелось. Но нам с Хоноком нужно порепетировать сегодня вечером. Мы идем в гости к друзьям, но, как и все наши друзья, они попросят нас спеть, а мы еще ничего не подготовили.

— Будь я поглупее, Корбин, я бы решила, что ты даешь мне от ворот поворот.

Он почувствовал волнение в крови, но постарался не показывать этого.

— Мне жаль, если это так выглядит. Я говорил серьезно: я надеюсь, что богиня снова сведет нас. Но, боюсь, сейчас не наше время.

Анесса пожала плечами и улыбнулась:

— Хорошо. Тогда в следующий раз. — Она обернулась, поискала взглядом сестру с Джедреком и, никого не увидев, вопросительно посмотрела на Кадела своими зелеными глазами. — Куда они делись?

— Думаю, зашли за угол трактира, чтобы уединиться, — ответил он. Несомненно, Джедрек уже прижимал женщину к стене.

Анесса нахмурилась и позвала:

— Калида?

Та откликнулась не сразу.

— Подожди минутку, — послышался наконец прерывистый приглушенный голос.

Черноволосая женщина снова посмотрела на Кадела, и в неловком молчании они еще несколько минут ждали, когда Джедрек и Калида вернутся.

«На сей раз он зашел слишком далеко», — подумал Кадел, раздражаясь все сильнее. Они уже давно работали вместе, но в последнее время Джедрек стал вести себя странно, идя на риск в таких ситуациях, в которых раньше всегда поступал осмотрительно. Возможно, это было неизбежным следствием успеха или естественной реакцией на многие годы вынужденной осторожности. Так или иначе, этому следовало положить конец, пока кого-нибудь из них не убили.

Когда Джедрек и женщина, растрепанные и запыхавшиеся, наконец вернулись, Кадел испытывал острое желание придушить товарища. Красная от смущения, Калида избегала взгляда сестры, но Джедрек выглядел страшно довольным собой. Он глупо ухмыльнулся Каделу и легко пожал плечами, словно один этот жест вполне оправдывал его поведение. По крайней мере, у него хватило ума ничего не говорить.

— До свидания, Анесса, — бросил Кадел через плечо, когда они с Джедреком повернулись и двинулись прочь. — Да хранят тебя боги!

Он не оглянулся, но почувствовал, что она улыбается.

— И тебя, Корбин.

Несколько минут двое мужчин шли молча, но, даже когда Кадел наконец открыл рот, он заговорил тихим и небрежным голосом, чтобы не привлекать внимания прохожих:

— Я вот думаю, не убить ли мне тебя здесь, в Торалде, чтобы люди герцога нашли твое тело завтра утром.

Джедрек споткнулся, но тут же выровнял шаг. Улыбка исчезла с его худого лица. Он тяжело сглотнул и прошептал:

— За что?

Кадел искоса глянул на него.

— Ты еще спрашиваешь? — Он потряс головой и пробормотал: — Наверное, тебя все-таки следует убить. — Они прошли еще несколько шагов в молчании. — Ты знаешь свою работу? Ты знаешь, чего я жду от тебя?

— Я занимаюсь этим четырнадцать лет, — сказал Джедрек, словно защищаясь. — Уж наверное, к этому времени я должен был понять, что от меня требуется.

— Вот именно! — Кадел, не сдержавшись, повысил голос. Он быстро огляделся по сторонам. Два или три уличных торговца наблюдали за ним, но, похоже, больше никто не обратил на него внимания. — Вот именно, — повторил он тоном ниже. — Мне нужно, чтобы ты защищал мои тылы, Джед. Мне нужно, чтобы ты не позволял никаким непредвиденным обстоятельствам нарушать мои планы. Ты много раз спасал мне жизнь, и я должен быть уверен, что ты в состоянии при необходимости сделать это снова. Однако сейчас мы находимся в Торалде, в самом сердце Эйбитара, заканчиваем самую прибыльную работу из всех, за которые брались когда-либо, а ты ведешь себя как похотливая свинья!

Джедрек с минуту молчал. Когда он заговорил, в его голосе звучало искреннее раскаяние:

— Ты прав. Больше такого не повторится. Клянусь.

— Лучше бы не повторялось, иначе я убью тебя. Это работа для молодых. В конце концов все мы станем слишком стары для нее. Не хотелось бы думать, что твое время уже вышло.

Джедрек резко остановился, схватил Кадела за руку и развернул лицом к себе.

— Я не слишком стар! — яростно сказал он, сверля товарища темными глазами.

Кадел ухмыльнулся:

— Приятно слышать. И приятно видеть, что мне до сих пор удается выводить тебя из равновесия.

Джедрек еще несколько мгновений смотрел на него волком, а потом улыбнулся и потряс головой.

— Вот сволочь, — произнес он, и они двинулись дальше.

В скором времени они достигли гостиницы. Кадел договорился встретиться с работодателем сразу после предзакатных колоколов, то есть через час. Он согласился прийти один — работодатели часто высказывали такое пожелание — и разрешил Джедреку прогуляться по городу и повеселиться на ярмарке, пока он переодевается и ходит по делам.

Кадел поднялся по лестнице и пошел узким коридором к комнате, которую они занимали. Еще на подходе он увидел, что дверь комнаты приоткрыта.

Кадел молниеносно выхватил кинжал, стертая каменная рукоятка которого приятно холодила пальцы. Он на цыпочках, неслышными шагами приблизился к двери и осторожно положил на нее ладонь, приготовившись резко распахнуть ее и наброситься на незваного гостя.

— Все в порядке, — раздался женский голос. — Я полагала, вы будете ждать меня.

Протяжно выдохнув, Кадел выпрямился и толчком открыл дверь.

Он никогда раньше не встречался с женщиной-кирси, которая в непринужденной позе полулежала на его кровати, хотя знал имя и звание гостьи. Энид джа Ковар, первый советник герцога Торалдского. Он знал также, что она права. Он ждал встречи с ней.

ГЛАВА 3

— Мы условились встретиться у верхних речных ворот, — сказал Кадел, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — Почему вы переменили планы?

Не меняя позы, женщина улыбнулась при виде кинжала:

— Это предназначалось для меня? Надеюсь, что нет. Убивать советника герцога неблагоразумно.

Кадел убрал кинжал в ножны под блузой.

— Почему вы переменили планы? — повторил он.

Женщина села и легко пожала плечами.

— Вы пользуетесь репутацией опасного человека, Кадел. Я предпочитаю встречаться с опасными людьми на своих условиях и сама выбираю время и место встречи.

— Именно из-за моей репутации вы меня и наняли. Мне кажется странным, что вы вдруг начали меня бояться.

На губах женщины вновь появилась улыбка, хотя ее желтые глаза оставались мрачными.

— Я не говорила, что боюсь вас. Если вы подольше пообщаетесь с кирси, то поймете, что нас нелегко напугать.

Кадел содрогнулся при одной мысли об этом. Он не имел ни малейшего желания общаться с кирси дольше, чем было необходимо. Не только потому, что их магическая сила наводила на него страх. Сам вид кирси внушал ему отвращение. Со своими белыми волосами и мертвенно-бледной кожей они больше походили на призраков, нежели на людей, — словно явились из Подземного Царства по велению самого Байана, чтобы жить среди инди.

Кирси пришли из Южных Земель в Прибрежные Земли, перевалив через Пограничную гряду, почти девять веков назад, вознамерившись покорить северные племена с помощью магии и сверкающих кинжалов. Но они потерпели поражение, а оставшиеся в живых после вторжения рассеялись по королевствам. Однако каким-то образом — несомненно, благодаря своей магической силе — они очень скоро заняли самое высокое положение при всех дворах Прибрежных Земель. До сего дня кирси пользовались огромным влиянием во всех семи королевствах, служа советниками у королей, королев, герцогов и танов.

Энид тихо рассмеялась:

— Вас не прельщает перспектива долгого сотрудничества с кирси. И напрасно. Мы имеем доступ к деньгам, мы живем во всех королевствах Прибрежных Земель, и мы живем недолго — последнее должно казаться чрезвычайно привлекательным человеку с вашими способностями.

— Я работаю за деньги, — сказал Кадел бесстрастным голосом. — А не в интересах одной группировки против другой.

— Я понимаю. Но я надеялась, что вы подумаете над предложением поработать на нас в будущем, когда возникнет необходимость. Все знают, что Кадел Нистаад из Сирисса — лучший наемный убийца.

Кадел оцепенел, услышав свою фамилию. Даже Джедрек не знал ее. Он сделал все возможное, чтобы оставить семейное имя в прошлом, когда шестнадцать лет назад покинул родной дом на юге Сирисса, — даже инсценировал собственную смерть, дабы близким сообщили, будто он отправился в Подземное Царство. Наемный убийца не мог позволить себе иметь прошлое или имя — по крайней мере такое, по которому можно установить его личность. Поэтому он решил избавиться от своего. И до сих пор был уверен, что ему удалось исчезнуть.

— Откуда?.. — Кадел умолк, не желая показывать женщине свое смятение.

— Откуда я знаю ваше полное имя? — Она раскрыла ладони. — Я много чего о вас знаю. Ваш отец — средней руки дворянин из Сирисса (кажется, виконт), который больше интересуется своими виноградниками и лошадьми, чем политикой. Ваша мать — дочь маркиза, который надеялся, что она сделает лучшую партию. Ее первая — и, как оказалось, последняя — беременность разбила все надежды отца и сделала брак с виконтом неизбежным. Вы покинули дом в шестнадцать лет, даже не пройдя обряд Посвящения. Причина вашего ухода не вполне понятна, хотя, кажется, у вас вышла история с одной девушкой и соперником в любви, которого нашли убитым.

Кадел подошел к единственному окну и стал смотреть вниз, на узкий переулок.

— Откуда вы все это знаете?

— Я первый советник герцога Торалдского. И я кирси. Я располагаю такими средствами и возможностями, о которых вы и представления не имеете. Никогда не забывайте об этом, Кадел.

Словно желая доказать истинность своих слов, женщина достала кожаный мешочек, который звякнул так же, как недавно звенел кошелек трактирщика, и протянула Каделу.

Он неохотно взял его — тяжелый, полный монет, — коротко взглянул на Энид, раскрыл мешочек и высыпал содержимое на ладонь. Около двадцати золотых монет. Двести киндов.

— Это больше, чем мы договаривались, — спокойно сказал Кадел, ссыпая деньги обратно.

— Вот видите? Иногда перемена планов оказывается выгодной. — Она пристально посмотрела на него, словно ожидая ответа, а когда он промолчал, продолжила: — Считайте дополнительную плату приглашением к дальнейшему сотрудничеству. Как я уже говорила, мы, возможно, захотим снова воспользоваться вашими услугами.

Кадел смотрел на кошелек, чувствуя приятную тяжесть монет в руке, но думал только о скрытой угрозе, которая стояла за этой демонстрацией осведомленности о его прошлом. Поощрение, сказала женщина. А на случай, если он откажется, показала кнут.

— Как насчет сегодняшнего вечера? — спросил Кадел, не отрывая взгляда от кошелька.

— Он уедет из города сразу после пира. Он будет в Северном лесу.

— В лесу? — Кадел поднял глаза.

— Он отдает дань уважения памяти отца, который погиб там несколько лет назад. Кажется, несчастный случай на охоте.

— Вы знаете, куда именно он поедет?

Женщина кивнула:

— Его отец погиб неподалеку от храма Кебба, на северной опушке леса, на западном берегу реки Торалд. Вы знаете это место?

— Да.

— Насколько я поняла, он будет там.

— И вы хотите, чтобы это произошло именно там?

Она улыбнулась, показав мелкие острые зубы, такие же белые, как ее волосы.

— По-моему, очень удобное место. Оно подошло для отца, подойдет и для сына.

Кадел не ответил, и мгновение спустя женщина продолжила:

— Я хочу, чтобы это выглядело как ограбление. Его дядя только сегодня говорил о том, что ярмарка привлекает в город толпы злодеев и преступников. Он легко поверит, что в случившемся повинен один из них.

— Хорошо.

— Следовательно, никто не должен видеть, как вы покидаете город: вам нужно выбраться из Торалда, минуя ворота.

Теперь настала очередь Кадела улыбнуться.

— Это проще простого.

— Возвратиться вам тоже следует незаметно. Вас должны увидеть здесь завтра. Если вы просто исчезнете, это вызовет подозрения.

Кадел взвесил в руке кошелек:

— Вы щедро заплатили мне, первый советник, поскольку знаете, что я лучший. Предоставьте мне самому позаботиться обо всех деталях. Никто не увидит, как я покидаю город или возвращаюсь, и я не собираюсь никуда исчезать. На самом деле я собираюсь петь «Погребальную песнь» на похоронах молодого лорда.

— Буду ждать этого с нетерпением, Кадел. Говорят, вы поете превосходно.

Он поблагодарил за комплимент легким поклоном.

— Есть ли у нас еще вопросы, требующие обсуждения, первый советник?

— Нет, — сказала женщина. — А теперь оставьте меня.

Кадел несколько растерялся:

— Но это моя комната.

— Да. Но никто не должен видеть, как я ухожу.

— Мне нужно переодеться.

— Пожалуйста. — Она приподняла бровь и застенчиво улыбнулась. — Как вам угодно.

И снова Кадел задрожал, словно от дуновения холодного ветра. Но первый советник оставалась непреклонной. В конце концов Кадел встал в дальнем углу комнаты, спиной к ней, и сменил широкую блузу и штаны, в которых выступал, на простое темное платье, гораздо более пригодное для предстоявшей ему ночью работы. Переодевшись, он молча прошел к двери и взялся за ручку. Потом остановился и вновь повернулся к женщине.

— Почему вы хотите его убить? — спросил он.

Прежде Кадел никогда не задавал своим нанимателям такого вопроса, но никто прежде и не требовал убить будущего короля.

Женщина несколько мгновений внимательно смотрела на него, словно раздумывая, отвечать на вопрос или нет. Наконец она легко пожала плечами:

— Мы чувствуем, что сейчас у нас есть возможность взять власть в свои руки, влиять на события здесь, в Прибрежных Землях. Мы не хотим упускать такой шанс.

— При дворах служит так много кирси, что я думал, вы уже обладаете всем необходимым вам влиянием.

Энид снисходительно улыбнулась:

— Далеко не всё в нашей власти. Иногда события подсказывают нам, как действовать. Например, гибель людей в Галдастене. Историческая случайность, поступок безумца. То же самое с несчастным случаем, повлекшим за собой смерть отца молодого лорда. Еще одна случайность — или воля богов. Но благодаря этим событиям появилась возможность, о которой я упомянула только что. А с вашей помощью мы используем эту возможность в своих интересах.

Кадел кивнул, почувствовав великое облегчение при мысли, что хоть какие-то события в Прибрежных Землях происходят независимо от магии кирси. Все же он не мог не понимать, что, убивая по заказу беловолосых, он заведомо помогает им извлечь выгоду из дальнейших событий.

Он повернулся и открыл дверь, но еще не успел выйти, когда женщина-кирси окликнула его по имени.

Кадел снова обернулся и вопросительно посмотрел на нее.

— А что, собственно, вас так смущает в кирси? Наша магическая сила? Наша внешность?

— И первое, и второе, — ответил он. — Но главным образом то обстоятельство, что вы здесь люди пришлые. Ваше место в Южных Землях. Прибрежные Земли принадлежат нам.

Она кивнула:

— Понимаю.

— Это все?

— Да. Постарайтесь хорошенько, Кадел, — и однажды деньги, полученные сегодня, покажутся вам жалкими грошами.

Он почувствовал, как у него вздулись желваки на скулах, но еще раз поклонился, а потом вышел из комнаты и отправился на поиски Джедрека. Деньги — это деньги, говорил он себе по дороге. Не важно, как их зарабатываешь. Безусловно, именно так скажет Джедрек.

Кадел нашел товарища на городском рынке, где тот торговался с разносчиком, пытаясь сбить цену на санбирийский клинок.

— Перестань, Хонок, — сказал Кадел, подойдя к ним. — Ты все равно не можешь себе позволить такую покупку.

Джедрек бросил на него недовольный взгляд и снова посмотрел на торговца.

— Могу, если этот везирнийский баран будет разумным.

— Двенадцать киндов — именно та разумная цена, на которую я согласен, — раздраженно сказал разносчик.

— Кинжал может стоить двенадцать киндов в Везирне, приятель, но в любом другом месте он стоит вдвое дешевле.

— Мы дадим тебе за него десять киндов, — сказал Кадел. — Это наше последнее слово.

Несколько мгновений торговец настороженно всматривался в него и наконец сдался:

— По рукам.

Стараясь не показывать туго набитый кошелек, полученный от женщины-кирси, Кадел извлек из него две пятикиндовые монеты и отдал торговцу. Последний взял деньги и демонстративно протянул кинжал Каделу, а не Джедреку.

— Благодарю вас, дорогой сэр, — сказал он Каделу, и его сморщенное лицо расплылось в беззубой улыбке. Потом он хмуро взглянул на Джедрека. — Всегда приятно иметь дело с благородным господином.

Кадел коротко кивнул и отошел прочь. Джедрек бросился за ним, протягивая руку за кинжалом. Но Кадел отдал его не сразу: он внимательно рассматривал блестящий стальной клинок и полированную деревянную рукоятку. Поистине великолепная работа. Санбирийские клинки считались лучшими в Прибрежных Землях, если не считать уулранских, которые были большой редкостью. Наконец он протянул кинжал Джедреку.

— Спасибо. — Джедрек полюбовался клинком. — Можешь вычесть десять киндов из моей доли.

— Непременно, — сказал Кадел. Он помолчал, а потом добавил: — Это хороший кинжал. Лучше, чем требуется музыканту.

Джедрек бросил на него быстрый взгляд:

— Тогда зачем ты купил его мне?

— Ты все равно уже привлек к себе внимание. По мне, так лучше убраться отсюда поскорее, не поднимая шума, чем позволить тебе торговаться с этим бараном до самого заката.

Худое лицо Джедрека приняло угрюмое выражение; он потряс головой:

— Так, значит, мне теперь даже нельзя купить кинжал? Ты на это намекаешь? Да брось, Ка… — Он вовремя спохватился. — То есть Корбин. Это глупо. Мы только что дали великолепное представление, и не нужно скрывать тот факт, что нам за него хорошо заплатили. Неужели я не вправе потратить честно заработанные деньги?

Он рассуждал здраво.

— Ты недавно сказал, что я теряю осторожность, — продолжал Джедрек, стараясь говорить тихо. — По-моему, с таким же успехом можно сказать, что ты слишком уж осторожничаешь. Именно ты ведешь себя как старик, а не я.

Кадел с трудом подавил желание ударить Джедрека. Но он вынужден был признать, что товарищ прав. Одно дело — сохранять благоразумие, и другое дело — руководствоваться в своих поступках только чувством страха. Во многих отношениях это не менее опасно, чем вовсе потерять бдительность. Ведь вполне возможно, что своими усиленными стараниями держаться в тени они только привлекали к себе внимание. Да, покупка кинжала — это мотовство. Но странствующие музыканты должны защищаться от грабителей, и нет ничего странного в том, что Джедрек после блистательных выступлений решил сделать себе небольшой подарок.

Встреча с первым советником привела Кадела в смятение, но он не имел права срывать свое раздражение на Джедреке.

— Ты прав, — сказал Кадел. — Пользуйся на здоровье. Это хороший кинжал. Лучше, чем мой, если честно.

Джедрек несколько мгновений пристально смотрел на него, словно пытаясь понять, серьезно Кадел говорит или нет. В конце концов он ухмыльнулся:

— Я это сразу понял. Именно поэтому и захотел купить его. — Он засунул кинжал за пояс, накрыл блузой и чуть погодя спросил: — Где у тебя назначена встреча?

— Она уже состоялась.

— Что?

— Наниматель ждал меня в нашей комнате.

— Откуда он узнал, где мы остановились? Как он прошел мимо хозяина гостиницы?

Кадел не видел нужды поправлять товарища.

— Понятия не имею.

Джедрек понизил голос до шепота:

— Так мы идем на дело ночью?

— Да. В лес. Он будет верхом.

— Это не проблема.

Кадел кивнул:

— Согласен. Нам также придется выбираться из города, минуя ворота.

— Это тоже не проблема. Он уже заплатил тебе?

— Да. Вдвое больше обещанного. — Кадел ухмыльнулся, увидев лицо товарища. — Жалеешь, что не купил кинжал побольше?

— Надо было купить два.

Они прошлись по городу и вернулись в свою гостиницу.

— Ступай наверх, переоденься, — велел Кадел. — Потом спускайся ко мне. Мы поужинаем и вернемся на рыночную площадь. Оттуда в нужный час пройдем к городской стене.

Джедрек кивнул и стал подниматься по лестнице, а Кадел занял место за столом в задней комнате трактира и заказал две порции дичи с овощами.

Двое мужчин неторопливо поужинали. Здесь готовили не особенно хорошо, но и не так скверно, как в некоторых других трактирах, где Каделу приходилось останавливаться за многие годы странствий. Они покинули гостиницу, когда зазвонили вечерние колокола. Небо потемнело до густого синего цвета, и только на западе все еще полыхал желтым и алым огнем закат. На востоке, прямо над городской стеной, висела белая Панья — луна кирси. Высоко в небе мерцала россыпь звезд — бледных, как кожа кирси. Стояло полное безветрие, а значит, незаметно проскользнуть мимо стражников им будет непросто, но зато они легко услышат приближение жертвы.

Кадел и Джедрек неспешным шагом вернулись обратно на рыночную площадь. Многие торговцы уже убрали свои лотки, освободив место для бродячих артистов, выступавших на ярмарке. Взлетали ввысь акробаты, кружась и кувыркась в воздухе, словно ласточки в жаркий день. Яркие струи пламени вырывались из ртов пожирателей огня, и жонглеры подбрасывали в теплый благоухающий воздух золотые и серебряные шары. Труппа волшебников-кирси вызывала из пустоты языки огня всех мыслимых оттенков, которые плясали и кружились, точно живые. Вдоль улицы, на некотором расстоянии друга от друга, стояли музыканты, и к мелодии одной группы примешивалась музыка следующей.

В самом центре Торалда, перед большой палаткой, где прорицатель-кирси предсказывал будущее, выстроилась длинная очередь юношей и девушек, достигших возраста Приобщения и Посвящения. Несмотря на все увлекательные представления, которые разыгрывались на ярмарке Бодана, — на танцоров, стремительно и плавно кружившихся на улицах; на сокольничих, демонстрировавших способности своих птиц; на состязания в силе, ловкости и умении владеть мечом, проводившиеся между мужчинами, способными держать оружие в руке, — предсказание будущего оставалось гвоздем программы, каковым оно являлось на всех народных гуляниях в других королевствах Прибрежных Земель. Только о нем и думали дети в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет все месяцы, предшествовавшие прибытию ярмарки в их город.

Предсказание судьбы являлось еще одним обычаем Южных Земель, распространившимся в северных королевствах после вторжения кирси. Представитель племени беловолосых, обладавший даром провидения, прозревал судьбу каждого ребенка с помощью Кирана, огромного кристалла, по слухам обладавшего собственной магической силой.

За годы странствий по Анейре, Везирну, Сириссу и Брэдону с ярмаркой Бодана, санбирийской ярмаркой и другими Кадел много чего узнал о предсказаниях и предсказателях. Он знал, например, что сам по себе Киран не более чем красивый камень. Он служил своего рода посредником: через него волшебники-кирси передавали охваченным благоговейным трепетом детям свои мысленные образы. Обряд Приобщения, проводившийся в более раннем возрасте, тоже по своему существу был не тем, чем казался. Возможно, некогда он действительно являлся магическим таинством, но с течением времени превратился просто в способ направить ребенка на обучение тому или иному ремеслу по достижении подходящего возраста. И все же для детей, которые зачарованно смотрели в Киран, в то время как кирси вызывали перед их мысленным взором картины будущего, это оставалось чудом. Кадел до сих пор живо помнил свое Приобщение, хотя в явившихся тогда видениях не было ничего удивительного: он увидел себя взрослым мужчиной, владельцем поместья Нистаад, ухаживающим за своими виноградниками и конюшнями и собирающим дань с окрестных деревень. Тогда он счел это пророчеством. Позже, спустя много лет после побега из дому, он понял, что это было просто предположением, основанным на известных о нем сведениях.

Но с Посвящением все обстояло иначе. Оно совершалось по достижении ребенком шестнадцати лет и полностью основывалось на магии кирси. Пророчества Посвящения предсказывали счастливые браки или несчастную любовь, благополучие или беды, долгую жизнь или преждевременную смерть. Молодые люди, ожидавшие минуты встречи с Кираном, могли ребячиться в радостном ожидании или изнывать от страха, но никто не относился к этому обряду легкомысленно. Даже Джедрек, смеявшийся над легендами и плевавший на обычаи, однажды признался Каделу, что после своего Посвящения, открывшего ему картины той жизни, которую они вели сейчас, он еще много месяцев не мог прийти в себя.

Кадел часто задавался вопросом, что открыло бы Посвящение ему. Он покинул родительский дом сразу по достижении шестнадцати лет — прежде, чем ярмарка прибыла в деревню по соседству с Нистаадским поместьем. Высокий и сильный для своего возраста, с уже пробивавшимися черными усиками и бородкой, он казался гораздо старше своих лет. Пытаться пройти Посвящение в другой деревне значило бы только привлечь к себе внимание.

К настоящему времени Кадел точно знал, что показал бы ему Киран. Он жил такой жизнью, какой хотел жить. И не нуждался в том, чтобы чародей-кирси подтвердил это. Однако даже сейчас при виде детей Торадда, стоявших в очереди в палатку кирси, он почувствовал зов камня.

— Корбин! Хонок!

Внуренне поморщившись, Кадел обернулся на голос Анессы. Они с Джедреком не могли допустить, чтобы женщины втянули их в длинный разговор или, что еще хуже, уличили во лжи. Им уже следовало потихоньку двигаться к городской стене.

— Я думала, вы заняты сегодня вечером, — сказала Анесса. Она была в длинном синем платье цвета вечернего неба над городом, с дразняще-глубоким вырезом на груди.

Кадел растянул рот в улыбке:

— Так и есть. Мы как раз направляемся на встречу.

— Вы уверены, что нам не удастся заманить вас на пир?

— К сожалению, да. А вы уверены, что нам не удастся уговорить вас задержаться в Торалде на день-другой?

Она кивнула:

— К сожалению, да.

Кадел бросил беглый взгляд на Калиду, упорно прятавшую глаза; лицо женщины было красным, как ее платье.

— Ну ладно, — неловко сказала Анесса. — Нам пора идти.

— И нам тоже.

— Еще раз до свидания, Корбин. До свидания, Хонок.

— Надеюсь, нам еще выпадет счастье спеть с вами снова.

Анесса и Калида повернулись и пошли по дороге, ведшей к Торалдскому замку. Проводив женщин взглядом, Кадел и Джедрек двинулись обратно через рынок к южной окраине города. Кадел предпочел бы перебраться через городскую стену где-нибудь между южными и восточными воротами, но вся территория там принадлежала храму Амона, а Кадел хотел избежать случайных столкновений со священнослужителями. Поэтому они направились к юго-западной стене, тянувшейся между южными воротами и речными. В этой части города вдоль узкой улочки стояли немногочисленные домишки. Но большинство их обитателей были либо на пире, либо на ярмарке. Ни в одном окне не горел свет, и на улице было пустынно.

По меньшей мере шесть стражников несли караул у одних и шесть у других ворот, и еще двое ходили взад-вперед по стене на каждом из трех участков между воротами, разделенных невысокими сторожевыми башнями; каждую из этих башен освещали два ярких факела. Очевидно, лучше всего было перелезть через стену где-нибудь ближе к середине среднего участка, по возможности дальше от факелов и хорошо охраняемых ворот.

Сейчас надлежало правильно выбрать момент, чтобы перелезть через стену, а это зависело от того, каким образом стражники решили нести дозор на среднем участке. Если они ходили по стене парой, проскочить незаметно было сравнительно просто. А если они ходили порознь, перед Каделом и Джедреком вставала гораздо более трудная задача.

Пробравшись по возможности тише сквозь высокую траву, росшую на пустыре за домами, двое мужчин приблизились к стене. Сложенная из нетесаного камня, она достигала по меньшей мере двенадцати ярдов в высоту. Стараясь держаться в тени, Кадел посмотрел на освещенную факелом сторожевую башню, пытаясь установить местонахождение стражников. Он услышал их прежде, чем увидел. Они громко разговаривали и смеялись, шагая по стене в северном направлении. Кадел и Джедрек подождали, пока стражники пройдут мимо, а потом начали подъем.

За годы странствий по Прибрежным Землям Каделу и Джедреку приходилось взбираться по таким отвесным скалам в Глендиврских и Санбирийских горах и в Серых горах Везирна, которые большинству людей показались бы неприступными. Однажды, несколько лет назад, они взобрались по крутому склону на пик Базакской гряды на юге Анейры, чтобы убить одного анейранского аристократа, любившего охотиться в горах на медведей. На этой стене было довольно много выступов, служивших удобной опорой для рук и для ног. Они карабкались быстро, как ящерицы, и скоро оказались в нескольких метрах от верха стены.

Снова заслышав голоса стражников, Кадел поднял руку, давая Джедреку знак остановиться.

— …Три паршивые ночи подряд, — говорил один, приближаясь вместе с товарищем к тому месту, где Кадел и Джедрек замерли, прижавшись к стене всем телом. — И во время ярмарки, как назло. Это несправедливо.

— Капитану нет дела до справедливости. Если бы ты отдал ему свое месячное жалованье, возможно, он отпустил бы тебя. Я лично выхожу в дозор вторую ночь подряд. И похоже, выйду завтра.

— Это все из-за пира. Именно там сейчас капитан. Со своими любимчиками. Они обжираются бараниной и вином, в то время как мы…

Голоса и цоканье сапог по булыжнику постепенно стихли в отдалении. Кадел коротко кивнул, и они с Джедреком продолжили подъем. Однако, когда Кадел стал нашаривать рукой следующий выступ, камень под его правой ногой пошатнулся. Лихорадочно пытаясь найти хоть какую-нибудь опору, он уцепился за первый попавшийся камень. Но тот вывалился из стены и остался у него в руке. Выступ, на который он опирался правой ногой, обломился, и его левая нога тоже сразу соскользнула в пустоту. Он повис на одной левой руке. Маленькие камешки со стуком осыпались по стене в траву. Кадел быстро нашел новые опоры для ног, но было уже поздно. Стражники оборвали свой разговор и возвращались обратно.

Кадел взглянул на Джедрека, который смотрел на него с такой яростью, словно товарищ проорал его имя во всю глотку. Стражники подошли совсем близко. При свете полной белой Паньи заметить двух человек на фоне темной стены было ничуть не трудно. Поэтому Кадел сделал единственное, что оставалось в данной ситуации. Он до сих пор сжимал в правой руке камень и теперь, когда стражники приблизились, размахнулся и изо всей силы швырнул его через стену, в ночное небо. Спустя несколько секунд он услышал, как камень упал на землю за пределами города.

Стражники тоже услышали. Они остановились прямо над Каделом и Джедреком, но у противоположного края стены.

— Видишь что-нибудь? — спросил один.

— Ни одной собаки. Когда Панья стоит так низко, там внизу тьма кромешная.

— Я точно слышал какой-то шум.

— Я тоже. Но поверь, это не человек. Я в жизни не встречал человека, способного видеть в такой темноте.

— Думаешь, это волки?

Второй стражник расхохотался:

— Волки? Скорее всего крысы или лиса. — Он снова рассмеялся и повторил, когда они двинулись дальше: — Волки!

— Наверное, надо сообщить часовым.

— Ну конечно, всенепременно. Мы сообщим часовым, что город осажден стаей ежей.

Кадел глубоко вздохнул и снова посмотрел на Джедрека. Товарищ широко ухмылялся; его темные глаза блестели в лунном свете. Кадел тоже выдавил из себя улыбку.

Когда голоса стражников стихли в отдалении, они проворно закончили подъем, осторожно осмотрелись вокруг, стараясь не слишком высовываться, перемахнули через парапет, торопливо пересекли шедшую по верху стены дорожку и начали спускаться с другой стороны. Без дальнейших осложнений и задержек они спустились на землю прежде, чем Панья взошла достаточно высоко, чтобы осветить внешнюю сторону городской стены.

— Куда теперь? — шепотом спросил Джедрек.

— К храму Кебба, что у реки.

Товарищ улыбнулся, и Кадел знал почему. Кебб. Покровитель зверей, бог охоты.

— Как символично, — только и сказал Джедрек.


Большой зал Торалдского замка заливал мерцающий свет факелов и свечей. Воздух был насыщен запахами жареного мяса, свежеиспеченного хлеба и сладкого вина. Вдоль стен огромного помещения стояли десятки длинных деревянных столов, уставленных блюдами с бараниной, дичью, жирным мясом, темными хлебами, тушеными овощами, свежими фруктами и бутылями вина из торалдских погребов. За столами тесно сидели мужчины, женщины и дети, чьи разговоры и смех сливались в нестройный гул.

В середине зала оставалось свободное место для танцев, которые должны были начаться сразу после пира, а прямо напротив главного стола, стоявшего на высоком помосте, играли музыканты.

Филиб любил это зрелище. Сколько он помнил, устраивавшийся по случаю ярмарки пир всегда оставался для него одним из самых значительных событий в году — наряду с его собственными именинами и Ночью Двух Лун месяца Бодана.

Однако в этом году он не испытывал обычной радости. Возможно, молодой лорд тяготился мыслью о том, что скоро навсегда покинет Торалд. А возможно, он просто повзрослел. Так или иначе, Филибу казалось, что пир тянется уже долгие часы, хотя городские жители все еще продолжали стекаться в замок и усаживаться за столы.

Не помогало даже присутствие Ренель, которая сидела в дальнем конце зала, в черном платье, подаренном Филибом, с распущенными по плечам огненно-рыжими волосами. Время от времени они встречались взглядами, и она улыбалась Филибу той едва заметной загадочной улыбкой, при виде которой у него обычно прыгало сердце от счастья.

«Твоя мать боится, что ты слишком сильно привязался к девушке». Филиб даже не понимал толком, что это значит. Слишком привязался. Возможно ли такое?

Ренель рассердилась на него из-за прошлой ночи, как он и предполагал. Но она не умела долго дуться. Когда Филиб отыскал девушку на рыночной площади, они выбрались из города через потайные ворота, обогнули снаружи замок с его легендарным двойным крепостным рвом и прошли по своей тайной тропинке на берег реки. Там они предались любви в тени ив, как очень часто делали в течение последнего года.

Перед самым закатом, когда тени сгустились и воздух посвежел, Филиб оставил девушку на берегу. Но прежде чем уйти, пообещал Ренель, что они проведут вместе сегодняшнюю ночь и (необдуманные слова!) все следующие. Глупая клятва. Они оба понимали это. Но Филиб с радостью отдал бы все королевство за улыбку, озарившую в тот миг лицо возлюбленной.

Он все еще ощущал на губах вкус ее кожи, ощущал прикосновение ее рук к спине. Но сейчас, сидя в глубине большого зала между дядей и матерью, он чувствовал, что они с ней далеки друг от друга, как никогда.

«Я буду с ней сегодня ночью, после поездки», — сказал себе Филиб.

И словно в ответ другой голос — не отца ли? — прозвучал у него в уме: «Ты станешь королем в течение года». «Я могу взять ее с собой в Город Королей».

«Зачем? Вы никогда не сможете пожениться. Дети, которых она родит от тебя, будут незаконнорожденными. А твоя жена? Неужели ты готов поставить под удар свой брак, еще даже не встретившись с женщиной, которая станет твоей королевой?»

Он хотел только одного: вскочить на коня и поскакать прочь. Убраться из этого зала, из этого замка, из этого города.

— Вам нездоровится, милорд?

Филиб повернулся и увидел первого советника, которая сидела по левую руку от его матери и пристально смотрела на него встревоженными бледно-желтыми глазами.

— Нет, все в порядке, Энид. Спасибо.

— Ты не передумал ехать сегодня, Филиб? — спросил дядя.

Филиб почувствовал, как напряглась мать.

— Нет. Я поеду сразу по окончании пира.

— По-моему, это прекрасный способ чтить память герцога. Ты согласна, Нерина? — Тоббар незаметно подмигнул Филибу, который широко улыбнулся в ответ.

— А по-моему, вы двое вступили в заговор за моей спиной, — ответила она, сурово сдвинув брови. Мгновение спустя ее лицо смягчилось. — Полагаю, в этом нет ничего плохого.

— Это на самом деле приятные поездки, — сказал Филиб. — Возможно, когда-нибудь ты поедешь со мной и сама в этом убедишься.

Мать опасливо посмотрела на него:

— Я предпочитаю наслаждаться уютом своих покоев. У меня нет ни малейшего желания ехать на ночь глядя в лес, когда путь освещают только луны и звезды.

— Весьма разумно, миледи, — заметила Энид.

Вскоре дядя поднялся с места и произнес традиционную хвалебную речь. В согласии с обычаем он назвал всех богов по имени, перечислив милости, явленные каждым из них в свой месяц в течение прошедшего года, и закончил, конечно, Боданом — богом смеха и покровителем ярмарки, имя которого носил последний месяц года. Затем он поблагодарил Орию Крениш и Джегора джал Сенна — женщину-инди и мужчину-кирси, устроителей ярмарки, которые теперь сидели за почетным столом вместе с Филибом и остальными.

В прошлом, когда Ория и Джегор впервые взяли на себя управление ярмаркой, их брак обсуждался повсюду. Некоторые воспринимали его как оскорбление. Браки мужчин-инди и женщин-кирси запрещались законом ввиду опасности, которой подвергались женщины-кирси, зачавшие от мужчин-инди. Подобные союзы назывались грехом лун, поскольку Панья, понесшая от Илиаса, умерла при родах. С другой стороны, браки женщин-инди и мужчин-кирси дозволялись законом. Но люди, считавшие, что два народа не должны смешиваться, — а таких было много не только в Эйбитаре, но и во всех королевствах Прибрежных Земель, — по-прежнему видели в подобных браках преступление. Многие эйбитарские герцоги отказывались принимать Джегора и Орию на пирах, устраивавшихся по случаю ярмарки. К его чести, отец Филиба был не из их числа; а Джегор и Ория, к их чести, продолжали приезжать со своей ярмаркой во все обнесенные крепостными стенами города Эйбитара, не обращая внимания на отношение, которое там встречали. Со временем все смирились с их браком, и другие герцоги смягчились. Однако даже сейчас Филиб видел, что многие из присутствующих вытягивают шеи, чтобы получше рассмотреть супружескую чету. На многих лицах читалось отвращение.

Наконец Тоббар закончил свою речь, поблагодарив всех гостей, пришедших на пир и принявших участие в празднестве вместе с семейством Торалдов.

— Прекрасная речь, сир, — сказала Энид, когда герцог опустился в кресло.

— Спасибо, Энид. — Он бросил взгляд на Филиба, улыбаясь доброй улыбкой. — Если ты уже вволю повеселился, можешь ехать.

— Так рано? — быстро спросила Энид.

— Я согласна с первым советником, — сказала мать Филиба, не дав раскрыть рта Тоббару. — Еще слишком рано. Тебе нет необходимости оставаться тут до самого конца, Филиб, но мне кажется, было бы невежливо уйти сейчас.

Тоббар пожал плечами, словно говоря: прощу прощения, я сделал все, что мог.

— Конечно, матушка, — сказал Филиб. — Я в любом случае собирался задержаться. Я хотел потанцевать с Ренель перед уходом.

Мать побледнела:

— Ты шутишь.

— Нисколько. Разве ты не видишь, как очаровательно она выглядит сегодня?

Мать яростно уставилась на него, плотно сжав губы. Тоббар сдавленно хихикнул.

— Подожди еще немного, — наконец сказала она. — И потом можешь ехать.

Филиб улыбнулся:

— Спасибо, матушка.

Из уважения к матери Филиб просидел на пиру еще довольно долго: большинство гостей уже закончили есть, а некоторые начали танцевать, когда он поднялся с места.

Несмотря на то что он сказал герцогине, Филиб вовсе не собирался танцевать с Ренель. Хотя многие знали, что они любовники, столь откровенное признание их связи все сочли бы неприличным. Они оба понимали это. Однако, покидая зал, Филиб поймал взгляд девушки, и они обменялись улыбками.

Выйдя из зала в центральный двор замка, Филиб сделал глубокий вдох. Он не сознавал, насколько жарко было в помещении, покуда прохладный воздух не остудил его разгоряченные щеки. Он чувствовал соленый запах океана Амона и слышал звуки музыки, долетавшие до замка из города.

Хотя Филибу не терпелось поскорее вскочить на своего коня, он прошел через западный двор неспешным шагом, с наслаждением подставляя лицо легкому ветерку. Ярко светила Панья, и его длинная тень ползла по мощеной дорожке и траве на обочине.

Галдис, серый жеребец Филиба, уже стоял под седлом в ожидании хозяина за воротами конюшни.

— Он в полной готовности, милорд, — сказал помощник конюха, когда Филиб вошел в конюшню и погладил животное по морде.

Филиб кивнул.

— Спасибо, Доран. — Он бросил пареньку серебряную монету.

Филиб вывел коня через западные ворота замка и только потом вскочил в седло. Обычно он проезжал через весь город к южным воротам, но сегодня, поскольку улицы были запружены артистами и лоточниками, решил покинуть город через верхние речные ворота. Выехав за городскую стену, он двинулся в южном направлении вдоль реки, чтобы потом повернуть на восток, к лесу. Это был более длинный путь, но сейчас, любуясь дрожавшими на глади реки бликами лунного света, Филиб нашел его и более приятным. Скоро он достиг Северного леса и направился к храму, где скончался отец.

Он начал свои поездки почти пять лет назад, в ночь полной Паньи месяца Байана, ровно через месяц после смерти отца. Тогда Филиб был тринадцатилетним подростком, неуклюжим и неуверенным в себе. Мальчик обожал отца, и, когда тот погиб в результате несчастного случая, ему показалось, будто весь мир вокруг него рухнул. Будучи единственным сыном герцога (Симм, младший брат, умер от чумы в младенчестве), он унаследовал все личные вещи покойного: меч и доспехи, кинжал и охотничий лук, седло и плащ из меха рыси, который был на нем во время последней охоты. Мать обещала Филибу сохранить все это до времени, когда он станет достаточно взрослым, чтобы держать в руках оружие и носить доспехи. Но Филиб не мог ждать. Каждая вещь представлялась ему бесценным сокровищем, маленьким кусочком жизни любимого отца. Подсознательно мальчик верил, что боль утраты пройдет, душевная рана затянется, если он окружит себя принадлежавшими отцу вещами. Задолго до того как золотой перстень с печаткой стал Филибу впору, он носил его на цепочке на груди. Каждую ночь в течение первого года после смерти герцога он обычно лежал без сна в своей постели, пристально глядя на печатку, блестевшую при свете свечи. Золотой жеребец, герб Торалдов. Он разговаривал с ним, словно с отцом, рассказывая о событиях минувшего дня и о матери.

В конце концов боль утраты действительно начала стихать — как и говорили мать, дядя и все остальные. Но наслаждение, которое он находил во владении отцовскими вещами, оставалось прежним. Тренируясь с отцовским мечом, мальчик чувствовал, что сам отец учит его сражаться. Охотясь с отцовским луком, он чувствовал, что Филиб-старший идет рядом с ним по следу кабана или лося. Сидя в отцовском седле, он чувствовал, что они скачут по лесу вместе.

Он медленно ехал между деревьями по тропе, пересеченной черными тенями, которые отбрасывали ветви в белом свете Паньи. Перекликались ночные дрозды, и пение птиц, вместе с ароматом огненных цветов и тихим журчанием реки, сладко волновало кровь. Где-то в отдалении ухала сова, и нежно шелестели листья, уступая ласкам легкого ветерка.

Когда впереди за деревьями показались огни храма, до слуха Филиба донесся новый звук — совершенно неожиданный. Где-то в лесу, неподалеку, пел мужчина.

Сначала он подумал, что слышит пение священнослужителя из храма, но скоро понял, что голос приближается слишком быстро. Певец тоже держал путь через лес и шел навстречу Филибу.

Почти сразу Филиб узнал мотив. Это была сирисская народная песня, которой в детстве мальчика научила одна из нянь. Ничего удивительного. Эйбитарская ярмарка собирала артистов, в том числе певцов, из всех королевств Прибрежных Земель. Поскольку Эйбитар издавна поддерживал со своим южным соседом хорошие отношения, среди людей, странствовавших с ярмаркой в этом году, было много уроженцев Сирисса.

Мгновение спустя из-за деревьев показался певец. Он шел пешком, и Филиб разглядел мужчину не сразу, поскольку тот был освещен только серебристым светом Паньи, лившимся сквозь тесные сплетения ветвей над головой. Высокий и худой, длинноногий и длиннорукий; распущенные темные волосы ниспадали на плечи, обрамляя приятное бородатое лицо. Когда он приблизился, Филиб увидел, что у него светлые глаза, хотя при лунном свете было непонятно, голубые они или серые.

Однако в первую очередь внимание Филиба привлек голос мужчины — сладостный и пьянящий, словно золотистое вино, которое подавали сегодня на пиру. Для такого крупного мужчины он был неожиданно высоким, но не настолько, чтобы звучать неестественно. Песня разносилась по лесу, как совсем недавно разносился щебет дроздов, и казалась такой же неотъемлемой частью лесной жизни, как журчание реки и шепот ветра. В волшебном голосе певца было что-то почти пугающее, и Филиб невольно содрогнулся, когда они с мужчиной обменялись улыбками и разминулись.

Он поехал дальше, по-прежнему неспешно, слушая, как голос за спиной постепенно стихает, словно рокот отбегающей от берега океанской волны. Огни храма теперь казались ярче, хотя омытые лунным светом каменные стены все еще оставались довольно далеко.

Внезапно Филиб осознал, что пение прекратилось. Он обернулся, но не увидел позади ничего, кроме окутанных тьмой деревьев.

Снова устремив взгляд вперед, мальчик увидел человека, стоявшего прямо перед ним на лесной тропе. Ростом он был пониже певца, но ненамного. У него были более короткие волосы, темные и непокорные. Его глаза казались черными в ночном мраке.

Сердце Филиба застучало громко, точно кузнечный молот. Он потянулся за кинжалом, проклиная себя за то, что не взял с собой меч.

— Принцам негоже гулять в лесу так поздно, — сказал мужчина. Он говорил с еле заметным акцентом, но Филиб все же узнал анейранский выговор. У него мучительно заныло под ложечкой.

Филиб ударил коня пятками по бокам, надеясь проехать мимо мужчины к храму, но в тот же миг сильные руки схватили его сбоку за ногу и за плечо. Мгновение спустя мальчик тяжело упал на землю; воздух с шумом вырвался из его легких, кинжал вылетел из руки.

Несмотря на сильную боль в груди и плече, он попытался подняться на ноги. Кто-то прижал его к земле, потом грубо перевернул на спину. Певец. Он приставил кинжал к горлу Филиба.

— У меня есть деньги! — с трудом выговорил Филиб еле слышным голосом. — Они ваши! Забирайте все!

— Прошу прощения, милорд, — сказал певец, в светлых глазах которого, впрочем, не отразилось ни малейшего сожаления. — Но кое-кто желает вашей смерти.

Филиб попытался вырваться, истошным голосом позвал на помощь, но певец с товарищем крепко держали его. Через секунду более высокий мужчина зажал мальчику рот мозолистой ладонью.

Еще несколько мгновений певец смотрел Филибу в глаза. А потом движением таким стремительным, что клинок сверкнул сплошным расплывчатым пятном в свете луны, перерезал жертве горло.


Настоятель только-только погрузился в сон, когда его разбудил пронзительный крик. Человек, живущий в лесу, среди зверей Кебба, слышит по ночам много странных звуков. В последний момент жизни, когда когти совы смыкаются на горле жертвы, даже заяц порою вопит не хуже призраков Подземного Царства.

Но то были вопли иного рода. Их издавал человек.

Настоятель зажег свечу и вышел из своих покоев. В передней спал один из послушников. Очевидно, он не слышал криков. В свете Паньи послушник казался ужасно юным. Настоятелю очень не хотелось будить его. Но если кто-то в лесу нуждался в помощи, негоже было оставлять его одного.

Он осторожно потряс мальчика за плечо.

Мгновение спустя послушник потер кулаками глаза и сел в постели.

— Да, отец настоятель, — пробормотал он сонным голосом. — Чем могу служить?

— Я слышал какие-то крики в лесу. Возьми два факела и жди меня у ворот.

Мальчик кивнул, хотя сдвинулся с места не сразу. Наконец он встал с постели и, шаркая ногами, поплелся к двери.

— Вот и молодец! — сказал настоятель ему вслед. Он вернулся в свою комнату за сумкой для оказания первой помощи — кожаным мешочком, пахнувшим буквицей и обычными лекарственными травами. Он умел перевязывать раны и вправлять сломанные кости, но сейчас отдал бы все на свете, только бы рядом с ним находился какой-нибудь кирси. Его пугала мысль о том, что он найдет в лесу.

Настоятель торопливо направился к воротам храма, где его уже ждал мальчик, дрожавший от холода, но вполне проснувшийся. Он взял один из факелов и открыл ворота.

— Как тебя зовут, малыш? — спросил настоятель, давая пареньку знак следовать за ним по тропинке.

— Арвид, отец настоятель.

— Ты в храме недавно, да?

— Да, отец настоятель. Я прибыл сюда в месяце Осии.

«В месяце Осии! — подумал настоятель. — То есть он здесь уже три месяца. Мне следует уделять больше внимания послушникам».

— Где живет твоя семья, Арвид? — спросил он, хотя по акценту мальчика догадался, что тот родом с восточного побережья Эйбитара.

— Мы живем на ферме, отец настоятель, возле самого Ирдли.

Настоятель кивнул, продолжая напряженно всматриваться во тьму. Он шел скорым шагом, и мальчик время от времени пускался бегом, чтобы не отстать. Настоятель понимал, что покидать храм было глупо. Даже при свете белой луны было почти невозможно найти кого-нибудь в такой кромешной тьме. Он собирался сказать именно это, когда заметил впереди серого жеребца, стоявшего чуть в стороне от тропы.

Завидев их, конь фыркнул и забил копытом, но не сдвинулся с места.

Настоятель похолодел. Даже отсюда он видел, что это не простая фермерская лошадь. Ухоженный породистый конь, богатое седло.

Если бы настоятель сразу заметил тело, лежавшее на земле рядом с жеребцом, он бы не подпустил Арвида ближе. Но к тому времени, когда он увидел распростертого на земле человека, было уже слишком поздно. Мальчик тихо вскрикнул, и его вырвало прямо на тропу.

Настоятель бросился вперед и опустился на колени рядом с телом. У несчастного была перерезана глотка, и на опавших листьях вокруг его головы растеклась лужа крови, блестевшая в лунном свете. На груди и животе тоже виднелись колотые раны. Палец правой руки, на котором носят кольцо, был отрезан. Просто грубо откромсан.

Настоятель бросил взгляд на мешочек с лекарственными травами, который по-прежнему держал в руке, и почувствовал желание швырнуть его далеко в темноту. Но вместо этого убрал мешочек в карман. Потом он наклонился, чтобы рассмотреть лицо убитого, и сам невольно вскрикнул.

Филиб. Сын герцога, будущий король.

Он потряс головой, чувствуя, как горячие слезы текут по щекам. Сначала отец, а теперь и сын.

— Будь прокляты эти грабители! — произнес он дрожащим голосом. Он знал, что Арвид слышит его слова, но в ту минуту ему было все равно. — Байан бы побрал всех разбойников!

ГЛАВА 4

Керг, Эйбитар, 879 год, луна Амона прибывает

— Стань в стойку, Тавис! — велел отец Ксавера голосом резким, как ветер в пору холодов. — Держи равновесие. Возьми меч на изготовку.

Молодой лорд быстро кивнул и, вытянув вперед деревянный меч, слегка присел на широко расставленных ногах — готовый к бою и предельно собранный.

— Начали! — скомандовал капитан.

Вперед мгновенно выступили три противника с мечами. Они были несколькими годами старше Тависа, о чем свидетельствовали их рост и развитая мускулатура. Но они были простолюдинами, новобранцами из окрестных графств, взятыми на испытательный срок в герцогское войско. Они не умели толком обращаться с мечами и, судя по тому, как они держали тренировочные мечи, не знали правил фехтовального искусства. Тавис же был сыном герцога. Он начал заниматься фехтованием, едва научился ходить.

Их атака была неуклюжей и незатейливой. Они разом бросились на него, высоко подняв мечи, открыв тела для встречного удара. Тавис шагнул вперед, стремительно сократив дистанцию между собой и самым рослым противником. Парень попытался нанести Тавису рубящий удар по голове, однако молодой лорд легко парировал его. Треск деревянных мечей все еще отражался эхом от стен замка, когда Тавис подался в сторону и быстрым плавным движением, при виде которого Ксавер невольно улыбнулся, нанес противнику удар в грудь, повергший его наземь.

К этому времени двое остальных уже подскочили к нему, но Тавис использовал инерцию последнего движения, чтобы занять удобную позицию для отражения атаки. Все в порядке. Стремительно вращая деревянным мечом, который казался расплывчатым пятном в утреннем воздухе, он ловко отбил несколько ударов подряд, затем шагнул вперед, оказавшись между противниками, крутанулся вокруг своей оси, словно ярмарочный танцор, и обрушил свой меч сначала на одного, потом на другого. Однако под конец у него подвернулась нога. И вместо того чтобы поразить третьего противника в грудь, Тавис нанес удар ниже, по ноге, под самое колено. Парень рухнул на колени, взвыв от боли.

— Отлично, Та…

Отец Ксавера еще не договорил, когда Тавис набросился на третьего противника и обрушил свой меч тому на шею сзади. Парень повалился лицом в траву и замер.

— Гром и молния! — воскликнул отец Ксавера, кидаясь к распростертому на земле человеку. — Что с тобой, малый?

— Что со мной, Хаган? — недоуменно переспросил Тавис. Он стоял над поверженным противником, опустив меч. Он тяжело дышал, и его лицо чуть блестело от пота, но на нем не было ни царапины. Поединок с самого начала был неравным. — Ты велел нам драться по-настоящему, как в бою. А в бою этот человек все еще представлял бы угрозу: я только ранил его в ногу. Я должен был добить парня.

— Он был повержен! — Хаган говорил резко, обвинительным тоном, хотя даже не поднимал глаз на Тависа. — Будь это настоящие мечи, ты бы отрубил ему ногу! Он не представлял никакой угрозы! — Он перевернул парня на спину и низко наклонился над ним, проверяя, дышит ли бедняга.

— У него все еще оставался меч и две здоровые руки, — беззаботно сказал молодой лорд. Он осмотрел свой меч, словно проверяя, не треснул ли деревянный клинок. — Мы, Керги, никогда не рискуем на поле боя.

Прежде чем Хаган успел ответить, парень тихо застонал.

Тавис указал на него мечом:

— Ну вот, видишь? Он цел и невредим.

— Он цел и невредим только потому, что ты еще слишком слаб, чтобы нанести смертельный удар.

Молодой лорд покраснел, и Ксавер заметил, как у него задрожала рука, сжимавшая меч. Но Тавис усилием воли овладел собой и спокойно спросил:

— Насколько я понял, мы на сегодня закончили?

— Ты закончишь, когда я скажу, молокосос!

Двое других парней переглянулись, и Ксавер уставился в землю, чтобы не встречаться глазами ни с другом, ни с отцом. Ни один человек в замке, кроме герцога и герцогини, не осмелился бы разговаривать с Тависом в таком тоне. На самом деле, в качестве начальника стражи Хаган тоже никогда не осмелился бы. Но здесь, во дворе Кергского замка, рядом с арсенальной башней, он был учителем фехтования, а Тавис учеником. Хаган мог говорить ему что угодно, обзывать его как угодно, самыми оскорбительными словами. Он мог отстегать молодого лорда ремнем, если считал нужным. Именно это он и сделал однажды, когда Тавису и Ксаверу было по девять. Как бы хорошо ни владел Тавис холодным оружием, он все равно оставался только учеником. С другой стороны, Хаган Маркуллет был лучшим фехтовальщиком в герцогстве. Это знали все.

— Теперь пробежка по башням, — сказал Хаган. — А потом ты свободен.

Ксавер съежился.

— По башням? — жалобно переспросил Тавис. — Но ведь я всего лишь…

Он умолк под испепеляющим взглядом учителя.

— По башням, — повторил отец Ксавера.

— Слушаюсь, сэр.

Тавис поставил свой тренировочный меч обратно на подставку и начал подниматься по лестнице арсенальной башни.

Хаган посмотрел на Ксавера:

— Составь-ка ему компанию.

Ксавер кивнул и улыбнулся, отвечая на улыбку отца.

Пробежка по башням была, наверное, самым трудным из всех заданий, которые давал отец на тренировках, — а это говорило о многом. Ученик начинал с ближайшей башни, бегом поднимался на самый верх, потом спускался вниз, бежал к следующей, опять поднимался и спускался — и так далее, снова и снова, покуда не обегал все башни. Всего в Кергском замке насчитывалось восемнадцать башен. Некоторые из них — например, сторожевые башни у восточного и западного подъемных мостов — были сравнительно невысокими. Но большинство имело в высоту самое малое пятьдесят ярдов. Лестница в каждой из увенчанных шпилем башен, охранявших южные ворота, состояла из двухсот шестнадцати ступенек. Ксавер уже и не помнил, сколько раз они с Тависом пересчитывали их.

Ксавер нагнал друга только на сорок второй ступеньке. Не замедляя шага, Тавис бросил на него короткий взгляд и ухмыльнулся:

— Ты тоже, да?

Ксавер пожал плечами, и они продолжили подъем по винтовой лестнице.

— Не понимаю, с чего Хаган взъелся сегодня, — сказал лорд после непродолжительного молчания. — Я всего лишь следовал его указаниям.

— Ты чуть не убил человека, Тавис, — спокойно сказал Ксавер, не поднимая глаз. — Ты уже победил. Тебе не следовало наносить последний удар.

— В любом настоящем бою этот человек представлял бы угрозу. — Голос Тависа громким эхом отразился от каменных стен.

Ксавер не ответил, и с минуту в башне царила тишина, которую нарушал лишь ритмичный топот ног по стертым ступеням.

— Как он? — наконец спросил Тавис.

«Поинтересовался, по крайней мере».

— С ним все будет в порядке. — Ксавер искоса взглянул на лорда и улыбнулся. — Вряд ли в ближайшее время он вызовется помочь сыну герцога на тренировке.

— Пожалуй. Хотя против тебя они выступили немногим лучше.

— Ты знаешь, когда приезжает ярмарка? — спросил Ксавер, страстно желая переменить тему. Хотя Тавис и делал комплименты, заводить разговор об их умении владеть холодным оружием не стоило. Как и Тавис, Ксавер вырос с мечом в руке. Оба они прекрасно понимали, что уж в фехтовании-то Ксавер не уступает и никогда не уступал молодому лорду.

Несколько мгновений Тавис смотрел на него, недобро улыбаясь, словно видел друга насквозь. Однако в конце концов он смягчился.

— Отец ожидает их к полудню.

Они достигли самого верха башни и вышли из полумрака лестничного колодца на залитую солнцем смотровую площадку. Там они остановились буквально на несколько секунд, чтобы перевести дыхание и бросить взгляд на океан Амона, который в этот день был спокойным и синим.

Как обычно, на башне несли дозор два стражника; они посмотрели на Тависа и Ксавера, явно забавляясь.

— Что, капитан опять гоняет вас по башням? — спросил один из них.

Тавис метнул на стражника свирепый взгляд, словно тот обозвал сына герцога трусом. Потом повернулся и бегом бросился вниз по ступеням. Ксавер еле заметно улыбнулся обоим мужчинам и последовал за молодым лордом.

— Городские дети, наверное, уже стоят в очереди за предсказаниями, — сказал Тавис, когда Ксавер снова нагнал его. — Большинство, вероятно, не спало с самого начала месяца.

— А ты спал? — спросил Ксавер.

— Разумеется. Я-то знаю, что мне откроет пророчество Посвящения. Я стану королем после отца. Если старый Айлин уйдет в отставку и отстранится от дел.

Прошло уже больше шестидесяти лет после смерти Скериса Четвертого, последнего короля из династии Кергов. Законы Престолонаследия оставляли Кергским герцогам мало возможностей завладеть одунской короной, но после всех событий, случившихся в течение нескольких минувших лет в Торалде и Галдастене, следующим наследовал престол Яван Кергский, а за ним Тавис.

— А ты, Колючка? Ты волнуешься перед своим Посвящением?

Ксавер улыбнулся, услышав свое старое прозвище. Колючкой стражники называли детское тренировочное оружие, а поскольку отец мальчика с давних пор носил прозвище Меч, казалось вполне естественным прозвать Ксавера Колючкой. Теперь мало кто называл его так — отец, Тавис да несколько пожилых стражников, — но он по-прежнему любил свою кличку.

— Конечно, — признался Ксавер. — Немножко. Что со мной будет, когда ты уедешь в Город Королей и мне придется честно зарабатывать себе на жизнь?

Тавис рассмеялся:

— По-моему, ты просто боишься узнать, что тебе предстоит жениться на сварливой крестьянке.

Теперь рассмеялся Ксавер — они как раз выбежали во двор и повернули к следующей башне.

— Похоже, вам двоим слишком весело, — крикнул отец Ксавера. — Может, мне усложнить задание?

— Нет, сэр, — ответил Ксавер, разворачиваясь и пробегая несколько шагов в обратном направлении.

— Хорошо. Тогда болтайте поменьше. Хватит волынить.

— Есть, сэр, — хором отозвались оба.

Ксавер снова развернулся, и они с Тависом побежали к следующей башне.

К тому времени когда они закончили пробежку, солнце стояло высоко над головой и уже начали звонить полдневные колокола. Отец Ксавера куда-то исчез — несомненно, разделял роскошную трапезу с герцогом.

Ксавер и Тавис вернулись к тюремной башне и через узкие ворота вышли в маленький двор, расположенный между крепостным рвом и стеной замка. Там они скинули с себя влажную от пота одежду и нырнули в холодную воду. В следующие несколько месяцев, когда дождей будет мало, они и мечтать не смогут ни о чем подобном. Но пока вода в крепостном рве оставалась довольно чистой, особенно здесь, рядом с той частью замка, где не было стоков из жилых покоев; и мальчики предпочитали быстро искупаться тут, чем ждать, пока слуги натаскают воду для мытья из колодца.

Наплававшись вдоволь, они выбрались из крепостного рва и легли во дворе на спину, чтобы обсохнуть на солнце и легком ветерке.

— Ты помнишь свое Приобщение? — неожиданно спросил Тавис.

Ксавер, лежавший с закрытыми глазами, улыбнулся при этом воспоминании:

— Конечно. Я помирал от страха.

— Что оно показало?

— Именно то, чего я ожидал. Я увидел себя капитаном герцогского войска — на месте отца.

— А я увидел себя герцогом.

— Понятное дело. И что?..

— Герцогом, Ксавер. Не королем.

Ксавер открыл глаза, заслонился ладонью от солнца и посмотрел на молодого лорда. Тавис сидел, отрешенно глядя на воду.

— После убийства Филиба я много думал об этом. О том, что это значит.

— Почему ты ничего не сказал?

Тавис пожал плечами:

— Не знаю.

Но Ксавер уже все понял, едва только задал вопрос. Подобное открытие привело бы в ужас всякого, ибо предвещало любое из множества вероятных несчастий: преждевременную смерть, опалу, отречение отца от престола. Но для Тависа оно было совершенно убийственным. Он был Кергом, сыном Явана. Никто толком не задумывался о том, что лишь благодаря стечению необычных обстоятельств приход Тависа к власти стал почти неизбежным. Со времени смерти Филиба Тавис и его отец держались так, словно предстоявшее восшествие на престол было делом давно решенным. Другие подданные герцога, в том числе и отец Ксавера, тоже видели в этой счастливой случайности нечто само собой разумеющееся. На протяжении многих веков жители Керга славились своей гордостью — не одно только семейство Кергов, но все жители герцогства. Не беда, что династия Кергов стояла ниже домов Торалдов и Галдастенов, имевших первоочередное право на верховную власть; не беда, что почти половина из одиннадцати кергских королей умерли в течение пяти лет после вступления на престол. Это осталось в прошлом. И теперь не имело никакого значения.

Значение имело то, что Кергский замок являлся самой великолепной крепостью во всем Эйбитаре, если не считать Одунского замка в Городе Королей. Никто не владел мечом лучше кергских солдат и не был так опасен в бою. «Разбудивший медведя погибнет в его лапах», — говорили в народе, имея в виду медведя, изображенного на гербе Кергов. Даже кергское белое вино жители герцогства считали лучшим во всем королевстве.

Гордость Кергов. Неудивительно, что Тавис ни с кем не поделился своей тревогой, даже с Ксавером.

— Судьба может меняться, — сказал наконец Ксавер, стараясь хоть как-нибудь утешить друга. — Когда нам было двенадцать, Филиб был жив. Даже сам Ин не сумел бы предсказать его убийство. Пророчество Посвящения откроет тебе другое будущее. Я уверен.

Молодой лорд кивнул, не сводя синих глаз с узкой полоски воды:

— Знаю. — Мгновение спустя он посмотрел на Ксавера, неуверенно улыбаясь. — Конечно.

Тавис поднялся на ноги и начал одеваться. Ксавер последовал его примеру. Бриджи уже высохли и были теплыми от солнца и жесткими от пота; рубашки и чулки тоже, но их мальчики надевать не стали, а понесли в руках. В любом случае они собирались переодеться, перед тем как отправиться на ярмарку.

Они вернулись в замок и направились в северную часть крепости, где размещались казармы герцогских солдат. Однако, когда они проходили мимо поста у внутренних ворот, один из стражников остановил их.

— Герцог ждет вас, милорд, — сказал он Тавису. — В своих покоях.

— Передай, что я скоро буду. — Тавис повернулся и двинулся дальше.

— Прошу прощения, милорд, но, насколько я понял, он желает видеть вас сию же минуту.

Молодой лорд остановился и смерил мужчину холодным взглядом.

— Что ты сказал?

— Я сказал всего лишь, что, как я понял, герцог требует вас к себе немедленно.

Тавис подошел к стражнику:

— Ты знаешь, кто я такой?

Стражник неловко переступил с ноги на ногу.

— Конечно, милорд.

— Я Тавис Кергский. А не какой-нибудь помощник конюха, которому ты можешь приказывать, как ребенку. Я сын герцога. И однажды стану королем.

Один из стоявших у ворот стражников шепнул что-то своему товарищу, и оба мужчины фыркнули.

— Я знаю, милорд, — бесстрастно сказал первый стражник. — Я просто передал вам то, что было велено.

— В следующий раз…

— Брось, Тавис, — тихо сказал Ксавер.

Тавис резко обернулся и уже открыл рот, чтобы обругать и друга тоже. Но мгновение спустя, похоже, опомнился.

— Ты прав. — Он двинулся прочь. — Не стоит с ним связываться.

Ксавер кинул взгляд на стражника, чувствуя, как у него дергается уголок рта. Мужчину звали Олин, хотя Тавис вряд ли знал это. И он вряд ли знал, что Олин потерял жену и дочь во время последней вспышки чумы в окрестных графствах. Отец Ксавера был начальником стражи, поэтому Ксаверу это было известно. Но все-таки, подумал он, сыну герцога тоже следует знать такие вещи.

— Спасибо вам, господин, — сказал Олин.

Ксавер потряс головой и двинулся вслед за другом.

— Не стоит благодарности, — бросил он через плечо.

— Интересно, чего отцу от меня надо? — сказал Тавис, когда Ксавер снова поравнялся с ним.

— Зачем ты так? — спросил Ксавер.

Молодой лорд непонимающе уставился на него:

— Ты о чем?

— О твоем обращении со стражниками. Однажды они станут служить тебе, Тавис. И довольно скоро, если слухи о короле достоверны.

— Я знаю, Ксавер. Именно поэтому я с ними так обращаюсь. Я должен научить солдат уважать меня так же, как они уважают моего отца. Я не могу допустить, чтобы они разговаривали со мной как с несмышленым ребенком и указывали мне, куда и когда идти. Так они никогда не научатся уважать меня.

— Наверняка есть способ заслужить уважение, никого не унижая.

Тавис рассмеялся:

— Хорошо, что ты никогда не будешь королем, Колючка. Ты бы разбаловал своих солдат до такой степени, что они даже не сумели бы отразить наступление везирнийской армии.

Ксавер собрался ответить, но потом решил, что это ни к чему хорошему не приведет. Если он заденет Тависа слишком сильно, молодой лорд разозлится, а ему не хотелось омрачать первый день ярмарки ссорой с другом.

— Ну ладно, герцог хочет поговорить с тобой наедине, — вместо этого сказал Ксавер. — Пожалуй, я пойду переоденусь и отыщу тебя позже на ярмарке.

— Нет, — излишне торопливо возразил Тавис. — Пойдем со мной. Разговор с отцом в любом случае не займет много времени. Потом мы переоденемся и пойдем на ярмарку вместе.

Ксавер присутствовал при беседах герцога с сыном чаще, чем ему хотелось бы. И не испытывал ни малейшего желания оказаться втянутым в очередной такой разговор.

— У меня сложилось впечатление, что отец хочет увидеться с тобой наедине.

— Чепуха. Наверняка ничего важного.

Ксавер указал на себя: грязные штаны, голая грудь, босые ноги.

— Мне не следует являться к герцогу в подобном виде. Ты можешь позволить себе такое, но я-то не его сын.

— Он знает, что мы тренировались. Вероятно, он разговаривал с твоим отцом и знает, что мы бегали по башням.

«И знает почему». Этого Тавис мог и не говорить. Ксавер прекрасно понимал, что именно поэтому молодой лорд настаивает на его присутствии, и понимал, что Тавис не отстанет, покуда он не согласится.

Он с минуту стоял, глядя на друга. Телосложением Тавис пошел в отца: худой, мускулистый и синеглазый, как герцог. Несмотря на молодость, он уже имел повелительный вид. Когда Яван переберется в Одунский замок и Тавис станет герцогом, он отлично справится с ролью господина. Но сейчас, одетый, как крестьянский мальчишка, со спутанными, прилипшими ко лбу пшеничными волосами и глазами, одновременно озорными и испуганными, он выглядел слишком юным для своих лет.

— Ну хорошо, — наконец сказал Ксавер, вздыхая шумно, словно кузнечные мехи. Он махнул рукой в сторону герцогских покоев. — Иди первым.

Тавис ухмыльнулся:

— Вот увидишь, Колючка. Это займет буквально минуту. А потом мы пойдем в город и посмотрим, как открывается ярмарка.

Ксавер ничего не ответил: он решил не доставлять Тавису такого удовольствия. Мгновением позже молодой лорд тоже замолчал, и они медленно направились к герцогским покоям. Ксавер не знал, кто из них больше боится предстоящей встречи.

Войдя с нагретого солнцем двора в прохладную тень замка, Ксавер дрожал и чувствовал, как по телу бегают мурашки. Шлепая босыми ногами по каменному полу, они миновали освещенный факелами коридор и вскоре приблизились к темной дубовой двери герцогских покоев.

Тавис попытался улыбнуться. Потом постучал.

— Входи, — раздался голос герцога.

Молодой лорд толкнул дверь и вошел. Ксавер последовал за ним.

Яван сидел у одного из больших окон, за широким дубовым столом, заваленным пергаментными свитками. Один свиток он читал при солнечном свете, струившемся в комнату. На нем были рубашка кремового цвета и черный камзол, украшенный вышитым коричнево-золотым гербом Кергов. При свете солнца седина в волосах герцога была заметнее, но лицо его по-прежнему выглядело молодым, несмотря на темную с серебристой проседью бороду.

В стороне от Явана, тоже у одного из окон, стоял Фотир джал Сален, кергский советник-кирси. Мертвенно-бледный и беловолосый, он был в простой белой рубашке и светлых бриджах — ярко светились только его желтые глаза и золотое кольцо на левой руке.

— Добрый день, лорд Тавис. Добрый день, господин Маркуллет, — промолвил кирси, поочередно приветствуя их кивком.

— Первый советник. — Тавис легко поклонился волшебнику. — Просим прощения за наш вид. Мы только что с тренировки.

Герцог бросил на сына мрачный взгляд, но ничего не сказал и сразу же вернулся к чтению.

— Да, именно так нам и доложили, — сказал Фотир. — Наверное, нам с господином Маркуллетом лучше удалиться, чтобы вы с герцогом могли поговорить.

Ксавер собирался согласиться, но Тавис опередил его:

— Вы вправе поступить по своему усмотрению, Фотир, но Ксавер останется. У нас с ним есть планы на вторую половину дня.

Яван бросил свиток на стол и потряс головой.

— Ты ведешь себя как трус, Тавис, — сказал он. — Я надеялся воспитать из тебя настоящего мужчину.

Тавис побледнел, но выдавил из себя улыбку.

— Я не понимаю, о чем вы, отец.

Герцог посмотрел на Ксавера:

— Вы можете уйти, если хотите, Ксавер. А можете остаться. Выбор за вами, не за Тависом.

Больше всего на свете мальчик хотел убраться отсюда. Но он обещал Тавису остаться.

— Я останусь, милорд.

— Отлично. — Герцог коротко кивнул Фотиру, который поклонился в ответ и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Герцог поднялся с места, обошел стол и остановился прямо напротив сына. Он был немногим выше Тависа — на полпяди, не больше, — но в тот момент молодой лорд казался рядом с ним малым ребенком.

— Хаган говорит, ты чуть не убил человека сегодня, — сказал Яван. — Безо всякой причины.

— Хаган ошибается.

— Ты называешь его лжецом?

Тавис метнул на Ксавера короткий взгляд:

— Конечно нет, отец. Но он преувеличивает. А что касается причины… — Он пожал плечами. — Ну, это вопрос спорный.

— Ты еще сосал грудь матери, когда Хаган поступил ко мне службу. Почему я должен верить тебе, а не ему?

— Потому что дрался я, а не он. Но вам не обязательно верить мне. Просто спросите Ксавера.

Несколько мгновений герцог пристально смотрел на Ксавера, потом потряс головой:

— Я избавлю твоего друга от этого, если ты не возражаешь.

— Значит, вы предпочитаете принять на веру слова Хагана, а не мои?

— У парня на шее синяк величиной с яблоко, Тавис. Хаган говорит, он стоял на коленях, когда ты ударил его. Какую угрозу он представлял?

— В настоящей битве…

— В настоящей битве такой поступок сочли бы оправданным. Хаган так и сказал. Однако это был новичок, вооруженный деревянным мечом и уже поверженный наземь.

— Но ведь он оправится?.. — Это прозвучало как вопрос, и Тавис снова украдкой взглянул на Ксавера. Однако герцог, казалось, не услышал этих слов. — Он дрался из рук вон плохо, отец. Если вас интересует мое мнение, то новички, набранные в графствах, кажутся еще менее способными…

— Довольно! — резко сказал Яван.

Тавис, казалось, вздрогнул, увидев выражение, появившееся в глазах отца.

— Когда ты станешь герцогом, ты сможешь самолично следить за подготовкой новобранцев! Но пока они остаются моими солдатами! И ты будешь обращаться с ними уважительно! Оскорблять любого из них — все равно что надругаться над моим мечом или моим конем, а я не потерплю ничего подобного! Ты понял?

Тавис тяжело сглотнул, но выдержал яростный взгляд отца.

— Да, сэр. Я понял.

Герцог кивнул:

— Хорошо. — Он снова обошел стол и опустился в кресло. — Ярмарка только что прибыла. — В голосе Явана не осталось и следа былой суровости. — Джегор и Ория заверили меня, что установят палатку предсказателя до заката. — Он улыбнулся сыну, а потом Ксаверу. — Полагаю, вам обоим не терпится пройти свое Посвящение.

Это следовало понимать как позволение удалиться. Ксавер сразу понял. Похоже, Тавис тоже.

— Да, отец, спасибо, — сказал он. — А вы сами собираетесь выходить в город?

— Уверен, мы с твоей матерью появимся там в ближайшее время. Она сейчас занята приготовлениями к пиру. Но как только она освободится, мы проведем вечер-другой на улицах города. Ория говорит, что в этом году с ярмаркой приехали замечательные певцы.

— Это все, отец? — Тавис тоже изобразил на лице улыбку. Кое в чем они с отцом были очень похожи.

— Да. Пойдите оденьтесь поприличнее.

Они оба повернулись и пошли к двери.

— С нетерпением жду рассказа о твоем Посвящении, Тавис, — сказал герцог, когда молодой лорд уже открыл дверь.

Тавис не обернулся, но задержался на миг на пороге.

— Разумеется, сэр.

Фотир стоял в коридоре у самой двери, и его глаза в свете факелов сверкали, словно глаза филина. Тавис кивнул советнику, но прошел мимо, не произнеся ни слова.

— Да воссияет камень немеркнущей славой ваших судеб, господа! — сказал кирси.

Тавис бросил взгляд через плечо:

— Благодарю.

Через минуту они вышли во внутренний двор и направились к своим комнатам. Тавис на ходу раздраженно бормотал что-то себе под нос, уставившись в землю. Ксавер понимал, как зол, как унижен его друг, но и сам тоже не мог сдержать гнева.

— Ты действительно хотел, чтобы я солгал ради тебя, да? — спросил он, останавливаясь посреди двора.

Тавис тоже остановился, но ответил не сразу. А когда наконец заговорил, то вид у него был недоуменный.

— Что?

— Там, с герцогом. Ты пытался привлечь меня на свою сторону, хотя таким образом заведомо восстанавливал меня против отца!

Молодой лорд разом поник:

— Неужели и ты туда же!

— Извини, Тавис. Но ты не вправе так обращаться с людьми — по крайней мере со своими друзьями.

— Я не просил тебя лгать, — сказал Тавис. — Но ты же сам все видел. Противник был вооружен и еще не повержен.

Ксавер помотал головой:

— Прекрати. Речь идет не об этом парне и не о нашей тренировке — и ты сам это понимаешь.

Тавис отвел взгляд; он смотрел через плечо Ксавера, в сторону герцогских покоев.

— Тогда о чем, Ксавер? О нас с тобой? Обо мне и моем отце? О тебе и твоем отце? Больше мне ничего на ум не приходит.

— Главным образом о тебе. («Как всегда».) О том, каким герцогом ты станешь. И каким королем.

— Полагаю, это выяснится очень скоро, — сказал Тавис. — Предсказатель-кирси рассеет все твои опасения. И опасения отца.

«Так вон оно что, — подумал Ксавер. — Его Посвящение».

— Все будет хорошо, Тавис. — Он безуспешно попытался улыбнуться.

— Само собой.

Несколько мгновений они стояли молча. Ксавер пристально смотрел на молодого лорда, а Тавис не сводил взгляда с отцовских окон.

— Думаю, нам нужно переодеться.

— Да. — Тавис двинулся в направлении своих комнат. — Давай поскорее.


В палатке было жарко, несмотря на поднятые с двух сторон пологи и ровный океанский бриз, дувший над городом Кергом. Большинство ярмарочных артистов предпочитали месяцы цветения и роста. Им нравилось танцевать или жонглировать на улицах теплыми ночами, когда в воздухе кружились рои светлячков и редкие дожди приносили мгновенное облегчение утомленным жарой людям. Конечно, все они предпочитали путешествовать в теплую и ясную погоду.

Но для Гринсы и других предсказателей-кирси сезон цветения и роста означал не теплые ночи и прохладные бризы, а знойные дни, проведенные в душной палатке. Обряды Приобщения и Посвящения были делом сугубо интимным, и отказаться от палатки не представлялось возможным. Некоторые предсказатели даже считали, что подобные тяготы только усиливают таинственность и торжественность действа, хотя Гринса не относился к числу таковых. Но все они жаловались на неудобства — обычно друг другу, а иногда Ории и Джегору.

Мальчик, сидевший на простом деревянном стуле за столом напротив Гринсы, еще не заговорил. Его звали Малвин Танпол. Он жил здесь, в Керге, с матерью, которая работала в замке белошвейкой, и отцом, колесным мастером. Конечно, он явился пройти обряд Приобщения, но, как очень многие дети, войдя в палатку, оробел. В соответствии с обычаем, Гринса не мог начинать, пока мальчик не произнесет ритуальную формулу обращения к Кирсару. Не имело значения, что Малвин не увидит в Киране ничего страшного: даже если бы подобные успокоительные заверения помогали, Гринса не имел права их давать. Приобщение считалось магическим обрядом. Увидь Малвин список имен и профессий, спрятанный у Гринсы под стулом, он был бы потрясен и, вероятно, глубоко разочарован. Города и села Прибрежных Земель нуждались в рабочей силе. Если бы все мальчики и девочки осуществили свои мечты и стали королевскими гвардейцами или ярмарочными танцовщицами, кто бы тогда подковывал лошадей, вспахивал поля и чинил тележки уличных торговцев? Свою магию кирси приберегали для пророчеств Посвящения. Но в двенадцать лет ребенка было пора отдавать в обучение ремеслу, и зачастую детей требовалось направить по верному пути, на котором они в полной мере раскрыли бы свои способности и нашли свою судьбу.

— Если мы просидим так слишком долго, — мягко сказал Гринса, — наступит день твоих следующих именин, и тогда тебе будет уже поздно смотреть в Киран.

Малвин по-прежнему не поднимал глаз, но по крайней мере улыбнулся.

— Ты помнишь, что тебе нужно сказать? — От страха и волнения многие дети действительно забывали слова, которые повторяли каждый день в течение нескольких месяцев, предшествовавших ярмарке.

Но Малвин кивнул.

— Помню, — еле слышно проговорил он.

— Хорошо. Почему бы тебе не попробовать? По-моему, такому сильному, умному мальчику нечего бояться.

Малвин опять улыбнулся, кинул быстрый взгляд на Гринсу и снова уставился на свои руки. Он судорожно сглотнул. И наконец начал все таким же тихим голосом:

— В этот год, год моего Приобщения, я прошу тебя, Кирсар, возложить руки на камень. Пусть моя будущая жизнь явится моему взору. Пусть мне откроются все тайны в свете Кирана. Покажи мне мою судьбу.

Следовало сказать «пусть мне откроются тайны грядущего», но Гринса не собирался заставлять мальчика повторять все еще раз.

— Очень хорошо, Малвин, — сказал он. — Теперь смотри в камень.

Мальчик подался вперед и широко раскрытыми глазами уставился на Киран. Камень светился своим обычным светом, и теперь Гринса слил свою магическую силу с чудодейственной силой Кирана.

Магический дар кирси был вещью обоюдоострой, как уулранский клинок. Каждое магическое действо — будь то язычок пламени или образ, вызванные из глубины кристалла, — отнимало у волшебника частицу жизни. Пророчество являлось самым простым видом магии; необходимые для него усилия не шли ни в какое сравнение с усилиями, необходимыми для того, чтобы вызвать туман и ветер или расколоть меч. Но в отличие от других кирси, которые пользовались своей магической силой лишь изредка, предсказатель возлагал руки на камень десятки раз ежедневно. «Заниматься предсказанием будущего, — говорили странствовавшие с ярмаркой кирси, — все равно что медленно умирать от потери крови, истекающей из тысячи крохотных ранок». Вероятно, так оно и было. Соплеменники Гринсы и без того жили гораздо меньше, чем инди, а ярмарочные предсказатели умирали раньше других.

И все же Гринса любил предсказывать будущее. Да и какой кирси не любил? Его соплеменники от природы обладали магической силой. Тот самый дар, за который они платили годами жизни, позволял беловолосым делать вещи, о которых инди могли только мечтать. Если арфа отнимает годы жизни у музыканта, разве он откажется играть на ней? Разве опасность смерти остановит воина, идущего в бой? Гринсе казалось, что кирси ничем не отличаются от других людей. Магия была ремеслом беловолосых. Каждый раз, когда Гринса чувствовал, как пробегают по телу токи магической силы — прохладные и стремительные, словно талые воды, стекающие с гор в Сирисскую степь в самом начале посевного сезона, — он снова и снова сознавал, сколь острое наслаждение доставляет даже самое простое магическое действо.

Теперь, призвав на помощь свою магическую силу, он вызвал из глубины Кирана образ высокого мускулистого мужчины с покрытым испариной лбом. У него были прямые каштановые волосы и серые глаза, как у Малвина; и он изготавливал обод большого тележного колеса. Мужчина работал быстро и сноровисто — как человек, занимающийся этим делом всю жизнь. Он запросто мог быть искусным фехтовальщиком или опытным наездником, скачущим на своем коне, — такая сила и непринужденность чувствовались в каждом его движении.

Гринса давно понял, что детям недостаточно только показать будущее, но даже самое нехитрое ремесло надо представить делом героическим. Пусть Малвин видел себя простым колесным мастером, а не солдатом, — он также видел себя взрослым мужчиной, мускулистым, красивым и искусным в своем ремесле. Этот образ запечатлеется в сердце мальчика и, возможно, позволит легче перенести разочарование, которое он испытает, узнав, что никогда не станет королевским гвардейцем. Будет ли Малвин действительно похож на человека в магическом кристалле? Неизвестно. Но Гринса верил, что до конца жизни мальчик будет видеть себя именно таким. Разве это плохо?

Предсказатель задержал образ в камне еще на несколько мгновений, с улыбкой глядя на зачарованное лицо мальчика. Потом он позволил изображению медленно померкнуть. Пока оно тускнело, таяло в мягком сером свете Кирана, словно отплывающий корабль в утреннем тумане, Малвин не сводил взгляда с кристалла. И только когда видение исчезло окончательно, он моргнул и поднял глаза на Гринсу.

— Это вправду был я? — спросил он, задыхаясь от волнения.

Кирси улыбнулся:

— А ты как думаешь?

— Понятное дело, я. — Мальчик вскочил с места, едва не опрокинув стул. — Мне нужно срочно рассказать все маме и папе.

— Конечно. До свидания, Малвин. Да хранят тебя боги!

— Спасибо, сэр, — сказал он, резко разворачиваясь и устремляясь к выходу. — И вам того же! — крикнул он через плечо.

Коротко улыбнувшись, Гринса откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Уже девятое по счету Приобщение сегодня, и он провел также два Посвящения. Это забрало много магической силы — много даже для него. У него онемели ноги и спина, и он чувствовал тупую боль в висках.

— Милосердная Морна, ну и жара здесь! — раздался голос перед ним.

Гринса открыл глаза и увидел входившую в палатку Кресенну, тоже предсказательницу.

— Я и не заметил, — сказал он.

— Лжец.

Он ухмыльнулся. Кресенна была моложе его и совсем недавно странствовала с ярмаркой. Она была чрезвычайно привлекательна: длинные белые волосы, светлые, как огонь свечи, глаза и мягкая улыбка.

— Ты выглядишь усталым, — заметила она. — Хочешь, я подменю тебя на время?

— Много там еще народу?

Она бросила взгляд через плечо, словно могла отсюда видеть очередь:

— Человек пятьдесят. Большинство пришло за Приобщением.

Само собой. Дети помладше всегда шли в первых рядах. Старшие старательно изображали безразличие и обычно являлись к предсказателю на второй-третий день ярмарки. Но насколько Гринса понимал, они нервничали не меньше двенадцатилетних, когда входили в палатку.

— С другой стороны, — добавила Кресенна, — прибыл сын герцога со своим вассалом. Похоже, они оба достигли возраста Посвящения.

Тавис и Ксавер. Он ждал их. Гринса постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

— Пожалуй, я возьму этих двоих и еще несколько детей помладше, — беззаботно сказал он. — Когда я закончу с ними, можно будет и отдохнуть.

— Ты уверен? — спросила Кресенна. — Судя по твоему виду, тебе следует отдохнуть прямо сейчас.

Он улыбнулся. Боль в висках прошла при упоминании о сыне герцога.

— На самом деле я чувствую себя прекрасно. Дай мне передохнуть пару минут. А потом пригласи сюда лорда Тависа.

— Как скажешь.

Она повернулась и вышла из палатки, оставив Гринсу наедине с жарой и мягким светом Кирана.

ГЛАВА 5

Тавис чувствовал на себе пристальные взгляды и знал, что за ними скрывается. Они завидовали ему; у некоторых зависть могла даже перерасти в негодование. Он понимал их, действительно понимал. Что они могли поделать с собой? Вот они стояли здесь в длинной очереди, чтобы заглянуть в свое безрадостное будущее или узнать, каким низким ремеслом им предстоит овладеть в последующие шесть лет жизни. Между тем Тавису собственное будущее виделось ясно и отчетливо, как красная луна, взошедшая на темно-синем небе Морны.

Он станет королем, а перед тем — герцогом. Он выгодно женится, и жена будет рожать детей, пока не подарит ему наследника, который взойдет на престол после него и продолжит правление дома Кергов. Он единственный из всех собравшихся у палатки предсказателя на рыночной площади города Керга мог не бояться Кирана. Его судьба была определена уже давно.

Даже Ксавер не мог сказать про себя такого. Несомненно, друг тоже будет доволен предсказанием. Он происходил из знатного рода, хотя не имел права на родовое поместье. Отец Ксавера был вторым сыном тана, что равносильно положению человека, занимающего на турнирах предпоследнее место в строю. Все знали, что старший брат Хагана — никчемный человечишка, уступающий Хагану и в уме, и в искусстве владения мечом. Но по праву старшинства он стал таном. Если бы отец Тависа не привез Хагана в Керг и не назначил на должность капитана и начальника стражи, Хаган остался бы никому не известным графом в предместьях Керга и обрек бы на эту участь и своего сына. Блестящее будущее Тависа должно было благоприятно отразиться на судьбе друга. Если Ксавер собирался и впредь оставаться рядом с Тависом, пророчество Посвящения не могло открыть ему ничего такого, что послужило бы поводом для расстройства. И все же Ксавер не мог быть так уверен в своем будущем, как он. Никто не мог.

Тавис повторял себе это снова и снова. «Во время Приобщения я увидел себя герцогом. Не королем».

Такая мелочь. Пустяк. И все же Тавис видел в этом угрозу всей своей будущей жизни. «Почему не королем? Что бы это могло значить?»

— Нам следует встать в очередь, как все, — спокойно сказал Ксавер. — Они ждут здесь с самого утра.

Тавис отмел предложение взмахом руки, словно отгоняя назойливую муху:

— Не болтай глупости. Сыну герцога и его вассалу не пристало стоять в очереди с детьми простолюдинов. Они и сами это прекрасно понимают.

— Я в этом не уверен. Разве ты не видишь, как они на нас смотрят?

Тавис обернулся и изумленно уставился на него, словно потрясенный непроходимой глупостью друга.

— Ты думаешь, это из-за того?..

Он еще не договорил, когда из палатки вышла женщина-кирси.

— Лорд Тавис? — сказала она. — Предсказатель ждет вас.

Тавис кивнул и снова посмотрел на Ксавера.

— Да будет камень милостив к тебе, — сказал друг.

Тавис принужденно улыбнулся и последовал за женщиной.

Сначала он увидел камень, который светился на столе посреди палатки, словно сама Панья возложила на него свои сияющие руки. Большой, размером с булыжник, и зазубренный, как обломок скалы. Только одна сторона, сейчас обращенная к нему, была огранена и отшлифована таким образом, что взору открывался доступ в глубину кристалла. Именно таким камень и запечатлелся в памяти Тависа в день Приобщения, когда он увидел себя герцогом Кергским. «Но не королем».

За столом сидел мужчина-кирси, устремив на него внимательный взгляд. У него были желтые глаза средней яркости — не такие светлые, как у стоявшей рядом с Тависом женщины, но и не такие ослепительно яркие, как у Фотира. Его длинные белые волосы свободно ниспадали на плечи, но если обычно с распущенными волосами кирси казались еще более слабыми и хрупкими, то этот мужчина, наоборот, имел вид внушительный, — словно присущая ему магическая сила подкреплялась физической силой, которой недоставало большинству кирси.

— Это лорд Тавис Кергский, — сказала женщина. — Он явился за пророчеством Посвящения.

Мужчина оценивающе рассматривал Тависа, сохраняя бесстрастное выражение лица. Мгновение спустя он кивнул женщине:

— Спасибо, Кресенна.

Она улыбнулась, искоса взглянув на Тависа, и вышла. Мужчина встал и указал тонкой рукой на стул напротив:

— Не желаете ли присесть, милорд?

— Спасибо. — Тавис опустился на стул. У него задрожали руки, и он постарался спрятать их от кирси.

— Меня зовут Гринса джал Арриет, — сказал предсказатель, тоже садясь. — Скоро мы приступим к вашему Посвящению. Но сначала я должен задать вам несколько вопросов.

— В прошлый раз мне не задавали никаких вопросов.

Мужчина улыбнулся:

— Вы уже проходили Посвящение прежде?

— Да нет же, глупец! — раздраженно сказал Тавис. — В прошлый раз, когда мне предсказывали будущее. Я имею в виду Приобщение.

— Посвящение и Приобщение — две разные вещи. Боюсь, предыдущее таинство являлось лишь бледным подобием предстоящего вам сейчас.

— Я никогда не слышал, чтобы кирси вообще задавали вопросы перед прорицанием.

Несколько мгновений мужчина всматривался в него.

— У каждого из нас свой подход к предсказанию будущего, милорд. Если желаете, я найду вам другого предсказателя для вашего Посвящения. Вы можете подождать.

Тавис недовольно скривил губы:

— Нет. — Он крепко сжал руки. — Я не хочу ждать. Давайте приступим к делу.

— Конечно, милорд. — Но вместо того чтобы задавать вопросы, кирси просто пристально смотрел на него.

Наконец Тавис почувствовал, что он сейчас закричит, если мужчина не спросит о чем-нибудь.

— Ну? — раздраженно сказал он.

— Вы нервничаете, милорд. — Это прозвучало как утверждение, но Тавису показалось, что предсказатель встревожен.

— С какой стати? — осведомился молодой лорд, бросая быстрый взгляд на светящийся камень.

— Трудно сказать. Я хотел спросить вас о том же.

— Мне нечего бояться. Я сын герцога. И однажды стану королем.

— Тогда почему вы так нервничаете?

«Я не знаю, — хотел ответить Тавис. — Я не увидел себя королем четыре года назад. Может ли пророчество Приобщения оказаться неверным?» Но вместо этого он снова отвел глаза в сторону.

— Я не говорил, что я нервничаю.

— Сегодня в замке произошел неприятный случай, — сказал кирси. — Вы напали на человека. Почему?

Тавис изумленно уставился на него:

— Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?

— Почему вы так поступили?

Тавис вскочил с места, едва не опрокинув стол с лежавшим на нем Кираном.

— Отвечай! Откуда ты знаешь об этом?

— Слухами свет полнится. — Лицо кирси хранило невозмутимое выражение, приводившее Тависа в бешенство. — У людей длинные языки.

— Кто?

— Пожалуйста, сядьте, милорд.

— Кто тебе сказал, говори!

— Нет.

— Я прикажу тебя арестовать! — Тавис резко развернулся и направился к выходу из палатки. — Я сейчас же позову стражников!

— Если вы сейчас выйдете отсюда, — ровным голосом сказал мужчина, — обратно вас уже не впустят. Вы никогда не заглянете в свое будущее.

Тавис остановился на полпути.

— Пожалуйста, милорд, сядьте, — повторил предсказатель.

Молодой лорд снова повернулся. У него громко билось сердце и опять дрожали руки — правда, теперь от ярости, а не от страха.

— Вам показалось, что тот человек угрожал вам?

Что-то в голосе кирси привлекло внимание Тависа. Он говорил тоном отнюдь не обвинительным. Напротив, он, казалось, хотел найти оправдание поступку Тависа.

— Повтори, как тебя зовут? — спокойно спросил сын герцога.

— Гринса, милорд.

Тавис неуверенно шагнул вперед.

— Вы думали, что он причинит вам вред? Поэтому вы ударили его?

— Нет, — признался Тавис, медленно возвращаясь на свое место и садясь на стул. — Я сам толком не понимаю, почему так поступил. Мы тренировались, я действовал инстинктивно. Я вообще ни о чем не думал. Просто нанес удар.

Гринса кивнул:

— Понимаю. Как по-вашему, вы поступили неправильно?

Тавис прищурился, спрашивая себя, не обманулся ли он минуту назад.

— Какое отношение это имеет к моему Посвящению?

Мужчина ответил не сразу.

— Предсказатель должен составить некоторое представление о людях, желающих узнать свою судьбу.

— Я Тавис, сын Явана, герцог Кергский. Что еще тебе нужно знать?

Гринса загадочно улыбнулся:

— Возможно, вы правы. У вас есть какие-нибудь вопросы к камню, милорд? Вы хотите узнать что-нибудь?

Тавис уже собирался высказаться относительно своего Приобщения и насчет Кирана, не сумевшего показать самую важную часть его будущего. Но вместо этого помотал головой и глубоко вздохнул, стараясь успокоиться.

— Слова, милорд, — почти ласково сказал Гринса. — Когда вы будете готовы.

Он открыл рот, чтобы обратиться с ритуальной просьбой к Кирсару и камню, но вырвавшиеся у него слова удивили даже его самого:

— А пророчества Приобщений всегда верны?

Он сразу пожалел, что задал этот вопрос.

— Приобщения и Посвящения позволяют нам заглянуть в будущее, — сказал Гринса, тщательно подбирая слова. — Но и только. Верны ли пророчества? Да. Показывают ли они все, что нам суждено в жизни? — Кирси улыбнулся и покачал головой. — Конечно нет.

Только сейчас Тавис осознал, насколько он боялся услышать другой ответ. Он через силу улыбнулся.

— Когда вы будете готовы, милорд, — повторил кирси.

— В этот год, год моего Посвящения, — начал Тавис, — я прошу тебя, Кирсар, возложить руки на камень. Пусть моя будущая жизнь явится моему взору. Пусть мне откроются тайны грядущего в свете Кирана. Покажи мне мою судьбу.

Мягкое свечение камня стало ярче, интенсивнее. Тавис подался вперед и уставился в кристалл; кровь стремительно побежала по его жилам, словно бурные воды Хенеи в пору разлива. В глубине камня медленно проступило изображение. И тогда Тавису показалось, что весь мир перевернулся с ног на голову, как если бы сама Элинеда разъяла его на части и снова сложила, превратив в некую нелепую пародию.

Он надеялся увидеть картины славного будущего: себя, восседающего на престоле в Одунском замке, ведущего эйбитарскую армию к победе над войсками Анейры или даже Брэдона. Он ожидал увидеть себя женатым на женщине необыкновенной красоты и силы. Он должен был стать королем и постоянно мечтал увидеть себя таковым.

Да, Тавис боялся увидеть еще что-нибудь: свою гибель от рук наемных убийц либо грабителей или, что еще хуже, мучительную смерть от чумы.

Но какие бы радужные надежды он ни питал и какими бы темными страхами ни терзался, видение, представшее его взору в мерцающих недрах Кирана, оказалось совершенно неожиданным.

Он находился в неведомой темнице, прикованный к стене ручными и ножными кандалами. В грязной изорванной одежде, со спутанными волосами; его лицо покрыто синяками, на потрескавшихся губах запеклась кровь. Но, даже несмотря на это обезображенное почти до неузнаваемости лицо, Тавис сумел понять, что видит себя совсем молодым человеком, немногим старше, чем сейчас. Это была картина недалекого будущего. Какие бы события ни ввергли его в такое положение, они должны произойти скоро. Он судорожно сглотнул, испугавшись, что его сейчас вырвет. Он почти наяву чувствовал зловоние тюрьмы.

Но Тавис не мог оторвать глаз от камня. Картина будущих страданий удерживала взгляд так же прочно, как почерневшие железные цепи приковывали узника к стене темницы. Взят ли он в плен в бою во время какой-то предстоящей войны? Или враги дома Кергов похитили его, пытаясь завладеть престолом?

Но пока он задавал себе эти вопросы, Тавис в камне, несчастный пленник, повернул голову и посмотрел прямо в глаза Тавису, находившемуся в палатке предсказателей. И второй Тавис — мальчик, заглядывавший в свое будущее, которое оказалось страшнее самых худших его опасений, — невольно вскрикнул, увидев выражение этих темноголубых глаз. Причины, по которым он оказался в темнице, не имели никакого отношения к его героическому поведению на поле боя или проискам врагов дома Кергов. Явленный в магическом кристалле человек явно ощущал себя виновным.

Через несколько мгновений Киран, словно смилостивившись, потускнел, и изображение в нем постепенно исчезло, как исчезает осажденный замок за пеленой дыма. Тавис закрыл глаза и сгорбился, не в силах даже вытереть слезы со щек.

— Как такое возможно? — прошептал он.

— Киран редко дает объяснения, — мягко сказал Гринса. — Как я уже говорил, он просто позволяет заглянуть в будущее.

— Но это… — Тавис неопределенно махнул рукой в сторону камня и тяжело сглотнул, подавляя очередной приступ дурноты. — Это явно ошибка. — Он поднял глаза и устремил пронзительный взгляд на кирси. — Или обман.

— Уверяю вас, милорд, — сказал Гриса, — это не обман. И, к великому своему сожалению, я должен сказать, что Киран редко ошибается.

Тавис хотел наброситься на мужчину с проклятиями, обвинить во лжи и позаботиться о том, чтобы беловолосая голова предсказателя оказалась насаженной на пику еще до заката. Но у него хватило ума сдержаться. Образ человека в камне выглядел слишком реальным; выражение, которое он увидел в собственных глазах, не обманывало. Отрицать ужасную правду не имело смысла.

— Что мне теперь делать? — Голос молодого лорда снова упал до шепота.

— Жить своей жизнью, милорд.

— Но как? Вы же видели, что меня ждет. Как я могу продолжать спокойно жить своей жизнью, когда знаю, чем все закончится?

Гринса спокойно смотрел на него.

— Это испытание Посвящения. Вы можете не верить мне сейчас, но это не самое тяжелое испытание в жизни. Посвящение требует, чтобы человек продолжал жить со знанием, которое ему открылось.

— Ты прав. — Тавис не старался скрыть своей злобы. — Я тебе не верю.

— В свое время поверите, милорд.

Тавис встал.

— Не думаю. Теперь уж точно не поверю. Если Посвящение требует, чтобы я смирился с перспективой гнить в тюрьме до конца своих дней, тогда я предпочел бы, чтобы Байан забрал меня прямо сейчас.

Лицо Гринсы утратило невозмутимое выражение, приводившее Тависа в бешенство, и на нем отразились негодование и страх.

— Милорд… — сказал кирси, поднимаясь с места.

Но Тавис яростно потряс головой:

— Оставь меня в покое! — Он повернулся и стремительно вышел из палатки, едва не столкнувшись с Ксавером у входа.

— Тавис! — воскликнул друг. — Ну как?.. — Он умолк, увидев лицо Тависа. — Что случилось?

Несколько мгновений Тавис пристально смотрел на него, а потом пошел прочь быстрым шагом. Он слышал, как Ксавер зовет его, но не остановился. В храме звонили предзакатные колокола. До наступления темноты оставалось лишь несколько часов. Он подумал, не оседлать ли коня. Но для этого требовалось вернуться в замок, где стражникам, несомненно, уже было отдано распоряжение вновь отправить его в герцогские покои.

«С нетерпением жду рассказа о твоем Посвящении», — сказал Яван; и, хотя их отношения не отличались теплотой, отец возлагал на него надежды. Тавис знал, что герцог говорил правду. Он с нетерпением ждал рассказа сына.

Слезы вновь потекли у Тависа по щекам.

— Как я скажу ему? — прошептал он. — Как я скажу матери?


— Принимая все во внимание, это весьма приятное послание, — сказал Яван, улыбаясь едва заметной улыбкой, хорошо знакомой Шоне. — Мне трудно поверить, что Андреас написал его сам.

Шона рассмеялась; Хаган и остальные гости тоже.

— Итак, они согласны на брак? — спросила она, когда смех стих.

Герцог кивнул:

— Похоже. На известных условиях, конечно. Они хотят подождать еще несколько лет — «пока будущее наших домов не определится окончательно», как выражается Андреас.

— Что это значит? — спросил Хаган.

— Это значит, — сказала Шона, не дав Явану раскрыть рот, — что они хотят окончательно убедиться, что Тавис станет королем, прежде чем связывать себя обязательствами. — Все снова рассмеялись. Шона взглянула на мужа. — И уверяю вас, милорд, это была идея Иоанны, а не герцога. Она чрезвычайно практичная женщина.

Яван улыбнулся и обвел взглядом гостей, сидевших за столом.

— Эта женщина знает, что говорит.

Она чуть наклонила голову:

— Милорд слишком добр.

Шона отпила глоток вина из кубка. Несмотря на шутливую пикировку с мужем, она пребывала в приподнятом настроении. Леди Бриенна Кентигернская была прекрасной партией для ее сына, которой останутся довольны и Тавис, и герцог. Девушка принадлежала к одному из главных домов Эйбитара и единственная подходила Тавису по возрасту. Сейчас, когда Яван собирался вступить на престол в течение года, упрочение связей между Кергами и Кентигернами представлялось делом в высшей степени своевременным.

Два года назад такой союз казался невозможным. Ходили слухи, что Андреас хотел выдать свою дочь за Филиба Торалдского; а Явану, похоже, оставалось найти сыну жену в одном из второстепенных домов. Уже тогда он получил предложения от герцогов Ирдли, Лабруина и Реннаха. Но с безвременной смертью Филиба и ввиду предстоявшего восшествия Кергов на престол Тавис неожиданно стал одним из самым завидных женихов Эйбитара.

Почти сразу герцог Кентигернский прислал в Кергский замок письмо, в котором сообщал, что заинтересован в браке своей дочери с Тависом. Разумеется, Яван был доволен.

Шона понимала мужа. Как женщина, гордившаяся своим умением разбираться в политике лучше других эйбитарских герцогинь, она признавала, что Явану необходимо укреплять отношения с Андреасом и менее знатными семьями Кентигерна. Но она была также матерью и сейчас радовалась не только за мужа, но и за Тависа. Она уже много лет не видела Бриенну, но, по общему мнению, молодая леди Кентигернская была необычайно привлекательной и разумной девушкой, которая унаследовала красоту матери и ум отца. «К счастью для девушки, — подумала Шона, внутренне усмехаясь. — Дочери лучше не походить внешностью на отца, если отец имеет наружность Андреаса».

Бриенна станет хорошей женой и, самое главное, прекрасной королевой в свой срок. Возможно также, что перспектива женитьбы, пусть и отдаленная, заставит Тависа взяться за ум и серьезнее относиться к своим обязанностям и занятиям.

— Мне бы хотелось поделиться новостями с сыном, — сказал Яван, словно прочитав ее мысли. — Кто-нибудь его видел?

Тавис должен был появиться в герцогском зале к началу обеда, когда за стенами замка прозвонили предзакатные колокола. С тех пор прошло довольно много времени, и Шона, обычно не склонная беспокоиться по пустякам, почувствовала тревогу.

— Я видел Тависа сразу после Посвящения, — сказал Ксавер Маркуллет, сидевший в дальнем конце стола.

То обстоятельство, что он находился здесь, а Тавис — нет, лишь усилило беспокойство Шоны.

— Он казался расстроенным, когда вышел из палатки предсказателя, — продолжал молодой Маркуллет.

Герцог пристально посмотрел на него:

— В чем это выражалось?

— Он не остановился поговорить со мной, даже на минуту. Я окликнул его, но он просто ушел.

Шона и Яван переглянулись. Неблагоприятное пророчество? Не может быть. Однако герцогине показалось, будто холодные пальцы сжали сердце — словно сам Байан протянул к ней руку из Подземного Царства.

— Люди реагируют на Посвящение по-разному, — сказал Джегор джал Сенна, сидевший между Ксавером и графом Бринтешским. — И испытывают разочарование по самым разным поводам. Может статься, Тавис положил глаз на какую-нибудь девушку, а из пророчества Посвящения узнал, что женится на Бриенне. А возможно, он представлял себя более высоким или сильным, чем человек, которого показал камень. Скорее всего приступ уныния не затянется надолго.

Шона благосклонно улыбнулась мужчине-кирси. Джегора с женой посадили за стол как можно дальше от Явана, как сажали каждый год и как посадят через несколько дней, когда Шона с Яваном будут устраивать пир по случаю ярмарки. При всех своих достоинствах Яван имел и недостатки, главным из которых была предубежденность. Предубежденность против всех жителей других королевств Прибрежных Земель, против всех представителей других домов и в первую очередь против кирси. Он терпел беловолосых и даже проникся приязнью и уважением к Фотиру за многие годы знакомства. Но он по-прежнему решительно не признавал браков между кирси и инди. Шона же нежно любила Джегора и Орию и несколькими годами раньше наконец уговорила Явана пригласить их на пир и прочие празднества, устраивавшиеся в замке во время ярмарки. Но это было все, что она сумела сделать.

— Причина его разочарования не имеет значения, — резко сказал Яван. — Он должен был явиться в замок уже давно.

Но Шона наблюдала за Ксавером. Она знала своего сына лучше, чем кто-либо, а на Ксавера, похоже, заверения Джегора не произвели впечатления. А что, если пророчество действительно оказалось неблагоприятным? Что, если Тавис увидел смерть Явана или свою собственную? Она содрогнулась. Сначала происшествие в Галдастене, потом смерть Филиба, а теперь, возможно, и это. Казалось, Байан разгневался на них и обрек Эйбитар на несчастья.

Не то чтобы Шона действительно верила в подобные вещи. Она уже давно отдавала предпочтение монастырям перед храмами. Она поклонялась Ину, которому поклонялись также муж и сын, хотя Яван по-прежнему заходил в храм, расположенный на другом конце города. Он утверждал, что обязан делать это, что герцог должен знать жизнь и веру всех своих подданных, живут ли они при дворе или в деревне. Шона подозревала, что дело не только в этом. Но когда она потеряла второго ребенка всего за месяц до родов, Яван отпустил ее в монастырь. И там, в тишине своей кельи, наедине с собственным горем, она проклинала имя Байана. Вера вообще дело непростое, а древние верования продолжали жить — даже в сознании и сердце Шоны.

— Вам нехорошо, миледи?

Шона вздрогнула и посмотрела на Фотира, задавшего этот вопрос.

— Прошу прощения, миледи, но вы бледны. — Он улыбнулся. — Если мне позволительно судить о таких вещах.

Она улыбнулась в ответ, хотя у нее холодело в животе и мучительно ныло под ложечкой.

— Я… волнуюсь, — призналась она. — Из-за Тависа.

Он кивнул:

— Герцог тоже.

Кроме нее, лишь немногие так хорошо понимали истинные причины дурного настроения Явана. Мужу очень повезло с советником.

— По-вашему, у нас есть основания?

Казалось, кирси задумался.

— Возможно, — наконец сказал он. — Я бы так не подумал, если бы не слова молодого господина Маркуллета.

Шона уже собиралась ответить, когда ближняя дверь распахнулась и в зал неверной поступью вошел Тавис. При виде сына герцогиня испытала облегчение, но оно оказалось недолгим. У него были растрепанные волосы, налитые кровью глаза и опухшее, словно спросонья, лицо. Он был в простой рубашке и бриджах — не в таком одеянии сыну герцога следовало появляться перед гостями замка, приглашенными на обед. В руке он держал открытую бутылку вина.

Прислонившись к двери, Тавис поднес бутылку к губам и сделал длинный глоток. Потом, пошатнувшись, шагнул вперед и отвесил поклон отцу, едва не упав при этом.

— Прошу прощения, сэр. — У него сильно заплетался язык. — Похоже, я малость запоздал.

— Просто сядь на свое место, Тавис, — жестко сказал герцог.

— Конечно, отец.

Тавис прошел к столу, улыбаясь гостям. К счастью, обед носил сравнительно неофициальный характер. Все присутствовавшие на нем симпатизировали дому Кергов и могли отнестись к происходившему с пониманием. Будь это пир по случаю ярмарки… Шона на миг закрыла глаза, не желая даже думать об этом.

— Привет, мама, — бросил Тавис, проходя мимо нее. От него разило вином. Она ничего не ответила.

Тавис сел справа от герцога и принялся накладывать себе еду. Никто не произнес ни слова, но большинство гостей тактично смотрели не на него, а в свои тарелки.

Несколько раз набив рот, прожевав и проглотив пищу, Тавис наконец поднял глаза и обвел взглядом зал.

— Почему все молчат?

— Ты ешь, Тавис, ешь, — сказал герцог. — Не разговаривай.

Он потряс головой:

— Нет. Почему вы все молчите? Из-за меня? Из-за моего опоздания? — Он расплылся в улыбке и поднял бутылку. — Неужели из-за этого?

Яван выхватил у него бутылку:

— Довольно! Ешь и помалкивай!

— В чем дело, отец? Или я тебя позорю? Или я пятнаю славное имя Кергов?

Герцог уже открыл рот, чтобы ответить, но потом, видимо, передумал. Он улыбнулся, хотя Шона видела, что улыбка далась ему с трудом.

— Мы с твоей матерью как раз рассказывали гостям о письме, которое я получил сегодня от герцога Кентигернского. Мы с ним договорились о брачном союзе между тобой и его дочерью, леди Бриенной.

— Бриенна, — повторил Тавис с набитым ртом. — Я видел ее несколько лет назад, да?

Лицо Явана просветлело.

— Да, верно. Тогда тебе было десять, кажется.

— Такая жирная девчонка с голосом, скрипучим, точно ржавые ворота.

Герцог на миг прикрыл глаза, но быстро овладел собой и улыбнулся все той же натянутой улыбкой.

— Мы отправимся в Кентигерн сразу после Черной Ночи, чтобы отпраздновать помолвку. Полагаю, герцог устроит пышное празднество. Турниры, пиры, музыканты. Это будет вторая ярмарка.

— Похоже на бессмысленную трату времени, если вас интересует мое мнение, — промычал Тавис, снова набивая рот мясом.

— Что с тобой? — услышала Шона свой голос. — Это все из-за Посвящения?

Тавис закрыл глаза и невесело рассмеялся.

— Ах, мое Посвящение! Давай, мама. Спроси меня о моем Посвящении. Попроси подробно рассказать, что я увидел в камне.

Джегор осторожно кашлянул:

— Я минуту назад говорил вашим родителям, милорд, что Посвящение часто разочаровывает поначалу, но со временем…

Кирси осекся, когда Тавис снова засмеялся — сначала тихо, но потом все громче и громче, пока взрывы истерического хохота не запрыгали эхом под потолком зала.

— Прошу прощения, — наконец сказал молодой лорд, тряся головой и тяжело переводя дыхание. — Я не хотел вас обидеть. Честное слово. Просто вы сами не понимаете, что говорите.

— Тавис! — вмешался Яван. — Довольно!

— Пожалуйста, — продолжал мальчик, словно не слыша герцога, — давайте поговорим о моем Посвящении.

Фотир встал и подошел к Тавису.

— Может, нам лучше уйти, милорд? — Он осторожно положил руку ему на плечо.

Тавис отшатнулся:

— Не прикасайся ко мне, ублюдок! На сегодня с меня хватит общения с твоими паршивыми соплеменниками! — Он обвел взглядом присутствующих. — Вы хотите узнать о моем Посвящении?

Никто не ответил.

— Да или нет?

— Только если ты сам хочешь рассказать нам, Тавис. — Голос Ксавера прозвучал мягко, словно шелест утреннего ветерка в листве.

Тавис смотрел на друга, как показалось Шоне, целую вечность. Наконец он опустил глаза, помотал головой и прошептал:

— Не хочу.

Потом он резко встал и, яростно уставившись на Фотира, сжал кулаки. Первый советник отступил на шаг и выставил вперед ладони. Не спуская взгляда с кирси, Тавис взял бутыль, но, вместо того чтобы отпить очередной глоток вина, просто отшвырнул ее в сторону. Бутыль разбилась вдребезги, и вино растеклось по полу темно-красной лужей. Не сказав больше ни слова, молодой лорд стремительно вышел из зала.

Слуги бросились подтирать пол и подбирать острые глиняные черепки; какое-то время тишину в огромном зале нарушали только звуки их возни.

— Прошу прощения, друзья, — наконец произнес Яван безучастным голосом. — Мой сын… не в себе сегодня.

Гости пробормотали в ответ какие-то вежливые слова, понимающе покивали головами, и, когда слуги подали на стол новые блюда, разговор постепенно возобновился. Все вновь принялись за еду.

Все, кроме Шоны, которая сидела, уставившись на свои руки и стараясь сдержать слезы. Вскоре она почувствовала на себе чей-то взгляд и, подняв глаза, увидела, что молодой Маркуллет пристально смотрит на нее с выжидательным выражением на юном лице.

Если Тавис и станет кого-нибудь слушать, то только Ксавера. Она вздохнула и коротко кивнула.

Мгновение спустя мальчик вышел из-за стола и стремительно направился к двери, за которой скрылся Тавис.


Ксавер знал, где искать друга. У Тависа было несколько излюбленных мест, куда он уходил во время приступов хандры, когда хотел оказаться подальше от замка и от своих родителей. Одним из них была запруженная народом рыночная площадь, где ярмарочные певцы, танцоры, акробаты и фокусники развлекали сегодня жителей Керга. Но там находилась палатка предсказателя, а нынче вечером, насколько понимал Ксавер, сын герцога постарается держаться от нее подальше. Вторым таким местом являлся дворик у крепостного рва, куда они заходили этим утром после пробежки по башням. Ксавер не думал, что друг вернется туда так скоро.

Следовательно, оставалось третье место: высокая крепостная стена в северной части замка, между монастырской и океанской башнями. Со стены открывался вид на скалистый берег пролива Вантре. В обеих башнях несли дозор часовые — обычно днем и ночью двое стражников ходили взад-вперед по стене, но, когда туда поднимались Тавис и Ксавер, они всегда оставляли мальчиков одних. Еще никто ни разу не нападал на Кергский замок со стороны пролива, взобравшись по прибрежным скалам. Высокие и отвесные, они служили цитадели надежной защитой.

Поднявшись на океанскую башню, Ксавер столкнулся с двумя стражниками, которые казались высокими и могучими в свете факелов. Он знал обоих в лицо, но не по именам; им же, разумеется, было известно, кто он.

— Вы ищете сына герцога, господин? — спросил один из них.

— Да. Он здесь?

— На стене, как обычно.

— У него прескверное настроение, господин, — добавил второй мужчина. — Таким я его еще не видел. Он едва не набросился на нас с кинжалом, хотя мы всего-навсего пожелали ему доброго вечера.

Ксавер глубоко вздохнул. «Что же Тавис увидел в Киране?»

— Спасибо за предупреждение.

Он вышел на стену и поискал взглядом друга. Сначала он не увидел ничего, кроме залитого розовым светом лун коричнево-золотого знамени Керга, которое развевалось над монастырской башней, хлопая на соленом ветру. Ксавер решил было, что Тавис просто прошел к следующей башне и там спустился вниз, не замеченный стражниками. Потом, на миг похолодев от ужаса, он вдруг вообразил, что молодой лорд бросился со стены на скалы внизу. Но когда его глаза привыкли к темноте, он наконец разглядел Тависа, который сидел на каменной дорожке, прислонившись спиной к парапету и обхватив руками колени.

— Тавис?

Молодой лорд кинул на него короткий взгляд и снова уставился перед собой.

— Оставь меня. Я не расположен разговаривать.

Ксавер медленно двинулся вперед.

— Нам не обязательно разговаривать. Я просто посижу с тобой немного.

— Я же сказал, Ксавер, оставь меня. Я хочу побыть один.

— Ты всегда так говоришь. — Ксавер продолжал приближаться. — Я уже давно тебе не верю.

— Стой! — Тавис вскочил на ноги. Лунный свет блеснул на клинке кинжала, который он держал перед собой в дрожавшей руке.

Ксавер кивнул и остановился всего в нескольких шагах от молодого лорда.

— Хорошо. — Он прислонился к парапету и посмотрел на воду.

— Лучше уйди.

— Я сейчас уйду. — Ксавер указал на тусклый желтый огонек, качавшийся на волнах в отдалении, рядом с темным берегом острова Вантре. — Там корабль. Помнишь, раньше мы часто сидели на стене и считали, сколько кораблей пройдет за ночь?

Тавис не ответил. Он просто стоял неподвижно в мягком рассеянном свете лун-любовников.

— Что случилось, Тавис? Что ты увидел в камне?

Друг отвернулся и бессильно привалился к стене.

— Это не имеет значения.

Ксавер едва не расхохотался:

— Не имеет значения? Ты напился, ты оскорбил родителей, ты угрожал кинжалом двум стражникам — и ты хочешь, чтобы я поверил, что это не имеет значения?

— Мне наплевать, веришь ты или нет. — В голосе молодого лорда послышались ожесточенные нотки. — Я же сказал, что хочу побыть один. Не заставляй меня повторять это еще раз.

— Скажи мне, что ты увидел?

— Нет.

— Что-то должно случиться с твоим отцом или с тобой? Дело в этом? Ты увидел свою смерть?

Тавис жутко рассмеялся:

— Смерть показалась бы счастьем в сравнении с этим.

— Ты поэтому пришел сюда? Чтобы умереть?

Тавис посмотрел на него; его глаза мерцали в розоватом свете лун и отдаленных факелов.

— Я думал об этом, — признался он. — Я надеялся, что у меня хватит мужества броситься в пролив, если я напьюсь. Но даже во хмелю я остаюсь трусом.

— Ты не трус, Тавис.

— Да неужели? — Он потряс головой. — Я боюсь смерти — даже больше, чем позора, больше, чем падения дома Кергов.

Ксавер пожал плечами:

— Кто из нас не боится? Мы еще молоды, Тавис. Слишком молоды, чтобы умирать. Значит, ты боишься Подземного Царства. Ну и что тут особенного?

— Действительно, что? — Тавис посмотрел на свой кинжал.

— Пойдем, я провожу тебя в твои комнаты, — просительным тоном сказал Ксавер, медленно подходя к другу. — Ты ляжешь спать.

Тавис попятился:

— Не подходи, Ксавер. Я не пойду к себе. Я вообще никуда не пойду.

— Утро вечера мудренее. — Он протянул руку. — Просто возьми мою руку и…

Все случилось так быстро, что поначалу Ксавер ничего не почувствовал. Он увидел, как кинжал молодого лорда тускло блеснул в темноте, описав стремительную дугу; увидел, как на каменной дорожке появилось темное пятно, потом другое. Мгновение спустя он понял, что это кровь, его кровь. Он отдернул руку, еще не веря в происходящее, и увидел распоротый рукав и глубокий длинный порез на предплечье.

— Ты ранил меня. — Он тупо уставился на рану.

Тавис уронил кинжал.

— Разрази меня гром! — прошептал он.

Ксавер поднял глаза.

— Извини, Ксавер. Я правда не хотел.

Ксавер ничего не ответил. Он повернулся и пошел прочь, к океанской башне и стражникам. Он спиной чувствовал взгляд Тависа, но молодой лорд не окликнул его и не пошел за ним.

Один из стражников увидел, что он возвращается, и приветственно вскинул руку.

— Полагаю, с ним нет смысла разговаривать, когда… — Он осекся и вытаращил глаза. — Боги милосердные! Неужели это его работа?

— Ничего страшного, — сказал Ксавер, хотя уже начал чувствовать пульсирующую боль в предплечье. — Но, вероятно, мне все равно следует обратиться к хирургу.

— А лорд Тавис? — спросил стражник.

Ксавер бросил взгляд назад. Он с трудом различил в темноте фигуру Тависа, который неподвижно стоял на прежнем месте.

— Оставьте его в покое, — сказал он, не в силах скрыть свою горечь. — И мне стоило сделать то же самое.

ГЛАВА 6

Предзакатные колокола, с которыми закрывались городские ворота, уже давно прозвонили, когда предсказатели закончили свою работу. В первый вечер ярмарки так было всегда, куда бы они ни приезжали. Чаще всего дети страшно уставали не только потому, что долго ждали своей очереди, но и потому, что обычно ложились спать много раньше. Но, простояв у палатки целый день, они уже не хотели уходить и назавтра снова вставать в очередь. А всех способных проявить подобное малодушие обычно сопровождали родители, которые не собирались отступать.

Предсказав будущее Тавису и Ксаверу, Гринса некоторое время отдыхал, предоставив поработать Кресенне, а потом Трину — самому старшему предсказателю и заведующему палаткой, — после чего принял нескольких оставшихся человек. К концу вечера предсказатели-кирси были так же измучены, как и последние дети, входившие в палатку за пророчеством Приобщения.

Даже в этот поздний час, когда они вышли из палатки, над городом разносились звуки музыки и веселый смех. Танцоры кружились на улицах под бой разноголосых барабанов, и Гринса слышал, как где-то в отдалении поют непристойные куплеты, рассчитанные на вкус непритязательной публики.

— Я не прочь поесть и выпить пива перед сном, — сказал Трин, бросая взгляд на луну-кирси. — Кто-нибудь хочет ко мне присоединиться?

В любом другом случае Гринса отказался бы. Он мечтал о теплой постели. Но ему нравилась Кресенна, и он взглянул на девушку, ожидая ее ответа.

Она уже смотрела на него, улыбаясь зазывной улыбкой.

— Я бы с удовольствием, — сказала она.

Трин кивнул:

— Отлично. Я знаю тут один трактирчик неподалеку. Кажется, он называется «Серебряная чайка». Там обслуживают кирси, и там подают лучшее тушеное мясо во всем Керге.

Гринса невольно рассмеялся. О трактирах всех эйбитарских городов Трин знал больше любого другого на ярмарке. Впрочем, Гринсу это не удивляло. Алтрин джал Кассой был не только тонким ценителем изысканных блюд, но и единственным толстым кирси, которого он встречал в жизни. В большинстве своем его соплеменники отличались худобой, порой доходившей до степени болезненной. Но Трин, со своими пухлыми щеками и мясистым подбородком, внешне напоминал молочного поросенка. Однако в других отношениях он был таким же слабым, как любой кирси, а возможно, и еще слабее. При самом незначительном физическом усилии он багровел, обливался потом и задыхался. Гринса часто задавал себе вопрос, как Трину удается переносить тяготы кочевой жизни, не говоря уже о жаре и духоте палатки предсказателей.

Они вышли с рыночной площади и двинулись по широкой улице в западном направлении, к храму Элинеды. Трактир, о котором говорил Трин, находился перед самыми воротами храма. Со своей обшарпанной дубовой дверью, серым каменным фасадом и грязными, тускло светившимися окнами, он ничем не отличался от прочих заведений такого рода, расположенных ближе к замку и центру города. Ничем, кроме вывески. На ней была изображена призрачного вида чайка с золотыми глазами и распростертыми крыльями. В каждом городе Эйбитара — собственно говоря, почти в каждом городе Прибрежных Земель — имелся по крайней мере один такой трактир. «Белая сова» в Тримейне, «Серебряная лошадь» в Торалде, «Белый дракон» в Джистингаме, «Серый сокол» в Трескарри, в южной Санбире. Правители-инди ничего не имели против подобных заведений: деньги есть деньги, и не важно, из чьего кармана они поступают. Но всеми упомянутыми трактирами владели кирси, и обслуживали они тоже в основном своих соплеменников.

Внутри трактир также не отличался от всех прочих трактиров Эйбитара, за исключением одного обстоятельства: почти у всех людей, находившихся там, были белые волосы и желтые глаза В теплом воздухе витал запах сладкого пива и пряностей, от которого у Гринсы потекли слюнки.

— Трин, жирный плут! — воскликнул высокий мужчина, выходя из-за стойки с распростертыми руками.

— Привет, кузен. — Трин обнялся с мужчиной. — Ты прекрасно выглядишь.

Мужчина отступил на шаг.

— Хотелось бы сказать о тебе то же самое.

Трин приподнял бровь:

— Как мило с твоей стороны, кузен.

Разумеется, они не были кузенами — по крайней мере, насколько Гринса знал. Кирси часто обращались друг к другу таким образом. Эта невеселая шутка получила распространение после нашествия кирси и сохранилась по сию пору. Тогда, после провалившейся попытки завоевания Прибрежных Земель, в живых осталось так мало воинов-кирси, что все дети-кирси, родившиеся в последующие годы, считались связанными родством. Одни говорили, что после войны уцелело лишь две тысячи мужчин и женщин из Южных Земель, другие клятвенно утверждали, что не более полутора тысяч. В течение минувших девяти веков население кирси увеличивалось медленно: женщины-кирси рожали мало детей. Даже сейчас, спустя столько времени — хотя через Пограничную гряду в Прибрежные Земли непрерывным потоком продолжали идти кирси, — на каждого представителя племени беловолосых здесь приходилось по меньшей мере пятнадцать-двадцать инди.

— Кто твои друзья? — спросил мужчина, мельком взглянув на Гринсу, а потом широко улыбнувшись Кресенне.

— Бедное дитя, которое ты пожираешь плотоядным взглядом, — это Кресенна джа Терба. Она присоединилась к ярмарке только в этом году. — Трин указал толстой рукой на Гринсу. — А это Гринса джал Арриет, один из наших предсказателей. — Трин посмотрел на Гринсу, потом на Кресенну. — Позвольте вам представить Зивена джал Агашу. Он хозяин «Серебряной чайки».

— Джал Агаша? — повторил Гринса. — Вы сын Агаши джа Пертон, что жила в Ривервее, в Везирне?

Зивен удивленно вытаращил глаза:

— Да. Вы знали ее?

— Моя мать как-то встречалась с ней, много лет назад. Говорят, она была лучшей поварихой в северных королевствах.

— Точно. — Зивен ухмыльнулся.

— Известие о смерти вашей матери огорчило меня. Надеюсь, Байан был добр к ней.

— Благодарю вас! — Зивен повернулся к Трину. — У меня была мысль заставить тебя подождать, Трин. Я хотел посмотреть, не похудеешь ты хоть немного, истекая тут потом. Но раз твой друг понимает толк в приличной пище, я усажу вас за стол сейчас же.

— Великолепно, кузен. В глубине помещения, если можно. Я не хочу, чтобы чьи-нибудь возмущенные родители помешали нам ужинать. Ты знаешь поговорку: «Будущее открывает Киран, но виноваты всегда кирси».

— Конечно. — Зивен улыбнулся. Он поманил пальцем одну из подавальщиц. — Исанна вас проводит.

К ним торопливо подошла невысокая тоненькая девушка со светлыми глазами и белой кожей. Но в отличие от остальных кирси, волосы у нее были цвета воронова крыла. Она приняла Приобщение год-два назад, не больше.

— Ты нанимаешь полукровок, Зивен? Вот уж не думал дожить до таких дней.

Гринса мысленно поморщился. Многие его соплеменники относились к детям от смешанных браков с предубеждением, и он часто слышал подобные высказывания от Трина, но они все равно резали слух. Сам Гринса был чистокровным кирси, но в прошлом он был женат на женщине-инди. Если бы она не умерла от чумы вскоре после свадьбы, у них наверняка были бы дети — и все полукровки.

— Придержи язык, Трин! — В голосе Зивена послышались металлические нотки. — Это дочь моего брата, она приехала ко мне из Везирна.

Трин покраснел:

— Прошу прощения. — Он взглянул на девушку. — У вас обоих.

— Проводи их в заднюю комнату, Исанна, — сказал Зивен. — И не обращай внимания на болтовню толстяка.

Девушка опустила глаза, сдерживая улыбку:

— Хорошо, дядя.

Лавируя между столами, она повела их через полный людей зал, почти непрерывно кивая в ответ на летевшие со всех сторон просьбы подать еще еды или выпивки. Она привела их в пустую комнату, где стояло только три свободных стола и несколько стульев. На всех столах горели свечи, и на стенах висело несколько канделябров. Лунный свет струился в единственное окно, находившееся напротив двери.

— Это именно то, что надо. — Трин улыбнулся девушке. — Спасибо.

Она кивнула, не глядя на него:

— Сейчас я принесу вам еду.

Трин проводил взглядом Исанну, вернувшуюся к стойке.

— Я дурак и неотесанный болван. Мне не следовало трепать языком при девушке.

— Она полукровка, — сказала Кресенна, опередив Гринсу. — Уверена, ей и не такое приходилось слышать.

Толстяк наклонил голову, словно признавая справедливость замечания.

— И все же одно дело — оскорблять хозяина трактира. И совсем другое — оскорблять подавальщицу. — Он улыбнулся. — Нам повезет, если мы останемся в живых после ужина.

Кресенна рассмеялась, и мгновение спустя Гринса тоже, хотя и через силу. Они выбрали один из столов и едва успели усесться, как вернулась Исанна с тремя кружками сладкого пива.

— За трудный день, — сказал Трин, когда девушка ушла. Он поднял свою кружку и кивнул сначала Кресенне, потом Гринсе. — Первый из многих, которые нам предстоит провести в Керге.

Они выпили. Пиво было вкусное, хотя Гринса предпочитал горькое светлое пиво, которое варили в Везирне и на востоке Эйбитара.

— Неужели так будет каждый день? — спросила Кресенна. — Что, очереди всегда такие длинные?

— Да нет, не всегда, — ответил Трин. — Самое трудное — первые два дня, когда все малыши приходят за Приобщением. В середине будет затишье, а под конец наплыв старших детей, которые ввиду нашего скорого отъезда поспешат получить пророчество Посвящения, чтобы рассеять свои страхи. — Он отхлебнул еще пива. — Ты согласен, Гринса?

— Похоже на правду. Хотя даже в период затишья каждому из нас придется принимать по десять или более человек ежедневно. Именно тогда в город стекаются дети из окрестных поместий.

— И так будет везде?

Гринса улыбнулся:

— Тяжелее всего приходится в крупных городах. А сейчас мы находимся на самом трудном отрезке пути. Ты присоединилась к нам только к концу нашего пребывания в Кентигерне, но отсюда мы направимся в Галдастен, а потом в Торалд. Однако после Торалда в течение трех месяцев мы будем разъезжать по небольшим селениям, прежде чем сделать остановку в Глендивре, самом спокойном из крупных городов. Сейчас действительно самое трудное время.

— Что ж, это утешает, — сказала Кресенна, протягивая руку к кружке.

— По правде говоря, я предпочитаю крупные города, — сказал Трин. — Гринса по обыкновению выполняет основную часть работы, а еда и солдаты здесь мне нравятся гораздо больше.

Несколько мгновений Кресенна смотрела на него с недоуменным видом, потом, похоже, поняла и густо покраснела, потупив глаза.

— Ах, ты не знала, что я питаю слабость к мужчинам? Прошу прощения, дорогая. Я думал, это всем известно.

Гринса отхлебнул пива, не желая смотреть ни на одного, ни на другого. Кресенна явно чувствовала себя неловко, а извинения Трина звучали неискренне. Он любил вгонять людей в краску. Это тоже все знали.

— Все в порядке. — Она натянуто улыбнулась. — В сущности, это не мое дело.

— Вообще-то ты должна испытать огромное облегчение. Представь, насколько хуже было бы, если бы я увлекся тобой, как мой друг Гринса. — Он бросил быстрый взгляд на Гринсу; в его глазах плясали веселые огоньки, похожие на крохотные язычки пламени. — Даже я знаю, что хорошеньким молодым женщинам не нравятся домогательства толстых стариков.

— Прекрати, Трин, — сказал Гринса.

— Я должен извиниться еще раз, дорогая. Очевидно, Гринса еще не готов признаться в чувствах, которые питает к тебе. — Он повернулся на стуле и посмотрел Гринсе в глаза. — Но ведь я прав, верно?

Гринса не смог сдержать улыбки. Он взглянул на Кресенну и увидел, что она тоже улыбается, хотя ее лицо по-прежнему оставалось красным.

— Возможно, — наконец сказал он.

— Возможно? — переспросил толстяк, поднимая брови.

— Ну ладно, Трин. — Гринса рассмеялся и потряс головой. — Твоя взяла. Да, мне приятно проводить время в обществе Кресенны.

— Приятно проводить время, — повторил Трин. Он взглянул на девушку и театрально вздохнул. — Он не признается, что пылает страстью, даже если на нем загорится рубашка. — Он потянулся через стол и положил ладонь на тонкую руку Кресенны. — Ну а ты, моя дорогая? Ты отвечаешь нашему другу взаимностью?

— Трин!

— Успокойся, Гринса! Ты еще скажешь мне спасибо. Вы оба скажете.

— Сомневаюсь.

— Вы предпочли бы играть в ваши детские игры еще шесть месяцев, ожидая, кто заговорит первым? Не будь дураком. Мы кирси. Мы живем не настолько долго, чтобы позволять себе подобные глупости. Если я предпочитаю мужчин, это вовсе не значит, что я ничего не смыслю в любви. — Он снова перевел взгляд на Кресенну и улыбнулся. — Так признайся же мне, кузина. Ты отвечаешь Гринсе взаимностью?

Девушка открыла рот, собираясь ответить, но потом широко улыбнулась, глядя на дверь.

— А вот и наш ужин, — весело сказала она.

Трин на мгновение закрыл глаза.

— Отлично. — Он отпустил руку Кресенны и откинулся на спинку стула, позволяя Исанне поставить на стол три большие миски с тушеным мясом. — Предоставляю это дело тебе, Гринса, хотя я сильно сомневаюсь в твоей способности завоевать ее сердце. Ты бы преуспел куда больше, если бы позволил мне говорить от твоего имени.

Гринса рассмеялся, и они с Кресенной обменялись многозначительными взглядами, которые наводили на мысль, что Трин уже сделал достаточно.

— Ты был прав, Трин, — сказала Кресенна после непродолжительного молчания. — Здесь готовят великолепно.

— Рад слышать это. Зивен берет слишком дорого, но он действительно находит самых искусных поваров. — Толстяк помолчал, прожевывая мясо. — Так расскажи нам о себе, Кресенна. Новые предсказатели не так уж часто появляются на ярмарке.

Она пожала плечами, снова несколько смешавшись:

— Что именно тебя интересует?

— Откуда ты родом?

— Я родилась в Брэдоне, но почти всю жизнь прожила в Везирне.

Трин на мгновение прекратил жевать:

— В Брэдоне?

— Мой отец был капитаном торгового судна. Там он встретил мою мать. Вскоре после моего рождения они покинули королевство и обосновались на Везирнийской Короне. С тех пор я ни разу не была в Брэдоне.

— И все-таки, — невнятно проговорил Трин, снова принимаясь жевать, — на твоем месте я бы не стал упоминать о своем происхождении при наших эйбитарских хозяевах. Вряд ли ты встретишь теплый прием.

— А чем ты занималась до того, как присоединилась к нашей ярмарке? — спросил Гринса.

— Я была целительницей в нашей родной деревне, как и моя мать. Но когда в год моего Посвящения к нам приехала Везирнийская северная ярмарка, я узнала, что обладаю еще и даром провидения. Я всегда хотела путешествовать по Прибрежным Землям, а ремесло предсказателя давало отличную возможность для этого.

— Почему ты выбрала ярмарку Бодана?

Кресенна снова пожала плечами, и прядь белых волос мило упала на ее лоб.

— Выбор стоял между Санбирийской ярмаркой и этой — все остальные не идут ни в какое сравнение. Эйбитар ближе к моему дому, поэтому такой выбор казался предпочтительным. Но возможно, когда-нибудь я присоединюсь к Санбирийской ярмарке.

Несколько минут они сидели в молчании, наслаждаясь хорошей едой и крепким пивом. Потом Кресенна задала вопрос об одном из старейших предсказателей-кирси, и довольно долго Трин и Гринса развлекали девушку рассказами о ярмарке, которые Трин расцвечивал лишь ему известными подробностями любовных историй, предательств и вражды.

Они вдоволь наелись тушеного мяса — Гринса съел три добавки и уже потерял счет порциям, которые поглотил Трин. Ко всему прочему они выпили много пива. Утомленный и слегка пьяный, Гринса уже собирался пожелать спокойной ночи друзьям, когда кто-то постучал в приоткрытую дверь маленькой комнаты.

Гринса и Трин переглянулись.

— Кто там? — спросил толстяк.

Вместо ответа дверь распахнулась, и они увидели на пороге высокого мужчину-кирси с длинными белыми волосами, редкой белой бородой и желтыми глазами, яркими, как у совы. Гринса явно видел этого человека прежде, но не мог вспомнить, где именно, пока Трин не заговорил.

— Кузен, — без всякого восторга сказал толстяк, кисло улыбаясь. — Вы явились сюда в качестве герцогского советника или в качестве простого кирси?

Первый советник. Ну конечно.

— Не думал, что мне придется выбирать между первым и вторым, кузен, — ответил Фотир столь же холодным тоном. — Но я здесь не по поручению герцога, если вы об этом.

— Я не об этом. Что вам угодно?

Первый советник вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

— Я хотел бы знать, кто из вас сегодня присутствовал при Посвящении Тависа.

Прежде чем Гринса успел заговорить, Трин поднял руку, призывая его и Кресенну к молчанию.

— А почему вас это интересует?

— После Посвящения мальчик находился в состоянии, близком к безумию. Герцог и герцогиня встревожены.

— Обычное дело, кузен. Если бы я получал по пять киндов за каждого мальчика и девочку, которые убегают домой в слезах после предсказания… — Он пожал плечами. — Ну, скажем просто, я был бы еще толще, чем сейчас.

— А когда сын герцога является на официальный обед с опозданием и в пьяном виде, набрасывается с кинжалом на своего вассала, а потом исчезает в ночи, — по-вашему, это тоже обычное дело?

— Боги милосердные! — прошептал Гринса.

Фотир посмотрел на него, прищурившись:

— Это были вы?

— Да. Что с молодым Маркуллетом?

— Он поправится. У него глубокая рана на предплечье, но ничего страшного.

Гринса едва не вызвался пойти в замок с Фотиром и помочь с исцелением, но у герцога наверняка были свои доктора. Кроме того, он не имел права открывать тайну пророчества.

— Теперь вы знаете, что это был Гринса, — сказал Трин. — Если это все, то вы можете идти своей дорогой.

Фотир взял стул, стоявший у ближайшего стола, поставил его подле Гринсы и сел, проигнорировав слова Трина.

— Что вы можете рассказать мне о Посвящении лорда Тависа? — спросил он, пристально глядя на Гринсу.

— Ровным счетом ничего, — резко сказал Трин. — Вы сами знаете, Фотир. Предсказания не подлежат огласке. Мы не вправе открывать тайну пророчества.

— Я также знаю, — сказал первый советник, посмотрев на толстяка волком, — что предсказания не всегда являются тем, чем кажутся. К видениям будущего, которые являются детям, вы имеете такое же отношение, как и Киран. Если не большее.

— Это верно только в случае с Приобщениями, — сказал Трин, словно защищаясь. — Пророчества Посвящений исходят от камня.

— Только потому, что вы позволяете. Ничто не мешает вам точно так же влиять на пророчества Посвящений. Верно ведь?

— Что вы хотите знать о Посвящении Тависа? — спросил Гринса.

Фотир перевел взгляд на него:

— Я хочу знать, что он увидел.

Гринса помотал головой:

— Этого я не могу сказать. Как справедливо заметил Трин, предсказания не подлежат огласке. Вам следует спросить Тависа.

Фотир стиснул зубы:

— Это будет довольно трудно, если учесть, что никто не знает, где он. Его мать боится, что он бросился вниз с северной стены замка. Начальник стражи собирается на рассвете отправить людей на поиски тела, если мальчик не объявится этой ночью.

— Сожалею. Но я не понимаю, каким образом сведения о пророчестве Кирана могут помочь вам в поисках. Разве недостаточно того, что Тавис встревожен?

— Пожалуй, — пробормотал первый советник, уставившись в истертый каменный пол. Мгновение спустя он снова посмотрел Гринсе в глаза. — Вы можете по крайней мере сказать мне, соответствовало ли видение действительности?

— Да, — ответил Гринса. Он собирался высказаться определеннее, но вовремя спохватился. Он сказал правду. Пока этого довольно.

— Вы знаете, что он увидел. Вас удивляет, что мальчик так отреагировал на пророчество камня?

Гринса отвел глаза и произнес сквозь зубы:

— Нет.

Фотир кивнул:

— Понятно. Признаться, я не удивлен.

— Я немного поговорил с ним перед Посвящением, — сказал Гринса. — Это был непростой разговор.

— Не понимаю. Вы к чему клоните?

— Я ни к чему не клоню. Мне просто интересно знать, чем вызвано ваше беспокойство за молодого лорда. Во время нашего разговора он держался высокомерно и враждебно и не выказывал ни малейшего почтения ко мне и моей магии. Он не произвел на меня впечатления человека, способного вызвать особую любовь у своих подданных — тем более у советника-кирси.

— Вы знакомы с его отцом, кузен?

— Нет, — ответил Гринса. — Хотя я знаю, что он не очень-то одобряет брак Джегора и Ории.

— Вы делаете поспешные выводы. Слишком поспешные, как мне кажется. — Фотир бросил беглый взгляд на Трина. — Ничего удивительного, если учесть, с кем вы водите дружбу. Но всем кирси пора понять, что судить о достоинствах инди следует не только по тому, какие чувства они испытывают к нашему народу. Герцог — доброжелательный, умный человек; безусловно, более доброжелательный и умный, чем многие известные мне кирси. Как у каждого человека, у него есть свои недостатки, но он будет прекрасным королем. Независимо от достоинств и недостатков своего сына, Яван действительно заслуживает преданности своих подданных.

— Речь, достойная любимой шавки хозяина-инди, — сказал Трин.

Фотир резко встал:

— Напрасно я сюда пришел. Вы всего-навсего шуты в ярмарочном балагане. Вы думаете, мы такие разные. Где бы вы были, если бы не инди? Неужели вы и вправду считаете, что ваша ярмарка смогла бы существовать без них? В Эйбитаре есть поселения кирси — пусть небольшие, но они есть. Однако я никогда не слышал, чтобы ярмарка Бодана останавливалась хоть в одном из них. Нет, вы всегда выбираете города, дворы правителей-инди. Вы ничем не отличаетесь от меня, все вы. Только я — советник герцога, а вы — его шуты.

Он повернулся и стремительно вышел из комнаты, не удостоив взглядом ни одного из них.

Несколько мгновений Гринса и его товарищи сидели молча, потом Трин тихо рассмеялся.

— Нет, вы только посмотрите на этого дурака, — сказал он. — Он вышел цветом волос и глаз, но в душе он инди.

Это ядовитое изречение стало распространенным еще во времена войн, когда один из военачальников-кирси по имени Картах совершил предательство, научив врагов тайным приемам борьбы с магией кирси в обмен на золото и обещание предоставить убежище ему самому и его солдатам. То обстоятельство, что его соплеменники до сих пор повторяли это расхожее выражение, и по-прежнему с такой злобой, глубоко удручало Гринсу.

— Меня не интересует, кто он в душе, — сказал Гринса, вставая и направляясь к двери. — Меня интересует, что творится на душе у Тависа.

Он быстро прошел через все еще полный главный зал трактира и выскочил на улицу. Невдалеке он увидел Фотира, который стремительно шел в сторону замка; белые волосы кирси сверкали в свете двух лун.

— Первый советник, подождите! — крикнул Гринса.

Мужчина остановился и повернулся к нему:

— Что вам угодно?

— Я просто хочу извиниться. Трин говорил только от своего имени, не от моего. Если вы утверждаете, что герцог достоин вашей дружбы, я вам верю безоговорочно.

Фотир подозрительно уставился на него, но спустя несколько секунд кивнул.

— Это все?

— Я хотел бы помочь, если смогу.

— С чего вы взяли, что можете нам помочь?

Гринса пожал плечами:

— Я предсказатель. Я умею не только читать по камню. Возможно, я окажусь вам полезным.

— Вы обладаете еще каким-нибудь даром, кузен?

Несмотря на страстное желание исправить несчастливые последствия своего предсказания, Гринса не сумел удержаться от лжи. Он скрывал правду слишком долго.

— Нет.

— Между прочим, — сказал Фотир, — я тоже предсказатель. Вдобавок я умею вызывать туман и ветер, а равно воздействовать на формы. В замке есть несколько целителей и одна женщина, говорящая на языке животных. — Он едва заметно улыбнулся. — Меньше всего мы нуждаемся в помощи еще одного кирси, который к тому же обладает столь ограниченными способностями.

Первый советник повернулся и пошел прочь, но на сей раз Гринса не последовал за ним.

— Такие, как он, не просят помощи у таких, как мы, — раздалось позади него.

Гринса обернулся и увидел Трина и Кресенну, которые стояли у него за спиной. Он не слышал, как они подошли.

— Мы такие же, как он, — сказал Гринса с неожиданной для самого себя горячностью.

Трин ласково улыбнулся:

— Нет, друг мой, мы не такие. Мне казалось, ты уже должен был понять это.

Гринса попытался улыбнуться в ответ, но безуспешно.

— Наверное, я слишком тупой.

— Возможно. Или просто не хочешь отказываться от надежды. В этом нет ничего зазорного.

— Спасибо, Трин, — сказал Гринса, обескураженный неожиданной добротой толстяка.

— Я сейчас иду к себе в гостиницу, — сказал Трин. — У меня есть бурдюк вина, который я с удовольствием распил бы с кем-нибудь. — Приподняв бровь, он посмотрел сначала на одного, потом на другого своего спутника.

Гринса взглянул на Кресенну и увидел, что она застенчиво улыбается ему.

— Ах, я не подумал, — понимающе сказал толстяк. — Отлично. Оставляю вас вдвоем. Постарайтесь выспаться. Завтра предстоит тяжелый день.

С минуту Гринса и Кресенна стояли в лунном свете, глядя вслед Трину. Потом они посмотрели в глаза друг другу.

— Пойдем прогуляемся, — сказала Кресенна, все так же улыбаясь. — Я ведь впервые в Керге.

Они пошли прочь от храма и от замка, обратно к рыночной площади. Из центра города по-прежнему доносились звуки музыки, и Гринса не сомневался, что она будет звучать до самого рассвета. Это была первая ночь ярмарки в Керге. Мало кто собирался спать сегодня.

— Ты беспокоишься о сыне герцога. — Это прозвучало как утверждение, но Кресенна посмотрела на него вопросительно.

— Да. Я сказал правду: с мальчиком трудно разговаривать, и он вспыльчив. Но чтобы наброситься с кинжалом на своего вассала… — Гринса умолк и потряс головой.

— Надо полагать, это было пророчество из ряда вон.

Он кивнул:

— Вот именно. Не уверен, что я отреагировал бы иначе.

— Правда? — с удивлением спросила она. — А что он увидел?

Гринса смерил девушку взглядом:

— Ты же знаешь, я не могу рассказать тебе.

Она на миг встретилась с ним глазами и тут же потупила взор.

— Конечно. Извини, я не подумала.

— Все в порядке.

Кресенна казалась сейчас очень юной; ее нежная кожа почти сияла в свете лун и уличных факелов. Легкий ветерок шевелил ее волосы, и она откинула тонкую прядь со лба. Гринса хотел остановить девушку прямо здесь, на улице, обнять и поцеловать. Но вместо этого повернулся и пошел вперед.

— Ты все время молчала там, в трактире, — сказал он. — Мы с Трином слишком много болтали?

Кресенна издала короткий смешок:

— Вовсе нет. Я с огромным удовольствием слушала ваши истории о ярмарке. Пока не пришел тот человек.

— Фотир?

— Да. Думаю, тебе не стоит впутываться в эту историю.

Гринса кивнул:

— Ты права. Порою кажется, что разногласия между кирси еще труднее уладить, чем раздоры между королевствами Прибрежных Земель.

Кресенна кивнула:

— В Везирне было то же самое.

— Но это глупо. — Гринса потряс головой. — У нас слишком много общего, чтобы враждовать между собой.

— Возможно. Но междоусобия кирси так же стары, как королевства и измена Картаха.

— Междоусобия кирси?

Кресенна покраснела и отвела взгляд.

— Так говорят на Везирнийской Короне.

— По-моему, удачное выражение. А поступок Картаха там по-прежнему называют предательством?

— Некоторые.

— Ты только что назвала.

Девушка улыбнулась, но с горечью:

— Мой отец считал Картаха предателем. Я говорю так скорее по привычке, нежели по чему-то еще.

Гринса не очень поверил Кресенне, но продолжать этот разговор не стоило. Обсуждать с кирси предательство Картаха было все равно что спрашивать инди, придерживается ли он Старой Веры или следует Путем Ина. Большинство кирси в Прибрежных Землях считали Картаха изменником, человеком, предавшим свой народ в самое тяжелое время за несколько слитков золота. Но некоторые, в том числе Гринса, думали иначе.

Войны кирси все равно окончились бы плохо для завоевателей, независимо от поступка Картаха. Это было совершенно очевидно к тому времени, когда он заключил сделку с военачальниками армии инди. Шествие кирсийских войск по Прибрежным Землям удалось остановить, и между двумя народами началась жестокая война на истощение, победу в которой в конечном счете все равно одержали бы защитники Прибрежных Земель, много превосходившие противника численностью. Перейдя на сторону инди и научив их бороться с магией кирси, чтобы положить конец войне, Картах спас десятки тысяч жизней.

Старинная пословица кирси гласила: «Путь предателя одинок». Как и следовало ожидать, кирси прокляли Картаха. Но он не стал своим и среди инди. Они заплатили ему и предоставили убежище, как обещали, но до конца жизни он остался изгоем, никем не любимым и всеми презираемым.

Даже после смерти, даже после многих веков мирного сосуществования двух народов Картах оставался самой одиозной исторической личностью для кирси. Инди же почти забыли о нем. Большинство беловолосых вообще избегало вести разговоры о Картахе, особенно в присутствии инди. Но его предательство лежало в основе почти всех разногласий, которые с тех пор разделяли народ кирси. Конечно, именно в этом крылась причина враждебного отношения Трина к Фотиру. Люди, ненавидевшие Картаха, считали, что кирси, служащие при дворах правителей Прибрежных Земель, совершают такое же предательство изо дня в день.

Нельзя сказать, что Фотир и прочие кирси, занимавшие столь же высокое положение в обществе, простили Картаха. Напротив, многие из них ненавидели его не менее люто, чем Трин. Но в своем влиянии они видели средство упрочить положение кирси в северных землях, помочь соплеменникам стать чем-то большим, нежели просто покоренный народ.

Признавая поступок Картаха мудрым и в известном смысле даже благородным, Гринса все же не мог бесповоротно принять какую-либо сторону. В негодовании мужчин и женщин, разделявших чувства Трина, таилась серьезная опасность, которая в последнее время стала обретать пугающе отчетливые очертания. Однако в благоразумии людей, подобных Фотиру, было что-то оскорбительное. За девять веков, прошедших после нашествия кирси, соплеменники Гринсы так и не сумели смириться со своим поражением.

Некоторое время Гринса и Кресенна шли молча. Ей явно было неловко, и ему тоже, но он никак не мог придумать, что сказать.

— Похоже, здесь наши мнения расходятся, — наконец произнесла она приглушенным голосом.

— Да.

Девушка резко остановилась, взяла Гринсу за руку и развернула лицом к себе.

— Это значит, что мы не можем?.. — Кресенна не договорила. Даже в бледном свете Паньи и Илиаса Гринса увидел, что она покраснела.

— Нет, — сказал он. — Это ничего не значит.

Их взгляды встретились. Мгновение спустя Кресенна шагнула вперед, запустила пальцы в белые волосы Гринсы, притянула его лицо к своему и страстно поцеловала в губы.

— Я рада, — прошептала она, положив голову ему на грудь.

Гринса улыбнулся:

— Я тоже. — Он тихо рассмеялся. — Трин прав. Так лучше, чем ждать еще полгода.

Она улыбнулась, и они снова поцеловались. Во время поцелуя Кресенна неожиданно зевнула.

— Извини. — Она захихикала. — Я очень устала.

Гринса нахмурился:

— Зевать во время поцелуя — особенно первого…

— Второго, — поправила она, продолжая хихикать.

— И все равно. — Теперь Гринса сам улыбнулся. — Это страшный удар по мужскому самолюбию.

— Ты прав, — сказала Кресенна, безуспешно пытаясь сдержать смех. — Мне нет прощения.

Он протянул девушке руку:

— Пойдем. Я провожу тебя до твоей комнаты.

Тут она наконец перестала смеяться:

— А как же наша прогулка?

— Мы пробудем в Керге еще полмесяца. — Он осторожно убрал с ее лба прядь волос, мягких, как санбирийский шелк. — И если хочешь, я буду гулять с тобой каждую ночь.

Девушка взяла Гринсу за руку.

— Хочу, — сказала она и, еще не договорив, подавила очередной зевок.

Они оба расхохотались, повернулись и пошли обратно в свою гостиницу.


Кадел недавно закончил свое выступление и извинился перед остальными артистами, сославшись на усталость после долгой дороги в Керг. Джедрек решил петь дальше. Привлекать к себе больше внимания, чем требуется, не стоило. Кадел тоже предпочел бы остаться. Сегодня они пели хорошо, и на ярмарке здесь выступало несколько поистине замечательных музыкантов. Но у него была назначена встреча. Тихо и осторожно Кадел перебрался через городскую стену, обогнул замок и вышел на скалистый мыс, выдававшийся в пролив Вантре. Там он стал ждать. Ожидание затянулось, и в конце концов он начал терять терпение.

Да, они хорошо платили, но это не давало им права обращаться с ним подобным образом. Кадел уже почти жалел о том, что взял у них столько денег в Торалде два года назад. С тех пор они вели себя так, словно он являлся их собственностью и должен был выполнять любые приказы — точно он их слуга или лошадь. Такое унижение не стоило даже самых больших денег.

Когда Панья достигла зенита и начала медленно опускаться к западному горизонту, Кадел решил уйти.

— Пусть сами ищут меня завтра, — сказал он вслух, и его голос прозвучал еле слышно, заглушённый грохотом волн и шумом ветра.

Но едва Кадел повернулся, собираясь двинуться обратно к замку, как увидел невдалеке направлявшегося к нему человека, белое лицо и белые волосы которого сияли в свете Паньи. Когда человек подошел ближе, Кадел рассмотрел светлые глаза и невольно содрогнулся. Если бы не деньги…

Женщина-кирси остановилась в нескольких шагах от него, с трудом переводя дыхание; развевавшиеся на ветру белые волосы делали ее похожей на привидение.

— Вы опоздали. — Кадел не старался скрыть свое раздражение. — Я жду вас больше часа.

— Я ничего не могла поделать. Обстоятельства изменились.

Кадел несколько растерялся:

— Что вы имеете в виду?

— Сын герцога пропал. Сегодня он проходил Посвящение, и, очевидно, пророчество его… расстроило.

— Вы знаете, что он увидел?

— Пока нет, — недовольно сказала беловолосая. — Чтобы выяснить это, потребуется некоторое время.

— Может, он узнал о наших замыслах? Может, он убежал?

— Не думаю. Он напился и ранил кинжалом своего вассала. Не похоже на действия человека, который собирается бежать. Скорее всего мальчишка просто напился до невменяемого состояния. Однако не исключено, что он лишил себя жизни.

— В каковом случае мою работу здесь можно будет считать законченной.

— Вряд ли, — сказала кирси. — Такая смерть усложнит дело сильнее, чем вы думаете. Тем не менее нам нужно выждать, прежде чем начинать действовать. Мне необходимо узнать, что Тавис увидел в камне и кому рассказал об этом.

— Разве вы не можете расспросить кого-нибудь из своих друзей-кирси о Посвящении?

— Это не так-то просто. Предсказатели не имеют права раскрывать тайны Приобщений и Посвящений, а предсказатель Тависа не относится к числу сторонников нашего дела.

«Я тоже».

— Так что вы хотите, чтобы я сделал? — Каделу было противно даже просто задавать такой вопрос. Они не имели права приказывать ему. Однако они платили.

— Ждите меня здесь через два дня после Ночи Двух Лун. К тому времени мы узнаем больше. Но заранее предупреждаю: я не хочу, чтобы вы предпринимали какие-нибудь действия до отъезда ярмарки из Керга. В случае с Филибом все прошло гладко, но, если мы сделаем это дважды, возникнут подозрения.

Каделу пришлось признать, что кирси права.

— Хорошо. Когда? Где?

— Узнаете при следующей встрече. — Кирси улыбнулась, хотя выражение жутких желтых глаз не изменилось. — А до той поры пойте и веселитесь на ярмарке.

«Мне не нужно твоего разрешения».

— А чем вы будете заниматься?

Беловолосая уже повернулась, чтобы отправиться обратно в город.

— Планировать убийство; выяснять, что лорд Тавис увидел в камне. Не вы один хотите заработать.

ГЛАВА 7

Молодого лорда нашли на следующее утро: он спал, дрожа во сне всем телом, в углу винного погреба. Два стражника разбудили мальчика и отвели в герцогские покои, дважды остановившись по пути, чтобы сын герцога, будущий король Эйбитара, мог проблеваться в садах герцогского замка. Упомянутые стражники не слышали, что именно сказал герцог сыну, ибо сразу же получили приказ покинуть внутренний двор и вернуться на свои посты. Но позже все говорили, что голос Явана был слышен аж у самого дальнего барбакана, расположенного на южной стене Кергского замка.

В течение нескольких последующих дней до Ксавера через слуг, сиделок и стражников доходили разрозненные слухи о случившемся. Он не принимал участия в поисках.

Даже если бы герцогский хирург позволил, он не стал бы помогать. Он не выходил из своей комнаты ни днем, ни ночью, сказав отцу, что отдыхает, оправляясь от ранения. Но отец слишком хорошо знал его, чтобы в это поверить. Они оба прекрасно понимали, почему Ксавер уединился в своей комнате, словно послушник, ожидающий первого видения, ниспосланного богами. Он скрывался от своего лучшего друга в то время, когда, казалось бы, должен был радоваться.

Ксавер получил предсказание, которое оправдало и даже превзошло все его ожидания. Он увидел себя командиром гвардейцев в Одунском замке, служащим под началом отца. Он увидел также свою жену. Он еще не знал ни ее имени, ни откуда она родом. Но она была женщиной замечательной красоты, с блестящими черными волосами и прелестным овальным лицом. И они любили друга друга. Это было очевидно.

Именно о таком пророчестве мечтал Ксавер — и его отец тоже. Он должен был ликовать, веселиться на ярмарке.

Наконец, через три дня после случая на крепостной стене, отец приказал Ксаверу встать с постели и явиться на тренировочную площадку. Конечно, с толстой повязкой на руке мальчик еще не мог упражняться. Но отец доходчиво объяснил, что он будет смотреть, как солдаты оттачивают свое фехтовальное мастерство. «Если ты не в состоянии тренироваться, — сказал Хаган, — по крайней мере, научишься хоть чему-нибудь, наблюдая за другими. Все лучше, чем безвылазно сидеть в комнате». Однако большую часть времени Ксавер просто искал глазами Тависа, со страхом думая о предстоящей встрече с сыном герцога.

Если бы он напал на своего друга подобным образом, его казнили бы в течение суток. Но Тавису это не грозило. Ксавер оставался вассалом молодого лорда — пусть он истекал кровью четыре дня назад и до сих пор чувствовал тупую боль в руке, перевязанной хирургом. Он присягнул сыну герцога на верность много лет назад, еще до своего Приобщения, в ходе церемонии, значения которой ни один из них толком не понял. Во всяком случае, Ксавер не понял. Они были детьми, близкими друзьями. А поскольку так случилось, что один из них был сыном герцога, а другой сыном герцогского вассала и капитаном герцогского войска, такой поступок казался естественным. Отцы уговаривали обоих подождать, по крайней мере до Посвящения. Но Тавис, уже тогда упрямый, настоял на своем, а Ксавер счел нужным подчиниться воле друга.

Он до сих пор помнил слова присяги. Они горели в его мозгу, словно золотой герб Кергов на знамени замка.

«Я, Ксавер Маркуллет, сын Хагана и Дарий, свободный потомок знатного рода Маркуллетов, присягаю на верность тебе, Тавису Кергскому, единственному наследнику дома Кергов, его владений и привилегий. До конца нашей жизни или до той поры, покуда ты не освободишь меня от данной клятвы своим словом, я останусь твоим вассалом, обязанным защищать тебя, почитать тебя и преданно служить тебе. Мой меч — твой меч; мой щит — твой щит; моя жизнь — твоя жизнь».

Он поцеловал Тавису руку — им обоим это показалось страшно забавным, — а потом Тавис возложил ладони на голову Ксавера и произнес свою клятву. Слова Ксавер давно забыл, но он помнил, что сын герцога поклялся хранить честь обеих династий и по достоинству ценить верность своего вассала. Все заняло буквально несколько минут. Потом мальчики выскочили из комнаты, пронеслись по каменным коридорам и выбежали на залитый солнцем двор, чтобы возобновить свой поединок на деревянных мечах. С таким же успехом присягу можно было считать просто очередной игрой, еще одним воображаемым приключением.

Разница была в том, что с возрастом Ксавер забыл обо всех детских играх, кроме этой. Напротив, та минута, когда они стояли в герцогских покоях, под внимательными взглядами своих отцов, с каждым годом обретала для него все большее значение — и теперь порой даже казалось, будто это единственное, что осталось от их детской дружбы. Тавис никогда не освободил бы Ксавера от клятвы, а Ксавер никогда не попросил бы об этом. Они были связаны друг с другом как братья. Но иногда — чаще, чем ему хотелось бы, — Ксавер задавался вопросом: а стал бы он вообще присягать на верность молодому лорду, если бы они тогда послушались совета отцов и подождали немного? Сегодня не стал бы. Вне всяких сомнений.

— Говорят, первую бутылку он запустил в герцога, — прошептал своему товарищу один из стражников, стоявших на солнцепеке, наблюдая за тренировкой. — Именно поэтому он и отправился потом в погреба.

— Ничего подобного, — услышал Ксавер свой голос. Он старался говорить тихо, чтобы отец не услышал.

— Вы уверены? — спросил стражник.

— Я там был. Он просто бросил бутылку на пол. Он вовсе не целился в герцога.

Один стражник кивнул, но другой пристально посмотрел на Ксавера.

— Почему вы его защищаете? — спросил он.

— Я не защищаю его, честное слово. Я просто пытаюсь пресечь распространение небылиц.

— Будь я на вашем месте, я бы сам стал сочинять небылицы после того, что он сделал. Наплевать на правду и на него самого в придачу.

Ксавер стоял, прислонившись к стене. Но сейчас он выпрямился, выхватил здоровой рукой кинжал и приставил острие к груди мужчины.

— Немедленно возьми свои слова обратно — или защищайся! — сказал он как можно тверже и решительнее.

— Но, господин Маркуллет, я просто…

— Своими словами ты нанес оскорбление лорду Тавису, а значит, и мне, его вассалу! Я поклялся защищать не только жизнь, но и честь своего господина — и если ты не возьмешь свои слова обратно, я зарежу тебя на месте!

Стражник бросил взгляд на своего товарища и снова уставился на Ксавера с недоуменным видом. Потом он пожал плечами:

— Я беру свои слова обратно, милорд.

Еще несколько секунд Ксавер стоял в прежней позе; он тяжело дышал, и его рука, сжимавшая кинжал, слегка дрожала. Наконец он опустил кинжал и спокойно сказал:

— Вот и хорошо. — Переведя взгляд чуть в сторону, он увидел, что отец и остальные пристально смотрят на него. Отец шагнул вперед, вопросительно подняв брови, но Ксавер помотал головой, запрещая подходить. Он вложил кинжал в ножны и снова взглянул на солдат. — Пожалуй, мне лучше вернуться к себе. Скажите моему отцу, что я… что мне нездоровилось.

— Конечно, милорд, — сказал первый стражник. — Извините, если я вас обидел.

Ксавер потряс головой:

— Все в порядке.

Когда он тронулся с места, оба мужчины поклонились ему. Несколько растерявшись, он скороговоркой пробормотал слова благодарности и торопливо направился обратно в северную часть замка.

Ксавер сам не мог объяснить свой поступок. Стражник был прав. Тавис не заслуживал того, чтобы он его защищал, да еще так яростно. Однако он набросился на человека с кинжалом — из-за замечания, едва ли достойного внимания.

Он шел через двор, глядя себе под ноги и чувствуя пульсирующую боль в руке. Стоявшие у внутренних ворот стражники ничего ему не сказали, и Ксавер вошел в герцогский двор, почти со страхом думая о том, какие слова вырвались бы у него, если бы он открыл рот. Несмотря на долгое время, проведенное в одиночестве в четырех стенах, он плохо спал последние несколько ночей. Вероятно, ему нужно было просто выспаться. И держаться подальше от Тависа какое-то время.

Увидев сына герцога в коридоре перед дверью своей комнаты, Ксавер понял, что в ближайшее время ему не удастся ни первое, ни второе.

— Я ждал тебя, — неловко сказал Тавис.

Ксавер остановился в нескольких шагах от него.

— Вижу. — Он говорил нарочито бесстрастным тоном. Он не собирался подавать молодому лорду надежду на прощение — во всяком случае пока.

Тавис облизал губы; несколько секунд взгляд его темных глаз метался по темному коридору — словно муха, ищущая, куда сесть, — и наконец остановился на повязке.

— Как твоя рука?

— Болит.

— Прости меня, Ксавер. — На лице молодого лорда появилось такое страдальческое выражение, что Ксаверу показалось, будто Тавис сейчас заплачет. — Я не хотел… Я был пьян. Я не знаю… — Он потряс головой. — Прости меня.

— Что тебе угодно, Тавис? — спросил Ксавер.

Сын герцога на миг закрыл глаза.

— Мы можем поговорить в твоей комнате? Пожалуйста. Это не займет много времени.

Он хотел ответить отказом, отослать молодого лорда прочь. Но Тавис был господином, а Ксавер его вассалом. Он молча распахнул дверь и жестом пригласил Тависа войти. Потом вошел сам, закрыл за собой дверь и посмотрел на друга.

— Итак, что тебе угодно?

Тавис принялся расхаживать по маленькой комнате, на миг остановился возле единственного окна, бросил взгляд во двор и вновь продолжил бесцельное хождение взад-вперед. Он казался бледным, словно все еще мучился похмельем. Он недавно принял ванну, и от него слегка пахло душистым мылом. Но все же Ксаверу казалось, что кислый запах вина и рвоты прочно въелся в молодого лорда, как въедается конский запах во всадника после долгого путешествия.

— Я толком не знаю, с чего начать, — сказал Тавис.

— Ты уже извинился. Тебе не нужно повторяться.

Молодой лорд резко остановился и в первый раз за все это время посмотрел прямо в глаза Ксаверу.

— Нужно. Вряд ли я когда-нибудь сумею загладить свою вину полностью. — Он снова принялся мерить комнату шагами. — Однако я пришел не за этим.

Он глубоко вздохнул и остановился прямо напротив Ксавера. Но на сей раз не пожелал встретиться с ним взглядом.

— Я хочу освободить тебя от клятвы. — Голос его слегка дрожал. — То есть на самом деле не хочу, но понимаю, что должен сделать это после…

Он судорожно сглотнул, не закончив фразу.

Ксавер не верил своим ушам. Он ожидал извинений, просьб о прощении, возможно, далее жалких оправданий. Но только не этого.

— Ты меня освобождаешь от вассальной зависимости? — Он сам сознавал, насколько глупо прозвучал этот вопрос.

— Да. Если ты согласен, я сделаю это сегодня же вечером, в присутствии наших отцов и остальных придворных.

В сознании Ксавера пронзительно вскричал какой-то голос, призывавший согласиться на предложение, освободиться от власти грубого молодого лорда, пока вся его жизнь не пошла прахом. Однако он знал, что не может пойти на такое. Он присягнул на верность еще ребенком и не раз сожалел о своем глупом поступке. Но они дружили с Тависом с незапамятных времен, и он поклялся до конца жизни быть преданным своему господину. Более того, в худшие дни их дружбы Ксавер черпал силы в воспоминании о торжественном обещании друга, который время от времени все же обнаруживал решимость его выполнить. В этом избалованном ребенке, в этом эгоистичном, вспыльчивом юнце все равно жил человек, унаследовавший силу отца и мудрость матери. Иногда Ксавер месяцами не видел этого человека и тогда начинал тревожиться за него и опасаться за судьбу королевства. Но потом, когда Ксавер уже терял надежду, этот человек появлялся снова — как появился и теперь в его комнате, выказывая смирение и благородство, поистине достойные наследника одунского престола.

Предложение Тависа дразнило, манило, притягивало, словно сверкающий бриллиант. Ксавер страстно хотел принять сей дар. Он часто мечтал о свободе, и никто не осудил бы его, сделай он это. Ни отец, ни герцог. Разве только герцогиня. Но все это не имело отношения к делу. Он еще пожалеет. Он видел перед собой сверкающий бриллиант. Но цена за это сокровище — его честь — казалась непомерно большой.

— Я не хочу свободы, милорд. Я ваш вассал и останусь таковым до тех пор, пока Байан не призовет одного из нас в Подземное Царство.

Несмотря ни на что, Ксавера глубоко тронул облегченный вздох, вырвавшийся у молодого лорда.

— Спасибо, — прошептал Тавис. — Я не…

Ксавер остановил его, подняв палец:

— Я останусь твоим вассалом. Но… — Он на мгновение замялся. — Я не хочу видеть тебя в ближайшие несколько дней.

Лицо молодого лорда, едва порозовевшее, снова побледнело.

— Сколько именно?

— Не знаю. Не очень много. Возможно, до конца месяца Амона.

— Но… но это же больше двух недель. — Тавис говорил как ребенок, у которого отбирали любимую игрушку.

— Ну ладно, — неохотно сказал Ксавер. — До отъезда ярмарки из Керга.

Тавис открыл было рот, явно собираясь снова пожаловаться, но потом, похоже, передумал, плотно сомкнул губы и коротко кивнул.

Они снова погрузились в молчание, хотя по-прежнему стояли лицом к лицу, словно противники перед поединком. Ксаверу хотелось, чтобы Тавис ушел, но приказать ему это он мог, лишь будучи свободным от вассального долга, верность которому он только что подтвердил. Поэтому он просто стоял, глядя в сторону, и ждал, когда молодой лорд с ним попрощается.

— Похоже, я скоро женюсь, — сказал наконец Тавис с напускной веселостью.

— Да, я знаю.

Сын герцога недоуменно поднял брови.

— Мы обсуждали твою помолвку за обедом недавно вечером. Разве ты не помнишь?

Тавис густо покраснел:

— Я вообще ничего не помню. — Он снова опустил взгляд на забинтованую руку Ксавера. — Если бы стражники и мой отец не рассказали мне о том, что я сделал, я бы и об этом не вспомнил.

Опять наступило молчание, но на сей раз Ксавер не позволил паузе затянуться:

— Значит, ты женишься на Бриенне.

— Да. Но отец говорит, через некоторое время. Очевидно, Кентигерн хочет убедиться, что выдает свою дочь за короля. — Он слабо улыбнулся. — Их нельзя винить.

— Я рад за вас, милорд. Судя по всему, Бриенна будет прекрасной королевой.

— Мы едем в Кентигерн в начале следующего месяца, — сказал молодой лорд, словно не услышав Ксавера. Он поколебался. — Ты ведь поедешь с нами, правда?

Был ли у него выбор?

— Конечно, милорд.

— Прекрати называть меня милордом.

— Как ты хочешь, чтобы я тебя называл?

— Тависом, конечно. А как еще?

Ксавер протяжно вздохнул и кивнул:

— Хорошо. Я буду обращаться к тебе по имени, когда мы увидимся в следующий раз, после отъезда ярмарки.

Этими словами он давал понять, что разговор закончен; и молодой лорд понял намек — судя по тому, что вновь покраснел.

Несколько секунд Тавис пристально смотрел на друга, потом кивнул:

— Хорошо. — Он прошел к двери, открыл ее, но на пороге остановился и обернулся. — Спасибо. Не знаю, что бы я делал, если бы ты оставил меня.

Ксавер не находил что сказать. Сто возможных ответов в мгновение ока пронеслось у него в уме, но в конце концов он просто пробормотал:

— Не стоит благодарности.

Тавис вышел в коридор и закрыл за собой дверь, оставив Ксавера в одиночестве.

— У меня был шанс, — прошептал Ксавер, когда шаги Тависа стихли в отдалении. — У меня был шанс, но я предпочел остаться.

Ксавер знал, что не мог поступить иначе. Он принял решение много лет назад. Возможно, тогда он был слишком молод, но тем не менее он принял решение. И все же у него щемило грудь, словно он минуту назад потерял что-то очень дорогое. И рука болела так сильно, что слезы наворачивались на глаза.


Темную комнату освещали только две свечи, горевшие у постели, и ярко-желтые язычки пламени, которые плясали, словно крохотные призраки, на ладони Кресенны.

— На самом деле это совсем не сложно, — сказала она, пристально глядя светлыми глазами на крохотный костер и улыбаясь одними уголками губ. Кресенна надела рубашку Гринсы, но ноги у нее оставались голыми, и она сидела, подвернув одну ногу под себя, а другую вытянув в сторону. На ее распущенных волосах дрожали отблески пламени. — Нужно просто вызывать огонь и одновременно использовать целительную силу. Пока две магические силы действуют вместе, ты ничего не чувствуешь. — Она медленно перевернула руку, и язычки пламени переползли с ладони на наружную сторону кисти, внезапно став похожими скорее на светящихся паучков, чем на призраки.

Гринса, все еще голый под тонким одеялом, улыбнулся. Он и раньше видел, как такое делали, — и даже сам пару раз пробовал, хотя не мог сказать ей об этом, — но ни у кого это не получалось так изящно. И конечно же, он никогда не видел, чтобы это делала такая красивая девушка.

— В моей родной деревне такое делал один человек, — сказал он, глядя на ее ладонь, глядя на нее. — Он называл это огненной перчаткой.

Кресенна улыбнулась шире, но по-прежнему не сводила взгляда со своей руки.

— Огненная перчатка, — повторила она. — Мне нравится. Мы называли это просто нейтрализацией огня.

Она снова перевернула руку таким образом, чтобы язычки пламени, ставшие теперь пурпурными и золотыми, как королевская печать, собрались в маленький кружок у нее в горсти. Кресенна еще несколько мгновений смотрела на них, а потом легко вздохнула. Язычки пламени исчезли так внезапно, словно она задула его своим дыханием. Несмотря на свет свечей, комната, казалось, мгновенно погрузилась в темноту. Только через несколько секунд Гринса осознал, что Панья стоит высоко в небе и бледный лунный свет струится сквозь тонкие белые занавески.

— Мне бы хотелось научить тебя этому. — Кресенна склонила голову к плечу, ее глаза сияли, словно звезды.

Гринса снова улыбнулся:

— Мне тоже.

— Ты когда-нибудь хотел обладать другими магическими способностями?

Гринса заколебался. Он знал, что не может рассказать Кресенне всю правду о своей магической силе. Но кому станет хуже, если он немного откроется ей? Они проводили лишь вторую ночь вместе, но Гринса уже чувствовал, что может полюбить эту женщину. Уже много, очень много лет он ни к кому не испытывал таких чувств. Долгое время после смерти Фебы он сомневался, что сумеет полюбить снова; и он поклялся, что никогда не полюбит женщину-кирси.

Когда разразилась эпидемия, он находился далеко от дома, на востоке Эйбитара, куда отправился по какому-то давно забытому делу. Если бы он остался с Фебой, он, возможно, сумел бы с помощью своей магической силы изгнать болезнь из ее тела — как сумели бы это сделать и деревенские целители, если бы пришли к ней, когда она попросила. Но, подобно многим его соплеменникам — да и соплеменникам Фебы, надо признать, — целители не одобряли их брак. Он был оскорблением, нанесенным самому Кирсару, говорили они; предательством, подобным предательству Картаха. Поэтому они отказались прийти к Фебе, оставили ее умирать, хотя легко могли спасти.

Вернувшись в деревню через несколько дней, Гринса обнаружил, что их дом сожжен дотла, как и другие дома, куда наведалась чума. От их совместной жизни ничего не осталось, кроме золотого кольца, которое он подарил ей в день бракосочетания. Кольцо пришлось снимать с обугленного пальца Фебы. Потом его долго рвало, до крови.

Как он мог полюбить снова? Как он мог продолжать жить среди кирси? Довольно долго Гринса не делал ни первого, ни второго. Даже когда он год спустя присоединился к ярмарке Бодана, он избегал Трина и других кирси и проводил то недолгое время, которое находился вне палатки предсказателя и своей комнаты, с певцами и танцорами из племени инди. Однако постепенно душевная боль начала утихать, а с ней и ненависть к своему народу. Гринса никогда не забывал о том, что сделали целители в его деревне, но и забыть о своем происхождении и призвании тоже не мог.

Желание любить, однако, возвращалось гораздо медленнее. Он часто менял женщин — это обычное дело, когда странствуешь с ярмаркой. Но времени на любовь не оставалось, что тоже вполне его устраивало. Лишь недавно Гринса начал понимать, что ему недостаточно этих случайных связей. И, только встретив Кресенну, он в полной мере ощутил себя готовым полюбить снова.

Дело заключалось не только в красоте девушки, хотя ею Кресенна отнюдь не была обделена. И не в том, что она была ярмарочной предсказательницей, а следовательно, у них двоих могло быть будущее. Как ни странно, Гринса осознал, что готов полюбить снова, когда увидел, какую ненависть она питает к Картаху. Та же самая ненависть убила Фебу. То обстоятельство, что его непреодолимо влекло к Кресенне, больше всего прочего свидетельствовало о том, что он исцелился. Феба навсегда останется частью его души. Он никогда не переставал любить свою покойную жену и никогда не перестанет. Но боль утраты наконец притупилась. Он почувствовал готовность отдать свое сердце другой женщине.

Возможно, для начала стоило немного приоткрыть правду, хотя Кресенна едва ли могла понять значение этого его шага.

— На самом деле я обладаю и другими магическими способностями, — сказал Гринса, внезапно приняв решение.

Он сел в постели, и одеяло соскользнуло с его груди.

— Что ты имеешь в виду? Я думала…

— Я хороший предсказатель. Но в других областях магии я мало искушен. Поэтому предпочитаю помалкивать. — Он ухмыльнулся. — И все же я могу показать тебе кое-какие забавные вещи.

Вытянув руку вперед, как делала недавно Кресенна, Гринса вызвал из пустоты маленькое облачко тумана. Сначала расплывчатое, словно одинокое белое облако в чистом небе, спустя несколько мгновений оно начало вращаться, постепенно набирая скорость, и вскоре превратилось в миниатюрное подобие вихря, порожденного самой Морной. Это не стоило Гринсе особых трудов. Любой кирси, наделенный способностью вызывать ветра и туманы, запросто мог сделать то же самое. Но это было все, что он решился показать Кресенне.

Позволив крохотному смерчу несколько секунд повращаться на своей ладони, Гринса подбросил его в воздух, и он повис между ними. Было невыразимо приятно употребить свои способности на нечто отличное от простых предсказаний, и он на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь ощущением магической силы, протекавшей сквозь его тело. Друг-инди однажды спросил его, каково это — обладать такой силой и владеть тайнами магии.

— С таким же успехом ты можешь спросить солдата, каково держать меч в руке, — ответил Гринса. — Или спросить музыканта, каково играть на музыкальном инструменте.

Друга такой ответ не удовлетворил, но Гринса не нашел лучшего объяснения. Во многих отношениях магия кирси ничем не отличалась от ремесел инди. Они еще в детстве обучались магии, точно так же как дети-инди овладевали разными ремеслами. И точно так же приобретали навыки в магии, как приобретают навыки в любом другом деле, пока акт использования волшебной силы не становился естественным и стремительным, как мысль. Разница была лишь в том, что магический дар, которым обладал Гринса, отнимал у него частицу жизни всякий раз, когда он его использовал. Немногие инди знали это. Было общеизвестно, что кирси живут гораздо меньше, чем инди, и обычно слабее и болезненнее них. Но мало кто из представителей другого племени знал, что использование магии сокращает жизнь беловолосых. Такое знание заставило бы людей, которые полагались на магический дар кирси (как герцог Кергский полагался на дар Фотира), раздумывать и колебаться всякий раз, когда требовалось прибегнуть к магии. Или стало бы мощным оружием в руках людей, ненавидевших кирси. Так или иначе, соплеменники Гринсы не считали нужным делиться с инди этим секретом.

С другой стороны, поскольку они платили такую дорогую цену за использование своих способностей, каждое магическое действо, совершенное одним кирси для другого, обретало огромное значение. Даже огненная перчатка Кресенны и крохотный смерч, вызванный для нее Гринсой, считались необыкновенно щедрыми дарами, а возможно, даже объяснением в любви.

— Это замечательно. — Кресенна завороженно смотрела на вихревое облачко, улыбаясь детской улыбкой. Она осторожно подняла руку. — Можно потрогать?

— Конечно.

Девушка бросила на него быстрый взгляд и снова стала наблюдать за крохотным смерчем. Она поднесла к нему снизу руку, и Гринса опустил облачко ей на ладонь.

— Какое холодное! — Кресенна рассмеялась. — Такое ощущение, словно снежные хлопья падают на ладонь.

Он ничего не ответил. Ему было достаточно просто смотреть, как она зачарованно смотрит на маленький смерч. Через минуту она опустила руку, и вихревое облачко снова повисло в воздухе. Гринса подождал еще несколько секунд, а потом вызвал легкий ветерок, который пронесся сквозь облачко и рассеял его, — только тонкие струйки тумана еще несколько секунд вились в воздухе, словно дым от угасавшей свечи, а потом исчезли.

— Спасибо, — сказала Кресенна после непродолжительного молчания. — Это было чудесно.

— Не стоит благодарности.

— Все же, по-моему, ты скромничаешь. По части ветров и туманов ты настоящий мастер.

Несмотря на то что питал к ней такие чувства и сейчас сидел в ее постели, спрашивая себя, не влюбился ли уже, Гринса услышал звон набатного колокола в глубине своего сознания — словно где-то вдали горел храм.

— На самом деле нет. — Он старался говорить беззаботно. — Это практически все, что я умею. Это не значит, что я могу вызвать настоящий смерч, обладающий разрушительной силой.

— Ты уверен? А по-моему, вызывать и подчинять своей воле такие вот маленькие смерчи даже труднее, чем большие.

Конечно, Кресенна была права. Она загоняла Гринсу в угол, и он сам помогал ей в этом. В любых других обстоятельствах, с любым другим человеком здесь, в Прибрежных Землях, он почувствовал бы себя в опасности.

— Пожалуй, ты права, — сказал Гринса, отогнав прочь неприятные мысли. — Когда-нибудь я попытаюсь вызвать ветер посильнее. А ты мне поможешь.

— С удовольствием. Только вряд ли тебе понадобится помощь.

Гринса ухмыльнулся, но ничего не ответил, надеясь, что разговор закончен.

— Ты слышал, что герцог с сыном едут в Кентигерн? — чуть погодя спросила Кресенна.

На эту тему ему тоже не хотелось говорить. Но что он мог поделать?

— Да, слышал.

— Похоже, Тавис оправился после своего Посвящения. Леди Бриенна будет прекрасной герцогиней и королевой.

Гринса кивнул:

— Несомненно. — Но при одном упоминании о предстоящей поездке Тависа в Кентигерн у него испортилось настроение. Видение, которое он вызвал в Киране во время Посвящения молодого лорда, по большей части оставалось загадочным для него самого — в частности, обстоятельства заточения Тависа. Тавис, явившийся в камне, был молод; следовательно, роковых событий не придется ждать долго. Но с другой стороны, Гринса был уверен, что сына герцога никогда не посадят в кергскую тюрьму, а это позволяло надеяться, что у него еще есть время подготовиться. Объявление герцога о предстоящей поездке в Кентигерн все изменило. Несмотря на договоренность о браке, отношения между двумя домами не отличались теплотой; Гринса почти не сомневался, что тюрьма, которую он видел в камне, находится в Кентигернском замке.

— Тебя смущает этот брак? — спросила Кресенна, нахмурив лоб.

— Вовсе нет.

— Тогда в чем дело?

Гринса заколебался, пытаясь решить, насколько он может быть с ней откровенен.

— В Посвящении, да? — спросила она, прежде чем он успел ответить. — То, что тебе открылось в Посвящении Тависа, произойдет в Кентигерне?

— Точно не знаю. — Но это прозвучало как признание.

— Ты боишься, что именно так и будет.

Гринса глубоко вздохнул:

— Да.

— И что ты собираешься предпринять?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Что я могу предпринять? Это судьба. — Честность имела свои пределы, даже когда дело касалось Кресенны.

Девушка кивнула:

— Пожалуй, ты прав. — Она опустила взгляд на свои руки, словно внезапно почувствовав неловкость. — А с ним действительно должно произойти нечто ужасное, да?

— Кресенна…

— Извини. — Она быстро помотала головой. — Считай, что я ничего не спрашивала. Наверное, ты и так рассказал мне больше, чем хотел.

Гринса снова улыбнулся и взял ее руку.

— Боюсь, да. Но что я мог с собой поделать?

Девушка залилась румянцем, подалась вперед и легко поцеловала его в губы.

— Ничего, — прошептала она. — Ты ровным счетом ничего не мог с собой поделать.

Кресенна отстранилась — ее лицо сияло в темноте, словно Панья, — и движением, грациозным, как язычки пламени, недавно плясавшие у нее на ладони, через голову стянула с себя рубашку. Она тряхнула головой, и белые волосы рассыпались по ее плечам, обрамляя улыбку, при виде которой у Гринсы часто забилось сердце. Ее ослепительно белая кожа, казалось, светилась. Он перевел взгляд на ее груди — маленькие, круглые, безупречной формы — и медленно, словно помимо своей воли, протянул к ним руки. Она склонилась над ним и снова поцеловала, на сей раз страстно.

Гринса знал: Кресенна права. Он ничего не мог с собой поделать. И в ту минуту ему было все равно.


Лежа в постели в ожидании сна и наблюдая за лучом Паньи, медленно скользившим по стенам комнаты, кирси невольно улыбалась.

Еще несколько дней назад Посвящение Тависа казалось серьезным осложнением — событием, которое могло послужить предостережением молодому лорду и расстроить их планы. Но теперь опасность миновала. Мальчика видели в городе: он таскался по улицам и наслаждался выступлениями ярмарочных артистов. По крайней мере, старался. Все видевшие молодого лорда отмечали его мрачность; некоторые говорили, что он все время еле сдерживает слезы. Но, по крайней мере, он находился вне замка.

Посвящение Тависа по-прежнему оставалось тайной. Однако с каждым прошедшим днем, с каждым новым свидетельством того, что молодой лорд оправился от потрясения, подробности видения, явившегося ему в Киране, казались все менее важными. Насколько кирси понимала, о пророчестве не знал никто, кроме самого Тависа и предсказателя. Людям в Кергском замке и в городе было известно только, что предсказание страшно расстроило молодого лорда. Каковое обстоятельство, как поняла кирси по зрелом размышлении, на самом деле должно было только усыпить подозрения. Если бы пророчество обещало славную и долгую жизнь, страшная участь, ожидавшая Тависа в Кентигерне, возбудила бы воспоминания о Филибе Торалдском и его безвременной смерти. Так или иначе, ровно через месяц жители Керга будут говорить о том, что боги обрекли Тависа на страшную судьбу и что Посвящение показало это самым недвусмысленным образом. Подробности пророчества уже не имели никакого значения.

Сейчас имело значение то, что герцог не отказался от намерения отвезти своего сына в Кентигерн. Прежде ходили слухи, что он собирается отложить поездку, возможно, даже вовсе отменить. Но теперь все устроилось. Боги, похоже, были милостивы к ним. Кентигерн давал убийцам, которых они наняли, великолепную возможность осуществить задуманное. Город находился далеко от ярмарки, что после событий в Торадде представлялось совершенно необходимым условием. Вдобавок Кентигерн был соперником Керга и держал первую линию обороны Эйбитара, проходившую по реке Тарбин.

Теперь единственную опасность для них представлял сам предсказатель, но в конце концов кирси пришла к твердому убеждению, что даже Гринса не сможет помешать им. Традиция запрещала предсказателю раскрывать тайну Посвящения. Оставался единственный вопрос: как долго он станет молчать, если судьба молодого лорда будет слишком сильно отличаться от того, что напророчил камень.

В конечном счете, решила кирси, бояться нечего. Гринса был всего лишь ярмарочным предсказателем. Даже если бы он попытался поднять вопрос о судьбе мальчика, мало кто стал бы его слушать. Ибо за дни, прошедшие после нападения Тависа на Ксавера, кирси составила план, блестящий план. Он имел мало общего с убийством Филиба, но обещал не менее успешно изменить порядок престолонаследия. В действительности кирси с полным основанием надеялась достичь гораздо большего. Если наемный убийца будет действовать в соответствии с инструкциями, никакие слова или поступки Гринсы не спасут мальчишку.

Самое главное, кирси знала, что события, предусмотренные планом, не вызовут никаких подозрений. Простое убийство могло бы. Еще одно ограбление вызвало бы наверняка. Но только не это. Это будет выглядеть совершенно убедительно, учитывая недавнее поведение Тависа.

ГЛАВА 8

Кентигерн, Эйбитар, луна Элинеды прибывает

Кентигернский замок стоял на вершине одноименного холма, в сорока лигах от Керга. Одинокий всадник, погоняющий своего коня, или даже кавалькада, продолжающая путь после заката при свете лун, могли преодолеть это расстояние за четыре-пять дней. Но герцог Кергский не относился к разряду людей, которые путешествуют с немногочисленной свитой, а поскольку они выехали в первый день месяца, несколько первых ночей никакого лунного света ждать не приходилось.

Накануне отъезда отец Ксавера настойчиво советовал Явану взять с собой большой отряд солдат.

— Дело не только в том, что я не доверяю Кентигерну, — сказал Хаган, — хотя, признаюсь, меня не радует мысль о вашем пребывании в Кентигернском замке в отсутствие надежного человека, который держал бы ухо востро.

— Ты нужен мне здесь, — ответил герцог. — Мне нужно знать, что герцогиня и замок находятся в безопасности.

— Я понимаю. Но вы будете поблизости от Тарбина и нескольких тысяч анейранских солдат. Если мне нельзя поехать с вами, вам следует взять с собой сотню солдат. Или хотя бы восемьдесят.

Яван рассмеялся, положив руку на плечо Хагана:

— Я не могу появиться в Кентигерне с таким многочисленным отрядом. Андреас решит, что я прибыл с намерением устроить осаду, а не помолвку. Кроме того, где он разместит всех солдат?

Хаган попытался улыбнуться шутке герцога, но вместо того покраснел — черта, хорошо знакомая Ксаверу. Отца действительно тревожила предстоящая поездка в Кентигерн. И похоже, его не особо успокаивало то обстоятельство, что Ксавер едет тоже. Рука у мальчика уже зажила, но он начал тренироваться с мечом всего за несколько дней до отъезда.

— Тогда шестьдесят, — сказал Хаган герцогу, словно торговался с лоточником на рынке.

— Я возьму сорок, Хаган. Тавис и Ксавер отлично владеют мечом, да и я тоже. И с нами едет Фотир. Тебе не о чем беспокоиться.

Несмотря на свое упрямство, отец Ксавера знал, когда следует уступить в споре с герцогом.

— Хорошо, милорд.

Даже с относительно небольшим отрядом солдат всего набралось почти семьдесят человек. По обыкновению, герцога и Тависа сопровождали слуги, а также несколько поваров и дегустаторов из кухонь Кергского замка и несколько конюхов. В результате им потребовалось больше недели, чтобы преодолеть основную часть пути, но даже сейчас, на одиннадцатый день путешествия, они едва успевали прибыть в Кентигерн до предзакатных колоколов.

Ксаверу путешествие не доставило никакого удовольствия. Поначалу они двигались по побережью пролива Вантре, откуда открывались красивые виды на остров Вантре и далекие берега Брэдона. Но дальше смотреть было не на что, если не считать реки Хенеи; а когда они переправились через реку и углубились в Кентигернский лес, так и вовсе стало скучно.

Тавис всю дорогу был против обыкновения молчалив, хотя и настоял на том, чтобы ехать рядом с Ксавером. Герцог и Фотир почти все время держались впереди них, тихо беседуя на разные темы и тем самым лишая Ксавера возможности рассеять скуку.

Ночи были не лучше. После ужина Тавис обычно скрывался в неизвестном направлении с винным бурдюком, оставляя Ксавера в обществе герцога и первого советника. Вероятно, молодой лорд понимал, что ведет себя неблагоразумно, или плевать хотел на все. Но Ксавер неизменно замечал мрачное выражение, которое появлялось на лице Явана, когда он провожал взглядом своего сына, тихо исчезавшего в ночной тьме. После второй ночи Ксавер решил поговорить с Тависом, однако потом передумал. Слишком часто он оказывался меж двух огней. Он не хотел опять становиться между герцогом и своим другом — тем более после недавних событий.

Ксавер больше не злился на сына герцога, но не мог сказать, что негодование прошло окончательно, и сомневался, что это когда-либо произойдет. После разговора, состоявшегося между ними в его комнате, Ксавер каждый день ругал себя за то, что отказался от предложения Тависа освободить его от клятвы. Он понимал, что не мог поступить иначе. И все же ругал себя на чем свет стоит.

— А что, если я возненавижу ее? — внезапно спросил Тавис.

Они ехали бок о бок в густой тени Кентигернского леса; лошади шли ровным шагом. В лесу полдневный зной переносился легче, но все равно лицо Тависа блестело от пота, как и лицо Ксавера.

— Кого?

— Бриенну, разумеется. А вдруг при нашей встрече я пойму, что не смогу полюбить ее?

— Это выгодный брак, Тавис.

— Но не…

Ксавер потряс головой, заставив друга замолчать:

— О любви здесь не идет речь. — Он невольно улыбнулся. — Ты будешь не первым герцогом или королем в истории Эйбитара, который станет искать любовь на стороне.

Он говорил тихо, но, очевидно, его слова разнеслись по лесной тропе, ибо мгновение спустя герцог обернулся, криво улыбаясь.

— У тебя мудрый друг, Тавис, — сказал он. — Тебе стоит держать его подле себя.

Яван и Фотир немного придержали коней, позволив Тавису и Ксаверу поравняться с ними. Кирси кивнул обоим мальчикам, но не произнес ни слова.

— Значит, тебя страшит предстоящая встреча с Бриенной? — спросил герцог сына, когда все четверо поехали бок о бок.

— Не то чтобы страшит…

— Я тебя понимаю, — сказал Яван. — Я тоже так боялся встречи с твоей матерью, что меня вырвало прямо на пиру. Мать Шоны чувствовала себя столь оскорбленной, что хотела отменить помолвку.

Тавис слабо улыбнулся:

— Я уверен, Бриенна станет хорошей женой, отец.

— Надеюсь, если она не очень похожа на своего отца. Или на свою мать, коли на то пошло. — Яван и Фотир разом ухмыльнулись. — Но на самом деле Ксавер прав. Сейчас нам нужен союз с Кентигерном. Этот брак укрепит положение нашего дома, а следовательно, и позиции королевства. Бриенна будет хорошей королевой. А если тебе повезет, она окажется еще и хорошей женой. Если же нет, ты легко найдешь кого-нибудь, кто согреет твою постель, как находили все остальные правители. — Внезапно герцог густо покраснел. — Себя я не имею в виду. Твоя мать всегда была не только моей герцогиней, но и моей любимой женщиной.

Тавис подавил улыбку:

— Разумеется, отец.

— Но это чистая правда!

— Вы лучше продолжайте, милорд, — сказал Фотир, ухмыляясь и незаметно подмигивая Ксаверу.

Яван откашлялся:

— Вы когда-нибудь были в Кентигерне, господин Маркуллет?

— Нет, милорд.

— В таком случае вам есть чего предвкушать. Никто больше меня не любит Кергский замок и не восхищается мастерством строителей, которые возвели его. На протяжении многих веков моя крепость выдерживала осады, способные повергнуть на колени любой другой дом. И все же в своей жизни я видел мало замков, настолько величественных, как Кентигерн, и мало городов, столь же хорошо укрепленных.

— Мой отец говорил мне то же самое, милорд.

— Не рассчитывайте увидеть город, который способен сравниться с Кергом размерами или красотой. Во многих отношениях Кентигерн больше похож на крепость. Иным он и не может быть, поскольку находится у самого Тарбина. Но как первое укрепление Эйбитара, стоящее на пути анейранцев, он редко подводил нас за минувшую тысячу лет.

Тысяча лет. Замок был древнее самого королевства — как и вражда между Эйбитаром и Анейрой. Согласно легенде, войны за Тарбин начались еще во времена Бинтара и древних войн кланов, когда враждующие племена севера объединяла единственно ненависть к южным кланам.

— А Кентигерн когда-нибудь сдавался? — спросил Тавис.

— Один раз, во время Войны Даррила. Тогда анейранцам удалось удерживать замок некоторое время, и вся мощь оборонительных сооружений обернулась против эйбитарского войска. Но Григ, тогдашний герцог Кентигернский, знал крепость лучше, чем анейранцы. Однажды ночью — после того, как Даррил послал большую часть своего войска на север с приказом взять Керг и Хенею, — Григ с небольшим отрядом сумел проникнуть в замок через потайные ворота, использовавшиеся для вылазок. Они вытеснили захватчиков из крепости, и Григ убил Даррила. — Нахмурившись, Яван посмотрел на сына, потом на Ксавера. — Вы должны знать все это. Тем золотом и серебром, что я выплатил вашим учителям на протяжении многих лет, можно было бы вымостить все улицы Керга.

— О самой Войне мы знаем, отец. Но занятия по истории боевых действий учителя предоставили проводить Хагану, а он считает своей главной задачей обучить нас искусству фехтования. Он говорит, что все остальное может подождать до той поры, когда мы научимся защищать себя.

Яван бросил взгляд на Ксавера, который пожал плечами.

— Это правда, — сказал мальчик. — Отец никогда не видел особой пользы в истории, даже в истории войн.

Герцог покачал головой, нахмурившись еще сильнее:

— Я поговорю с ним на эту тему, когда мы вернемся. — Он взглянул на Фотира. — Сделай соответствующую заметку.

Кирси кивнул и вынул из-под своего походного плаща маленький свиток и гусиное перо.

— Вы рассказывали нам о Войне Даррила, отец, — напомнил Тавис.

— Больше рассказывать особо не о чем. После смерти Даррила анейранская армия пришла в смятение. Королевским войскам не составило труда оттеснить неприятеля обратно за Тарбин.

— И это был единственный раз, когда Кентигерн пал? — спросил Ксавер.

— Насколько мне известно, да. Крепость выдерживала осады анейранцев в ходе Войны Бастарда и Осенней Войны, а также отражала осады других эйбитарских домов во время Первой Междоусобной Войны и Торалдо-Кергского союза.

У Тависа округлились глаза.

— Мы тоже осаждали Кентигерн?

— Да, Скерис Третий осаждал, но это было больше трехсот лет назад.

— И мы не сумели взять замок?

Яван покачал головой:

— Нет, не сумели. Честно говоря, я бы не стал пытаться даже сейчас, когда там командует Андреас. — Он бросил взгляд на Ксавера. — Только не вздумай сказать своему отцу, что я говорил это.

Все хором рассмеялись. Мгновение спустя Тавис задал отцу еще какой-то вопрос об одной из междоусобных войн, и долгое время они ехали рядом вчетвером, пока герцог читал Ксаверу и Тавису длинную лекцию по истории Эйбитара. Впервые с момента отъезда из Керга Ксавер испытал настоящее удовольствие от путешествия с герцогом и его сыном; с нетерпением ожидая прибытия в Кентигерн, он от души наслаждался последней частью пути.

Они выехали из Кентигернского леса, когда солнце начало опускаться к проливу Вантре. Было жарко, и на востоке, над болотом Хэриер, собирались тяжелые, темные грозовые тучи. Впереди возвышался замок, похожий на огромного орла, сидящего на скалистой вершине белого Кентигернского холма.

Он отличался суровой простотой. Как верно заметил Яван, об изяществе здесь не могло быть и речи. Подобно большинству замков крепостного типа, включая Одунский замок в Городе Королей, Кентигерн состоял из наружной крепостной стены и внутренней, более высокой; по форме обе они представляли собой правильный многоугольник и были сложены из крупного серого камня. Многочисленные башни на обеих стенах были разной толщины, но все одинаково высокие; несомненно, они обеспечивали часовым хороший обзор в сторону Тарбина и территории на другом берегу реки. Над башнями на горячем ветру лениво реяли знамена — почти все с гербом Кентигерна: серебряная рысь на вершине белой горы, изображенная на ярко-синем поле. Но над двумя башнями, расположенными по сторонам ближайших ворот, развевались пурпурно-золотое знамя Эйбитарского королевства и коричнево-золотое знамя Кергов.

Даже сейчас Кентигернский замок, залитый золотым светом предзакатного солнца, нельзя было назвать красивым — таким красивым, каким слыл Галдастенский замок или Реннахский. Скорее он представлялся грозным и неприступным, как гора, на которой возвышался. Он казался древним, как камни, из которых были сложены его стены, — словно стоял здесь с тех незапамятных времен, когда Элинеда впервые простерла свою руку над Прибрежными Землями. И Ксаверу подумалось, что у самой богини никогда не хватило бы силы сокрушить сию твердыню. Глядя на башни и стены Кентигерна, он не понимал, как кому-то вообще могло прийти в голову нападать на такую неприступную крепость. Вероятно, подобной же мыслью руководствовались и строители, возводившие замок.

Маленькие домики на склоне холма и на широкой равнине у подножия оного, казалось, преклоняли колена перед Кентигернским замком, подобно жрецам и жрицам Ина, молящимся своему богу в монастырях. Эти небольшие строения окружала мощная стена, которая поднималась по склону холма до самой крепости. На ней, на равном расстоянии друг от друга, возвышались башни, и с опушки леса Ксавер увидел по меньшей мере двое хорошо укрепленных ворот. Он увидел также шпили храма, возносившиеся над стеной в юго-восточной части города. Ксаверу никогда еще не встречался храм со столь высокими шпилями, и он невольно задался вопросом, кому из четырех богов поклоняются жители Кентигерна.

— Вы смотрите на храм? — тихо спросил Фотир.

Удивленный, Тавис повернулся к нему:

— Да, верно. Вы не знаете, кому из богов поклоняются тут?

— Такие высокие шпили, — сказал кирси, не сводя желтых глаз с храма. — Жители Кентигерна поистине любят своего бога. Или боятся.

Ксавер промолчал, ожидая ответа на свой вопрос. Но он уже знал, что скажет первый советник.

— Это храм Байана. Они поклоняются Лукавцу. — Фотир посмотрел на Ксавера и улыбнулся значительной улыбкой, от которой у молодого человека побежали мурашки по телу. — Да не пугайтесь вы так, господин Маркуллет. Жители Кентигерна постоянно живут под угрозой нападения. В то время как многие эйбитарские дома на протяжении многих веков не знали войн, Кентигерн выдержал не один десяток боев с анейранцами за последние пятьсот лет. Стоит ли удивляться, что они поклоняются богу Подземного Царства?

— Нам еще нужно преодолеть больше полулиги, — сказал Яван, прежде чем Ксавер успел ответить. — Мне бы хотелось достичь ближайших ворот до предзакатных колоколов.

Не дожидаясь ответа, герцог пришпорил своего коня, и все остальные последовали за ним. Но Ксавер не переставал думать о словах Фотира. Первый советник, безусловно, был прав. Он рассуждал здраво, но Ксавер с трудом представлял себе, как можно поклоняться богу смерти. Последнего называли Лукавцем, поскольку, согласно легенде, он соблазнил Элинеду, богиню земли, приняв обличье Амона, ее супруга, и таким образом произвел на свет трех темных сестер: Орлу, богиню войны, Зиллу, богиню голода, и Мурнию, богиню чумы. При одном только виде храма Байана Ксавер снова вспомнил об опасениях, которые отец выражал Явану перед их отъездом. Герцог отмахнулся от всех предостережений, сведя их к шутке, и Ксавер забыл о них, едва они выехали из Керга. Но сейчас мальчик вдруг ясно осознал, что они направляются прямо к Тарбину. Если разразится война с Анейрой — каковая возможность оставалась постоянно, независимо от времени года, — первый бой вынуждены будут принять они. Ксавер не придержал коня, но внезапно вспомнил о кинжале, висевшем у него на поясе, и почти бессознательно протянул руку назад, чтобы убедиться, что завернутый в промасленную ткань меч по-прежнему приторочен к седлу.

Дорога к городу и замку плавно вилась через широкие поля, между разбросанных здесь и там ферм. Они проехали мимо маленького мальчика, который стоял у обочины с большим стадом овец. Разинув рот, он с минуту таращился на отряд всадников, а потом круто развернулся и бросился обратно к своему маленькому дому, истошно крича матери, что на замок идет неприятель.

Когда они преодолели примерно половину остававшегося пути, Яван приказал всем остановиться и подозвал к себе двух солдат, которым велел встать во главе отряда, по обе стороны от себя, и развернуть знамена Эйбитара и Керга.

— Дальше Тавис поедет со мной и этими людьми впереди, — сказал герцог, оборачиваясь к Фотиру. — Вы с Ксавером будете держаться позади нас, за вами последуют солдаты, а за ними слуги.

— Хорошо, милорд, — сказал Фотир. — Я сам за всем прослежу. — Он развернул своего коня и поехал назад, выкрикивая приказы.

Яван повернулся к Тавису, а потом к Ксаверу:

— Ничего не говорите, пока к вам не обратятся. Держитесь с достоинством, но не забывайте улыбаться. Мы здесь гости. Любой наш поступок может иметь последствия для дома Кергов.

— Да, отец.

— Конечно, милорд.

Мальчики ответили одновременно и переглянулись, обменявшись улыбками. У Ксавера учащенно забилось сердце, и он осознал, что волнуется куда больше, чем ожидал. Судя по лицу Тависа, молодой лорд чувствовал то же самое.

Скоро вернулся Фотир.

— Все готово, милорд.

— Хорошо. Тогда вперед.

Отряд вновь двинулся к замку. Теперь Ксавер отчетливо видел ворота и стражников, стоявших слева и справа от них. Когда они приблизились, к стражникам присоединились еще два человека — с золотыми горнами, блестевшими на солнце. Они поднесли горны к губам и заиграли «Деяния Бинтара», военный гимн Эйбитара; звуки музыки зазвенели над равниной, словно лязг мечей. Закончив гимн, они сразу заиграли «Флот Ролдана» — балладу, прославлявшую Ролдана Второго из дома Кергов, под командованием которого Эйбитар на заре истории королевства одержал победу на море над Везирном. Все время, пока горнисты играли, Ксавер и отряд всадников из Керга продолжали приближаться к городским воротам. Когда на самом подъезде к городу они придержали коней, музыканты как раз закончили вторую вещь и перешли к следующей. Ксаверу не было известно, как называется песня, но он знал, что она прославляет Грига, героя из дома Кентигернов, о котором недавно рассказывал герцог. И когда первые ноты баллады взмыли в теплый воздух, заставив Ксавера проникнуться торжественностью момента и затрепетать от волнения, Андреас, герцог Кентигернский, выехал из ворот навстречу гостям.

Ксавер никогда не видел герцога прежде, хотя уже много лет слышал рассказы о нем. Его называли Холм на Холме — и сейчас Ксавер понял почему. Высокого роста и широкий в поясе, он действительно напоминал гору. Волосы и борода у Андреаса были цвета ржавого железа, не тронутые сединой, хотя все говорили, что он одних лет с Яваном, если не старше. У него были светлые глаза — цвета серых стен Кентигернского замка — и красное, словно обветренное, лицо. Несмотря на близко посаженные глаза и слишком крупный нос, герцог не производил отталкивающего впечатления.

За ним, тоже верхом, следовала привлекательная женщина, в противоположность Андреасу хрупкая и стройная, с золотистыми волосами и темно-карими глазами. По всей видимости, это была Иоанна, герцогиня Кентигернская. Ксавер бросил быстрый взгляд на Тависа, который тоже пристально смотрел на женщину. Если Бриенна хоть немного походила на мать, молодому лорду поистине повезло.

Герцога сопровождали кирси и отряд солдат в парадной серебряно-синей форме. Пусть Кентигерн с Кергом и враждовали в прошлом, но Ксаверу показалось, что Андреас не пожалел сил для достойного приема Явана и его спутников.

Герцог Кентигернский неподвижно сидел на своем коне, спокойно разглядывая гостей, пока играла музыка. Когда горны умолкли, он приветственно поднял руку в перчатке.

— Добро пожаловать в Кентигерн, лорд Керг, — сказал он. — Мы счастливы оказать вам гостеприимство.

— Лорд Кентигерн, — ответил Яван, — мы благодарим вас за столь торжественный прием. Вы оказываете нам честь своими делами и словами.

Две мужчин спрыгнули с коней и обнялись, словно братья; с обеих сторон грянули ликующие возгласы.

Яван обернулся к своему отряду и сделал незаметный жест, значение которого Ксавер не понял. Однако мгновение спустя Тавис и Фотир спешились, и мальчик догадался, что герцог ожидает того же самого от него.

— Андреас, герцог Кентигернский, — сказал Яван, — позвольте мне представить вам моего сына, лорда Тависа Кергского.

Тавис шагнул вперед и поклонился.

— Лорд Кентигерн, — произнес он. — Это большая честь для меня.

— Я рад видеть вас, лорд Тавис. Когда мы с вами встречались в последний раз, вы были еще ребенком. Я слышал, вы достигли успехов по части фехтования.

— Весьма скромных, милорд.

— Надеюсь, вы покажете нам, чему научил вас старина Хаган, на турнире, который состоится через два дня.

Тавис широко улыбнулся:

— С удовольствием, милорд.

Яван одобрительно кивнул, а потом указал на Фотира:

— Вероятно, вы помните моего первого советника, Фотира джал Салена.

— Лорд Кентигерн, — промолвил Фотир, кланяясь в свою очередь.

Андреас едва заметно улыбнулся, но ничего не сказал.

— А это Ксавер Маркуллет, — продолжил Яван. — Вассал моего сына.

— Сын Хагана! — воскликнул герцог Кентигернский, смерив Ксавера оценивающим взглядом.

Ксавер поклонился, сознавая, что у него это получается не так изящно, как у Фотира или даже у Тависа.

— Лорд Кентигерн.

— Ты тоже искусный фехтовальщик, мой мальчик? Это у тебя в крови?

— Мой отец хорошо обучил меня, — ответил он. — Не знаю, в крови это у меня или нет.

— В крови, милорд, — сказал Тавис к удивлению Ксавера. — Он владеет мечом не хуже меня. А возможно, и лучше.

Андреас приподнял бровь:

— Поистине высокая похвала. Похоже, в турнире будут участвовать еще двое.

Герцог Кентигернский положил огромную руку на плечо Явану — на памяти Ксавера такого еще никто не делал, даже герцогиня Кергская, — и двое мужчин направились к городским воротам.

— Ну же, Яван! — сказал Андреас. — Иоанне не терпится поприветствовать вас. Очень жаль, что Шона не смогла приехать, хотя я все понимаю. В наше время, когда за каждым поворотом дороги тебя подстерегают грабители и разбойники, я не решился бы увозить Иоанну или Бриенну далеко от Кентигернского холма без крайней на то необходимости.

По знаку Фотира Тавис и Ксавер последовали за герцогами, чтобы продолжить церемонию знакомства. Герцогиня Кентигернская поприветствовала гостей довольно сдержанно, хотя дружелюбно улыбнулась, когда Ксавер поклонился ей. Первому советнику Кентигерна, кирси по имени Шерик, Яван выказал не больше тепла, чем Андреас Фотиру. И двое беловолосых мужчин ограничились лишь коротким кивком, когда их представили друг другу.

Спустя несколько минут, показавшихся бесконечно долгими, после утомительного обмена приветствиями и именами, герцоги наконец двинулись вперед, к замку, возглавляя многолюдную процессию. По обеим сторонам улиц стояли сотни людей, которые приветствовали Явана и Андреаса громкими криками и восторженно глазели на солдат.

— Они хотят видеть герцога и лорда Тависа.

Ксавер бросил взгляд в сторону и увидел, что Фотир внимательно смотрит на него, еле заметно улыбаясь.

— Короли нечасто навещают Кентигерн. Однако сейчас здесь находятся два человека, которые в недалеком будущем взойдут на Одунский престол. Эти люди будут вспоминать сегодняшний день до конца жизни. — Кирси говорил тихо, и выражение его светлых глаз заставило Ксавера задуматься, не имеет ли он в виду нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

— Я не думал об этом, — сказал он, толком не понимая, какого ответа ждет от него первый советник.

— Я знаю. Все мы порою бываем забывчивы. А этого допускать нельзя. Они полагаются на нас.

Ксавер немного подумал над словами кирси, потом медленно кивнул. Фотир улыбнулся и снова устремил взгляд вперед.

Иоанна объясняла, что Бриенна осталась в своих покоях и готовится к долгожданному пиру, который начнется с вечерними колоколами. Там ее официально представят Явану и жениху.

— Именно так я впервые встретилась с Андреасом, — сказала она. — Я посчитала, что моей дочери следует поступить в соответствии с обычаем.

— Полностью с вами согласен, — сказал Яван. — А ты, Тавис?

— Конечно, отец, — ответил молодой лорд. — Леди Иоанна очень мудра.

И снова Яван одобрительно кивнул, а мгновение спустя возобновил разговор с герцогом и герцогиней Кентигернскими, предоставив Ксаверу возможность оглядеться по сторонам.

Во многих отношениях Кентигерн походил на Керг. В обоих городах были большие рыночные площади с многочисленными лавками, кузницами, трактирами и торговыми лотками. Насколько удалось заметить Ксаверу, окраинные улицы здесь, как и в Керге, служили проходами к рынкам для пастухов из окрестных деревень, пригонявших на продажу своих овец и прочий скот. Единственная существенная разница между Кентигерном и Кергом заключалась в расположении замка. Замок Явана, хотя и был самым большим зданием в Керге, все же оставался частью города. Торговые лавки и жилые дома располагались прямо под его стенами. Но Кентигернский замок стоял на самой вершине холма, возвышался над обнесенным стеной городом, словно раз и навсегда отделенный от него. Город кончался у подножия холма, а дальше начиналась единственная дорога, которая долго петляла по поросшему низкой травой склону между огромных валунов и невысоких деревьев, прежде чем приводила к воротам замка. Возникало такое впечатление, будто люди, возведшие замок, стремились обезопаситься не только от анейранцев, но и от собственного народа.

— Вы такое ожидали увидеть? — спросил Фотир, снова ловя взгляд Ксавера. Никогда еще первый советник не выказывал к нему подобного интереса.

— Я вообще плохо представлял, чего ожидать. — Ксавер говорил тихо. — Это великолепный замок.

Фотир кивнул и перевел взгляд на замок. Однако мгновение спустя он снова посмотрел в глаза Ксаверу:

— Похоже, лорд Тавис оправился от потрясения, вызванного пророчеством.

— Думаю, да. — Внезапно Ксавер внутренне напрягся.

— Вы знаете, что он увидел, Ксавер?

— Нет. А если бы и знал, то не сказал бы вам.

— Даже после всего случившегося вы продолжаете защищать его. Герцог прав: лорду Тавису повезло с вами.

Ксавер молчал, опустив глаза.

Но Фотир умел читать мысли.

— А возможно, дело не в этом. Возможно, вы просто не доверяете мне.

Ксавер искоса взглянул на него, но по-прежнему ничего не ответил.

— Хорошо, господин Маркуллет, — сказал кирси. — Очень хорошо. Вы заблуждаетесь на мой счет. Я — друг и вам, и молодому лорду. Но таких друзей у вас гораздо меньше, чем вы думаете. Не доверяйте никому. Лучше принять друга за врага, чем врага за друга.

И первый советник вновь устремил взгляд вдаль, предоставив Ксаверу обдумать услышанное. Слова Фотира звучали не только как предложение дружбы, но и как предостережение. Если бы только Ксавер знал, чему верить.


Покинуть ярмарку было непросто. К счастью, Джедрек все же согласился остаться, хотя Кадел потратил почти целый день на уговоры. Уход сразу двоих певцов привлек бы внимание других музыкантов и, вполне возможно, Джегора и Ории, а на такой риск он пойти не мог. Так или иначе, Кадел проделал лишний путь в несколько лиг, чтобы не вызвать подозрений своим уходом и не выдать своего истинного места назначения.

Ярмарка покинула Керг за семь дней до Черной Ночи и двинулась через Вересковые пустоши на северо-восток, к Галдастену. На третий вечер, когда ярмарка находилась в полных пяти лигах от Керга, Кадел и Джедрек инсценировали драку из-за женщины в деревенской таверне. Они не первый раз прибегали к подобной хитрости. И в самом деле, ярмарочные певцы, которые провели с ними довольно много времени, не удивились, когда они двое бросились друг на друга с кулаками. Поэтому, когда Кадел, с разбитым носом и рассеченной скулой, покинул ярмарку, у остальных артистов не возникло никаких вопросов.

Он поехал верхом в направлении Сассина и свернул в сторону Кентигерна только в середине следующего дня, когда убедился, что не встретит никаких знакомых. По дороге он остановился в маленькой деревушке, расположенной под самыми стенами Хенеи, но только для того, чтобы нанести визит деревенскому аптекарю. Оттуда он поскакал во весь опор к Кентигернскому холму.

Кадел знал, что герцог Кергский со своими людьми не двинется в путь до начала следующего месяца. Не многие осмеливались путешествовать в Черную Ночь, даже в месяце Амона — наименее опасном, согласно зловещим легендам. Таким образом, у Кадела оставалось в запасе несколько дней, чтобы наверстать время, потраченное на путешествие с ярмаркой. Это обстоятельство вкупе с отсутствием спутников позволило ему добраться до Кентигерна за три полных дня до прибытия герцога. Все же он дождался, когда всадники из Керга покажутся на опушке Кентигернского леса, и только потом пешком вошел в город через северные ворота в компании нескольких разносчиков и пастуха, пригнавшего стадо коз из прибрежной деревни.

Как он ни полагался на Джедрека, своего напарника и друга, Кадел вынужден был признать, что ему нравится работать одному. Ему приходилось беспокоиться только за себя. Он мог действовать по своему усмотрению, принимать решения, никому их не объясняя. Он чувствовал себя свободным. Он рисковал сильнее и наслаждался возросшим риском. Кирси предлагала дать ему имена нескольких своих надежных людей в Кентигерне, но Кадел отказался. Он объяснил, что у него самого есть друзья, разбросанные по всему Эйбитару, что было правдой, хотя ни один из них не жил здесь. Он сказал также, что предпочитает работать один, хотя тогда еще не сознавал, насколько это соответствует действительности. Но Кадел умолчал о главной причине своего отказа: он не хотел общаться с беловолосыми больше, чем было необходимо. Он на самом деле не хотел обращаться к ним за помощью. Довольно было и того, что ему придется обратиться к ним, когда он закончит работу и уйдет в Анейру через Тарбин.

Нет, Каделу не нужны были имена друзей кирси. Он не собирался совершать никаких промахов.

От городских ворот он дошел до ведшей к замку извилистой дороги, где толпились жители Кентигерна, которые смотрели, как гости в сопровождении герцога поднимаются по склону холма. Когда несколько человек направились вслед за герцогами вверх по дороге, Кадел присоединился к компании. Большинство повернуло обратно на самом подходе к замку, но Кадел с уверенным видом приблизился к воротам, намереваясь войти внутрь.

— Эй, ты! — крикнул один из стражников, угрожающе размахивая блестящей пикой. — Ты не можешь так просто пройти в замок. Сегодня что, Ночь Бодана, по-твоему? — Он рассмеялся, и остальные стражники тоже.

— Нет, сэр, — сказал Кадел, кланяясь и заикаясь, словно от робости. — Я один из слуг герцога.

— Я тебя впервые вижу.

— Извините, сэр. Я имел в виду герцога Кергского.

Стражник несколько растерялся и обменялся взглядами с товарищами. Никто из них тоже не знал, что делать.

Проскользнуть в любой замок — даже столь хорошо охраняемый, как Кентигернский, — легче всего было во время визита почетного гостя. Да, тогда замок заполоняли толпы солдат и слуг, но никто не знал, кто здешний, а кто нет, и все боялись случайно оскорбить не того человека. Эти дурни ничем не отличались от всех остальных.

— Лучше его впустить, — сказал один из стражников приглушенным голосом. — Капитан оторвет тебе голову, если Керг поднимет шум по твоей вине.

Несколько мгновений первый стражник пристально смотрел на Кадела, потом кивнул:

— Ну ладно, проходи. В следующий раз не отставай.

— Слушаюсь, сэр. — Кадел снова поклонился и торопливо прошел в ворота. — Благодарю вас, сэр.

Вот так он и проник в замок.

Кадел уже несколько раз бывал здесь — главным образом в качестве певца — и потому знал, куда идти. Оказавшись в наружном дворе, он повернул направо и прошел к северной караульне, которая находилась рядом с кухнями. Стражники посмотрели на него подозрительно, но пропустили, решив, очевидно, что возиться с ним нет необходимости, раз он уже объяснился с часовыми у первых ворот.

Едва войдя во внутренний двор, Кадел почуял запах жарящегося мяса и свежеиспеченного хлеба и поспешил туда, откуда он доносился. Он часто говорил Джедреку, что для наемного убийцы нет безопасней места в замке, чем кухни; и в этот вечер кентигернские кухни не являлись исключением. Один из управляющих герцога Кентигернского громко отдавал приказы слугам, сновавшим взад-вперед в отчаянных попытках подготовить все к пиру, который начинался через час. Повара кричали работникам кухонь принести еще мяса или муки из кладовых, а главный повар кричал кухарям поторопиться с приготовлением пищи. Это был сумасшедший дом. Самый настоящий.

Из подвала замка медленно вышел дородный мужчина, с трудом тащивший три огромные бутыли темного вина; Кадел подскочил к нему и взял две из них.

— Премного благодарен. — Мужчина ухмыльнулся. — Со мной был мальчишка, который помогал мне разливать вино, но он исчез, когда настало время перетаскивать бутыли.

— Рад помочь, — сказал Кадел. — Ты куда их несешь?

Мужчина махнул рукой в сторону лестницы, ведшей в главный зал замка.

— Там в зале стол, на который нужно составить все бутыли. Мне придется пройти вверх-вниз по лестнице самое малое дюжину раз. — Он приподнял бровь. — Если я не найду помощника.

Почему бы и нет. Чем больше он будет занят, тем меньше внимания привлечет к себе. А доступ к вину очень пригодится ему впоследствии.

— Разумеется, — сказал Кадел. — Я помогу.

— Ты, должно быть, из Керга, — сказал мужчина, когда они стали подниматься по лестнице в главный зал. — Я тебя не видел здесь раньше.

— Ты прав, так оно и есть. Меня зовут Кребин.

— Рад познакомиться с тобой, Кребин.

Они поставили бутыли на длинный дубовый стол, и мужчина протянул Каделу толстую руку:

— Я Ваник, хранитель винных погребов Кентигернского замка.

Кадел улыбнулся:

— Отец всегда говорил мне, что у меня талант заводить знакомства с нужными людьми.

Ваник рассмеялся, и они пошли обратно в подвал.

— Твой отец не ошибался. Помоги мне с этими бутылями — и обещаю тебе, ты не будешь испытывать жажды все время, пока гостишь здесь.

Даже вдвоем Каделу и хранителю погребов пришлось сделать девять ходок, чтобы перенести все вино наверх. К тому времени когда они закончили, гости герцога уже начали стекаться в зал и рассаживаться за длинными столами, установленными по периметру помещения. Кадел поискал взглядом герцогов и лорда Тависа среди присутствующих, но они еще не появились.

Под конец они с Ваником порядком вспотели и извозились в пыли.

— Мне нужно переодеться, — сказал Ваник, счищая грязь с рубашки. — Хранитель герцогских погребов не может появиться на пиру в таком виде.

Кадел кивнул:

— Понимаю. Надо полагать, мы увидимся позже вечером.

Они двинулись обратно к кухне, но Ваник тут же остановился:

— Это твое дорожное платье, да?

Кадел повернулся к нему:

— Да.

— У тебя есть с собой другая одежда?

Он заставил себя рассмеяться:

— Мой господин щедр, но не настолько. Это все, что у меня есть.

Ваник смерил его оценивающим взглядом.

— Ты вроде парень высокий, — сказал он. — Но, пожалуй, у меня найдется кое-какая одежонка на тебя.

Кадел прищурился:

— Зачем?

— Я не в состоянии обслужить всех гостей один, а если тот щенок, который бросил меня в ответственный момент, рассчитывает разливать вино герцогу и герцогине на пиру, то его ожидает неприятный сюрприз.

Боги явно улыбались ему, но Кадел никак не показал Ванику, насколько он доволен.

— Право, не знаю, — сказал он. — В Керге я подсобный работник при кухне, но я еще никогда не прислуживал гостям за столом.

Ваник улыбнулся:

— Ерунда. Ты отлично справишься. И я обещаю тебе пять киндов за ночь плюс бутылку лучшего анейранского золотого вина.

Предложение показалось бы соблазнительным, даже если бы он еще не принял решение.

— Хорошо, — согласился Кадел. — Но я предпочитаю санбирийское темное.

— Договорились! — воскликнул Ваник, кивая в знак согласия.

Они обменялись короткими улыбками, а потом его новый друг начал спускаться в подвал герцогского замка, взмахом руки пригласив следовать за собой. Кадел пошел за Ваником вниз по лестнице и на ходу быстро ощупал карман своих штанов. Пузырек, купленный у аптекаря в Хенее, был на месте.

ГЛАВА 9

Воспоминания о Посвящении преследовали Тависа, словно призраки Байана: они не отпускали в течение дня и населяли его сны по ночам. Иногда мальчику удавалось отрешиться от черных мыслей, отвлечься на какое-нибудь дело, но это были в лучшем случае мимолетные мгновения. Образ несчастного пленника в темнице постоянно возвращался, вспыхивал перед мысленным взором, словно молния в ясном небе, наполняя сердце ужасом, от которого стыла кровь в жилах.

Тавис надеялся, что путешествие в Кентигерн принесет облегчение или, по крайней мере, позволит на время забыть о страхах. Однако всякий раз, когда он видел Ксавера и вспоминал о своем поступке, все мгновенно возвращалось. Нет, о самом нападении на своего вассала он ничего не помнил. Но каждый день он видел, какие последствия оно имело для их дружбы, и знал, что во всем виновато пророчество Кирана. В дороге Тавис спал плохо и ел мало. С другой стороны, он никогда еще не испытывал такой неодолимой тяги к вину и пиву и, хотя больше ни разу не напивался до невменяемого состояния, как в вечер после Посвящения, сильно набирался теперь в конце каждого дня. Если Ксавер и видел это, то предпочитал помалкивать. А отец, герцог Кергский, явно ничего не замечал.

По прибытии в Кентигерн Тавис немного воспрянул духом. Сам замок произвел на него глубокое впечатление, а теплый прием, который оказали гостям Андреас и Иоанна, тронул его сердце. Однако в то же время в Кентигерне перед Тависом встала новая проблема: он совсем не был уверен, что хочет жениться на Бриенне. Он видел дочь Андреаса много лет назад, и подробности той встречи с годами стерлись у него в памяти. Он смутно помнил некрасивую девочку, толстую, с жидкими желтыми волосами, вяло свисавшими на плечи. Характер у нее был не лучше, и все дни напролет они только и делали, что дразнили друг друга да дрались. Когда наконец они с отцом двинулись обратно в Керг, Тавис покидал Кентигерн и Бриенну с радостью.

Однако сейчас все вокруг уверяли, что из нее получится прекрасная королева и хорошая жена. Тавису хотелось им верить, и ему пришлось признать, что теперь Кентигернский замок произвел на него совсем не такое впечатление, как в прошлый раз. Ныне он был взрослым человеком, почти мужчиной. Возможно, поэтому он посмотрит другими глазами и на леди Бриенну. Конечно, если она хоть немного похожа на мать, он полностью переменит свое мнение о девушке.

— Ты будешь сидеть на пиру рядом с Бриенной, — тихо сказал Тавису отец.

Они шли по каменному коридору центрального здания Кентигернского замка. После первого обмена приветствиями и любезностями Явана, Тависа и всех их спутников проводили в комнаты в восточной части здания, где у них было время скинуть дорожную одежду, принять ванну и надеть платье, в котором больше пристало появляться на торжественном обеде. Теперь четверо стражников Андреаса, все в парадной форме, вели гостей в пиршественный зал. Следом за Тависом и Яваном шли Фотир и Ксавер, а также двое герцогских слуг, в том числе дегустатор, как отметил про себя Тавис. Несмотря на теплый дружеский прием, оказанный гостям у городских ворот, отец еще не собирался принимать все на веру.

— Я буду сидеть между тобой и герцогской четой. — Обращаясь к Тавису, Яван смотрел прямо вперед, с застывшей на губах улыбкой.

— А Ксавер?

— Я не знаю, где его посадят. Наверняка где-нибудь поблизости. Но твое внимание должна занимать Бриенна. Я хочу, чтобы ты постарался произвести на нее благоприятное впечатление.

— По-моему, это она должна постараться произвести благоприятное впечатление. На престол собираются взойти Керги, а не Кентигерны.

Тут отец наконец посмотрел на него:

— Нам нужен этот брак, Тавис. — В голосе герцога, по-прежнему тихом, послышались раздраженные нотки. — Не вздумай испортить дело своим поведением.

Тавис с трудом подавил возмущение. Официальные приемы были для него не в новинку. Он обедал с герцогами, танами, графами и баронами. Однажды он сидел по правую руку от короля на пиру в Одукском замке. Разве за последние несколько лет он не доказал отцу, что на него можно положиться? Разве он плохо держался у городских ворот сегодня?

Как будто отвечая на эти вопросы, воспоминания вновь нахлынули на мальчика, лишая его уверенности и решимости, подобно неожиданному удару меча в разгар поединка. Его Посвящение, его нападение на Ксавера, его поведение на пиру в тот же вечер, о котором он помнил очень смутно, но слышал достаточно. Отец имел полное право делать подобные предостережения.

— Хорошо, сэр, — сказал наконец Тавис еле слышным голосом, который почти заглушало гулкое эхо шагов. — Я постараюсь.

Яван кивнул и вновь устремил взгляд вперед.

— Прекрасно.

Они спустились по узкой винтовой лестнице, прошли по еще одному короткому коридору и остановились в широком дверном проеме, ведшем в пиршественный зал. Если не считать висевшего на дальней стене огромного синего знамени с гербом Кентигерна, изображавшим серебряную рысь на Кентигернском холме, это просторное помещение мало отличалось от пиршественного зала Кергского замка. Длинное и широкое, оно вмещало более дюжины длинных деревянных столов, которые сейчас слуги уставляли блюдами с жареным и тушеным мясом, сыром, пареными овощами и кореньями, свежими фруктами, а также большими бутылями вина. Высокий потолок подпирали мощные, взмывавшие ввысь арки, сложенные из серого камня. На стенах горели факелы, и на всех столах и настенных канделябрах были зажжены свечи.

В глубине зала, прямо под знаменем Кентигерна, стоял на возвышении большой стол. Понятное дело, именно там должны были сидеть герцоги со своими семьями, но пока стол пустовал. Несомненно, Андреас ждал, когда гости войдут в зал и рассядутся по своим местам. Тавис знал, что отец поступил бы точно так же, если бы сам давал пир у себя в Керге, но тем не менее заметил, как у Явана на мгновение напряглась челюсть.

— Пойдемте, — сказал герцог, не в силах скрыть раздражения. — Похоже, нам надлежит занять места, прежде чем Андреас осчастливит нас своим появлением.

— Яван, герцог Кергский! — провозгласил стоявший у двери мужчина, когда Яван вступил в зал. — Лорд Тавис Кергский! Фотир джал Сален, первый советник герцога Кергского! Господин Ксавер Маркуллет!

Люди, уже сидевшие за столами, отвлеклись от еды и выпивки и начали аплодировать.

Яван натянуто улыбнулся, Тавис тоже — и они пошли между столами, приветственно кивая и помахивая руками гостям Андреаса. Дойдя до ступенек, ведших к главному столу, Яван на миг остановился в нерешительности.

— Ты знаешь, куда нам садиться? — спросил Тавис.

— Нет. — Голос отца снова звучал раздраженно. — Мы сядем, где сочтем нужным. Пусть Андреас рассаживает своих людей вокруг нас, когда появится. — Он двинулся вверх по ступенькам. — Просто оставь место для Бриенны рядом с собой.

— Хорошо, — сказал Тавис, поднимаясь на помост следом.

Фотир и Ксавер последовали за ними и сели справа от Тависа, ближе к краю стола. Несколько слуг поднесли блюда с мясом и вино. Тавис с трудом подавил желание опустошить свой кубок сразу, как только его наполнили.

— Ни к чему не притрагивайтесь пока, — сказал Яван, взглядывая сначала на Тависа, потом на Фотира и Ксавера. — Одно дело — самим занять места. И совсем другое — начинать есть и пить в отсутствие хозяина.

К счастью, им не пришлось ждать долго. Несомненно, Андреас просто ждал доклада о прибытии Явана в зал, чтобы появиться следом. Всего через минуту после того, как они уселись, по столам, расположенным рядом с входной дверью, пробежал возбужденный шепот. Человек, объявлявший ранее о прибытии гостей, теперь выступил на середину помещения, привлекая всеобщее внимание.

— Андреас, герцог Кентигернский! — провозгласил он. — Иоанна, герцогиня Кентигернская! Леди Бриенна Кентигернская! Леди Аффери Кентигернская! Лорд Эннис Кентигернский!

Герцог вошел в зал; за ним следовали жена, дочери и сын, которые казались крохотными рядом с Андреасом. Гости начали аплодировать.

— Его преосвященство Баррет Крастхем, прелат Кентигернский, служитель Ина! Шерик джал Марсин, первый советник герцога Кентигернского!

Тавис едва заметил остальных. При упоминании имени Бриенны у него учащенно забилось сердце и кровь зашумела в ушах. И при виде нее он нимало не успокоился. Она была красива, как мать, — возможно, даже еще красивее. Как и у герцогини, у нее были длинные золотистые волосы, которые мелкими волнами свободно спадали на спину до самого пояса. Щеки и подбородок девушки еще оставались по-детски округлыми, но утонченная красота матери уже отчетливо проступала в ее чертах: тонкий нос, полные губы, большие круглые глаза, только не карие, а серые, как у Андреаса. Бриенна была в темно-синем платье с глубоким вырезом, открывавшим точеную шею и нежную грудь.

— Не совсем такая, какой ты ее помнил, да?

Тавис не сразу понял, что вопрос обращен к нему. Он с трудом оторвал взгляд от Бриенны и увидел, что Ксавер наблюдает за ним с озорной улыбкой на мальчишеском лице.

Молодой лорд помотал головой:

— Совсем не такая.

— Встаньте! — прошипел Яван. Он и Фотир уже стояли, и оба делали мальчикам знаки подняться.

Они поспешно вскочили на ноги — как раз в тот момент, когда Андреас взошел на помост.

— Лорд Керг! — прогрохотал Андреас раскатистым голосом. — Вы оказали нам великую честь своим присутствием. — Он вытянул огромную руку, указывая на остальных своих спутников, которые тоже поднялись на возвышение. — Позвольте мне представить вам мою дочь, леди Бриенну.

Бриенна грациозно присела в реверансе.

— Очень приятно, леди, — сказал Яван. — Я вижу, вы унаследовали изящество и грацию матери.

— Благодарю вас, герцог, — ответила девушка. — Я счастлива видеть вас снова. Добро пожаловать к нам.

Яван положил руку на плечо Тавису. Тавис уже не помнил, когда отец последний раз прикасался к нему.

— Это мой сын. Лорд Тавис.

Они с Бриенной посмотрели друг на друга, и Тавис низко поклонился, боясь упасть, или врезаться в девушку головой, или совершить еще какую-нибудь постыдную оплошность. В голове у него мелькнул вопрос: интересно, могут ли человека бросить в темницу за нечаянное оскорбление знатной дамы? Он отогнал от себя эту мысль.

Тавис выпрямился.

— Миледи, — произнес он, не решившись добавить ни слова больше.

Бриенна сделала реверанс, лукаво улыбаясь:

— Лорд Тавис. Во время последней нашей встречи мы постоянно дразнили друг друга и дрались, словно дикие псы. Надеюсь, на сей раз мы поладим лучше.

Все одобрительно рассмеялись, но Тавис только улыбнулся, стараясь придумать ответ поумнее.

— Сейчас отношения между нашими двумя домами стали лучше, моя дорогая, — сказал Андреас, опередив мальчика. — Если мы с Яваном сумеем поладить, надеюсь, и вы двое тоже сумеете.

Все снова рассмеялись, и на сей раз Тавис позволил себе присоединиться к общему смеху. Но он еще несколько мгновений пристально смотрел Бриенне в глаза, спрашивая себя, как невзрачная девчонка, которую он помнил по своему прошлому визиту в Кентигерн, могла превратиться в ту прелестную женщину, что стояла перед ним.

В следующую минуту герцог Кентигернский представил гостям свою младшую дочь Аффери, и Тавису пришлось отвести взгляд от Бриенны. Младшая девушка тоже была привлекательной, хотя явно достигла возраста Приобщения совсем недавно. Потом Андреас представил своего сына, Энниса, который в свои восемь или девять лет уже походил на герцога как две капли воды: рыжеволосый и плотного телосложения. Наконец, он представил гостям прелата Кентигернского монастыря — высокого худого мужчину по имени Баррет, который, как все прелаты, брил голову наголо и имел узкое костлявое лицо, придававшее ему сходство с канюком. Он улыбнулся Явану, Тавису и Ксаверу, поочередно приветствуя каждого, но его глаза оставались холодными. Фотира Баррет не удостоил даже взглядом; собственно говоря, на Шерика, кентигернского советника, он тоже не обратил никакого внимания. Своими повадками он сильно напоминал Невила, Кергского прелата. Последний держался, возможно, чуть дружелюбнее с незнакомцами инди, но на дух не переносил мужчин и женщин из племени чародеев.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала Иоанна, возвышая голос, чтобы все в зале ее услышали. — Наши повара не один день готовились к сегодняшнему пиру. Угощайтесь на здоровье, гости дорогие. Чувствуйте себя как дома.

Тавис едва не сел, но в последний миг спохватился и сначала предложил сесть Бриенне. Потом он сам опустился на стул, случайно задев рукой плечо девушки.

— Прошу прощения, — пробормотал он, заливаясь краской.

— Похоже, вы нервничаете, милорд, — сказала она. — Может быть, вы хотите, чтобы я пересела на другое место?

— Нет! — излишне поспешно сказал Тавис.

Бриенна хихикнула:

— Хорошо.

Тавис слабо улыбнулся:

— Вы намерены весь вечер насмехаться надо мной?

— Разве мне придется прекратить, когда вечер закончится? — спросила она с невинным видом.

Тавис невольно рассмеялся:

— Чем я заслужил такое обхождение?

— Неужели вы не помните?

У Тависа округлились глаза.

— Вы имеете в виду нашу прошлую встречу?

— Вы обращались со мной ужасно, — сказала Бриенна, хотя на ее губах по-прежнему играла улыбка. — Я ничего не забыла.

— Мне было десять лет, — сказал он. — И вы обращались со мной так же ужасно.

— Я защищалась. Мне не оставалось ничего иного. Вы были безжалостны.

— Тогда я был глуп, миледи. Я явно не понимал, что такое истинная красота, изящество и ум. Ибо в противном случае я бы осыпал вас скорее подарками и похвалами, чем насмешками и издевками.

Бриенна порозовела и на несколько мгновений задержала на нем взгляд, прежде чем отвести глаза. Они были цвета дыма от тлеющих углей или грозовых облаков над морем.

— Весьма изысканный комплимент, — сказала она. — Моя мать учила меня остерегаться сладкоречивых мужчин.

Тавис рассмеялся:

— Даже мужчину, который станет вашим мужем?

— Вернее, мужчину, который может стать моим мужем.

Он изумленно уставился на девушку, открыл рот, потом снова закрыл, не найдя ответа.

Бриенна залилась смехом:

— Вам не очень нравится, когда над вами подшучивают, да, милорд?

Тавис отвел глаза в сторону.

— Да, — признался он. — И никогда не нравилось.

— Вам придется привыкнуть к этому, если вы собираетесь жениться на мне. Боюсь, я не всегда держусь так степенно, как подобает знатной даме.

И снова Тавис не нашел что ответить. Он привык к церемонной сдержанности манер, принятой в Кергском замке, где было мало места смеху и веселью. Его родители могли вести легкую шутливую беседу при необходимости, но в домашнем кругу они редко делали это. С Ксавером они часто подтрунивали друг над другом, и Тавис считал себя человеком остроумным. Но одно дело — смеяться со своим другом, и совсем другое — обмениваться шутками с красивой женщиной, сидящей рядом. Однако мысль об этом пришлась по душе Тавису, хотя и порядком смутила. Возможно, она показалась такой привлекательной именно потому, что шла вразрез со всеми понятиями о пристойном поведении, внушавшимися ему с детства.

— Думаю, я привыкну, — сказал он.

В первый раз за вечер Бриенна улыбнулась Тавису без всякой иронии.

— Я рада.

Тавис потянулся к бутылке с темным красным вином — несомненно, санбирийским. Как бы ни гордились эйбитарские виноделы своими винами, почти все сходились во мнении, что лучше санбирийского в Прибрежных Землях нет. Он потянулся к кубку Бриенны:

— Можно вам налить?


Безусловно, они были очаровательной парой. Молодая золотоволосая аристократка в великолепном темно-синем наряде и будущий король — красивый юноша с глазами почти такого же цвета, как платье леди, в праздничной шелковой рубашке и камзоле. Они выглядели именно так, как должна выглядеть молодая королевская чета: прекрасные и оживленные, сиявшие от счастья, словно бриллианты на солнце. Такую пару могла полюбить вся страна. Несомненно, кирси, на которых работал Кадел, понимали это. Несомненно, именно поэтому он и находился здесь.

Они распивали уже вторую бутыль, но Кадел еще не подлил в вино солодовой настойки. Во-первых, из той же бутыли пили и другие, а он не мог рисковать, опоив зельем еще кого-нибудь. Но главное, солодовая настойка, смешанная с вином, действовала быстро, а он не хотел, чтобы его жертвы свалились с ног прямо здесь, в пиршественном зале.

В больших дозах солодовая настойка убивала, но Кадел собирался использовать ее в качестве снотворного средства В других обстоятельствах все дело решило бы простое отравление, но в данном случае требовался более тонкий ход. Солодовая настойка, запах которой заглушался ароматом вина и действие которой усиливалось вином же, имела еще и то дополнительное преимущество, что продавалась и широко применялась повсюду. Почти все эйбитарские аптекари торговали зельем, нимало не задумываясь. Да Каделу и не требовалось много: маленького пузырька, лежавшего у него в кармане, с избытком должно было хватить и на лорда Тависа, и на леди Бриенну.

Теперь оставалось только дождаться удобного момента и незаметно подлить настойку им в вино.

Для новоиспеченных жениха и невесты эти двое, похоже, прекрасно ладили между собой. До своего побега из отцовского дома в Кэриссе Кадел достаточно насмотрелся на празднества такого рода и редко видел, чтобы жених и невеста проникались друг к другу нежными чувствами — по крайней мере так быстро. Но Тавис и Бриенна почти весь обед перешептывались, смеялись и смотрели друг на друга долгими взглядами. Конечно, этому способствовало вино. Здесь, в северных областях Прибрежных Земель, вино считалось духом Бодана, бога веселья и праздников. Но южнее, в Сириссе, Санбире и даже Анейре, где люди действительно понимали толк в виноделии и умели пить, оно называлось нектаром Адриели, богини любви. И все же Каделу казалось, что даже без вина молодые люди нашли бы друг в друге качества, достойные любви, если бы получили возможность встретиться в иной обстановке.

Сладкие блюда, которыми завершался пир, подали уже довольно давно, и теперь гости начали один за другим вставать из-за столов, потягиваться и медленно выходить из зала. Двое герцогов, не обращая внимания на своих соседей по столу, увлеченно и порой горячо обсуждали проблему анейранской угрозы и наилучшие способы решения оной. Герцогиня и первый советник Андреаса тоже были поглощены беседой, но говорили тоном ниже, и Кадел почти ничего не слышал из их разговора. Двух других детей герцога Кентигернского давно отправили спать.

Если бы Кадел увлекся прелестной женщиной и захотел незаметно ускользнуть с ней, он выбрал бы именно этот момент. Очевидно, Тавис думал так же. Или они с Бриенной думали так же; было трудно сказать, кто кого ведет за собой, когда молодые люди осторожно встали со своих мест и спустились с помоста, украдкой оглядываясь на герцогов. На мгновение Кадел испугался, не ошибся ли он в своих расчетах. Но у самого выхода из зала молодые влюбленные остановились в нерешительности. Мгновение спустя Тавис посмотрел в сторону Кадела и поднял один палец.

Кадел улыбнулся, кивнул и повернулся к столу, на который они с хранителем погребов составили все вино. Одновременно он вынул из кармана пузырек, щелчком большого пальца скинул с него пробку и спрятал открытый пузырек в ладони. Стоя спиной к Тавису, он стрельнул глазами налево-направо, проверяя, не смотрит ли кто на него. Потом откупорил бутылку санбирийского красного и молниеносно вылил в нее солодовую настойку. На все у него ушло всего несколько секунд — ровно столько потребовалось бы для того, чтобы открыть бутылку.

Кадел торопливо подошел к Тавису и Бриенне.

— Вот, пожалуйста, милорд, — сказал он. — Прикажете принести вам и кубки тоже?

Тавис снова бросил взгляд в сторону своего отца.

— Нет, — тихо сказал он. — Больше нам ничего не нужно.

Он повернулся и снова взял Бриенну за руку.

— Спасибо, — бросила она через плечо, устремляясь вслед за Тависом.

Кадел через силу улыбнулся:

— Не стоит благодарности, миледи.

Уже много лет он нисколько не раскаивался в том, что делал ради заработка. Однако, когда девушка на краткий миг встретилась с ним глазами, Каделу вдруг показалось, что кровь стынет у него в жилах и что его собственная жизнь висит на волоске.

Потом ужасное мгновение миновало, и Кадел получил возможность обдумать дальнейший ход событий. Он не сомневался, что влюбленные отправятся в гостевые комнаты в юго-восточной части замка, где остановился Тавис. Он сам происходил из знатной семьи и много времени провел при разных дворах Прибрежных Земель. Он знал, что покои Бриенны располагаются слишком близко к родительским и что туда слишком часто наведываются служанки. Он знал также, что в комнатах Тависа никто не нарушит уединения влюбленных. Обычно сын герцога делил покои с остальными членами герцогской свиты, но Тавис был не простым лордом, а будущим королем, наследником престола. Чтобы не оскорбить ни Явана, ни юношу, Кентигерн наверняка выделил каждому отдельную комнату. Разумеется, остальным гостям из Керга пришлось потесниться, но это не имело никакого значения, когда речь шла о необходимости разместить с удобством будущих королей.

И снова Каделу оставалось только ждать. Молодым людям понадобится время, чтобы дойти до комнаты Тависа, и еще время, чтобы выпить вино. Пока же он вернулся к столу с вином. Ваник наверняка рассчитывал, что он поможет ему вымыть пустые бутылки и отнести неоткупоренные обратно в погреб. Замечательно. Солодовая настойка валит с ног быстро, но ее действие длится многие часы. Чем позже все случится, тем ниже будет стоять Панья в ночном небе и тем труднее будет стражникам заметить, как он ползет, словно огромный паук, по стене центрального здания замка.


Он был не глуп и не слеп, хотя его глупый сын, похоже, считал иначе. Яван просто радовался тому, что Андреас не увидел, как Тавис и Бриенна выскальзывают из зала с бутылью санбирийского красного. Несмотря на помолвку, герцог снес бы Тавису голову, если бы узнал, что они остались наедине, да еще с полной бутылью вина. К счастью, Андреас сам крепко выпил сегодня вечером. Он с таким увлечением честил анейранцев и их союзников в Брэдоне, что даже не замечал, что уже кричит в полный голос и стучит кулаком по столу, опрокидывая тарелки и кубки. Безусловно, он не обратил внимания на исчезновение своей дочери с сыном Явана.

Насколько Яван понимал, ни герцогиня, ни герцогский кирси тоже не заметили ухода молодых людей. Маленькое чудо. Он мог только догадываться, как отреагировала бы Иоанна. Будь здесь Шона, она пришла бы в ярость.

Со своей стороны, Яван не мог винить своего сына. Бриенна — красивая девушка, а это платье… Герцог потряс головой. Они с Шоной были еще далеко не стары, но иногда ему хотелось, чтобы они оба снова стали такими молодыми.

По крайней мере, Тавис не оскорбил Бриенну никаким поступком или словом. Памятуя о поведении сына в последнее время — о появлении на пиру в пьяном виде в прошлом месяце, о нападении на Ксавера, о ночном пьянстве, которое он отчаянно старался скрыть, — Яван больше всего боялся именно этого. На самом деле герцог не видел в исчезновении Тависа и Бриенны ничего страшного, хотя понимал, что может произойти сегодня ночью. Все будет хорошо, если только Тавис по глупости не обрюхатит бедняжку.

При последней мысли герцог закрыл глаза и отхлебнул вина из кубка. Случись такое, Андреас убьет Тависа — и, возможно, Явана тоже. Он на миг задался вопросом, разговаривала ли Шона с мальчиком о подобных вещах. Едва ли. Скорее всего она считала это обязанностью отца, и здесь Яван не мог с ней спорить. Его отец провел с ним беседу на эту тему во время одного выезда на охоту, на которую они отправились вдвоем, когда Явану было десять лет. Почти все, что рассказал отец, он уже знал от стражников, слуг и старших мальчиков, и тогда ему показалось, что прогулка по лесу длилась лет двадцать, не меньше. Даже сейчас Явана передернуло при этом воспоминании. Вероятно, именно поэтому он избегал подобных разговоров со своим сыном. Он не сомневался, что к настоящему времени Тавис знает все, что необходимо знать. И гораздо больше, безусловно.

— Вы ведь сделаете это, правда, Яван? — спросил Андреас заплетающимся языком.

Яван тупо посмотрел на него. И без того красное лицо огромного человека стало теперь багровым; полузакрытые светлые глаза налились кровью.

— Извините, Андреас. Я отвлекся. Вино, знаете ли. О чем вы говорили?

— Я говорил, что просил Айлина прислать к Тарбину отряд королевских гвардейцев, а он даже не почесался. Но ведь вы мне поможете, правда? Я не могу защищать замок, город, наш берег реки — и продолжать платить всем им. Я скоро совсем разорюсь. — Он подался вперед и обдал Явана тяжелым винным духом. — Мне нужно серьезное подкрепление. В тысячу солдат или около того. Чтобы охранять границу. Вы ведь поможете мне, правда?

Яван знал, что такова участь короля. Сам Айлин предупреждал его об этом, когда он в последний раз приезжал в Одунский дворец несколько месяцев назад. «Кто-то всегда о чем-то просит, — сказал тогда старый король. — И чаще всего одновременно кто-то просит сделать прямо противоположное. Быть королем почетно, но бремя королевской власти тяготит с каждым годом все сильнее».

Яван не предполагал, что это начнется так скоро.

— Я еще даже не вступил на престол, Андреас. — Он сам сознавал, что говорит тоном отца, отклоняющего неразумные требования капризного ребенка. — Я не могу давать никаких обещаний, ничего не зная о нынешнем расположении королевских войск.

Кентигерн нахмурился:

— Если вам понадобятся люди, вы всегда можете набрать новых рекрутов. Если вам не понравится расположение войск, вы всегда сможете произвести перегруппировку сил.

— Простите, милорд Кентигерн, но я невольно услышал вашу просьбу.

Яван повернулся на голос и увидел, что Фотир и Ксавер пересели поближе к ним, на места, которые прежде занимали Тавис и Бриенна. Фотир, произнесший последние слова, улыбался, но явно натянутой улыбкой.

— Ну и что? — спросил Андреас, подозрительно глядя на кирси.

— Сколь бы разумно ни звучала ваша просьба, мне нет нужды объяснять дальновидному человеку вроде вас, что мой господин не может отправить своих людей на Тарбин сразу по своем восшествии на престол. Такой шаг нового короля анейранцы могут ошибочно истолковать как подготовку к наступательным действиям.

Яван благодарно улыбнулся своему советнику, после чего снова перевел взгляд на Андреаса.

— Он прав, конечно, — сказал герцог. — Даже если бы я уже был королем, в настоящее время я бы ничего не смог сделать. Я с удовольствием обдумаю вашу просьбу, Андреас, но мне кажется, нам нужно подождать более подходящего времени.

Кентигерн потряс головой и громко, резко расхохотался.

— Ты похож на него, да? Ты еще не король, а уже ведешь себя как трусливый старик, которого собираешься сменить. Прячешься за лживыми словами своего кирси, держишь войска при себе, в то время как мы защищаем твои границы и сражаемся вместо тебя. — Он залпом осушил кубок и швырнул его на пол. — Мне следовало знать, что на Кергов нельзя полагаться.

— Андреас! Довольно!

Иоанна гневно смотрела на мужа; лицо герцогини горело, словно ее отхлестали по щекам. Все разговоры в зале стихли, и все оставшиеся за столами гости изумленно уставились на двух герцогов.

Услышав голос жены, Кентигерн поморщился и повернулся к ней.

— Посмотри на себя. — Герцогиня бросила взгляд в сторону других столов и стиснула зубы. — Посмотри на себя, — повторила она тоном ниже, но так же сурово. — Ты напился, как солдат на ярмарке, и оскорбляешь нашего гостя. Оскорбляешь своего будущего короля!

— Мы просто разговариваем, дорогая. Вот и все. Яван это понимает.

— Приношу свои глубочайшие извинения, милорд, — сказала Иоанна, глядя мимо Андреаса на Явана. — Иногда мой муж забывает, что уже не может пить, как раньше. Ум стареет в первую очередь, но созревает в последнюю.

Яван улыбнулся, услышав пословицу, древнюю, как замок, в котором они находились.

— Все в порядке, миледи. Как сказал Андреас, мы просто разговариваем. Я не обиделся.

Ложь, но любезная.

— Вы слишком добры, милорд. — Герцогиня вновь бросила на мужа испепеляющий взгляд.

Похоже, Кентигерн его не заметил. Внезапно он направил свое внимание на другой предмет, хотя и с опозданием:

— Где Бриенна? — Он выпрямился и метнул на Явана свирепый взгляд. — Куда твой мальчишка утащил мою дочь?

Любезность любезностью, но хорошенького понемножку. Яван наставил палец на Андреаса и открыл рот, еще толком не зная, что собирается сказать. К счастью, Фотир заговорил первым:

— Они ушли недавно, милорд. Говорили что-то о прогулке по двору и садам.

Яван не поверил ни единому слову. Никто не убегает потихоньку с бутылью вина только для того, чтобы прогуляться. Но он снова порадовался сообразительности своего первого советника.

— Прогулка, да? — В голосе Андреаса тоже слышалось сомнение.

— Оставь, Андреас, — сказала герцогиня. — Мы устроили их встречу, чтобы заложить основу брачного союза. Не стоит мешать романтическим отношениям.

— Романтическим отношениям? Да они еще дети!

Герцогиня улыбнулась:

— Сейчас Бриенна на шесть лет старше, чем была я, когда мы с тобой впервые встретились. И ты ведь помнишь нашу прогулку, правда?

Лицо Андреаса стало цвета санбирийского вина.

— Если ты пытаешься меня успокоить, у тебя это препаршиво получается.

— Разве я хоть раз в жизни пыталась тебя успокоить? — спросила она, бросая на Явана озорной взгляд.

Все за столом рассмеялись, и мгновение спустя Андреас присоединился к общему смеху, правда совершив над собой заметное усилие.

— Вам повезло, что у вас только сын, Яван, — сказал он, когда смех стих. — Отец не может не беспокоиться за своих дочерей.

— Разве ты не беспокоишься за Энниса? — спросила Иоанна, приподняв бровь.

Андреас потряс головой:

— Это совсем другое дело. Мои девочки… — Он умолк и снова потряс головой. — Скажем так: в какие такие особые неприятности может влипнуть мальчик? Верно, Яван?

Яван слабо улыбнулся и заставил себя кивнуть. Однако при этом он невольно взглянул на Ксавера Маркуллета. Длинный багровый шрам на руке мальчика скрывался под рукавом рубашки, но он стоял у Явана перед глазами, безмолвно отвечая на вопрос Андреаса.

Действительно, в какие?


Если бы Бриенна не показывала путь, он бы уже точно заблудился. Возможно, все дело было в вине, выпитом за обедом, но, так или иначе, Тавис совершенно не ориентировался в лабиринте коридоров Кентигернского замка. Ему казалось, что они идут уже целую вечность, а он до сих пор не узнавал ничего вокруг.

Бриенна держала руку Тависа в своей нежной теплой руке, и сейчас он резко остановился, заставив ее остановиться тоже. Щеки девушки раскраснелись; она немножко запыхалась, и ее грудь часто вздымалась.

— Куда ты меня ведешь? — спросил он, тоже слегка задыхаясь.

Она на мгновение опустила глаза, потом подняла взгляд:

— В твою комнату.

У него учащенно забилось сердце, задрожали руки.

— Но я шел в пиршественный зал другим путем.

— Да, другим. — Она загадочно улыбнулась. — Но там мы встретили бы слишком много папиных стражников.

Тавис ухмыльнулся:

— Скажи, ты просто хочешь проводить меня до моей комнаты или у тебя на уме нечто большее?

Бриенна покраснела еще сильнее, но не отвела глаз. Несколько мгновений они стояли совершенно неподвижно, глядя друг на друга. Потом, словно исполняя танец, который уже репетировали тысячу раз прежде, одновременно шагнули вперед, обнялись и поцеловались.

Ее губы отдавали сладким вином, ее волосы пахли медом и полевыми цветами. Ее тело, казалось, таяло в объятиях Тависа. Его сердце колотилось о грудную клетку, словно таран о крепостные ворота. Свободную руку он тесно прижимал к ее спине, прикрытой шелковыми прядями золотистых волос. В другой руке он по-прежнему держал бутыль, которую сейчас едва не бросил на пол, чтобы расстегнуть маленькие золотые пуговки у нее на груди.

Вместо этого Тавис отстранился от девушки.

— Пойдем ко мне в комнату? — задыхаясь, еле слышно прошептал он.

— Да, — ответила Бриенна, снова целуя его. Однако она тут же отпрянула и сказала, тоже задыхаясь: — Но знайте одно, милорд: хотя я принадлежу вам — в соответствии с обещанием моего отца, а теперь и по зову собственного сердца, — я не отдамся вам сегодня. Я буду целоваться с тобой. — Она замялась, застенчиво улыбаясь. — Возможно, позволю тебе нечто большее. Но все остальное… — Она потрясла головой. — Остальное подождет до нашей первой брачной ночи.

Наверное, Тавису следовало разозлиться. Наверное, он действительно немножко разозлился. Однако он все понимал: Бриенна не служанка в таверне, не какая-нибудь простолюдинка; она аристократка и должна стать его королевой. Молодому лорду безумно хотелось обладать девушкой. Он знал, что будет мучиться желанием всю ночь, но знал также, что, если он хочет жениться на Бриенне — а он еще ни о чем не мечтал столь страстно, — ему придется выполнить поставленное условие.

— Конечно, миледи. Если такова ваша воля, значит, такова и моя.

Бриенна широко улыбнулась:

— Да неужели?

Тавис невольно рассмеялся.

— Ну, возможно, нет, — признался он. — Но я покорюсь твоей воле. Даю слово, я никак не покушусь на твою честь.

— Спасибо, — прошептала она, улыбаясь такой улыбкой, от которой у Тависа закружилась голова.

Они снова поцеловались, и Тавис спросил себя, хватит ли у него сил сдержать только что данное обещание.

— Далеко еще до моей комнаты? — прошептал он, уткнувшись лицом в волосы девушки.

— Нет. Но сначала немного вина.

Теперь улыбнулся он:

— Вы испытываете мужчину на прочность, миледи.

— Да, милорд. — Бриенна взяла бутыль из его руки и отпила из нее.

Она отдала бутыль Тавису, и он тоже глотнул вина. Затем она снова взяла молодого лорда за руку и повела дальше по коридорам.

Идти им оставалось совсем немного, но они все равно еще несколько раз останавливались, чтобы поцеловаться, немного выпить и посмеяться, все время предостерегающе шикая друг на друга. Добравшись наконец до комнаты Тависа, они распахнули дверь и неверными шагами пошли к постели; Тавис едва не уронил бутыль. Темную комнату озарял лишь лунный свет, лежавший полосами на каменном полу.

— Дверь, — невнятно проговорила Бриенна, откидываясь на спину и закрывая глаза. — Запри дверь.

Тавис с трудом поднялся и, еле передвигая ноги, вернулся к двери. У него кружилась голова, и внезапно он почувствовал страшную сонливость. Он посмотрел на бутыль, опорожненную еще только наполовину. Наверное, за обедом он выпил больше, чем предполагал. А возможно, наконец начала сказываться усталость от дневных переездов и еженощного пьянства.

Он запер дверь, вернулся к кровати и лег рядом с Бриенной, предварительно поставив бутыль на пол. Она по-прежнему лежала с закрытыми глазами и теперь дышала реже.

— Никаких спящих красавиц, — сказал он, целуя девушку.

Она ответила на поцелуй и на мгновение подняла трепещущие ресницы. Немного погодя Тавис приник губами к ее шее, потом к ямочке между ключицами, потом к груди над самым корсажем. Одновременно он принялся расстегивать на ней платье. По крайней мере попытался. Он возился с пуговками несколько минут, прежде чем справился хотя бы с одной. Пуговки были крохотные, а пальцы слушались его куда хуже, чем до первого кубка вина.

Бриенна испустила тихий вздох и немного подвинулась, чтобы ему было удобнее расстегивать платье. Она не оказывала никакого сопротивления, поэтому он не останавливался.

Спустя какое-то время, показавшееся вечностью, Тавис наконец расстегнул пуговицы до самого пояса, распахнул платье и нежно поцеловал грудь девушки. Она снова на мгновение подняла трепещущие ресницы, но больше никак не отреагировала. Тавис понял, что она заснула.

— Бриенна, — прошептал он.

Она не пошевелилась.

— Бриенна, — повторил он погромче.

По-прежнему никакого ответа.

Тавис поцеловал девушку в губы, но она не ответила на поцелуй. Он поднял голову и посмотрел на нее. Ее волосы стекали золотистым потоком по подушке, Панья и Илиас освещали ее нежную кожу и полные мягкие груди. Он дотронулся до одной груди, потом до другой. Она находилась в его власти — спящая, пьяная, полуобнаженная.

Тавис закрыл глаза и лег рядом с Бриенной. Он никогда не воспользовался бы беспомощным состоянием девушки. Кроме того, он устал не меньше ее, а возможно, даже больше. Почти весь день он провел в пути. Ему нужно было поспать. Немного. До рассвета. Потом он намеревался разбудить Бриенну и проводить обратно в ее покои. Он поклялся сберечь честь девушки, а значит, должен был не только сдержать свою страсть, но и позаботиться о том, чтобы репутация леди не пострадала. Тавис собирался выполнить свое обещание. Она должна была стать его королевой и заслуживала не меньшего.

Вскоре он заснул.

ГЛАВА 10

В большинстве подобных случаев Фотиру не стоило труда отвести герцога Кергского в спальные покои достаточно рано. Герцог не отличался разговорчивостью, и официальные приемы были ему скорее в тягость, чем в радость, как и Фотиру. К тому же, поскольку Яван носил герцогский титул, не многие пытались продолжать беседу с ним, когда он давал понять, что желает удалиться.

Однако на сей раз обед сильно затянулся — по мнению Фотира, без всякой на то необходимости. Они ехали верхом большую часть дня и находились в пути без малого две недели. Они нуждались в отдыхе. Судя по хмурому выражению, не сходившему с лица Явана в последний час, он разделял мнение своего первого советника.

Но если герцог Кергский имел обыкновение отсылать всех прочь, когда уставал от общения, то герцог Кентигернский привык болтать в свое удовольствие, заставляя окружающих выслушивать свои речи. Поскольку вдобавок Андреас здорово напился, сейчас Фотир ничего не мог поделать. С той минуты как Яван и Андреас неловко обменялись мнениями по поводу размещения королевских войск на Тарбине, герцогиня Кентигернская и Шерик, первый советник Андреаса, пытались уговорить герцога пойти спать. Но Кентигерн приказал подать еще вина и перевел разговор на другую тему. Он уже не вязал лыка, и Фотир сомневался, что Яван вообще понимает, о чем идет речь. Но, похоже, это уже не имело значения.

— Андреас, нам следует отпустить нашего гостя, — сделала еще одну попытку герцогиня.

— Если ты устала, жена, отправляйся спать. — Андреас снова взглянул на Явана. — Хорошо, что Шона не приехала с вами, Яван. Две жены — это было бы уже слишком.

— Я не о себе беспокоюсь, дурень! — К настоящему времени в пиршественном зале уже не осталось никого, кроме нескольких слуг да гостей, сидевших за главным столом; и, по всей вероятности, Иоанна больше не видела необходимости стесняться в выражениях. — Яван и его спутники преодолели длинный путь. Они нуждаются в отдыхе.

— Чепуха! Яван прекрасно себя чувствует! Спроси его!

— Честно говоря, друг мой, — сказал герцог, воспользовавшись возможностью встать и размять затекшие ноги, — я бы удовольствием отдохнул немного. Сегодня был тяжелый день. И у нас с вами еще будет много времени для разговоров в ближайшие дни.

Андреас потряс головой и рассмеялся:

— Ты размякаешь, Яван. Размякаешь и стареешь.

Яван стиснул зубы и медленно побагровел.

— Спокойнее, милорд, — прошептал Фотир. — Он сам не понимает, что говорит. С середины вечера.

Яван медленно выдохнул, а потом кивнул.

Двое слуг помогли тучному герцогу подняться на ноги, спуститься вниз с помоста и выйти из зала.

Иоанна проводила глазами мужа и только потом посмотрела на Явана.

— Приношу свои извинения, милорд. — Она выглядела усталой и бледной, хотя и выдавила горькую улыбку. — Андреасу тяжело сознавать, что Бриенна выросла и готова к браку, даже если он состоится только через несколько лет. Думаю, он чувствует себя старым.

Яван улыбнулся в ответ, насколько мог искренне.

— Вам нет нужды извиняться, миледи. Вероятно, ваш муж прав. Возможно, дочери действительно доставляют родителям больше хлопот, чем сыновья. Я бы не осмелился осуждать герцога.

— Милорд очень добр, — сказала герцогиня, чуть наклоняя голову. — Он будет милосердным королем. — Она широко улыбнулась. — Если только выспится как следует.

Герцог рассмеялся:

— Совершенно верно.

— Следуйте за мной, милорд, — сказала Иоанна, спускаясь по ступенькам с помоста. — Я велю проводить вас и ваших спутников в ваши покои.

— Прошу прощения, миледи.

— Да, Шерик, — откликнулась Иоаннна; все остальные тоже остановились и посмотрели на первого советника.

Кирси указал рукой на Фотира:

— Я хотел предложить моему коллеге прогуляться со мной по городу, но не осмелился бы сделать этого без вашего позволения и позволения герцога.

— Я не возражаю. — Герцогиня посмотрела на Явана. — А вы, милорд?

Герцог потряс головой:

— Я тоже не возражаю.

Шерик улыбнулся Фотиру:

— Что вы скажете, кузен?

Фотир заколебался. Он тоже очень устал и собирался сделать еще несколько дел перед сном. Но он не хотел показаться грубым и не желал упускать случай поговорить с кентигернским первым советником.

— Я не против.

Шерик улыбнулся:

— Замечательно.

Иоанна, Яван и остальные двинулись дальше.

— Господин Маркуллет! — позвал Фотир. — Можно вас на пару слов?

На сей раз ни Иоанна, ни Яван не остановились. Но Ксавер повернулся и подозрительно посмотрел на Фотира, направлявшегося к нему.

— Да, первый советник?

Фотир подошел к мальчику вплотную и только потом заговорил.

— Я надеялся побеседовать с лордом Тависом перед сном, — сказал он тихим голосом. — Но, похоже, мне придется провести час-другой с советником Андреаса. Могу я попросить вас заглянуть к нему вместо меня?

— Я в любом случае собирался сделать это, — признался Ксавер.

Фотир еле заметно улыбнулся:

— Я так и думал. — Безусловно, мальчик по-прежнему не доверял советнику, несмотря на заверения, сделанные последним при въезде в Кентигерн.

Несколько мгновений Ксавер молчал, пристально глядя в глаза Фотиру — словно стараясь прочитать мысли кирси.

— Я уже говорил, господин Маркуллет, вам не стоит опасаться меня. Но это не значит, что вам вообще нечего опасаться. Мы находимся на самой границе с Анейрой, а поскольку герцог и ваш друг являются наследниками престола, нам всем следует держать ухо востро. Сейчас не время искать врагов среди приближенных нашего герцога.

— Вы сами себе противоречите, первый советник, когда говорите, чтобы я не терял бдительности и одновременно доверял вам. Чего именно вы от меня хотите?

Мальчик рассуждал здраво, но в данный момент у Фотира не оставалось времени на споры.

— И того, и другого, — резко сказал кирси.

Ксавер еще несколько секунд буравил Фотира взглядом, но наконец вздохнул:

— Что вы хотите, чтобы я сказал Тавису?

— Ничего. Просто выясните, где он был, и убедитесь, что он жив и здоров. — Кирси на миг замялся. — И что он не натворил никаких дел.

При последних словах мальчик криво улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Спокойной ночи, первый советник.

— Спокойной ночи, господин Маркуллет. Благодарю вас.

Мальчик поспешно вышел из зала, оставив Фотира наедине с кентигернским советником, который по-прежнему стоял на помосте.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да, конечно.

Шерик спустился по ступенькам и знаком пригласил Фотира последовать за ним к другому выходу из пиршественного зала.

— Я рад, что вы согласились присоединиться ко мне, — сказал он, когда Фотир нагнал его. — Похоже, наши герцоги исполнены решимости укрепить союз между двумя домами. От нас с вами будет больше пользы, если мы тоже станем сотрудничать.

Фотир кивнул:

— Согласен.

Шерик искоса взглянул на него. Он снова улыбался.

— Отлично! Я слышал, с вами трудно найти общий язык, Фотир. Многие мои друзья-кирси говорили мне, что вы предпочитаете водиться с инди, а не со своими соплеменниками.

— Думаю, они не правы. У некоторых моих друзей желтые глаза, у некоторых нет. Я ничего не имею против кирси. Но я заметил, что многие наши соплеменники недолюбливают меня, поскольку я отказываюсь ненавидеть детей Ина.

Шерик кивнул:

— Понимаю. Здесь, в Кентигерне, вас ждет то же самое.

Некоторое время мужчины молчали; они прошли через внутренний двор замка и направились в сторону ближайших к городу ворот. Фотир бросил на спутника быстрый взгляд, спрашивая себя, не ожидает ли Шерик, чтобы он заговорил; но, похоже, молчание не тяготило кентигернского советника. Он был высок и худ, как и Фотир. Свои длинные белые волосы он носил распущенными, отчего на первый взгляд казался молодым человеком. Однако у него было узкое длинное лицо с высокими выступающими скулами и глубоко посаженными светлыми глазами. Такое сочетание придавало советнику вид болезненного юноши, вполне обычный для представителей племени кирси.

— Куда мы идем? — спросил Фотир, нарушая затянувшееся молчание.

— В одну таверну в городе, под названием «Серебряный медведь». — Шерик взглянул на Фотира, и они обменялись улыбками. — Мне показалось, что кергского советника-кирси прилично пригласить именно в такое место.

«Серебряный медведь» ничем не отличался от других подобных заведений, которые доводилось посещать Фотиру. Воздух здесь был насыщен застоявшимся запахом сладкого пива и трубочного дыма. Несмотря на поздний час, в таверне все еще оставалось полно народа и стоял шум — как в кергской «Серебряной чайке» во время ярмарки. Несомненно, во многом это объяснялось визитом в город герцога Кергского. Далеко не каждый день представители других главных домов посещали Кентигерн — тем более такие важные лица, как Яван. Разумеется, большинство присутствующих здесь были кирси, но Фотир заметил в зале также нескольких мужчин и женщин из племени инди.

Хозяин таверны, высокий мужчина, необычно дюжий для кирси, помахал Шерику рукой, едва они вошли. Он смерил Фотира быстрым взглядом и просто кивнул в знак приветствия, на что советник ответил тем же.

— У меня свой стол в одной из дальних комнат. — Шерик возвысил голос, чтобы перекричать шум. — Там нам никто не помешает.

Фотир кивнул и знаком руки предложил Шерику показать путь.

Лавируя между столами, они прошли через битком набитый зал к маленькой комнатке, расположенной в глубине таверны. Закрыв за собой дверь, Шерик указал на стул, стоявший у одного из двух круглых столов.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он. — Сейчас нам принесут пиво и табак.

— Я не курю.

Кентигернский советник нахмурился:

— Жаль. Это особый сорт, который привозят из Уулрана.

Фотир приподнял бровь. По слухам, уулранские табачники изготавливали лучший в Прибрежных Землях листовой табак, но он крайне редко вывозился в другие королевства. То же самое можно было сказать о клинках, которые выковывали уулранские кузнецы, о меде, который варили тамошние пивовары, и о пряных растениях, которые выращивали тамошние крестьяне. Купцы из других королевств просто мечтали заполучить и первое, и второе, и третье. Иногда товары, произведенные в других королевствах, продавались под видом уулранских. Но правитель Уулрана, который решительно не допускал участия своего двора и своей армии во взаимоотношениях и противостояниях других королевств, точно так же запрещал своим купцам участвовать в торговле Прибрежных Земель. Так продолжалось уже много веков, но Фотир до сих пор еще не получил убедительного объяснения почему. Да, действительно, Уулран, окруженный горами и океаном, граничил со злейшими своими врагами, Брэдоном и Анейрой. Но торговля между всеми другими королевствами, даже самыми непримиримыми соперниками, все равно процветала. Эйбитар торговал с Анейрой, как и Сирисс. Все они поддерживали торговые отношения с Брэдоном. «Короли должны воевать, купцы должны делать деньги» — гласила старинная пословица. Но, очевидно, как и все остальное, эта пословица не пошла дальше Базакской гряды.

— Уулранский табак? — переспросил Фотир. — Откуда он здесь?

Шерик улыбнулся:

— Какой-нибудь предприимчивый торговец постарался, несомненно. Из тех, кто готов заплатить большие деньги, рассчитывая с лихвой окупить траты. Честно говоря, я не спрашивал.

Мгновение спустя вошла подавальщица — само собой, кирси — с двумя кружками пива и двумя кисетами табака.

Когда она положила кисеты на стол, Шерик вынул из нагрудного кармана камзола трубку.

— Вы не передумали? — спросил он, взглядывая на Фотира.

Он заколебался, и на узком лице Шерика снова появилась улыбка.

— Сделай милость, принеси трубку моему другу, — попросил советник девушку. — Скажи Транде, это для первого советника Шерика.

— Слушаюсь, милорд. — Девушка поклонилась и вышла.

— Вы не пожалеете, — сказал Шерик.

Он набил трубку, зажег трут от стоявшей на столе свечи и прикурил. Дым поднялся к потолку, словно пар от кипящего чайника, и Фотиру пришлось признать, что запах просто божественный.

— Полагаю, мне следует извиниться за поведение лорда Кентигернского, — резко сказал Шерик.

— Мне кажется, герцогиня уже уладила все наши недоразумения самым милым образом. — Слова Шерика показались Фотиру странными. Обычно советники не позволяли себе подобных высказываний, если не получали четких распоряжений на сей счет. Андреас был слишком пьян, чтобы отдать такой приказ, но, вероятно, это сделала герцогиня.

Вернулась служанка с трубкой для Фотира. Он быстро набил трубку и прикурил, радуясь возможности отвлечься. Он уже много лет не курил и сейчас осознал, насколько ему этого не хватало. Табак был равно терпким и ароматным, и Фотир на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь сладким дымом.

— Вероятно, вы считаете, что наш герцог дурно воспитан, — продолжил Шерик, когда они остались одни. — На вашем месте я бы тоже так подумал.

Конечно, он считал именно так, но не хотел высказывать свое мнение. Шерик ставил своего гостя в неловкое положение — и Фотир не понимал, умышленно он это делал или нет.

— Мне кажется, ваш герцог — прирожденный вождь, а также любящий муж и отец, — сказал Фотир, открывая глаза. — Он станет ценным союзником для моего герцога и надежным советником для будущего короля.

На самом деле, судя по доходившим до Фотира слухам, герцог Кентигернский был дураком и пьяницей. Когда он не пытался залезть на очередную кухонную служанку, он отсылал своих солдат на учения, происходившие в опасной близости от Тарбина. Поговаривали, что он хочет начать войну с анейранцами, чтобы упрочить свое положение в королевстве. Некоторые считали, что он идет на такой риск исключительно из желания развеять скуку.

Шерик ухмыльнулся, услышав лестный отзыв Фотира о герцоге Кентигернском:

— А я не сомневаюсь, что Яван станет достойным правителем нашего королевства. Насколько мне известно, он столь же милосерден, сколь и решителен, столь же благоразумен, сколь и смел. Чего еще требуется от короля?

Фотир знал, что на самом деле советник держится о Яване другого мнения, но не мог винить собеседника в лукавстве, поскольку минуту назад сам был скорее вежлив, чем честен.

Увидев выражение его лица, Шерик рассмеялся:

— Мы замечательно выполнили наш долг, не правда ли, кузен?

— Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

Советник слегка нахмурился:

— Конечно, понимаете. Наши герцоги рассчитывают на нашу тактичность, на готовность способствовать установлению добрых отношених между домами.

— Мы поэтому здесь?

— Пожалуй. Я надеялся, мы сможем пойти дальше. Лорд Тавис и леди Бриенна поженятся. Дома упрочат связи между собой и без нашей помощи. — Он отпил пива. — Я хотел воспользоваться возможностью завязать дружеские отношения с вами, моим соплеменником.

Фотир кивнул, хотя еще не вполне понимал, к чему ведет советник.

— Мне бы тоже хотелось этого, кузен. Такая дружба в интересах обоих наших герцогов.

— Вероятно. — На губах Шерика играла еле заметная улыбка. — Я как-то не смотрел на дело с этой стороны. Я просто искал друга. У вас есть друзья, Фотир?

Фотир рассмеялся:

— Конечно.

— Друзья-кирси?

Он на мгновение заколебался:

— В том числе. В Кергском замке есть другие советники-кирси. Я считаю их своими друзьями.

— Рад слышать это. Как я уже упоминал, до меня дошел слух, что с вами трудно договориться. — Шерик откинулся на спинку стула, вынул трубку изо рта и отхлебнул пива из кружки. — Скажите, Фотир, какими магическими способностями вы обладаете?

И снова Фотир немного смешался. Такой вопрос он смог бы задать только близкому другу.

— Простите, — сказал Шерик, словно прочитав его мысли. — Мой вопрос смутил вас. Вероятно, мне следует сказать вам, что я не только обладаю пророческим даром, но также владею магией огня и говорю на языке животных.

Это была полезная информация. Как и Фотир, кентигернский советник обладал несколькими магическими способностями, но лишь умение говорить на языке животных считалось у кирси редким даром. Большинство мужчин и женщин из племени волшебников обладали одной магической способностью, иногда двумя. Люди, наделенные тремя видами магической силы, как Фотир и Шерик, считались счастливчиками и пользовались самым большим спросом у правителей-инди во всех королевствах Прибрежных Земель. На протяжении многих веков кирси служили при дворах разных королевств советниками, помогая своим господам не только советами, но также пророчествами, а равно магией воздействия на формы, магией огня или магией ветров и туманов, весьма полезной во время сражений. Менее знатные инди обычно держали при себе всего одного-двух советников, герцоги — до полудюжины. Короли зачастую имели десять и больше советников, а при дворе императора Брэдона, по слухам, служило двадцать кирси.

— А вы? — спросил Шерик.

— Я предсказатель, как и вы, — ответил Фотир. — Еще я обладаю способностью воздействовать на формы. А также владею магией ветров и туманов.

Шерик приподнял бровь:

— Весьма впечатляет. Теперь я понимаю, почему герцог так ценит вас.

— А он ценит? — Фотир снова задался вопросом, какую цель преследует Шерик.

— Конечно. Безусловно, вы сами это знаете.

— Полагаю, герцог меня уважает и признателен мне за службу.

— И это для вас важно.

— Разве должно быть иначе?

— Пожалуй. — Шерик слегка пожал плечами и отпил пива. — Думаю, порой мнение герцога становится слишком важным для советника.

Фотир невольно вспомнил свой неприятный разговор с ярмарочным кирси в «Серебряной чайке». Трин говорил что-то в этом духе.

— Ответьте мне, кузен, — сказал Фотир. — Вы относитесь к тем кирси, которые считают всех инди тупыми занудами?

— Вовсе нет. Разве я произвожу такое впечатление?

Фотир помотал головой:

— Нет. Простите мне этот вопрос. Ваши слова напомнили мне об одном моем знакомом.

Шерик приподнял бровь:

— А он считает именно так?

— Да.

— Человеку, занимающему ваше положение, следует быть осторожнее в выборе друзей. Вашему герцогу было бы неприятно узнать, что вы водитесь с такими людьми.

Фотир усмехнулся и затянулся сладким дымом уулранского табака.

— Он мне не друг. И я не даю герцогу поводов сомневаться в моей преданности.

— Очень умно. В этом отношении мы с вами похожи. — Советник глубоко вздохнул. — Однако я должен признаться: временами мне хочется жить в королевстве кирси и служить повелителю-кирси. — Он улыбнулся, увидев, как изменилось выражение лица Фотира. — Моя искренность смущает вас?

— Вероятно, она должна показаться мне глотком свежего воздуха. — Фотир тоже улыбнулся. — Но после многих лет службы при эйбитарском дворе я толком не знаю, как на нее реагировать.

Шерик рассмеялся, но сразу же снова посерьезнел:

— Я не хочу показаться неблагодарным по отношению к моему герцогу. Да, действительно, порой он бывает жесток и глуп, иногда даже инфантилен. Но, несмотря на все свои недостатки, он может быть мудрым и толковым правителем — особенно когда трезв. Он смелый и талантливый военачальник. За многие годы он научился понимать, когда нужно быть суровым со своими подданными, а когда добрым. Временами Андреас даже удивляет меня своим милосердием и умом. — Советник кисло поморщился. — Понятное дело, я говорю не о сегодняшнем вечере. И все же Кентигерн далеко не самый худший хозяин из всех герцогов-инди. В целом, я могу считать, что мне повезло.

Фотир медленно кивнул:

— Я рад за вас, кузен. И благодарю вас за вашу искренность.

— Однако вы не отплатили мне той же монетой.

Фотир внутренне напрягся:

— Что?

— Я совершенно откровенно рассказал вам о своем отношении к моему герцогу, но от вас не услышал ничего, кроме пустых фраз об уважении и признательности вашего герцога.

— Дело в том, что я говорил чистую правду.

Шерик откинулся на спинку стула и выразительно закатил светлые глаза.

— То есть у Явана Кергского нет недостатков, и Фотир джал Сален слепо предан своему господину.

— Я не говорил, что у герцога нет недостатков. Порой он бывает холоден, порой ему не хватает чувства юмора. Он упрям и зачастую неумолим — даже в ситуациях, когда требуется уступить.

Советник вновь раскурил трубку, выпуская облака голубого дыма, медленно всплывавшие к потолку.

— Ага, это уже кое-что.

— Но больше мне нечего добавить, кузен, — сказал Фотир. — Жаль вас разочаровывать, но я восхищаюсь герцогом. Я думаю, он станет прекрасным королем, и лучшего господина мне не надо.

На лице Шерика отразилось разочарование, но он быстро овладел собой:

— Что ж, я рад за вас, кузен. Да и кто бы не порадовался? Не многим из нас так повезло.

— Мне действительно очень повезло, — согласился Фотир. Однако он снова невольно вспомнил о своем разговоре с Трином в «Серебряной чайке». Кергского советника встревожило, что Шерик слышал разговоры о его тяжелом характере. Человеку, занимавшему столь высокий пост, никак не нужна была сомнительная репутация.

Несколько минут они сидели в молчании. Вернулась подавальщица с еще двумя кружками пива. Пока дверь маленькой комнаты оставалась открытой, Фотир слышал шум, по-прежнему доносившийся из главного зала, но, судя по всему, толпа посетителей заметно поредела.

— Наверное, нам уже пора возвращаться в замок, — сказал наконец Фотир.

— Что? — Шерик поднял глаза от кружки. — Ах да. Скоро пойдем.

— У вас еще что-то на уме, кузен?

Казалось, советник заколебался.

— На самом деле, да. Вероятно, вы слышали разговоры об усиливающихся волнениях среди наших соплеменников, недовольных господством инди в Прибрежных Землях.

Фотир снова внутренне напрягся. Действительно, слухи о заговоре кирси доходили до Керга. Неудивительно, что о нем знали и в Кентигерне.

— Да, слышал, — ответил он. — Насколько я понял, хуже всего дела обстоят в южных королевствах — Санбире, Сириссе и Анейре. Но, если слухи верны, все мы скоро окажемся в опасности.

— Я слышал примерно то же самое, — сказал советник. — Меня это встревожило, мягко выражаясь.

— Разумеется, — сказал Фотир. — Мы все встревожены. Вы замечали какие-нибудь признаки того, что заговор существует и здесь, в Кентигерне?

— Пока нет. Но, как и вы, я боюсь, что так будет продолжаться недолго. — Он замолчал, словно желая сказать что-то еще, но не решаясь.

Фотир подождал, и спустя несколько мгновений советник продолжил:

— Живя в непосредственной близости от Тарбина, я привык постоянно думать о всевозможных опасностях, угрожающих правлению Андреаса. Но еще никогда прежде подобного рода слухи не тревожили меня так сильно.

— Потому что угроза исходит от наших соплеменников?

— Да, именно. — Шерик глубоко вздохнул, потом нервно сглотнул. — Но также и потому, что какой-то частью своей души я с ними. — Он казался смущенным и немного испуганным, но продолжал пристально смотреть в глаза Фотиру. — Вы когда-нибудь испытывали такие чувства?

Фотир не знал, что ответить. Шерик сделал необычное признание: на такое отважились бы немногие кирси, а уж советники тем более. Возможно, он рассчитывал упрочить их дружбу, выказывая подобное доверие, а возможно, просто устраивал западню с целью проверить, участвует ли Фотир в заговоре. Так или иначе, советник снова поставил последнего в неловкое положение. Если бы Фотир сказал, что не одобряет заговор, он выставил бы себя несусветным праведником или, что еще хуже, той самой шавкой хозяина-инди, которой обозвал его Трин. С другой стороны, если бы он сказал, что разделяет чувства Шерика, он мог бы возбудить подозрения кентигернского советника.

— Я знаю, что многие наши соплеменники испытывают такие чувства, — промолвил наконец Фотир, тщательно подбирая слова.

Шерик нахмурился:

— Но вы — нет.

Фотир покачал головой:

— Я этого не сказал. Жизнь наших соплеменников в Прибрежных Землях была… непростой. Не все раны время лечит одинаково скоро.

Шерик приподнял бровь:

— Вы хотите сказать, что оно залечит и эту?

— А вы думаете иначе?

— Надеюсь, так оно и будет, — сказал советник. — Но надеяться — это одно, а верить — совсем другое.

Они снова погрузились в молчание. Фотир пристально смотрел на Шерика, пытаясь понять, какое впечатление произвели его слова на собеседника, но лицо советника оставалось бесстрастным.

— А как насчет мальчика? — внезапно спросил Шерик, застав Фотира врасплох.

— Прошу прощения?

— Вы восхищаетесь герцогом — а как насчет его сына?

— Я очень люблю и Тависа тоже. — Фотир произнес это достаточно убедительным тоном, но все же в какое-то мгновение голос его дрогнул. Он сам услышал фальшь в своем голосе и понял, что она не ускользнула от внимания Шерика.

— Говорят, молодой лорд обманул надежды своего отца, — сказал советник.

— Таков уж наш молодой лорд, — ответил Фотир. — Он просто еще очень молод. Он повзрослеет и с возрастом избавится от своих недостатков — как постепенно избавляется от своей детской одежды или малорослых коней, которых нашему конюху до сих пор приходится подбирать ему.

Лицо Шерика хранило серьезное выражение.

— Неужели? Вы уверены?

— Он получил прекрасное воспитание и впредь будет руководствоваться советами своих родителей. Он прекрасный фехтовальщик и прекрасный наездник, как и его отец. Я не сомневаюсь, что со временем он также овладеет сложнейшим искусством управлять герцогством и своими подданными.

— Но пока еще не овладел. — Это прозвучало как утверждение.

— Да, — согласился Фотир. — Пока не овладел.

Вероятно, здесь кергскому советнику следовало остановиться, чтобы не возникло впечатления, будто он обманывает доверие своего герцога. Но Шерик был откровенен с ним, а количество выпитого сегодня вина и пива развязало Фотиру язык.

— Мальчик не имеет никакого понятия о дисциплине, — сказал он. — Он занят только самим собой и еще не понимает, что каждым своим поступком он бросает тень на репутацию отца и честь родного дома. Раньше я сказал, что с возрастом он избавится от своих недостатков, но на самом деле он становится все хуже год от года. В прошлом месяце он появился на торжественном обеде на час позже положенного и пьяным в стельку — как ваш господин сегодня. Он оставался на пиру совсем недолго, но успел поставить своих родителей в унизительное положение. А потом набросился с кинжалом на своего вассала, который последовал за ним, чтобы уберечь от беды. У господина Маркуллета до сих пор шрам на руке.

— Гром и молния! — воскликнул Шерик с недоверчивым выражением лица. — Я понятия не имел, что дела обстоят настолько плохо, — иначе не осмелился бы задавать подобных вопросов.

Фотир отмел извинения взмахом руки:

— Вы не могли знать этого. Даже если бы до вас дошли такие слухи, вы бы не поверили. Я бы сам не поверил, когда бы не видел все своими глазами.

— В голове не укладывается, что сын Явана способен на такие поступки.

— И никто больше герцога не встревожен поведением мальчика, если не считать герцогини.

— Так, значит, они разочаровались в нем.

Фотир кивнул:

— Глубоко разочаровались. Полагаю, они возлагают надежды на благотворное влияние Бриенны.

— Она замечательная девушка, — сказал Шерик. — Если кто и сможет помочь мальчику, так только Бриенна.

Шерик потянулся к своей кружке с пивом, Фотир задумчиво погрыз трубку, хотя она уже давно потухла. Вероятно, ему не стоило сообщать такие подробности о Тависе — Яван пришел бы в бешенство, если бы узнал об этом, — но слухи о безрассудном поведении молодого лорда все равно уже распространились по всему королевству. И вероятно, Фотиру следовало наконец наладить отношения со своими соплеменниками.

— Наверное, вы устали, кузен, — промолвил кентигернский советник через некоторое время. — Полагаю, нам пора возвратиться в замок.

— Пожалуй. Герцогу будет мало пользы от меня, если я не высплюсь как следует.

Они оба встали, прошли к двери и пересекли главный зал таверны. Шерик бросил три серебряные монеты на стойку бара и пожелал Транде спокойной ночи. Фотир тоже попытался заплатить, но кентигернский советник пресек попытку взмахом руки.

— Вы гость в Кентигернском замке, — сказал он, когда они вышли на улицу. — Герцог настаивал бы на праве расплатиться, и я делаю то же самое.

Ночной воздух был прохладен и неподвижен; над городом стелился легкий туман. Панья висела низко над западным горизонтом, и ее свет падал под острым углом на городскую стену и невысокие здания, которые отбрасывали длинные уродливые тени. Илиас стоял чуть выше, освещая розоватыми лучами туманное ночное небо.

Они почти не разговаривали на обратном пути. Только сейчас Фотир осознал, насколько он устал. У него хватало сил только на то, чтобы подниматься вверх по извилистой дороге, ведшей к воротам замка. Шерик казался таким же усталым, и к тому времени, когда они достигли ворот, он тяжело дышал и обливался потом, блестевшим на его лбу в лунном свете.

— Я так и не привык преодолевать этот подъем, — проговорил кентигернский советник, отдуваясь, — Кабы не уулранский табак, которым торгует Транда, я бы в жизни не вышел в город.

Они прошли к башне, расположенной в непосредственной близости от гостевых покоев. Там Шерик пожелал Фотиру спокойной ночи и направился обратно через внутренний двор к своим комнатам.

Поднимаясь по винтовой лестнице, Фотир на мгновение задался вопросом, разыскал ли молодой Маркуллет Тависа. Правда, причин для волнения он не видел. В башне царила тишина, и на верхней площадке лестницы стояли часовые. Даже молодой лорд не мог очень уж сильно набедокурить.

Стражники остановили Фотира и спросили его имя, прежде чем пропустить взмахом руки. Несомненно, Андреас принял все меры предосторожности. Да, действительно, герцог Кентигернский наследовал престол после Явана и Тависа, но, несмотря на свои грубые манеры, Андреас был ни настолько жесток, ни настолько глуп, чтобы проявить вероломство, воспользовавшись тем, что люди из Керга гостят у него в замке.

Фотир не без труда нашел свою комнату, которую он делил с Ксавером, — все двери выглядели одинаково, а ему очень не хотелось по ошибке вломиться в покои Явана. Первая дверь, которую он попробовал, оказалась запертой. Вероятно, это была комната Тависа, а значит, советник занимал следующую. Ксавер любезно оставил горящую свечу у маленького окошка. Фотир бесшумно разделся и нырнул в свою постель, не разбудив мальчика. Лежа в темноте, он попытался обдумать недавний разговор с Шериком. Он верил, что Шерик хочет стать его другом, но чувствовал также, что советник преследует еще какую-то цель. Если бы не усталость и не количество выпитого сегодня, возможно, Фотир сумел бы понять, в чем она состоит. Но у него туманились мысли, и скоро он заснул.

Советник не знал, сколько времени он спал. Казалось, прошло лишь несколько минут, однако по пробуждении он увидел первые серебристые проблески рассвета в небе.

Фотиру послышался какой-то звук, хотя вокруг все было по-прежнему тихо, когда он открыл глаза. Он бросил взгляд на соседнюю кровать и увидел, что Ксавер тоже проснулся и пристально смотрит на него, нахмурив лоб. Очевидно, советнику не померещилось.

— Вы разговаривали с лордом Тависом? — спросил кирси.

Прежде чем Ксавер успел ответить, они вновь услышали шум. Кто-то барабанил в дверь соседней комнаты — комнаты Тависа.

В следующее мгновение Ксавер и кирси выскочили из своих постелей и принялись торопливо одеваться. Но внезапно они услышали новый звук, от которого у Фотира бешено заколотилось сердце. Каменные стены, казалось, сотряслись от сильного удара — словно сама земля под замком содрогнулась. Потом раздался второй удар, еще более громкий. Дверь в комнату Тависа взламывали.

Третий удар — и кирси понял, что дверь поддалась. Кто-то пронзительно вскрикнул, завизжала женщина, а потом в коридоре раздались истошные вопли, топот ног и звон извлекаемых из ножен мечей.

Советник прыгнул к двери, уже не беспокоясь о том, что он полуодет. Ксавер бросился за ним следом, и, рывком открывая дверь, Фотир услышал, как мальчик лихорадочно бормочет молитву Ину, богу инди. Вероятно, ему следовало присоединиться к молитве мальчика. Но у кирси был свой бог, а Фотир держался невысокого мнения о поклонниках Ина и Новой Вере. И, кроме того, он был уверен: случилось нечто такое, чего не в силах поправить ни один бог и ни одна молитва.

ГЛАВА 11

Кларис почти не сомкнула глаз ночью. Оно и понятно. При всем своем уважении к герцогу и герцогине она в первую очередь пеклась о леди Бриенне — с того самого дня, когда крошку отняли от материнской груди. Она одевала Бриенну по утрам, когда малышка еще не умела сама выбирать платья, и пела ей колыбельные на ночь. Кларис помогала ей делать уроки после ухода учителей и играла с ней, когда девочка уставала от занятий. Когда Бриенна повзрослела, она разговаривала с ней о супружеской жизни, о детях, о любви и в свою очередь внимательно выслушивала свою питомицу, которая, держа ее за руку, делилась с ней мечтами и страхами. Когда у Бриенны начались месячные, именно Кларис находилась рядом, чтобы успокоить девочку и тихо отпраздновать вместе с ней первый шаг к женской зрелости. В последние годы Бриенна уже не нуждалась в няньке, но Кларис по-прежнему оставалась ее верным другом. Во многих отношениях именно она воспитала из дочери герцога настоящую леди.

Никто не знал девочку лучше нее. Никто не любил сильнее — даже герцог и герцогиня, хотя Кларис никогда никому не сказала бы этого. Похоже, Иоанна понимала всю глубину ее любви к Бриенне, ибо часто советовалась с ней по разным вопросам, имевшим отношение к девочке: какой курс занятий лучше выбрать для нее, кого послать с ней в качестве сопровождающего, когда она осмеливалась выезжать из Кентигерна.

Только при принятии последнего решения — безусловно, самого важного в жизни Бриенны — никто не спросил мнения Кларис. Она во всем винила герцога. В своем выборе он руководствовался политическими соображениями и собственными амбициями, а не заботой о счастье Бриенны. Чем еще можно было объяснить решение Андреаса выдать дочь замуж за испорченного мальчишку из Керга?

Кларис не интересовало, что отец мальчишки скоро станет королем и что сам он однажды тоже взойдет на престол. Ей не нравились ни внешность молодого лорда, ни его репутация. И уж конечно, ей не понравилось, как он пялился на юную леди во время пира. Ему нельзя было доверять. Это любой понимал с первого взгляда. Кроме Бриенны, разумеется. Хотя Кларис многое растолковала своей питомице, та все равно оставалась наивной девчонкой. Кубок-другой вина, несколько милых комплиментов — и Бриенна уже с готовностью последовала за мальчишкой во мрак ночи, где Адриель могла пустить в ход свои опасные чары.

Очевидно, именно это и произошло, ибо Бриенна не вернулась в свои покои ночью. Кларис пыталась заснуть, прогнать прочь мысли о своей юной госпоже и немного успокоиться, но безуспешно.

«Бриенна уже взрослая, — говорила себе женщина. — Она помолвлена. Она больше не нуждается в няньке. У нее есть своя голова на плечах, и она вправе любить и быть любимой, если хочет».

Все это было правдой, но Кларис все равно волновалась. Она лежала в постели, глядя на догоравшие свечи, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги девушки в соседней комнате, и тревожась с каждым часом все сильнее.

По-видимому, наконец Кларис задремала, ибо, когда она открыла глаза, пробужденная звоном предрассветных колоколов, все свечи, кроме одной, уже догорели и небо за окном начало светлеть.

Кларис решила, что ждала достаточно долго. Да, они были помолвлены, но они еще не стали мужем и женой. Она боялась за честь леди Бриенны, но теперь ничего не могла поделать, чтобы оградить ее от посягательств. Однако репутацию своей госпожи она еще могла спасти.

Поднявшись с постели и надев халат, она поспешила к покоям герцога. В коридоре перед дверью стояли два стражника.

— Мне нужно поговорить с герцогиней, — сказала Кларис.

Мужчины переглянулись.

— Герцог и герцогиня еще спят, — сказал один из них. — Вам следует…

— Это очень важно. Дело касается леди Бриенны.

Они снова обменялись взглядами. Мгновение спустя первый кивнул, а второй вошел в покои.

Через минуту в дверном проеме показалась Иоанна в наброшенном на плечи бархатном халате, с сонным лицом и спутанными волосами.

— Да, Кларис, — проговорила она. — В чем дело?

Кларис торопливо сделала реверанс:

— Я насчет леди Бриенны, миледи. Она не вернулась в свою комнату. Я не видела ее с тех пор, как она покинула пиршественный зал с лордом Тависом.

Герцогиня нахмурилась:

— Ты уверена? Ты заглядывала к ней в спальню?

— Да, миледи. — Маленькая ложь, но Кларис не сомневалась: она бы услышала, как возвращается госпожа.

Герцогиня нахмурилась еще сильнее — единственная морщинка прорезала ее гладкий лоб — и бросила взгляд через плечо, в темную комнату.

— Я не хочу будить Андреаса, — проговорила она, словно размышляя вслух. — В такую рань, да еще с подобным сообщением. — Она снова посмотрела на Кларис. — Возьми нескольких стражников, пойди к лорду Тавису и приведи Бриенну обратно в эту часть замка. Только сделай все тихо, Кларис. Постарайся не разбудить герцога Кергского или еще кого-нибудь из гостей. Пусть это останется между нами.

— Слушаюсь, миледи. — Она двинулась прочь.

— И еще одно, Кларис, — добавила леди, останавливая женщину. — Будь вежлива с лордом Тависом. Возможно, тебе он не по душе, но Бриенне явно нравится. Именно так и должно быть. Ты поняла?

Она кивнула, но не попыталась скрыть своего неудовольствия.

— Слушаюсь, миледи.

В сопровождении двух стражников из коридора Кларис поспешила в другую часть центрального здания замка. Там, поблизости от покоев герцога Кергского и его спутников, она встретила еще двух караульных.

— Где комната лорда Тависа? — осведомилась она.

— Я покажу вам, — сказал один из мужчин и повел Кларис и двух других стражников по коридору. Он остановился перед двустворчатой деревянной дверью и ткнул пальцем. — Вот здесь.

Все двери казались одинаковыми, и Кларис едва не спросила стражника, уверен ли он. Но вместо этого просто дотронулась до ручки двери. Ручка поворачивалась, но дверь была заперта. Женщина постучала, но никто не ответил. Она снова постучала, на сей раз громче, но, как и прежде, не получила ответа.

Кларис посмотрела на стражника, показавшего ей комнату молодого лорда.

— Разбуди их! — велела она.

— Их?

— Его. Разбуди его.

Мужчина шагнул вперед и забарабанил в дверь кулаком. Тишина.

У Кларис все похолодело внутри.

Он снова заколотил в дверь. Никакого ответа.

— Что-то случилось! — вскричала она. — Сейчас же открой эту дверь!

Мужчина недоуменно уставился на нее:

— Но она заперта.

— Так отопри!

— У нас нет ключей, госпожа Кларис. Они есть только у ключаря.

— А где ключарь?

Стражник пожал плечами:

— Боюсь, он еще даже не проснулся, миледи.

Она теряла терпение. С Бриенной что-то случилось, а эти тупоголовые стражники не торопились выяснить, что именно.

— Тогда ломайте дверь!

Трое мужчин переглянулись.

— Но, госпожа Кларис, — сказал наконец один из них, пытаясь говорить убедительным тоном. — Мы не можем просто так вломиться в покои знатного гостя. Герцог…

Она едва не сорвалась на крик:

— Там дочь вашего герцога! — У нее тряслись руки и пресекался голос. — Сейчас же взломайте дверь!

Мужчины снова обменялись взглядами, и первый стражник снова кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Отойдите в сторонку, миледи.


Стук донесся до Тависа откуда-то из далекой дали, словно сон унес его в открытое море. Он знал, что стучат к нему в дверь, что он должен открыть глаза и ответить, но не мог. Его кровать легко покачивалась на волках, стоя на якоре во многих лигах от берега. Спать. Он хотел только спать и ничего больше. Он снова услышал стук, но не сумел стряхнуть сонное оцепенение.

«Оставьте меня в покое! — хотел крикнуть Тавис. — С каким бы делом вы ни явились, оно может подождать».

Но он не сумел даже пошевелить языком.

Однако через несколько секунд, когда стук сменился другим звуком, более громким и настойчивым, Тавис попытался открыть глаза. Ему предстояло преодолеть такой длинный путь — он находился очень далеко от берега. Он на мгновение приподнял трепещущие веки и успел разглядеть, где находится. В Кентигернском замке, в гостевых покоях. За окном брезжил рассвет.

В дверь снова забарабанили, и тогда Тавис вспомнил. Бриенна. Она все еще с ним, спит в его постели. Ее отец…

Он широко раскрыл глаза:

— Бриенна! Тебе нужно…

Вероятно, это был сон. Некое ужасное, уродливое видение, посланное ему Шессиром, или Байаном, или ими обоими. Но это не могло быть явью.

Внезапно Тавис оказался на коленях на каменном полу, словно неведомая сила сбросила его с кровати. Он услышал за дверью женский голос, срывавшийся на визг, а в следующий миг ее сотряс тяжелый удар, от которого затрещал косяк. Но он не мог отвести взгляда в сторону. Желудок охватил мучительный спазм, и Тависа вырвало прямо на одеяло. Но его глаза все время оставались прикованными к одной точке.

Голова Бриенны по-прежнему покоилась на подушке, в обрамлении золотистых волос, в точности как накануне вечером. Ее очаровательное лицо хранило безмятежное выражение, при виде которого он содрогнулся всем телом; крохотная струйка крови, вытекшая из угла рта, запеклась на гладкой щеке. Платье девушки было расстегнуто до пояса. Это он тоже помнил, как помнил вкус ее губ и упругость грудей.

Дверь снова сотряс сильный удар. Косяк начал расщепляться.

Но это его кинжал был воткнут в грудь Бриенны по самую рукоятку, и это ее кровь запеклась у нее на груди и животе и расплывалась темными пятнами на одеялах. На теле девушки было несколько ран. И кровь. Много крови. Даже на каменной рукоятке кинжала.

Замок не выдержал после третьего удара. Или не выдержала дверная филенка. Тавис так никогда и не узнал, что именно. В комнату ворвались стражники. И пожилая женщина, которая испустила пронзительный, нечеловеческий вопль при виде представшей ее взору картины и рухнула на пол в беспамятстве.

— Посмотрите на его руки! — закричал один из мужчин. — Они все в крови!

Тавис посмотрел. Стражник говорил правду. На его руках запеклось столько крови, что пальцы шевелились с трудом. Странно, что он не заметил этого раньше.

Двое мужчин схватили Тависа, заломили ему руки за спину. Один из них ударил мальчика коленом в живот, и Тавис согнулся пополам от боли. Третий стражник, пытавшийся привести в чувство женщину, прокричал кому-то приказ разбудить герцога, и издалека ему ответил чей-то голос. Тавис, который судорожно хватал ртом воздух и упирался взглядом в каменный пол, не разобрал ответа.

— В чем дело? — спросил кто-то. — Что здесь происхо…

Тавис поднял голову. В коридоре, прямо за дверью, стояли Фотир и Ксавер. Советник-кирси смотрел на постель широко раскрытыми желтыми глазами — мертвенно-бледный, как сама Бриенна. Ксавер тоже смотрел туда, но дергал головой, словно хотел отвести взгляд в сторону и не мог.

— Почему вы держите лорда Тависа? — осведомился советник неожиданно резким и напряженным голосом.

— Он убил леди, — ответил один из стражников, державших мальчика.

— Вы этого не знаете. — Слова Фотира прозвучали неубедительно.

— Он весь в крови, и дверь была закрыта изнутри.

— Тавис? — прошептал Ксавер. На лице у него отражалось отчаяние; казалось, он настолько боится правды, что готов поверить в любую ложь.

— Мне кажется, я не убивал ее, — сказал Тавис.

— Вам кажется?.. — повторил Фотир.

Но Тавис не сводил напряженного взгляда с Ксавера. Если кто-нибудь и мог его понять, то только друг.

— Мы были пьяны. Оба. Вино с пиршественного стола. — Он с трудом выражал свои мысли.

Но, похоже, Ксавер понял:

— Ты ничего не помнишь, да?

— Кое-что помню. Но не все. — Он перевел глаза на Бриенну, лежавшую в луже крови, пронзенную кинжалом. — Этого я не помню.

— Это его работа, — сказал стражник. — Посмотрите на его руки.

Прежде чем Тавис успел ответить, в дверном проеме показался Яван. Он на миг задержался на пороге, бегло взглянув на Ксавера и Фотира. Потом прошел мимо них в комнату. Он посмотрел на мертвую Бриенну невозмутимым взором человека, закаленного в боях и привыкшего к виду крови и смерти. Как подобает истинному королю. Через несколько секунд он поднял тяжелый взгляд на Тависа:

— Что здесь произошло?

— Я не знаю, — ответил Тавис. — Я ничего не помню.

Герцог кивнул и снова повернулся к постели.

— Я не стал бы убивать ее, отец. Я не мог сделать этого. Мы… Она мне нравилась. Очень нравилась.

Яван не посмотрел на сына, но снова кивнул.

Тавис услышал голоса в отдалении и топот ног, отдававшийся гулким эхом в каменном коридоре. Сюда шла целая толпа людей. Андреас? Герцогиня? Он снова почувствовал сильнейший приступ тошноты. Он должен был плакать, понял Тавис. Именно этого все ожидали от жениха Бриенны. Он хотел плакать о себе и о ней, но не мог выдавить ни слезинки.

Андреас и Иоанна достигли комнаты и остановились на пороге. При виде мертвой дочери Иоанна рухнула на колени и испустила вопль, от которого у Тависа заледенела кровь в жилах. Андреас оттолкнул в сторону Фотира и Ксавера и подошел к Явану, с ненавистью взглянув на него. С минуту он стоял у постели, устремив немигающий взор на Бриенну; лицо герцога казалось суровым и непроницаемым, словно стены Кентигернского замка. Наконец он наклонился и выдернул кинжал из груди дочери. Иоанна зарыдала с новой силой. Герцог медленно поднял голову и посмотрел на Тависа. Стражники еще крепче сжали руки пленника.

— Это твой кинжал? — спросил герцог Кентигернский страшным голосом.

Тавис тяжело сглотнул:

— Да, милорд.

Герцог шагнул вперед и навис над мальчиком, глядя на него холодными, налитыми кровью глазами.

— Почему ты сделал это? Она раздразнила тебя, да? Ты попытался овладеть ею и она стала сопротивляться?

— Я ничего не помню, милорд, — сказал Тавис дрожащим голосом. — Но я не думаю, что это я убил вашу дочь.

— Это твой кинжал! — Андреас возвысил голос.

Он поднес кинжал к самому лицу Тависа, и мальчик отпрянул назад. Он схватил Тависа за кисть и вырвал руку пленника из цепких пальцев стражника.

— Твои руки в крови! И ты по-прежнему утверждаешь, что не убивал Бриенну?

Герцог отпустил руку Тависа, и стражник мгновенно схватил ее снова.

— Я не мог убить Бриенну, — повторил молодой лорд. — Она мне нравилась.

Андреас занес кулак для удара.

— Остановитесь, Кентигерн!

Герцог резко повернулся к отцу Тависа и наставил палец ему в грудь, словно меч.

— Тебе лучше вообще помалкивать! — прошипел он. — Твой сын убил мою дочь и теперь врет, как последний анейранец.

— Он говорит, что невиновен. И я ему верю.

— Значит, ты дурак или такой же лжец!

Яван отшатнулся, словно получив пощечину.

— Да как вы смеете! — прошептал он. — Я ваш будущий король. И вы осмеливаетесь разговаривать со мной в таком тоне?

Андреас шагнул к нему, угрожающе размахивая кинжалом Тависа.

Но прежде чем он успел сделать второй шаг, раздался звук, похожий на звон бьющегося стекла, и окровавленный клинок разлетелся на крохотные кусочки, которые посыпались на пол, словно снежные хлопья.

Андреас остановился на полпути, вытаращив глаза.

— Прошу прощения, милорд, — сказал Фотир, в голосе которого, впрочем, не слышалось ни малейшего сожаления. — Давайте не будем осложнять трагедию новым насилием. — Он бросил взгляд на кентигернского советника, словно ища поддержки, но тот отвел глаза. — Сейчас нам надо оплакать смерть леди Бриенны, — после короткой паузы продолжил он, — и найти виновных.

— Фотир прав, — сказал Яван. — Мы окажем вам всю посильную помощь в поисках убийцы и расследовании…

— Нам не нужна ваша помощь! — отрезал Андреас. Он по-прежнему сжимал в кулаке рукоятку кинжала, но, казалось, забыл о ней. — И нам нет необходимости искать убийцу за пределами этой комнаты. — Он повернулся к стражникам, державшим Тависа. — Бросьте мальчишку в темницу. Если кто-нибудь из наших гостей попытается помешать вам — все равно кто, — добавил он, свирепо взглянув на Явана, — отведите их туда же.

Андреас повернулся и направился к двери. Но при виде своей жены, которая по-прежнему стояла на коленях, сотрясаясь от рыданий, он остановился, снял с себя плащ и, накинув его на плечи герцогини, помог ей подняться на ноги. Слезы струились у него из глаз, еще несколько секунд назад совершенно сухих. Иоанна с трудом встала, вцепившись обеими руками в руку герцога, и они вдвоем вышли в коридор. Там она остановилась, обернулась и посмотрела на Тависа, хотя Андреас так и не поднял головы.

Щеки несчастной женщины были мокрыми от слез, глаза покраснели и опухли. Она ничего не сказала, у нее даже не изменилось выражение лица. Но все же Тавису казалось, что она истошно кричит на него, называет безжалостным убийцей и молит Байана обречь его на вечные муки. Когда герцогиня наконец отвела от него взгляд и удалилась, он разом обмяк. Если бы стражники не держали мальчика, он бы упал на пол.

— Ну давай, шагай! — сказал один из стражников, грубо встряхивая Тависа, чтобы он снова встал на ноги.

Двое мужчин двинулись к выходу, таща за собой арестованного.

— Не забывайте, что он лорд, — предостерег Яван, когда они проходили мимо. — Скоро он станет герцогом, а однажды и королем. Помните также, что он заявляет о своей невиновности и, покуда не будет доказано обратное, никто не вправе дурно обращаться с ним.

Стражники не остановились, только чуть замедлили шаг.

Когда молодого лорда вывели за дверь, он обернулся и быстро взглянул на своего отца, который казался мрачным, бледным и — впервые на памяти Тависа — старым.

— Мы найдем убийцу! — крикнул Ксавер. — Даю слово.

Тавис кивнул, но последнее, что увидел несчастный пленник, ведомый в темницу, был не его друг, а окровавленное тело его королевы.


В комнате царила тишина, которую нарушали лишь стихавшие в отдалении шаги стражников, уводивших Тависа. Там еще оставались герцогские солдаты, а также служанка Бриенны, кентигернский первый советник, Яван, Фотир и Ксавер. Но никто из них, казалось, не знал, что делать. А возможно, все знали, но никто не решался первым дотронуться до тела убитой. Ксавер не хотел даже смотреть на нее, хотя и не находил в себе сил отвести взгляд в сторону.

Наконец один из стражников подошел к постели и накрыл Бриенну одеялом.

— Нет! — выкрикнула служанка.

Она рванулась к своей госпоже, но стражники удержали ее.

— Твой сын умрет! — крикнула она Явану. — Герцог позаботится об этом! А если не он, то я! Клянусь именем Ина! Он умрет! — Она снова разрыдалась, сотрясаясь всем телом в приступе горя.

— Отведите женщину в ее комнату, — спокойно распорядился кентигернский советник. — Пришлите к ней целителей.

Один из стражников кивнул, помог служанке подняться на ноги и увел ее прочь.

— Когда я смогу увидеться с сыном? — осведомился Яван, подступая вплотную к кирси.

Советник пожал плечами:

— Вам следует спросить об этом герцога.

— Может быть, вы спросите за меня?

— Как прикажете, — ответил он, чуть наклонив голову.

— Скажите герцогу также, что я хочу поговорить с ним как можно скорее.

— Я передам ваше пожелание, но не думаю, что он примет вас в ближайшее время.

У Явана вздулись желваки на скулах.

— Это решать вашему герцогу, а не вам.

— Конечно, милорд, — сказал кирси, небрежно пожав плечами.

Он повернулся к стражникам и заговорил с ними тихим голосом, не обращая больше внимания на Явана, Ксавера и Фотира.

— Милорд… — начал Фотир.

Яван жестом призвал советника к молчанию:

— В моей комнате.

Фотир кивнул и бросил взгляд на Ксавера:

— Полагаю, господин Маркуллет присоединится к нам. Мне кажется, он знает лорда Тависа лучше, чем кто-либо.

Казалось, Яван вообще забыл о присутствии Ксавера, но после минутного колебания он кивнул:

— Да, пожалуй, в этом есть смысл.

Они повернулись, собираясь выйти из комнаты, но двое стражников Андреаса преградили им путь.

— Первый советник? — вопросительно произнес один из них.

Кирси отвлекся от разговора с другими стражниками.

— Они могут идти, — бросил он. — Если понимают, что не вправе навещать лорда Тависа без позволения герцога.

— Вы дали это понять достаточно ясно, — заметил Яван.

Мужчина улыбнулся:

— Хорошо. — Больше он ничего не сказал. Мгновение спустя он повернулся к ним спиной и продолжил разговор со стражниками — как будто герцог и Фотир не заслуживали никакого внимания.

Яван бросил на советника яростный взгляд, а потом вышел прочь.

Ксавер и Фотир вернулись в свою комнату, чтобы одеться, прежде чем отправиться в покои герцога.

— Вы думаете, это сделал он? — спросил Яван, едва первый советник закрыл за собой дверь.

Этот же вопрос задавал себе Ксавер с того самого момента, как увидел окровавленное тело Бриенны. Он отдал бы все на свете, только бы знать ответ наверняка, но у него еще не зажила рука и душевная рана еще не затянулась. Всего лишь месяц назад он решительно отмел бы предположение, что его друг способен совершить убийство. Однако столь же решительно он отмел бы и предположение, что Тавис может наброситься на него с кинжалом. С тех пор многое изменилось.

Казалось, герцог и первый советник думали о том же, ибо оба они смотрели на Ксавера.

— Честно говоря, я не знаю, милорд, — сказал наконец Ксавер, встретив пристальный взгляд Явана. — В последнее время Тавис вел себя… сумасбродно.

Герцог недовольно нахмурился и отвел глаза в сторону.

— Боюсь, вы слишком добры, господин Маркуллет. Мой сын вел себя как полный идиот. Никто не знает это лучше вас. — Он подошел к окну и уставился в утреннее небо. — Но быть идиотом — это одно, — продолжил он, не потрудившись повернуться к собеседникам, — а убить девушку — совсем другое. Мне бы хотелось думать, что Тавис не способен на… на то, что мы увидели там.

— Не способен, милорд, — сказал Ксавер. — Когда он трезв.

Тут Яван повернулся:

— Да. Верно. В пьяном виде он становится другим человеком, так ведь? — Еще никогда Ксавер не видел такого выражения на лице своего герцога; казалось, он безумно хотел верить в свои слова и умолял Ксавера согласиться с ним. Впервые Яван обращался к нему не как герцог, но как отец Тависа.

— Вы действительно считаете, что он не мог совершить столь жестокого убийства, даже если был пьян? — спросил Фотир, не сводя взгляда с Ксавера.

Ксавер пожал плечами. Что хотел услышать от него кирси? Он постарался быть честным с Яваном, рискуя оскорбить своего герцога и показаться неверным вассалом.

— Тавис был пьян, когда набросился на меня с кинжалом, — ответил Ксавер. Больше он ничего не мог добавить.

Фотир кивнул:

— Я знаю. — Его голос звучал почти ласково, точно плеск волн, набегающих поутру на песчаный берег. — Почему он набросился на вас?

— Я уже рассказывал вам. Думаю, герцогу не стоит выслушивать все еще раз.

— А я думаю, стоит. Нам всем стоит.

Ксавер некоторое время размышлял над последними словами, пристально глядя на советника.

— Тавис был на крепостной стене, — наконец начал он. — Сидел у парапета. Он велел мне уйти прочь, оставить его в покое. Я попробовал заговорить с ним, расспросить о Посвящении. Но он ничего не сказал мне. А когда я хотел взять его за руку, чтобы отвести спать, он ударил меня кинжалом.

— Он попытался ударить вас еще раз?

Ксавер помотал головой:

— Нет, он… — Внезапно он понял. Какого бы мнения он ни держался о первом советнике, последнему нельзя было отказать в уме. — Нет, — повторил Ксавер. Герцог не сводил с него напряженного взгляда, но он продолжал смотреть прямо в глаза Фотиру. — Тавис выронил кинжал, как только увидел, что он натворил. Он попытался извиниться, но я был слишком зол, чтобы выслушивать оправдания.

— Вполне понятно, — сказал кирси. — Но это не похоже на действия убийцы, даже очень пьяного. — Он повернулся к герцогу. — Убийца леди Бриенны не выказал ни малейшей жалости, но наносил ей удары снова и снова. Мне думается, лорд Тавис, даже в самом невменяемом состоянии, не способен на такую жестокость. Положа руку на сердце, милорд, я не верю, что ваш сын имеет отношение к случившемуся.

Яван выдавил из себя улыбку, но она тут же погасла.

— Вот уж никогда не думал, что буду так благодарен человеку, называющему моего сына малодушным. Спасибо вам, Фотир. И вам тоже, господин Маркуллет. Слова, сказанные вчера, я повторяю сегодня с еще большим основанием: моему сыну повезло, что у него есть такой друг.

— Благодарю вас, милорд.

Герцог глубоко вздохнул и расправил плечи.

— Ладно, вы двое убедили меня. Но как нам убедить Андреаса?

Ксавер ничего не ответил. У него еще оставались сомнения, и он ненавидел себя за это.

— Думаю, это не в наших силах, милорд, — сказал Фотир. — По словам стражников, дверь лорда Тависа была заперта изнутри. Леди убита его кинжалом, и вы сами видели кровь у него на руках. Даже мы с вами сомневаемся, хотя больше всего на свете хотим верить в невиновность вашего сына. У герцога Кентигернского нет никаких оснований верить нам и, по всей вероятности, нет ни малейшего желания доказывать невиновность лорда Тависа.

— По крайней мере, пока он не знает о нападении моего сына на Ксавера. Нас заставляет сомневаться в Тависе именно этот его поступок, а не кровь, не кинжал и не запертая дверь. Если только мы сумеем скрыть…

— Кирсар милосердный! — выдохнул советник. Он страшно побледнел — как в тот миг, когда впервые увидел мертвую Бриенну, — и покачнулся, словно от удара по голове.

— В чем дело? — резко спросил герцог.

— Шерик знает, милорд.

— Шерик?

— Первый советник герцога Кентигернского.

Яван холодно прищурился:

— Вы рассказали ему?

— Да. — Фотир кивнул и опустил глаза. — Разумеется, я ничего не знал о смерти леди Бриенны. И у нас был конфиденциальный разговор. Но Шерик знает, и я не сомневаюсь, что при данных обстоятельствах он поставит герцога в известность о происшествии.

— Вы рассказали ему, — повторил герцог, на сей раз утвердительным, обвинительным тоном. — Да как вы могли? Вы приговорили моего сына! Теперь Андреас и слушать нас не станет! Тавису повезет, если он доживет до завтра!

Фотир начал что-то говорить, но Яван прервал его яростным взмахом руки:

— Молчите! Вы не имели права обсуждать эту тему — тем более с первым советником соперничающего с нами дома! О чем вы только думали? — Он махнул рукой в сторону Ксавера. — Даже у мальчика хватает ума скрывать шрам и помалкивать о случившемся! А вы взяли и разболтали обо всем герцогскому кирси! — Он потряс головой и тихо выругался. — Вы поэтому так поступили, да? — спросил он мгновение спустя. — Потому что он кирси? Для вас это важнее, чем ваша клятва служить мне и моему дому?

— Нет, милорд.

— Тогда почему? Объясни мне!

— Мы с Шериком разговаривали как друзья, делились мнениями как придворные советники. — Фотир тяжело сглотнул. — В ходе беседы я выразил беспокойство по поводу поведения лорда Тависа в последнее время. — Он глубоко вздохнул и потряс головой, как минуту назад сделал герцог. — Как я уже сказал, милорд, тогда я считал наш разговор конфиденциальным. Я понятия не имел, какой вред причиняю своей откровенностью. — Кирси на мгновение заколебался. — Если вы пожелаете освободить меня от моей клятвы, я вас пойму, хотя хочу остаться у вас на службе.

Герцог нахмурился и отмел предложение советника взмахом руки.

— А кем я заменю вас? Кентигернским кирси? Нет, Фотир. — Он потряс головой и глубоко вздохнул, стараясь овладеть собой. — Нет, — повторил он, на сей раз потише и поспокойнее. — Я не освобождаю вас от клятвы. Даже если бы Андреас ничего не знал о нападении Тависа на Ксавера, он все равно настаивал бы на безотлагательной казни. Честно говоря, я бы тоже настаивал, если бы это моя дочь лежала мертвая в той комнате.

— Простите меня за вопрос, первый советник, — сказал Ксавер. — Но не совершил ли убийство какой-нибудь кирси? Не объяснило бы это, почему дверь была заперта?

Советник покачал головой:

— Я не представляю, каким образом. Лишь немногие наши дарования имеют физическую природу — умение вызывать ветра, туманы, огонь и воздействовать на формы; причем наиболее выраженной физической природой обладает способность преобразования форм. Я владею магией воздействия на формы, то есть могу, например, расколоть кинжал, как недавно сделал в комнате лорда Тависа, и могу воссоздать его; я могу изменить форму клинка: изогнуть прямой или выпрямить изогнутый. Я могу делать то же самое с деревом или стеклом. Но я не могу открыть замок без ключа и, уж конечно, не могу пройти сквозь деревянную дверь.

— Но вы раскололи кинжал Тависа и говорите, что можете сделать то же самое с деревом. Не мог ли другой кирси разрушить дверь, войти в комнату, убить Бриенну, а потом восстановить дверь?

— Не разбудив всех вокруг? Вы слышали, с каким звоном рассыпался кинжал?

Ксавер кивнул.

— Разрушение такой толстой и прочной двери сопровождалось бы гораздо более сильным шумом. А на восстановление ушел бы не один час. Возможно, нам действительно следует искать кирси, но кирси, имеющего ключ от двери этой комнаты.

— Или умеющего лазить по стенам, — сказал герцог. Ксавер и Фотир посмотрели на него.

— Окно было открыто, так ведь?

— Да, милорд, — ответил Фотир. — Но ночь была теплой.

— Я понимаю. Тем не менее, если мы исходим из предположения, что девушку убил не Тавис, нам необходимо принять во внимание все возможные способы, которыми мог проникнуть в комнату настоящий убийца.

— Но, милорд, окна находятся самое малое на высоте десяти ярдов от земли; и стены замка день и ночь охраняются стражниками.

— Я командовал солдатами, которые взбирались по стенам куда более высоким и куда лучше охранявшимся. Для одного человека это дело трудное, но все же осуществимое.

Несмотря на уверенность герцога, Ксавер с трудом представлял, как можно взобраться по стене замка. С другой стороны, герцог был прав в одном: сейчас не следовало исключать ни одной возможности.

— Даже если мы поймем, каким образом убийца проник в комнату, — сказал Фотир, — все равно неясно, кто он и с какой целью убил девушку; а выяснить это будет гораздо труднее.

Яван потряс головой:

— Не стоит забегать вперед. Сейчас нам нет нужды задаваться этими вопросами. Нам просто необходимо найти какие-нибудь доказательства того, что Тавис непричастен к преступлению. И нам необходимо помешать Андреасу казнить моего сына прежде, чем мы найдем таковые.

— Какие распоряжения вы отдадите нам, милорд?

Яван потер подбородок, снова устремив немигающий взгляд в окно. Он казался усталым и бледным, но даже в этот момент выглядел как настоящий король, величественный и властный.

— Я пойду к Андреасу, — сказал герцог после непродолжительного молчания. — Вряд ли он захочет разговаривать со мной, но я, по крайней мере, попытаюсь. Я хочу, чтобы вы пошли к своему другу Шерику. Узнайте, нельзя ли вам осмотреть комнату Тависа. Солгите, коли понадобится. Скажите, что Тавис привез с собой кое-какие вещи, представляющие ценность для нашего дома, и вы хотите убедиться, что они целы. — Ксавер не услышал упрека в голосе Явана, но Фотир покраснел при упоминании о кентигернском советнике.

— А что делать мне? — спросил мальчик. Яван повернулся к нему, печально улыбаясь.

— Идите к Тавису, — спокойно сказал он. — Если стражники вас остановят, скажите правду: вы его вассал. Тогда они вас пропустят.

— Не лучше ли вам увидеться с ним, милорд?

— Я это сделаю позже. После встречи с Андреасом. Но скорее всего он желал бы повидаться с вами, а не со мной или с Фотиром.

Ксавер кивнул, но невольно спросил себя, хочет ли Тавис видеть сейчас кого-либо из них. Вернее, хочет ли, чтобы они видели его.

— Мы встретимся здесь позже, — продолжил герцог мгновение спустя. Он снова смотрел прямо на них; его лицо хранило мрачное выражение, темно-голубые глаза блестели стальным блеском. — Соблюдайте осторожность вы оба. Вы убедили меня в невиновности Тависа. Но это означает, что в замке находится убийца — человек достаточно жестокий, чтобы убить Бриенну столь зверским образом, и достаточно умный, чтобы заставить всех подозревать Тависа. Пострадали оба дома, а следовательно, опасность угрожает всем нам.

ГЛАВА 12

Обычно Кадел скрывался из замка сразу по завершении работы. От промедления он не выигрывал ничего, а потерять мог очень многое.

Но на сей раз вышло иначе. Накануне вечером, когда Кадел покидал пиршественный зал, собираясь пробраться в комнату лорда Тависа, хранитель погребов обратился к нему с просьбой остаться его помощником до конца визита Явана в Кентигерн. О подобном предложении любой слуга в замке мог только мечтать. Отказ вызвал бы у Ваника подозрения. Больше никаких пиров не предвиделось, хотя Ваник об этом пока еще не знал; а после смерти леди Бриенны и заточения Тависа ни один человек в замке не пожелает иметь дела с гостями из Керга. Каделу требовалось лишь явиться на следующее утро к Ванику и получить отставку. После этого был бы свободен.

Он провел ночь, прячась в конюшне, и вернулся в погреба сразу после утренних колоколов, прихватив с собой бутыль, теперь пустую, которую накануне получил от Ваника в качестве частичной платы за работу. Санбирийское темное. Это была догадка, но основанная на тонком расчете. Лучшее в Прибрежных Землях вино производилось в винодельнях Санбиры; все главные дома Эйбитара держали запасы оного в своих подвалах. Естественно, Ваник должен был подать на стол санбирийское темное на пиру, устраивавшемся по случаю визита будущего короля. А исходя из упоминания кирси о пристрастии Тависа к вину, Кадел предположил, что молодой лорд будет пить именно санбирийское.

Вероятно, никто не заметил бы примеси солодовой настойки в бутыли, которую Тавис и Бриенна унесли с собой в комнату мальчика. Андреас и стражники сразу схватили бы предполагаемого убийцу; наличие самой бутыли в непосредственной близости от кровати дало бы ответ на все оставшиеся вопросы. Более того, добраться из пустой комнаты в восточной части здания до окна Тависа, расположенного на южной стене, было довольно трудно и без привязанной к поясу пустой бутыли. Не многие стали бы беспокоиться о таких мелочах.

Но Кадел не оставался бы целым и невредимым на протяжении многих лет и не создал бы себе репутацию надежного человека, если бы был беспечен или ленив. Он таки принес пустую бутыль в комнату Тависа и, после того как убил Бриенну, поменял бутыли, забрав с собой первую, с солодовой настойкой. Свою он опорожнил полностью; в другой еще оставалось немного вина. Но Тавис вряд ли вспомнит об этом, а под воздействием солодовой настойки он погрузился в такой глубокий сон, что едва ли у кого-нибудь могли возникнуть вопросы по поводу пустой бутыли.

Кадел нашел Ваника в погребе расставлявшим бутыли по полкам. Глаза у него были красными, как и у многих слуг этим утром. Очевидно, Бриенну все очень любили здесь.

— Доброе утро, — весело сказал Кадел, подходя к мужчине и протягивая пустую бутыль.

Ваник бросил на него короткий взгляд и вернулся к своему занятию.

— Поставь вон туда, на полку. — Он неопределенно махнул рукой. — Потом можешь идти.

— Идти? Разве у нас нет работы?

Заведующий погребами снова повернулся к нему и прищурил глаза:

— Думаешь, это смешно? Как можно быть таким жестоким?

Кадел недоуменно уставился на него:

— Я не понимаю. Я думал…

— Разве ты не разговаривал со своими кергскими друзьями сегодня утром?

Он улыбнулся:

— Нет. Я спал в конюшне. Ты же не думаешь, что я собирался делиться с ними санбирийским темным вином, правда? Вот если бы я нашел женщину, тогда…

— Значит, ты не знаешь, что случилось?

Кадел помотал головой, продолжая улыбаться. Но поскольку Ваник просто молча стоял перед ним с таким видом, словно сейчас расплачется, он позволил улыбке медленно сползти со своего лица.

— Что случилось, Ваник? В чем дело?

Заведующий погребами судорожно сглотнул и в следующее мгновение залился слезами.

— Леди Бриенна умерла.

— Байан, будь милостив к нам! — прошептал Кадел. — Как?..

— Ее убил лорд Тавис. Он сейчас в темнице.

Кадел отступил на шаг назад и потряс головой:

— Этого не может быть! — Он говорил гневно, как и подобало человеку из Керга. — Это ложь! Лорд Тавис не способен на такое!

— Дверь была закрыта. — Голос Ваника тоже зазвучал ожесточенно. — Его руки и кинжал были в крови. Это сделал он. Вне всяких сомнений.

— Не минуты не верю! И я не желаю оставаться тут и выслушивать эту ложь! Мне не нужны твои деньги и твое вино! Тавис не убийца!

Кадел резко повернулся на каблуках и начал подниматься по лестнице.

— Вот и хорошо! — прокричал хранитель погребов ему вслед. — Проваливай отсюда! И больше не показывайся мне на глаза, кергский выродок! Байан бы побрал всех вас, чтоб вы сгнили в Подземном Царстве!

Когда Кадел вышел из подвала, кухонные слуги уставились на него с нескрываемой злобой. Несомненно, они слышали его перепалку с Ваником. Несколько мгновений он с вызовом смотрел на них, а потом нарочито медленно вышел из кухни во двор.

Двое стражников остановили Кадела у северной караульни, угрожающе размахивая мечами и глядя на него с такой же ненавистью, с какой смотрели слуги на кухне.

— Куда идешь, кергский выродок? — спросил один из них.

— В город. Моему герцогу нужны успокоительные травы. А он не доверяет здешнему аптекарю.

— И правильно делает, — сказал другой мужчина. — Лично я скормил бы ему немного болиголова. Тогда бы он надолго успокоился.

Кадел внутренне напрягся. Он знал, что может справиться с обоими, хотя вооружен всего двумя санбирийскими кинжалами. Но тем самым он бы только испортил дело: простые слуги не славились умением владеть кинжалами. Нет, если бы они захотели сорвать на нем злость, ему ничего другого не оставалось бы, кроме как снести побои.

К счастью, страх перед возможным гневом Кентигернского герцога оказался сильнее жажды мести.

— Иди, — наконец холодно сказал первый стражник. — Желаю аптекарю напутать со снадобьями.

Он торопливо прошел через наружный двор к восточным воротам, повторяя свой вчерашний путь. Как накануне стражники у внутренних ворот пропустили Кадела без вопросов, когда он шел в замок, так теперь часовые у наружных ворот не стали его задерживать — лишь осыпали издевками.

Выйдя на извилистую дорогу, спускавшуюся с вершины холма к городу, Кадел сразу почувствовал себя в безопасности. Он намеревался провести остаток дня на рыночной площади Кентигерна, а потом покинуть город с группой торговцев — для пущей надежности. Тем самым он уменьшал риск привлечь внимание стражников. Но даже после этого дело нельзя было считать законченным. Ему еще предстояло переправиться через Тарбин и добраться до города Нолтьера, расположенного на юге Анейры. Однако по сравнению с тем, что он уже сделал, это все казалось пустяком. Главную часть задания он выполнил успешно. В очередной раз.

Кадел должен был чувствовать удовлетворение. Это было действительно трудное задание, более сложное, чем другие, и более опасное. Он не сомневался, что получит за него больше, чем за предыдущую работу.

Однако он испытывал смутное беспокойство. И не понимал почему. Кадел несколько раз прокрутил в мозгу все свои действия и пришел к выводу, что ничего не упустил из виду и не допустил никаких ошибок. Все происходило в точном соответствии с планом. Можно даже сказать, что судьба улыбнулась ему. Как иначе можно было объяснить его встречу с Ваником и легкость, с которой он вручил отравленное вино Тавису и Бриенне? Как ни странно, боги помогали ему.

Но все же тревога не покидала Кадела, следуя за ним по пятам, точно тень. Несмотря на приятные мысли об успешном завершении дела и ожидавшей его награде, он вдруг почувствовал, как волоски у него на шее встают дыбом, словно рядом ударила молния. Он бросил взгляд через плечо, почти ожидая увидеть позади целый отряд кентигернских стражников, пустившийся в погоню за ним. Дорога была пуста. Прокляв свою глупость, Кадел скорым шагом пошел дальше, уставившись себе под ноги. Пора бы уже соображать получше. Он часто предупреждал Джедрека, что в подобных обстоятельствах оборачиваться назад нельзя ни в коем случае. Таким образом только привлекаешь к себе внимание.

— Дурак! — тихо пробормотал он. — Успокойся!

Спуск закончился, дорога вывела на городские улицы, и Кадел ускорил шаг, надеясь забыть на оживленной и шумной рыночной площади о страхе, столь неожиданно охватившем его душу. Однако он ясно чувствовал: что-то неладно.


Казалось бы, до боли знакомый вид темницы Кентигернского замка не должен был так уж страшно потрясти Тависа, поскольку навязчивые воспоминания о предсказании преследовали его весь последний месяц. Но, объятый смятением и ужасом, с утра он даже не вспомнил о пророчестве Кирана, пока стражники не втащили мальчика в тюремную башню и не открыли дверь, которая вела в темницу.

Сначала в нос ударили запахи: испражнений и мочи, блевоты и болезни. Тавис содрогнулся в мучительном приступе рвоты, но все содержимое желудка он уже оставил на постели в своей комнате. Потом он услышал крики — не боли и даже не муки. Безумные вопли человека, лишившегося рассудка в заточении. Тавис отпрянул назад, попытался вырваться. Но стражники Андреаса крепко держали арестованного и смеялись, буквально волоча его по выщербленным ступеням в темноту. Еще до того как глаза привыкли к полумраку, Тавис понял, что именно эту тюрьму он видел в палатке предсказателя. Он узнал маленькое зарешеченное окошко под самым потолком и по расположению оного понял, к какой стене его прикуют. Он даже ожидал удара, который разбил ему правую скулу, хотя никак не мог предотвратить его.

— Это тебе за леди Бриенну, ублюдок! — сказал мужчина. Слова тоже показались странно знакомыми, хотя в видении, явленном Кираном, не было никаких стражников.

Мужчина еще несколько мгновений свирепо смотрел на Тависа, словно раздумывая, ударить ли еще раз. Но потом круто развернулся и ушел прочь, уводя за собой остальных стражников. Железная дверь с лязгом захлопнулась, и под каменными сводами темницы прокатилось эхо, похожее на грохот штормовых волн, бьющихся о скалы.

Когда Тавис и стражники спустились вниз, вопли прекратились, но теперь они возобновились с новой силой, словно безумный узник только и ждал, чтобы захлопнулась дверь. Мальчик не видел узника; похоже, крики доносились из другой камеры, расположенной дальше от лестницы. Вероятно, из камеры смертников. В кергской тюрьме тоже были такие камеры, где заключенные умирали медленной смертью, лишенные пищи, воды и даже света. Молодой лорд громко попросил несчастного замолчать, но узник не услышал, или проигнорироват просьбу, или вообще уже ничего не понимал.

Тавис закрыл глаза, и ему показалось, будто вся тюрьма ходит ходуном и кружится, словно он находится на палубе корабля, пляшущего на волнах океана Амона. Ноги у него подкашивались, желудок мучили спазмы. Он попытался сесть, но обнаружил, что короткие цепи не позволяют принять более или менее удобную позу. Он мог присесть на пол, прислонясь спиной к стене, но не мог опустить руки ниже уровня плеч или вытянуть ноги. Все же Тавис был слишком измучен, чтобы снова встать на ноги, и потому остался сидеть в нелепой позе на грязном каменном полу, похожий на брошенную тряпичную куклу.

Стараясь преодолеть отчаяние, в которое его ввергло пророчество Кирана, Тавис с самого дня своего Посвящения постоянно пытался убедить себя в том, что все предсказания яйца выеденного не стоят, что это просто пустые видения, внушенные предсказателями-кирси. Конечно, он все прекрасно понимал. Традиция Посвящений зародилась много веков назад. Если бы пророчества не подтверждались, от обычая уже давно бы отказались. Но он не видел другого способа прогнать свои страхи и потому цеплялся за эту надежду, как цепляется за меч умирающий солдат.

Но сейчас, когда он сидел скрючившись на полу, прикованный цепями к стене, Тавис понимал всю тщетность своей надежды. Он видел перед собой собственное будущее — беспощадное, неотвратимое. Если верить Кирану, сама судьба привела его сюда, где он сидел, прижавшись спиной к неотесанному камню, где холодные железные кандалы врезались в кисти и лодыжки, где в нос бил тошнотворный тюремный смрад и серый полумрак раздражал глаза. Это было все, что ему осталось. Заточение, позор и — в скором времени, несомненно, — казнь.

И снова Тавис попытался заплакать, как пытался в своей комнате, когда смотрел на тело Бриенны. Но даже в темнице, закованный в кандалы и несчастный, вынужденный слушать душераздирающие вопли другого узника, он не сумел выдавить ни слезинки.

Его одежда до сих пор хранила аромат ее духов, но теперь к нему примешивался запах крови и рвоты. Закрывая глаза, Тавис видел перед собой ее лицо, ее улыбку. Он чувствовал вкус ее губ. Отрешаясь от криков, он слышал ее смех. Он провел с Бриенной всего несколько часов, но за это время она успела пленить его сердце, словно сама Адриель направляла ее.

— Мне очень жаль, — прошептал Тавис, словно она могла услышать. — Я не знаю, что случилось, но мне очень жаль.

Она стоила его слез, но он не мог плакать.

Тавису казалось, что он сидит здесь уже очень долго, хотя он потерял чувство времени. Один раз мальчику послышался звон городских колоколов. Приглушенный расстоянием звук смешивался с воплями узника, которые гулким эхом отдавались в каменных стенах, но Тавис слышал колокола утром и как будто узнал ритмический рисунок отдаленного звона, похожего на шепот легкого ветерка. Однако он не имел ни малейшего представления, какие именно колокола звонят. Полдневные? Предзакатные? Как так вышло, что всего за несколько часов ход времени потерял для него всякий смысл?

По-видимому, Тавис заснул (он сам не понимал, как это ему удалось, когда вопли не смолкали ни на минуту и кандалы больно врезались в кисти и лодыжки), ибо спустя некоторое время он вдруг вздрогнул и очнулся, дернув руками, которые мгновенно пронзила острая боль. Он не сразу понял, что именно вывело его из состояния забытья.

Крики прекратились.

Дверь темницы с пронзительным скрипом открылась. Тавис услышал голоса — один тихий, другой громкий и грубый. Потом кто-то начал спускаться по лестнице — медленно, словно боясь оступиться.

— Тавис? — Неуверенно произнес вошедший.

— Ксавер?

Тавис попытался встать, но ноги у него затекли, а короткие цепи не позволяли оттолкнуться руками от пола.

— Как ты? — спросил друг. Он все еще стоял на лестнице, напряженно всматриваясь в темноту. Сейчас Ксавер казался очень юным и испуганным.

— Помоги мне подняться. Мне самому никак — цепи мешают.

— Конечно. — Ксавер торопливо спустился по ступенькам и подошел к нему.

Он подхватил Тависа под руки и поставил на ноги. Мальчик задохнулся от боли, пронзившей плечи и колени, и бессильно привалился к стене, закрыв глаза.

— Извини, — сказал Ксавер. — Я не хотел причинить тебе боль.

— Все в порядке. Просто мне нужно немного прийти в себя. Я не знаю, сколько времени я просидел здесь. — Он открыл глаза. — Который теперь час?

— Часа четыре дня. Скоро зазвонят предзакатные колокола. Я пришел бы раньше, но стражники долго не пускали меня. — Ксавер пожал плечами. — Я так и не понял почему.

Вероятно, именно полдневные колокола он и слышал. Прошло меньше времени, чем он предполагал. Тавис бросил взгляд на лестницу, но там никого не было. Ксавер пришел один.

— Полагаю, отец не желает меня видеть.

— Вовсе нет. — Друг помотал головой. — Он пошел поговорить с Андреасом, но сказал, что придет к тебе позже.

— Наверное, он думает, что это я убил ее.

— Нет, Тавис. Никто из нас так не думает. Ты не убийца.

Тавис испустил резкий смешок, в котором сам услышал нотки горечи и отчаяния.

— Мне бы вашу уверенность.

Глаза Ксавера расширились.

— Разве ты не уверен?

— С какой стати? Посмотри, что я сделал с тобой. — Он поднял руки к своему лицу, и цепи звякнули, словно монеты в кошельке. — Посмотри на мои руки. Они до сих пор в ее крови.

— Ты сказал, что она тебе нравилась.

— Она мне и вправду нравилась. Мне кажется, я смог бы полюбить ее. Не думаю, что это я убил Бриенну, Ксавер. Честное слово. Но я ничего не помню. — Тавис отвел глаза. — И ты сам знаешь, каков я в пьяном виде.

— Мы говорили об этом — твой отец, Фотир и я. И мы сошлись во мнении, что между твоим нападением на меня и убийством Бриенны нет ничего общего.

— Отец действительно так считает? — Он почти боялся поверить в это.

— Да. Именно поэтому он и пошел к Андреасу — чтобы убедить его начать розыски настоящего убийцы.

Надежда дала ростки в душе Тависа, словно семя, политое теплым дождем в месяце Амона, — и он собрал все свои силы, чтобы быстро и безжалостно растоптать ее, прежде чем она пустит корни. Здесь, в темнице, у него не оставалось оснований для надежды. Это была его судьба. Сбылось пророчество Кирана.

— Он зря старается.

Ксавер недоуменно уставился на друга:

— Что?

— Он ни в чем не убедит Андреаса. Я выйду отсюда только в день моей казни. — Мальчик с трудом подавил приступ дурноты, когда выговорил эти слова.

— Не говори так, Тавис. Твой отец…

— Мой отец ничего не может для меня сделать. Никто не может.

— Неправда!

Тавис хотел отвернуться, чтобы закончить разговор и остаться наедине с самим собой, но цепи не позволяли.

— Ты не понимаешь, Ксавер. Именно это я видел в Киране.

На лице друга появилось такое выражение, словно он почувствовал позыв к рвоте.

— Ты видел смерть Бриенны?

— Нет. Но я видел эту темницу, эти цепи. Именно здесь я и должен находиться. Именно такую судьбу выбрали для меня боги.

Ксавер долго не отвечал. Он просто стоял на месте, кусая губы и уставившись невидящим взглядом в каменную стену. Потом он потряс головой и снова посмотрел в глаза Тавису.

— Мне нет дела до пророчества Кирана, — сказал он. — Даже если камень и явил тебе такое видение — что с того? Нет такого закона, согласно которому предсказание обязывало бы тебя поставить крест на собственной жизни. Ты не убивал Бриенну, я уверен. А значит, ты не должен здесь находиться, что бы ни говорил камень.

Тавис хотел верить другу, но не решался. Похоже, Ксавер почувствовал это.

— Не сдавайся, Тавис, — сказал он. — По крайней мере пока.

Тавис кивнул:

— Хорошо. — Он на мгновение замялся. — Не говори моему отцу. Пожалуйста.

— О твоем Посвящении?

Он снова кивнул.

— Я не скажу ни слова.

Наступило неловкое молчание. Тавис видел, что друг хочет уйти (вполне понятное желание), но считает нужным остаться.

— Я могу что-нибудь сделать для тебя? — спросил Ксавер после продолжительной паузы.

— Ты имеешь в виду, кроме того, чтобы помочь мне бежать?

Ксавер улыбнулся, хотя улыбка почти сразу превратилась в болезненную гримасу.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да нет, вряд ли. Впрочем, если ты уговоришь стражников немного удлинить цепи, мне станет полегче.

Лицо Ксавера просветлело, словно он всем сердцем желал выполнить хоть какую-нибудь просьбу друга.

— Я постараюсь.

— Спасибо.

Ксавер неловко кашлянул и бросил взгляд на дверь.

— Все в порядке, Ксавер. — Тавис слабо улыбнулся. — Не беспокойся за меня.

— Я не спешу. Я могу оставаться с тобой, сколько тебе угодно.

— Знаю. Но ты принесешь больше пользы, если поможешь Фотиру и отцу в поисках убийцы.

— Ты уверен?

«Нет. Я боюсь оставаться здесь один».

— Да.

— Я приду завтра. Обещаю.

Тавис поднял руки, и цепи опять зазвенели.

— Я все еще буду здесь.

Ксавер широко улыбнулся. Он ободряюще похлопал Тависа по плечу, потом повернулся и начал подниматься по лестнице.

Увидев, что он уходит, Тавис испытал приступ холодного ужаса, от которого задрожал всем телом.

— Ксавер! — крикнул он, еще сам не зная зачем.

Друг остановился и даже спустился на пару ступенек.

— Да?

— Что тебе открыло Посвящение? — Это было первое, что пришло Тавису в голову. — Я ведь так и не спросил тебя.

Ксавер пожал плечами, заметно смутившись:

— Да так, ничего особенного.

— Пожалуйста, — сказал Тавис. — Я хочу знать. Ты остался доволен пророчеством?

Мальчик замялся.

— Да, — наконец сказал он с таким видом, словно сознавался в преступлении.

— Расскажи.

— Тавис…

— Ты женишься?

— Да.

— Она очень красивая?

— Да.

— А что еще?

Последовала длинная пауза.

— Я буду капитаном королевской гвардии, — наконец сказал Ксавер. — Если верить камню, — поспешно добавил он, несомненно с целью успокоить Тависа.

«Почему я не получил такое пророчество?»

— Это замечательно, Ксавер. — Молодой лорд говорил совершенно искрение. — Я рад за тебя. По крайней мере хоть один из нас получил хорошее пророчество.

— Ты выйдешь отсюда, Тавис. — Ксавер говорил с горячностью человека, старающегося убедить самого себя. — Мы вытащим тебя из темницы.

Тавис не нашел что ответить и потому просто сказал:

— До свидания, Ксавер. Приходи ко мне завтра пораньше.

— Непременно.

Он поднялся по лестнице и два раза стукнул кулаком в тюремную дверь. Через несколько секунд она распахнулась, и Ксавер вышел. Затем дверь с отвратительным грохотом захлопнулась, и Тавис услышал лязг засова.

Он закрыл глаза и прислонился к стене. В тот же миг вопли безумного узника возобновились.


Последним человеком, заставившим Явана сравнительно долго ждать, был Айлин, которому герцог наносил визит во время своего последнего приезда в Город Королей несколько лет назад. Яван никогда не отличался терпением, но в данном случае сумел сохранить самообладание. Айлин был королем, а король имел право тратить на аудиенции столько времени, сколько считал нужным. К тому же он был Торалдом, а все короли из этой династии славились своим высокомерием, что во многом объясняло его пренебрежительное отношение к гостям. Поэтому Яван спокойно ждал и, конечно же, обратился к Айлину со всей подобающей случаю учтивостью и смирением, когда его наконец впустили в приемный зал. Какого бы он ни был мнения о самом короле, он все же находился в Одунском замке и стоял перед Дубовым троном.

Однако сегодня был совершенно другой случай. Яван ждал аудиенции не у короля, а у герцога Кентигернского, и на карту было поставлено нечто гораздо большее, чем его гордость и его время.

Он мерил шагами приемную перед покоями Андреаса уже не один час. Он слышал, как прозвонили утренние колокола, потом полуденные, — но герцог по-прежнему отказывался принять его. Двоих стражников, которые встретили Явана у двери и велели подождать, давно сменила следующая пара часовых, еще более высоких и мускулистых. Близилось время очередной смены караула, а он все еще ждал.

Вероятно, с момента его появления в приемной Андреас уже раз десять выходил из своих покоев и возвращался обратно. В покоях самого Явана в Кергском замке тоже имелось три запасных выхода, дававших возможность избегать встреч с нежелательными посетителями, но от этого ситуация не становилась менее неприятной.

«Его дочь убита, — прозвучал голос в его сознании. Голос Шоны. — Можешь ли ты винить герцога в том, что он не желает видеть тебя?»

— А как же Тавис? — пробормотал Яван, привлекая к себе мрачные взгляды стражников. — Разве он не жертва тоже?

«А жертва ли он?»

Яван вздрогнул и на мгновение замедлил шаг. Вот оно: мучительный страх, гнездившийся в темных тайниках сознания, зловеще смотрел на него, словно один из демонов Байана. А что, если мальчик действительно убил Бриенну? А что, если все улики — запертая дверь, его кинжал в груди девушки, кровь убитой на его руках — являются просто доказательствами его вины, каковыми и кажутся? Что, если недавнее поведение сына в Керге было просто прелюдией к этому зверскому убийству, а не временным отклонением от нормы?

Он сказал Фотиру и молодому Маркуллету, что верит в невиновность Тависа. Конечно, он хотел верить. Но в глубине души он по-прежнему сомневался. А следовательно, тем тяжелее становилась для него предстоящая встреча с Андреасом, которой он добивался.

Разговор с герцогом всего через несколько часов после смерти Бриенны в любом случае обещал быть мучительным и трудным. Несомненно, последуют обвинения, угрозы, разговоры о мести. Но если он войдет в покои Андреаса, продолжая сомневаться в словах сына…

Яван потряс головой, содрогнувшись при одной этой мысли. Но что он мог поделать? Страх оставался в душе, неумолимый и непреодолимый.

Поэтому, когда дверь в покои Андреаса наконец открылась и стражники расступились в стороны, явив взору высокую худую фигуру первого советника, Яван сделал единственное, что ему оставалось. Он отбросил прочь все свои сомнения насчет Тависа и стал думать только о Шоне. Она не сможет пережить смерть сына. Яван знал это наверняка и потому даже не видел смысла задаваться вопросом, виновен Тавис или нет. Он должен был спасти сына, невзирая на все свои сомнения и все свидетельства его вины. Ради Шоны — и ради себя самого.

— Герцог готов принять вас, лорд Керг, — вымолвил Шерик с мрачным и отчужденным видом.

Яван шагнул к двери, но кирси поднял руку, останавливая его:

— Вы должны оставить свой меч в приемной.

Поначалу Яван решил, что ослышался. Эйбитарские герцоги постоянно носили с собой меч — особенно когда встречались с другими знатными особами, будь то герцоги или представители низшего дворянства. Он был при мече даже на приеме у Айлина.

— Вы шутите, — сказал Яван.

— Нисколько. Мы уже видели, на что способны Керги в ярости. Мы не хотим рисковать еще и жизнью нашего герцога.

— Это нелепо! — Яван изо всех сил старался сохранять самообладание. — Мой сын невиновен, а я не убийца!

Мужчина пожал плечами:

— Боюсь, я должен настаивать.

— Настаивайте, коли вам угодно, — сказал Яван. — Но я не расстанусь с мечом. Я — будущий король Эйбитара. И не намерен исполнять ваши прихоти.

Он снова шагнул к двери, но два стражника преградили ему путь, обнажив свои мечи.

— У вас нет выбора, милорд. — Кирси говорил таким невозмутимым тоном, что Явану захотелось его ударить. — Если вы не оставите меч в приемной, герцог вас не примет.

Это было не только поводом для раздражения, но еще и поражением. Оно не имело никакого значения, но все равно оставалось поражением и уязвляло гордость. Яван почувствовал на себе насмешливый взгляд кирси, когда снимал пояс и ножны, и вновь почувствовал желание ударить мужчину. Но вместо этого он отдал свой меч советнику и проследовал за ним в покои Андреаса, словно пленник.

Герцог стоял у окна, спиной к вошедшим, загораживая своим массивным телом почти весь свет.

— Оставьте нас, — сказал он, не оборачиваясь.

Первый советник отвесил поклон и удалился, закрыв за собой дверь.

Услышав стук затворяемой двери, Андреас обернулся. У него были покрасневшие от слез глаза и мертвенно-бледное лицо, если не считать двух алых пятен на щеках. Яван впервые видел герцога таким несчастным.

— Вы хотели видеть меня.

— Да.

— Зачем?

Яван открыл рот и снова закрыл, не зная толком, что ответить. Разве непонятно? Разве после утренних событий они не должны поговорить?

— Чтобы обсудить… случившееся, — наконец ответил он.

— Ваш сын убил мою дочь. О чем еще говорить?

— Я не верю, что он убийца.

— Да, я знаю. Утром вы сказали мне то же самое. Кажется, я назвал вас глупцом и лжецом.

Пожалуй, кирси поступил правильно, забрав у него меч.

— Это ужасная трагедия, Андреас, — сказал Яван, усилием воли подавляя гнев. — Я глубоко соболезную вам и Иоанне. Бриенна была очаровательной девушкой. Она озарит своим светом Подземное Царство. — Последняя фраза являлась устойчивым выражением, но в данном случае звучала правдивее, чем обычно. Ибо Яван знал, что до конца своих дней будет помнить золотоволосую девушку в ярко-синем платье, надетом по случаю помолвки. Такую королеву обожали бы все подданные.

— Знаете, а ведь сейчас вы впервые выразили сожаление по поводу смерти Бриенны. — Голос Андреаса прервался, когда он произнес имя дочери, но герцог мгновенно овладел собой. — До сих пор вы не выказывали никакой скорби. Вы лишь старались защитить своего сына.

Яван ни на миг не усомнился в справедливости этого замечания и почувствовал стыд.

— Вы правы, Андреас. Мне следовало сказать это раньше. Приношу свои глубочайшие извинения. Ни одному родителю я не пожелал бы увидеть то, что вы с Иоанной увидели сегодня.

— А я не пожелал бы ни одному отцу жить с сознанием того, что его сын чудовище.

Яван на мгновение закрыл глаза. Он хотел обрушиться на герцога с проклятиями, но понимал, что от этого будет больше вреда, чем пользы.

— Я действительно верю, что мой сын непричастен к преступлению. — Он старался говорить спокойно. — Я понимаю, что все улики указывают на него. На вашем месте я бы тоже счел Тависа виновным. Но вы не знаете мальчика.

— Я знаю, что он ранил своего вассала.

Явану следовало ожидать этого. Фотир предупредил его. Но все равно слова оглушили, словно удар по голове.

Андреас еле заметно улыбнулся, увидев замешательство Явана, но улыбка тут же исчезла, и лицо герцога стало еще печальнее, чем минуту назад.

— Вы ни в чем не виноваты, Яван. И Шона не виновата. Порой хорошего воспитания и мудрого руководства недостаточно, чтобы спасти ребенка. В вашем сыне есть темное начало, против которого бессилен даже свет Морны.

Яван понимал, что герцог пытается быть добрым, что для человека в его положении он проявляет необычайное милосердие и великодушие. Он знал также, что Андреас прав — по крайней мере отчасти. В душе Тависа действительно таилась некая темная сила, хотя Яван не знал, где находится источник оной. И все же он не нуждался в сочувствии Андреаса.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Что бы вы о нем ни думали, я уверяю вас, Тавис не способен на такое зверство.

— Он действительно напал на своего вассала, как сказал ваш кирси моему?

— Да, но тогда он был пьян.

— Мы нашли пустую бутыль из-под вина у кровати.

— Это не значит…

— Довольно! — Андреас сжал кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Моя дочь мертва, убита кинжалом вашего сына в постели, которую делила с ним! Он убийца, и понесет заслуженное наказание!

— Андреас, я прошу вас, как герцог герцога, как будущий правитель Эйбитара: позвольте мне разобраться с этим делом, прежде чем вы совершите непоправимое. Тавис сидит у вас в темнице. Он не может покинуть Кентигерн и не способен никому причинить вреда. Держите его там, сколько потребуется. Но не усугубляйте трагедию казнью невинного человека.

— Вы увидите, Яван, что правосудие в Кентнгерне вершится быстро и беспощадно. Ни одному человеку, находящемуся в здравом уме, не требуется дополнительных доказательств, чтобы заключить, что Тавис убил мою дочь. Вы просто пытаетесь отсрочить неизбежное наказание, но я вам этого не позволю.

Яван долго старался сдерживать гнев, но это было уже слишком.

— А вы увидите, лорд Кентигерн, — ответил он, — что Керг реагирует на несправедливость столь же быстро. Любая попытка покарать моего сына прежде, чем будут представлены все доказательства его вины, послужит к началу войны между нашими домами.

Андреас шагнул вперед:

— Вы смеете угрожать мне в моем собственном замке?

— Да, если это единственный способ заставить вас прислушаться к голосу разума. Подумайте хорошенько, Андреас. Вам не нужна война с будущим королем Эйбитара. Ибо в таком случае вы скоро окажетесь самым одиноким человеком в стране.

— Вы не станете королем, покуда я жив! Мне наплевать на Законы Престолонаследия! Все Керги — безжалостные убийцы и лжецы! Вы недостойны короны! Стража! — крикнул он, прежде чем Яван успел ответить.

Две мужчин вошли в комнату.

— Отведите герцога в его покои. И впредь не допускать его ко мне.

— Да, милорд.

Яван тихо выругался.

— Давайте закончим наш разговор на другой ноте, Андреас, — сказал он. — Я уверен, мы можем прийти к соглашению, которое удовлетворит нас обоих.

— Оставьте меня, — сурово сказал Андреас. Он вновь повернулся к окну — неприступный, как стены Кентигернского замка.

Несколько мгновений Яван пристально смотрел на него, потом повернулся и вышел из комнаты в полутемный коридор, сопровождаемый двумя стражниками.

Он пообещал начать войну в случае казни Тависа, и он не шутил. Но почему-то ему не верилось, что этой угрозы достаточно для спасения сына.

ГЛАВА 13

Галдастен, Эйбитар

Гринса вздрогнул и проснулся в маленькой комнате, которую озаряли неверным светом далекие бледно-голубые сполохи. Он не сразу вспомнил, что они находятся в Галдастене, последнем городе, где остановилась ярмарка. Кресенна пошевелилась и неразборчиво пробормотала несколько слов, а потом снова погрузилась в сон, по-прежнему держа руку у него на груди.

С минуту Гринса лежал неподвижно, ожидая, когда сердцебиение прекратится, а потом осторожно отодвинул руку девушки, тихо встал и подошел к окну. Словно спохватившись, он натянул на себя штаны, лежавшие на стуле рядом.

Обычно в подобных случаях Гринсе требовалось время, чтобы понять значение привидевшихся образов и истолковать сон. Однако на сей раз смысл сновидения представлялся совершенно ясным. Такое с ним случилось впервые; еще никогда прежде пророческие видения не возвращались к нему во сне. Конечно, это было необычное пророчество. Вероятно, Гринсе следовало ожидать, что образ лорда Тависа Кергского, прикованного к стене темницы, явится ему снова. Мальчик находился в Кентигерне, как он и опасался. На это указывало не само видение, а время, когда оно явилось. Именно туда отправился Тавис со своим отцом, и Гринса не сомневался, что повторное явление зловещей картины означает, что пророчество сбылось. Он обладал незаурядным магическим даром, которому давно привык доверять в делах такого рода.

— Почему так скоро? — прошептал он, оборачиваясь и бросая взгляд на постель. — Почему мы не можем побыть вместе чуть дольше?

Словно в ответ, по городу прокатилось эхо от раскатистого удара грома.

Предсказание уже стояло между ними, подрывало доверие, столь нужное обоим, подобно волнам океана Амона, подтачивавшим известняковые скалы Везирнийской Короны. Конечно, Кресенна понимала, что он не может рассказать ей о видении, явленном Кираном, — ведь она сама была предсказательницей. Но всякий раз, когда у Гринсы портилось настроение, она спрашивала о пророчестве, вероятно памятуя о глубокой тревоге, в которой он пребывал после Посвящения Тависа в первые дни их близости.

Гринса признавал, что у нее есть основания для расспросов. Мысли о пророчестве не покидали его с тех самых пор, как Тавис ранил своего вассала. Он хотел, чтобы видение послужило предостережением и позволило Тавису приготовиться к событиям, уготованным судьбой. Безусловно, он показал мальчику картину безобразную, даже жуткую. Но изначальное пророчество Кирана вызвало бы много вопросов, не дав никаких ответов. С одной стороны, оно, возможно, побудило бы Тависа сделать выбор, который изменил бы его собственную жизнь и весь ход событий в Прибрежных Землях. С другой стороны, оно наверняка заставило бы Гринсу раскрыть свою тайну. Тогда он был уверен, что для мальчика, для него самого и для страны будет лучше, если он поступит именно так, а не иначе.

Но после всех событий, случившихся впоследствии, эта уверенность испарилась, и в душе осталось сомнение, наполнявшее Гринсу страхом и раскаянием. Тавис достиг возраста Посвящения, но все равно оставался еще незрелым юнцом. Он не был готов к такому пророчеству, тем более что ожидал увидеть совсем другую картину предстоящих событий. Несомненно, видение глубоко потрясло мальчика, слишком гордого, чтобы довериться другу или родителям, и слишком юного и испуганного, чтобы мужественно принять подобный образ собственного будущего.

Лучше уж было привести молодого лорда в замешательство, чем в такой ужас.

Однако в сожалениях не было никакого толку. Гринса понимал, что должен покинуть ярмарку и как можно скорее добраться до Кентигерна. Подменив изначальное пророчество Кирана на другое предсказание, он избрал путь, связывавший его с судьбой Тависа.

«А как же твоя судьба, которую ты хочешь связать с этой женщиной?»

Она задаст тот же вопрос. Себе Гринса мог сказать, что такую дорогую цену он платит за неповиновение Кирану и за возможность сохранить свою тайну, — но что он скажет Кресенне? Несмотря на все задушевные разговоры, несмотря на страсть, воспламенявшую их ночи, и на любовь, которая все прочнее утверждалась в его сердце, Гринса до сих пор ничего не рассказал ей о себе — только признался, что умеет вызывать ветра и туманы. Он хотел было открыться Кресенне и несколько раз едва не сделал это, но всякий раз его что-то останавливало, и он начинал сомневаться в своей способности доверять и любить. Тогда Гринсе приходилось напоминать себе, что они всего лишь месяц вместе и у них впереди еще много времени.

По крайней мере он так считал.

Прохладный ветер шевельнул занавески на окне, и очередная вспышка молнии озарила комнату. Сразу же ударил гром, на сей раз громче и ближе к молнии, чем прежде.

— Не можешь заснуть?

Гринса повернулся, услышав голос Кресенны. Она сидела в постели, подтянув колени к груди.

— Да, что-то не спится.

— Гроза?

Он помотал головой:

— Нет, сон.

Казалось, она насторожила уши, словно волчица, почуявшая добычу. Самая ее поза неуловимо переменилась.

— Сон или видение?

Гринса мгновенно занял оборонительную позицию, несомненно, потому, что сон касался Посвящения Тависа. Снова оно вставало между ними. «Просто она тоже предсказательница, — сказал он себе. — Она понимает значение видений».

— Вообще-то видение.

— Оно имеет отношение к лорду Тавису, да?

— С чего ты взяла? — спросил Гринса. Но он не удивился. Кресенна успела хорошо его узнать.

— Я права? — спросила она, проигнорировав вопрос.

Гринса вздохнул и кивнул.

— Мне кажется, наши с ним судьбы каким-то образом связаны; возможно, дело в том, что именно я предсказывал Тавису.

— Глупости. Ты предсказывал будущее тысячам разных людей. Почему вдруг твоя судьба оказалась связана только с ним одним?

Гринсе ничего не оставалось, как солгать:

— Не знаю. Может быть, потому, что камень явил нам такое тревожное видение. А может, потому, что мальчик отреагировал на него столь бурно. — Он пожал плечами и повторил: — Я не знаю. Но сегодня оно приснилось мне. Думаю, пророчество сбылось.

— Так скоро? — удивленно спросила Кресенна. — Обычно пророчества открывают более отдаленное будущее.

И снова — как всегда, когда заходил разговор о Посвящении Тависа, — Гринса почувствовал, что она пытается выведать у него, какое видение явил Киран Тавису. Наверное, ему стало бы даже легче, погибни молодой лорд так скоро. По крайней мере, тогда вся история с Посвящением осталась бы в прошлом, и они с Кресенной смогли бы быть вместе.

— Обычно, — сказал Гринса. — Но не в данном случае.

— Что ж, если ты прав и пророчество сбылось, — сказала она с улыбкой, — значит, все закончилось, правда? Теперь мы можем забыть о Тависе, о его Посвящении — и просто наслаждаться общением друг с другом.

Гринса вновь повернулся к окну. Начался дождь, и ветер швырял на белые занавески и в комнату крупные тяжелые капли. Надо было бы закрыть ставни, но он просто стоял и мокнул под дождем.

— Это не так просто. Я должен помочь ему, Кресенна. Я должен отправиться в Кентигерн.

— Что?

Услышав скрип кровати, он обернулся и увидел, что Кресенна встала и надевает легкий халат.

— Ты покидаешь ярмарку? Ты покидаешь меня?

Гринса закрыл глаза.

— Я не хочу уезжать, но…

— Так не уезжай!

— Я должен! — Он возвысил голос.

Кто-то в соседней комнате заколотил кулаком по стене.

— Я должен, — повторил он потише. — Кто-то должен ему помочь.

— Его отец — герцог Кергский! Который в течение года станет королем! Если даже он не в силах помочь Тавису, неужели ты можешь? Ты предсказатель, Гринса. Мы оба предсказатели. Мы провидим будущее и открываем его другим, предоставляя людям полную свободу действий. Но на этом наша миссия заканчивается. — Кресенна подошла и обняла Гринсу, положив голову ему на грудь. — Я знаю, порой это трудно, но такова уж природа нашего дара.

Помедлив секунду, он тоже обнял девушку. Кирсар свидетель, ему не хотелось уезжать. Он глубоко вздохнул, вдыхая запах ее волос, ее кожи. «Почему так скоро?»

Кресенна прижалась губами к его груди, потом запрокинула голову и страстно поцеловала в губы.

— Пойдем в постель, — прошептала она. — Я уговорю тебя остаться со мной.

Они снова поцеловались, но Гринса тут же отступил назад.

— Тебе не составит труда уговорить меня. — У него болезненно сжалось сердце. — Одного твоего поцелуя оказалось почти достаточно. Поэтому мне лучше просто собрать свои вещи.

Выражение лица у Кресенны мгновенно изменилось — словно он ударил ее.

— Ты действительно собираешься уехать. — Она произнесла это утвердительно, звенящим голосом.

— Я должен.

Она вскинула руки:

— Но почему?

Гринса никак не мог рассказать Кресенне все, но чувствовал себя обязанным открыть ей хоть малую толику правды.

— Я уже сказал: между мной и Тависом существуют некие незримые узы. Думаю, наши с ним судьбы каким-то образом связаны.

Последние слова возымели действие. Она отступила назад и сузила глаза.

— Как такое возможно?

— Не знаю. Наверное, все дело в его Посвящении, как я уже говорил.

— Надо полагать, пророчество было из ряда вон выходящим, — с горечью сказала Кресенна.

— Вот именно. — Он тут же пожалел о своих словах, ибо знал, что последует дальше.

— Что ты увидел, Гринса? Что нас разлучает?

Ему безумно хотелось рассказать ей обо всем — хотя бы для того, чтобы положить конец разговору. Но, несмотря на все свои предыдущие откровения, Гринса сознавал, что звание предсказателя обязывает к молчанию, ибо речь шла не о его судьбе, а о судьбе Тависа.

— Мы уже не раз говорили на эту тему. Ты знаешь, я не имею права открывать тебе тайну пророчества.

— Даже сейчас? — резко спросила она. — Ты покидаешь меня, мчишься в Кентигерн, чтобы спасти мальчика, которого ты едва знаешь и не особенно любишь. И ты по-прежнему отказываешься сказать мне, что ты видел?

— Я не имею права. Извини.

Кресенна отвернулась, но не сдвинулась с места. Он тоже не шевелился. Они просто молча стояли в темноте. Гринса чувствовал, что она рассержена, и спрашивал себя, не рассердиться ли и ему тоже. Но печаль подавляла все прочие чувства.

Вспыхнула молния, на мгновение озарив комнату, словно солнце. Почти сразу грянул гром, сотрясший стены и пол, который задрожал, как испуганный ребенок.

— Я ухожу не навсегда, Кресенна, — наконец сказал он. — Я постараюсь помочь Тавису, а потом вернусь, где бы ни находилась ярмарка.

Кресенна кивнула, по-прежнему глядя в сторону.

— Конечно, — сказала она, но в ее голосе не слышалось уверенности.

Гринса шагнул вперед и дотронулся до ее щеки. Она посмотрела ему в глаза и едва заметно улыбнулась, но улыбка тут же погасла.

— Это наша последняя ночь перед разлукой, — мягко сказал он. — Давай не будем тратить время попусту. Вернемся в постель.

Но Кресенна помотала головой, и Гринсе показалось, что в ее светлых глазах блеснули слезы.

— Я не могу, — прошептала она. — Я лучше пойду.

С таким же успехом она могла ударить его ногой в живот.

— Куда ты пойдешь? — с трудом проговорил он. — Ночь на дворе. — Он неопределенно махнул рукой в сторону окна. — Гроза.

— Здесь, в конце коридора, комната Трина, — сказала Кресенна. — Я могу провести ночь у него.

Трин. Если уж он должен отвести ее в комнату к другому мужчине, то лучше к Трину. Как такое случилось? Гринса сдавал позиции, словно войско, застигнутое врасплох более сильным врагом.

Он тяжело сглотнул:

— Если ты этого хочешь…

Кресенна яростно взглянула на него:

— А чего, собственно, я хочу? Я всего-навсего хочу, чтобы ты объяснил мне, в чем дело! Ты просыпаешься среди ночи, встревоженный сном, который, возможно, не имеет никакого значения, и вдруг объявляешь, что покидаешь меня и отправляешься в Кентигерн, чтобы спасти испорченного, надменного мальчишку, которого, может статься, и спасать-то не надо! И у тебя хватает наглости рассуждать о том, чего я хочу?

— Кресенна…

— Нет. — Она потрясла головой. — Ты с самого начала не был честен со мной. Одно дело — хранить тайну пророчества, потому что звание предсказателя обязывает тебя к молчанию. Но теперь ты сообщаешь мне, что твоя судьба связана с судьбой мальчика, а это все меняет. Я думала, мы небезразличны друг другу; я думала, когда-нибудь ты полюбишь меня.

— Я уже люблю тебя.

— Я тебе не верю. Любовь подразумевает полное доверие.

«Если бы ты только знала», — хотел сказать Гринса. Порой он сам удивлялся, как у одного человека может быть столько тайн. Но это не помешало ему полюбить Кресенну. Он снова почувствовал желание все рассказать, окончательно покончить с ложью. И снова не нашел в себе сил сделать это. Возможно, он слишком долго скрывал правду и теперь уже не мог никому открыться. А возможно, он просто чувствовал себя уязвленным в ту минуту и потому не хотел довериться девушке. Так или иначе, он сказал только:

— Не хочешь — не верь. Но я действительно люблю тебя.

Кресенна повернулась к нему спиной, скинула халат и потянулась за своей одеждой. Очередная вспышка молнии осветила ее нежную бледную спину.

— Тебе незачем уходить, — тихо сказал Гринса. — Я сейчас уйду. Мне нужно просто собрать вещи.

Над городом прогрохотал гром.

Она надела блузку и тряхнула головой, высвобождая свои белые волосы из-под воротника.

— Нет. Я пойду. Я не хочу оставаться здесь.

Гринса глубоко, протяжно вздохнул, но ощущение удушья не проходило. Все случилось совершенно неожиданно, но сейчас казалось, что им с Кресенной с самого начала суждено было расстаться таким образом.

— Я вернусь, — повторил он, хотя понимал, что это уже не имеет никакого значения.

Кресенна на мгновение замерла на месте, бросила на него взгляд через плечо, потом кивнула. Она тоже это понимала.

Через несколько минут она оделась. Гринса зажег свечку и принялся машинально складывать свои вещи на кровать, чтобы потом уложить их в дорожную сумку. Главным образом он смотрел на Кресенну. Даже с растрепанными волосами и покрасневшими глазами — из которых, однако, не пролилось ни слезинки, — она оставалась для Гринсы самой красивой женщиной на свете. Она превосходила красотой даже Фебу. Он любил эту женщину не так сильно, как любил свою жену, — по крайней мере пока. Но за то недолгое время, что они провели вместе, он поверил, что сможет полюбить снова. А теперь он лишался такой возможности — и все из-за Тависа Кергского.

«Нет, — мысленно поправился он. — Тавис ни в чем не виноват. Не он заставил тебя явить именно такое, а не другое видение его будущего, и не он сделал тебя тем, кем ты являешься. Ты вступил на этот путь много лет назад, задолго до твоей встречи с Кресенной или Тависом».

— О чем ты думаешь? — спросила Кресенна. Она пристально смотрела на него и казалась очень печальной, очень юной и невыразимо прелестной.

— О том, что мне страшно жаль. О том, что я не хочу потерять тебя.

— Нам не обязательно расставаться. Если ты просто объяснишь мне…

Гринса помотал головой:

— Пожалуйста, не проси меня снова. Мне слишком больно каждый раз говорить «нет». Возможно, я все расскажу тебе, когда придет время. Я сам хочу рассказать, честное слово.

Кресенна опустила глаза и кивнула:

— Я знаю. — Она быстро обвела комнату взглядом, словно проверяя, не забыла ли здесь чего-нибудь. Потом направилась к двери и лишь на мгновение остановилась, чтобы легко прикоснуться губами к щеке Гринсы.

Он закрыл глаза, в последний раз вдыхая запах ее волос. Кресенна открыла дверь, но замерла на пороге. Гринса почувствовал, что она смотрит на него, но не повернулся.

— Что мне сказать Трину? — спросила она.

«Скажи, чтобы он заботился о тебе. Скажи, чтобы он каждый день напоминал тебе, как сильно я люблю тебя».

— Оставляю это на твое усмотрение. Объясняй мое решение покинуть ярмарку, как сочтешь нужным. Только не говори никому, куда и зачем я уехал. Пожалуйста.

— Хорошо.

— И еще, Кресенна…

— Да.

Гринса повернулся, и их взгляды встретились.

— Обязательно скажи Трину, что я вернусь. «И сама помни об этом».

— Хорошо.

Она еще несколько мгновений смотрела ему в глаза, потом вышла прочь и закрыла за собой дверь.

С минуту он стоял неподвижно, глядя на дверь в надежде, что она откроется вновь. Молния озарила комнату мерцающим светом, подобным неверным огням пляшущего на ветру костра. Гринса подождал, когда грянет гром, однако раскат раздался с задержкой. Гроза шла на убыль. Но дождь продолжался, мелкий и прохладный; порывистый ветер швырял капли в окно.

Гринса встряхнулся, словно пес, очнувшийся от долгого сна, а потом затолкал в сумку оставшиеся вещи. Он задул свечу и снова лег в постель, надеясь поспать еще пару часов. До Кентигерна путь был неблизкий — более шестидесяти лиг, — и он должен хорошо отдохнуть перед дорогой, чтобы оказаться на месте вовремя и успеть спасти Тависа.


Кресенне следовало пойти прямиком в комнату Трина, как она и обещала. Она страшно рисковала. Но хотя дело могло подождать до утра, она боялась растерять все свое мужество за несколько часов сна. Она должна была сделать это сейчас, пока боль не утихла и решимость не пропала.

Почти все время, что они были вместе, Кресенна чувствовала: Гринса что-то скрывает от нее, что-то более важное, чем пророчество о судьбе Тависа. Той ночью, когда он признался, что обладает еще одним магическим даром, Кресенне показалось, что он наконец открылся ей, но даже после этого все осталось по-прежнему. Теперь она понимала почему. «Наши с ним судьбы каким-то образом связаны». Внезапно Посвящение Тависа вновь обрело значение. Она отдала бы все на свете, только бы узнать, что прозрел Гринса в будущем, но она уже знала достаточно, чтобы понять, какую опасность оно представляет. «Я должна сделать это, — говорила себе Кресенна, — и не важно, какие чувства я испытываю к предсказателю».

Казалось странным, что он так и не выдал ей тайну пророчества. Это обстоятельство тревожило ее. Он был простым предсказателем. По крайней мере, так она говорила себе. Но в нем чувствовалось нечто таинственное, что привлекло бы к нему Кресенну, даже если бы ей не требовалось завоевать его доверие; нечто такое, что подчас избавляло ее от необходимости лгать, когда она лежала в его объятиях.

Некоторые ее соплеменники обладали даром внушения, мощной магической силой, позволявшей воздействовать на сознание и убеждать людей в чем угодно. Кресенна не относилась к их числу. Она никогда не нуждалась в таком даре. Мужчины находили ее красивой и доброй — особенно когда она им льстила или заставляла их поверить, что они ей нравятся. Она давно поняла, что от нее требуется совсем немного, чтобы заставить мужчин поверить в любую ложь. В первый вечер в «Серебряной чайке» она убедила Трина (даже он поддался обману), что неравнодушна к Гринсе, а потом убедила в этом и самого предсказателя. На следующий вечер, когда они с Гринсой ужинали вдвоем, она продолжала соблазнять его.

Однако со второго вечера что-то изменилось. Кресенна знала, что уже завоевала доверие и симпатию Гринсы. На самом деле она подозревала, что он влюбился в нее. Но она также чувствовала, что история, начавшаяся с простого обольщения, становится для нее опасной. Однако только сейчас, когда острая боль расставания пронзила сердце, словно кинжал, Кресенна все поняла. Она любила Гринсу.

Именно поэтому она должна была сделать это безотлагательно, пока не передумала, пока не получила возможность собраться с силами и вернуться к нему.

Кресенна бесшумно прошла по коридору к лестнице, миновав комнату Трина. Выйдя из гостиницы, она остановилась, пытаясь сориентироваться. Шел дождь, улицы Галдастена окутывала тьма. Она знала, что большинство ярмарочных артистов-инди поселились в двух гостиницах на северной окраине города, недалеко отсюда, но ей потребовалось несколько минут, чтобы сообразить, где север. К тому времени, когда она двинулась дальше, ее волосы и одежда успели намокнуть. Вообще-то Кресенна любила дождь в теплое время года, особенно после такого жаркого дня, какой выдался нынче. Но сегодня она просто мерзла под дождем, и все. Она обхватила себя руками и торопливо зашагала через рыночную площадь.

Кресенна заранее выяснила, где остановился нужный человек: в какой гостинице и в какой комнате. Перед отъездом Кадел назвал его имя, и ей не составило труда навести справки у хозяина гостиницы. Это была мера предосторожности — как она надеялась, излишняя. Конечно, она не предполагала, что пошлет этого человека за Гринсой.

— Будь он проклят! — пробормотала Кресенна. — Да предал бы его Байан самым страшным мукам Подземного Царства!

Все было бы проще, если бы она действительно так думала. Поначалу задание показалось ей легким. На первый взгляд Гринса производил впечатление довольно заурядного человека. Добрый, конечно. А также умный и привлекательный… в своем роде. Но он был всего лишь ярмарочным предсказателем. Кресенне требовалось только соблазнить Гринсу, выпытать у него как можно больше о предсказании — и исчезнуть. Был ли лучший способ убедить Избранного, что она достойна доверия, чем раздобыть доказательства того, что заговор против герцога Кергского и молодого лорда увенчался успехом?

Но она скоро поняла, что ею движет не одна лишь необходимость соблазнить мужчину, затащить его в постель. И что Гринса не так прост, как кажется на первый взгляд.

— Будь он проклят! — снова пробормотала она, ускоряя шаг.

Кресенна не могла сказать, когда именно она впервые осознала, что хочет положить конец господству инди в Прибрежных Землях. Она поняла это не вдруг, не в одночасье. Казалось, сама жизнь подвела ее к этому. Кресенна до сих пор помнила, какой стыд испытывала она, слушая вместе с другими детьми, кирси и инди, рассказы наставника о предательстве Картаха и том, чего оно стоило ее народу. Она не забыла, каким унижениям подвергался ее отец, занявший после многих лет плаваний должность низшего советника при дворе одного везирнийского герцога. Кресенне было тяжело видеть, с каким презрением разговаривал с ним правитель-инди, который отметал его советы пренебрежительным взмахом руки и за все время службы так и не удосужился запомнить его имя. Но она просто кипела гневом, когда видела, что и вышестоящие кирси делают то же самое.

Отец мирился с таким положением дел, но она не могла. Если советники, раболепствовавшие перед инди, находили возможным так обращаться с ним, они ничем не отличались от Картаха. И если отец был готов пожертвовать своей гордостью, чтобы только остаться при дворе, он тоже ничем от него не отличался.

После смерти отца герцог дал ее матери двадцать киндов и выдворил их из замка.

— Я не могу заботиться о семьях всех кирси, умерших у меня на службе, — сказал он. — Что поделать, если ваши соплеменники живут недолго.

Тогда Кресенне было десять лет.

Мать вспомнила об этом случае лишь один раз, через пять лет, перед самой своей смертью. Тогда они работали на одной из странствующих ярмарок Везирна — Кресенна вызывала огонь, мать предсказывала будущее. После тяжелого дневного переезда у матери появились первые симптомы лихорадки, которая в конце концов и убила ее. В комнате было темно, и Кресенна думала, что мать спит.

— Твой отец был хорошим человеком, — внезапно сказала она. — Сильным, смелым, добрым. Жаль, что ты не знала его, когда он еще плавал, до нашего переезда в Везирн.

Кресенна не нашла подходящего ответа и потому просто лежала в темноте, надеясь, что мать скажет еще что-нибудь.

— Правителям Прибрежных Земель нет дела до кирси. Они просто коллекционируют нас, как боевых коней или мечи. Именно так поступал герцог. Твой отец хотел обеспечить нам достойное существование, иначе он никогда не стал бы работать на такого человека.

Спустя много лет после смерти матери Кресенна по-прежнему помнила эти слова. Но они лишь заставили ее проникнуться еще более глубокой ненавистью к инди и их приспешникам из числа кирси, хотя со временем помогли простить и даже снова полюбить отца. Она часто задавалась вопросом, не эту ли цель преследовала мать, произнося их.

Когда Избранный впервые явился к ней во сне, похожий на некоего беловолосого бога, Кресенна сразу поняла, что ей предназначено служить его делу. Вероятно, он почувствовал то же самое, ибо скоро она вошла в узкий круг приближенных лиц. Этому способствовало то обстоятельство, что она хорошо знала ярмарки и изъявляла готовность странствовать с ними по Прибрежным Землям. К тому времени Избранный уже завербовал нескольких советников, но нуждался в кирси, не привязанных к тому или иному двору и имевших возможность свободно переезжать с места на место, не привлекая к себе особого внимания. Кроме нее были и другие канцлеры (по выражению Избранного), которые странствовали с Санбирийской ярмаркой, с Императорской ярмаркой Брэдона и несколькими менее крупными ярмарками Анейры и Сирисса. Но Кресенна была самой молодой, как говорил Избранный. Зачастую советники выслушивали ее приказы с долей возмущения, но она договаривалась о плате, и от имени Избранного выступала тоже она, — поэтому они не возражали.

Избранный приказал Кресенне устранить лорда Тависа, но предоставил ей самой решать, каким образом это сделать. Она не сомневалась, что он останется доволен ее планом. Однако ей следовало позаботиться о том, чтобы Гринса не испортил все дело. «Наши с ним судьбы каким-то образом связаны…» Что бы это могло значить?

Преодолев путь сквозь ночную мглу и дождь, она наконец достигла гостиницы, торопливо вошла внутрь и начала подниматься по лестнице на второй этаж.

— Кто там? — спросил мужчина, подошедший к барной стойке. Мгновение спустя он зажег свечу, которая слабо осветила зал.

Кресенна прижалась к стене, прячась в тени.

— Я… меня пригласил к себе в комнату один из ваших постояльцев, сэр, — робко проговорила она.

Мужчина вышел из-за стойки и поднял свечу повыше, однако слабый свет не рассеял густой тени, скрывавшей Кресенну.

— Ты одна? — спросил он.

— Да, сэр. Он показался мне приличным господином, сэр.

— Само собой, — проворчал мужчина. — Ох уж эта ярмарка! — Он повернулся и направился обратно в свою комнату. — Можешь идти, — сказал он и с грохотом захлопнул за собой дверь.

Кресенна поднялась по лестнице, бесшумно прошла к нужной двери и тихо постучала.

Ответа не последовало, и она уже подняла руку, чтобы постучать еще раз, но тут дверь открылась. В коридоре было темно, и человек явно напрягал зрение в попытке рассмотреть непрошеного гостя. Поэтому Кресенна просто подняла раскрытую ладонь и вызвала маленький язычок пламени, обратившись к своей магической силе с той же легкостью, с какой другие обращались к своей памяти.

Он был выше, чем она предполагала. Темные глаза и темные непокорные волосы придавали мужчине слегка безумный вид. Он был в штанах, но без рубашки, и Кресенна увидела маленький белый шрам у него на плече и еще один на груди.

— Ты кто? — спросил он, подозрительно уставившись на нее.

— Ты Хонок, да?

— Да. — Он метнул взгляд в сторону, проверяя, одна ли она.

— Я друг Корбина.

Он снова посмотрел на нее, на мгновение округлив глаза. Потом вышел в коридор, закрыв за собою дверь.

— Нет, — сказала Кресенна. — Не здесь. В твоей комнате.

Джедрек нахмурился, но открыл дверь и позволил ей войти.

— Кто это? — спросил женский голос.

Кресенна раздула свой огонь поярче и увидела темноволосую женщину, сидевшую в постели. Голую, пышно-грудую, красивую по меркам инди.

— Ты кто такая? — осведомилась она, окидывая Кресенну взглядом.

— Я его жена.

— Жена? Но ведь ты… — Услышав смех Джедрека, женщина умолкла и яростно посмотрела сначала на одного, потом на другого. — Ах ты, ублюдок! — сказала она. — Да пропадите вы оба пропадом!

Она спрыгнула с кровати, схватила свою одежду, выскочила из комнаты и пошла прочь по коридору, не потрудившись закрыть за собой дверь. Джедрек подошел к порогу и, прежде чем захлопнуть дверь, проводил женщину долгим взглядом.

— Мне понадобилось три дня, чтобы затащить ее в постель, — сказал он. — Надеюсь, ты пришла по важному делу.

Кресенна не чувствовала ни малейшего желания изображать расстройство по этому поводу.

— Дай свечу. Я не могу поддерживать свой огонь до утра.

Он принес большую свечу со столика, стоявшего у кровати. Она зажгла фитиль от огня, горевшего у нее на ладони, а потом погасила свое пламя.

— Чего тебе надо? — осведомился он, подступая к ней и упирая руки в бока.

Кресенна села на кровать, не спуская с него пристального взгляда.

— Ты знаешь, куда уехал Кадел?

Он кивнул:

— В Кентигерн.

— А ты знаешь зачем?

— Догадываюсь. Он не всегда посвящает меня в свои дела. Говорит, так безопасней для меня.

Кресенна на мгновение задумалась, потом сказала:

— Наверное, он прав. — Она провела рукой по губам, потом отбросила со лба мокрые волосы. Несмотря на все, что случилось сегодня ночью, она не хотела делать этого. Кресенна пыталась убедить себя, что у нее нет выбора, что все планы рухнут, если они не остановят Гринсу, — но она сама себе не верила.

«Вправе ли ты рисковать, оставляя его в живых?» — спросил ее внутренний голос.

— Нет.

— Что «нет»? — спросил мужчина.

Кресенна даже не поняла, что ответила вслух на вопрос, который мысленно задала себе.

— Ничего, — сказала она. — Я пришла сюда потому, что один кирси, работающий на ярмарке — предсказатель, который прорицал лорду Тавису, — решил отправиться в Кентигерн.

Джедрек заметно растерялся:

— Но с какой стати?

— Его посетило видение. Он знает, что мальчик в беде. Возможно даже, он узнал о намерениях Кадела. Возможно, именно их и открыло Тавису пророчество Кирана.

Он тихо присвистнул сквозь сжатые зубы:

— Ты уверена?

Кресенна бросила взгляд в сторону окна. Дождь стихал.

— Нет. Я ни в чем не уверена. Но я знаю одно: предсказатель едет в Кентигерн. Все остальное не имеет значения.

— Ладно. Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Последуй за ним. А когда окажешься достаточно далеко от ярмарки, убей его.

Он побледнел и бессильно опустился в кресло, стоявшее возле окна.

— Но ведь он… Ты сказала, что он предсказатель. Это значит… он такой же, как ты…

Кресенна невольно улыбнулась:

— Ты хочешь сказать, что он кирси. — Она подалась вперед. — Ну и в чем проблема?

— Я никогда не убивал кирси. — Он отвел взгляд в сторону. — Обычно с ними разбирается Кадел.

От этих слов ей не стало легче.

— Он простой предсказатель, — сказала она. — Он ничем не отличается от людей, которых ты убивал раньше.

Джедрек кивнул, но выражение его лица по-прежнему оставалось встревоженным.

— Когда ты должен встретиться с Каделом?

— Через два месяца, на юге Анейры.

Кресенна приподняла бровь:

— Два месяца. Тебе нет смысла возвращаться на ярмарку, когда ты сделаешь свое дело.

— Это не проблема, — сказал он.

— Для тебя. Но если вы оба покинете ярмарку в один день, это может показаться странным. — Кресенна покусала губу. — Ты сможешь выследить его, если он уедет несколькими днями раньше?

Мужчина ухмыльнулся; от сомнения, владевшего им минуту назад, не осталось и следа.

— В Прибрежных Землях ему от меня не скрыться. Мне нужно только знать, как его зовут и как он выглядит.

— Его зовут Гринса джал Арриет, — с трудом выговорила она дрожащим голосом. — Он высокий, необычно широк в плечах для кирси. У него длинные волосы, которые он носит распущенными. Полные губы и высокие скулы. «И тонкие руки, нежнее которых я в жизни не встречала».

— Он чистокровный кирси? Беловолосый, желтоглазый?

Кресенна кивнула.

Мужчина нахмурился, но ничего не сказал. Однако она знала, о чем он думает. Вероятно, ему, как и большинству инди, все кирси казались на одно лицо.

— Сколько дней я должен выждать?

Она пожала плечами:

— Три-четыре дня сможешь?

— Мне все равно. Я же сказал: я найду его.

— Тогда четыре. Все обратят внимание на то обстоятельство, что вы оба покинули ярмарку, но посчитают это простым совпадением.

Он снова кивнул:

— Еще что-нибудь?

— Я не могу заплатить тебе. Все деньги, предназначенные на… на дела такого рода, я отдала Каделу.

— Ничего страшного, — сказал мужчина. — В любом случае денежными вопросами занимается Кадел. Он позаботится о том, чтобы нам заплатили.

— У тебя хватит денег на покупку лошади? Он поедет верхом.

— Да, хватит.

Кресенна поколебалась, потом встала. Казалось, они все обговорили, но она не спешила уходить.

— Я все сделаю, — сказал мужчина, словно почувствовав ее сомнения. — Он не доедет до Кентигерна.

Кресенна медленно пошла к двери, но остановилась на полпути и обернулась.

— Постарайся, чтобы он не мучился, — сказала она. — Пусть он умрет быстро.

Мужчина глубоко вздохнул, и на его худом лице вновь появилось встревоженное выражение.

— Не беспокойся. С кирси я и не поступил бы иначе. Если мне повезет, он даже не увидит меня.

ГЛАВА 14

Кентигерн, Эйбитар, луна Элинеды убывает

Фотир понимал, что должен испытывать радость. В то ужасное утро, когда окровавленное тело Бриенны лежало в постели Тависа, он спрашивал себя, доживут ли они до завтра. И разумеется, он ожидал, что молодого лорда казнят немедленно. Когда Яван вернулся в гостевые покои после встречи с герцогом Кентигернским, он, казалось, тоже потерял всякую надежду спасти сына.

— Я сделал для него все, что мог, — сказал он тогда. — Но боюсь, он умрет до заката завтрашнего дня.

Герцог почти ничего не рассказал Фотиру о своем разговоре с Андреасом — сказал только, что пригрозил начать войну в случае, если Тависа казнят до беспристрастного рассмотрения дела, и что Андреас поклялся воспрепятствовать его восшествию на престол.

Фотир тоже не сумел договориться с Шериком. Страшные события положили конец дружеским отношениям, завязавшимся между ними вечером в «Серебряном медведе». Когда утром после убийства Бриенны он отправился поговорить с кентигернским советником, Шерик отказался принять его. Как бы ни хотелось Фотиру успокоить своего герцога, он не мог сказать ничего утешительного.

Однако угрозы Явана, казалось, произвели на Андреаса большее впечатление, чем ожидал Фотир или сам герцог. Со времени смерти Бриенны и заточения Тависа прошло уже пять дней, а молодой лорд был все еще жив. Он оставался в темнице, в условиях, которые Фотир мог определить лишь одним словом: ужасные. Но, по крайней мере, он был жив.

Накануне — через четыре дня после смерти, как предписывал обычай, — жители Кентигерна отдали Бриенне последнюю дань почтения. Несмотря на свою преданность дому Кергов и уверенность в невиновности Тависа, Фотир был глубоко тронут рассказами герцогских стражников о поведении городских жителей, пришедших в замковую часовню, чтобы проститься с телом. Мужчины и женщины горько рыдали и громко требовали казни убийцы. С наступлением темноты, когда тело Бриенны перенесли во внутренний двор замка и возложили на погребальный костер, тысячи людей, оставшихся в замке, внезапно запели похоронную песнь из «Гимна лунам», хотя обычай предписывал хранить молчание, пока разжигают костер. Таким образом подданные Кентигерна выразили всю глубину своей скорби. Однако сейчас, когда Фотир вспоминал об этом, направляясь вместе с Яваном и Ксавером в темницу, он понимал, что даже это свидетельство любви и преданности имеет зловещий смысл. Независимо от того, сумеют они доказать невиновность Тависа или нет, Андреас желал смерти мальчика и, похоже, все его подданные тоже.

Кирси страшился этих свиданий, хотя у него не возникало даже мысли о том, чтобы уклониться от них. Помимо мрачной атмосферы грязной, смрадной темницы советника угнетало еще и то обстоятельство, что разговоры Явана с Тависом раз от разу становились все более неловкими и мучительными. Однако герцог возвращался туда каждый день. Фотир не ожидал, что при данных обстоятельствах Яван будет навещать сына так часто, но герцог удивил его. Вероятно, советник недооценивал силу любви Явана к мальчику, а возможно, и сам герцог прежде не сознавал, что значит для него сын. Казалось, Тавис тоже удивился, когда отец явился к нему на второй день, но у него хватило ума выразить только благодарность.

Этим утром Тавис выглядел хуже, чем накануне. Яван уговорил тюремщиков удлинить цепи, приковывавшие руки мальчика к стене, но больше ничего не сумел для него сделать. Ноги узника по-прежнему сковывали кандалы, ограничивавшие свободу движений. Кормили его плохо — в основном черствым хлебом и тухлым мясом, — а воды давали так мало, что губы у Тависа запеклись и потрескались. Он был ужасно грязен, его волосы свалялись от пота. За последнюю ночь ссадины от кандалов на запястьях и лодыжках узника потемнели и воспалились еще сильнее, на руках и ногах появились новые укусы тюремных вшей. Но что самое страшное, Фотир увидел в глазах Тависа отчаяние и безнадежность. Мальчик вздрагивал от каждого звука и непрерывно дрожал, хотя в темнице было не особенно холодно. Казалось, тюремный смрад, зловещий полумрак и гнетущая тяжесть каменных сводов сломили дух молодого лорда. Андреас еще только собирался повесить несчастного, но тюрьма уже медленно убивала его.

Тавис не сразу понял, кто пришел, но даже потом, казалось, не поверил своим глазам.

— Отец? — слабым голосом спросил он и поднялся на ноги, зазвенев цепями.

Яван посмотрел на сына с выражением муки на лице.

— Да, это я. Со мной Фотир и Ксавер.

— Доброе утро, милорд, — сказал Фотир, стараясь говорить бодрым голосом.

Ксавер не сумел произнести ни слова. Он просто смотрел на друга с таким видом, словно хотел заплакать или, возможно, убить кого-нибудь.

— Какой сегодня день?

— Первый день убывания луны. Вчера была Ночь Двух Лун.

— Какого месяца? — Тавис болезненно скривился. — Извините, но я не помню.

— Месяца Элинеды.

Ночь сева, подумал Фотир. У него совсем из головы вылетело. Прошлой ночью крестьяне по всей стране бросали в землю последние зерна при свете Паньи и Илиаса. Большинство полей засеивалось раньше, с наступлением теплого, обильного дождями сезона, но часть семян оставлялась до Ночи Двух Лун месяца Элинеды. Согласно легенде, именно тогда требовалось посеять зерно, чтобы получить хороший урожай. Согласно той же легенде, весь урожай погибал, если последние посевы не давали всходов до Черной Ночи. Будь они сейчас в Керге, всю прошлую ночь герцог объезжал бы окрестные селения, принимая участие в ритуальном севе вместе со своими подданными. Но они находились здесь, и милые сердцу кергские фермы казались бесконечно далекими.

— Когда меня казнят? — спросил Тавис.

Фотир содрогнулся, услышав столь прямой вопрос.

— Тебя не казнят, — сказал Ксавер. — Мы уже говорили: мы не допустим этого.

Молодой лорд закрыл глаза и печально улыбнулся.

— Вы не в силах предотвратить казнь, Ксавер. Вы же до сих пор не нашли никаких доказательств моей невиновности, правда?

Несколько мгновений никто не отвечал.

— Да, — наконец сказал герцог. — Нас до сих пор не допустили в комнату. Но один из стражников велел нам подойти туда сегодня. Возможно, Андреас смягчился.

— Вы уже сообщили матери?

У Явана дернулись губы.

— Я отправил к ней посыльного в первый же день. Но до сих пор не получил ответа.

— Вам следует поехать к ней, отец. Сейчас для нее вы можете сделать больше, чем для меня.

— Твоя мать сильная женщина. Она выдержит удар. Но она никогда не простит меня, если я брошу тебя, не сделав все возможное для твоего спасения.

Тавис кивнул, признавая правоту отца.

— Милорд, вы вспомнили еще что-нибудь о ночи, которую провели с леди Бриенной? — спросил Фотир. — Нужно ли нам искать в комнате что-нибудь конкретное?

Тавис помотал головой, как делал всякий раз, когда советник задавал этот вопрос.

— Я был пьян и почти ничего не помню. Помню только, что мы были вместе. Помню, что целовал Бриенну и что запер дверь по ее настоянию. Через несколько минут она заснула, в скором времени и я тоже. Мы слишком много выпили. — Он снова потряс головой. — Когда я очнулся, стражники ломились в дверь и рядом лежало мертвое тело Бриенны. — Молодой лорд тяжело сглотнул, словно стараясь подавить приступ тошноты. — К сожалению, больше я ничего не могу рассказать вам.

— Ничего страшного, — сказал Фотир. — Возможно, мы найдем в комнате что-нибудь.

— Вы ничего не найдете. Прошло уже много дней. Вероятно, в комнате прибрали. Ин свидетель, я бы приказал там прибрать.

— Вы видели кого-нибудь в коридоре? — спросил Фотир. — Кто-нибудь следовал за вами?

— Нет. Мы шли ко мне в комнату кружным путем. Я едва понимал, куда Бриенна ведет меня. Она хотела избежать встречи с отцовскими стражниками. Мы были совсем одни.

Яван протяжно вздохнул:

— По-видимому, кто-то знал, куда вы идете.

— Или я действительно убил ее.

Синие глаза отца сверкнули, словно лезвие кинжала, в слабом свете, проникавшем сквозь высокое окошко темницы.

— Ты и вправду так считаешь?

Тавис поколебался, потом помотал головой:

— Нет. Я постоянно вижу Бриенну во сне и все время вспоминаю о ней, когда бодрствую. Я на самом деле думаю, что смог бы полюбить ее. Но, к сожалению, я ничего не помню.

Фотир вдруг вспомнил, как он отзывался о Тависе в разговоре с Шериком несколько дней назад. Тогда он говорил совершенно искренне. Он считал молодого лорда испорченным, эгоистичным юнцом. Его возмущало пренебрежительное отношение мальчика к репутации дома Кергов и своего отца. Но сейчас, когда он видел отчаянные попытки несчастного преодолеть сомнения и страх, он не мог испытывать к нему прежние чувства. Если мальчик невиновен — а Фотиру хотелось верить в невиновность Тависа, — боги обошлись с ним ужасно жестоко. Никто не заслуживал такой участи.

— Нам надо идти, — резко сказал Яван. Он протянул руку сыну, на мгновение застыл в нерешительности, а потом крепко сжал плечо Тависа, отчего цепи легко зазвенели. — Если будет на то воля Ина, мы найдем что-нибудь в твоей комнате.

— Спасибо, отец.

Герцог отстранился от мальчика и начал подниматься по тюремной лестнице. Фотир коротко кивнул на прощание, а затем последовал за Яваном. Однако Ксавер задержался, явно чувствуя необходимость сказать еще что-то.

— Мы найдем что-нибудь, — наконец проговорил он. — Я уверен.

Тавис опустил глаза, но с усилием кивнул. Молодой Маркуллет нахмурился.

Подобные заверения Ксавер давал во время всех предыдущих свиданий с Тависом. Теперь уже было неясно, верит ли он сам своим словам или нет.

Молодой Маркуллет на мгновение сжал руку Тависа, а потом стремительно направился к лестнице. Через несколько секунд стражник открыл дверь и выпустил их; свежий ветерок коснулся лица Фотира, словно ладонь Морны. И все же советнику казалось, что смрад темницы насквозь пропитал его одежду, и он хотел поскорее снять все с себя и принять ванну. Не приходилось удивляться тому, что Тавис потерял всякую надежду.

В молчании они направились обратно в гостевые покои; Яван шел таким скорым шагом, что Фотиру и Ксаверу приходилось почти бежать за ним. Герцог не остановился у своих покоев, но прошел прямо к комнате Тависа. Новую дверь там поставили на следующий же день после смерти Бриенны и с тех пор держали ее запертой. Однако сегодня утром она была приоткрыта; Яван бросил на Фотира короткий вопросительный взгляд. Потом распахнул дверь.

Посреди комнаты стоял Шерик, глядя на пустое место, где раньше стояла кровать Тависа. Там также находились три стражника: двое стояли у двери, один рядом с первым советником.

Кирси повернулся, услышав скрип дверных петель.

— Господин герцог, — промолвил он, неохотно кланяясь. Он бросил взгляд в сторону Фотира. — Первый советник.

Герцог вошел в комнату.

— Один из ваших стражников сказал, что сегодня нам позволено осмотреть покои Тависа.

— Я знаю, — сказал Шерик. — Мне приказано присутствовать при обыске.

Фотир тоже вошел, и сразу же последняя надежда угасла в его душе. Они вынесли из комнаты не только кровать Тависа, но также все его вещи и бутыль вина. Чисто вымытый пол слабо пах мылом. Молодой лорд был прав: они ничего не найдут здесь.

— Вы уничтожили все улики, которые здесь оставались, — сказал он, глядя на Шерика. — Именно этого вы и хотели, так ведь?

— Вовсе нет, — ответил кирси. — Но чего еще вы ожидали от нас? Чтобы мы оставили постель в прежнем виде? Оставили кровь леди на одеялах и на полу? Нам надлежало подумать о чувствах герцога и герцогини. Нам следовало в первую очередь позаботиться о них и воздать должное уважение памяти их дочери. — Выражение его лица изменилось, и Фотир внезапно понял, что советник забавляется. — Кроме того, я полагаю, что единственной главной уликой здесь являлся кинжал лорда Тависа. И, если мне не изменяет память, первый советник, именно вы уничтожили кинжал в то утро.

Фотир шагнул к нему:

— Ах ты, ублюдок!

— Довольно, Фотир, — сказал герцог. — Сделанного не поправишь. Мы все равно можем осмотреть комнату. Не исключено, что здесь что-нибудь осталось после уборки.

Фотир еще несколько мгновений сверлил Шерика яростным взглядом, а потом кивнул и отвернулся прочь. Ксавер и Яван уже медленно ходили по комнате, внимательно обследуя пол, оставшиеся предметы обстановки, гобелены и каменные стены, на которых они висели.

Фотир подошел к окну. Деревянные ставни были раскрыты, и в комнату лился яркий солнечный свет. Просто не верилось, что здесь умерла Бриенна. Он посмотрел вниз, на внутренний двор далеко внизу и на гладкие, плотно подогнанные друг к другу камни замковой стены. Несколько дней назад герцог предположил, что убийца проник в комнату через окно, но сейчас, оценивая все на месте, Фотир еще меньше верил в такую возможность. Даже если бы кто-то и сумел подняться по стене, хоть один из кентигернских стражников наверняка заметил бы это.

— Что вы думаете? — спросил Яван, подходя к нему сзади. — Кто-нибудь мог проникнуть в спальню со двора?

— Мало вероятно, милорд, — ответил Фотир, не оборачиваясь. — Сюда трудно подняться по стене.

— Трудно, но все-таки можно.

— Да, можно.

— А как насчет другой комнаты на этом же уровне?

Об этом Фотир не подумал. Убийца — кто бы он ни был — наверняка подобрался к спальне Тависа с восточной стороны, ибо, двигайся он с западной, ему пришлось бы миновать окна Фотира и Ксавера, а также герцога. Из всех комнат южной стороны эта находилась ближе всего к восточной стене замка, и под всеми окнами тянулся узкий выступ, хотя в стыке стен и стояла угловая башня. Насколько мог судить Фотир, обогнуть башню было трудно, но не невозможно и гораздо легче, чем подняться по стене снизу.

— Да, милорд. По-видимому…

Оно бросилось в глаза советнику, словно рубин на груди знатной дамы. Оно было маленькое, не больше отпечатка пальца, но не оставляло никаких сомнений. На наружнем крае правой ставни, в самом углу, виднелось пятно запекшейся крови в форме полумесяца, напоминавшее Илиаса на ущербе.

— По-видимому что? — спросил Яван.

— Милорд! — прошептал Фотир, словно боясь спугнуть улику. — Посмотрите сюда!

Он посторонился, подпуская герцога к окну, но продолжая показывать пальцем на угол ставни.

— Хвала Ину! — воскликнул Яван, тоже увидев пятно.

— Вы что-то нашли? — подозрительно спросил Шерик.

— Вот именно. — Герцог посмотрел на Шерика и широко улыбнулся, впервые за несколько последних дней. — Благодарю вас.

Первый советник подошел к окну, Ксавер тоже. Яван подтянул к себе ставню и показал пальцем на пятно.

— Это кровь, первый советник, — сказал герцог. — Кто-то проник сюда через окно, убил Бриенну, сделал все так, чтобы подозрение пало на Тависа, а потом покинул комнату, опять-таки через окно.

Несколько мгновений Шерик внимательно рассматривал пятно, слегка нахмурившись.

— Да, это действительно похоже на кровь, — наконец согласился он, отступая от окна и устремляя взгляд на Явана. — Но я не понимаю, каким образом единственное крохотное пятнышко может подтвердить столь фантастическую гипотезу.

— Как иначе вы можете объяснить это? — осведомился Фотир.

— Возможно, лорд Тавис подходил к окну после того, как убил Бриенну.

Ксавер помотал головой:

— Вы видели, как обильно убийца измазал руки мальчика кровью. Тавис заляпал бы все ставни, если бы подходил к окну.

— Возможно, так оно и было, но слуги смыли кровь. Или, если уж на то пошло, пятно могли оставить слуги, которые испачкались в крови, пока убирали комнату.

— Это нелепо! — воскликнул герцог.

— Не более нелепо, чем предположение о лазающем по стенам убийце, милорд.

— Вы просто твердо решили обвинить в убийстве моего сына! Вы и ваш герцог!

— А вы, сэр, изо всех сил стараетесь спасти его и для этого готовы даже выдумывать смехотворные небылицы.

— Не забывайтесь, кирси! — предупредил герцог, наставляя на Шерика палец. — Помните, с кем вы разговариваете!

— Я не стал бы молчать, даже если бы вы уже были королем, милорд, — сказал советник, глядя прямо в глаза Явану. — Ваш сын останется в нашей темнице, и я по-прежнему намерен подвергать сомнению все ваши слова. Правосудие в Кентигерне вершится независимо от общественного положения виновных. — Он повернулся и направился к двери. — Вы нашли, что искали. Теперь я попросил бы вас вернуться в свои покои.

— Я требую, чтобы вы сообщили герцогу о нашей находке! — Голос Явана прозвучал оглушительно в маленькой комнате.

Советник остановился перед самой дверью и вновь посмотрел прямо в глаза герцогу.

— Я непременно сообщу обо всем герцогу, милорд, — сказал он тихим ровным голосом. — А также доложу о вашей версии. И выскажу свое собственное мнение, которое заключается в том, что ваше маленькое открытие ничего не значит против всех остальных улик, которые указывают на виновность лорда Тависа.

Он повернулся и вышел прочь в сопровождении одного из стражников.

Некоторое время Фотир и все прочие молчали. Потом молодой Маркуллет снова подошел к окну и уставился на пятно крови.

— Это наверняка что-то значит, — проговорил он. — Правда ведь?

Фотир хотел ответить утвердительно, но он знал верный ответ еще прежде, чем Яван произнес его вслух.

— Это что-то значит только в том случае, — сказал герцог, — если Андреас так посчитает.


Вопли безумного узника стали хриплыми, прерывистыми. Теперь они звучали тише, словно силы наконец начали покидать несчастного. С первого дня заточения Тавис старался не обращать внимания на крики и до известной степени преуспел в своих попытках. Теперь он мог спать, что было сдвигом по сравнению с несколькими первыми днями, а иногда и вовсе переставал обращать внимание на вопли, которые в такие минуты звучали фоном, словно грохот волн, бившихся о скаты под Кергским замком.

Все же Тавис всегда замечал, когда крики прекращались, поскольку тишина приносила облегчение — и поскольку это неизменно означало, что в темницу кто-то вошел.

Поэтому, когда вопли стихли на сей раз, против обыкновения завершившись приступом судорожного кашля, он решил, что опять пришел отец или Ксавер. Отец приходил к нему сегодня уже дважды — во второй раз чтобы сообщить о пятне крови, обнаруженном на ставне. Такая новость подбодрила бы Тависа, если бы он смел надеяться. Возможно, очередной визит обещал новые добрые вести.

Однако дверь на площадке лестницы не открылась даже после того, как кашель прекратился. Тавис ждал, когда загремит засов или послышатся голоса за дверью. Спустя несколько минут он начал прислушиваться, не подаст ли голос другой заключенный. Но в темнице по-прежнему царила тишина.

Не потерял ли несчастный сознание? Не умер ли он? Тавису ни разу не приходило в голову, что такое может случиться, хотя этого следовало ожидать. Человек находился в камере смертников. Одному Ину ведомо, сколько времени он провел там без пищи и воды. Удивительно, что он протянул так долго. И все же Тавис не мог смириться с мыслью, что сосед не возобновит свои вопли через минуту.

Он должен был почувствовать облегчение. Сколько часов он провел, моля о тишине? Сколько раз ему хотелось закричать соседу, чтобы он умолк? Наконец он обрел покой. Но какой ценой? Как бы сильно ни раздражали безумные вопли, сознавать, что он остался совсем один в темнице, было еще тяжелее. Как ни странно, он находил некоторое утешение в присутствии другого узника. А может статься, он утешался мыслью о бедственном положении другого человека, сознанием, что его собственная участь, пусть страшная, все же легче участи несчастного безумца, обреченного на медленную смерть от голода и жажды.

Внезапно тюремная камера показалась Тавису темнее, меньше, холоднее. Ужас, с которым он отчаянно боролся на протяжении последних дней, вновь охватил его душу, сжал сердце, словно один из демонов Подземного Царства. Тавис хотел окликнуть соседа, спросить, как он. Но что, если он ответит? А что, если нет?

Он закрыл глаза, с трудом подавляя желание закричать, и тут наконец услышал лязг тюремного засова и шаги на лестнице. Возможно, именно поэтому сосед затих.

Открыв глаза, Тавис неловко встал на ноги и напряженно всмотрелся в темноту, ожидая увидеть отца или Ксавера. Но при виде посетителя у него внутри все перевернулось.

Пришел отец Бриенны в сопровождении двух стражников и прелата Кентигернского монастыря Ина.

— Меня сейчас казнят, — прошептал он. — О Ин, смилуйся надо мной!

— Приятно слышать, что вы взываете к богу, сын мой, — промолвил прелат с улыбкой на худом костлявом лице. — Возможно, у вас еще осталась надежда спасти свою душу.

— Вы пришли повесить меня? — Голос у Тависа дрожал, как у испуганного ребенка.

Лицо герцога было мрачным, как стены темницы; в глазах у него горела ненависть. Тавис не сомневался, что герцог желает его смерти и с удовольствием убил бы его голыми руками.

Но на вопрос ответил прелат:

— Нет, сын мой. Сегодня казни не будет. Но срок приближается, и Подземное Царство ждет. Вы примирились с Ином?

— Я… я не знаю.

— При Кергском замке есть церковь, не так ли?

— Конечно, отец прелат.

— И кто возглавляет ее?

— Некто по имени Невил. Я не знаю фамилии.

— Невил, — повторил прелат, улыбаясь еще шире. — Ну конечно. Брат Ортишен.

Тавис кивнул. Точно, Ортишен. Кергский прелат больше общался с его матерью, чем с отцом, который до сих пор сопротивлялся переходу от Старой Веры к почитанию Ина. Герцог выезжал из замка каждый месяц, чтобы навестить настоятеля Кергского храма Элинеды. Как будущий король Эйбитара, часто говорил Яван, он обязан прислушиваться к представителям обеих религий, и Тавис тоже. Но герцогиня не одобряла политику мужа, указывая на то, что все прочие эйбитарские дома уже приняли веру Ина, и настойчиво повторяя, что Кергам настало время сделать то же самое. Со своей стороны, Тавис отдавал предпочтение древним ритуалам и медитациям, проводившимся в храмах, перед мрачными богослужениями поклонников Ина.

— Несомненно, Невил посвятил вас в учение Ина, — продолжал прелат.

— Да, отец прелат.

— Значит, вы знаете, что Ин ценит правду превыше всего. «Слово твое будет золотом, и дела твои будут отражением помыслов твоего сердца».

Тавис узнал фразу: четвертая заповедь Ина. Находись здесь отец, он непременно заметил бы, что данное высказывание стало бы первой заповедью, если бы Ин ценил правду превыше всего. Однако Тавис промолчал.

— Конечно же, сын мой, ты не хочешь предстать перед Ином с сердцем, отягощенным ложью. В Подземном Царстве тяжело приходится тем, кто скрывает правду.

— Да, отец прелат. Я в этом не сомневаюсь. — Тавис хорошо понимал, к чему клонит прелат, чего они добиваются от него. Он снова посмотрел прямо в глаза Андреасу и постарался стойко выдержать полный ненависти взгляд герцога. — Вы хотите, чтобы я признался в убийстве Бриенны.

— Мы хотим, чтобы ты обрел покой, — настойчиво сказал прелат. — Ты отнял у человека жизнь и должен ответить перед богом за свой поступок. Ужели ты хочешь предстать перед Ином не только убийцей, но еще и лжецом? Признайся во всем сейчас, и тогда твой путь в Подземное Царство станет легче.

— Я не могу сделать этого, — сказал Тавис, не сводя глаз с герцога. — Я не убивал Бриенну.

— Ты нагло лжешь! — вскричал Андреас. Он шагнул вперед и отвесил Тавису тяжелую оплеуху.

У Тависа зазвенело в ушах, и щека запылала. Он на мгновение задержал дыхание, пытаясь удержать подступившие к глазам слезы, и отвернул лицо в сторону, не смея вновь взглянуть в глаза герцогу.

— Опомнись, сын мой. — Мягкий голос прелата проливался в душу, словно целительный бальзам. — Прошу тебя Ты погубил свою жизнь зверским убийством и ложью. Не повторяй прежних ошибок, собираясь предстать перед лицом бога.

— Я не убивал, — повторил Тавис, зная, что последует дальше.

Он ударился головой о стену после страшного удара Андреаса. Колени у него подогнулись, но он с трудом удержал равновесие. Кровь потекла по лицу с разбитой скулы, куда пришелся удар герцога, и с виска, которым он ударился о стену. Больше всего на свете Тавису хотелось держаться мужественно, вынести все испытания так достойно, чтобы Бриенна, будь она жива, могла гордиться им, но он не сумел сдержать слез.

— Признавайся, трусливый ублюдок! — яростно прошипел Андреас.

Тавис подавил рыдание, но не ответил.

— Признавайся! — повторил герцог, вновь нанося мальчику сокрушительный удар по голове. Он приблизил свое лицо вплотную к лицу Тависа, по-прежнему прижимая кулак к его щеке. Тавис почувствовал запах винного перегара. — Признавайся, говорю тебе!

Прелат осторожно откашлялся:

— Господин герцог, я не уверен, что это…

— Ступайте прочь! — приказал Андреас, даже не взглянув на мужчину. — Вы выполнили свою миссию.

Наступила длинная пауза. Тавис не чувствовал ничего, кроме горячего дыхания герцога на своей щеке.

— Хорошо, — наконец сказал прелат. — Да спасет Ин твою душу, сын мой!

Казалось, мужчине потребовалась целая вечность, чтобы подняться по ступенькам и выйти из темницы. Все это время Андреас не шевелился и не отпуская узника. Тавису казалось, что его череп вот-вот расколется, словно стекло, под тяжелой рукой герцога и что последний именно этого и хочет.

Но когда тюремная дверь наконец открылась и потом захлопнулась за прелатом, Андреас отступил назад.

— Я рад, что ты отказал ему, — сказал герцог. Его лицо налилось кровью, во взгляде пылала безумная ненависть. — Мне приятно думать о вечных муках, которые ждут тебя в Подземном Царстве. Мне не терпелось услышать твое признание, но прелат сказал, что признание, вырванное под пыткой, не спасет твою душу после смерти. Поэтому он настаивал на том, чтобы я дал тебе возможность признаться добровольно. — Он пожал плечами. — Теперь, когда ты отказался сделать это, я вправе поступить с тобой, как мне угодно.

— Клянусь вам, милорд, я не убивал Бриенну.

Тавис и не предполагал, что столь тучный человек способен двигаться так быстро. Но он даже не успел проследить взглядом за молниеносным движением руки и сверкнувшим в воздухе лезвием, а меч уже полоснул его по плечу.

Мальчик закричал от боли, когда из раны хлынула кровь, пропитывая лохмотья, еще недавно бывшие праздничным платьем.

Герцог вытянул меч вперед, поднеся острие к самым глазам Тависа.

— Каждый следующий отрицательный ответ обернется кровью, — сказал он. — Каждая следующая ложь обернется болью.

— Но я говорю правду!

Снова сверкнуло лезвие, на сей раз полоснув по щеке. Тавис задохнулся. Его лицо горело, как будто кровь, стекавшая по подбородку и шее, была раскаленной лавой, извергнутой вулканом.

— Солги еще раз — и ты лишишься глаза.

— Когда мой отец увидит меня…

— Ах да, твой отец. — Герцог потряс головой. — Полагаю, твоего отца и его товарищей не скоро допустят сюда. Скорее всего в следующий раз они увидят тебя в день твоей казни.

Тавис закрыл глаза, и слезы снова потекли у него по лицу.

— Ты думал, что пятнышко крови, которое они нашли сегодня, поможет им добиться твоего освобождения?

Он не ответил, боясь навлечь на себя очередной удар любым своим словом.

Но даже молчание не спасло Тависа.

— Отвечай! — яростно потребовал герцог, приставив острие меча к уголку его глаза.

— Да, — выдохнул Тавис. — Я так думал.

Андреас отвел меч в сторону — по крайней мере на мгновение.

— Я в этом не сомневался. Похоже, твой отец тоже на это рассчитывал. — Он слабо улыбнулся и вновь потряс головой. — Та кровь ничего для меня не значит по сравнению с кровью на твоих руках и кинжале. — Он снова шагнул вперед и схватил Тависа за грудки. — Посмотри сюда! — Его голос отдался эхом от каменных стен темницы. — Посмотри! Твоя одежда до сих пор в крови моей дочери! И ты хочешь, чтобы я поверил в твою невиновность только потому, что твои друзья нашли каплю крови на ставне окна?

Тавис дрожал всем телом. Он отвел взгляд в сторону, потом опустил — лишь бы не видеть выражение глаз герцога.

— Хочешь, да?

Тавис кивнул и, вероятно, тем самым спас свой глаз. Лезвие снова полоснуло по лицу, но порез протянулся от уголка глаза до уха. Несмотря на кровь, заливавшую глаз, он еще видел. Слезы неудержимо струились по лицу, но Тавис не смел издать ни звука. Он стиснул зубы, ожидая следующего движения меча и спрашивая себя, чем он оскорбил богов, что они послали ему такое испытание.

— Ты считаешь меня жестоким, — сказал Андреас. Это прозвучало как утверждение, и Тавис почувствовал некоторое облегчение: по крайней мере от него не требовалось ответа. — Ты считаешь меня чудовищем, поскольку я нахожу удовольствие в возможности причинять тебе боль. Ты бы меня понял, если бы дожил до того, чтобы стать отцом.

«Я еще жив, — хотел сказать он. — Не говорите так, словно я уже умер». Но он промолчал.

Герцог снова поднял меч, но потом нахмурился и опустил руку.

— Мне следует быть поосторожнее, — сказал он. — Иначе ты умрешь от потери крови. Надо найти другой метод убеждения. Если ты не хочешь признаться сейчас.

Но Тавис по-прежнему молчал. Андреас подступил ближе, грубо схватил его левую руку и заломил мизинец назад.

— Отвечай! Ты признаешься?

— Нет, — сказал Тавис насколько мог мужественно. — Мне не в чем… — Он не договорил, завопив от страшной боли, когда герцог сломал ему палец.

Андреас взялся за безымянный:

— Осталось еще девять. Сколько пальцев нужно сломать, чтобы ты сказал мне то, что я хочу услышать?

— Вы хотите, чтобы я солгал?

Боль полыхнула в мозгу, подобно белому пламени. По-детски скуля, Тавис рухнул на пол, хотя герцог продолжал держать его руку. Он чувствовал на себе взгляд Андреаса, но не находил сил поднять глаза. Мгновение спустя мужчина отпустил руку мальчика и присел перед ним на корточки.

— Почему ты все отрицаешь? — спросил он почти ласково. — Ты уже должен бы понять, что запирательство не спасет тебя от казни, но просто продлит твои страдания.

Тут Тавис наконец посмотрел герцогу в глаза, собрав все свое мужество, которого до сих пор не подозревал в себе.

— Да, я все понимаю. И тем не менее настаиваю на своей невиновности. Неужели это вам ни о чем не говорит?

Андреас снова ударил его, на сей раз в висок, которым раньше Тавис стукнулся о каменную стену. Мальчик задержал дыхание, ожидая, когда утихнет боль.

«Вот награда за мою смелость».

— Это говорит мне только о том, что ты достойный сын своего отца. Ты такой же упрямый и безрассудный. — Еще несколько секунд герцог пристально смотрел на него, а потом встал и потряс головой. — Я вернусь завтра. Пожалуй, мы начнем с больших пальцев. Я слышал, это довольно больно.

Он повернулся и направился к лестнице.

— Могу я задать вам вопрос? — спросил Тавис.

— Разумеется.

— Не опасаясь, что вы ударите или покалечите меня?

Лицо Андреаса снова побагровело, и на какое-то мгновение Тавису показалось, что герцог сейчас ударит его ногой. Однако после минутного колебания он кивнул.

Мальчик на мгновение закрыл глаза. Он чувствовал острую пульсирующую боль в руке, мучительно ныли синяки и порезы на лице. Возможно, для него было бы легче признаться в убийстве. Но он не мог сдаться. В этом отношении Тавис действительно был достойным сыном своего отца.

— Ну? — раздраженно спросил герцог.

— Если я убил Бриенну, — сказал Тавис, поднимая взгляд, — почему я остался в комнате? Почему не бежал из Кентигерна?

Андреас пожал плечами:

— Ты был пьян. Ты заснул. Вряд ли ты замышлял убить мою дочь. Ты действовал под влиянием слепого гнева, как в случае с сыном Хагана.

У Тависа расширились глаза и запылало лицо.

— Да, — сказал герцог. — Мне все известно. Похоже, в пьяном виде ты не отдаешь себе отчета в своих действиях.

— Но в случае с Ксавером все было иначе! — поспешно ответил мальчик. — Тогда я только что вернулся с Посвящения, получив плохое пророчество! Я был вне себя!

— Разумеется, — с сомнением сказал Андреас. — И что же тебе открыло плохое пророчество?

Тавис запнулся и отвел вгляд в сторону. Что он мог ответить?

— Это не имеет значения.

— Нет, — сказал герцог. — Думаю, имеет.

Он снова повернулся и стал подниматься по ступенькам. Двое стражников следовали за ним по пятам. Тавис услышал, как открывается дверь, а затем слова герцога:

— Больше к нему никого не пускать. Даже отца. Если они станут протестовать, пошлите их ко мне.

Дверь захлопнулась, и голоса постепенно стихли в отдалении. Тавис судорожно вздохнул и заплакал навзрыд, как не плакал с раннего детства. Острая боль пронизывала руку с каждым ударом сердца. Кровь стекала с лица и плеча, запекаясь на коже; порезы горели, словно свежевыжженные клейма; синяки на скулах вспухли и болезненно ныли.

Однако Тавис плакал не от физической боли — по крайней мере не от нее одной.

Да, тогда он поступил безрассудно: глупо, возможно, даже жестоко. И он сам никогда не простит себя за то, что сделал с Ксавером. Но сейчас он был невиновен. Он почти точно знал это. Пятнышко крови, обнаруженное отцом и Ксавером, наверняка что-то значило. По жестокой иронии судьбы мальчику приходилось нести наказание за злодеяние, которого он не совершал.

Тавис услышал отдаленный звон городских колоколов. «Вероятно, предзакатные», — подумал он, хотя уже снова потерял счет времени. Но в тишине, наступившей минуту спустя, он опять вспомнил о другом узнике, который доводил его своими воплями все предшествующие дни. Он напряг слух, пытаясь различить хоть какой-то звук, хоть какой-нибудь признак жизни. Однако он знал, что не услышит ничего. Человек умер, скончался в камере смертников. Никогда еще Тавис не чувствовал себя таким одиноким.

ГЛАВА 15

Юго-западная окраина Кентигернского леса, Эйбитар

Поскольку Джедрек родился и вырос в Анейре, он часто охотился в южной части Великого леса, где река Черного Песка сливается с Рассором. Его отец — самый преуспевающий кузнец в Криесте, втором по величине городе герцогства Дантриель, — считал охоту недостойным занятием для человека с общественным положением Джедрека и всячески старался убедить мальчика обучиться кузнечному делу.

«Охота хороша для праздных принцев и невежественных мужланов, — говорил он. — Молодые люди, стремящиеся добиться успеха в жизни, должны владеть каким-нибудь ремеслом».

Однако Джедрек еще подростком знал, в какой области он одарен, и знал также, что отец не прав. Охота была настоящим искусством для людей, которые относились к ней как к искусству. Любой дурак — принц или мужлан — мог таскаться по лесу достаточно долго, чтобы в конце концов наткнуться на медведя или рысь и убить зверя. Но для того чтобы выследить и убить заранее намеченную жертву, требовались проницательность, хитрость и, самое главное, знание повадок и потребностей зверя. К тому времени, когда Джедрек достиг возраста Посвящения, он уже мог выследить волка на каменистой тропе или лося в русле лесного ручья.

Вскоре после своего Посвящения он понял, что охотиться можно и на людей и что за это платят гораздо больше. Необходимые же здесь качества оставались прежними: терпение, хитрость и знание характера жертвы.

В данном случае жертвой Джедрека являлся кирси, который во многих отношениях представлял больше опасности, чем даже самые искусные фехтовальщики-инди. Но то обстоятельство, что Гринса джал Арриет принадлежал к племени беловолосых, открывало Джедреку многое из того, что требовалось знать, чтобы напасть на след человека в Эйбитаре. Джедрек знал, в каких гостиницах Гринса будет останавливаться по дороге и к кому он станет обращаться за помощью. На содействие других кирси Джедрек не слишком рассчитывал, однако инди, с которыми Гринса общался, должны были его запомнить. Беловолосые редко путешествовали по Прибрежным Землям в одиночестве, особенно в северных королевствах.

На руку Джедреку играло также то обстоятельство, что он знал, куда направляется предсказатель, — так охотнику легче выследить рысь, если он уже нашел логово зверя. Как и велела женщина-кирси, он выждал четыре дня, прежде чем отправиться за жертвой. На пути между Галдастеном и Кергом след Гринсы уже терялся. Джедрек предвидел это и потому даже не потрудился его искать. Он просто скакал в южном направлении, через Вересковые пустоши, немилосердно погоняя коня. Сколь великим магическим даром ни обладал бы предсказатель, в силе и выносливости он не мог сравниться с Джедреком. Ни один кирси не мог. Джедреку просто следовало ехать как можно быстрее — и через некоторое время он неизбежно должен был настичь жертву.

Когда на третий день преследования, на закате, Джедрек приблизился к Хенее, он начал останавливаться в селениях и расспрашивать людей. Он страшно устал и исхудал, у него мучительно ломило ноги и спину. Ему уже давно не приходилось скакать во весь опор несколько дней подряд. Но вот в одной деревне, расположенной к северу от Хенеи, кузнец-инди сказал, что два дня назад подковал лошадь для высокого путешественника-кирси, и всю боль Джедрека как рукой сняло. Седоволосый мужчина предположил, что незнакомец провел ночь в деревне, — по словам кузнеца, на противоположном краю селения имелся трактир, обслуживавший представителей племени беловолосых.

О большем Джедрек и мечтать не мог. Он уже наверстал два дня во время погони за предсказателем и вполне мог настигнуть его в Кентигернском лесу, где было бы легче подобраться к жертве незаметно. На мгновение у него возникло желание наведаться в гостиницу, чтобы проверить предположение кузнеца, но он почти сразу отказался от этого намерения. Селение было маленьким, и, скорее всего, старик не ошибался. Лучше было основываться на этом предположении, чем возбуждать подозрение излишними расспросами. Отблагодарив кузнеца пятикиндовой монетой, Джедрек покинул деревню и вновь устремился на юг; он переправился через реку Хенея при свете лун и, достигнув северной границы Кентигернского леса, остановился на ночлег.

Ни свет ни заря Джедрек продолжил преследование, чувствуя себя полководцем, который вывел свое войско на поле боя. В лесу он мог выследить любого зверя или человека, а поскольку он вырос в Великом Анейранском лесу, то мог двигаться по лесной местности довольно быстро. Даже спустя два дня он с легкостью опознавал оставленные кирси следы: отпечатки лошадиных копыт на лесной тропе, сломанные ветки и примятые листья там, где отдыхала и кормилась лошадь, круг свежевыжженной земли, где путешественник разводил костер, чтобы приготовить еду и согреться ночью. Джедрек даже нашел на земле рядом с кострищем несколько белых волос — длинные и тонкие, они явно принадлежали кирси. Похоже, предсказатель не опасался преследования или был слишком беспечен. Так или иначе, он оставлял за собой отчетливые следы, которые ближе к вечеру стали еще и свежими.

Кирси опережал Джедрека самое большее на полдня. Джедрек мог нагнать предсказателя завтра — и убить еще до восхода лун.

При этой мысли у Джедрека заныло под ложечкой. Он попытался сказать себе, что всегда испытывает нечто подобное перед убийством, но хорошо понимал, что дело не в этом. Бросив недоеденный кусок вяленого мяса в тень, сгустившуюся вокруг маленького костра, Джедрек прислонился спиной к стволу могучего дуба и вытащил из ножен кинжал, который купил в Торалде почти два года назад. С тех пор он часто им пользовался, но санбирийский клинок по-прежнему блестел, как зеркало, в свете костра и на вид был совершенно новым.

Да, действительно, он еще ни разу не убивал кирси, хотя и сам не понимал, зачем признался в этом женщине, которая послала его за Гринсой. Об этом не знал даже Кадел. Задания, связанные с кирси, Кадел всегда выполнял сам, поскольку лучше владел кинжалом и всю трудную работу брал на себя. Это было одним из условий их соглашения, и Джедрек никогда его не оспаривал. Но Кадел удивился бы, узнав правду. С другой стороны, он, возможно, понял бы Джедрека. Одно дело — выследить кирси. И совсем другое — убить одного из беловолосых волшебников.

Джедрек не любил нападать на человека со спины, подкравшись сзади. Так поступали трусы. Но в данном случае, подумал он, пробуя большим пальцем лезвие кинжала, у него нет выбора.

«Он простой предсказатель, — сказала женщина. — Он ничем не отличается от людей, которых ты убивал».

Да, верно. Но что, если кирси уже знает о намерениях Джедрека? Что, если он все прозрел в видении, во сне или еще каким-нибудь образом? Что тогда?

— Все равно он обыкновенный человек, — вслух сказал Джедрек. — Возможно, он вооружен кинжалом или даже мечом. Но все равно он обыкновенный человек — и к тому же слабый.

Однако сомнения не проходили. Несмотря на заверения женщины и успокоительные слова, которые он сам себе говорил, сидя у костра, Джедрек не мог не понимать, что любой кирси, даже не наделенный выдающимися магическими способностями, представляет огромную опасность.

«Убей его быстро, ударом в спину. Лучше быть трусом, чем трупом».

Эта мысль показалась ему не хуже любой другой, которая помогла бы заснуть. Джедрек убрал кинжал обратно в ножны и положил на землю рядом с собой, прежде чем закрыть глаза. Но он заснул не сразу, а когда наконец погрузился в сон, ему привиделись странные образы кирси, совершавших разные магические действа.

Джедрек проснулся еще до восхода солнца, пробужденный последним сном. Ночная мгла в лесу еще только начинала редеть, и где-то вдали кричала одинокая сойка, голос которой отдавался жутковатым эхом в неподвижных ветвях над головой. От большинства видений, явившихся ему во сне, у Джедрека остались лишь смутные, тревожные впечатления. Но последний сон он помнил до боли отчетливо. Он находился здесь, в лесу, окутанном тьмой. Перед ним стояла женщина-кирси, на ладони которой горел огонь, как в ту ночь, когда она пришла к нему в комнату. Он завороженно смотрел на нее, будучи не в состоянии пошевелиться или вымолвить хоть слово, — скованный, как он понял, некой магической силой; а она подступила к нему, улыбаясь, не сводя с него светлых глаз, ярко блестевших в свете огня. Она подняла руку над головой, и внезапно язычок пламени изменил форму и превратился в огненный кинжал, который она вонзила ему в грудь.

Джедрек встал и потянулся, распрямляя затекшие руки, потом потопал ногами. Его одежда и волосы были влажными, да и воздух казался слишком холодным для месяца Элинеды. Он знал, что надо съесть что-нибудь, но все еще ощущал спазм в желудке и кислый привкус во рту. Джедрек нагнулся, поднял кинжал, засунул его за пояс, а затем вскочил на лошадь.

На миг у него возникло острое желание отказаться от преследования. Он не был предсказателем, и его сны не могли предвещать будущее. Но все же последний сон казался Джедреку дурным предзнаменованием. Теперь уже не имело значения, что он находился в лесу или что он так быстро нагнал кирси. Азарт охотника, идущего по следу жертвы, бесследно исчез. Еще вчера он сравнивал себя с полководцем, стоящим на пороге великой победы. А сейчас чувствовал себя скорее пехотинцем, который идет навстречу неизбежной смерти.

Но Кадел нуждался в помощи, хотя и не знал о намерениях предсказателя. Если кирси удастся спасти сына Керга, все дело пойдет прахом и они потеряют свои деньги. Именно поэтому Джедрек остался на ярмарке: чтобы убедиться, что никто не последует за Каделом. Именно этого Кадел всегда ожидал от Джедрека: чтобы он прикрывал его спину, устранял непредвиденные помехи. Кадел наверняка уже находился в Анейре и ожидал, что товарищ присоединится к нему. Похоже, путь в Анейру пролегал через Кентигерн. Отбросив прочь все сомнения, Джедрек ударил коня пятками по бокам и продолжил преследование.

Он вышел на след кирси почти сразу. Незадолго до полудня — раньше, чем он рассчитывал, — Джедрек наткнулся на кучку золы, оставшуюся от костра, который мужчина разводил предыдущей ночью. Потом на протяжении всего дня он заставлял себя ехать помедленнее, так как не хотел настигнуть предсказателя раньше, чем соберется с духом. Но следы, оставляемые Гринсой, становились все свежее, и Джедрек уже со страхом ожидал появления кирси за очередным поворотом. Ближе к вечеру, случайно спугнув выводок куропаток, скрывавшийся в зарослях, он едва не закричал.

Тогда Джедрек остановился и спрыгнул с коня, чтобы перевести дыхание и справиться с сердцебиением. Он чувствовал, что предсказатель близко, хотя не знал, может ли сейчас доверять своему чутью. В конце концов он решил положиться на свой внутренний голос. Лучше было ошибиться в этом предположении, чем столкнуться с кирси слишком рано и выдать свои намерения.

Когда на лес начали спускаться сумерки, Джедрек продолжил путь. Он привязал лошадь к дереву и пошел пешком. До сих пор Гринса все время держался тропы, сворачивая в сторону только для того, чтобы сделать привал; и Джедрек надеялся, что и дальше кирси будет следовать этому правилу. Наступила ночь, и распознавать следы стало труднее, но Джедрек продолжал идти по тропе в уверенности, что она приведет к предсказателю. Спустя какое-то время он осознал, что сжимает в руке кинжал, хотя не помнил, как вынимал его из ножен. Кадел посмеялся бы над ним, вооружившимся для схватки с лесными призраками, но ощущение гладкой деревянной рукоятки в ладони успокаивало, и Джедрек держал кинжал наготове, продолжая путь сквозь ночную мглу.

Наконец, когда над деревьями поднялась Панья, озарив мягким светом листья над головой, Джедрек заметил впереди оранжевый свет костра. На мгновение он застыл на месте; сердце бешено заколотилось у него в груди и кровь застучала в висках.

«Он тебя не видит. Будь спокоен, осторожен — и он твой». То голос Кадела прозвучал в его сознании и, подобно зажатому в руке кинжалу, придал уверенности.

Он крадучись пошел вперед, по возможности дольше держась тропы, а потом свернул в сторону, скрывшись в древесной тени. Кирси сидел с дальней стороны костра, и Джедреку пришлось описать большой круг, чтобы неслышно подкрасться к нему сзади. Дул легкий ветерок, и все прочие слабые звуки терялись в шелесте листвы, но все же ему потребовалось довольно много времени, чтобы приблизиться к жертве медленными, осторожными шагами, стараясь не наступать на сухие листья и сучья.

Когда он подошел к предсказателю достаточно близко для нападения, тот уже укладывался спать у костра. Джедрек притаился в густой тени, сразу за границей высвеченного огнем пространства. Сознание того, что он сумел незаметно подкрасться к жертве, успокаивало, но правая ладонь у него сильно вспотела, и ему пришлось на несколько секунд переложить кинжал в левую, дабы насухо вытереть пальцы о штаны. Сейчас его рука должна была крепко держать оружие.

Вновь взяв кинжал в правую руку, Джедрек медленно вздохнул и присел, готовясь к прыжку. «Пусть он умрет быстро». На сей раз у него в уме прозвучал голос женщины — причем не только просительно, но и предостерегающе. Он кивнул, словно она могла видеть его, а потом бросился на мужчину, намереваясь вонзить кинжал ему в спину.

Только в прыжке Джедрек осознал, как ужасно он просчитался, но к тому времени, разумеется, уже было слишком поздно.

Гринса стремительно перекатился по земле, но не прочь от нападавшего — ибо тогда он угодил бы в костер, — а навстречу ему, и Джедрек перелетел через кирси, неловко упав на твердую землю буквально в нескольких дюймах от огня. Казалось, человек ожидал нападения; казалось, он все время знал, что Джедрек подкрадывается к нему.

Джедрек вскочил на ноги и молниеносно повернулся к предсказателю, снова держа кинжал наготове, но кирси уже стоял, тоже сжимая кинжал в руке.

Женщина говорила, что он высокий и чересчур широкоплечий для кирси, но Джедрек все равно представлял себе типичного беловолосого — пусть высокого, но хрупкого и узкого в плечах. Конечно же, он не ожидал увидеть грозного на вид мужчину, крепкого телосложения, с развевавшимися на ветру длинными белыми волосами, который сейчас пристально смотрел на него желтыми глазами, сверкавшими в свете костра.

— Кто ты такой, Байан тебя возьми? — осведомился предсказатель.

Ничего не отвечая, Джедрек вновь прыгнул вперед, делая стремительный выпад.

Кирси отскочил назад, уворачиваясь от удара. Одновременно он взмахнул кинжалом, пытаясь поразить противника, но безуспешно. Джедрек ухмыльнулся. Несмотря на свое атлетическое телосложение, мужчина явно не владел оружием. Похоже, Гринса тоже понял это, ибо начал медленно пятиться, обходя костер, когда Джедрек двинулся на него.

— Чего тебе от меня надо? — спросил он, метнув взгляд на кинжал Джедрека.

Джедрек снова прыгнул вперед, но кирси опять увернулся.

— Думаю, ты знаешь, — сказал Джедрек.

Предсказатель кивнул и облизал губы. Теперь он украдкой посматривал на костер, словно пытаясь придумать способ использовать огонь против Джедрека.

— Но почему? — спросил мужчина. — Это ты можешь мне сказать.

— Это не мое решение, — сказал Джедрек. — Меня послали за тобой.

— Послали? — переспросил он, прищуриваясь. — Ты ведь один из певцов? С ярмарки?

Предсказатель остановился, и Джедрек вместо ответа снова прыгнул на него, замахиваясь кинжалом. Он знал, что на сей раз подошел достаточно близко, и Гринса тоже понял это, судя по тому, как расширились его глаза. Кирси был уже мертвецом.

Но за долю секунды до того, как Джедрек вонзил предсказателю кинжал в сердце, он вдруг услышал звук, непонятно почему напомнивший ему звон отцовского молота, стучащего по раскаленной стали. В тот же миг клинок разлетелся вдребезги, словно простое стекло. По инерции он нанес кирси удар в грудь рукояткой своего кинжала, но мужчина лишь слегка покачнулся и отступил на шаг назад. Ни капли крови не выступило у него на груди.

Джедрек тупо уставился на жалкие остатки своего оружия, не в силах вымолвить ни слова. Через несколько мгновений он поднял глаза на предсказателя, который мрачно смотрел на него, снова выставив вперед свой кинжал.

— Как ты?.. — Джедрек осекся и потряс головой. Ответ был очевиден. Вероятно, ему следовало удариться в бегство, но он неподвижно стоял на месте, завороженно глядя на бесполезный кусок полированного дерева, зажатый в руке. — Но ведь она сказала, что ты простой предсказатель.

Гринса уже собирался приказать напавшему на него человеку опуститься на колени, когда до него дошел весь смысл последних слов. Внезапно его бросило в озноб, словно теплый ветер, дувший в лесу, вдруг посвежел.

«Она?»

— Кто сказал тебе, что я простой предсказатель?

Звук его голоса вывел мужчину из оцепенения. Он резко повернулся, собираясь метнуться в заросли, но Гринса схватил его за рубашку сзади, и они оба повалились на землю. Мужчина был сильным — сильнее Гринсы — и уже почти вырвался. Но когда Гринса приставил острие кинжала к горлу противника, тот мгновенно прекратил борьбу.

Лошадь Гринсы, стоявшая на привязи неподалеку, тревожно фыркнула и забила копытом.

— Кто сказал тебе? — повторил кирси. Он дрожал всем телом. «Почему вдруг стало так холодно?»

— Женщина в Галдастене, — ответил мужчина. — Беловолосая, как ты.

Он не хотел спрашивать. Кирсар свидетель, не хотел. Но был ли у него выбор?

— Как ее зовут?

— Она не сказала.

«Разумеется».

— Как она выглядит?

— Как все кирси. Для меня вы все на одно лицо.

Он лгал. Она была прекрасна. Даже самый тупой и неотесанный инди не мог не видеть этого. Он навалился на мужчину и посильнее надавил острием кинжала на его горло; из-под стального лезвия вытекла капелька крови.

— Как она выглядит?

— Молодая. — Мужчина повысил голос. — Миловидная. Светлые глаза, длинные волосы. Я не знаю, как описывать твоих соплеменников.

Это объясняло многое — на самом деле все. Как же он так опростоволосился? Он смог почувствовать, что человек идет за ним по лесу, даже не видя преследователя, — и не сумел распознать ложь женщины, которая делила с ним постель.

По-видимому, Гринса ослабил хватку, ибо он еще не успел спросить, почему та женщина хотела его смерти, как темноволосый мужчина вцепился в руку, сжимавшую кинжал, и одновременно сильно ударил кирси локтем в бок. Гринса задохнулся и попытался прижать противника к земле, но было слишком поздно. Мужчина вскочил на ноги и опрометью кинулся в лес. Гринса тоже стремительно встал, но не пустился в погоню, а мысленно сформировал образ, который послал вперед с протяжным выдохом. От напряжения у него снова перехватило дыхание и на миг закружилась голова. Но все получилось.

Огромная ветка с треском отломилась от ствола дуба и рухнула на землю прямо перед инди, который в страхе остановился.

— Следующая убьет тебя! — громко сказал Гринса, хотя сомневался, что у него хватит силы сделать это еще раз.

К счастью, мужчина решил не рисковать. Он повернулся и посмотрел на Гринсу с видом испуганного ребенка.

— Подойди ко мне! — приказал кирси.

Медленно, почти робко мужчина двинулся обратно к костру.

Гринсе повезло, что она послала инди. Другой кирси сумел бы определить пределы его возможностей. Инди слишком боялись магии, чтобы изучить ее природу.

Мужчина вступил в круг света от костра, настороженно глядя на Гринсу. На шее у него темнел порез, оставленный кинжалом кирси, волосы и одежда были испачканы в грязи, но в остальном он не пострадал.

— Сядь, — велел Гринса, указывая кинжалом на землю.

Мужчина сел, не спуская взгляда с лица предсказателя.

— Как тебя зовут?

Он поколебался:

— Хонок.

По всей видимости, он назвал вымышленное имя. Мужчина был наемным убийцей и явно не собирался сообщать, как его звали на самом деле. Но Гринса кивнул. Для него это не имело значения. Ему просто нужно было как-то обращаться к инди.

— Я задам тебе несколько вопросов, Хонок. Любую твою ложь я сразу распознаю, поэтому тебе стоит отвечать правдиво. Вряд ли ты хочешь рассердить меня.

— Разве ты не можешь просто прочитать мои мысли? — спросил мужчина. — К чему вообще тратить время на расспросы?

— Да, я могу прочитать твои мысли. Но при этом ты испытаешь довольно неприятные ощущения. Я подумал, что ты предпочтешь избежать этого.

Отчасти Гринса говорил правду. Он действительно обладал способностью проникновения в мысли, хотя она позволяла лишь составить смутное представление о чувствах другого человека; и у Хонока действительно могли возникнуть неприятные и даже болезненные ощущения. Однако он решил не применять свой дар по другой причине. Гринса начинал уставать. На протяжении всего нескольких минут он расколол кинжал и обрушил на землю ветку дерева. Магическая сила кирси — даже такого могущественного, как он, — имела пределы. Напряжение, необходимое для проникновения в мысли, наверняка обессилило бы Гринсу до такой степени, что он заснул бы не простым сном, а вечным.

Однако и на сей раз невежество инди сыграло Гринсе на руку. Мужчина побледнел, услышав скрытую в словах кирси угрозу, и через секунду кивнул.

— Женщина, которая тебя послала… — Гринса на мгновение умолк и стиснул зубы, борясь с приступом тошноты. — Она сказала, почему хочет убить меня?

— Она не хочет, чтобы ты добрался до Кентигерна, — ответил Хонок.

— Почему?

— Она не хочет, чтобы ты помог мальчику.

— Мальчику? — переспросил Гринса.

— Сыну герцога Кергского.

Гринса не удивился. Ничего иного он и не мог ожидать, если учесть его осведомленность о судьбе Тависа и если вспомнить, сколько вопросов она задавала о предсказании. Но все же острая боль пронзила грудь Гринсы, как будто кинжал убийцы в конце концов достиг своей цели.

— Почему она послала именно тебя? — спросил он.

Хонок отвел глаза и промолчал.

— Ты наемный убийца?

Он кивнул, по-прежнему не глядя на Гринсу.

Несколько мгновений кирси пристально смотрел на Хонока, стараясь вспомнить, когда и где он видел его на ярмарке. Чем дольше он смотрел, тем более знакомым казалось лицо мужчины; и наконец Гринса несколько раз кивнул.

— У тебя ведь есть напарник, так?

Хонок бросил на него быстрый взгляд.

— Вот почему она обратилась к тебе: потому что твой напарник уже в Кентигерне. Он отправился туда первым, чтобы устранить Тависа.

— Я работаю один! — резко сказал мужчина, но Гринса услышал фальшь в его голосе.

Кирси снова кивнул. Он словно воочию видел перед собой лицо второго мужчины и то, как эти двое поют вместе.

— Его я тоже помню. Высокий, худой. Примерно моего телосложения, так ведь? Только черноволосый и бородатый.

— Нет! — выкрикнул Хонок. Стремительным прыжком он вскочил на ноги, застигнув Гринсу врасплох, и бросился на него. В руке он сжимал неизвестно откуда появившийся кинжал (кирси слишком поздно осознал, что не обыскал мужчину в поисках второго кинжала), который занес над головой, снова целясь Гринсе в сердце.

В отчаянии Гринса выкинул руку вперед и в последний момент успел отвести удар. Но кинжал вонзился ему в левое плечо, когда они двое вновь повалились на землю — Гринса на спину, а Хонок на него. Темноволосый мужчина выдернул кинжал из плеча кирси и опять ударил, на сей раз целясь противнику в горло.

Гринса сформировал и послал вовне мысль так быстро, в таком слепом отчаянии, что едва сумел удержать ее под контролем. Так или иначе, вместо чистого звона расколовшейся стали он услышал другой звук — более глухой, похожий на слабый треск сломанной ветки. Хонок завопил от боли и выронил кинжал, когда скатился с Гринсы и начал корчиться на земле, прижимая руку к груди.

Плечо Гринсы горело, словно клинок до сих пор оставался в его теле. Он осторожно ощупал пальцами рану, из которой хлестала теплая кровь. Кинжал задел кость. — Будь ты проклят! — проговорил он, с трудом садясь. Хонок метнул на него яростный взгляд; гримаса боли искажала его лицо.

Вообще-то боль в плече была самой незначительной из всех проблем. Хонок знал, что он — предсказатель, и видел, как он ломает дерево и сталь, не говоря уже о кости. Теперь Гринсе требовалось исцелить себя и Хонока — если он собирался оставить последнего в живых. Но вправе ли он был открыться? И что ему делать с Хоноком? Он не мог оставить мужчину при себе, не подвергая при этом опасности свою жизнь. Но он также не мог отвезти его в ближайшее селение и посадить в тюрьму. Если Хонок с напарником так искусны в своем преступном ремесле, как он предполагал, ни одна тюрьма, за исключением замковых темниц крупнейших герцогств, им была не страшна. О том, чтобы отпустить мужчину, Гринса даже не помышлял — не только потому, что Хонок был наемным убийцей и представлял угрозу для Тависа, но и потому, что он слишком много знал. Если Кресенна узнает, что Гринса обладает и другими магическими способностями, у нее возникнут подозрения, а с учетом того, что он теперь знал о ней, это представлялось самой серьезной опасностью из всех возможных.

Все это означало одно: Хонок должен был умереть.

Гринса содрогнулся. В своей жизни он не раз шел на все, чтобы сохранить свою тайну, но еще никогда не убивал.

«Он наемный убийца, — сказал себе кирси. — Он убил бы тебя сегодня, не останови ты его. Кто знает, скольких людей он убил и скольких убьет еще, если ты его отпустишь?»

Все это было лишь оправданием, и ничем иным. Возможно, доводы были справедливыми, но если бы он решился убить Хонока, то сделал бы это по другой причине — защищая только себя и никого больше, обменивая жизнь этого человека на свою собственную.

Хонок начал подниматься на ноги, и тут его взгляд упал на второй кинжал, валявшийся на земле между ними.

Гринсе ничего не оставалось делать. Когда Хонок стремительно прыгнул к своему потерянному оружию, Гринса тоже бросился вперед, хрипло застонав от боли. Они столкнулись в воздухе, словно соколы, дерущиеся в небе над Вересковой пустошью, а потом рухнули на землю. Хонок упал сверху и всей своей тяжестью придавил здоровую руку Гринсы, сжимавшую кинжал, к его груди. К счастью, клинок лег плашмя, иначе кирси убил бы сам себя. Как бы то ни было, он не мог высвободить руку, чтобы нанести удар убийце. Темноволосый человек ударил противника кулаком в бок, а потом потянулся за лежавшим поблизости кинжалом и, перенеся тяжесть тела в сторону, дал Гринсе возможность пошевелиться. Собрав последние силы, кирси резко выгнул спину и скинул с себя мужчину, шумно выдохнув от острой боли, которая обожгла раненое плечо. Без малейшего колебания, одним судорожным движением он набросился на Хонока и вонзил кинжал ему в грудь, а потом бессильно повалился на него. Убийца испустил пронзительный вопль и резко выгнулся, как мгновение назад сделал Гринса. Затем его тело обмякло, и он перестал шевелиться.

Очень долго Гринса не мог заставить себя открыть глаза и тем более сесть. Страшно болело плечо, пальцы начали неметь, мучительно ныл бок, куда Хонок ударил сначала локтем, потом кулаком.

Кирси не смел пошевелиться от страха, не смел открыть крепко, до боли, зажмуренные глаза. Он убил человека.

«Ты должен был сделать это, — говорил он себе. — Чтобы спасти свою жизнь, чтобы спасти Тависа».

— У тебя не было выбора, — сказал он вслух, словно звук собственного голоса мог ему помочь.

Предсказатель медленно открыл глаза и сел, опираясь здоровой рукой о землю. Глаза и рот Хонока по-прежнему оставались открытыми, его лицо было искажено гримасой. Кирси вытащил кинжал из груди убитого и вытер окровавленное лезвие о рукав, пропитанный его собственной кровью. Он попытался встать, но у него так сильно закружилась голова, что он снова опустился на землю, борясь с приступом тошноты.

Гринса должен был исцелить плечо, но сомневался, что у него хватит силы позаботиться о себе. Он здорово перенапрягся этой ночью. Несколько минут предсказатель отдыхал, а потом на четвереньках подполз к лошади. С трудом поднявшись на ноги, он взял бурдюк с водой и вынул немного еды из притороченной к седлу сумки, затем вернулся к костру и тяжело упал на землю. Он выпил воды и заставил себя поесть, хотя копченое мясо и твердый сыр застревали у него в горле.

Положив здоровую руку на раненое плечо, Гринса закрыл глаза и сосредоточился, собирая остатки своей магической силы. Поначалу он ничего не почувствовал и похолодел от страха. Но потом волна тепла начала медленно подниматься внутри его — словно забил из-под земли теплый источник. Она прокатилась по груди и по здоровой руке, прижатой к ране. От целительного прикосновения онемение прошло, и плечо обожгла страшная боль. Кирси дернулся всем телом и сморщился, но не отнял ладони от раны, и наконец жгучая боль стала стихать. Казалось, он потратил на исцеление очень много времени — глубокая рана затягивалась медленно, — но в конце концов плечо зажило.

Гринса открыл глаза и увидел, что лес стремительно кружится вокруг него, словно огромный смерч. Он снова зажмурился, откинулся на спину и заснул, едва коснувшись головой земли.

Когда он пробудился на следующее утро, воздух уже прогрелся, хотя легкий туман между деревьями еще не рассеялся. Солнечный свет озарял листву над головой, и щебет зябликов и прочих певчих птиц наполнял лес. Было часов девять, возможно, десять.

Гринса осторожно сел и с облегчением убедился, что головокружение прошло. Он осмотрел плечо и поднял руку, проверяя, не болит ли рана. На плече по-прежнему багровел воспаленный рубец в форме серпа — скорее всего шрам останется до конца жизни, — но он мог шевелить рукой, почти не испытывая боли.

Усилием воли кирси заставил себя взглянуть на тело наемного убийцы. Над трупом кружили полчища мух с блестящими зелеными спинками. Они громко жужжали, густо облепив черную рану на груди, глаза и рот мертвеца. Гринса понимал, что должен похоронить Хонока. «Ты убил его». Но у него не было ни лопаты, ни сил, чтобы выкопать могилу, а если бы даже он и сумел разложить погребальный костер, существовала опасность того, что дым увидят из Кентигернского замка, находившегося всего в дне пути от этого места.

— Да простит меня Кирсар! — выдохнул Гринса. Он встал и направился к лошади, чувствуя лишь легкую слабость в ногах. Съев несколько кусочков мяса и выпив почти всю воду из бурдюка, он оседлал лошадь и уже собрался взобраться на нее, но вдруг остановился и снова посмотрел на Хонока.

Тихо выругавшись, он вернулся к телу, тяжело вздохнул, собираясь с силами, и оттащил его подальше в лес. Там он вырыл руками неглубокую могилу и засыпал тело землей и сухими листьями. Гринса не знал, о чем попросить богов, и потому в конце концов просто сказал: «Будь справедлив к нему, Байан. Найди для него место в своем Царстве».

Кирси двинулся обратно к лошади, но, увидев лежавший на земле кинжал убийцы, снова остановился. После минутного колебания он подобрал его и заткнул за пояс. Никогда не знаешь, когда второй кинжал может спасти тебе жизнь.

Гринса находился ближе к Кентигерну, чем предполагал. Он выехал из леса на широкую равнину, простиравшуюся перед городом, сразу после заката, хотя тронулся в путь поздно. В последний раз он был здесь с ярмаркой всего два месяца назад, но все же не мог не остановиться на несколько мгновений, чтобы полюбоваться суровой красотой величественного замка и крепостной стены. Безусловно, это был самый неприступный замок в Эйбитаре — возможно даже, во всех Прибрежных Землях, — и сейчас, глядя на него, Гринса задавался вопросом, не глупо ли с его стороны рассчитывать на успех. На протяжении многих веков стены крепости и холм, на котором она стояла, становились непреодолимым препятствием для войск Анейры и самых могущественных домов Эйбитара. Несмотря на его магическую силу и его тайну, кто он такой, чтобы пытаться в одиночку сделать то, что не удавалось всем тем людям?

Гринса снова согнул руку и слегка поморщился от тупой боли в плече, еще не прошедшей окончательно. Он знал, что ответ кроется в нападении Хонока. И в предательстве Кресенны.

С самого утра Гринса запрещал себе думать о девушке, но сейчас при мысли о ней у него мучительно стеснилась грудь и пресеклось дыхание. Усилием воли кирси овладел собой, заставив себя вспомнить о Тависе и о том, почему он находился здесь. Сын герцога нуждался в его помощи. Мальчик стоял на пути, еще никому не понятном, на пути, который лишь Гринса прозрел почти до самого конца. Только он один мог помочь Тавису; и одной мысли о Кресенне и о крайних мерах, на которые она пошла с целью остановить его, оказалось достаточно, чтобы он понял, насколько важно спасти мальчика. Какими бы грозными ни казались эти стены, он должен был попытаться. Кроме того (хотя немногие знали это), Гринса располагал собственным оружием — в своем роде таким же грозным.

После короткого привала он продолжил путь и достиг восточного въезда в Кентигерн за несколько минут до вечерних колоколов, возвещавших о закрытии городских ворот. Только в городе он спешился и повел лошадь в поводу через рыночную площадь по направлению к замку, не желая привлекать к себе внимание излишней спешкой. Он оставил лошадь у подножия холма, в общественном загоне, где стояло еще несколько лошадей и волов. Кирси не собирался надолго задерживаться в замке, но не хотел рисковать, оставляя животное на виду.

Бросив короткий взгляд через плечо и убедившись, что за ним никто не следит, Гринса начал подниматься по дороге, которая вела к замку. Силы быстро покидали его. Дневной переезд, хоть и недолгий, утомил кирси, и он еще не вполне оправился после схватки с Хоноком. Для того чтобы пройти мимо стражников, не требовалось особого напряжения магической силы, но Гринса знал, что ему все равно придется трудно, — тем более что на всех подступах к Кентигернскому замку было выставлено по два поста.

Ложь должна была быть простой. Для излишне затейливой лжи у него сейчас не хватило бы магической силы. Поэтому, когда первый стражник преградил Гринсе путь перед воротами, он сказал первое, что пришло на ум:

— Меня вызвал ваш герцог. Он нуждается в моем совете.

Как бы просто ни звучало такое объяснение, в большинстве случаев даже самый тупой стражник в королевстве усомнился бы в нем. Но Гринса сосредоточился и усилием мысли воздействовал на сознание мужчины.

— Ладно. — Стражник отступил в сторону и махнул рукой, пропуская его через ворота. — Герцог уже лег спать, но кто-нибудь устроит тебя на ночлег в замке.

Гринса улыбнулся:

— Спасибо. — Он вошел под каменную арку ворот.

— Эй, там! — крикнул другой стражник, появившийся на пороге караульни. — Кто это?

Выругавшись про себя, Гринса остановился и повернулся.

— Он пришел к герцогу, — сказал первый стражник.

— Разумеется. Но откуда нам знать, хочет ли герцог его видеть?

Стражник снова посмотрел на Гринсу:

— Ты говоришь, он вызвал тебя?

— Да, — сказал кирси, мягко воздействуя на сознание мужчины во второй раз. — Запиской, которую я минуту назад показал вам.

— Все в порядке, Трент, — сказал стражник, оглядываясь через плечо на своего товарища. — Он показал мне записку герцога.

Гринса затаил дыхание. Он не хотел рисковать, тратя свою силу на второго человека.

— Хорошо, — сказал второй стражник, поворачиваясь и скрываясь в караульне. — Пусть идет.

Гринса снова улыбнулся и поспешно прошел через ворота в наружный двор крепости.

Дав такое же объяснение и прибегнув к такой же магии, он прошел через вторые ворота с южной стороны замка. Здесь от Гринсы потребовалось лишь самое незначительное мыслительное усилие, направленное на одного стражника, который убедил остальных своих товарищей. Однако даже от небольшой траты энергии у него закружилась голова. Но теперь отступать было некуда. Со всех сторон его окружали стражники и могучие стены Кентигернского замка. И самое трудное оставалось впереди.

ГЛАВА 16

Кентигерн, Эйбитар

Обычно в этот час он уже спал. Вечерние колокола прозвонили довольно давно, и в замке царила мертвая тишина. Но Фотир лежал в постели, глядя широко раскрытыми глазами на маленькое окошко, в котором мерцали звезды. Ксаверу тоже не спалось, судя по тому, как он ворочался на кровати. Не так уж много дел они переделали за день, чтобы устать. С тех пор как герцог Кентигернский запретил всем близким видеться с Тависом, им оставалось только сидеть в своих комнатах да гулять по внутреннему двору замка. И терзаться тревогой. Для этого у них было предостаточно времени.

Яван, на внешности которого, сколько помнил Фотир, никак не отражалось течение времени, за последние несколько дней постарел лет на десять. Его лицо внезапно покрылось морщинами, и спина ссутулилась, точно у старика.

— Он умирает, — сказал герцог сегодня, глядя в окно немигающим взглядом, как глядел все последние дни. — Мой сын умирает, а я не силах помочь ему.

Фотир хотел подбодрить своего господина, сказать что-нибудь утешающее, но герцог заслуживал большего, чем пустые слова и несбыточные надежды. Поэтому советник хранил молчание, хотя изнемогал от гнева и чувства собственного бессилия. По правде говоря, он думал, что мальчик уже мертв. Несколько дней назад он случайно услышал разговор стражников о пытках, которым подвергает Тависа отец Бриенны, и об упорном отказе мальчика сознаться в убийстве. Вполне возможно, их слова предназначались для ушей кергского советника, но звучали они правдоподобно. Тавис совсем недавно достиг возраста Посвящения, и, хотя он был достаточно силен и умен для своих лет, ни один мальчик не смог бы долго выдерживать пытки.

Разумеется, Фотир ничего не сказал Явану, но он не сомневался, что герцог и так все знает, равно как и молодой Маркуллет. В последние два дня, похоже, все трое потеряли надежду освободить Тависа и были внутренне готовы услышать известие о его смерти.

Сначала стук прозвучал еле слышно, словно человек боялся разбудить их. Только когда в коридоре послышались тихие шаги, советник понял, что в первый раз стучали в комнату Тависа. Потом стук прозвучал громче и отчетливее: теперь стучали в их дверь.

Ксавер и Фотир сели в своих постелях и переглянулись.

— Зажгите свет, — тихо сказал Фотир.

Мальчик несколько секунд возился с кремнем и огнивом, прежде чем зажег свечу. Фотир оделся и подошел к двери.

— Кто там? — спокойно спросил он.

— Ваш друг, — раздался ответ. — И друг лорда Тависа.

Советник бросил взгляд на Ксавера, который вопросительно приподнял бровь и вытащил меч из ножен. Фотир одобрительно кивнул и открыл дверь.

Перед ним стоял высокий, могучего телосложения кирси. Лицо мужчины казалось знакомым, хотя Фотир не мог вспомнить, где он его видел.

— Первый советник, — промолвил мужчина, легко кланяясь.

Фотир прищурился:

— Мы с вами знакомы?

Прежде чем мужчина успел ответить, Ксавер тихо ахнул.

— Предсказатель, — сказал он. — С ярмарки.

Советник медленно покивал:

— Ну конечно. Мы встречались в «Серебряной чайке».

— Да. — Предсказатель настороженно огляделся по сторонам. Он явно хотел войти в комнату, но Фотир все еще не решался впустить гостя.

— Чего вам угодно, предсказатель?

Их взгляды встретились.

— Я хочу помочь. — Казалось, мужчина говорил искренне.

— Вы знали, что это должно случиться! — воскликнул Ксавер. — Вы видели пророчество Кирана — и позволили Тавису приехать сюда!

Фотир поднял руку, приказывая мальчику замолчать, но продолжал пристально смотреть в глаза мужчине.

— Ярмарка сейчас в Галдастене, ведь так?

— Да.

— И вы проделали такой путь единственно для того, чтобы помочь лорду Тавису?

— Господин Маркуллет прав. Мне действительно открылась судьба лорда Тависа. Точнее, его будущее.

— Интересное уточнение, — сказал Фотир. — Вероятно, я был не так далек от истины, как вы со своими друзьями пытались убедить меня, когда спросил, не обманули ли вы Тависа с пророчеством.

Советник услышал приближавшиеся голоса. Предсказатель бросил взгляд в сторону и снова посмотрел на них. Внезапно на его лице отразился страх. Но Фотир по-прежнему не впускал незваного гостя в комнату.

— Вы спросили, соответствовало ли видение истине, — сказал предсказатель. — Безусловно, соответствовало. У меня были причины не открывать молодому лорду всю правду о его будущем. Поверьте, я не желал мальчику зла. Я хотел предостеречь его видением.

— Ваше предостережение едва не стоило жизни молодому Маркуллету.

— Я знаю. — Мужчина перевел взгляд на Ксавера. — Мне очень жаль.

Голоса раздавались уже совсем близко. Несомненно, сюда шли стражники. Через несколько секунд они должны были появиться из-за угла.

— Зачем вы приехали сюда? — снова спросил Фотир.

— Чтобы помочь! — В голосе мужчины послышались нотки отчаяния.

— Это вы уже сказали. Но каким образом?

— Вызволив лорда Тависа из тюрьмы! Но одному мне это не по силам!

Этого Фотир никак не ожидал услышать. Он так удивился, что едва не продержал мужчину на пороге слишком долго.

Увидев неверный свет факелов, заплясавший на стенах коридора, советник быстро посторонился, и предсказатель стремительно вошел в комнату, закрыв за собой дверь. Они все хранили молчание, когда несколько секунд спустя охрана прошла мимо; голоса стражников отражались громким эхом от каменных стен и потолка.

— Как вас зовут, предсказатель? — спросил Фотир, когда гул голосов стих в отдалении.

— Гринса джал Арриет.

— Откуда вы родом?

— Все свою жизнь я прожил в Эйбитаре. — Мужчина сказал это так гордо, как сказал бы инди и как часто говорил сам Фотир. — Герцог должен стать моим королем, — мгновение спустя продолжил он. — Я не желаю зла ему и его близким. Тем вечером, когда мы встретились в «Серебряной чайке», я предложил вам свою помощь в поисках мальчика. Теперь я снова предлагаю вам свои услуги.

— Я помню ваше предложение, — сказал Фотир. — Тогда вы сказали также, что вы простой предсказатель и не обладаете другими магическими способностями. С чего вы взяли, что можете вызволить Тависа из темницы?

Мужчина заколебался и перевел взгляд на Ксавера.

— Я предпочел бы не отвечать на ваш вопрос. Просто поверьте мне на слово: я могу сделать это.

— Вероятно, нам следует обсудить это с герцогом, — предположил Ксавер.

Гринса помотал головой:

— Ваш герцог не должен принимать участия в деле, господин Маркуллет, да и вы тоже. Даже первого советника вовлекать в это рискованно, но мне нужен кирси, которому я могу доверять. — Выражение глубокой печали появилось на миг на лице мужчины, но тут же исчезло. — Если мы потерпим неудачу, — продолжил он, стараясь овладеть собой, — лучше, чтобы неудачу потерпели только мы двое. Герцог Кентигернский сможет свалить все на заговор кирси или что-нибудь в этом роде. Если в деле будете замешаны вы или ваш герцог, это станет поводом для начала войны.

Фотир признал правоту предсказателя, хотя и почувствовал смутное беспокойство. Его встревожило также упоминание о заговоре кирси, но он никак не показал этого.

— Я вынужден согласиться, Ксавер, — сказал он. — Нам не стоит ничего рассказывать герцогу — по крайней мере пока.

Мальчик шагнул вперед:

— Вам понадобится человек, который будет стоять на страже, пока вы освобождаете Тависа.

— Нет, — сказал Фотир. — Предсказатель и здесь прав. Вам нельзя принимать участия в деле. Если Тависа можно спасти, мы сделаем это. А если у нас ничего не выйдет, нам вернее удастся скрыться, если мы будем только вдвоем.

— Но вы же не думаете, что я останусь здесь, — сказал мальчик.

Гринса улыбнулся:

— Я предсказал вам прекрасное будущее, господин Маркуллет. Мы с первым советником не хотим ставить его под угрозу.

Ксавер нахмурился, но через мгновение нехотя кивнул.

— Постарайтесь заснуть, — сказал Фотир, подходя к двери. — И, что бы ни случилось, никому не говорите о состоявшемся здесь разговоре. Если вас будут спрашивать — вы решили, что я ушел в таверну.

Мальчик снова кивнул, на сей раз уверенно.

Советник широко улыбнулся, потом вышел вместе с предсказателем в коридор и направился к ближайшей лестнице. Однако перед самым входом в башню он остановился и повернулся к Гринсе:

— Прежде чем идти дальше, я хотел бы получить более ясное представление о том, что мы собираемся делать.

Гринса прищурился:

— Я же сказал вам. Мы собираемся спасти лорда…

— Да, знаю. Но каким образом? Мальчика здесь нет — мы с вами наедине. Теперь я хочу знать правду.

Мужчина снова заколебался, хотя на сей раз не отвел взгляда в сторону.

— Я не могу рассказать вам все. Вам достаточно знать, что я не просто предсказатель. Я умею также исцелять и воздействовать на формы.

— Почему вы солгали мне в тот вечер?

— Я не знал, могу ли доверять вам, — ответил Гринса, пожав плечами.

— Доверие доверием, но зачем было лгать насчет своих способностей, тем более когда вы предлагали свою помощь?

Гринса вздохнул, и Фотиру снова показалось, что лицо кирси выражает глубокую печаль.

— Между нашими соплеменниками существуют такие серьезные разногласия, которые прежде казались мне совершенно немыслимыми. Даже самый незначительный жест доверия может представлять угрозу для жизни. Мы с вами ничего не знаем друг о друге, кроме того что мы оба хотим спасти Тависа, но даже это каждому из нас приходится просто принимать на веру. Я присоединился к ярмарке в качестве предсказателя и никому не рассказал о прочих своих способностях. У меня были свои причины поступить так, и если бы я открыл вам больше, чем открыл Трину и остальным, эти сведения могли бы дойти до них.

Здесь, в Кентигерне, уже второй человек говорил советнику о существовавшем между кирси расколе с таким видом, словно это было чем-то новым. Однако все эти разногласия начались еще в эпоху Войн кирси, которым положило конец предательство Картаха. Родители Фотира, особенно отец, считали Картаха — вероломного военачальника, способствовавшего поражению кирсийской армии в древней войне, — неким демоном, посланным Байаном из Подземного Царства. Предатель Картах. Казалось, другого имени у него и не было. Разумеется, вплоть до отроческих лет Фотир ни разу не слышал, чтобы о нем отзывались иначе. Во все время своих странствий с ярмаркой (вместе с родителями, которые были предсказателями) он постоянно слышал, как люди вроде отца и Трина поносили Картаха и всех инди самыми последними словами, когда вино развязывало им языки. И, подобно Трину, отец Фотира со своими друзьями честил на чем свет стоит всех кирси, служивших при дворах инди, где останавливалась ярмарка.

Фотир находил это по-своему забавным. По крайней мере до своего Посвящения, которое провела мать, а не отец. Тогда Фотиру было шестнадцать, и ограниченное мировоззрение отца уже давно вызывало в нем внутренний протест. К тому времени они почти не разговаривали — как оказалось, к счастью. Ибо если бы именно отец вызывал в Киране видение его будущего, возможно, Фотир никогда не узнал бы правды о своей судьбе. Так или иначе, мать вскрикнула при виде открывшейся ей картины грядущего. Любой инди решил бы, что она увидела раннюю смерть своего сына или некое неописуемое несчастье.

Но нет, она просто увидела Фотира в зрелом возрасте, служащим при дворе эйбитарского герцога.

В ту же ночь Фотир покинул ярмарку. Больше он никогда не видел своих родителей, хотя переписывался с матерью до самой ее смерти, случившейся несколько лет назад.

Возможно, волнения, о которых говорили Шерик и Гринса, начались недавно, но причины оных — слепое негодование и предубеждение — возникли еще при жизни Картаха, в пору образования королевств Прибрежных Земель. Фотир не желал участвовать в этом противостоянии. Никогда не желал.

— Вы так и не ответили на мой вопрос. — Фотир не собирался отвлекаться на общие рассуждения о негодовании и заговорах кирси.

— Да, не ответил. Но клянусь вам памятью своей жены, умершей от чумы шесть лет назад, я не желаю зла вам и вашему герцогу. Я приехал сюда, чтобы спасти лорда Тависа, и сделаю для этого все возможное, с вашей помощью или без нее. Но мы оба понимаем, что у меня больше шансов на успех, если вы мне поможете.

Фотир с минуту молчал, напряженно обдумывая слова предсказателя. Что бы ни заставило Гринсу приехать в Кентигерн, все равно он оставался для них последней надеждой. Если Тависа вообще еще можно было спасти. Первый советник шумно выдохнул и позволил себе слабо улыбнуться.

— Вы умеете убеждать, предсказатель. Вам это известно?

Гринса ухмыльнулся:

— Честно говоря, да. Разве я не сказал вам, что обладаю еще и даром внушения? Именно благодаря ему я и проник в замок.

Они пошли вниз по лестнице, бесшумно ступая, настороженно оглядываясь и прислушиваясь, но у Фотира не выходили из головы последние слова предсказателя. Способность внушения мыслей являлась мощной магической силой, которая лучше всего воздействовала на инди, не умевших от нее защищаться. Более того, человек, обладавший одновременно дарами прорицания, исцеления, внушения и воздействия на формы, имел в своем распоряжении четыре разных вида магической силы — необычно много даже для самого могущественного кирси. Каковое обстоятельство наводило на ошеломляющую мысль — мысль, к которой Фотир не возвращался уже много лет. Внезапно он понял нежелание Гринсы говорить правду.

Когда они спустились по винтовой лестнице, Гринса свернул в другой коридор, который вел скорее в глубину замка.

— Разве мы пойдем не через двор? — спросил Фотир.

— Нет, если мы не хотим, чтобы нас заметили стражники.

Но советник все равно заколебался, внезапно усомнившись в том, что его решение последовать за предсказателем было разумным.

— Я знаю, где находятся ворота для вылазок, — пояснил Гринса. — Вы же не думаете, что мы просто войдем в темницу и освободим мальчика?

Фотир покраснел:

— Не думаю.

— Положитесь на меня, первый советник. Человек, странствующий с ярмаркой, имеет возможность исследовать замки всех эйбитарских герцогов. Я хорошо знаю Кентигерн.

— И Керг тоже? — спросил советник, трогаясь с места.

Гринса бросил на него быстрый взгляд через плечо и ухмыльнулся:

— Разумеется.

Достигнув ворот для вылазок, двое кирси вышли в ночь и прошли вдоль замковой стены к тюремной башне. В стене башни, над самой землей, было единственное маленькое окошко, забранное железными прутьями.

— Вот оно, — прошептал Гринса. — В конце шахты, ведущей отсюда вниз, есть еще одна такая решетка. Если вы сможете разрушить эту, я справлюсь с нижней.

Фотир кивнул:

— Хорошо. — Он опустился на колени в траву и приготовился использовать свою способность воздействия на формы, но Гринса остановил его, положив руку ему на плечо.

— Делайте срезы гладкими, — сказал предсказатель. — На обратном пути мы восстановим решетку, если у нас останется время.

— Это заберет много магической силы.

— Я знаю. Положитесь на меня.

Фотир пожал плечами и занялся решеткой. Она состояла из четырех поперечных и трех вертикальных прутьев. Всего нужно было сделать четырнадцать разрезов. Правда, Фотир предпочел бы ограничиться несколькими, но в любом случае ломать прутья следовало у самого камня, чтобы они с Гринсой смогли пролезть в окошко. Было бы проще разрушить решетку одним колоссальным напряжением магической силы, но Гринса был прав: если они не восстановят решетку, Тависа хватятся слишком скоро.

Как первый советник герцога Кергского, Фотир снискал уважение не только своей мудростью и хорошим знанием Эйбитара и прочих королевств Прибрежных Земель, но и своими магическими способностями. Время от времени он видел во сне картины будущего, которое открывал Явану, и никто не сомневался, что его способность вызывать ветра и туманы поможет защитить Кергский замок в случае осады. Но к сожалению, на службе у Явана Фотиру редко представлялась возможность использовать свой магический дар.

Было приятно применить на деле свою силу, и, когда сломался первый прут — с металлическим звоном, подобным звону двух скрестившихся мечей, — кирси не смог