КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

В горах Словакии [Юрий Бабиков] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Юрий Бабиков В ГОРАХ СЛОВАКИИ Повесть


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Утро Победы


Вторые сутки продолжался марш на Прагу. Колеса машин однотонно шипели, точно жареная картошка на сковородке, отсчитывали километры. По сторонам дороги земля, наполненная дождем, набухла, зазеленела, клубясь голубоватым паром под солнечными лучами, побелела, пожелтела, покраснела от цветов, пестревших в садах, на полях и скатах гор. Александр Морозов никогда не видел столько цветов. Казалось, их собрали со всего света и бросили сюда, к дороге, по которой двигался передовой отряд гвардейской дивизии.

Майские цветы, нежные, душистые, с сочными стеблями и лепестками, от аромата которых, точно. от молодого вина, кружилась голова, ворохом лежали на коленях Александра, в кабине, на капоте, на крыльях машины. И с каждым часом их становилось все больше и больше: вдоль дороги толпами стояли люди, что-то кричали, махали руками и бросали букеты.

Вторые сутки командир артиллерийской батареи гвардии капитан Александр Морозов и его товарищи не смыкали глаз. Они знали, что в Праге по призыву Чешского Национального Совета началось восстание, что там идут тяжелые бои с фашистами. Повстанцы захватили радиостанцию, перекрыли выходы из столицы и возвели на улицах баррикады.

На рассвете 7 мая войска маршала Малиновского прорвали вражеский фронт и повели стремительное наступление на Прагу.

Вечером 8 мая передовой отряд вышел к небольшому чехословацкому городу. На Дорожном указателе значилось: до Праги 70 километров.

Командир отряда капитан Журавлев, выслав в город броневик с разведчиками, объявил привал. Солдаты и офицеры сошли с машин и прямо у дороги повалились на траву.

Александр пошел к Журавлеву. Тот стоял, привалившись плечом к большому валуну, курил.

Вечер был тихий. После жаркого дня по земле разлилась мягкая прохлада, темнело небо, темнели и сливались горы. А на западе догорала заря: медленно таяла бледно-лиловая полоска, подернутая рябью мелких облачков.

— Хорошо! — сказал Александр, останавливаясь возле Журавлева. Он снял пилотку и расправил пальцами слежавшиеся волосы. — До чего же хорошо!

Бросив на него беглый взгляд, Журавлев сказал:

— Слушай, Саша, я уверен, что немцы бежали из города, — и, помедлив, добавил: — К американцам торопятся.

— Не убегут, все равно где-нибудь перехватим.

— Не хотелось бы их упускать, но как подумаю, что они без боя не сдадутся, дрожь пробирает. Так не хочется сейчас терять людей. Ты сам-то понимаешь, чувствуешь, что вот-вот кончится война?

— Да, чувствую и понимаю, но боюсь об этом подумать.

Над городом, оставляя за собой белые дымовые дуги, взвились разноцветные ракеты. Повиснув в воздухе, он брызнули сотнями искр и, падая, медленно погасли.

— Фейерверком встречают наших, — улыбнулся Журавлев. Он бросил окурок, вдавил его в землю носком сапога. — Что ж, дело ясное: путь свободен, можно двигаться вперед, — и направился к колонне.

Вернулись разведчики. Сержант доложил Журавлеву, что немцы оставили город, а все население вышло на улицу встречать советские войска.

Дежурный радист позвал Журавлева к радиостанции и, передавая ему трубку, сказал:

— С вами будет говорить Первый.

— Шестой слушает. Так... так... понятно... — И, возвращая радисту трубку, Журавлев сказал: — Генерал приказал войти в город и там ждать дивизию.

— А как же Прага? — раздались голоса.

Журавлев развел руками.

— Приказ слышали? По машинам!

Лязгая гусеницами на асфальте, танки первыми начали спускаться в долину, покачивая длинными стволами пушек. На их броне в полинявших гимнастерках сидели автоматчики. Замыкала колонну батарея Александра Морозова. Он на ходу вскочил на подножку машины и, садясь в кабину, сказал шоферу:

— Жми, Воронин. Это последний город на пути к Праге. Дождемся здесь дивизию и снова вперед.

На улице города передовой отряд попал в тесный людской коридор. Все завертелось, закружилось перед глазами Александра: и искры ракет, рассыпавшиеся в небе, и электрические огни, от которых он отвык за годы войны, и флаги, развевавшиеся на домах, и цветочное море, волнами катившееся над головами людей. Как будто весенняя радуга, впитавшая в себя все яркие краски, повисла над городом, а под ней шумел и бурлил людской поток.

— Ничего не вижу, забросали ветровое стекло цветами, — с беспокойством говорил Воронин, то и дело приподнимаясь на сиденье. — Как бы не задавить кого-нибудь...

Он успокоился, когда перед машиной появился высокий, тонкий старик в старом солдатском мундире чехословацкой армии. В руках он держал трехцветный флаг республики, покачивая им то в одну, то в другую сторону. Мальчишки, подталкивая друг друга, ныряли под флагом, пристраивались к старику и лихо отбивали шаг, но он не обращал на них внимания, шел торжественный, с гордо поднятой головой, крепко сжимая сухими руками древко флага. Вдруг старик взмахнул им, крикнул:

— Руде Армаде — наздар!

— Наздар! — отозвалась толпа.

— Республике — наздар!

— Наздар!

Машина медленно продвигалась по улицам города. Александр ловил протянутые к нему руки, едва успевая пожать их. На центральной площади машина остановилась перед шеренгой нарядно одетых детей. Александр открыл дверку кабины, встал на подножку и оглядел гудящую площадь. «Качать офицера!» — крикнул какой-то молодой человек с черными усиками на худом лице и ухватился руками за ногу Александра, но парня тут же оттеснили в сторону другие, и он потерялся за чужими головами с застывшей улыбкой на тонких губах.

Александра легко подхватили с подножки машины, пружинистым толчком подбросили вверх. Он прижал к голове пилотку, чтобы не потерять ее, на какую-то долю секунды повис в воздухе и упал на упругие руки. А парни подбрасывали его снова и снова.

С крыши ратуши клубящимся снопом ударил прожекторный луч и ослепил Александра. И уже стоя на земле в плотном кольце людей, он долго не мог разглядеть их лица: разноцветные круги расходились перед глазами. Его тормошили, что-то спрашивали, но он только улыбался, поворачиваясь то к одному, то к другому.

Подняв на вытянутой руке поднос с графином и рюмками, к Александру через толпу пробивался юноша в черном костюме, похожий на официанта.

— Пан офицер, выпьем за победу! — сказал он, с открытой улыбкой глядя на Александра, и стал разливать водку в маленькие рюмки.

— Товарищ гвардии капитан, не захлебнитесь, когда будете пить из такой посудины, — весело крикнул с машины командир взвода Иван Исаев.

Солдаты засмеялись, а Александр сказал:

— Не говори под руку.

Он взял рюмку, вторую подал девушке, стоявшей рядом с ним. Она сделала книксен и назвала себя:

— Мария.

Чокнулись и выпили. «По усам текло, а в рот не попало», — подумал Александр, чувствуя, как водка только обожгла язык.

Юноша снова наполнил рюмки.

— Я хочу с вами выпить по-русски, — тряхнув своей красивой головкой, сказала Мария и игриво повела большими смеющимися глазами.

— По-русски так по-русски, — не совсем понимая значение этого тоста, ответил Морозов.

Мария одним глотком осушила рюмку и, изящно взмахнув рукой, разбила ее об асфальт.

— Кто вам сказал, что у нас бьют посуду? — спросил Александр.

— Моя соседка пани Надежда — русская. Она рассказывала, что у вас есть такой обычай.

— И давно она здесь живет?

— С девятнадцатого года. Когда чехи были в России, она вышла замуж за нашего офицера и приехала с ним сюда.

Через час в город вступили передовые подразделения дивизии. Александра разыскал связной и передал приказание командира дивизиона явиться к нему.

Гвардии майор Каграманян сидел в кабине машины и держал на коленях развернутую карту.

— Двое суток гнались за тобой и наконец настигли, — сказал он, подавая руку Александру. — Могу обрадовать: снова поступаешь в мое распоряжение,

— А как передовой отряд?

— Расформировывается. Дивизия остается в городе.

— Что случилось? Почему не идем на Прагу?

— Командование нас не информирует, но, думаю, со временем узнаем. А сейчас получай новую задачу: выводи свою батарею на западную окраину города и поставь вот здесь, у развилки шоссейных дорог. — И Каграманян указал точку на карте.


* * *

У развилки дорог, за посадкой цветущей черешни стояли двухэтажные дома, обнесенные палисадниками. Они глядели на город большими окнами, словно удивляясь, почему их выставили на пустырь.

Вот здесь, прямо перед домами, и поставил свою батарею Александр Морозов, не сомневаясь в том, что это последняя огневая позиция на длинном и трудном пути войны.

Он стоял перед черешней, привалившись спиной к палисаднику, вдыхал аромат белоснежных цветов и слушал, как шумит взволнованный город. Вот и сбылось то, о чем так часто мечтал на фронте. Сколько раз грезился ему счастливый День Победы. Нужно было идти по дорогам войны четыре долгих года, мерзнуть в снегу и окопах, голодать, недосыпать, хоронить хороших парней, чтобы вот так стоять под цветущей черешней, сознавая, что все страшное осталось позади.

Из распахнутых окон первого этажа в палисадник падал матовый свет, путаясь в густых ветвях, в комнатах слышались женские голоса, смех. Потом кто-то несколько раз принимался играть на пианино и бросал. Но вот полилась спокойная мелодия. До войны Александр однажды слышал ее, попытался вспомнить где и когда, но так и не вспомнил, забылся. Мысли унесли его в далекую Сибирь, где родился и рос, где жили мать и сестра. Мать писала ему на фронт письма, полные глубокой любви и беспокойства за его жизнь. Александру вспомнилась темная вьюжная декабрьская ночь сорок первого года, когда он уезжал после окончания пятимесячного сокращенного курса артиллерийского училища в действующую армию. Было ему тогда восемнадцать лет. Прощаясь с ним, мать не плакала, но голос ее дрогнул, и Александр уловил в нем боль и тоску:

— Сашук, возвращайся...

Он сбежал по лестнице вниз, выскочил на улицу, закрыл лицо руками и уткнулся головой в заиндевевшую стену.

Поезд уходил ночью. Александр стоял у раскрытой двери теплушки и глядел сквозь потоки снега на огни удаляющегося города.

— Хорошее предзнаменование — уезжать в бурю или дождь, обязательно вернешься, — сказал кто-то за спиной.

Он поверил тогда этим словам и свою веру пронес через всю войну.

...Прозвучал последний аккорд. Александр очнулся, точно ото сна, и увидел подходившего к нему старшего офицера батареи Виктора Егорова.

— Батарея к бою готова, — доложил он.

— Хорошо. Оставь дежурное орудие, остальным — отдыхать. Освободишься, приходи сюда. — Александр кивнул на окно, откуда только что доносилась музыка. — Надеюсь, хозяева разрешат нам у них переночевать.

Дверь в коридор была открыта. Александр вошел и увидел девушку. Она стояла перед зеркалом и расчесывала длинные светлые волосы, лежавшие овалом на плечах.

— Здравствуйте, — снимая пилотку, поклонился Александр.

— Добрый вечер. Проходите, пожалуйста,

— Я к вам с просьбой: разрешите с товарищем переночевать у вас?

Девушка прищурила глаза, задержала взгляд на его лице, легко повернулась на каблуке и крикнула:

— Мама!

В дверях показалась высокая полная женщина лет сорока пяти в пестром халате и полотенцем в руках. Увидав Александра, она приветливо улыбнулась. Девушка что-то тихо сказала ей.

— Да, да, проси пана офицера, — сказала женщина и опять улыбнулась. Девушка взяла Александра за руку и повела за собой.

— Вам здесь будет хорошо, — сказала она, пропуская его в небольшую комнату. — Отдыхайте, я скоро вернусь.

Александр осмотрелся: у стены стояли пианино и этажерка с нотными тетрадями, кровать под голубым покрывалом, над которой висел портрет девушки. Она сидела, положив руки на спинку стула, и задумчиво смотрела вдаль.

В гостиной послышались осторожные шаги. Девушка вошла в комнату тихо, медленно прикрыла за собой дверь, точно боясь нарушить тишину дома. На ней было платье без рукавов с глубоким вырезом па груди, перехваченное в талии широким поясом.

— А вот и я, — сказала она, подавая ему обе руки. — Будем знакомы: меня зовут Люда.

И улыбнулась. Улыбка получилась легкая, озаренная внутренним светом. Александр смотрел на ее темно-серые глаза с широким разрезом, скрывавшие блеск в полуопущенных ресницах, бледные губы, очерченные по краям тонкой линией, брови-струнки, плавно огибавшие глаза, чуть вздернутый нос и тоже улыбнулся растерянной улыбкой: ему было неловко за свой не совсем опрятный вид, помятую гимнастерку, пыльные сапоги, в которых он бесцеремонно вторгся в сверкающую чистотой девичью комнату.

— Это вы играли на пианино перед моим приходом? — спросил Александр.

— Да. Садитесь, пожалуйста. — И, расправив подол платья, Люда опустилась на диван, закинув ногу на ногу.

Александр сел к столу так, чтобы за спускавшейся почти до пола скатертью не было видно его пыльных сапог, и сказал:

— Я давно не слушал музыку.

— Могу вам сегодня поиграть.

Голос у нее был мелодичный, приятного тембра. Люда говорила спокойно, чуть растягивая слова, и казалось, что она прислушивается к ним...


* * *

Когда пришел Виктор, пани Дана, мать Люды, пригласила всех к столу.

В гостиной горел один торшер под широким абажуром, освещая стол и тумбочку, на которой стоял радиоприемник. Какая-то радиостанция передавала танцевальную музыку. Изредка она прерывалась и томный женский голос произносил одну-две фразы, и снова звучала музыка.

Александр наслаждался тишиной и покоем, от которых давно отвык. За столом все словно сговорились и не вспоминали о войне, о недавней фашистской оккупации Чехословакии, говорили о пустяках, рассказывали разные занимательные истории. Люда больше молчала, задумчиво смотрела то на Александра, то на Виктора, слушала их рассказы, улыбалась. На столе перед ней стояла хрустальная рюмка на высокой ножке, к которой она едва прикасалась, когда все пили. Зато отец ее, пан Вацлав, был весел и шумлив, опрокидывал рюмку за рюмкой и, если видел как у жены на переносице сходились брови, говорил офицерам:

— Пейте, я пропущу.

Все уже поднимались из-за стола, когда в коридоре послышался мужской голос:

— Пан Чадек, к вам можно?

— Это Франтишек, — сказала пани Дана и вышла встретить гостя.

— Он наш сосед, живет на втором этаже, иногда заходит к нам, — пояснила Люда офицерам.

Вошла пани Дана, за ней полный молодой человек в широком клетчатом пиджаке. Он поклонился, пригладил пухлыми пальцами длинные русые волосы, разделенные пробором, и сказал:

— Я вернулся домой и узнал от мамы, что у вас остановились русские офицеры. Извините, но я набрался смелости зайти к вам в столь поздний час.

— Пожалуйста, Франтишек, — пани Дана указала ему на стул.

— Спасибо. Франтишек Байра, — представился он Александру и Виктору. — А вы знаете, что вместе с русскими в город вступили чешские партизаны? — спросил он, обводя всех медленным взглядом.

— Наши партизаны! — сверкнул глазами пан Вацлав. — Я их видел, славные ребята.

Франтишек снисходительно улыбнулся и продолжал:

— Среди них я увидел одного нашего общего знакомого. И кого бы вы думали? — и, не дожидаясь ответа, выпалил: — Ладислава Черноцкого!

— Ладислава? — в один голос с удивлением произнесли пан Вацлав и пани Дана, а Люда недоверчиво посмотрела на него.

— Да, да, Ладислава! — Байра был доволен произведенным эффектом. — Пан Черноцкий говорил, что Ладислав уехал в Прагу и куда-то пропал. Он и жена очень убивались, заявили в полицию. А Ладислав-то, оказывается, вон в какую Прагу ездил.

Люда и пани Дана переглянулись, а пан Вацлав, прикрыв глаза рукой, загадочно улыбался, как будто ему все давно было известно.

— Хотела бы я на него посмотреть, — сказала Люда. — Как он выглядит?

— О-о, геройски! На сентиментальных девушек может произвести неотразимое впечатление, — и Франтишек засмеялся.

— А если отбросить шутки, действительно, как он выглядит? — спросил Александр, внимательно глядя на Франтишека.

— Ладислав высокий, спортивного сложения парень, с волнистыми светлыми волосами, — сказал Франтишек и, помедлив, добавил: — Самая яркая примета — большая родинка под правым ухом.

— Вы его знаете? — порывисто спросила Люда, заметив, как просветлело лицо у Александра.

— Возможно, — не сразу ответил он, поднялся из-за стола, отошел к окну, нетерпеливыми пальцами достал сигарету.

— Я могу сходить к Черноцким и узнать, дома Ладислав или нет, — сказала Люда, обращаясь к Александру.

— Пожалуйста, если не трудно.

Люда ушла, но скоро вернулась и сказала, что у Черноцких никого нет.

Разошлись за полночь.

— Александр, где вы познакомились с Ладиславом? — спросила Люда, когда они остались одни в гостиной: она убирала посуду со стола.

— Если речь идет о том Ладиславе, которого я знаю, то в Словакии, в Низких Татрах. С ним была невеста Дагмара.

— Я ее знаю. Значит, это они.

— Мы вместе участвовали в Словацком национальном восстании.

— Я слышала, что там шли жестокие бои и погибло много народу.

— Да, жертвы были тяжелые. Расстался я с Ладиславом и Дагмарой в самый трудный час восстания: я был ранен и контужен и с последним самолетом улетал к своим, а они с товарищами уходили в горы. — Александр умолк и, чтобы сменить тему разговора, спросил: — Вы не забыли своего обещания?

— Помню. Но вам нужно отдыхать. Я лучше завтра поиграю.

— Как знать, может быть, мы утром уйдем из вашего города.


* * *

В просторной гостиной двухэтажного особняка, откуда сквозь распахнутые двери, ведущие на балкон, хорошо просматривались городская улица и часть площади, запруженные народом и советскими войсками, сидели трое: директор машиностроительного завода, плотный мужчина с крупной лысой головой, Камил Ворлик, его сын Эдуард, главный технолог завода, двадцатичетырехлетний молодой человек с выправкой военного, и представитель совета директоров сталелитейной компании Ярослав Витер, низкорослый, плечистый, с суровым лицом и жесткими складками на щеках.

Пан Витер прибыл из Праги накануне вступления советских войск в город. Его приезд, да еще в такое тревожное время, насторожил и озадачил старшего и младшего Ворликов. Хорошо зная своего шефа, они не сомневались, что только крайне важные обстоятельства вынудили его совершить эту поездку.

В ворота особняка уже несколько раз стучали русские солдаты, просились на постой, но дворник, не снимая цепочки, отвечал:

— Пан директор занят и никого не принимает.

Прислушиваясь к разговору у ворот, пан Витер заметил:

— Вежливый народ эти русские, хотя и завоеватели.

— Освободители, — поправил Эдуард. — А как известно, между завоевателями и освободителями есть разница, особенно в поведении.

Пан Витер неопределенно кивнул головой, не то соглашаясь с ним, не то просто принимая его слова к сведению. Эдуард вспомнил, как шесть лет назад, когда он гостил у пана Витера, в Прагу вступили фашистские войска. Он и пан Витер стояли тогда на балконе дома и размахивали красными флажками с черной свастикой. А внизу, по брусчатой мостовой, отбивая шаг, шли, слитые в ряды, солдаты в зелено-серых мундирах с ранцами за плечами. Стояла гробовая тишина, хотя улицы были заполнены народом, который выгнали из домов встречать немцев. Пражане, скованные общим горем, не вскидывали руки в фашистском приветствии, не кричали «хайль Гитлер». Многие плакали, но Эдуард не испытал чувства горечи от этих слез, от того, что правительство Бенеша капитулировало перед Гитлером, что Чехословакию оккупируют фашистские войска. Не был этим огорчен и пан Витер.

— Эти мальчики в зелено-серых мундирах спасли наши капиталы, — сказал он Эдуарду.

Теперь, спустя шесть лет, пан Витер приехал в город, куда вступили русские войска. И Эдуард невольно подумал: не боязнь ли потерять капиталы, о которых говорил ему тогда пан Витер, привела его сюда?

В кабинете зазвонил телефон. Пан Ворлик поднялся и вышел. Едва он скрылся за дверью, как пан Витер склонился к Эдуарду и тихо сказал:

— Когда в доме все уснут, навестите меня, пожалуйста.

— Слушаюсь, — по-военному ответил Эдуард, склонив голову.

До прихода пана Ворлика они не произнесли ни слова. Вскоре тот вернулся и, садясь в кресло, сказал:

— Дорогой Ярослав, ты совершил путешествие из Прати сюда, конечно, не ради желания посмотреть, как наши соотечественники будут встречать советские войска. Ты, наверное, привез мне новые установки компании.

— Каких-либо новых, — пан Витер сделал особое ударение на слове «новых», — установок я тебе не привез. Продолжайте работать так же старательно, производительно, как и при немцах, — и, резко вскинув голову, посмотрел прямо в глаза пану Ворлику. — Это категорическое требование компании! Рур больше не может диктовать нам свои условия. Мы приобретаем самостоятельность! И вместе с ней — могущественных партнеров в лице стальных компаний Соединенных Штатов Америки. — Он сделал паузу, желая знать, как к его словам отнесутся пан Ворлик и Эдуард, но они молчали, сосредоточенно глядя на него. — До оккупации у нас с ними были хорошие деловые отношения. Перед ними мы должны и сейчас выглядеть солидно.

— Сегодня завод простоял вторую половину дня, — в голосе пана Ворлика проскользнули виноватые нотки, — и я не уверен, что после такого праздника, — он кивнул на балконную дверь, — завтра с утра смогу загнать рабочих в цехи.

— Сыграй на патриотических чувствах. — Ироническая улыбка тронула сухие бледные губы пана Витера. — Вспомни, как накануне вступления немецких войск в Чехословакию о патриотизме на все лады кричали лидеры партий. И ты брось лозунг: «Наша родина свободна! Отдадим свой труд родине и народу!» Ну как, звучит?

— О, да! — Пан Ворлик внимательно посмотрел на гостя, не понимая, шутит он или говорит серьезно. — Я непременно воспользуюсь твоим советом.

— Вот и хорошо. А теперь, господа, с вашего разрешения я хотел бы отдохнуть. — Пан Витер поднялся с кресла.

Пан Ворлик пошел его провожать.

Эдуард остался один, курил, без особого удовольствия пил вино и прислушивался к шуму на улице. Настроение у него было скверное. Если бы не слезная просьба отца и матери остаться с ними в городе, он бы сейчас был где-нибудь на западе страны и встречал не русских, а американских солдат. Еще недавно его друзья гестаповские офицеры уверяли, что оснований для тревоги нет, фронт далеко и, если он приблизится, то немцы до конца будут сражаться за фюрера и умрут, но не пустят русских в Чехию. И вот все рухнуло в считанные часы. Что-то теперь будет? Как поведут себя советские войска и эта восторженная толпа, встречающая их?

Эдуард поднялся, вышел на балкон, долго стоял, опершись на перила. Ему было горько от мысли, что доброе старое, к которому привык, разбито вдребезги. А осколки собирать и склеивать не стоит. Надо строить новую жизнь, приспосабливаться к новым условиям. Но какова она будет эта новая жизнь?


* * *

Эдуард осторожно постучал в комнату пана Витора. Тот сидел в кресле возле радиоприемника, из которого доносился восторженно-торжественный голос:

— Граждане возрожденной Чехословацкой республики! Вы слышите гул моторов? Это на улицах Праги советские танки! Сейчас из окна радиостанции я вижу, как они проносятся по мостовой с автоматчиками на броне, а за ними бегут герои пражского восстания...

Пан Витер резко повернул ручку радиоприемника и сказал:

— Вот так: король умер, да здравствует король! Что ты на это скажешь, молодой человек?

— Боюсь, не пришлось бы укладывать чемоданы, — неуверенно проговорил Эдуард, садясь напротив в кресло.

— Это почему вдруг? — Пан Витер с удивлением посмотрел на него. — Разве тебя отсюда кто-нибудь гонит?

— Пока нет. Но я не знаю, что произойдет завтра.

— Можешь не волноваться, тебе ничто не угрожает.

— Как знать. Не забывайте, что еще вчера меня видели в обществе немецких офицеров.

— Какое преступление! — Губы у пана Витера растянулись в презрительной усмешке. — Тебя за это никто не станет четвертовать. Запомни: если ты и тебе подобные броситесь бежать из страны, толпа крикнет — бей! И поверь, тогда придется бежать и мне, и моим коллегам, и президенту Бенешу. Главное сейчас оставаться на своих местах и всеми силами содействовать нашему делу.

— Какому делу? Что вы имеете в виду? — быстро отозвался Эдуард, в его холодных глазах вспыхнул живой интерес.

— Делу, которому мы служили и будем служить, — пан Витер снова заговорил отрывисто, точно отдавал команды: — частному предпринимательству, капиталу, Чехословацкой республике. Только более сильной, авторитетной, независимой, идущей во главе прогресса, рука об руку с нашими западными партнерами!

— В таком случае можете рассчитывать на меня, — сказал Эдуард.

— Спасибо. — Пан Витер сжал ему руку. — Я буду с тобой откровенен: нашей компании, национал-социалистской партии нужны молодые силы. Наступают времена, когда требуется новая политика, и вряд ли ее смогут сформулировать и проводить в жизнь доктор Бенеш, его ближайшие помощники и советники. Поэтому президент и коалиционное правительство, созданное на широкой основе, годны только на переходный период. Поверь мне, скоро разгорится самая настоящая война за власть. Коммунисты в правительстве заняли крупные посты. С этим нельзя не считаться. Уже сегодня перед нами со всей остротой встает вопрос: кто кого? Если бы на территории Чехословакии находились только американские войска, мы бы без труда решили его в свою пользу, но, к несчастью, здесь и русские полки. Одно их присутствие может оказать огромную поддержку партии Готвальда. Это не значит, что мы будем сидеть, сложа руки, ждать развития событий.

Пан Витер умолк, задумался, сосредоточенно глядя перед собой. На лбу у него резко обозначились складки, и лицо, казавшееся моложавым, в одно мгновение постарело.

— Не скрою, — продолжал он, — предстоит сложная и, может быть, опасная борьба.

— Меня сложности и опасности не пугают.

— Верю.

Пан Витер поднялся и стал ходить по комнате.

— Вот мы сидим с тобой, беседуем и не знаем, какие события происходят в городе. А между тем возможно, что сейчас собираются на свои первые заседания представители партий, разогнанных в свое время нацистами. До сегодняшнего дня все они были немы, как рыбы, а теперь, наверное, болтают о своей борьбе против фашистов. Старый хлам! — Пан Витер зло передернул плечами. — Только коммунисты оказали нацистам стойкое сопротивление и сегодня располагают организацией, которая приобрела больной опыт вооруженной и политической борьбы. У них люди знают, что делать, они готовы на все, даже на самопожертвование. У нас такой организации нет, нет обстрелянных людей, зато есть много болтунов. А нам нужны молодые сильные парни, способные на борьбу. Найдутся среди твоих друзей такие люди? — Он остановился перед Эдуардом, оперся руками на подлокотники кресла и заглянул ему в лицо.

— Их не так уж мало. Хотя не все сейчас в городе. Одни подались на запад, другие — забрались в лес, сидят там, выжидают. Кстати, скрылся в лесу мой хороший приятель, бывший начальник городской полиции Богуслав Коцика. Правда, он человек со странностями: одинаково боится и русских, и американцев. В лес ушел со своими ближайшими помощниками. У них есть оружие и продовольствие, запасов хватит, чтобы переждать смутное время и потом вернуться в город.

Эдуард заметил, как мгновенно изменился блуждающий взгляд пана Витера, стал цепким, зорким.

— Так вот, — продолжал Эдуард, поняв, что заинтересовал шефа своим рассказом, — у Коцики есть связной. Через два дня я с ним встречусь.

— Хорошо. Потом проинформируешь меня, как идут дела в лесу, — сказал пан Витер и тут же сменил разговор. — А знаешь, Эдуард, я неожиданно подумал: нам кроме бойцов потребуются и болтуны. — Он тихо засмеялся. — Они будут разглагольствовать о демократии, человеколюбии, а мы за их спинами будем вершить свои дела. Найдутся такие молодые люди из числа интеллигенции, мелкой буржуазии?

— Конечно. Их звать не нужно, сами придут. У каждого в душе живет страх перед коммунистами и русскими.

— Благородный страх, — в голосе пана Витера прозвучала ирония. — Его надо подогревать у них, использовать в своих целях. — Он поднялся, встал и Эдуард. — Благодарю за приятную беседу. Я думаю, мы хорошо поняли друг друга.

— Вы долго у нас пробудете?

— Пока не кончится, как ты сказал, смутное время.


* * *

— Что же вам сыграть? — спросила Люда, садясь к пианино и поднимая крышку.

— Что хотите, — ответил Александр, устраиваясь поудобнее на диване.

Люда задумалась, потом повернулась на вращающемся стульчике к этажерке, уверенным движением сняла с полки толстую нотную тетрадь.

— «Времена года» Чайковского, — сказала она и поставила тетрадь на пианино.

Окинув страницу быстрым взглядом, она опустила руки на клавиши, и мелодия поплыла по комнате, то усиливаясь, то замирая.

— Узнаете? — спросила Люда, бросив на Александра беглый взгляд.

Да , он узнал: это была картинка «На тройке». Он много раз слышал ее, и каждый раз перед глазами возникала морозная зима, заиндевевший лес, солнце, скрытое в тумане, и затерявшаяся в снежной степи тройка с колокольчиком. Сейчас ему даже почудился далекий, едва уловимый его звон. Но вот все ближе и ближе окутанная паром и снежной пылью тройка, все сильнее заливается колокольчик. Снежный вихрь бьет в лицо, и неудержимые кони пролетают мимо... Теперь колокольчик звучит глуше и вскоре замирает, а вместе с ним смолкает мелодия.

— Мне нравится русская музыка, — сказала Люда, закрывая крышку пианино и облокачиваясь на нее, — но о России я знаю очень мало. Наверное, думаете: вот невежда, — и засмеялась.

— Теперь у вас будет возможность познакомиться с ней поближе.

— Немцы распространяли о вас разные небылицы. Россию называли дикой страной, а людей — азиатами. Но у меня о вашей стране сложилось свое представление, и помог мне в этом бывший профессор Пражской консерватории пан Клаучек. Когда немцы вошли в Прагу, он уехал оттуда и поселился по соседству с нами у своей сестры. Это одинокие добрые старики. Шесть лет профессор занимается со мной. Он познакомил меня с русской музыкой, я полюбила ее и, как мне кажется, через нее немного узнала душу вашего народа. Тогда мне подумалось, что нация, у которой есть Глинка, Чайковский, Римский-Корсаков, не может быть дикой.

Александр слушал внимательно, не отрывая глаз от лица Люды.

— Пан Клаучек говорил со мной только о музыке, но однажды — это случилось после сообщения о вашей победе под Сталинградом — мы разговорились о войне, о том, что немцы пишут в газетах и журналах о России, говорят по радио. И тогда пан Клаучек сказал мне: «Все это враки, детка. До войны я трижды выступал с концертами в России и, поверьте, более благодарных, более внимательных слушателей, которые бы так превосходно понимали музыку, никогда не встречал».


* * *

На улице послышался шум и чей-то голос позвал:

— Товарищ гвардии капитан!

— Я здесь, — выглянул в окно Александр.

Под кустом черешни стоял его ординарец Гриша Мокин.

— Товарищ гвардии капитан, скорее на батарею. Москва будет передавать правительственное сообщение.

...Знакомый голос диктора Юрия Левитана нарушил настороженную тишину:

— Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! У микрофона Председатель Государственного Комитета Обороны, Верховный Главнокомандующий, Маршал Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин.

И тут же раздался немного глуховатый, но очень ясный голос Сталина:

— Товарищи! Соотечественники и соотечественницы! Наступил великий День Победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной Армией и войсками наших союзников, признала себя побежденной и объявила безоговорочную капитуляцию.

Александр почувствовал сильный толчок в груди: сердце сначала сжалось, от чего перехватило дыхание, потом забилось часто-часто. Рядом он услыхал взволнованное дыхание солдат, увидел, как еще плотнее прижались друг к другу их плечи.

Сталин говорил, что окончилась война и представители немецкого верховного командования подписали в Берлине акт о безоговорочной капитуляции: немецкие войска в массовом порядке стали складывать оружие и сдаваться в плен.

— Правда, одна группа немецких войск в районе Чехословакии все еще уклоняется от капитуляции. Но я надеюсь, что Красной Армии удастся привести ее в чувство.

— Приведем, товарищ Сталин, — сказал кто-то решительно.

Умолк голос Сталина, и снова установилась тишина. Александр порывисто поднялся и крикнул:

— С победой, дорогие товарищи!

— Ур-ра! — взрывом отозвались солдатские голоса, и в одно мгновение все смешалось на батарее. Радость огнем обожгла людей. Они обнимались и тискали друг друга, вкладывая всю силушку в свои крепкие руки. От этих объятий чуть ли не трещали кости, раздавались мощные хлопки по спинам, смех и лихие словечки тонули в общем гаме.

Виктор Егоров вскочил на снарядный ящик и дал длинную очередь из автомата. Она еще не отгремела, как ее захлестнули другие...

К Александру подошел старшина батареи Шевцов и, расправляя пальцами рыжие щетинистые усы, сказал, щуря узкие хитроватые глаза:

— Товарищ гвардии капитан, разрешите в честь Победы распечатать бочонок с вином?

— Какой бочонок? Ты же вчера докладывал, что на батарее нет ни грамма вина.

— Так то было вчера. Бочонок я специально припас для такого случая и, когда докладывал, в расчет его не брал.

— Ну что ж, кати его сюда.

Под веселые возгласы солдат Шевцов выкатил бочонок к орудиям. Ловким ударом выбил пробку, вставил шланг, сделал несколько больших глотков и сказал, отдуваясь и вытирая ладонью губы:

— Готовь, ребята, тару! — Он наполнил кружку вином и подал Александру. — Вам первая чарка.

Вино полилось в солдатские кружки. Шевцов приговаривал:

— На здоровье! Будь счастлив! Долгие лета!

— Скажи тост, — сказал Александру Виктор.

Александр оглядел притихших солдат. Они стояли вокруг плотным кольцом и смотрели на него. Многие, с кем он начинал путь по дорогам войны, пали в боях. Как живой сейчас стоял перед глазами крепкий, коренастый командир орудия Василий Рылов с улыбкой на продолговатом лице. На высокой карпатской горе, у часовни, осталась могила русского солдата. В батарее знали, что в сорок первом году в Белоруссии погибли два его брата, в Сталинграде — сестра, что мать умерла от горя, получив известия об их смерти, что на Висле в сорок четвертом сложил свою голову отец.

— Никого не осталось, я последний, — сказал он тогда товарищем. — Если и меня убьют, кончится род Рыловых на земле.

Вспомнил Александр разведчика Аркадия Клопова, балагура-сибиряка, который подорвался на мине под Кировоградом и остался без ног. Обнимая землю раскинутыми руками, он мотал головой и кричал:

— Ребята, пятки жжет, пятки жжет, снимите сапоги.

Умер Аркадий в тяжелых муках. Перед смертью сказал, облизывая запекшиеся губы:

— Будете жить, сделайте так, чтобы не было войны, чтобы люди не умирали.

Вспомнил Александр и других солдат батареи, которые не дожили до победы, но навсегда остались в его сердце. Ему хотелось сказать живым добрые, задушевные слова и не смог: спазмы сдавили горло. И солдаты поняли его состояние, потянулись к нему своими кружками, и он пошел по кругу, чокаясь с ними...


* * *

Рассвет подкрадывался осторожно, наполняя воздух светлыми потоками и медленно разрушая ночной мрак. Было безветренно, свежо, пахло росой и цветами. У подножия гор неравномерно лежал туман. Белые клочья жались к земле, хороводом бродили по долине, карабкались по ветвям деревьев.

Когда Александр подходил к дому, на крыльцо выбежала Люда. По ее лицу, взволнованному и счастливому, он понял, что и она знает об окончании войны, что наступил первый мирный день.

Дверь в квартиру была открыта. Они прошли через гостиную в Людину комнату. Раздвигая шторы и глядя на посветлевшее небо, Люда сказала:

— Я никогда не забуду эту ночь. — Она повернулась к Александру, бросила на него восторженно-смущенный взгляд и направилась к двери. Закрывая ее за собой, сказала: — Покойной ночи, пусть вам приснятся мирные сны.

В гостиной Люда сбросила туфли, босиком пробралась в спальню родителей, где ей была приготовлена постель на диване.

— Люда, ты? — спросила пани Дана, приподнимаясь на кровати. — Я уже начала беспокоиться. Где ты была так долго?

Люда ничего не ответила, юркнула к матери под одеяло и, спрятав у нее на груди разгоряченное лицо, зашептала: — Мама, тебе понравился Александр?

Пани Дана почему-то ждала именно этого вопроса, и ей очень хотелось сказать: «Да, да, понравился». Но разве можно было так говорить? Наверное, утром Александр уйдет с войсками дальше, и они никогда его больше не увидят. Так зачем же усиливать впечатление, которое произвел на дочь молодой русский офицер. И она ответила холодно, не так, как ей хотелось:

— Не знаю. Я как-то об этом не подумала.

Люда выскользнула из-под одеяла и перешла на диван, уверенная, что не сможет уснуть, но едва опустила голову на подушку, как почувствовала, что погружается в приятную дремоту, которая унесла ее от действительности, от того, чем только что жила. Секунду-другую Люда боролась с собой, пытаясь удержаться на зыбкой поверхности воспоминаний, но не удержалась и, уже теряя ощущение реальности, уснула с улыбкой на лице.

Пани Дана поднялась с постели, осторожно ступая по полу, подошла к дивану, постояла, посмотрела на счастливое лицо дочери и со смешанным чувством боли и грусти вернулась на свое место.

Последнее время будущее дочери все больше беспокоило ее. Не потому, что Люда выросла, стала красивой девушкой и появилась забота выдать ее замуж, нет. Совсем о другом думала пани Дана, другие планы роились в голове, о которых она не решалась сказать даже мужу, боясь, что он не поймет ее. Эти планы родились не случайно.

Месяца два назад, возвращаясь из магазина, пани Дана повстречала на улице профессора Клаучека. Он шел медленно, опираясь на толстую бамбуковую палку, задумчиво глядя перед собой сквозь старомодное пенсне. Пани Дана отступила в сторону, поклонилась. Он чуть приподнял шляпу, прошел мимо, но потом остановился, внимательно посмотрел на нее, и на его сухом морщинистом лице появилась улыбка.

— Извините, не узнал вас, — сказал он, склоняясь к ее руке. — Я давно хотел что-то сказать вам. Да. За долгую жизнь и работу в консерватории у меня было много способных учеников, которыми горжусь до сих пор, но, поверьте, никто из них не может сравниться с вашей дочерью. Она — настоящий талант!

Талант!.. Пани Дана боялась этого слова, не понимала и не представляла, какими категориями он измеряется, но одно твердо знала, что он дается не каждому.

— Война идет к концу, — говорил пан Клаучек, и ей казалось, что голос его доносится издалека. — Настало время, когда надо подумать о поступлении Люды в консерваторию.

Теперь пани Дана другими глазами смотрела на дочь и, слушая ее игру на пианино, рисовала себе захватывающие картины: Люда стоит у залитой огнями рампы, а у ног бушует восторженная толпа, дождем падают цветы. Газеты и журналы, печатая ее портреты, сообщают об успешных гастролях по странам мира. И всюду овации, цветы, почитатели и поклонники. Славы — вот чего хотела пани Дана для дочери, о чем так мечтала после памятной встречи с профессором Клаучеком.

И вот пришла долгожданная пора: русские солдаты и этот молодой симпатичный офицер освободили Чехословакию. Теперь путь Люде к славе был открыт. Пани Дана пойдет к профессору Клаучеку и с ним решит, когда Люда поедет в Прагу.

Пани Дана покосилась на спящего мужа: он дышал ровно, спокойно. «Хорошо ему живется, ни тревог, ни забот», — подумала она и вздохнула.

Но пан Вацлав тоже почти не спал в эту ночь, свои думы одолевали его. Они не были столь возвышенными, как у жены, но по-житейски важны. Он думал о том, что кончилась война, у него и жены прибавится работы. В оккупации люди попрятали добро, одевались скромно, неприметно. Сейчас они захотят красиво и модно одеться и, конечно, придут к ним, первоклассным портным, шить платья и костюмы. Наконец-то он сколотит капиталец и приготовит Люде хорошее приданое. В городе есть достойные молодые люди, с достатком, которые смогут составить дочери партию. Правда, они не идут в сравнение с Эдуардом Ворликом, сыном директора завода, способным инженером.

Молодой Ворлик богат, имеет большие связи в Праге, и тем не менее именно он отметил Люду среди других девушек города, проявил к ней внимание и интерес, ввел в свое общество. Хорошо, если у пана Ворлика не просто увлечение красивой девушкой, если за этим последует... Нет, пан Вацлав боялся загадывать, что за этим последует... Хотя надежда на такой выгодный брак для дочери жила в его сердце.


* * *

Зря Александр и его товарищи гадали, почему их остановили у ворот Праги. Дивизия перехватила одну из дорог, по которой ночью части группы армий «Центр», блокированные советскими войсками в Чехословакии, намеревались пробиться на запад и сдаться американцам. Возможно здесь бы и произошел последний бой, но этого не случилось: поняв безнадежность своего положения, фашисты стали складывать оружие.

Штаб дивизиона разместился на окраине города в одноэтажном каменном доме с просторной застекленной террасой. Он стоял в глубине сада, увитый плющом под самую крышу. От калитки к нему вела широкая дорожка, выложенная плитами.

— Морозов всегда аккуратен, как бог, — сказал начальник штаба гвардии капитан Ерофеев, когда Александр поднялся па террасу. — Приходит, когда все в сборе, и за несколько секунд до появления начальства.

Александр поздоровался с офицерами.

На террасу легко и быстро вошел командир дивизиона гвардии майор Каграманян. Он был невысокого роста, суховат, строен. Черные густые волосы оттеняли смуглое лицо.

Каграманян остановился возле стола, положил перед собой планшет, обвел офицеров внимательным взглядом глубоко посаженных карих глаз.

— Прошу садиться. Я только что от командира полка. Есть новости. Сегодня на рассвете наши танкисты освободили Прагу.

— А что же мы застряли здесь? — сердито спросил командир седьмой батареи Скляр. — Хоть бы глазком на нее взглянуть.

— Мы остаемся в городе. Завтра в восемнадцать ноль-ноль в честь Победы на центральной площади состоится парад дивизии. У нас мало времени для подготовки к нему. Прежде всего необходимо на батареях и в управлении дивизиона организовать баню, хорошо помыться, привести в порядок обмундирование, оружие, материальную часть. Два часа отвести на строевую подготовку. Люди отвыкли от строя.

Александр иронически улыбнулся: вот так просто, прозаически свершился переход от войны к миру — баня, строевая подготовка. Э-эх, об этом ли мечтали еще вчера!

От командира дивизиона Александр возвращался вместе с Андреем Скляром. Тот всю дорогу чертыхался, раздосадованный тем, что дивизию не пустили в Прагу.

— У тебя в батарее есть бочки? — прервав гневный монолог Скляра, спросил Александр.

— Что-о?! — смешался Скляр и остановился.

— Я спрашиваю: у тебя бочки есть? — закричал Александр, точно глухому, на ухо. — Если есть, то давай объединим их и устроим солдатам хорошую баню.

— У меня три, — не сразу ответил Скляр, с трудом переключаясь с одного разговора на другой.

И, забыв про Прагу, союзников, друзья заторопились на свои батареи.

На позиции Александра ожидал Гриша Мокин.

— Товарищ гвардии капитан, приходила девушка, назвалась Людой, спрашивала вас. Сказала, что ваши друзья дома. — И не без удивления спросил: — Откуда взялись у вас друзья в этом городе?

— Со временем узнаешь, а сейчас позови старшину.

Шевцов пришел подтянутый, чисто выбритый.

— Прокрути одно важное дело, Иван Карпович, — сказал ему Александр. — Повидайся со старшиной седьмой батареи и вместе с ним организуй личному составу баню. На завтра назначен парад в городе. Проследи, чтобы все привели в порядок обмундирование.

— Слушаюсь.

Солдаты завтракали. Александр прикинул, что завтрак, затем перекур продлятся еще полчаса, за это время он успеет повидаться с чехословацкими друзьями.

Завидев Александра, Люда выбежала навстречу, взяла его под руку, сказала:

— Поторопитесь, а то они собираются уходить.

Александр и Люда подошли к дому в тот момент, когда по ступенькам крыльца спускались парень и девушка. Это были они — Дагмара и Ладислав. Александр почувствовал, как кровь ударила в лицо. Он отступил на шаг и, с трудом владея голосом, сказал:

— Ну что, целоваться будем?

— Саша!

Парень и девушка бросились к нему, они обнялись и замерли. В памяти Александра вспыхнули картины недавнего прошлого: первая встреча с Ладиславом и Дагмарой на горной тропе, бои в Низких Татрах и горечь прощания на аэродроме, когда он улетал из Словакии. И не верилось, что между первой встречей и этой прошло девять месяцев.

— Вот уж никак не ожидал встретить тебя в нашем городе, — взволнованно проговорил Ладислав. — С тех пор как расстались, мы часто вспоминали тебя, думали, какими дорогами увела война нашего русского друга, в какие края забросила? А он здесь, рядом. Приходит Люда и говорит, что один русский офицер интересуется мной. Зовут Александром, фамилии не знает. А ты, наверное, помнить, что в нашей партизанской бригаде было несколько Александров и Иванов. Попросили описать твою внешность. И Люда нам портрет такого красавца нарисовала, что мы с Дагмарой гадали-гадали, но так тебя и не вспомнили.

— Это потому, что у нас с тобой бедная фантазия, — сказала Дагмара и ласково улыбнулась Люде. — Только сейчас я поняла, какой точный портрет она нарисовала.

— Что ж мы тут стоим? Пойдемте в дом, — предложил Александр.

— Мы очень торопимся. — Ладислав посмотрел на часы. — Ты, наверное, останешься у Чадеков... — Александр утвердительно кивнул. — Тогда вечером увидимся.

— Хорошо. До встречи.


* * *

В десять часов утра пан Витер легкой пружинистой походкой вошел в гостиную, где его ожидали к завтраку пан Ворлик, его жена пани Милена, молодящаяся дама лет пятидесяти, и Эдуард.

— Доброе утро, господа, — приветствовал всех пан Витер. Целуя руку хозяйке, он не удержался от комплимента: — Вы сегодня очаровательны.

— О, не говорите так, — кокетливо улыбнулась пани Милена. — Женщине в моем возрасте опасно делать такие комплименты. Бог знает, что она может подумать. Прошу к столу.

Пан Витер сел за стол справа от хозяйки, взял салфетку и спросил, обращаясь к пану Ворлику:

— Есть приятные новости?

— Смотря что называть приятными в неприятный день, — уклонился от прямого ответа пан Ворлик, разливая по бокалам вино.

— И все же?

— Есть скорее неприятные и неожиданные.

— Это уже интересно. Не заставляй меня ждать.

— Изволь. В сборочном цехе работает мастером Ондрей Брайжек. Он на главных ролях подвизался в местной организации чешских фашистов, которая все годы оккупации тесно сотрудничала с гестапо. Брайжек пользовался особым расположением шефа гестапо Риттера фон Секта.

— Коцика однажды намекнул мне, что он является осведомителем гестапо, — сказал Эдуард.

— Не знаю, не берусь утверждать это. На заводе его основательно побаивались, в том числе и ваш покорный слуга. — Пан Ворлик склонил голову. — Два часа назад мне позвонил владелец юридической конторы Иржи Вольный и сказал, что ночью на заводе собирались коммунисты города и перед ними выступил их лидер — кто бы вы думали? — все тот же Ондрей Брайжек!

Пан Витер долго и внимательно смотрел на пана Ворлика.

— Да-а, эта новость относится к разряду неприятных, — проговорил пан Витер и лицо его сделалось замкнутым. — Если гестаповцы ему доверяли крайне мало, можно не сомневаться, что он знал слишком много, особенно о тебе, дорогой Камил.

— Это меня и тревожит. Гестаповцы все время охотились за руководителем местных коммунистов, а он спокойно сидел у них в кармане и оттуда дирижировал событиями.

— Ну что ж. — Пан Витер прищурил глаза. — Один-ноль в пользу товарища Брайжека. Будем считать, что у нас очень умный и опасный противник.

— Но товарищ Брайжек, — пан Ворлик сделал ударение на слове «товарищ», — не единственная новость сегодняшней ночи. Вольный сказал мне, что у него в конторе собирались бывшие члены нашей партии, его избрали председателем возрожденной организации. Вот уж на безрыбье и рак рыба. В свое время он был мелкой сошкой, а теперь предлагает мне сотрудничество и свое покровительство. Каково? — с возмущением закончил пан Ворлик и скомкал салфетку.

— Что же ты ответил Вольному?

— Сказал, что подумаю.

— Не советую искать с ним скорой встречи. Надо выждать, осмотреться. С этими людьми нам не по пути. Старому хламу — место на свалке, — сказал пан Витер и резко сменил тему разговора: — Завод работает?

— Нет. Рабочие или снят после бурной ночи, или продолжают праздновать.

— Тебе бы не мешало сегодня повидаться с товарищем Брайжеком. В цехи рабочих смогут загнать только коммунисты.

— Задача... — Пан Ворлик невесело рассмеялся и провел рукой по лысой голове, точно приглаживая волосы. — Ума не приложу, как мне теперь держаться с этим человеком.

— В высшей степени дипломатично. При случае намекни ему, что и ты сотрудничал с немцами, чтобы оставаться на легальном положении и помогать Сопротивлению.

— Это идея, отец, — живо подхватил Эдуард.

— Вот отсюда и танцуй: у Брайжека было свое подполье, у тебя свое. Вы оба борцы против нацизма. С этого козыря и ходи.


* * *

После завтрака пан Ворлик и пан Витер вышли из дома.

Обычно тихие и спокойные, улицы города были тесны и многолюдны.

Пан Ворлик в белом костюме, высокий, чуть сутуловатый, шел, опираясь на трость, с любопытством поглядывая по сторонам. Навстречу ему попадались и рабочие завода, большинство которых он знал в лицо, здоровались, и он приветливо улыбался им, слегка касаясь полей шляпы.

— А здороваются они с тобой без всякого подобострастия, — не без ехидства заметил пан Витер. — Печальный итог освобождения.

Пан Ворлик покосился на него, но ничего не ответил.

Они прошли на завод и поднялись в директорский кабинет. В заводоуправлении было тихо, безлюдно, и только в приемной, как всегда, на своем месте сидела секретарша, женщина средних лет со строгим красивым лицом, душой и телом преданная пану директору.

Пан Ворлик остановился у распахнутого окна. Завод точно вымер. Все годы оккупации он работал с двойной нагрузкой, и пан Ворлик радовался деньгам, которые текли на банковский счет.

Вдруг со двора донеслись гулкие шаги и голоса людей. Пан Ворлик выглянул в окно и увидел среди рабочих Ондрея Брайжека. Тот словно почувствовал на себе пристальный взгляд директора, поднял голову и остановился. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Брайжек слегка поклонился и сказал:

— Доброе утро, пан директор.

— Доброе утро, пан Брайжек. Зайдите ко мне, пожалуйста.

Брайжек простился с товарищами и пошел в заводоуправление. Пан Ворлик встретил его у двери кабинета.

— Рад видеть вас в этот торжественный день. Прошу принять самые сердечные поздравления с освобождением нашей страны от нацизма, — сказал пан Ворлик и сдержанно протянул руку, чего раньше никогда не делал, и теперь с тревогой ожидал, как Брайжек отнесется к его жесту.

— Благодарю, пан директор. — Брайжек тоже протянул руку, и пан Ворлик стиснул ее поспешно порывистым и крепким пожатием, словно этим хотел подчеркнуть важность встречи людей, близких по духу.

— Разрешите вас познакомить с представителем совета компании паном Витером, — сказал пан Ворлик, приглашая Брайжека пройти в кабинет.

Пан Витер тоже пожал сильную широкую руку Брайжека и со скрытым любопытством посмотрел на него.

— Прошу садиться.

Брайжек опустился на стул, вздернул брюки на коленях. Склонив голову на бок, пан Витер внимательно рассматривал его полное смуглое лицо с сильными сомкнутыми губами, бледно-серые глаза, глядевшие из-под редких пепельных бровей без тени настороженности и заискивания, а скорее с холодной отчужденностью, на голову с крутым затылком и поседевшими, но еще густыми волосами. Ему понравилось лицо этого крепкого человека с могучей грудью и плечами, которые плотно облегал черный костюм, придавая фигуре строгость и подтянутость.

— Чем могу служить, пан директор? — спросил Брайжек, наклонив вперед свою лобастую голову. Голос у него был грудной, сильный.

— Ну зачем такая официальность, — мягко, доверительно улыбнулся пан Ворлик. — Сегодня не по нашей вине образовался выходной день, и мы можем просто поболтать. — Он навалился грудью на стол и, глядя в упор на Брайжека, сказал: — Я думаю, что для вас не секрет, что до сегодняшнего дня я испытывал к вам антипатию.

Брайжек неопределенно пожал плечами.

— Ваша открытая связь с немцами, особенно с гестано, не могла внушить мне иного чувства.

— Мы оба были связаны с немцами и, если уж сидим в одном кабинете, а не болтаемся на телеграфных столбах, можно считать, что пользовались их доверием и расположением.

— Для этого у каждого были свои соображения. — Пан Ворлик отвел глаза в сторону: на его щеках выступили красные пятна. — Чувство самосохранения заставило нас действовать и приспосабливаться к условиям. Не так ли, пан Брайжек?

— Наша связь с немцами каждому зачтется в свое время.

— Связь связи рознь. Не сочтите за лесть, но ваша связь — пример для других. — Пан Ворлик слегка поклонился. — Я не коммунист, не разделяю ваших убеждений, но я чех, патриот своей страны, и не могу не гордиться вами, вашей борьбой с нацистами.

— Благодарю, — сухо сказал Брайжек.

— Я думаю, что под прошлым можно подвести черту.

— Как знать, — острый взгляд Брайжека скользнул по лицу директора.

— Мы с вами сегодня не можем жить только воспоминаниями о прошлогоднем хлебе, — продолжал пан Ворлик, хорошо понимая, что скрывается за словами Брайжека. — Нам надо выращивать новый урожай, думать о завтрашнем дне. Мы люди разных партий, разных убеждений, но живем в одной стране и обязаны сотрудничать, как сегодня сотрудничают министры коалиционного правительства.

— Коммунисты никогда не отказывались от сотрудничества, если видели в том пользу.

— Я не открою вам секрет, когда скажу, что Чехословакия сильно пострадала от войны, что государственная казна пуста. Но мы ее не пополним, если завод будет простаивать.

— Согласен с вами, пан директор. Кстати, мы только что говорили об этом на заседании комитета.

Пан Ворлик весь подался вперед, его так и подмывало спросить: «И что же вы решили?», но он сдержался:

— Поговорим с рабочими, — продолжал Брайжек, — и, думаю, что сегодня в шестнадцать часов вторая смена приступит к работе.

Пан Ворлик откинулся на спинку кресла и с облегчением сказал:

— Благодарю.

— Это тоже в наших интересах и в интересах государства. — И Брайжек поднялся. — Разрешите проститься, меня ждут товарищи.

— Пожалуйста, я вас не задерживаю.

Пан Ворлик проводил его до двери, они молча поклонились друг другу и разошлись.

— Ну, каков субъект? — спросил пан Ворлик, возвращаясь на свое место.

Пан Витер долго молчал, словно вопрос относился не к нему.

— Итак, ты хотел подвести черту под прошлым, — наконец заговорил он, качнув головой. Голос его прозвучал как будто издалека, но тут же набрал силу. — Не выйдет! Брайжек дал понять, что борьба не окончена, прошлое никогда не будет забыто и каждому воздадут по заслугам. Вот это серьезная позиция наших врагов.


* * *

На следующий день на городской площади и прилегающих к ней улицах для парада построились полки дивизии. Александр стоял во главе своей батареи. Он внимательно оглядел строй: солдаты выглядели молодцами.

На центральной улице показалась открытая машина, в которой ехал командир дивизии. Батарея Морозова стояла далеко, и Александр не видел генерала Носова, но хорошо слышал четкие команды и рапорт командующего парадом, здравицы в честь Победы и в ответ дружное «ура». Но вот генерал направился к артиллеристам. Он стоял в машине, приложив руку к козырьку фуражки и, когда она остановилась, окинул взглядом выстроившиеся батареи, произнес:

— Здравствуйте, герои артиллеристы!

Ответ прозвучал громко, четко.

— Поздравляю вас с победой над фашистской Гермацией!

«Ура», то нарастая, то замирая, прокатилось с фланга на фланг.

И снова над площадью прозвучали команды, полки пришли в движение. Батарея Морозова, сделав последний поворот, вышла на прямую, ведущую к трибуне. Александр не видел, как его батарейцы прошли мимо трибуны, но по тому, как сквозь звуки марша доносился твердый чеканный шаг, как улыбались генерал и командир полка, провожая строй одобрительными взглядами, Александр понял, что прошли хорошо.

Вольно! — скомандовал он и оглянулся: солдаты зашагали легко и весело, обмениваясь взглядами и улыбками. Они не могли скрыть своей восторженности, которая усиливалась вниманием сотен людей, бросавших цветы к их ногам. Один букетик угодил Александру в плечо, он не успел его подхватить и букетик отлетел в сторону. Морозов скользнул взглядом по толпе и вдруг увидел Люду. Глаза их встретились, она просияла и послала ему воздушный поцелуй...


* * *

В километре от города за каменным забором поднимались корпуса казарм. До тридцать девятого года в них размещался полк чехословацкой армии. С первых дней оккупации и до начала войны с Советским Союзом их занимали гитлеровцы. Остальное время они пустовали или служили пристанищем для фашистских частей, уходивших на восточный фронт. Теперь здесь разместился артиллерийский полк гвардии подполковника Кузнецова.

Казармы были изрядно захламлены. Солдаты быстро привели их в порядок, оборудовали помещения для жилья, имущества, расчистили артиллерийский и автомобильный парки, дорожки, плац.

С раннего утра до позднего вечера Александр находился в казарме и только на третий день сумел освободиться пораньше и отправился домой. Проходя мимо палисадника, Александр услыхал восторженный голос, доносившийся из гостиной Чадеков. Прислушался и понял, что у них кто-то на полную мощность включил радиоприемник. Он вошел в дом и остановился у двери гостиной, не сразу поняв, что собрало вместе у радиоприемника всю семью Чадеков, Ладислава, Дагмару, Франтишека, какого-то красивого молодого человека с тонкими усиками и девушку, походившую на куклу с закрывающимися глазами.

— С востока пришла свобода, ее принесли героические русские войска, — возвышенным голосом говорил невидимый репортер. — С востока вернулось в страну и чехословацкое правительство. И вот сегодня мы встречаем нашего президента, доктора Эдуарда Бенеша. В эти минуты открытые машины, убранные цветами, медленно движутся по улицам Праги. В первой я вижу седую голову господина президента, вижу, как он кланяется пражанам, как некоторые из них опускаются перед ним на колени.

Отсюда открывается величественный вид на резиденцию правительства Чехословацкой республики. Туда, в Градчаны, направляется господин президент в сопровождении членов коалиционного правительства. Надежды нашего народа сегодня связаны с ним. Ему дано право претворить эти надежды в жизнь. Позади груз далекого и горького прошлого, страдания и фашистская тьма, впереди — ясные дали. Позади тяжелая борьба и кровопролитные сражения, впереди — новые страницы нашей государственной и национальной истории.

Все переглянулись, по гостиной прошел легкий вздох и снова наступила тишина.

Прислонившись к косяку двери, Александр слушал репортаж из Праги и видел, что каждый, кто сейчас сидел возле радиоприемника, по-разному воспринимал и переживал это событие. Пани Дана беззвучно плакала, прижимая платок к щекам. Люда, обняв мать за плечи, целовала ее в голову и что-то шептала. Пан Вацлав сидел торжественный, с глазами, полными слез. Кукольная девушка, прислонившись к плечу Франтишека, вздыхала, улыбаясь, бросая томный взгляд то на него, то на молодого человека с тонкими усиками, который сидел, закинув ногу на ногу, с непроницаемым взглядом, удерживая на лице надменно-снисходительную улыбку. И только Ладислав и Дагмара, казалось, были безучастны ко всему.

— Машины одна за другой скрываются во дворе Пражского града, — продолжал репортер и, перейдя с торжественного на дружеский, доверительный тон, сказал: — Я выражу, наверное, чувства всех соотечественников, если воскликну: мы счастливы! Мы счастливы потому, что к нам пришла свобода, что в страну вернулось законное правительство и президент! И мы от чистого сердца говорим: с возвращением на родину!

Голос умолк, и в гостиную ворвались звуки марша. Пани Дана разрыдалась, а пан Вацлав поднялся и дрожащим от волнения голосом сказал:

— Мои молодые друзья, поздравляю вас. — И, увидав у порога Александра, низко поклонился ему. Все поднялись, задвигали стульями. Люда взяла Александра за руку и ввела в гостиную.

— Знакомьтесь, пожалуйста.

Молодой человек с тонкими усиками по-военному щелкнул каблуками и представился:

— Эдуард Ворлик. Я думаю, пан капитан, вы разделяете нашу радость?

— Да. Поздравляю вас.

— Я был один из тех, кто встречал вас в нашем городе, — улыбнулся Эдуард, не выпуская руки Александра.

— Спасибо. Теперь я припомнил вас. Это вы крикнули: «Качать офицера!»

Эдуард скромно поклонился.

— Познакомьтесь с моей невестой. — Франтишек взял Александра под локоть и подвел к кукольной девушке. Не поднимаясь со стула, она подала белую мягкую руку и, часто хлопая ресницами, тихо произнесла:

— Эмма.

Дагмару и Ладислава Александр по-дружески обнял.

Пан Вацлав принес вино, разлил в бокалы и предложил выпить за возвращение в страну правительства и президента. Чокаясь с Дагмарой и Ладиславом, Александр заметил, как к Люде подошел Эдуард и, подавая бокал, поцеловал ей руку. Она вспыхнула. «Наверное, он здесь не случайный гость», — подумал Александр, глядя на подходившего к нему Эдуарда.

— До вашего прихода, Александр, мы говорили о войне, — ставя бокал на поднос, сказал Франтишек. — Ладислав и Дагмара утверждали, что каждая война имеет свой закономерности. А вы что об этом думаете? Я с ними согласен. А вы считаете, что война просто стихийное бедствие?

— Стихийное не стихийное, но, думаю, что все зависит от злой воли людей.

— Если учесть, что историю творят люди, то нельзя не считаться с их злой или доброй волей, — не смог скрыть улыбки Александр.

— Я вижу у вас хорошее настроение и вы не склонны к серьезному разговору. Да вас и не трудно понять: наш разговор вам кажется беспредметным. Стоит ли говорить о закономерностях войны, злой или доброй воле людей, когда Советский Союз одержал выдающуюся победу над Германией. Вы завоевали для себя долгожданный мир.

— Не только для себя.

— Вы хотите сказать, что и для Чехословакии?

— Безусловно.

— Не знаю, но мне кажется, что все мы сидим на пороховой бочке. Дело в том, когда она взорвется: сейчас или через несколько дней.

— Мрачную картину вы нарисовали.

— Может быть, но иной я ее себе не представляю. Вы ослеплены великой победой и не хотите видеть наших проблем, которые нас волнуют.

— Например?

— В страну вернулось правительство. По составу оно, сами понимаете, разношерстное. И что примечательно: заместитель председателя правительства коммунистический лидер Готвальд, военный министр, хотя и не коммунист, но примыкающий к ним Людвик Свобода. И это при старом президенте. Невольно напрашивается вопрос: какой дорогой пойдет теперь Чехословакия? — Франтишек оперся на стол руками и в упор посмотрел на Александра.

— Это вы сами определите.

— Скажите откровенно: лично вы хотите, чтобы Чехословакия осталась демократической республикой, какой она была до оккупации, или, как это говорят у вас, пошла бы к социализму?

— Об этом я просто не думал.

Франтишек иронически улыбнулся и глухо сказал:

— Я опасаюсь, как бы здесь не оказались замешаны ваши войска.

— Зря опасаетесь.

— Извините моего друга Франтишека, — отводя Александра в сторону, сказал Эдуард. — Он явно погорячился и, может быть, своей резкостью незаслуженно обидел вас. Но, я уверен, что сделал он это не по злому умыслу. Поймите его чувства, чувства всех чехов и словаков. Шесть лет оккупации оставили в душе каждого из нас тяжелый след, поэтому мы так болезненно реагируем на все, что связано с нашей свободой, с ущемлением наших прав. Вы принесли нам освобождение. Спасибо. — Эдуард положил руку на грудь и склонил голову. — Однако, каждый народ хочет жить по-своему. Мы не были бы патриотами своей страны, если бы сказали: нам наплевать, какой строй будет установлен в Чехословакии.

— А мне, например, все равно, — отозвался Франтишек. — Чехословакия — маленькая страна, и ею кто-то должен управлять. Сначала ее захватили австрийцы, потом немцы, теперь русские и американцы.

— Ты не дрался за Чехословакию и можешь ею не торговать, — в наступившей тишине слова Ладислава прозвучали резко. — Знай, мы ее больше никому не отдадим.

— Франтишек, хватит, — испуганно проговорила Эмма, прикладывая пальцы к вискам. — У меня голова разболелась от вашего спора. Пойдем домой.

— Да, пойдем. Спасибо за компанию, — раскланялся Франтишек.


* * *

Александр и Ладислав вышли в палисадник, закурили.

— Точно так, как Франтишек, рассуждают многие: Чехословакия маленькая страна, и ею должны управлять сильные. Чепуха! — сказал Ладислав, опускаясь на скамейку.

— У каждого обывателя своя философия, — Александр сел рядом с ним.

— Кстати, теорию о том, что Чехословакия маленькая страна и ею должны управлять сильные, придумал, конечно, не Франтишек. Помню, перед оккупацией я просматривал в библиотеке французские газеты...

— Ты знаешь французский?

— Учил его в гимназии очень прилежно, хотел поступить в университет, стать преподавателем французского языка. Так вот, французские буржуазные газеты в то время писали, что чехи и словаки будто бы доказали, что они не умеют управлять своей страной и их нужно отдать под власть Гитлера. Эту же мысль шесть лет вдалбливали народу гитлеровцы и, как видишь, некоторым вдолбили.

— Я наблюдал за тем, как ты слушал репортаж из Праги, и не заметил радости на твоем лице, — сказал Александр. — Или не рад возвращению президента?

— Будь моя воля, я бы не пустил на порог этого беглеца, — резко проговорил Ладислав. — Неограниченная власть буржуазии, которую так достойно представлял Бенеш до тридцать восьмого года, уже кончилась. Так что неизвестно, как долго президент просидит в своем кресле.

— Наверное, столько, сколько просуществует коалиционное правительство.

— Возможно. Я, например, не верю в его долголетие. Оккупация, борьба с фашистами вынудила ведущие партий пойти на временный союз. Сейчас, когда кончилась война, верх могут взять чисто партийные, классовые интересы. И опять борьба. — Ладислав склонился к Александру и с жаром продолжал: — Только поверь мне, на этот раз мы отберем у буржуазии власть самым решительным образом. И хочет того или не хочет Франтишек, построим социализм.

Ладислав поднялся и, заложив руки за спину, стал медленно ходить по дорожке.

— Ты никогда не задумывался над тем, почему человеческая память любит ворошить прошлое? — вновь заговорил он. — Казалось бы, что было, то было, уже ничего не изменишь, ан нет, так и тянет тебя в прошлое, заставляет заново переживать, волноваться. Может быть, сказывается привычка людей анализировать события и ошибки прошлого, чтобы не повторять их в будущем? Не знаю. — Он остановился и задумчиво повторил: — Не знаю. Слушал я репортаж из Праги, а перед глазами так ясно встали события тридцать восьмого года. Еще с той поры сидит боль в сердце, боль за все, что случилось, за унижение и позор, которые пришлось пережить нашему народу. Когда фашисты начали войну, то поляки, французы, югославы, греки оказали им сопротивление. Каждый, кто сражался с оружием в руках, мог с чистой совестью сказать: я все сделал, что было в моих силах. У нас же отняли право на борьбу и наш президент, и его окружение, и западные союзники. Только через три года я сделал первый выстрел по оккупантам, и за это всегда буду благодарен отцу Дагмары Брайжеку. Он вовлек меня в движение Сопротивления. А в партизанский отряд я попал вот при каких обстоятельствах. Весной прошлого года несколько наших товарищей было арестовано, в городе стало опасно оставаться. Дагмару, меня и еще группу молодых подпольщиков Брайжек и отправил к партизанам. Наш отряд ушел в Словакию. Там я встретился с тобой. Ты помнишь то августовское утро?

— Помню, помню...


ЧАСТЬ ВТОРАЯ Партизанские тропы


Первый раз судьба свела Александра Морозова с опытным партизанским командиром Петром Волчковым в июле 1942 года, когда они летели самолетом от белорусских партизан: Волчков после выполнения задания возвращался в Центральный штаб партизанского движения, Александр направлялся в госпиталь.

Летели ночью. Александр лежал на носилках, укрытый одеялом, чувствуя, как коченеет от холода. Состояние у него было тяжелое. Два дня назад во время боя с карателями его сильно контузило. С той минуты он ощущал боль во всем теле.

Возле него сидел человек, который ухаживал за ним, поил водой, поправлял одеяло. А при подлете к Москве спросил, как его зовут.

— Да ну?! — удивился он, когда Александр назвал себя. — Я о тебе слышал. Ты, выходит, и есть тот знаменитый артиллерист в партизанском крае?

— Так уж и знаменитый, — усмехнулся Александр.

— Точно. Прогремел ты на всю Белоруссию со своей артиллерийской группой.

А дело заключалось в том, что после зимних боев под Вязьмой Александр со своей батареей попал в окружение. Пробиться к своим не удалось. Так артиллеристы пристали к партизанам. Со временем из батареи выросла партизанская артиллерийская группа.

Лечился Александр в подмосковном госпитале. Петр Волчков дважды навещал его, предлагал после лечения зайти в Центральный штаб партизанского движения.

— Нам опытные командиры нужны, сейчас по-настоящему развертывается партизанская война.

— Не уговаривай, после госпиталя вернусь в свой полк.

— Зря.

Второй раз они встретились уже в Киеве летом сорок четвертого года. Александр после ранения только что выписался из госпиталя, вечером собирался отбыть на фронт, а пока было свободное время, пошел на Днепр искупаться. Когда выбрался из воды и сел на песок, подставив спину солнцу, услыхал позади чей-то голос:

— Никак, Морозов?

— Угадали, — ответил он, оборачиваясь: перед ним стоял Петр Волчков.

— Вот повезло так повезло! — крепко сжимая руку Александра, сказал Волчков. — Теперь я от тебя не отстану. Пойдешь со мной на одно ответственное и опасное задание?

— Опять в тыл к немцам собрался? Все партизанишь?

Волчков молча прикрыл глаза и тут же горячо заговорил:

— Я тебя завтра представлю начальнику Украинского штаба партизанского движения генералу Строкачу. Попрошу его включить тебя в мою организационную группу.

Тимофей Амвросиевич Строкач принял их на следующий день.

— Майор Волчков доложил, что вы только вышли из госпиталя. Какие у вас планы? — спросил генерал у Морозова.

— Какие могут быть планы у солдата, когда продолжается война? Надо воевать, — ответил Александр, открыто глядя на Строкача.

— Может быть, снова в партизаны? — спросил генерал и улыбнулся.

— Какие теперь партизаны, товарищ генерал? Красная Армия почти полностью освободила Украину, вступила в Румынию. Где же теперь партизанить?

— Например, в Словакии. Как вы думаете, товарищ Морозов, если мы вас пошлем туда помогать братьям-словакам в организации партизанского движения?

— Я готов, товарищ генерал. Со всей душой.

— Вот и хорошо, что с душой. Это залог успеха. Без души там делать нечего. Командиром организационной группы, которая первая высадится в Словакии, назначен майор Волчков. Петр Егорович у нас опытный партизанский вожак. А вы, как артиллерист, имеющий опыт партизанской войны, будете его заместителем. Там ведь придется иметь дело и с пушками, и с минометами. Правда, появятся они у вас не сразу. Поэтому придется вам как коммунисту временно исполнять обязанности комиссара организационной группы, а затем и партизанского отряда. Пока не подберут вам комиссара из числа словацких коммунистов. И запомните, в вашей работе в Словакии решающее значение будет иметь дружба с местным населением. Учите людей воевать смело, находчиво, уверенно, так, как вы сами воевали на родной земле.

Строкач ознакомил Волчкова и Морозова с положением дел в Словакии. Он сообщил, что в начале 1943 года туда через линию фронта были направлены ответственные работники ЦК компартии Словакии во главе с Каролем Шмидке для организации в тылу врага подполья и партизанского движения, но связи с ними до сих пор нет. По имеющимся сведениям, в Центральной Словакии уже действуют партизанские отряды: горы, леса, слабая сеть дорог, глухие, трудно проходимые места создавали все условия для развития партизанского движения, создания надежных баз.


* * *

Волчков и Морозов тщательно готовили к высадке первую организационную группу. Хотелось застраховать ее от многих неожиданностей, хотя и понимали, что рассчитывать им особенно не на что: ни баз, ни связей с подпольем, ни явок у них не было. Все приходилось начинать с ноля. Но их это не пугало. Солдаты-словаки Антон Болко и Рудольф Гойдаш из соединения генерала Людвика Свободы, включенные в состав группы, хорошо знали местность, людей в городах, где жили до войны, могли оказать помощь в установлении связей с партизанами и подпольщиками.

...Самолет шел в ночном небе на высоте, трех тысяч метров. В салоне Ли-2, узком и тесном, наполовину забитом грузом, сидели десантники. Первым опасным рубежом на их пути была линия фронта. По времени полета Александр определил, что этот рубеж уже близко, и не ошибся: открылась дверь пилотской кабины, и штурман предупредил:

— Подлетаем к фронту.

Прошло несколько томительных минут. И вдруг яркая вспышка осветила салон, раздался треск, самолет резко бросило вниз, но он тут же взмыл, отчего натужно завыли моторы. Александр посмотрел в иллюминатор: впереди и по сторонам сверкали разрывы зенитных снарядов. И только когда они остались позади, моторы снова зарокотали ровно.

Александр выбросился последним. Колючий ветер иглами прошил одежду, ожег лицо. Над головой раздался хлопок парашюта, Александра сильно тряхнуло, потом начало сильно раскачивать из стороны в сторону, как на качелях. Он посмотрел вверх: темное небо, казалось, было так близко, что можно было поймать рукой острый лучик ближайшей звезды.

Где-то внизу, на скате пологой горы, должна быть большая поляна, обрамленная лесом и рекой, — намеченное еще в Киеве место приземления десантников. Но чем ниже спускался Александр, тем отчетливее видел, что никакой поляны нет, внизу лишь белые домики села и гладь реки. «Ошиблись пилоты», — с горечью подумал он.

Ветер, ставший у земли сильнее, гнал десантников к селу. Александр подумал, что там может находиться вражеский гарнизон и тогда придется прямо с воздуха вступить в бой.

До земли оставалось несколько десятков метров, когда Александр заметил, что его несет прямо в крестьянский двор. Он весь напрягся, выбросил вперед ноги, сильный толчок опрокинул его на землю. Александр мгновенно вскочил, отстегнул лямки парашюта и освободился от них.

— Кто? — послышался из темноты чей-то приглушенный голос.

Александр резко обернулся, вскинул автомат. На крыльце дома в нижнем белье стоял человек и опирался не то на палку, не то на ружье.

— Почему не отзовешься? — опять спросил он тихо, спускаясь с крыльца.

— Стой!

— Русский?! — радостно воскликнул человек.

Александр подошел ближе, спросил:

— Немцы в селе есть?

— Да какие там немцы! Словацкие жандармы и то давно к нам не заглядывали.

Александр облегченно вздохнул, провел рукой по мокрому лбу: теперь он разглядел, что у человека в руке была винтовка.

— Как вас зовут?

— Михал Перечинский. А вас?

— Александр Морозов.

На крыльцо вышли женщина и подросток.

— Это русский, — сказал им Михал. — Ян, помоги собрать парашют.

— Входите в дом, — кланяясь, проговорила женщина мягким певучим голосом.

— Благодарю, но я не могу. Надо собирать товарищей. Они спустились в село.

— Подождите меня, я сейчас оденусь. — И Михал ушел в дом.

Александр помог Яну уложить парашют.

— Спрячь в надежное место.

— О, я так спрячу, что никто не найдет, — ответил мальчик и юркнул за сарай.

На крыльцо вышел Михал.

— Пойдем, — сказал он Александру, закидывая винтовку за плечо. — Я видел, как одного вашего парашютиста снесло к реке, а другого — к костелу, остальные пролетели дальше. — И направился к калитке.

— Вы-то как в этот час оказались на улице?

— Бессонница одолела, — ответил Михал, не оборачиваясь. — Я услыхал гул самолета и вышел на крыльцо. Как гудят немецкие самолеты, знаю. Сначала решил, что русский разведчик прилетел, но потом подумал: какой ему прок кружить ночью, наверное, парашютистов везет. Так и есть. — Михал задержался возле калитки, позвал жену. Когда она подошла, сказал: — Стой здесь. Мы будем посылать сюда товарищей, а ты веди их в дом. — И уже Александру: — Бежим к реке. Не дай бог, если товарищ в нее угодил, она хотя и не глубокая, но очень быстрая, наглотается воды.

Михал и Александр побежали сельской улицей, перепрыгнули через изгородь, в несколько прыжков преодолели огород с высокой картофельной ботвой и оказались на берегу реки. Из воды выбирался десантник, волоча за собой тяжелый намокший парашют.

Александр свистнул. В ответ раздался такой же свист.

— Александр, ты? — спросил десантник.

Это был фельдшер группы старший лейтенант Игорь Костенко. Александр налетел на него с такой радостью, точно вечность не виделся, и обнял.

— Раздавишь, чертяка, — задохнулся в его объятиях Костенко. — Наших кого-нибудь встретил?

— Тебя первого. Михал видел, как тебя к реке снесло. Мы сейчас с ним побежим к костелу, там кто-то приземлился, а ты иди по этой улице, там тебя встретит женщина.


* * *

Высадка и приземление организационной группы прошла благополучно, если не считать, что сержант Семен Долгов вывихнул ногу.

Десантники подобрали груз с боеприпасами и продовольствием, сброшенный с самолета, а потом все собрались в доме Михала Перечинского.

— Рация в порядке? — едва переступив порог, спросил Волчков у радиста Ивана Колпакова.

— Цела и невредима, — сдержанно улыбнулся тот.

В доме стало шумно и тесно, десантники говорили напоребой, радуясь, что все прошло хорошо. Волчков и Морозов расспрашивали Михала об обстановке в районе, и, хотя он знал немного, им стало ясно, что здесь развито антифашистское движение, в горах и лесах на своих базах обосновались партизанские отряды, а в городах и селах действуют подпольные национальные комитеты.

— Могли бы мы повидаться с председателем вашего комитета или с командиром ближайшего партизанского отряда? — спросил Волчков Перечинского.

— Я позвал председателя и членов нашего комитета, сейчас должны подойти.

Десантники сидели за длинным крестьянским столом и с аппетитом ели все, что им подавала Бланка, когда в дом вошли трое.

— Председатель комитета Петр Гинтер и члены комитета Юлиус Яношек и Рудольф Шольц, — представил их Перечинский.

Десантники потеснились, уступая им место у стола, Александр оказался рядом с Петром Гинтером. Это был полнеющий мужчина с внимательными глубоко скрытыми под лохматыми бровями глазами на умном открытом лице. Он огляделся и сказал с улыбкой:

— Прямо, как в сказке! Значит есть бог на небесах, значит дошли до него наши молитвы. Ну как нам, коммунистам, после этого не верить во всевышнего, если он сбросил на землю таких парней.

Все засмеялись, а Александр пошутил:

— У нас говорят: на бога надейся, да сам не плошай.

— А мы не плошаем, — вскинув голову, сказал Гинтер. — Готовим восстание против фашистов, надеемся на помощь Красной Армии.

— А наша группа рассчитывает на вашу помощь и поддержку.

— Можете на нас положиться, — ответил Гинтер и посмотрел на своих товарищей: они согласно закивали головами.

— Кто непосредственно руководит вами, от кого получаете инструкции, приказы? — спросил Волчков.

— Руководит районный национальный комитет.

— Связь с центром у вас есть?

— Прямой — нет. Все идет через районный комитет. Если вы не возражаете, мы сегодня организуем встречу с председателем районного комитета и командирами партизанских отрядов здесь, в селе, или на ближайшей базе в лесу.

— Так это же прекрасно! Но нам не хотелось бы задерживаться в селе. Лучше, наверное, будет, если мы перейдем на вашу базу.

— Перечинский проводит вас. Там пока никого нет. Отряд базируется в другом месте.

— Тогда выступаем немедленно. — И Волчков поднялся.

Через десять минут десантники оставили двор Перечинского, захватив с собой все, что могли унести. Остальной груз оставили в сарае. Михал вывел их к мосту через речку, за которой начинался лес.


* * *
«26.17.44. 6.00.

Украинский штаб партизанского движения.

Строкачу.

Приземлились благополучно. Попали в партизанский район. Установили связь с местным подпольем. Есть возможность принять новые группы. Приступаем к выполнению задания. В 24.00 просим выйти на связь.

Волчков, Морозов.


* * *

База находилась в лесной чаще в стороне от горной тропы и была хорошо замаскирована: пройдешь мимо — не заметишь. Несколько землянок под бревенчатыми перекрытиями, ниши для боеприпасов и продовольствия, кухонный навес, самодельная пирамида для стрелкового оружия — вот и все хозяйство.

Десантники разошлись по землянкам. Александр наломал хвойных веток, сложил их возле молодых сосенок, дружиной стоявших возле базы, накрыл плащ-палаткой, под голову бросил свернутую в скатку шинель. Он снял с себя снаряжение, сапоги и с вытянулся на пружинистой постели. В голове стоял легкий дурман от усталости и бессонницы.

Хотелось спать, но ее знал, что вот так сразу не уснет, будет лежать, думать, заново переживать события последних часов. С ним так случалось часто. Он убедился на собственном опыте, что на войне один и тот же бой приходится переживать трижды: первый раз, когда готовишься к нему, второй, когда сходишься с противником в схватке, и третий раз, когда замолкнут пушки и пулеметы и останутся одни воспоминания — острые, тревожные, волнующие. Александр закрыл глаза и тотчас же ощутил легкое покачивание, словно лежал не на хвойной постели, а летел в самолете. Вот мощный воздушный поток подхватил его и понес вверх, но тут же, обессилев, бросил вниз, и на какое-то мгновение установилось блаженное состояние невесомости. Он снова открыл глаза, увидел сквозь мохнатые еловые лапы синее небо. Оно было таким чистым, прозрачным и бездонным, что в нем будто растворились тревожные воспоминания минувшей ночи, и Александр незаметно уснул.

Во сне он увидел Ольгу.


* * *

...Они встретились в октябре 1943 года во время наступления с днепровского плацдарма. На одном из привалов к Александру подошел начальник связи полка капитан Андреенко и сказал:

— Ты, кажется, просил прислать в батарею телефонистов?

— Да, — обрадовался Александр. — У меня двух не хватает.

— Пойдем. К нам поступило пополнение. Подберу тебе орлов.

Они прошли вдоль колонны к штабной машине.

— Вот, принимай пополнение.

Перед офицерами стояли две девушки. Александр круто развернулся, вплотную придвинулся к Андреенко и прошептал:

— Ты что, смеешься? Где же орлы?

— А чем это не орлы? — улыбался от уха до уха Андреенко.

Александр внимательно посмотрел на девушек. Они показались ему чуть-чуть смешными, чуть-чуть жалкими в своих не по росту шинелях и кирзовых сапогах с широкими голенищами. Одна повыше ростом, плотнее и, видимо, постарше возрастом, в суровым лицом была безучастна ко всему. Зато вторая — круглолицая, с зелеными глазами, в которых затаился смех, смотрела на Александра с лукавинкой.

— Почему вы не хотите взять нас в свою батарею, товарищ гвардии старший лейтенант? — с вызовом спросила она.

— Мне еще не приходилось командовать девушками...

— И все же? — задиристо вскинула она голову. — В таких случаях должна быть откровенность.

— Если вы настаиваете, пожалуйста. Только сначала представьтесь, чтобы я знал, с кем говорю.

— Гвардии рядовая Ольга Еременко.

— Я вижу, что вы девушка симпатичная, понравитесь кому-нибудь или сами влюбитесь, будете бегать на свидания, а мне вместо вас придется устранять порывы на линии.

— Зачем же вы так?.. — растерянно проговорила Ольга, и ее щеки ожег румянец.

Уже сидя в машине, Александр выругал себя за этот резкий разговор с девушкой, который можно было свести к элементарной шутке. «Блеснул остроумием, индюк». — И он дал слово, что при первой же встрече объяснится с ней и извинится.

Они встретились на следующий день. Ольга была зачислена во взвод связи дивизиона, и, когда Александр занял наблюдательный пункт, связь к нему от командира дивизиона проложила она. С катушкой телефонного кабеля на боку Оля спрыгнула в окоп.

Они стояли и смотрели друг другу в глаза. На ее разгоряченном лице поблескивали бусинки пота, запекшиеся губы были полуоткрыты. Утомленная быстрой ходьбой по набухшему от дождя полю, она все еще тяжело дышала. Глядя на нее, у Александра сжалось сердце, ему стало жаль девушку и стыдно за то, что он, здоровый молодой мужчина, обидел ее в прошлый раз.

— Я перед вами виноват, — сказал он. — Извините меня за вчерашний разговор.

— Что вы, товарищ гвардии старший лейтенант, — тихо проговорила она и как-то по-детски улыбнулась. — Я вас ни в чем не виню. Спасибо за науку. Вы популярно объяснили, что на войне надо воевать и до конца помнить о долге солдата. Я это правило твердо усвою. Разрешите идти?

— Идите.

Ольга отдала честь, четко повернулась.

— Послушайте один добрый совет, — сказал Александр, осторожно беря ее за рукав шинели.

Она молча повернула к нему голову.

— Никогда не ходите на линию одна. На фронте это очень опасно.

— Спасибо. Если у вас будут еще добрые советы, я с удовольствием выслушаю их.

Ольга легко выбралась из окопа и медленно пошла по полю. Она ни разу не оглянулась, даже не пригнулась, когда недалеко разорвалась шальная мина. В ее походке была такая уверенность и бесстрашие, а в стройной фигуре, которую не портила даже неуклюжая шинель, — независимость и гордость, что Александр с восхищением подумал, не сводя с нее глаз: «Молодец! Счастливо тебе, маленький солдат».

С того дня Ольга постоянно обслуживала линию, которая связывала командира дивизиона с батареей Морозова. Он часто слышал по телефону ее голос, строгий и официальный:

— Товарищ Восьмой, с вами будет говорить Третий.

И лишь однажды она изменила своему правилу.

— Мне сказали, что у вас есть томик Лермонтова. Не одолжите на ночь? — И, не получив немедленного ответа, добавила: — Ночи сейчас тихие, скучно сидеть у телефона.

— Я вам пришлю.

— Спасибо.

Это было в январе 1944 года. Дивизия после освобождения Кировограда стояла во втором эшелоне, занимая оборону на западной окраине города. Ночи, действительно, были тихие, такие тихие, что Александру не спалось, он выходил из землянки, садился на станину орудия и думал, вспоминал прошлое, дом, мальчишек и девчонок, которых разметала по земле война. Думал он и об Ольге. Она ему нравилась. К тому же Александр не мог не заметить, что эта милая непосредственная девушка, видимо, полюбила его. Она выдавала свой чувства то восторженным взглядом, то словом, в котором звучали нежные нотки, то задумчивым молчанием.

В конце января дивизия снялась из-под Кировограда и после трудного марша по размытым дорогам прибыла в район Корсунь-Шевченковского, где была окружена группировка фашистских войск. Батареи дивизиона заняли огневые позиции вдоль дороги на участке, где немцы пытались вырваться из кольца. Весь день шел упорный бой.

Вечером фашисты прекратили танковые атаки, но вели интенсивный артиллерийский огонь, вспахивая снарядами и минами вязкое черное поле. Наконец обстрел прекратился, Александра позвали к телефону, и он не думал, что сейчас снова услышит Олин голос, которая и в этот день обеспечивала связь с его батареей. Он взял трубку.

— Восьмой слушает.

— Будете говорить с Третьим. — Голос мужской, незнакомый.

— Как дела? — спросил командир дивизиона.

— Тихо...

— Ты вот что, зайди-ка ко мне.

— Сейчас?

— Конечно. Дело есть...

Расстояние в четыреста метров до наблюдательного пункта командира дивизиона Морозов проделал по вязкому, изрытому воронками полю на одном дыхании. Спрыгнул в траншею, откинул у входа в землянку косо висевшую плащ-палатку и лицом к лицу столкнулся с фельдшером дивизиона Селезневым. Нет, предчувствие не обмануло его: через плечо Селезнева он увидел Олю на соломенной постели, укрытую полушубком до подбородка. Она тяжело дышала, поворачивала голову из стороны в сторону и глухо стонала. Широкое колеблющееся пламя коптилки освещало ее похудевшее, бледное лицо.

— Вот, — сказал Селезнев, показывая Морозову длинный зубчатый осколок от снаряда. — Попал ей в грудь, когда она на линии устраняла повреждение. Надежды никакой. — И отступил, пропуская вперед Александра.

Он подошел, склонился над Олей: она была без сознания. Александр положил руку на ее холодный лоб, а другой — приподнял уголок полушубка: грудь девушки плотными кольцами опоясывали бинты. Глядя на нее, он впервые за войну испытал ужас от сознания своей беспомощности, от того, что ни он, никто другой не могли отвести смерть. Было чудовищно и непостижимо, что девушка, познавшая так мало радостей и горестей на земле, уходила из жизни.

Александр сел рядом, взял холодную руку Оли, осторожно, точно боясь причинить боль, погладил ее. Пальцы, тонкие и белые, были безжизненны, как и ее лицо. Ему раньше никогда не удавалось как следует рассмотреть его, оно всегда казалось просто миленьким, ничем особенно не примечательным, и лишь сейчас понял, что ошибался. Широко поставленные глаза, прикрытые бахромой ресниц, брови с высоким взлетом, тонкий, прямой, чуть заостренный нос, глубокая продолговатая ямочка над вздернутой верхней губой, округлый гладкий лоб, нежный овал подбородка, щек придавали лицу Оли своеобразную красоту.

В душе Александра было пусто, словно налетевший ураган вымел из нее все, и только удушье тисками сдавливало горло. Дрожащими пальцами он расстегнул ворот гимнастерки, чтобы легче было дышать.

Он не мог представить себе, сколько времени просидел возле Оли. Ждал и не надеялся, что она очнется, думал так и затихнет навсегда, не приходя в сознание. Но вдруг Оля открыла глаза — это походило на неожиданное пробуждение — посмотрела на него, потом вздохнула, откинула голову и тихо сказала:

— Это ты?

— Я, Оля, я, — поспешно отозвался он. И почему-то подумал сейчас, что она не умрет, будет жить.

— Боже мой, как хорошо и легко, — проговорила Оля. Александр подвинулся ближе, чтобы лучше слышать ее. — А когда ударил осколок, я думала умру.

— Теперь все будет хорошо. — Он провел рукой по Олиному лицу, она прижала ее щекой к подушке.

— Мне было плохо... я попросила, чтобы позвали тебя... А сейчас легко... легко...

Она умолкла и долго смотрела, не отрываясь, на Александра. Он все понял: она молча прощалась с ним. И как бы в подтверждение его догадки, Оля сказала:

— Там, на скате в балку, на окраине села сад... Наверное, он красив весной...

Александр окаменел от этих слов: они прозвучали как завещание похоронить ее там.

— Останешься жить, хоть раз приди туда... Я буду ждать... — И что-то наподобие улыбки появилось на ее лице.

— Что ты говоришь, Оля...

— Поцелуй меня, — попросила она слабеющим голосом.

Александр поцеловал сухие холодные губы. Она не ответила на его поцелуй, лишь поблагодарила взглядом и осталась неподвижна, обратив к Александру широко открытые глаза. В них смешалось все, чем полна была ее угасающая душа: упрек, невысказанная любовь, скорбь по ушедшей жизни и мольба — помни, не забывай. Даже при свете коптилки Александр заметил, как быстро начал мутнеть ее взгляд. И, уже не владея собой, закричал:

— Оля, не умирай!

Но она уже не слышала этого отчаянного крика.

Ее похоронили в саду, под яблоней, на скате балки, обращенной к полю, где вечно гулял и шумел беспокойный ветер.

На следующий день после похорон к Александру пришла Олина подруга, та, которая вместе с ней прибыла в полк, и подала ему самодельный пакет. На нем четким ученическим почерком было написано: «Передать командиру 8-й батареи Морозову».

— Я нашла в Олиных вещах, — сказала она.

Он разорвал пакет: оттуда выскользнула фотография. Александр узнал на ней Олю. Но как она не походила па девушку-солдата! Он всматривался в совсем юное лицо, умные задумчивые глаза. На груди у Оли покоились крупные косы, а темнокрылые брови были слегка сведены. На обороте фотокарточки она написала только одно слово: «Любимому», а ниже дату «26.1.1944». Александр вспомнил, что именно в этот день дивизия выступила из-под Кировограда в район Корсунь-Шевченковского. Тем же числом было датировано письмо:

«Дорогой мой!» — ему показалось, что эти слова прочитал не он, а их произнесла Оля. — Сейчас ночь, я сижу у телефона, пишу тебе письмо и плачу. В последние дни я вдруг остро почувствовала, что не пройду войну до конца. Это чувство крепнет во мне с каждым днем, порой кажется, что жизнь оборвется сию минуту, стоит только выйти из окопа. Я не могу объяснить своего состояния, это очень сложно, но именно предчувствие близкой смерти заставляет меня писать тебе, так как сказать обо всем, что думаю, не решусь. Ты много бывал в боях, многое видел и пережил и, верю, поймешь меня. Я не оригинальна в своих мыслях и чувствах, с ними уже не один солдат ушел из жизни, хотя никто не хотел расставаться с ней. Ты не представляешь, как горько умереть в девятнадцать лет, когда ты молода, полна сил, когда любишь, когда жизнь, несмотря ни на что, прекрасна. Я узнала, что такое любовь, что значит любить, но так никогда не узнаю, что значит быть любимой. Наверное, это высшее счастье для женщины. Но мне его не дано.

Это письмо и фотографию тебе передадут, когда меня уже не будет. С фото ты можешь поступить как захочешь: отослать моей маме или оставить себе. Может я слишком наивна, полагая, что ты сохранишь его как память о девчонке, которая полюбила тебя и которая по неопытности не знала, как совладать со своей любовью. Возможно все было бы иначе, если бы ты сделал шаг навстречу, но, увы, твое сердце оказалось закрытым для меня.

Я очень хочу, чтобы с тобой не случилось беды, чтобы ты увидел радостный день победы и вспомнил, что к нему шли, но так и не дошли миллионы солдат и среди них Ольга Еременко. Живи, будь счастлив. Я мысленно обнимаю тебя, целую и плачу. Прощай, Оля».

Александр долго находился под тяжелым впечатлением гибели Ольги. Ее фотографию он хранил вместе с письмом в томике Лермонтова. Его не покидало чувство вины перед Олей, хотя и понимал, что нельзя винить человека за то, что он не мог полюбить другого...


* * *

Думая об Оле, Александр лежал неподвижно, устремив взгляд в небо. Тишина наполняла лес. Вокруг стояли ели и сосны, защищая землю от солнечных лучей.

На базе все еще спали, и только часовой Юрий Игнатьев медленно передвигался от ствола к стволу. На нем была пятнистая плащ-палатка, и, когда он останавливался в зарослях сосенок, Александр терял его из виду.

Знакомясь с группой Волчкова, Александр обратил внимание на Игнатьева, живого подвижного парня, шумливого, неугомонного, который не давал покоя товарищам, острил, шутил, сыпал анекдоты. Александру показалось, что он где-то раньше встречал этого солдата: очень запомнилось его красивое лицо с глубокой морщинкой на самой переносице. Он пытался вспомнить, когда и при каких обстоятельствах судьба свела его с ним, и каждый раз возвращался к одному и тому же событию: снежная поляна в черных воронках от мин и снарядов, низкорослый березовый лес, подернутый утренним туманом, и на опушке — воздушные десантники в белых халатах.

— Вы не припомните, нам не приходилось раньше встречаться? — спросил однажды Александр у Игнатьева.

— Мне знакомо ваше лицо, товарищ капитан, но не могу вспомнить, где мы виделись.

— Вам не приходилось служить в восьмой воздушно-десантной бригаде?

— Так точно! — обрадовался Игнатьев. — И вы из восьмерки?

— Нет. Но в окружении под Вязьмой моя батарея поддерживала атаку вашей бригады. Там, наверное, мы и виделись.

— Возможно.

В десять часов, как приказал Волчков, Юрий Игнатьев разбудил десантников. Они выбрались из землянок, размялись, сбегали к ручью, умылись, потом сели под навес завтракать. Открыли консервы, согрели чай. В лесу приятно запахло дымком. Сизой тучкой он стоял между стволами деревьев.

Волчков, не теряя времени, за столом объяснял всем, что группа, за исключением радистов, которые останутся на базе, проведет разведку местности, где теперь предстоит действовать.

— Хочу предупредить, — сказал он, прихлебывая из кружки горячий чай, — в разведке вы можете встретиться со словацкими партизанами, которые еще не знают о высадке нашего десанта. Мало ли за кого они примут вас. Будьте внимательны и осторожны, смотрите, чтобы не возникла случайная перестрелка.

После завтрака Александр, Игнатьев и Болко паправились строго на юг но тропе, которая вывела их к дороге. Александр присел за валуном, лежавшим на опушке леса, и поднес к глазам бинокль. Отсюда влево и вправо просматривалась каменистая дорога, на которой едва могли разминуться встречные машины. Она вилась у самого берега реки, а напротив, прямо из воды, простирался огромный луг, где паслись коровы. Два подростка лениво прохаживались возле них, пощелкивали длинными бичами. Внизу, перекатываясь с камня на камень, плескалась шумливая Цедроль, и волны, купаясь в солнечных лучах, искрились, пенились, рассыпались тысячами брызг.

В стороне за рекой лежало село Склабина. Белые хатки, точно голубки, жались друг к другу, отражая от окон солнечные лучи. Пышные кроны деревьев рассыпались над черепичными крышами домов.

— Вижу людей, — тихо сказал Болко.

Александр обернулся: по тропе шли трое мужчин. Когда они остановились в конце тропы, один из них в военной форме без знаков различия, затянутый ремнем, на котором висели кобура с пистолетом и две гранаты, сказал:

— Передай Юраю Маерчику на словах: мы можем принять парашютистов на своей базе.

— Партизаны, — шепнул Болко. — Про нас, наверное, говорят.

Мужчины молча обменялись рукопожатиями и разошлись: один пошел по дороге в Склабину, двое двинулись обратно в лес.

— Пойдем за ними? — спросил Болко, не сводя глаз с партизан.

— Да. Стоит посмотреть, где они обосновались, — ответил Александр.

Когда фигуры партизан стали теряться за стволами деревьев, десантники поднялись и пошли следом. Александр ускорил шаг, боясь, как бы они неожиданно не свернули с тропы и не исчезли в чаще. И он не зря опасался: пройдя с километр, партизаны, вдруг, как в воду канули. Александр успел приметить сосну, возле которой они промелькнули последний раз, сделал к ней бросок, осмотрелся: на стволе была зарубка, а на примятой траве — едва заметная тропка. Миновав по ней заросли ельника, Александр вновь увидел партизан. Сейчас их разделяло метров пятьдесят и он решил держаться на этом расстоянии.

Вдруг раздался окрик:

— Кто идет?

Из чащи на тропу вышел часовой.

— Свои, Миро.

Он пропустил мимо себя партизан и снова скрылся кустах.

— Наверное, у них здесь база, — сказал Александр, опускаясь на землю. — Давайте обойдем пост стороной.

Сделав большой круг, они вышли к партизанской базе, которая ничем не отличалась от той, куда утром привел их Михал.

— Что будем делать? — спросил Александр, наблюдая за партизанами, собравшимися под навесом.

— Разрешите я пойду к ним, — сказал Болко. — Это мои земляки, мне с ними легче будет договориться. Вдруг найдутся знакомые.

— Хорошо, иди. — И Александр тихонько толкнул его в плечо.

Болко пополз вперед, раздвигая перед собой кусты, выбрался на тропу, огляделся, потом поднялся во весь рост, но не успел сделать и двух шагов, как дула винтовок уперлись ему в грудь.

— Руки вверх!

Перед ним стояли два партизана. Глядя на них, Болко улыбнулся весело и доверчиво, отчего сузились его черные блестящие глаза. Передвинув автомат на грудь, он опустил на него руки, всем своим видом демонстрируя миролюбие.

— Кто такой?

— Неприветливо встречаете гостей, — сказал Болко, улыбаясь.

— Бобчак! — не сводя глаз с Болко, крикнул один из часовых.

Из-под навеса вышел мужчина в военном мундире, за которым десантники шли к базе.

— В чем дело? — спросил он, подходя к ним и оглядывая Болко быстрым взглядом. — Кто? Откуда?

Болко приложил руку к пилотке.

— Воин чехословацкого армейского корпуса генерала Свободы Антон Болко.

— Чем докажешь?

— Докажу формой, которая на мне, — медленно и внятно произнося каждое слово, начал Болко. — Советским автоматом, который на груди...

— Откуда родом? — перебил его Бобчак.

— Из Жилины.

— Проверим.

— В Жилине живут мои родители и сестры. Пойди и спроси про семью Болко, и каждый второй житель города покажет тебе наш дом.

— Проходи. — И Бобчак посторонился, пропуская его вперед.

Они прошли под навес. За войну Болко привык к единой военной форме, а здесь перед ним стояли люди в пиджаках и мундирах, разноцветных рубашках и свитерах, куртках, перепоясанные самыми разнообразными ремнями. Да и лица людей разнились: совсем юные, которых едва коснулся пушок, с жесткой мужской щетиной, с побелевшими бородами и усами.

— Как ты набрел на нас? — спросил Бобчак.

— Вы сами меня сюда привели. Я скрывался в кустах у дороги, когда ты пришел с двумя партизанами. Один пошел с тобой, другой — в Склабину с заданием на словах все передать Юраю Маерчику. Верно?

Бобчак сдвинул фуражку на лоб и присвистнул.

— И еще ты добавил: мы можем принять парашютистов на своей базе.

С задания вернулась группа партизан.

— Ян, я тебя жду, — позвал Бобчак одного из них. — Ты из Жилины? Случайно этого парня в своем городе не встречал?

Болко увидел кряжистого мужчину, на широкой груди которого едва сходился мундир словацкого жандарма. Он сразу узнал его: это был Ян Кубица, старший брат Бронислава, сверстника Антона. С Брониславом они вместе росли, учились в школе, жили на одной улице. В сорок втором году их обоих мобилизовали в армию, и они оказались в одном взводе. Когда прибыли на фронт, Бронислав сказал Антону:

— При первой же возможности перейду к русским.

— И я с тобой. Рука не поднимается в своих стрелять.

Брониславу такой возможности не представилось: во время огневого налета советской артиллерии он погиб.

О многом передумал тогда Антон и решил сдаться русским. И вот теперь перед ним стоял старший брат Бронислава. Он увидел, как у Яна дрогнули брови, как на лице проступила растерянная улыбка. Он рванулся к Антону, прижался к нему — живому свидетелю детства и гибели младшего брата.

— Значит, жив... А Бронислав!.. Эх!.. Мы получили известие, что он убит, — сказал Ян, садясь на скамейку и не выпуская рук Антона. — А ты оттуда? — И он показал глазами на небо. — Вот твои родные обрадуются, когда узнают, что ты здесь.

— Не знаю, как скоро увижу их. Ты в ближайшее время не собираешься в Жилину?

— Если командир отпустит. Как, Владимир? Надо же добрую весть принести родным Болко.

— Подумаем.

— Кстати, командир, а как насчет моей встречи с Юраем Маерчиком? — спросил Антон.

— Вечером я сведу тебя с ним.

— Давай сделаем так: организуем встречу Юрая Маерчика с моим командиром. Им найдется о чем поговорить.

— Где твой командир?

— Минутку. — Антон вышел на площадку и, сложив руки рупором, крикнул: — Товарищ капитан, выходите!


* * *

Вечером Волчков и Морозов на своей базе принимали председателя национального революционного комитета района Богоуша Вериха, председателей комитетов окрестных сел Петра Гинтера и Юрая Маерчика, командиров четырех партизанских отрядов.

Войдя в землянку, Богоуш Верих воскликнул:

— О, это хорошо! — и опустил худые длинные руки на крышку рации. Он стоял склонив голову, словно прислушиваясь к чему-то. — Мы давно мечтали установить связь с командованием Красной Армии.

— Через два часа в эфир уйдет наша радиограмма. С ее отправлением можете считать, что связь с командованием Красной Армии у вас установлена, — сказал Волчков, приглашая гостей к столу. — Сегодня утром товарищ Гинтер кратко информировал нас о положении дел в вашем районе. Но нас интересует обстановка не только здесь, а и во всей Словакии. Можем ли мы от вас получить более полную информацию для передачи командованию Красной Армии? — И Волчков обратил свой взгляд на Вериха.

— О положении в Словакии у меня самые общие сведения. — Верих открыл свою папку, извлек из нее географическую карту крупного масштаба и развернул на столе. — Думаю, что в ближайшее время мы организуем вам встречу или с членами ЦК компартии или Словацкого национального совета. От них вы получите исчерпывающую информацию. — Верих окинул карту внимательным взглядом и продолжал: — Мы условно делим Словакию на три части: западную, среднюю и восточную, — и он обвел на карте своими длинными тонкими пальцами названные районы. — Мы находимся в Средней Словакии, которая сегодня оказалась лучше подготовленной к Словацкому национальному восстанию, к боевым действиям с фашистами и тисовским режимом. Но этому способствовало несколько причин.

Верих умолк, посмотрел на Волчкова и Морозова.

— Вы, товарищи, днем походили по нашей земле, посмотрели на густые леса, высокие горы и убедились, что место достаточно глухое со слабой сетью дорог.

— Местность у вас отличная, — согласился Волчков. — Она сама по себе уже хорошая база для развития партизанского движения.

— Совершенно верно, — кивнул головой Верих, и его глухой, немного сдавленный голос вдруг зазвучал звонко и молодо. — Но есть и другие очень важные обстоятельства. Сюда, к нам, стекаются антифашисты из Западной Словакии, где режим Тисо наиболее силен, из Восточной Словакии, где близко фронт и действуют немецкие войска. У нас позиции Тисо слабы, а немцы пока не беспокоят.

— Хорошо вы расположились: до бога высоко, до царя далеко.

— Но это еще не все, — погасив улыбку, продолжал Верих. — К нам устремились и военнопленные разных стран, бежавшие из концлагерей, партизанские интернациональные отряды, которые действовали на территориях Польши, Венгрии, Чехии. Ну и очень важный фактор: в Банска-Бистрице находится управление сухопутных войск, штаб которого возглавляет подполковник Голиан. Он представляет военное командование Словацкого совета.

— Завидное соседство, — сказал Волчков, обменявшись взглядами с Морозовым.

— Кто составляет костяк партизанских отрядов?

— Основное ядро — члены компартии. Правда, многие партизаны пока живут легально, не бросают свою работу. Их массовый уход на базы привлек бы к себе внимание органов безопасности, мог вызвать нежелательные осложнения. Сейчас в отрядах в основном находятся товарищи, которых преследует полиция, кто дезертировал из армии, а также советские и иностранные военнопленные, бежавшие из концлагерей.

— Если у вас такие отличные условия, то почему вы не переходите к активным действиям? — спросил Морозов и перевел взгляд с карты на Вериха.

— ЦК компартии Словакии и Словацкий национальный совет не ориентируют нас на это. Мы готовим национальное восстание и считаем, что все наши силы должны выступить одновременно, чтобы нанести поражение врагу. Если же сейчас партизанские отряды перейдут к активным действиям, то это вызовет немецкое военное вмешательство. Мы окажемся в невыгодных условиях, а рисковать судьбой восстания мы не хотим.

— Представьте себе такую картину, — сказал Александр, подвигая к себе карту. — Немцы, зная о существовании ваших отрядов, решили разгромить их и подготовили операцию, которая началась в этот час. По всем дорогам из Польши, Чехии, Венгрии в Словакию устремились фашистские войска. — И Александр резко провел рукой по карте, где были нанесены дорожные магистрали, ведущие в глубь страны. — Ваши действия?

— Вторжение немцев — это сигнал к восстанию. Мы окажем самое решительное сопротивление! — быстро, с вызовом ответил Верих.

— Где, на каких рубежах? Как вы представляете развертывание своих сил для борьбы? У вас есть четкий план действий?

— У каждого партизанского отряда свой район, свои базы, с которых они будут наносить удары по врагу.

— Тогда напрашивается другой вопрос: поскольку базы находятся в лесах и горах в стороне от магистралей, то кто воспрепятствует немцам проникнуть в глубинные районы страны?

— Мы не знаем точного плана восстания, но можем предположить, что эта задача будет возложена на армию, —сказал Верих, но в голосе его не чувствовалось уверенности.

— Значит, дороги и магистрали с мостами и туннелями в своем районе вы сдадите врагу? — продолжал допытываться Александр.

— Я же сказал, что со всех баз партизанские отряды нанесут удары по врагу, — со скрытым раздражением проговорил Верих.

Александр не собирался отступать и довольно жестко сказал:

— Мои вопросы имеют чисто практический смысл: поскольку я и мои товарищи находимся здесь, то заранее должны знать, что нам делать в тех или иных обстоятельствах.

— Я понимаю, — смягчился Верих.

— Возможно, что ваши удары окажутся чувствительными и все же, я думаю, что они не остановят быстрое продвижение основных сил противника в глубинные районы Словакии. Вы подготовили к взрыву мосты, туннели, перевалы, чтобы воспрепятствовать продвижению фашистов? — обратился Александр к командирам партизанских отрядов.

— Нет. На этот счет мы не имеем никаких указаний, — за всех ответил Владимир Бобчак.

— Учтите: восстание потребует территории для маневра и перегруппировки сил. Отдать территорию противнику, значит отдать инициативу ему в руки. Выпадами со своих баз вы не добьетесь решающего эффекта. Перед вами сильный и опытный враг, который умеет делать все. Он просчеты не простит. Готовите восстание и в то же время не готовы к отражению неожиданного вторжения немецких войск. Не логично, — тихо закончил Александр.

Наступило неловкое молчание, которое нарушил Волчков.

— Товарищи, Красная Армия в любой день может перейти в наступление в Карпатах и войдет в пределы Словакии. Фашистское командование объявит ее театром военных действий и начнет перебрасывать по вашей территории к фронту резервы. Это вынудит нас заблаговременно взорвать мосты и туннели на дорогах, чтобы помешать переброске вражеских войск и грузов. Прошу поставить об этом в известность своих руководителей.

— Я незамедлительно сообщу об этом в ЦК компартии, — сказал Верих.


* * *
«26.7.44. 24.00.

Украинский штаб партизанского движения.

Строкачу.

Словакия накануне национального восстания против марионеточного режима Тисо и фашистов. Возможности для развития партизанской борьбы огромны. Имеются условия для приема большого числа советских парашютистов. Мы можем немедленно принять организационные группы там, где высаживались сами. Сигнал: горящие костры в форме письма.

Волчков, Морозов».


* * *

Когда радиограмма была передана, из штаба сообщили, чтобы Волчков через два часа вышел на связь.

Волчков и Морозов вышли из землянки радистов и присоединились к словацким товарищам, которые ожидали их под навесом.

— Мы тут без вас обсуждали одну очень важную проблему и решили посоветоваться с вами, — сказал Верих.

— Слушаем вас. — Волчков сел рядом с ним.

— Товарищ Морозов сегодня видел один наш отряд и, наверное, обратил внимание на его вооружение.

— Да, с таким оружием трудно сражаться с фашистами, — подтвердил Александр.

— Несколько раз мы обращались с просьбой к нашему военному командованию вооружить партизанские отряды, но Голиан все время отказывается это сделать.

— Почему?

— Он ссылается на то, что на складах мало оружия, в армию постоянно призывают запасников, в начале восстания будут мобилизованы новые контингенты, их нужно будет вооружать. А вообще-то Голиан очень зол на партизан, обвиняет их в том, что они переманивают солдат. Растет дезертирство, а это ослабляет армию и привлекает к ней внимание тисовского режима и фашистов. Голиан считает, что партизаны никому не подчиняются и ничьих приказов не выполняют. Он согласен вооружить те партизанские отряды, которые будут подчиняться ему. Но ЦК компартии не хочет этого делать. Поэтому рассчитывать на оружие нам пока не приходится. В состоянии ли ваше командование предоставить нам оружие?

— Я передам вашу просьбу штабу.

— Спасибо.


* * *
«27.7.44. 2.00.

Волчкову, Морозову.

В ночь с 28 на 29 июля примите организационно-оперативную группу Морского из восьми человек. Сообщите подробно о партизанских отрядах, количестве, вооружении, руководителях. Сообщите о словацких вооруженных силах, аэродромах, сколько в Словакии немцев и какова их сила. Получите все дальнейшие инструкции, когда вы дадите проверенную и убедительную информацию о количестве и подготовленности патриотов Словакии.

Строкач».


* * *

Александр cидел на траве, холодной и влажной, вытянув ноги, и смотрел на темное небо и яркую россыпь звезд. В стороне поднималась куча хвороста, облитая керосином. По другую сторону ее сидели Игнатьев и Болко и тоже молча смотрели на небо. Все ждали самолет с группой Морского и волновались. Центр подтвердил радиограммой о его вылете, но вот прошли вcе сроки, а самолета не было. Кто знает, какие события могли произойти за это время.

— Товарищ капитан, cлышите? — спросил Юрий Игнатьев.

Александр приложил руку к уху и уловил далекий гул моторов.

В центре поляны часто замигал электрический фонарик — это Волчков давал сигнал зажечь костры.

— Юра, зажигай, — сказал Александр.

Почти одновременно взметнулись пять огненных столбов, выбросив в воздух тысячи искр. Александр отошел от костра, поднес к глазам бинокль, посмотрел вверх: небо как бы приблизилось к нему, звезды стали крупнее и ярче. Он увидел черное тело самолета, подумал, что сейчас начнут выбрасываться парашютисты, но в темноте не увидел их. И только в нескольких десятках метров от земли заметил белый купол. Александр рассчитывал, что парашютист опустится в центре поляны, но у самой земли его подхватил поток воздуха, развернул и понес прямо к костру, возле которого находился Морозов. Десантник прошел почти над самым пламенем, подтянул стропы и приземлился. Александр бросился к нему и, помогая освободиться от лямок, крикнул:

— С благополучным прибытием!

— Спасибо, друг! Ты кто?

— Морозов.

— Господи, не узнал. Будешь богатым. Здравствуй, дорогой! Я — Морской. — И они крепко обнялись, похлопывая друг друга по спинам.

— Мы заждались вас, — сказал Александр, глядя при свете костра в улыбающееся лицо Морского, с которым он познакомился в Киеве в штабе партизанского движения.

— Перед вылетом произошла задержка: ждали контейнеры с оружием. А потом нас неприветливо встретили над линией фронта немецкие зенитчики. Летчики, которые в прошлый раз доставляли вас сюда, второй раз решили не испытывать судьбу, повернули на юг, провели самолет над Карпатами. Вот мы и запоздали. Где Волчков?

— У центрального костра.

— Пошли к нему.

На поляну один за другим приземлились другие десантники. Самолет сделал новый круг, сбросил контейнеры с оружием и только после этого, покачав крыльями, исчез в ночи, словно его здесь и не было. Прозвучала команда «гаси костры», и скоро мрак снова сомкнулся над поляной.


* * *
«29.7.44. 3.30.

Украинский штаб партизанского движения.

Строкачу.

Приземлились благополучно. Люди и груз в порядке. Приступаем к выполнению задания. Ждем новые оперативные группы. Координаты и сигналы прежние.

Морской».


* * *

— Ну, теперь рассказывай все по порядку, — сказал Волчков Морскому.

Они сидели в землянке за маленьким шатким столиком, на котором в тесноте стояли котелки с кашей, лежали колбаса, хлеб, в кружках дымился чай. Хотя здесь царил полумрак — узкое под потолком окно плохо пропускало свет — коптилку зажигать не стали.

— Ты выдержку Строкача знаешь? — спросил Морской.

— Еще бы!

— Как вас отправил, так и потерял покой. Сколько раз и куда только он не посылал людей, но никогда так не волновался, во всяком случае не выдавал своего волнения, как нынче. Наверное, это объясняется еще и тем, что вашей группой очень интересовались в ЦК компартии Украины и ЦК компартии Чехословакии. А когда от вас поступила первая радиограмма, не скрывал своей радости.

Александр неназойливо поглядывал на Морского, стараясь лучше рассмотреть человека с легендарной биографией партизанского командира.

Они были мало знакомы, виделись в основном на совещаниях у генерала Строкача. В первую встречу Александр обратил внимание на офицера богатырского сложения, который говорил живо, резким грудным голосом, ходил стремительно, легко, как будто не ощущая тяжести своего тела. Выделялась не только его внушительная фигура, но и выразительное скуластое лицо с крупным широким носом и узко поставленными глазами. Александр был много наслышан о Морском от Волчкова, офицеров штаба, партизан, знал, что настоящее его имя Михаил Осинцев. Это партизаны Украины за отвагу, любовь к морю и морскую душу прозвали его Морским. И теперь даже в официальных документах он упоминался под этим именем.

До войны Михаил служил на Черноморском флоте, плавал на эскадренном миноносце, а когда фашисты прорвались к Севастополю, ушел с корабля защищать родной город. До конца сражался моряк под стенами Севастополя, на Херсонесе, в последний час сражения был тяжело ранен и попал в плен. Но едва окреп, бежал из лагеря, ночами пробирался на север и однажды вышел в расположение партизанского соединения Буйного. Закон у Буйного был железный: новичка испытывали в бою, убил врага, добыл оружие, воюй дальше. В первом же бою с карателями Михаил удивил партизан своей дерзостью и отвагой, отбил три автомата и приволок на себе в штаб насмерть перепуганного лейтенанта, который плакал и просил не убивать его. Бывшего моряка Буйный назначил командиром диверсионно-разведывательного отряда. Вот тогда-то и загремела по Украине слава Морского. Пущенные под откос эшелоны, взорванные танки, машины, мосты, склады — все это было дело рук отчаянных парней из его отряда.

...Морской отхлебнул из кружки чай, поглядел на Волчкова и Морозова и сказал:

— Вам генерал приказал передать следующее: как можно скорее встретиться со словацкими военными и политическими деятелями, обсудить и согласовать с ними все детали предстоящей борьбы с фашистами. Ему необходима ясная картина, на основании которой ЦК компартии Чехословакии и наше командование могли бы принять нужные решения. Задача же моей группы состоит в том, чтобы срочно организовать глубокую разведку сил немцев на территории Словакии и словацких частей, верных правительству Тисо.

— Встреча с военными руководителями Словацкого национального совета произойдет на днях, а вот с представителями ЦК компартии Словакии дело обстоит сложнее, — сказал Волчков. — Возможно, кому-то из нас придется отправиться в Братиславу. — Но это дело будущего, — он положил свою руку на руку Морского: — Я рад, что ты с нами. Скоро сам убедишься, какие в Словакии возможности для развития партизанского движения.


* * *
«29.7.44. 6.00.

Волчкову, Морозову, Морскому.

Поздравляю. Подготовьте для приема организационных групп еще одну площадку. Жду точную информацию о положении дел в Словакии. Желаю удачи.

Строкач».


* * *

Верих пришел на базу вечером не один, с ним были двое. Здороваясь с Волчковым и Морозовым, он сказал, указывая на своих спутников:

— Командир французского партизанского отряда Жак Линар и переводчик Фредерик Урбан.

Линар и Урбан при упоминании их имен щелкнули каблуками, поклонились. Офицеры пожали им руки.

«Французы?! Откуда они здесь?» — удивился Александр, разглядывая неожиданных гостей.

— Товарищ Линар — бывший рабочий завода «Рено», — продолжал Верих. — Товарищ Урбан до войны был студентом Сорбонны, изучал славянские языки. — Он улыбнулся и закончил: — Это пока все, что я о них знаю. Сегодня французский отряд прибыл в наш район из северной Венгрии. Товарищ Линар просил меня организовать с вами встречу. Но с ним вы побеседуете потом. Сейчас я бы хотел обсудить с вами одно предложение.

— Прошу. — Волчков указал рукой на вход в землянку.

Верих первым спустился по ступенькам вниз, прошел в дальний угол, сел к столу и, не дожидаясь, когда все рассядутся, сказал:

— Сегодня, товарищи, заседал районный комитет и принял следующее решение: объединить все партизанские отряды, действующие в районе, под единым командованием. Просим вас, товарищ Волчков, возглавить новое соединение.

Александра не удивило это предложение. Его можно было ожидать. Как раз накануне прихода Вериха он с Волчковым обсуждал обстановку, которая сложилась в Словакии в связи с тем, что правительство Тисо, узнав о высадке в Низких Татрах советских десантников и большом наплыве в тот район добровольцев, желающих сражаться против фашистов, привело в боевую готовность воинские гарнизоны по всей стране. В комитете пришли к выводу, что партизанам, но-видимому, не избежать столкновений с войсками, поэтому для координации действий отрядов необходимо иметь единое командование или объединенный штаб.

Волчков сидел, облокотившись на столик, обратив замкнутое лицо к Вериху. Глаза его, чуть прищуренные, застыли в одной точке и, кроме вежливого внимания, ничего не выражали.

Молчание затягивалось. Верих посмотрел на Волчкова и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

— Спасибо за честь, — наконец внятно и негромко сказал Волчков. — Помнишь, Александр Николаевич, — продолжал он, обращаясь к Морозову, — как мы с тобой недавно мечтали к новому году иметь партизанский отряд хотя бы в сто человек. А тут нам вручают чуть ли не целый полк, командуй, действуй.

— Нет, товарищ Волчков, полком вы здесь не отделаетесь, — сделал протестующий жест рукой Верих. — Мы получили сведения, что к нам сейчас перебазируются интернациональные отряды из Польши, Венгрии и Румынии. Первой ласточкой стали французы. Товарищ Линар сказал, что за ним идет венгерский партизанский отряд под командованием товарища Будаи. Сам Будаи в тридцать седьмом году сражался против фашистов в интернациональной бригаде в Испании.

— И это еще не все, — сказал Волчков, доставая из кармана гимнастерки радиограмму, полученную от Строкача. — Украинский штаб партизанского движения на основании наших донесений сделал заключение, что в Словакии большие возможности для партизанской войны против фашистов и отдал приказ нашим организационным группам в Полыше перебазироваться в Словакию. Принимайте пополнение.

— Так это же прекрасно! — воскликнул Верих. — Так как? — И он посмотрел на Волчкова.

— Хорошо. Я принимаю командование партизанскими отрядами района.

Во время этого разговора Линар сидел на топчане и, склонив голову набок, внимательно слушал то, что ему переводил Урбан. И вот в конце разговора он напомнил о себе.

— Товарищ Линар просит товарища Волчкова принять и французский отряд под свое командование, — сказал Урбан.

Проводив Вериха и французов, Волчков и Морозов спустились в землянку. Укладываясь спать, Волчков сказал:

— Вот задача: где взять опытного начальника штаба?

— Капитана Неустроева помнишь? — спросил Александр, снимая с себя гимнастерку.

— Ну? — Волчков опустился на топчан, выжидающе посмотрел на него.

— Он же на фронте был помощником начальника штаба стрелкового полка. Где он сейчас?

— В Польше. Со своей группой идет в Словакию.

— Его и надо назначить начальником штаба.

— Это идея!

В землянку вошел Юрий Игнатьев.

—Товарищ майор, разрешите доложить, — сказал он, прикладывая руку к пилотке.

— Да.

— Разведчики из отряда я сообщили, что в соседнее село прибыл неизвестный партизанский отряд. Командует им бывший поручик чехословацкой армии. Отряд по-военному называется ротой.

— Сколько в роте бойцов?

— Более ста.

— Что ж, придется познакомиться с командиром и его ротой.

— Разреши я пойду? — поднялся Александр.

— Не сейчас, дождись рассвета. Возьми с собой Болко и Игнатьева.


* * *

За час до рассвета Ладислав и Дагмара заступили в дозор. Несколько часов сна не сняли усталость, наоборот разморили, отчего еще больше хотелось спать. Дагмара с трудом удерживала чумную голову, которая сама собой клонилась на плечо, а глаза слипались, и требовалось усилие, чтобы их разомкнуть.

Ладислав и Дагмара сидели у забора на окраине села, зажав между колен автоматы. Отсюда хорошо было наблюдать за дорогой и небольшим полем, которые начали вырисовываться в редеющей мгле.

Ладислав тоже отчаянно боролся со сном, плохо владея собой и непослушным телом. Казалось, невидимая сила давила на плечи и гнула к земле так, что хотелось лечь и не шевелиться. Чтобы не уснуть, он то и дело встряхивал головой, часто моргал глазами, зевал.

Усталость от долгого и тяжелого перехода с каждым днем все ощутимее давала о себе знать. Вот уже больше месяца партизанская рота поручика Цирила Горана пробивалась из Центральной Чехии к фронту, на соединение с Красной Армией. Люди шли тропами и лесами, обходя стороной большие дороги, города и села. Их преследовали чешские, немецкие и словацкие фашисты, пытались окружить и уничтожить. Рота с боем отступала в глухие горы, куда не решались следовать каратели, и снова шла на восток по бездорожью, преодолевая каменистые подъемы, перевалы и спуски, поросшие лесом.

В начале августа рота вошла в Центральную Словакию. На пути, в стороне от шоссейной дороги, лежало небольшое село, затерявшееся в Низких Татрах. Горан решил дать людям отдых, пополнить продовольственные запасы. Тут-то и встретили роту разведчики из отряда Бобчака.

...Рассвет подкрадывался медленно. Он спускался сверху, с гор, вытесняя из низины мрак. Привалившись спиной к забору, Ладислав наблюдал, как земля наполняется светом, нежным и неуловимым, как колеблется воздух на грани ночи и нового дня. Стояла звенящая тишина и, когда в ней послышались отдаленные шаги и голоса людей, Ладислав насторожился.

— Вижу на дороге троих, — сказала Дагмара, выглядывая из-за куста.

— Это, наверное, опять разведчики из местного партизанского отряда, — высказал предположение Ладислав.

— Не похоже. Они в военной форме, только не в словацкой.

Ладислав и Дагмара поднялись и пошли навстречу. Когда они сошлись, вперед выступил офицер и, приложив руку к фуражке, представился:

— Капитан Красной Армии Морозов.

Ладислав удивленным взглядом окинул его и солдат с автоматами, переспросил:

— Красной Армии?! Как вы здесь оказались?

— С неба, — улыбнулся Александр, протягивая руку Ладиславу. Тот стиснул ее в крепком пожатии. — Познакомьте нас с девушкой.

— Это Дагмара.

Вот так повстречался Александр Морозов с Ладиславом и Дагмарой.

— Ну что ж, ведите нас в свой отряд, к командиру, — сказал Александр.

Ладислав побежал вперед, а Дагмара повела Александра, Болко и Игнатьева в село.

Предупрежденный Ладиславом, Горан вышел навстречу.

— Командир партизанской роты поручик чехословацкой армии Горан, — четко, по-военному доложил он. Достал из кармана удостоверение личности, которое осталось у него с 1938 года, и вручил Александру. Тот развернул удостоверение, посмотрел и, возвращая, сказал:

— Я прибыл к вам по поручению командира партизанского соединения.

— Соединения?! — удивленно переспросил Горан. — Я не ослышался?

— Нет. Мне поручено установить с вами связь и согласовать наши действия.

— Я готов... Но будет лучше, если вы нашу роту возьмете под свое командование.


* * *

Волчков и Морозов в форме словацких офицеров подъехали на открытой легковой машине к штабу гарнизона города Мартина. У входа их встретил дежурный офицер и незамедлительно проводил в кабинет военного руководителя восстания подполковника Яна Голиана.

— Здравствуйте, господа. — Голиан поднялся из-за стола, легкой скользящей походкой подошел сначала к Волчкову, пожал ему руку, на какое-то мгновение задержал взгляд на его лице, потом — к Морозову, внимательно посмотрел на него. — Разрешите представить вам своих помощников подполковника Миница и майора Марко.

Офицеры молча поклонились.

— Прошу садиться, — сказал Голиан, положив перед Волчковым и Морозовым пачку сигарет. — Курите, пожалуйста.

Он опустился в кресло по другую сторону стола с серьезным непроницаемым лицом. Его светлые глаза, в которых застыло выражение настороженности и любопытства, смотрели между Волчковым и Морозовым. Александр обратил внимание на этот странный взгляд, не располагающий к откровенности.

— Я должен принести вам извинения за то, что не мог встретиться с вами раньше, — сказал Голиан.

— Мы очень сожалеем. — Волчков закурил сигарету и продолжал: — Мы находимся в Словакии почти двадцать дней и не можем сообщить своему командованию о военной стороне подготовки восстания, так как не имеем точной информации.

— Я вас понимаю, — сказал Голиан и повернулся к своим помощникам, как бы говоря: «Я же просил как можно быстрее организовать встречу». — Мы, пожалуй, в большей степени заинтересованы в установлении контактов с вашим командованием. Поэтому я постараюсь дать всю информацию, какую вы от меня попросите.

— Благодарю.

— Тогда не будем терять времени, приступим к делу, — улыбнулся Голиан. Лицо его просветлело, взгляд стал теплее, откровеннее. Александр отметил, что у него приятная улыбка. — Я готов ответить на ваши вопросы, господа.

Волчков положил сигарету в пепельницу и сказал:

— Наш первый и самый главный вопрос: планы и сроки восстания, какие силы выступят против немцев и режима Тисо, кто и как будет осуществлять руководство вооруженным выступлением?

Голиан задумался, свел вместе тонкие брови и некоторое время неподвижно смотрел перед собой. Потом положил локти на стол, оперся на них, наклонил вперед голову и заговорил:

— Я и присутствующие здесь офицеры представляем военное руководство и подчиняемся Словацкому национальному совету. В июне и июле совет на своих заседаниях конкретизировал план вооруженного восстания народа и армии. Боевые действия против немцев и режима Тисо будут вести части повстанческой армии и партизанские отряды. Правда, при подготовке восстания мы столкнулись с большими трудностями. Дело в том, что одна наша дивизия сейчас находится в Румынии, вторая — в Италии, две другие — в Восточной Словакии держат фронт в Карпатах против ваших войск. Мы отводим им главную роль в восстании и надеемся, что Красная Армия здесь получит большую свободу действий. Они откроют ей путь в Словакию и Дунайскую низменность.

«Да, вариант заманчивый», — подумал Волчков, а вслух сказал:

— На кого конкретно военное командование будет опираться, готовя и проводя в жизнь эту серьезную акцию?

— На командиров частей и подразделений, которые связаны с нами.

— Какие-либо антифашистские организации в армии есть?

— Мне о них ничего не известно. Вероятнее всего, что их попросту нет.

— Значит, вы опираетесь только на верных вам офицеров?

— Да. Чем меньше лиц будет знать о подготовке восстания, тем лучше.

— Понимаю, рисковать нельзя, — сказал Волчков, — но тогда мне не совсем ясно, как вы думаете подготовить к восстанию личный состав словацкой армии?

— Личному составу нужно будет выполнять приказы военного командования, — тоном, не терпящим возражений, сказал Голиан и провел ладонью по столу, словно подводя черту.

— Скромная роль для главных действующих лиц, — заметил Волчков, и улыбка дрогнула на его губах. —А вы уверены, что они выполнят ваши приказы?

— У вас на этот счет есть сомнения? — на вопрос вопросом ответил Голиан, с вызовом глядя на Волчкова: в глазах его притаилась усмешка.

— Есть.

— У меня тоже есть, — отозвался Морозов.

— Тогда объясните, господа, — стушевался Голиан.

Волчков ободряюще посмотрел на Морозова. Прищуренные глаза его как бы говорили: давай, продолжай дальше.

— В Словакии существует режим Тисо, — начал Александр ровным и спокойным голосом, — есть правительство, есть министр обороны Чатлош, наконец, есть командующий Карпатскими дивизиями генерал Малар. Невольно напрашивается вопрос: чьи приказы будет выполнять личный состав, который ничего не знает о готовящемся восстании: министра, командующего или ваши?

— Думаю, что большинство выполнит наши приказы, — помедлил с ответом Голиан.

— На сто процентов гарантии нет?

— Пожалуй, нет.

— Надо понимать так, что часть солдат и офицеров останется верна существующему правительству, часть будет колебаться, не зная, к кому примкнуть, чтобы не проиграть и не лишиться головы, часть потребует роспуска по домам. Такой вариант вы допускаете?

— Честно говоря, нет.

— Почему?

— Я убежден, что даже те солдаты и офицеры, которые верны существующему правительству, тоже ненавидят фашистов и симпатизируют Красной Армии. Это в конечном счете определит их позицию, и они примкнут к восстанию.

— Не очень убедительно, но допустить можно.

— На проходивших совещаниях члены Словацкого национального совета от коммунистической партии, в частности Шмидке и Гусак, критиковали военное командование за слабую антифашистскую работу в армии. Мы согласились с критикой и сейчас пытаемся поправить положение. Не знаю, как нам это удастся. Времени маловато, да и опыта политической агитации у военных нет.

— Сочувствуем, — сказал Волчков, решив, что не стоит углубляться в эту тему.

— Я вас могу информировать, — продолжал Голиан, — что за несколько дней до вашей высадки в Низких Татрах у нас состоялось последнее заседание Словацкого национального совета, где окончательно были согласованы политический и военный планы восстания. Его возглавит Словацкий национальный совет, он будет осуществлять власть на освобожденной территории. Что касается сроков восстания, то все единодушно решили: если Германия попытается ввести свои войска на территорию Словакии, то это послужит сигналом для политического и вооруженного выступления. Борьба с немцами начнется независимо от ситуации в Словакии.

— Ну, а если немцы не станут вводить войска, какие тогда определены сроки начала восстания? — спросил Волчков.

— Мы приурочим выступление к началу наступательной операции Красной Армии в Карпатах. Я надеюсь, что за эти дни мы согласуем свои действия с вашим командованием.

— Сделаем все, что в наших силах. Мы сегодня же передадим в штаб информацию о встрече с вами.

— Спасибо. — Голиан сложил карту и передал майору Марко.

— Господин подполковник, хотелось бы с вами обсудить еще одно дело, которое нас очень волнует, — сказал Моровов.

— Слушаю вас, капитан.

— Советские самолеты сбрасывают нам на парашютах оружие, боеприпасы, взрывчатку для вооружения партизанских отрядов. Но все это капля в море. Отряды растут быстро, и мы не в состоянии полностью вооружить их. Просим вас оказать нам помощь. Я имею в виду не только стрелковое оружие, но и минометы, пушки.

— Минометы?! Пушки?! — приподнялся Голиан и посмотрел на Морозова с откровенным удивлением.

— Да, минометы, пушки, — выдержав его взгляд, спокойно повторил Александр.

— Винтовками и автоматами по возможности мы снабжаем партизанские отряды. Но вы требуете от нас невозможного. — Голиан повернулся к своим офицерам и сказал: — Я что-то не припомню, когда бы партизаны в своей борьбе применяли тяжелое оружие.

— Господин подполковник, вы, наверное, не интересовались историей партизанского движения в нашей стране, — сдержанно сказал Волчков.

— О ваших партизанах мы достаточно наслышаны.

— У нас говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Советские партизаны сейчас широко применяют минометы и артиллерию.

— Простите, я не знал, — улыбка исчезла с лица Голиана. — Учтите одно: у нас горы, леса, действия минометов и артиллерии в таких условиях затруднены. Пушки сложно транспортировать по дорогам. А горных орудий у нас очень мало на складах.

— Я не думаю, что мы будем вести боевые действия только в горах и на лесных тропах. Возможно, встретимся с фашистами и в открытом бою, где немцы применят артиллерию, танки, авиацию. Вряд ли партизаны смогут противостоять хорошо вооруженному противнику с одними винтовками и автоматами.

— Вы, капитан, задали трудную задачу. Каждое орудие, миномет у нас на учете. В основном это старые системы, но мы будем вооружать ими новые формирования. Как же быть? Как же быть? — нетерпеливо забарабанил он пальцами по столу. — Хорошо, я подумаю, посоветуюсь со своими помощниками и дам ответ.

Офицеры встали.

— У меня к вам, господа, будет одна просьба, — сказал Голиан, выходя из-за стола. — Не предпринимайте, пожалуйста, преждевременных боевых действий, чтобы не вызвать ответных акций властей и немцев.

— Господин подполковник, военная обстановка может измениться в любую минуту. Если сегодня-завтра советские войска перейдут в наступление в Карпатах или Румынии, то Украинский штаб партизанского движения, которому я подчиняюсь, может отдать приказ о начале боевых действий в тылу врага.

— Я учитываю ваше положение, майор. Поэтому моя настоятельная просьба к вам: незамедлительно сообщите о наших планах своему штабу, и это избавит вас от преждевременных выступлений. Для связи с вами я пошлю своего офицера.

Голиан проводил Волчкова и Морозова до машины и простился с ними.


* * *
«13.8.44. 23.00.

Украинский штаб партизанского движения.

Строкачу.

Сегодня встретились с военными руководителями восстания подполковником Голианом, подполковником Миницем, майором Марко. Достигнута договоренность о координации совместных действий. Военное командование и Словацкий национальный совет разработали план выступления против немцев и режима Тисо. В восстании может принять участие словацкая армия. Главная опора — две словацкие дивизии, стоящие в Карпатах против наших войск. Они могут открыть фронт Красной Армии для наступления на Братиславу, Будапешт, Вену и Прагу. Голиан просит включить их в план советского командования. Сигнал к началу всеобщего восстания — вступление немцев на территорию Словакии или же начало наступления Красной Армии в Карпатах. Просим принять это во внимание.

Волчков, Морозов».


* * *
«14.8.44. 22.00.

Волчкову, Морозову.

О плане использования словацких дивизий во время наступления Красной Армии передано соответствующим военным органам. Противник, вероятно, ожидает прорыва фронта в Карпатах, поэтому уже сейчас начинает укреплять свои войска, перебрасывает боеприпасы, технику, живую силу. Приказываю: не позднее 20 августа перейти к активным действиям на коммуникациях. Обратите особое внимание на магистрали, ведущие к Дукельскому перевалу. Взорвите на них мосты и туннели, парализуйте движение всех видов транспорта.

Строкач».


* * *

21 августа 1944 года партизанская бригада под командованием майора Волчкова, насчитывающая две с половиной тысячи бойцов, спустилась с горных баз в долину реки Цедроль.

Волчков, Морозов и начальник штаба капитан Николай Неустроев, который несколько дней назад прибыл из Польши со своей организационной группой, шли во главе колонны. Ворот гимнастерки у Александра был расстегнут, на лице поблескивали бусинки пота. Он отступил в сторону, пропустил мимо первую роту, сформированную из советских десантников. Командовал ею старший лейтенант Андрей Щетинин, который недавно высадился со своей организационной группой в горах, быстро вошел в курс дела.

За его ротой двигалась батарея лейтенанта Ивана Исаева, прибывшего в Словакию в составе группы Щетинина. На фронте он командовал огневым взводом, был ранен, а из госпиталя направлен в распоряжение штаба партизанского движения.

Конные упряжки тащили за собой четыре пушки старых систем, которые состояли на вооружении довоенной чехословацкой армии: подполковник Голиан частично сдержал свое слово. Из партизан, служивших ранее в артиллерийских частях, Александр сформировал расчеты орудий.

С Морозовым поравнялась первая повозка минометного дивизиона. Два миномета лежали в ней вместе с катушками телефонного кабеля. На повозке рядом с ездовым сидел Феро Ковачик, назначенный командиром дивизиона.

Трудно сказать, имел бы Александр минометы, если бы не один случай. В тот день, когда он с Волчковым вернулся от подполковника Голиана, к нему пришел подпоручик Феро Ковачик, ранее служивший в минометном подразделении словацкой армии и дезертировавший из него, и сообщил, что в горах находится склад с немецкими минами. Охрану несут словацкие солдаты, они готовы передать его партизанам. Александр направил радиограмму генералу Строкачу с просьбой прислать с первым же самолетом трофейные немецкие минометы. Через три дня минометы были доставлены на парашютах партизанам. Для их транспортировки приспособили несколько повозок.

Подошла рота Горана. Ладислав и Дагмара приветливо улыбнулись Александру. С того памятного дня, когда они повстречались с ним, он часто ловил на себе их восхищенные взгляды. Александр не обольщался, не относил это на свой личный счет, понимая, что первый советский офицер, с которым их свела судьба, был своего рода олицетворением Красной Армии.

Александр вернулся в голову колонны, когда за поворотом дороги показалось село Склабина. На окраине собрались жители. Впереди переливалось красное знамя. Человек, державший его, описал развернутым полотнищем круг, приветствуя партизан. Александр узнал Юрая Маерчика, председателя национального комитета Склабины, с которым повстречался в первый день прибытия в Словакию на партизанской базе.


* * *

Вечером Волчков и Морозов вернулись в Склабину из Липтовской Лужны с совещания командиров партизанских отрядов, где обсуждался план дальнейших действий. Юрай Маерчик, с нетерпением ожидавший их, сказал, что прибыл представитель ЦК компартии Словакии доктор Милош Машек.

Через несколько минут в комнату, где разместились офицеры, вошел дежурный по штабу и пропустил вперед молодого мужчину в очках. Пожимая руку Волчкову и Морозову, сказал:

— Я вас заочно знаю со слов наших товарищей и подполковника Голиана. Рад с вами познакомиться.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Волчков, указывая на длинную скамейку у стола.

Машек сел спиной к окну так, что его лицо оказалось в тени, положил на стол руки. Волчков и Морозов сели напротив.

— ЦК компартии Словакии и Словацкий национальный совет поручили мне встретиться с вами и договориться о совместных действиях, о сроках выступления. Вы, советские офицеры, по-моему, не имеете четкого представления о политическом профиле подготовляемого восстания. Я бы хотел проинформировать вас об этом. В Словакии сейчас столкнулись, если так можно выразиться, три концепции борьбы против немецкого и местного нацизма. Первая, — и Машек загнул один палец на руке, — конценция компартии Словакии и Словацкого национального совета о всенародном вооруженном восстании на основе соглашения о координации действий с Красной Армией. Вторая, — он загнул второй палец, — концепция президента Бенеша и его военного окружения в Лондоне: самостоятельные боевые действия без участия народа, коммунистов, без сотрудничества с Красной Армией.

— На кого же господин президент собирается опереться, если исключает из борьбы народ, коммунистов и Красную Армию? — спросил Морозов.

— Видимо, на свою лондонскую рать, — усмехнулся Машек. — И вот налицо третья концепция: Украинского штаба партизанского движения и, как я понимаю, поддержанная московским руководством компартии Чехословакии, — расчет на широкое партизанское движение, на переход словацких солдат и офицеров в партизанские отряды.

— Вы правы. Мы действительно имеем приказ штаба и просьбу ЦК компартии Чехословакии привлечь солдат на сторону партизан, — сказал Волчков.

— Мы тоже стоим за развитие партизанского движения с привлечением к нему самых широких слоев населения и одновременно выступаем за сохранение армии, как одной из твердых опор народного восстания. — Машек на минуту умолк, давая возможность офицерам хорошо понять то, что сказал, и продолжал: — Мы не хотим растворять армию в партизанской массе. У вас тоже есть армия, и вы не переводите ее на методы партизанской борьбы, отводите ей классическую роль в войне с фашистами. Позвольте и нам сохранить армию в ее классическом виде.

— Вы так говорите, товарищ Машек, как будто мы действительно посягаем на словацкую армию, — возразил Морозов, не пытаясь скрыть на лице выражение досады.

— Вы же не станете отрицать, что солдаты словацких частей оставляют их и уходят к партизанам, — быстро повернулся к нему Машек, и глаза его сверкнули под очками.

— Не станем, — согласно кивнул головой Морозов. — Это происходит не потому, что мы обладаем какой-то особой притягательной силой, а потому, что многие солдаты и офицеры не хотят служить Тисо, они хотят бороться с фашистами.

— Это можно делать и в рядах армии.

— Совершенно верно, если люди будут знать, что в определенное время они единодушно выступят против фашистов. А, как информировал нас подполковник Голиан, армия, за исключением узкого круга офицеров, ничего не знает о готовящемся восстании. Солдаты не желают сидеть сложа руки, когда в стране развертывается мощное партизанское движение.

Наступило молчание, которое никто не решался нарушить. Волчков положил на стол сигареты. Машек взял одну, Морозов поднес ему зажигалку.

— Благодарю. — Машек выпустил тонкую струйку дыма. — Да-а, армия для нас больное и слабое место. Она целиком находится во власти военных.

— Армией всегда командовали генералы, а не лидеры политических партий.

Машек усмехнулся и с сожалением сказал:

— В армии пока для нас многое не ясно. Да только ли в армии! Если честно говорить, то нам до сих пор точно не удалось определить заранее, какая часть населения будет активно участвовать в борьбе, какая часть займет чрезвычайно осторожную, выжидательную позицию и какие силы выступят против восстания.

— Не зная всего этого, трудно вступать в бой, — сказал Морозов с сочувствием в голосе.

— Согласен. Поэтому не хотелось бы раньше времени ввязываться в бой, но он может начаться не сегодня завтра по вашей инициативе. Нам стало известно, что вы на днях собираетесь взорвать туннели, ведущие в Турец.

— Немцы в любой момент могут ввести свои войска в Словакию, и, если мы не взорвем туннели, мосты, дороги на горных перевалах и ущельях, они без особого труда проникнут в глубинные районы страны, — убежденно проговорил Волчков.

— Так уж и проникнут? — спросил Машек и, склонив голову, с недоверчивой улыбкой посмотрел на Волчкова. — Почему вы думаете, что мы позволим им это?

— Немцы имеют огромный боевой опыт. У словацкой армии и партизан его нет, хотя храбрости им не занимать. В бою опыт немцев скажется быстро. Да и вооружены они мощнее. Поэтому в столкновении на начальной стадии не исключено, что словацкая армия потерпит неудачу, отступит, а еще слабые партизанские отряды будут оттеснены в горы. И это неизбежно произойдет, если все транспортные связи в хорошем состоянии достанутся врагу и он сможет быстро маневрировать, проводить сосредоточения войск на решающих участках борьбы.

— Хотя то, что вы сказали, выглядит убедительно, я прошу, чтобы вы повременили с крупными боевыми действиями, пока из Москвы не вернется наша делегация и мы не получим всех необходимых рекомендаций, — понизил голос Машек.

— Вы сказали делегация?! — метнул на него проницательный взгляд Волчков.

— Да. Четвертого августа в Москву вылетели наши представители, член ЦК Шмидке и подполковник Ферьенчик. Они уполномочены вести переговоры с вашими политическими и военными руководителями.

— У вас есть сведения, что они прибыли в Москву?

— До сих пор нет. Мы теряемся в догадках, — устало проговорил Машек, и его лицо помрачнело. — Самолет, на котором они полетели, принадлежит лично военному министру Чатлошу.

— Разве Чатлош посвящен в планы восстания?! — возглас удивления вырвался у Волчкова.

— О, нет, — повел рукой Машек и засмеялся. — Чатлош решил по своей инициативе обратиться к с правительству с меморандумом.

— Любопытно.

— Нас интересовал не столько меморандум, сколько самолет. Вот мы и послали своих людей как будто для передачи советским властям этого документа.

— Меморандум не повредит их миссии?

— Нет. Шмидке и Ферьенчик изложат вашим руководителям позицию Национального совета в отношении Чатлоша. Мы считаем его личностью, очень скомпрометированной связью с фашистским режимом Тисо и нацистами, главным виновником вступления Словакии в войну против Советского Союза.

— Если вы не возражаете, то мы обратимся в штаб с просьбой узнать, достигли ваши товарищи Москвы или нет, — предложил Волчков.

— Будем вам признательны. И еще прошу вас, товарищи, информировать свое командование о точке зрения ЦК компартии Словакии на политическую сторону восстания.

— Мы передадим вашу информацию.

— И еще одна просьба. — Машек засмеялся. — Я, кажется, сегодня забросал вас просьбами. Примите, пожалуйста, в свою бригаду в качестве политработника товарища Ямрыжко. Это необходимо сделать вот по какой причине: у вас будет тесная связь с ЦК компартии. Кроме того, он хорошо знает обстановку, наши задачи, людей и будет во всем вам полезен.

— С удовольствием примем вашего товарища. Кстати, сейчас обязанности комиссара бригады и одновременно начальника артиллерии исполняет товарищ Морозов. Теперь он всецело займется артиллерией.

— Отлично. Будем считать, что мы с вами обо всем договорились. — Машек поднялся. — Надеюсь, вы незамедлительно поставите меня в известность об ответе вашего штаба. — Он пожал офицерам руки, поклонился и вышел.


* * *

В комнате зазуммерил телефон. Александр снял трубку и услышал взволнованный голос:

— Докладывает начальник передового поста Черноцкий. По дороге из Мартина движутся три танка. На башне головного установлены красный и чехословацкий флаги. Экипажи сидят на броне.

В километре от Склабины находился передовой пост бригады, Александр знал, что этой ночью на дежурство заступили бойцы из роты Горана и один орудийный расчет батареи Ивана Исаева.

— Подпусти танки к посту. Узнай, что хотят танкисты? Будь осторожен.

Ладислав приказал разведчикам взять гранаты и занять окопы, отрытые у дороги, а сам с Дагмарой вышел на проезжую часть. Заметив людей, танкисты подняли флаги и начали ими размахивать. Машины замедлили бег и остановились. Офицер, державший красный флаг, передал его солдату и спрыгнул на землю. Это был поручик, тонкий черноволосый молодой человек. Он отдал честь и представился Ладиславу:

— Йозеф Захар. Мы узнали, что в Склабине разместился штаб партизанской бригады. Мы решили перейти на сторону партизан. Просим проводить нас к командиру.

— Подождите меня здесь, — сказал Ладислав и поднялся к телефону. Александр ждал его сообщений. — Товарищ капитан, танкисты переходят на нашу сторону и просят проводить их к командиру бригады.

— Оставь кого-нибудь за себя и веди танки к штабу.

Танкистов встретили Волчков, Морозов и Неустроев. Ладислав подтолкнул Захара, сказал, указывая на офицеров:

— Иди, докладывай майору, он стоит в центре.

Захар спрыгнул с танка и подошел к Волчкову.

— Господин майор, танковый взвод прибыл в ваше распоряжение. Просим принять в бригаду. Будем до победы сражаться с фашистами. Поручик Захар.

— Благодарю, товарищ поручик, — Волчков пожал ему руку. — С удовольствием принимаем вас. Отныне вы первое танковое подразделение бригады.


* * *

Ночью Юрий Игнатьев разбудил Волчкова и Морозова и доложил, что из штаба Голиана прибыл офицер связи с пакетом.

— Зови его сюда, — сказал Волчков.

Вошел подпоручик, щелкнул каблуками, энергично вскинул руку к козырьку фуражки.

— Господин майор, приказано пакет вручить лично вам.

Волчков подошел к керосиновой лампе, сорвал печати, вскрыл пакет и извлек из него сложенный лист бумаги. Пробежав по тексту глазами, сказал:

— Так, понятно, — и передал Морозову.

Это был приказ, подписанный подполковником Голианом.

«В соответствии с дошедшими до нас сведениями и проверенными признаками, — читал Александр, — немецкий рейх решил оккупировать территорию Словакии. Самым критическим моментом является ночь на 27 августа и день 27 августа. Словацкая армия вместе со всем народом выступит для сопротивления».

— В нашем распоряжении сутки, — сказал Волчков. — Игнатьев, вызови ко мне начальника штаба.

— Слушаюсь.

Александр с часа на час ждал решительного развития событий в Словакии, но никак не ожидал, что последняя декада августа будет богата на них.

24 августа Украинский штаб партизанского движения отдал приказ Волчкову и всем партизанским командирам уничтожить транспортные связи в Словакии. Волчков давно был готов к этому. Штаб бригады издал приказ, в котором были определены объекты для взрыва, группы подрывников и командиры. Оставалось, как говорится, нажать на кнопку. Волчков тотчас же отдал приказ всем группам подрывников перейти к активным действиям. Они взорвали туннели у Стречны, Кроволен и на дороге Дивиаки— Кремница, все туннели в Центральной Словакии. Взрывы эхом прокатились по стране, привели в движение партизанские отряды в Погронье. К ним присоединились военные гарнизоны в городах и крупных селах.

Боевые действия партизан в Центральной Словакии, стремительное наступление советских войск на южном крыле советско-германского фронта вызвали переполох в стане руководителей Словакии и фашистов. Президент Тисо отдал приказ об уничтожении партизан, но никто не взял на себя ответственность выполнить его.

Переполох еще больше усилился, когда стало известно, что войска 2-го Украинского фронта, быстро наступавшие в Румынии и Карпатах и теснившие на северо-запад части группы армий «Южная Украина» генерала Фриснера, приближаются к границам Словакии. По стране расползались слухи, что отступающие фашистские войска вступят в пределы Словакии и оккупируют ее.

Волчков и Морозов не сомневались, что так и будет, что при вступлении фашистских войск Словакия станет театром военных действий, и поэтому были несколько озадачены тем, что Словацкий национальный совет и военное командование медлили с выступлением.

— Сейчас самый подходящий момент, — горячился Волчков. — Фашисты окажутся между молотом и наковальней: с юга их будет бить Красная Армия, с севера — повстанцы Словакии. Если же немецкие войска отступят в Словакию, поднять народ на вооруженную борьбу будет сложно.

Александр был согласен с ним, тем более, что власти предпринимали меры, чтобы успокоить народ, посеять иллюзии, что ничего особенного не происходит. Два дня назад Волчков и Морозов слушали по радио выступление министра правительства Тисо Маха.

— Заверяю вас, — доносился из приемника вместе с шуршанием и потрескиванием тихий, убаюкивающий голое министра, — что со стороны немецкого командования даже нет попытки оккупировать Словакию и, конечно, это не произойдет, если мы в дальнейшем будем соблюдать порядок в нашем доме. Только тогда у нас появятся гарантии, что Словакия останется в наших словацких руках. Об оккупации в правительстве нет и речи.

Александр подумал, что такие заявления могут подействовать на некоторых членов Словацкого национального совета от буржуазных партий, вынудят их выжидать, не торопиться с выступлением, и поэтому очень обрадовался приказу Голиана.

Вошел Николай Неустроев, с порога спросил:

— Есть новости?

— Познакомься, — сказал Волчков, передавая ему приказ Голиана.

— Наконец-то! — прочитав бумагу, воскликнул Неустроев и вопросительно посмотрел на Волчкова.

— Отдай приказ командирам рот немедленно занять позиции согласно плану развертывания бригады. Всем партизанам, которые временно находятся в семьях, вернуться в свои подразделения. Подполковнику Голиану направь ответ, что бригада готова к боевым действиям и совместно с народом, армией выступит на борьбу с фашистами.

Подполковник Голиан ошибся на два дня: 27 и 28 августа прошли спокойно, а 29 августа был перехвачен приказ министра обороны Чатлоша войскам словацкой армии. Из штаба Голиана его тотчас же передали через офицера связи Волчкову.

«Сегодня ночью, — писал министр, — либо позже на территорию Словакии вступят немецкие части с задачей оказать помощь в ликвидации партизан. Соответствующим образом проинформируйте офицеров и личный состав, чтобы при подходе немецких частей им не оказывалось ни малейшего сопротивления, чтобы с ними держались дружески и совершенно корректно»...

Вечером Чатлош выступил по радио. Он говорил о создавшейся обстановке в Словакии, о том, что режиму недостаточно собственных сил для борьбы с партизанами, и поэтому правительство призвало на помощь немецкие войска.

30 августа банска-бистрицское «Словацкое свободное радио» сообщило о начале восстания всему народу и миру. Военное командование отдало приказ о выступлении.

В тот же день вечером Волчков и Морозов направили в Украинский штаб партизанского движения радиограмму о положении в Словакии. Через несколько часов поступил ответ:

«31.8.44. 3.00.

Волчкову, всем партизанским командирам.

Вашей главной задачей является помощь в борьбе за новую, демократическую Чехословакию. Договаривайтесь с Патриотическими организациями и армией об основных боевых действиях, подготавливайте народ к вооруженной борьбе. Захватывайте и защищайте города, пути сообщения и железнодорожные узлы. Парализуйте железнодорожный и автомобильный транспорт. Если не сможете удержать города и железнодорожные узлы, то вместе со словацкой армией и вооруженными патриотами переходите к партизанским методам борьбы.

Строкач».


* * *

Первая неделя восстания стала критической как в политическом, так и военном отношении. Начавшееся в сложной обстановке, Словацкое национальное восстание с первых шагов начало развиваться не по планам Словацкого национального совета и военного командования. Фашисты разоружили братиславский гарнизон. Волчков и Морозов, узнав об этом, не усомнились в точности информации, зная, что это могло случиться, так как в городе находился немецкий гарнизон, который имел свои отряды фольксштурма, центральный штаб безопасности, сильную полицию. Здесь также размещались немецкая военная миссия и филиал гестапо. Все эти военные формирования по своей численности значительно превосходили словацкий гарнизон и легко справились с ним.

Это был первый чувствительный удар по восстанию. Второй в то же время последовал на востоке Словакии: немцы с согласия правительства Тисо разоружили 1-ю и 2-ю словацкие дивизии, державшие в Карпатах фронт против Красной Армии, и заняли их позиции, значительно укрепив оборону в горах. Основная масса словацких солдат и офицеров была пленена, часть ушла к партизанам, часть разошлась по домам.

Так в считанные часы восстание лишилось лучших регулярных войск в Западной и Восточной Словакии. Не теряя время, немцы повели наступление на Центральную область. Они считали, что теперь проведут просто полицейскую акцию, в которую включили две дивизии, полк «Шилл», батальон «Шефер» и другие подразделения, насчитывавшие в общей сложности пятнадцать тысяч человек. Но акция не имела успеха. Командующий немецкими войсками стал срочно стягивать дополнительные силы. Спустя несколько дней он бросил в бой уже четыре дивизии: одна двинулась из района Кошице на север, две — из района Кракова на юг, еще одна — из района Брно на юго-восток. Однако и этих сил оказалось недостаточно. Стремясь как можно быстрее разгромить восставших, Гиммлер направил в Словакию дивизию «Хорст Вессель» из Венгрии, бригаду «Дииленвагер» из Польши. Позже к ним присоединились части моторизованной дивизии и танковой дивизии СС «Адольф Гитлер», горная артиллерия, альпийские стрелки, части службы безопасности.

Фашистские войска со всех сторон обложили центральные районы Словакии и повели решительное наступление. Командующий немецкими войсками хвастливо заявил:

— На этот сброд мне хватит четырех дней.

Но «сброд» оказался крепким орешком, не по генеральским зубам.

Полноводной рекой разливалось по стране народное восстание.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ В огненном кольце


29 августа одна немецкая дивизия начала наступление вдоль кошицко-богемской железнодорожной линии на Жилину и затем на Попрад. На этом участке фронта сложилась критическая обстановка. Из штаба Голиана поступила просьба к Волчкову выступить с бригадой навстречу наступающему противнику и остановить его продвижение.

Для переброски бригады пришлось мобилизовать весь грузовой автотранспорт. Три минометных и одна пушечная батареи, чешская рота Горана, рота советских десантников. Щетинина, словацкая рота Бобчака и французская рота Линара на машинах первыми выступили в район боевых действий, остальные подразделения бригады на гужевом транспорте и в пешем порядке форсированным маршем двинулись за ними. Колонна, насчитывающая более трех тысяч человек, растянулась на несколько километров.

Волчков и Морозов выехали раньше, рассчитывая до подхода немцев разобраться в обстановке, встретить передовые подразделения бригады и занять с ними оборону на выгодном рубеже. Вместе с ними в машине был командир минометного дивизиона Феро Ковачик, который хорошо знал местность и вызвался помочь Волчкову и Морозову в выборе позиций. За рулем сидел словацкий солдат Ян Купчак.

Поношенная открытая легковушка быстро катилась по дороге, обгоняя подводы, колонны партизан. Александр расположился на заднем сиденье, положив фуражку на колени. Встречный ветер трепал его волосы. День выдался теплый, хотя чувствовалось, что это была не летняя жара, когда хочется спрятаться в тень, искупаться в реке. Надвигалась осень, уже попадалась желтая листва на деревьях, с гор прорывался прохладный ветер.

Рядом с Александром, сосредоточенно глядя на карту, сидел Волчков. Он долго молчал, а потом сказал:

— Послушай, Саша, немцы выдвигаются вот к этому ущелью. Как ты думаешь, если мы их здесь перехватим, они всеми силами будут пробиваться вдоль дороги или сделают попытку обойти оборону, ударить с флангов или тыла?

Александр знал, что Волчков был хорошим тактиком партизанской войны, но вот организацию общевойскового боя знал слабовато. Сегодня ему предстояло провести свой первый фронтальный бой с искусным, превосходящим по численности и вооружению противником, которым командовали опытные командиры. Александр понимал, что все это волновало Волчкова, отсюда и вопросы.

— Неисповедимы пути господни, — не сразу ответил Александр. — Легко и просто было бы воевать, если бы мы заранее знали, что предпримет противник, каковы его планы. Но кое-что можно предположить, опираясь на наш боевой опыт, на знание тактики, которую применяют немцы. Я думаю, что события могут развиваться так: если они не собьют нас с оборонительных рубежей, не разобьют в бою, безусловно, будут искать другой выход из ущелья. Но для этого им придется по тропам идти через лес и горы. Насколько я знаю немцев, они без тяжелого оружия, без поддержки бронетранспортеров, артиллерии и минометов, вряд ли пойдут на это. Местность незнакомая, в лесах и горах партизаны. Втянуться с ними в бой — значит надолго увязнуть и не выполнить поставленных задач. Иное дело дороги. — Александр на минуту задумался, глядя на шоссе, которое летело навстречу, исчезая под колесами машины. — Без дорог они очень неуютно себя чувствуют.

Когда они подъезжали к ущелью, повстречали местных партизан, которые сказали, что немцы находятся еще далеко, не то в двадцати, не то в тридцати километрах, и здесь будут не скоро.

Волчков, Морозов и Ковачик вышли из машины, прошли вперед и остановились на перевале, откуда дорога спускалась вниз, в ущелье. Совсем не таким представлял его себе Александр. Ему рисовались громады мрачных скал, сквозь которые с грохотом пробивается горная река, оглашая местность ревом. Но перед ними лежала глубокая зеленая долина, по обе стороны которой поднимались то пологие, то крутые скаты гор, с заплатами аккуратных квадратных и прямоугольных участков земли и разбросанными на них копенками кукурузы и стогами соломы. От полей к вершинам гор поднимался лесной массив, а внизу, вдоль дороги, виднелись островки кустарников. Лишь в одном месте, справа от дороги, где стояли офицеры, полукольцом по перевалу громоздилась каменная гряда.

— Здесь будет очень удобная позиция, — сказал Ковачик. — Она закроет выход из ущелья.

— Верно, — согласился Морозов. — Но нам не мешало бы знать местность, на которой будет действовать противник.

— Поехали. — Волчков пошел к машине и на ходу сказал: — А тебя, Феро, попрошу остаться здесь, встретить роты и батареи.

Они проехали по всему ущелью, внимательно рассматривая местность.

— Будем возвращаться? — спросил Ян Купчак, когда машина остановилась при выезде из долины.

— А что за поворотом? — спросил Волчков.

— В двух километрах отсюда село.

— Едем в село. Может быть, жители имеют еще какие-нибудь сведения о немцах.

Свернув влево, машина начала объезжать пригорок, когда Купчак вдруг так резко затормозил, что Волчкова и Морозова бросило вперед. Приглушенным голосом шофер сказал:

— Немцы! — и стал быстро сдавать машину назад. Волчков и Морозов поднялись на пригорок и залегли за валуном.

От села по дороге двигалась колонна. До нее было метров триста. Впереди медленно ехали мотоциклисты, бронетранспортеры, за ними шли пехотинцы. Замыкали колонну две пушечные батареи на конной тяге.

— В ущелью выдвигается батальон, — сказал Александр.

Но он оказался не единственный. Из села на шоссе вытягивалась вторая колонна.

— Гони обратно, — садясь рядом с Купчаком, сказал Волчков, опуская ему руку на плечо.

Когда они вернулись на перевал, к ущелью уже начали прибывать машины с партизанами.

— Что впереди? — встретил вопросом офицеров Ковачик.

— С той стороны в ущелье втягиваются немцы, примерно до полка пехоты с артиллерией и бронетранспортерами, — ответил Волчков. Он был собран, спокоен и лишь блеск карих глаз выдавал скрытое волнение. — Оборону будем занимать здесь.


* * *

Волчков и Морозов поставили роту старшего лейтенанта Щетинина в центре обороны, на скате горы, обращенной в ущелье, по обе стороны шоссейной дороги. Французская рота Жака Линара заняла каменную гряду, чешская рота Цирила Горана и словацкая рота Владимира Бобчака окопались на левом фланге, на опушке леса. Таким образом, выход из ущелья оказался под плотным перекрестным огнем партизан. Две роты, которые с минуты на минуту должны были подойти, Волчков решил оставить во втором эшелоне, две держать в резерве на случай, если в ходе боя на каком-нибудь участке сложится угрожающая обстановка и потребуется усилить оборону. Минометные батареи заняли огневые позиции за передним краем в низине с кустарником, а пушечную батарею Александр выдвинул в боевые порядки рот Щетинина и Бобчака для стрельбы прямой наводкой.

Юрий Игнатьев с разведчиками оборудовал для Волчкова и Морозова наблюдательный пункт в двухстах метрах позади роты Щетинина, установил стереотрубу и, рассматривая в нее ущелье, не удержался от восклицания:

— Красотища-то какая! Здесь не воевать, а отдыхать хорошо.

Когда подошли последние подразделения бригады, утомленные форсированным маршем, в ущелье показались немецкие разведчики на мотоциклах. Они остановились там, где начинался подъем дороги из ущелья и, не сходя с мотоциклов, стали рассматривать в бинокли каменную гряду, опушку леса, кустарник на скате, в котором укрылась рота Щетинина.

Сотни партизанских глаз следили за немецкими разведчиками с затаенным вниманием, следили и ждали, что они предпримут дальше, хорошо понимая, что на этом месте начнется бой, их первый бой с фашистами.

Разведчики сошли с мотоциклов, собрались вместе, закурили, о чем-то беседуя, потом один из них, видимо старший, махнул рукой, и все разошлись но своим машинам. Один мотоцикл остался на дороге, два других поехали в гору. На перевале не было ни борьбы, ни криков, ни выстрелов: десантники взяли разведчиков тихо и доставили к Волчкову. Это были крепкие парни, одетые в новые мундиры, на которых красовались нашивки за ранения. «Бывалый народ», — подумал Александр, разглядывая их.

— Кто старший? — через переводчика спросил Волчков, скользнув взглядом по лицам пленных.

— Я, господин офицер, — отозвался ефрейтор, сухопарый, длиннорукий, со шрамом на виске.

— Какая дивизия выдвигается к ущелью?

Ефрейтор замялся, посмотрел на своего напарника, который тотчас же отвел глаза в сторону.

— Вы не поняли мой вопрос? — повысил голос Волчков и брови его врезались в переносицу.

— Семнадцатая горнострелковая, господин офицер, — вытянулся под его взглядом ефрейтор.

— Откуда вы прибыли?

— Из Польши после отдыха и пополнения.

— Какой приказ вы получили, направляясь в Словакию?

— Командир роты говорил, что мы направляемся к Дукельскому перевалу, но потом нас почему-то повернули против партизан.

— Что должен делать разведчик, который остался в ущелье?

— Если мы не вернемся через десять минут, то он поднимет тревогу, — с поспешной готовностью ответил ефрейтор и посмотрел на часы.

— Время вышло, — сказал Александр и выглянул из окопа: разведчик поехал в обратном направлении.

Бригада приготовилась к бою.


* * *

В ущелье показались первые подразделения вражеской пехоты. Александр ожидал, что они с ходу атакуют, полагая, что немецкие командиры вряд ли серьезно воспринимают словацких партизан за боевую, организованную и стойкую силу, поэтому был несколько удивлен, когда увидел в стереотрубу, как головная рота развернулась в цепь по ущелью, но вперед не пошла. Солдаты залегли и изготовились к стрельбе.

«Странно, что же они медлят? Или сначала хотят провести разведку, а потом атаковать?» — подумал Александр, и в это время на перевале по обе стороны дороги, на каменной гряде, на опушке леса взметнулись взрывы мин, во все стороны брызнули осколки, срезая ветки и листву деревьев, полетели камни и комья земли. Несколько минут минометы врага вели беглый огонь по переднему краю обороны. Но вот в гору что-то глухо ударило, и Александр уловил характерный звук разрыва снаряда. И тут же в перекличку минометов вплелись залпы артиллерийских батарей.

Александр посмотрел в стереотрубу: вдали, перехватив всю низину ущелья, на рубеж атаки под прикрытием минометного и артиллерийского огня выдвигался пехотный батальон, развернутый в три цепи.

— Красиво идут, — сказал Волчков, глядя в бинокль.

— Красиво, — отозвался Александр с глухим раздражением. — Попытаемся ощипать им перья. Феро! — позвал Александр Ковачика.

— Я вас слушаю, — отозвался тот из соседнего окопа.

— Огонь по пехоте!

Командиры минометных батарей начали пристрелку и быстро вывели разрывы к атакующим цепям, а потом обрушили на них беглый огонь.

«Молодцы!» — подумал Александр, вращая лимб стереотрубы из стороны в сторону: в ущелье между частоколами взрывов метались фашисты. Мины подняли клубы пыли, и она, схваченная ветром, тут же оседала на траву, на разбросанные бугорки. Александр не сразу понял, что эти бугорки — трупы немецких солдат. И хотя первая цепь была смята, он пожалел, что огонь минометов не столь эффективен, как бы ему хотелось.

— Огонь по второй цепи! — скомандовал Александр Ковачику.

— Зачем ты переносишь огонь на вторую цепь? Надо добить первую, — торопливо проговорил Волчков, беря Александра за локоть.

— Ее добьет Щетинин, — спокойно пояснил Александр.

Вторая цепь, попав под минометный залп, не залегла, а напротив, с криком устремилась вперед, в гору, подбадривая себя все нарастающим и протяжным «а-а-а». И когда расстояние между советскими десантниками и немцами сократилось до пятидесяти метров, на переднем крае разом ударили пулеметы, винтовки, автоматы, смахнув на землю добрую половину вражеских солдат. Оставшиеся в живых за легли и начали быстро окапываться.

— Надолго ли зарываются в землю? — ни к кому не обращаясь, спросил Волчков.

— Командиры у них инициативные, пока солдаты окапываются, они что-нибудь придумают, — отозвался Александр, думая о том же.

— Попытаемся посоревноваться с ними в инициативе. — И хитрые искорки сверкнули в прищуренных глазах Волчкова. — Воспользуемся испытанной партизанской тактикой: направим в тыл немцам партизанские группы с задачей совершить налеты на их подразделения, перехватить все тропы, ведущие из ущелья, лишить противника маневра. Пусть немецкие командиры сначала подумают о своей безопасности и безопасности тылов, а потом уже об атаке. Одобряешь? — И он посмотрел на Морозова.

— Да.

— Тогда я сейчас переговорю с Неустроевым.


* * *

Неустроев действовал без промедлений: два местных партизанских отряда по его приказу заняли все тропы, ведущие из ущелья. Зная хорошо местность, они проделали это скрытно, прикрыв одновременно фланги обороны бригады. Из одной резервной роты Неустроев создал группы и направил их в тыл к немцам. Докладывая Волчкову о выполнении приказа, он сказал:

— Я получил приятное известие: сюда выдвигается словацкий армейский батальон капитана Странского. Он займет оборону справа от нас.

— Спасибо за хорошее известие.

Через два часа бой снова начался мощным огневым налетом артиллерии и минометов противника по переднему краю обороны бригады. В решительности немецкого командования Волчков и Морозов не сомневались: оно бросило в атаку второй батальон с тремя бронетранспортерами и вывело на открытую огневую позицию пушечную батарею. Пушки открыли огонь прямой наводкой по кустарнику, где находилась рота Щетинина.

— Пушечную батарею возьми на себя, — приказал Александр Ковачику. — Она должна замолчать.

Волчков вызвал к телефону Щетинина, сказал:

— Алеша, в атаке будет участвовать и первый батальон. Не давай ему подняться из окопов.

— Вас понял, — сдержанно ответил Щетинин.

Плотный ружейно-пулеметный и минометный огонь партизан прижал к земле бросившихся в атаку немцев. И вот тогда вперед начали выдвигаться бронетранспортеры. Они шли на малой скорости, ведя огонь из пулеметов, маневрируя между разрывами мин, воронками, валунами, но выйдя к пехотинцам, резко увеличили скорость, и тогда весь батальон с криком рванулся за ними.

— За танками и бронетранспортерами они умеют ходить, — сказал Александр и вызвал к телефону Исаева. — Иван, разбей бронетранспортеры. Промахи исключаются. По одному снаряду на машину. Жди моей команды.

Когда бронетранспортеры приблизились метров на сто пятьдесят, Александр скомандовал:

— Исаев, огонь!

Орудийный выстрел прогремел хлестко, и почти в то же мгновение бронетранспортер дрогнул, осел и стал обволакиваться сизым дымом.

Второго выстрела Александр не слышал. Снаряд вспорол броню над мотором и глухо разорвался.

— Исаев, — закричал в трубку Александр, — скажи наводчику — молодец!

— Исаев у орудия, — ответил телефонист.

«Что ж я сразу не сообразил: это же его работа, — подумал Морозов. — Спасибо, Иван».

Остальные бронетранспортеры попятились, развернулись и начали отступать, оставив свою пехоту на открытом месте. Александр навел стереотрубу на бронетранспортер, который первым выбрался на дорогу и теперь уходил, пытаясь укрыться в кустах.

«Иван, не промахнись!» — не подумал, а с какой-то мольбой сказал про себя Александр.

Исаев не промахнулся: снарядом бронетранспортер снесло с дороги и завалило в кювет.

— Вот это мы их причесали! — обхватив Александра за плечи, задохнулся от восторга Юрий Игнатьев. — Будут знать! Нас нахрапом не возьмешь!

Александр с трудом проглотил слюну. Напряжение, которое все эти минуты владело им, спало, уступив место усталости. Он достал платок, вытер им лицо, чувствуя, как пальцы плохо повинуются ему.

Вражеский батальон, потеряв несколько десятков солдат убитыми, поспешно отошел. Пушечная батарея, растрепанная минометчиками Ковачика, оставив на огневой позиции два разбитых орудия, тоже убралась в тыл.


* * *

Получив отпор, фашисты в этот день уже не возобновляли атаки. Волчков и Морозов расценили это как намерение командования противника хорошо разобраться в обстановке, определить силы и оборону партизан, тщательно подготовиться и только тогда повести решительное наступление.

Вечером разведывательные группы, посланные Неустроевым в тыл к немцам, вернулись в расположение бригады и доложили, что в ущелье концентрируются пехота, артиллерия и минометы, все передвижения происходят только по шоссе. Ни одно подразделение не сделало попытки овладеть лесными тропами, которые вели из ущелья, для выхода на тылы бригады.

Из всех донесений одно особенно заинтересовало Александра: Ладислав Черноцкий со своими разведчиками прошел до конца ущелья и видел на шоссе в походном положении батарею тяжелых орудий.

— Если она останется здесь, то вымотает нам всю душу, — сказал Александр Волчкову, но тот почему-то спокойно отнесся к его словам, думая не столько о батарее тяжелых орудий, сколько о том, что ожидает завтра бригаду.

Предстояла бессонная ночь — какая по счету за войну! — и за те несколько часов, которые отводились Волчкову, нужно было все обдумать, взвесить, принять правильные решения. Противник силен, он будет искать слабые места в обороне, бить, бить в одну точку и, чтобы ослабить эти удары, у Волчкова была только одна возможность: направить в тыл к немцам партизанские группы, завязать бой, отвлечь на себя часть сил, дезорганизовать управление войсками. Он подсел к Александру и рассказал о своем плане боя.

— С группами надо послать и минометчиков, — выслушав его, сказал Александр.

— Что нам это даст? — вскинул на него брови Волчков.

— Они внезапно обстреляют немецкие артиллерийские и минометные батареи, нанесут им урон, сорвут или отсрочат артподготовку.

— Добро, — после короткого раздумья сказал Волчков. — Готовь минометчиков к выходу.

В горах, особенно в ущельях и низинах, темнеет быстро. Небо на западе еще озарялось отблесками заката, еще млел глянцевый свет над перевалом, еще сиял своей свежестью и хрустальной прозрачностью горный воздух, а в ущелье уже сгущались сумерки. Александр пытался разглядеть, что там делается, и одновременно прислушивался к тому, о чем Волчков говорил по телефону с начальником штаба.

— А Машек не забыл своего обещания, — положив трубку, сказал Волчков Александру.

— Ты разве забыл, что во время нашего разговора с ним в Склабине он обещал прислать комиссара в бригаду. Неустроев сообщил, что в штаб прибыл Ямрыжко, сейчас связной приведет его сюда.

Минут через двадцать в окоп спрыгнул молодой плотный мужчина лет тридцати в мундире офицера словацкой армии без погон, перебросил полевую сумку с бедра за спину, поправил кобуру на ремне и, отдав честь, представился:

— Ямрыжко. Направлен к вам ЦК компартии Словакии, — он достал из кармана предписание и вручил его Волчкову.

— Рад с вами познакомиться, товарищ Ямрыжко, — сказал Волчков, подавая ему руку. — Мы совместим приятное с полезным: будем беседовать и ужинать, а то у нас с Морозовым с утра крошки во рту не было. — И Волчков заглянул в котелок, принесенный Юрием Игнатьевым, причмокнул языком. — Наша гречневая с мясом. Прекрасно!

Александр ел с большим аппетитом, запивая кашу холодным чаем. Он только сейчас понял, как проголодался.

— Сообщение о том, что словацкие дивизии, которые находились в Карпатах, разоружены немцами, подтвердилось? — спросил Волчков у Ямрыжко.

— К сожалению, да, — ответил тот, и его приятное молодое лицо, на котором выделялись большие округлые глаза и заостренный подбородок, помрачнело. — Кто бы мог подумать, что так получится. Для нас это было большой неожиданностью.

— Жаль, конечно, две кадровые дивизии были бы хорошим костяком повстанческой армии.

— На них ставка была большая, но увы... — И Ямрыжко развел руками. — И все же, что бы ни случилось здесь, в Словакии, войну Германия проиграла.

— Мы в этом тоже не сомневаемся, — сказал Александр. — Красная Армия стоит в Карпатах, поможет словакам.

— Мы тоже так думаем. Однако... — Ямрыжко потер лоб короткими пальцами, — неприятно сознавать, что длительная подготовка к восстанию, хорошие планы не осуществились полностью.


* * *

В полночь партизанские группы и минометные расчеты ушли в тыл противника. План, задуманный Волчковым, был прост: к утру партизаны выходят в районы, где они накануне проводили разведку, и в пять тридцать утра одновременно по всему ущелью завязывают огневой бой с противником. После короткой стычки, отходят в лес и вновь атакуют, только уже на других участках. Так продолжается в течение трех часов. Минометные расчеты тем временем обстреливают позиции артиллерийских и минометных батарей и, израсходовав запас мин, возвращаются в расположение бригады.

Волчков, Морозов и Ямрыжко, проводив партизанские труппы, отправились в роты, которые занимали оборону на переднем крае.

Десантники Андрея Щетинина основательно зарывались в землю, долбили лопатами тяжелый каменистый грунт, оборудовали пулеметные гнезда, ячейки для стрельбы и наблюдения.

Офицеры прошли на каменную гряду, где оборонялась французская рота Жака Линара. По дороге Волчков сказал Морозову:

— Эта гряда меня почему-то беспокоит. Крепостью выглядит, а не внушает доверия.

— Я тоже об этом думал, — отозвался Александр. — Все дело в том, что при обстреле вместе с осколками от мин и снарядов образуется много мелких и крупных камней, которые разлетаются с большой убойной силой. Они тоже могут наносить урон. Французы, наверное, уже испытали на себе это.

На гряде их встретил Жак Линар и провел в свое укрытие — глубокую расщелину, прикрытую сверху ветвями. На камне, приспособленном под стол, горела коптилка.

— Как дела? — спросил Волчков, опускаясь на каменный выступ.

— Хорошо, товарищ майор, — сказал Линар и развел руками, как бы предлагая полюбоваться помещением. — Сидим, точно в доте или крепости.

— Как на линии Мажино, — тихо с улыбкой подсказал Александр.

— Не напоминай про линию Мажино, товарищ Морозов, — с обидой в голосе сказал Линар. — Нам, французам, она будет служить вечным укором.

— Мы не хотим, чтобы и эта гряда стала для вас еще одним укором, — проговорил Волчков, глядя на Линара.

— Не понимаю?

— Вот Морозов убедил меня, что ваша крепость может стоить жизни бойцам.

— Почему, объясните?

Волчков передал содержание разговора по пути сюда. Линар задумался.

— Капитан Морозов — опытный офицер, — медленно начал он, как будто ему было трудно сформулировать свою мысль. — Но я думаю, что его опасения напрасны. Мы здесь хорошо укрепились, и нам не страшен никакой обстрел.

— Может быть, может быть, — скороговоркой сказал Волчков, с хитрецой в глазах посматривая на Морозова и на Линара. — И все же я бы посоветовал не пренебрегать мнением Морозова и поэтому рекомендую выдвинуть вперед один взвод с пулеметами, пусть окопается на скате горы перед грядой, хорошо замаскируется. Там он будет менее уязвим, чем на гряде.

— Хорошо, товарищ майор, ваш приказ будет выполнен.

— За грядой тоже отройте щели. Может быть, действительно при сильном артиллерийском обстреле лучше укрыться в них.


* * *

Ладислав Черноцкий вел свою группу той же дорогой, по которой днем ходил в разведку. Партизаны, вооруженные автоматами, гранатами и ножами, шли цепочкой через лес по гребню ущелья. Минометчики несли на плечах разобранный миномет.

Ночь выдалась прохладной и темной, над ущельем нависли серые облака, сквозь разрывы которых изредка заглядывали звезды. В ветвях деревьев шумел ветер, шумел как-то по-осеннему жалобно и тоскливо. Под его порывами скрипели могучие стволы, постукивали сучья, шуршали под ногами засыхающая трава и первая опавшая листва.

В 4.30 Ладислав привел свою группу на место, приказал партизанам отдыхать, а сам с разведчиками Павлом Босаном, Манесом Тучковым и командиром минометного расчета Мареком Козаком спустился по скату горы. Достигнув опушки кустарника, залегли и стали наблюдать. Немцы вели себя спокойно. Метрах в семидесяти светилась походная кухня, возле которой возились повара, а ниже стояла пушечная батарея.

Ночь медленно отступала, и Ладислав теперь мог рассмотреть в бинокль вражеские орудия, до которых было не более трехсот метров. На батарее, видимо, все еще отдыхали, и только часовые маячили возле орудий. С рассветом к кухне потянулись солдаты с термосами и котелками, а скоро к ней строем подошла пехотная рота. У кухни сразу возникла очередь.

— Вот за завтраком мы их и накроем, — тихо сказал Ладислав своим товарищам. — Павел, веди сюда ребят, а ты, Марек, устанавливай миномет и в пять тридцать открывай огонь по батарее. Твой первый выстрел будет сигналом для нас.

Павел и Марек тихо отползли назад и скрылись в кустах. Ладислав остался с Манесом и продолжал наблюдать за немцами. Скоро за его спиной раздался шорох, он оглянулся: раздвигая кусты, к нему пробирались Дагмара и остальные разведчики.

Ладислав посмотрел на часы: стрелка показывала двадцать пять минут шестого. Он положил перед собой две лимонки, передал команду по цепи:

— Приготовить к бою гранаты!

С рассветом в ущелье все пришло в движение: по дороге к переднему краю проехало шесть бронетранспортеров, за ними в походном порядке проследовал батальон. Возле кухни солдаты заканчивали завтракать, надевали на себя ранцы и оружие. На батарее прозвучала какая-то команда: из окопов начали выскакивать артиллеристы и разминаться. «Только бы не упустить их», — с волнением подумал Ладислав, не отрывая взгляда от минутной стрелки, и, когда она замерла против цифры шесть, он весь сжался, ожидая выстрела миномета. И вот в утренней тишине раздался резкий щелчок, и возле одного орудия разорвалась мина. Артиллеристы метнулись в разные стороны. Завтракавшие солдаты притихли, оглядываясь по сторонам, не понимая откуда прогремел выстрел. Но в этот момент вторая мина рванула землю прямо между станинами орудия. Ладислав приподнялся на коленях, скомандовал: «Огонь!»

— Смерть фашистам! — закричал Манес Тучков, открывая огонь из пулемета.

Ладислав бил из автомата по метавшимся солдатам и только один раз бросил беглый взгляд на вражескую батарею: там с короткими перерывами рвались мины и артиллеристы, укрывшись в окопах, даже не пытались спасти свои беззащитные орудия.

На дороге остановился батальон. Замыкающая рота перестроилась в боевой порядок и повела атаку на кустарник, где засели партизаны. Она еще была далеко и пока не представляла опасности, но Ладислав не выпускал ее из поля зрения, понимая, что именно она, а не та, возле кухни, прижатая к земле партизанским огнем, может решить дело.

Бой гремел по всему ущелью. Ладислав ясно слышал выстрелы и разрывы севернее и южнее того места, где находился со своей группой, на противоположной стороне ущелья. Фашисты, застигнутые врасплох, не могли сориентироваться и оценить неожиданного противника, вели огневой бой, не предпринимая активных действий. И лишь одна рота выдвигалась к кустарнику, обходя стороной батарею, где стояли два разбитых орудия. Солдаты бежали, вскинув автоматы, ведя огонь на ходу. Ладислав понял, что эту атаку разведчикам не отбить и передал команду:

— Пулеметчикам остаться, остальным отходить в лес!

Ладислав решил держаться до тех пор, пока разведчики не укроются в лесу, но наступавшая рота замешкалась на крутом подъеме, заваленном камнями и валунами, порыв ее иссяк, огонь ослаб.

— Все — живо в лес! — скомандовал он, отползая с опушки.

Разведчики оторвались от немцев, вышли из зоны огня и скоро оказались в лесу, где их ожидали товарищи.

— Мины израсходованы все, два орудия уничтожены, — доложил Ладиславу Марек Козак, удерживая на губах торжествующую улыбку.

— Молодцы! — радуясь за удачный бой, за товарищей, похвалил Ладислав. — Раненые есть?

— Трое. Мы перевязали их.

— Они сами могут идти, — отозвались голоса.

— За мной, товарищи, — Ладислав пошел в глубь леса.


* * *

Третий час в ущелье шел бой, третий час партизанские группы терзали немцев, атакуя то в одном, то в другом месте, быстро появляясь и исчезая. Третий час Волчков, Морозов и Ямрыжко прислушивались к доносившейся перестрелке, внимательно наблюдая за поведением противника на переднем крае. У Александра побывали командиры минометных расчетов, вернувшиеся из ночного рейда, и доложили о результатах огневого налета. Он сделал пометки на своей карте и подумал, что артподготовка, которую, видимо, вражеское командование планировало на утро, не состоится.

Бой утих к десяти часам утра. Партизанские группы возвращались в бригаду, но фашисты еще долго не предпринимали никаких действий. Лишь в полдень раздались первые орудийные выстрелы. Над ротой Андрея Щетинина лопнула шрапнель, и черное облако виноградной кистью повисло в воздухе.

— А это как понимать, бог войны? — спросил Волчков Александра.

— Это значит, что немцы приготовили нам какую-то пакость. Сейчас все батареи отметятся по облаку, потом сделают нужный доворот и одновременно обрушатся на какой-нибудь участок обороны. — И Александр посмотрел на каменную гряду.

— Думаешь туда? — перехватил его взгляд Волчков.

— Вероятнее всего.

И не ошибся: прогремел дружный залп, и на каменной гряде взметнулись взрывы.

Волчков вызвал к телефону Линара.

— Как у вас дела?

— Бьет так, что головы поднять невозможно.

— Можете людей отвести в укрытие?

— Не всех. Позади отрыто мало щелей.

— Выводите из-под обстрела кого можете.

Фашисты начали новую атаку при поддержке артиллерии и бронетранспортеров. Их встретили дружным огнем передовой французский взвод, окопавшийся перед грядой, и минометчики Ковачика.

— Исаев, ты хорошо видишь бронетранспортеры? — спросил по телефону Александр.

— Нет. Мешают деревья и кустарник. Пушки их не возьмут до тех пор, пока они не выдвинутся к каменной гряде.

— Они на нее не пойдут, наступать будут слева.

— Тогда дело дрянь. Бронетранспортеры удалятся от меня, и их скроет впадина.

— Двумя правофланговыми орудиями открывай огонь по пехоте.

Передавая трубку телефонисту, Александр встретился глазами с Волчковым и понял, что они подумали об одном и том же: бронетранспортеры остановят только танки.

Волчков вызвал Захара, сказал:

— Обойди с танками каменную гряду справа и с опушки леса разбей бронетранспортеры.

— Слушаюсь, товарищ майор.

Волчков подошел к Ямрыжко и, указывая рукой туда, где бились с фашистами французы, сказал:

— С Линаром связь прервана. Дела у него плохи. Неустроев сейчас выдвигает ему на помощь венгерскую роту. Идите туда и вместе с Неустроевым организуйте прочную оборону. Если до подхода танков фашисты зовут на гряду, контратакой восстановите положение.

— Я понял, командир.

Немцы повели наступление сразу на двух направлениях: на гряду и вдоль дороги. Но перед Щетининым атака сразу захлебнулась — Александр понял, что это был лишь отвлекающий маневр, — бой в районе гряды складывался тяжело. Фашисты настойчиво продвигались вперед, обходя правый фланг обороны. Бронетранспортеры поддерживали свою пехоту пулеметным огнем.

Александр не сводил бинокля с позиций передового французского взвода, отсчитывая секунды, ожидал, когда же появятся танки Захара. Он так и не обнаружил их, зато увидел на фоне темно-зеленого леса длинные вспышки: три бронетранспортера, расстрелянные в упор, осели, точно из-под них выбили катки, и ветер поволок от них по скату горы черный дым.

Неожиданное появление танков прервало атаку фашистов.

Бой утих сразу, как будто бы его и не было. Неустроев доложил Волчкову, что венгерская рота закрепилась на каменной гряде.

— Передай Захару, чтобы немедленно отвел танки в тыл. Предупреди Будаи и Линара, чтобы, пока тихо, отрывали щели за грядой.

Через два часа фашисты вновь атаковали партизан настойчиво и яростно под прикрытием артиллерии и минометов, но были отброшены.

К вечеру наступило затишье.

— Товарищ капитан, вас к телефону просит начальник штаба, — сказал телефонист, передавая трубку Александру.

— Я слушаю.

— Морозов, в твои сети заплыла самая настоящая четырехорудийного состава гаубичная батарея.

— Что ты! — обрадовался Александр. — Откуда она прибыла?

— Связной приведет к тебе командира батареи поручика Антонина Шкрамовского. Он все тебе объяснит.

Через полчаса в окоп спрыгнул коренастый низкорослый офицер.

— Командир гаубичной батареи поручик Шкрамовский, — представился он и посмотрел на Волчкова и Морозова карими, спрятанными под густыми бровями, глазами с нескрываемым любопытством. — Сегодня я впервые встречаюсь с русскими офицерами, Мне очень приятно.

— Вас к нам направил подполковник Голиан? — спросил Александр.

— Я не знаю подполковника Голиана, господин капитан.

— Тогда кто же вас направил к нам?

— Никто. Мы двигались к Банска-Бистрице — нам сказали, что там находится штаб восстания. Подъезжаем сюда, слышим идет бой, подумали: может быть нужна наша помощь.

— Еще как нужна! — не скрыл своей радости Александр. — Вы из какой-нибудь артиллерийской части?

— Моя батарея входила в артиллерийский полк первой дивизии, которая стояла в Карпатах. Немцы разоружили ее, но мы отказались сдать свои гаубицы и ушли, чтобы присоединиться к восставшим.

— Ценю вашу решительность, — сказал Александр и развернул карту. — Вот в этом районе, — он очертил карандашом квадрат, — выберите огневую позицию. Связь проложите сюда, на наблюдательный пункт.


* * *

Горнострелковая дивизия немцев была скована боем на всем фронте и не имела продвижения. В центре прочно удерживала оборону бригада Волчкова, справа — словацкий армейский батальон капитана Странского, с которым была установлена телефонная связь, слева — крупный партизанский отряд и охранный батальон. Батальонам была придана артиллерия и минометы.

Вечером Волчков вновь направил в тыл противника партизанские группы, и они всю ночь вели бой. Александр решил не давать немцам передышки, и на рассвете приказал Шкрамовскому провести огневой налет по скоплениям пехоты и артиллерии.

Шкрамовский вел огонь попеременно двумя орудиями, меняя прицел, увеличивая дистанцию стрельбы. Снаряды с грохотом рвались в глубине расположения противника, все дальше и дальше удаляясь от переднего края. Методический обстрел гаубиц, разрывы тяжелых снарядов, видимо, угнетающе действовали на противника, он нервничал, вел беспорядочный минометный огонь по площадям, обрушивая мины то на гряду, то на шоссе, то на тылы бригады.

Но этот обстрел был не больше, не меньше, как прелюдия к тому, что последовало потом: в шесть часов вечера неподалеку от наблюдательного пункта разорвался тяжелый снаряд. Окоп НП как будто сдвинуло с места, со стен посыпались комья.

«Наконец-то ты дала о себе знать», — вспомнив донесение Ладислава Черноцкого о батарее тяжелых орудий, подумал Александр.

Второй выстрел раздался через пять минут. Снаряд угодил под каменную гряду. А потом с интервалом в четыре-пять минут снаряды начали рваться на разных участках обороны.

— И долго нас будут долбить? — с глухим раздражением спросил Волчков, бросив на Александра недобрый взгляд, как будто тот был виноват во всем. — Неужели этой батарее нельзя заткнуть глотку?

— Можно, — ответил Александр и спросил Шкрамовского: — У вас есть луч-прибор и светящаяся точка наводки?

— Так точно.

— Прикажите старшему офицеру приготовить батарею к ночной стрельбе.

Начало темнеть, но обстрел не прекращался. Александр забился в угол окопа и принялся старательно вытачивать ножом палочки.

— Что это ты надумал? — подсел к нему Волчков.

— Хочу засечь немецкую батарею.

— Палочками?

— Угу.

— Смеешься? — Брови Волчкова рывком поднялись вверх.

— Не до смеха, если по тебе так долбят.

— Вернутся разведчики, сообщат, где находится батарея, тогда и ударишь по ней.

— До того времени она нам душу вымотает и бед много наделает. Надо ее накрыть сейчас, — сказал Александр и прошел к стереотрубе.

Темнеющее небо в северной стороне все ярче озаряли вспышки выстрелов немецкой батареи.

Когда совсем стемнело, Александр поставил на бруствер окопа белую вешку, которая оказалась между перекрестием стереотрубы и предполагаемым центром вспышки выстрела. Он дождался его и тут же ближе к себе воткнул в землю вторую вешку. Потом некоторое время маневрировал ими и, наконец отступив от стереотрубы, сказал:

— Вешки указывают на центр фронта батареи. Ну а расстояние до нее мы сейчас высчитаем.

Сверкнула новая вспышка, и Александр посмотрел на секундную стрелку: она пробежала восемнадцать — двадцать секунд, когда донесся звук выстрела.

— Батарея от нас примерно в шести километрах, — быстро перемножив скорость звука на секунды, сказал Шкрамовский.

Александр сориентировал карту по компасу и от точки, обозначавшей наблюдательный пункт бригады, провел прямую линию, в масштабе отмерил на ней расстояние.

— Где-то здесь находится батарея, — сказал он, очерчивая кружочек на карте.

Александр подготовил данные для стрельбы и вызвал к телефону старшего офицера батареи:

— Сейчас начнем пристрелку первым орудием. Передайте всем наводчикам, чтобы тоже устанавливали на прицельных приспособлениях данные, которые буду передавать. Он поднял руку и остался так стоять, глядя на темный свод неба. И только на севере появилась вспышка — выдохнул, опуская руку:

— Огонь!

Глухо ударила гаубица, и Александру показалось, что на всем фронте вдруг установилась тишина. Но она длилась всего несколько секунд: где-то в районе каменной гряды врезался в землю тяжелый немецкий снаряд, а через некоторое время донесся звук взрыва гаубичного снаряда.

Александр поднес часы к глазам и ждал, когда вновь произведет выстрел немецкая батарея. Нет, она не нарушила своего графика: через четыре минуты напомнила о себе. Он уменьшил прицел, передал на батарею новые установки и, только вспышка окрасила небо, не повышая голоса, скомандовал:

— Огонь!

Александр несколько раз уменьшал и увеличивал прицел, делал довороты угломера то влево, то вправо, пытаясь нащупать место нахождения немецкой батареи, но она продолжала вести огонь как ни в чем не бывало. Но вот после очередного обмена выстрелами, вражеская батарея не отозвалась через четыре-пять минут. Ее выстрел прозвучал значительно позже, и Александр всем сердцем почувствовал, что находится у цели.

— Первый взвод, залпом, огонь! — скомандовал он.

Немецкая батарея замолчала надолго.

— Думаю, что мы нащупали батарею, — сказал Александр, оборачиваясь к товарищам, словно желая получить от них подтверждение своей правоте. — Ну как, навалимся на них?

— Навалимся!

— Батарея, пять снарядов, беглый, огонь! — скомандовал Александр.

Скоро эхо донесло слившийся воедино грохот.

— А теперь для крепости: пять снарядов, залпом, огонь!

Прошло десять, двадцать минут, полчаса... Немецкая батарея молчала. Александру очень хотелось верить, что она разбита.

Утром Неустроев сообщил ему по телефону:

— Вернулись разведчики. Они с горы наблюдали, как ты долбил немецкую батарею. Два орудия списаны в металлолом, два немцы сняли с позиции и увезли ремонтировать. Разведчики утверждают, что артиллеристы потеряли убитыми и ранеными более половины состава. Поздравляю!


* * *

Рано утром 5 сентября Волчков выехал на легковой машине в Банска-Бистрицу, куда был приглашен с другими советскими офицерами — командирами партизанских бригад — на заседание Словацкого национального совета. Машина быстро катилась по широкой асфальтированной дороге, обгоняя подводы, грузовики, военные тягачи с орудиями и минометами на прицепах.

Волчков совсем не следил за дорогой, за тем, что происходит вокруг. Он весь ушел в себя, в свои думы. Хотя Морозов и Ямрыжко напутствовали его добрыми словами: «Не волнуйся, все будет в порядке», он уезжал с тревогой в сердце. С каждым днем немцы наращивали силы, атаки их становились настойчивее, ожесточеннее. Теперь они, зная силы и возможности бригады, наверняка готовили против нее решительное наступление, которое могло начаться в его отсутствие.

Перед отъездом Неустроев составил ему список вооружения, которого необходимо было добиться у военного командования и Словацкого национального совета для усиления бригады.

Волчков приехал в Банска-Бистрицу около десяти часов утра. У входа в здание, где разместился Словацкий национальный совет, стояли часовые и дежурный офицер со списком в руках. Волчков назвал себя и предъявил удостоверение.

— Проходите в зал заседаний, — сказал офицер, делая пометку в списке против его фамилии.

В зале уже собралось много народу. Волчков увидел у распахнутого окна Машека. Склонив голову, тот внимательно слушал, что ему говорил высокий худой человек в круглых очках.

— Петр. — Кто-то тронул Волчкова за руку. Он обернулся: перед ним стоял улыбающийся Богоуш Верих.

— О, Богоуш, рад тебя видеть! Как дела? Что нового?

— Сегодня очень важное заседание, — отводя его в сторону, сказал Верих. — Из Москвы вернулись Кароль Шмидке — вон он разговаривает с Машеком — и подполковник Ферьенчик. Они доложат о результатах своей поездки и переговорах с вашими военными и политическими руководителями, а также с товарищем Готвальдом. Такие дела назревают, дух захватывает.

В зал входили все новые люди. В дверях остановились Алексей Егоров и Михаил Морской, огляделись, не зная куда пройти.

— Идите сюда, — позвал их Волчков.

Они не виделись с того дня, когда Морской, а затем Егоров со своими организационными группами приземлились на базе Волчкова. Партизанские бригады Егорова и Морского тоже втянулись в оборонительные бои с немцами и с трудом сдерживали их натиск. Морской был озабочен и досадовал, что в такое горячее время его вызвали сюда.

Прозвенел колокольчик, призывая всех к тишине. Офицеры заняли места в конце зала у раскрытого окна. К ним подсел Верих.

— Ты кого-нибудь знаешь из членов совета? — склонившись к нему, прошептал Волчков. — Кто сидит слева и справа от Шмидке?

— Доктор Густав Гусак и словацкий поэт Ладислав Новомесский, члены ЦК компартии, одни из организаторов восстания, — тоже шепотом ответил Верих. — Дальше сидят наши товарищи Блажовский, Пуля, Кубач, Клочко, остальных не знаю. Напротив, по другую сторону стола, — представители так называемого гражданского лагеря, входящие в совет. В основном это деятели буржуазных партий.

— Уважаемые члены Словацкого национального совета, уважаемые гости, — сказал председательствующий. — Как вам известно, в августе наш совет направил в Москву делегацию в составе товарища Шмидке и подполковника Ферьенчика. Сегодня они здесь и проинформируют нас о своих переговорах с советскими руководителями. Я предоставляю слово товарищу Шмидке.

Шмидке поднялся энергично и вышел на трибуну. Он был высок, строен, по-военному подтянут. Черная гимнастерка, перетянутая ремнем, очень шла к его фигуре и бледному лицу.

— Господа, товарищи, — сказал он глухим голосом. — В ночь с четвертого на пятое сентября я и подполковник Ферьенчик после месячного пребывания в Советском Союзе, в Москве, возвратились на родину. Из Москвы мы вылетели два дня назад и после остановки в Станиславе советским самолетом были доставлены на аэродром «Три дуба».

По залу прошло легкое движение и снова наступила тишина. Шмидке продолжал:

— Сразу по прибытии в Москву мы объяснили цели нашего визита, рассказали о военной и политической обстановке у нас на родине. Мы стремились к тому, чтобы Словакия с ее военными возможностями была включена в наступательные планы Красной Армии. Главное командование оценило значение этих возможностей и приняло их в расчет.

Волчков внимательно слушал Шмидке и так же внимательно рассматривал его, невольно проникаясь симпатией к этому смелому человеку, который посвятил свою жизнь Словацкой компартии и сейчас возглавлял ее, который в 1943 году перебрался через линию фронта, проник в Словакию, создал подполье, принял самое деятельное участие в подготовке восстания.

— Могу сказать, — говорил Шмидке, — что переговоры с советским военным командованием и политическими руководителями велись интенсивно. Мы также вели беседы с военными представителями из Лондона генералами Виестом, Гасалом и Пикой. Они заверили нас, что мы получим быструю и эффективную помощь от частей чехословацкого, корпуса, который сейчас находится в Карпатах и имеет первоклассное советское вооружение, хорошо проявил себя в боях на Украине. Воины корпуса полны решимости, бороться за освобождение родины. Однако подготовка их к наступлению через Карпаты потребует несколько дней, в течение которых мы должны остановить наступление немцев, сохранить свободную территорию.

Шмидке проводили аплодисментами. На трибуну вышел подполковник Ферьенчик, высокий стройный офицер, с красивым продолговатым лицом, гладкими русыми волосами, зачесанными назад. Он говорил четко и кратко о военной стороне восстания, и, слушая его, Волчков понял, что планы советского и чехословацкого командования уже согласованы, партизанские бригады, отряды, возглавляемые советскими офицерами, отныне будут действовать в составе словацкой партизанской армии, сообразуясь с общими задачами восстания, с действиями Красной Армии.

— С обзором военных действий выступит командующий повстанческой армией генерал Голиан, — объявил председательствующий.

Звание генерала ему было присвоено на днях.

Адъютант повесил карту на стену, на которой красной линией была обозначена граница свободной территории Словакии и синими стрелами — направления ударов фашистских войск. Голиан, не вдаваясь в подробный анализ, доложил, какие силы выступают на стороне восстания, где они дислоцируются, какие силы противник ввел в бой, где потеснил повстанческие части и партизан, какие меры принимает командование для отражения ударов немцев. И все же ему не удалось довести спокойно обзор до конца, от него потребовали подробного отчета, почему были разоружены две словацкие дивизии в Карпатах.

Слушая ответ Голиана, Волчков со всей остротой ощутил трагедию этих дивизий, которые были отданы на растерзание фашистам. Это впечатление еще больше усилилось, когда услыхал новые подробности. От выступления дивизий зависело многое, и Голиан торопил командиров, требуя решительных действий. 31 августа он послал телеграмму командиру первой дивизии полковнику Маркусу, подписанную для солидности представителем Бенеша генералом Виестом, в которой говорилось, что повстанческая армия третий день ведет бой с немцами, а карпатские дивизии до сих пор находятся в бездействии. Голиан и Виест требовали от командира дивизии захватить Прешов и как можно скорее пробиться на соединение с Красной Армией. Но этот приказ запоздал. Немцы не теряли зря времени, стягивали свои силы из Польши, Венгрии и 31 августа прорвались от Кошице в Прешов, практически без сопротивления захватили штаб армии и все важнейшие коммуникации.

— Сейчас немцы ведут решительное наступление на Среднюю Словакию с запада, севера и востока, — говорил Голиан, обводя названные области указкой на карте. — Наша задача любой ценой остановить продвижение немцев, нанести им поражение. Словацкие воинские части в настоящее время спешно пополняются вновь мобилизованными и выдвигаются навстречу врагу. Многие из них вместе с партизанскими бригадами под командованием советских офицеров Волчкова, Егорова, Морского, Шукаева и других уже ведут бои с фашистами, которые применяют против них артиллерию, минометы, бронетранспортеры, авиацию. Нами получены точные сведения, что немецкое командование направляет в Словакию танковую дивизию.

«Час от часу не легче», — подумал Волчков.

Из президиума ему передали записку. Он развернул ее и прочитал: «Прошу после заседания вместе с Егоровым и Морским зайти ко мне. Шмидке и я хотим обсудить с вами одно дело. Машек».


* * *

Офицеры сидели в просторном кабинете и разговаривали, когда дверь резко распахнулась и стремительно вошел Шмидке, за ним — Машек. Шмидке бросил на стол папку, поздоровался.

— Вот вы какие, русские герои словацкого восстания, — сказал он, рассматривая офицеров сквозь очки и добродушно улыбаясь. — Прошу садиться. — И сразу же перешел к делу. — Я пригласил вас, чтобы проинформировать, какие решения были приняты в Москве вашим командованием в отношении дальнейших действий партизанских отрядов и бригад, которыми командуют советские офицеры. На заседании совета вы получили информацию о положении дел на фронте. Сами видите, что восстание началось не так, как мы его планировали. Но мы сейчас не станем разбираться во всех причинах, да и нет на это времени. Для нас главное в настоящий момент остановить немцев, создать крепкую боеспособную армию, отстоять освобожденную территорию. Мы понимаем, что военное командование допустило серьезный просчет и ошибки в подготовке армии к восстанию, и тем не менее мы не требуем его смены, наоборот, добиваемся укрепления, высокой организации. Голиан в ближайшие дни намеревается развернуть повстанческую армию в шестьдесят тысяч человек.

В Москве я вел беседы с руководителями Чехословацкой компартии и вашим военным командованием, — продолжал Шмидке. — И вот какая идея родилась в ходе этих бесед, о чем я уже докладывал членам ЦК. Речь идет о создании партизанской армии. Мы хотим создать главный Штаб партизанского движения во главе с верховным командующим.

Наступило молчание, все обдумывали предложение Шмидке. Первым заговорил Егоров.

— У нас тоже есть Центральный штаб партизанского движения, Украинский и Белорусский штабы, но при всей их самостоятельности, они все же подчинены Генеральному штабу и Верховному Главнокомандующему и решают задачи общего плана разгрома фашистов. А как будет у вас? — И Егоров внимательно посмотрел на Шмидке, ожидая ответа, но тот сидел, склонив голову набок, и молчал, давая ему возможность развить свою мысль. — Вы имеете военное командование, которому ЦК компартии не хочет подчинить партизанские отряды. Не сочтут ли ваши коллеги по коалиции, что вы создадите партизанское главное командование в противовес военному?

— Думаю, что нет, — решительно сказал Шмидке. — Мы создадим главный орган в рамках Словацкого национального совета, который будет координировать действия партизанского и военного командования, руководить обоими видами вооруженных сил.

— Товарищ Шмидке в этом органе будет представлять Компартию и партизанский штаб, — сказал Машек своим мягким голосом. — Так мы сохраним самостоятельность партизанского движения, что для нас очень важно в связи с пробенешевской позицией военного командования. Создание главного органа обороны при совете даст возможность объединить боевые силы на фронте под единым руководством.

— Вам, конечно, виднее, какое создавать руководство вооруженными силами, — откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди, проговорил Волчков. — Однако хочу заметить, что методы борьбы армии и партизан различны. Как же в данном случае будут координироваться и учитываться действия партизанских отрядов и воинских частей?

— Позвольте я отвечу, — сказал Шмидке. — В Москве я всесторонне обсудил этот вопрос с чехословацким и вашим командованием. Сейчас создалась такая обстановка, когда партизанские отряды втянулись в открытый бой с фашистскими дивизиями, создают вместе с воинскими частями сплошной фронт. Но по мере тоге как армия будет крепнуть и вступят в бой новые формирования, мы начнем высвобождать партизанские отряды с фронта и направлять их в тыл врага. То есть они станут действовать по своему прямому назначению.

— Это хорошо. Мы получили приказ своего штаба направить в тыл врага отряды, — сказал Волчков. — И хотя мы втянулись в бой с фашистскими дивизиями, все же не забываем о своих прямых обязанностях: наши группы с первого дня громят немецкие тылы.

— Очень правильно! — живо отозвался Шмидке, и лицо его просветлело. — Что касается партизанских отрядов и бригад, которыми командуют советские офицеры, то мы просили ваше командование дать вам указание действовать в тесном контакте с нами, сообразуясь с целями и задачами восстания.

— По-моему, мы это делали раньше и делаем сейчас.

— Мы не хотим лишать вас самостоятельности, но просим, чтобы в оперативном отношении вы были подчинены штабу партизанского движения Словакии. На это есть согласие вашего командования. Кстати, на должность начальника штаба партизанской армии и военным советником при главнокомандующем мы просили назначить опытных советских офицеров.

— Вы нас обрадовали, — сказал Волчков, обменявшись со своими товарищами одобрительными взглядами. — Если уж вы договорились с нашим командованием о разносторонней помощи, то просим не забывать партизанские отряды и бригады. Ведь они еще плохо вооружены.

— Мы знаем, — тихо сказал Шмидке, и брови его недовольно изогнулись, собрав морщинки на лбу и переносице, но тут же лицо разгладилось, и он уже другим тоном сказал: — На аэродром «Три дуба» поступает советское оружие. Часть его передадим в партизанские отряды.

Они проговорили около часа, обсудили положение на фронте, организацию штаба партизанского движения. В конце беседы Волчков сказал, что хочет встретиться с генералом Голианом и попросить у него две-три батареи для бригады.

— Попытайтесь, но, думаю, он ничего сейчас вам не даст, — сказал Шмидке, скользнув взглядом по часам. Орудий не хватает для укомплектования вновь формирующихся частей. Будем ждать, что пришлет ваше командование. Советую побывать на аэродроме и дуба» и посмотреть.

Они расстались, договорились встретиться еще раз после того, как офицеры побывают в штабе Голиана и на аэродроме «Три дуба».


* * *

Александр проснулся от тишины, откинул плащ-палатку, увидел из окопа темное небо и звезды. Сон пропал сразу, уступив место тревоге. Александр всегда верил своим предчувствиям и знал, что эта тревога неспроста. Настораживала тишина. По ночам немцы вели себя беспокойно, строчили из пулеметов, бросали осветительные ракеты, а сейчас молчали. На фронте такую тишину Александр встречал настороженно: не зря же говорят — затишье перед бурей. Он подсел к телефону, вызвал командиров рот, сказал:

— Будьте внимательны. Возможно, на рассвете начнется новое наступление немцев.

И Морозов не ошибся: едва ущелье наполнилось светом, разом ударили немецкие батареи, налетевшие «юнкерсы» пробомбили передний край и каменную гряду. На бронетранспортерах начала выдвигаться вражеская пехота, с опушки кустарника прямой наводкой ударили две батареи легких пушек.

Александр понял, что немецкое командование в этот день поставило перед своими частями самые решительные цели, что теми силами, которые находились в первом эшелоне бригады, фашистов не сдержать: в атаку был брошен пехотный полк, второй развертывался в глубине.

Александр внимательно следил за развитием боя, думая, что ему предпринять, чтобы парировать этот сильный удар и не допустить прорыва немцев из ущелья. Во втором эшелоне у него находилось пять рот, насчитывающих около полутора тысяч человек, несколько мелких подразделений, три танка — это все, что он мог противопоставить противнику.

Александр вызвал к телефону Неустроева.

— Коля, дела складываются хреново. Возможен прорыв немцев вдоль дороги. Выдвигай сюда две роты в готовности провести стремительную контратаку.

Александр приказал Захару вывести танки в расположение роты Горана и с опушки леса разбить огнем орудий легкие батареи противника, а затем наступающие бронетранспортеры.

Отпустив Захара, он позвонил Щетинину:

— Андрей, в полосу твоей обороны выдвигаю две роты. Они предназначаются только для контратаки. Если не устоишь со своими парнями, отходи назад, там соединишься с этими ротами и всех поведешь в контратаку.

Александр подошел к Ямрыжко, взял его за локоть.

— Вам вместе со Щетининым придется вести людей в бой.

— Я готов, — сдержанно ответил он; лицо у него было бледное, но спокойное.

— Пойдете и встретите две роты, которые сейчас Неустроев выдвигает вперед. Сигнал контратаки — красная ракета.

Упорный бой шел по всему фронту бригады. Внимание Александра было приковано к дороге, к роте Щетинина, куда с такой яростью рвались немцы. Он видел, как танки Захара разбили батареи легких пушек и теперь хладнокровно расстреливали бронетранспортеры. И сразу что-то разладилось в наступательном механизме немцев; исчезла уверенность, роты залегли. Александр ожидал, что именно сейчас наступит перелом и атака фашистов захлебнется, разобьется о стойкость партизан, но на той стороне командиры тоже это поняли, ввели в бой свежий батальон и вызвали эскадрилью Ю-87.

Александр смотрел на самолеты с тихой яростью, сознавая свое бессилие перед ними и в то же время не испытывая чувства обреченности: война научила его стойко переносить неудачи.

Бомбы, сброшенные с ведущего, вздыбили целую стену земли и дыма. Следом ухнули другие бомбы, и, когда из пикирования выходил последний самолет, немецкие автоматчики дружно поднялись и ворвались в траншею роты Щетинина. Они хлынули в нее, как вода, прорвавшая плотину, и над бруствером замелькали приклады автоматов и винтовок. Отбиваясь, десантники начали отступать, Александр дал красную ракету.

Те напряженные и драматические минуты, в течение которых две роты, ведомые Ямрыжко, преодолевали расстояние до переднего края, показались Александру часами. Но вот мощное «ура» прорвалось сквозь грохот боя, и партизанская цепь в шестьсот человек неудержимо выкатилась на перевал. Впереди, пригнувшись, бежал Ямрыжко, бежал, не оборачиваясь, уверенный, что товарищи не отстанут от него.

Роты быстро сближались с наступавшими фашистами. В их движении было столько решимости и дерзости, жажды боя и победы, что ряды немцев заколебались. Офицеры звали за собой солдат, но те не двигались с места, палили из автоматов, пытаясь огнем остановить надвигавшуюся цепь. Но сделать это уже было невозможно, и она врезалась в ряды немцев, сломалась, распалась на группы, партизанские пестрые куртки и рубахи смешались с зелено-серыми мундирами. В этой дикой толчее Александр не мог понять, чья берет и, опасаясь как бы контратака не захлебнулась, крикнул телефонисту:

— С какой ротой есть связь?

— Только с ротой Горана.

Он схватил трубку.

— Горан, слышите меня?

— Так точно.

— Поднимайте свою роту в атаку, ударьте фашистам во фланг.

Оставив окопы, с опушки леса бросилась вперед рота Горана и одновременно с ней с каменной гряды устремились вниз венгерская и французская роты. И немцы дрогнули, сначала попятились, потом побежали по скату горы...

Александр выслушал доклады командиров рот, потом говорил с Неустроевым.

— Сюда прибыли два партизанских отряда, человек триста. Просятся в дело, — доложил начальник штаба.

— Пусть пока подождут, у них работа впереди. Размести отряды во втором эшелоне.

В четырнадцать часов после сильной артиллерийской и авиационной подготовки фашисты сбили бригаду с занимаемых рубежей. Ведя ближний бой, партизаны отступали под прикрытием огня минометов и танков. Батарея Исаева, расстреляв весь запас снарядов, сняла с орудий замки и отошла.

Александр с разведчиками и связистами оставил свой наблюдательный пункт, когда к нему прорвались вражеские автоматчики, и уходил с остатками роты Щетинина. Он видел, что немцы всеми силами стремятся разорвать боевые порядки бригады, расчленить и уничтожить ее по частям.

Александр знал, что у него за спиной есть еще один надежный оборонительный рубеж. Роты отошли на него и прочно закрепились. Справа и слева, прикрыв фланги бригады, окопались батальоны словацкой повстанческой армии. Здесь и нашел свою бригаду Петр Волчков, вернувшись из Банска-Бистрицы.


* * *
«20.9.44. 22.00.

Украинский штаб партизанского движения.

Строкачу.

Бригада в течение двадцати дней ведет тяжелые бои с наступающими частями противника, который во все возрастающих масштабах применяет артиллерию, минометы, бронетранспортеры, авиацию. Мы испытываем острый недостаток в вооружении, боеприпасах. По поступившим данным немецкое командование перебрасывает в Словакию танковую дивизию. Не исключено, что в ближайшее время перед фронтом бригады появятся танки. Просим прислать противотанковые ружья и, если представится возможность, батарею противотанковых орудий.

Волчков, Морозов».


* * *
«22.9.44. 3.00.

Волчкову, Морозову.

Сегодня к 24 часам в район Рогозно вышлите транспорт для приема боеприпасов и противотанковых ружей. Груз будет сброшен на парашютах с транспортного самолета. Вопрос о противотанковой батарее решается.

Строкач».


* * *

В Рогозно, где находилась площадка для приема грузов и посадки легких самолетов, Александр выслал машины и взвод Ладислава Черноцкого. День был ясный и теплый, но к вечеру погода вдруг испортилась, стал накрапывать дождь. Рваные тучи неслись низко над землей, цепляясь за вершины гор, за ели и сосны, молчаливо стоявшие на перевалах и скатах. А потом с гор хлынул туман и закрыл посадочную площадку. Ладислав опасался, что самолет не прилетит и ему придется возвращаться в бригаду с пустыми руками. Правда, он знал, что воздушные потоки в горах могут разогнать туман и облака. Ну а если этого не случится?

Командир охранного отряда аэродрома долговязый нескладный поручик Теофил Дюрик в советской офицерской пилотке, которой, видимо, очень гордился и носил с особым шиком, не советовал ждать, уверял, что самолет сегодня не прилетит. Ладислав вроде бы соглашался с ним, но уезжать не собирался.

Ночь навалилась темная, вязкая, в трех шагах ничего не было видно. Казалось, что через эту густую темноту не может пробиться ни один звук. И все же в полночь Ладислав услыхал далекий гул самолета и побежал к Дюрику.

— Точно, слышу какой-то шум, — согласился тот и крикнул своему помощнику: — Бистрицкий, приготовь сигнальные ракеты.

Самолет нырнул в разрыв туч, прошел низко над площадкой. Ладислав проводил его взглядом, ожидая, что пилоты сейчас сбросят груз, но самолет, не меняя курса, полетел в юго-западном направлении, и скоро шум моторов затих.

— Это не твой, — сказал Дюрик, досадуя, что Ладислав потревожил его среди ночи. — К «Трем дубам» полетел.

Вдали вновь стал нарастать гул, и Ладислав понял, что это возвращается тот самолет, который несколько минут назад пролетел над площадкой. В разрыве туч скользнуло черное тело, и тотчас же возле него вспыхнула белая ракета. Бистрицкий выпустил ответную, и самолет пошел по кругу.

— У него на борту что-то случилось, поэтому он не летит к «Трем дубам», — высказал предположение Бистрицкий. — По-моему, самолет просит разрешения на посадку.

— Ну, быть беде! — с какой-то обреченностью в голосе сказал Дюрик и кулаком потер лоб. — Вызывай санитаров и включай прожектор. — И, обращаясь к Ладиславу, попросил: — Веди своих орлов на площадку, будем раскладывать костры на самом длинном участке.

Ладислав разбудил своих парней, сказал:

— У дороги стоят копенки соломы, живо разбирайте их и за мной.

Он развел партизан по площадке и, сложив руки рупором, крикнул:

— Дюрик, мы готовы!

— Зажигай!

Копенки вспыхнули ярко, выбросив вверх извивающиеся языки пламени и тысячи искр. На какое-то время прожекторный луч потерялся между ними, а вся площадка превратилась в пылающий остров, вокруг которого, как огромные черные волны, громоздились горы.

«Только бы все обошлось хорошо», — подумал Ладислав, видя, как самолет, сделав последний разворот, пошел на посадку.

Летчик, видимо, понял, что площадка очень мала, что последние метры могут быть роковыми, и повел самолет к самому началу взлетно-посадочной полосы, рискуя зацепиться за верхушки деревьев, росших на скате горы. Черная большая машина, освещенная снизу мечущимся пламенем, не села, а как-то плюхнулась на землю, подпрыгнула и снова плюхнулась и побежала между копенками, вздрагивая на кочках и бугорках, быстро-быстро гася скорость. Самолет пробежал всю полосу, ограниченную кострами, и замер в двух-трех метрах от горы, которая круто поднималась вверх.

Ладислав облегченно вздохнул и бросился к самолету. Он оказался возле него в тот момент, когда открылась дверь и в луче прожектора появилось улыбающееся лицо пилота. Он спрыгнул на землю и, потирая руки, сказал:

— Ребята, дайте закурить.

Десяток пачек с сигаретами возникли перед его лицом.

Из самолета спустили стремянку, и по ней легко сошел офицер в длинной шинели, перетянутой портупеей. Он окинул быстрым взглядом собравшихся и сказал:

— Здравствуйте. Кто здесь старший?

— Командир охранного отряда поручик Дюрик.

— Я командир чехословацкой воздушно-десантной бригады полковник Пршикрыл. Этой ночью на ваш аэродром прибудут первые подразделения бригады. Прошу оказать мне помощь в приеме их. Необходимо по краям площадки выложить костры.

— Слушаюсь, господин полковник.

— На аэродроме есть какое-нибудь помещение, где я бы мог разместиться со своей группой?

— Так точно, господин полковник.

Из самолета стали выходить солдаты и офицеры, вынося с собой снаряжение, оружие, радиостанцию.

Когда все оказались на земле, полковник сказал, обращаясь к Дюрику:

— Ведите нас, господин поручик.

Ладислав со своими товарищами пошел за ними. В освещенном окне дома он увидел, как солдаты развернули на столе радиостанцию и полковник, надев наушники, взял микрофон и начал говорить.

Было два часа ночи. Партизаны вновь забрались в кузова машин, улеглись на сене, прижавшись друг к другу, а Ладислав, охваченный нетерпением, все ходил по тропе возле дома, часто курил, вслушиваясь, не загудит ли в небе самолет.

Погода улучшилась, облака стали реже. В образовавшиеся разрывы просматривались небо и звезды.

В три часа Ладислав услыхал гул самолета.

— Это наш! Подъем! — скомандовал он партизанам, уверенный, что на этот раз не ошибся. — Все — по местам!

Второй раз за эту ночь посадочная площадка озарилась огнями. Самолет, снижаясь, пролетел над ней, развернулся и пошел по кругу. В воздухе рассыпалась ракета, и в ту же минуту на фоне темного неба стали вспыхивать купола парашютов. Увеличиваясь в размерах, они спускались к земле, увлекаемые тяжелыми контейнерами и мешками.

Сбросив груз, самолет снизился, словно желая убедиться, что он доставлен по назначению, покачал крыльями, дал прощальную ракету и взял курс на северо-восток.

— Выводите машины на площадку, — крикнул Ладислав шоферам.

Партизаны собрали груз, уложили его в кузова.


* * *
«24.9.44. 2.00.

Волчкову, Морозову.

Сегодня в 24 часа на аэродром «Три дуба» прибудут самолеты с противотанковыми пушками и боеприпасами. Сообщайте, как развертываются боевые действия, в чем нуждаетесь.

Строкач».


* * *

Вечером с колонной машин Александр прибыл на аэродром «Три дуба». С ним была батарея Ивана Исаева, потерявшая в боях свои орудия.

Ночью четыре «дугласа» один за другим совершили посадку и вырулили к разгрузочной площадке. Александр подогнал туда машины. Открылась дверь первого самолета, и на землю, не дожидаясь, когда спустят стремянку, спрыгнул офицер. Он осмотрелся и направился к Александру,

— Капитан Морозов? — спросил он, отдавая честь.

— Да.

— Старший лейтенант Светлов, командир батареи сорокапяток. Прибыл в ваше распоряжение. Со мной два командира взвода, двадцать солдат и сержантов.

Чего угодно ожидал Александр, только не этого. Ему и в голову не приходило, что Украинский штаб партизанского движения пришлет батарею, почти полностью укомплектованную личным составом.

Подали грузовые трапы, и солдаты выкатили из самолетов новенькие пушки. Чем-то родным, близким дохнуло на Александра, когда он увидел орудия и советских солдат, крепких и ладных парней в серых шинелях, с карабинами и вещмешками за плечами. Они напомнили ему родную батарею, и он вдруг остро почувствовал, как истосковался по своим товарищам.

— В двух других самолетах батарея полковых орудий, только без расчетов, — сказал Светлов.

— Что ж вы до сих пор молчали?!

— Всему свой черед, — как-то озорно, по-мальчишески улыбнулся Светлов. — Хотел, чтобы вы моей батарее больше внимания уделили, а потом преподнести сюрприз.

— Спасибо! Как там у вас, на Большой земле?

— Хорошо. Бьем и гоним фашистов. А у вас?

— Хуже. Бьем, но не гоним. Они нас теснят на всех участках, — ответил Александр и, помедлив, спросил: — Вы с какого фронта прибыли?

— С Первого Украинского.

— Батарея спецформирования?

— Не-ет, — качнул головой Светлов. — Наш полк стоял на отдыхе. Нас изъяли из него и направили к вам.

— Понятно. Наверное удивился, когда получил приказ отправиться в Словакию? — переходя на «ты», сказал Александр.

— Разве на войне можно чему-нибудь удивляться? Сегодня здесь — завтра там. Солдат на фронте себе место не выбирает, куда пошлют, туда и идет. Не все ли равно, где сражаться. — И спросил: — В Словакии настоящее восстание или идет просто партизанская война?

— Самое настоящее восстание. Вся Словакия поднялась, увидишь своими глазами.

Выгрузка прошла бойко. Александр поставил свою подпись на документах, простился с летчиками. Самолеты тотчас же вырулили на взлетную полосу и скрылись в ночном небе.

Орудия прицепили к машинам, ящики со снарядами загрузили в кузова, и колонна выехала с аэродрома.


* * *

В комнате крестьянского дома сидели Волчков, Моровов, Ямрыжко, Неустроев, Светлов и Исаев. Перед ними лежала карта района боевых действий с нанесенной обстановкой.

— Перед вашим приездом, — сказал Волчков, обращаясь к Морозову и Светлову, — разведчики донесли, что этой ночью в ущелье вошло танковое подразделение противника в составе двенадцати машин. Они сосредоточились здесь. — Он указал на карте. — Возникает вопрос: когда и где немецкое командование применит их?

— На этой местности танкам особенно не разгуляться, — сказал Александр. — Леса, валуны, горы. Им придется действовать только вдоль дорог.

— Мы тут сидели, думали и тоже пришли к такому же выводу. Немцы могут провести наступление с танками вдоль шоссе на участке нашей бригады. — Волчков провел карандашом по карте. — Но возможно, что выберут другое направление, зная, как мы прочно вцепились в шоссе и так просто его не отдадим.

— Например? — Александр перевел взгляд с карты на Волчкова.

— На участке нашего правого соседа. Там через лес на тылы бригады идет хорошая полевая дорога, вполне пригодная для танков. Почему бы им здесь не провести атаку? Поэтому я предлагаю подготовить огневые позиции в центре обороны по обе стороны от шоссе и за нашим правым флангом, где полевая дорога выходит на тылы бригады. Когда начнется бой, нам станет ясно направление атаки, туда и перебросим батареи. Если вы, товарищи, согласны с моим предложением, то не будем терять время, займемся выбором и оборудованием огневых позиций.

Александр, Светлов и Исаев в сопровождении разведчиков лесом и кустарником вышли к переднему краю. В воздухе жужжали пули, точно шмели, били по ветвям, застревали в стволах деревьев. То там, то здесь рвались мины. Немцы бросали их без всякой системы, лишь бы не давать покоя партизанам. Одна мина разорвалась близко, все залегли. Осколки прошуршали над головами, никого не задев.

— У вас тут — как на настоящей войне, — сказал Светлов, вставая.

Они добрались до наблюдательного пункта Андрея Щетинина. Отсюда хорошо просматривалась местность, занятая противником: небольшое село, через которое проходило шоссе, мост над горной речушкой, взорванный партизанами, куда сходились три полевые дороги. Слева и справа от села лежали поля, кустарники, в разных местах поднимались аккуратные копенки соломы, едва были заметны окопы немцев.

— Принимай гостей с Большой земли, — сказал Александр, здороваясь со Щетининым.

— Гостям всегда рады, — сдержанно улыбнулся Щетинин, бросив приветливый взгляд на Светлова.

— Надо помочь артиллеристам отрыть окопы для орудий, а то им сегодня ночью предстоит подготовить еще одну огневую позицию на правом фланге, где тоже, возможно, будут наступать танки.

— Поможем, товарищ капитан. Чего царица полей не сделает для бога войны.

Александр, Светлов и Исаев где ползком, где перебежками прошли вдоль переднего края, выбрали огневые позиции для каждого орудия. Все учли: и удобные сектора обстрела, и возможность для маневра, если изменится обстановка и придется отходить.

«Полковушки» Исаева Александр решил поставить позади батареи Светлова, чтобы они могли вести бой не только с танками, но и в случае опасности прикрыть сорокапятки своим огнем.

Александр с командирами батарей и разведчиками перешел на правый фланг обороны бригады и выбрал огневые позиции там, где сходились шоссе и полевая дорога. Волчков выдвинул сюда, из второго эшелона словацкую роту Владимира Бобчака. Партизаны, сложив свое оружие и пожитки на землю, принялись отрывать окопы.


* * *

Огневой налет по переднему краю бригады длился пять минут, а потом фашисты бросили в атаку две роты автоматчиков. Они не проявили большой активности, зато завязали огневой бой с партизанами. Волчков и Морозов без особого труда разгадали этот нехитрый маневр: приковать к себе внимание бригады, сковать ее боем и тем временем на другом участке провести сильную атаку. И она началась против правого соседа после интенсивной артиллерийской подготовки и бомбежки. Волчков тотчас же связался по телефону с командиром словацкого батальона капитаном Странским.

— Господин майор, — кричал тот в трубку, — нас атакуют десять танков, восемь бронетранспортеров и два батальона пехоты. Если вы немедленно не поможете, мы не устоим!

— Поможем, — ответил Волчков и, повернувшись к Александру, сказал: — Выводи батареи на огневые позиции в район перекрестка шоссе и полевой дороги, а я проведу контратаку во фланг наступающим немцам.

Бой на участке словацкого батальона достиг своего напряжения, когда Александр прибыл с батареями на место. Расчеты вкатили орудия в отрытые окопы.

Александр видел, как у самой кромки леса показался первый немецкий танк. Он задержался, как бы раздумывая, что делать дальше, потом произвел три выстрела, и снаряды, пролетев над шоссе, разорвались за окопами партизан.

— Исаев, огонь по танкам! Создай на дороге пробку при выходе из леса, — сказал в телефонную трубку Александр.

Танк двинулся с места и тотчас же по нему ударили орудия Исаева. Его сильно тряхнуло, за ним потянулась серая струйка дыма, которая начала расти, чернеть, превращаясь в клубящийся хвост.

Из леса вырвалось еще три танка, ведя на ходу огонь из пушек и пулеметов.

— Светлов, возьми эти танки на себя, — передал по телефону Александр. — Исаев, не выпускай другие танки из леса.

Сорокапятки ударили звонкими хлопками, и на броне брызнули искры. Танки сбавили скорость, начали маневрировать, расходясь в разные стороны. Левый пошел зигзагами и рывками, правый стал делать крутые развороты, сгребая гусеницами землю. Стоило ему немного замешкаться, подставить свой борт — и артиллеристы Светлова не промахнулись.

Чуть дальше проскочил левый танк, но тоже замер с разорванной гусеницей. Остальные два с места открыли огонь из пушек. Они палили часто, но снаряды рвались то у дороги, то за окопами партизан. Александр понял, что вражеские танкисты до сих пор не обнаружили хорошо замаскированные орудия.

Один танк дал задний ход, надеясь, видимо, укрыться в лесу. Александр заметил, что задняя часть его оседает. Или позади была впадина, куда он угодил, или яма, только носовая часть вместе с орудием начала подниматься вверх, обнажая широкое черное днище. «Ну, ребята!» — чуть было не крикнул Александр, и в ту же секунду снаряд рванул тонкую броню, взломав днище...

Только одному танку удалось уйти из-под обстрела.

В этот день немцы больше не предпринимали попыток атаковать позиции бригады.


* * *

Несмотря на героическое сопротивление повстанцев, все ощутимее сказывалось тактическое, техническое и организационное превосходство противника. В конце октября фашистское командование готовилось нанести последний удар по словацкой свободной территории. В бой были введены части танковой дивизии СС «Адольф Гитлер», которые перешли словацко-венгерскую границу и начали продвигаться к Банска-Бистрице.

Бригада Волчкова была переброшена на южный участок фронта в район города Зволен, который прикрывал подступы к Банска-Бистрице. Из штаба партизанской армии за подписью Шмидке и советника полковника Асмолова на имя Волчкова поступил приказ, в котором говорилось: совместно с частями 2-й воздушно-десантной чехословацкой бригады, прибывающей из Советского Союза, остановить противника, дать возможность партизанским отрядам в полном порядке отступить в горы, чтобы там продолжить борьбу.

Бригада заняла оборону южнее Зволена на перевале, оседлав шоссейную дорогу. Позиция была удобная, с двух сторон к шоссе подступали горы, образуя горловину, через которую не так-то просто было пробиться даже танкам. Ниже перевала лежала всхолмленная местность, перемежаясь полями и лесами.

Александр все свои батареи поставил на позиции для стрельбы прямой наводкой, хорошо понимая, что это будет их последний бой, что в горах и глухих местах орудия не понадобятся. Наблюдательный пункт он выбрал себе позади гаубичной батареи на скате, обращенном в сторону противника. Ему хотелось быть рядом с артиллеристами и разделить с ними все, что выпадет на их долю. Волчков не стал возражать, и впервые за время боев они оказались на разных наблюдательных пунктах.

...Холодная, пасмурная, сырая ночь. Накануне прошел снег с дождем, лишний раз напомнив, что близится зима.

На НП появился Ладислав Черноцкий.

— Ты что, в артиллеристы записался? — встретил его Александр.

— Нет. Мой взвод впереди окопался.

— Где Дагмара?

— В окопе спит. Устала. Говорит, сил уже нет больше держаться на ногах.

— Парни начинают сдавать, что говорить о девушке. Ты вот что сделай: перед рассветом разбуди ее и пришли ко мне на наблюдательный пункт. Я отправлю ее к минометчикам. Там нужен санитар.

Ладислав без труда разгадал его уловку, сжал руку.

— Спасибо, Саша.

Александр лег на холодную соломенную постель, долго лежал, пытаясь согреться, не помнил, когда и как уснул. А проснулся от легкого прикосновения чьей-то руки, открыл глаза и в сером полумраке увидел человека, склонившегося над ним.

— Товарищ капитан, вы меня вызывали?

Это была Дагмара. Она показалась Александру маленькой и жалкой в больших солдатских сапогах, брюках, в куртке с капюшоном, перетянутой каким-то ремнем.

— Отдохнула? — спросил Александр, чувствуя, как от жалости к ней защемило сердце.

— Да, немного, — тихо ответила она. — Ладислав сказал, что вы хотите направить меня к минометчикам.

— У них нет санитаров.

— Из меня плохой санитар, я крови боюсь. А кроме того, минометчики стоят в тылу, и им не очень нужен санитар. Скорее, он понадобится артиллеристам.

«Разумное замечание», — подумал Александр, вставая.

— Можно, я побуду у вас, а бой начнется, пойду к артиллеристам.

— Хорошо. Ложись на мою постель, поспи еще.

— Я уже не хочу.

Глаза их встретились. Дагмара смотрела на Александра задумчиво и внимательно, потом улыбнулась усталой улыбкой, перевела взгляд на светлеющее небо, затянутое пеленой облаков, и так осталась стоять, точно завороженная, с тревожным выражением на лице. Александр тоже посмотрел на небо, на долину, где стелился туман, закрывая поле, дорогу, ватными клочьями повисая на деревьях. Александру почудилось, что он стоит между двумя слоями облаков: верхний висел прямо над головой, почти касаясь перевала, окутывая вершины соседних гор, нижний — закрывал землю, местами обнажая черные и желтые островки. «Отсюда нас дорога поведет к облакам», — подумал Александр, зная, что с перевала бригада уйдет в горы.


* * *

Туман внизу разошелся к девяти часам утра. Когда ветер смахнул с земли последние редкие белые пятна, немцы провели разведку боем с целью удостовериться, не ушли ли ночью со своих позиций партизаны и десантники. Встретив плотный пулеметный огонь с дальней дистанции, они отошли, а через час началась артиллерийская подготовка. Она была хорошо спланирована и организована и дала возможность немецкой пехоте без помех выйти на рубеж атаки. Где-то за лесом гудели танки, но на поле пока не выходили. Александр знал, что без них пехота не пойдет вперед, и потому внимательно следил за дорогой, просеками, кустарником, участками, доступными для прохождения танков.

Они показались неожиданно, пробив себе путь через лес, и, не задерживаясь, пошли вперед, ведя беглый огонь из пушек и пулеметов. Их было несколько десятков. Широкие, приземистые, черные и полосатые, они хорошо сливались с пятнистой грязной осенней местностью и, если бы не глубокие дорожки, которые за собой оставляли гусеницы, выдавая направление движения, Александр временами терял бы их из виду.

— Командиры минометных батарей, — сказал он в телефонную трубку ровным спокойным голосом. — Огонь по пехоте! Шкрамовский, огонь по танкам!

Начался бой упорный и яростный.

— Товарищ капитан, товарищ капитан! — услыхал Александр взволнованный голос телефониста, — Тяжело ранен Светлов.

— Его надо немедленно вынести с батареи.

— Кто это сделает? У орудий осталось по два-три человека, и те раненные.

— Я пойду за ним, — сказала Дагмара.

Александр молча отстранил ее рукой и посмотрел на Игнатьева и Болко. Они все поняли.

— А вы с кем останетесь? — спросил Игнатьев с тревогой в глазах.

— Со мной будет Дагмара.

Болко и Игнатьев выбрались из окопа и поползли по скату горы вниз. Александр наблюдал за ними до тех пор, пока они не скрылись за кустами, затем перевел стереотрубу на батарею сорокапяток: вели огонь только два орудия. Потом и они замолкли. Александр хотел позвонить на батарею и дать команду отходить в горы, но в это время перед бруствером наблюдательного пункта разорвался снаряд...

Взрывная волна отбросила Дагмару, и она ударилась о стенку окопа. Несколько минут она лежала неподвижно, сжимая голову руками. Боли не было, только в ушах стоял густой звон. Дагмара приподнялась, опершись на руки, с трудом открыла глаза: перед ней, распластавшись на спине, лежал Александр. Она бросилась к нему:

— Я сейчас помогу... я помогу…

Лицо у Александра было бледное, глаза и губы плотно сомкнуты. Ветер трепал его светлые волосы, сбрасывая пряди на открытый крупный лоб. Дагмара приложила ухо к его груди и не услышала ни дыхания, ни биения сердца. — Дрожащими непослушными пальцами с трудом расстегнула меховую куртку, разорвала ворот гимнастерки. Александр застонал.

— Господи, жив! — с радостью прошептала она. — Мы уйдем отсюда... уйдем...

Дагмара поднялась, огляделась, увидела в окопе плащ-палатку, расстелила рядом с Александром и осторожно перекатила его на нее. Потом взялась за концы плащ-палатки и, пятясь, потащила из окопа. Пройдя в гору метров двадцать, выбилась из сил. Потом их хватило на пятнадцать, десять, пять метров... И вот, когда после нескольких попыток она не смогла сдвинуть с места Александра, села, уткнулась лицом в колени и заплакала. Ей казалось, что сейчас нет человека более несчастного, чем она.

Кто-то дотронулся до ее плеча, спросил:

— Сестрица, ты чего плачешь?

Дагмара подняла лицо и сквозь мутную пелену, застлавшую глаза, увидела русского солдата. Он стоял перед ней на коленях, поддерживая здоровой рукой раненую, которая покоилась на полотенце, подвязанном к шее. На бинтах, перепачканных землей, проступили пятна крови. Дагмара обрадовалась солдату и быстро заговорила, словно боясь, что он не дослушает ее, встанет и уйдет:

— Он без сознания…

— Капитан Морозов?! — разглядев Александра, сказал солдат. — Давай, сестрица, дальше потащим его вместе.


* * *

Александр медленно приходил в себя. Возвращение из небытия началось с какого-то толчка, легкого, едва уловимого. Он вздохнул и почувствовал сильную боль в левом плече. Хотел было подняться, но не в состоянии был даже пошевелить пальцами, попытался крикнуть и не услышал своего голоса. Александр застонал, и сейчас же перед его глазами вспыхнул лучик фонарика, появилось бледное лицо Дагмары. Она положила руку ему на лоб и сказала:

— Товарищ майор, Морозов очнулся!

Лицо Дагмары исчезло, и тут же над ним склонился Волчков.

— Где мы? — не спросил, а скорее простонал Александр.

— В лесу, в десяти километрах севернее Зволена, — ответил Волчков.

— Мы отступили?

— Мы отбили наступление немцев, а когда стемнело, отошли.

— Где батареи?

— Осталась одна «полковушка» и две гаубицы. Остальные орудия разбиты. Батареи потеряли половину своих составов.

Александр долго молчал, пытаясь осмыслить все, что ему сказал Волчков. Боль и горечь за гибель людей и орудий сдавили горло.

— А минометные батареи?

— Целы. Они нам еще послужат. Ты как себя чувствуешь?

— Не знаю, — вздохнул Александр, — Тяжело...

— Ранение в плечо у тебя не опасное. А контузия сильная. Скажи спасибо Дагмаре, это она вынесла тебя из окопа.

Александр провел рукой по ее щеке, почувствовал на ладони теплые слезы.

— Ну что ты... плачут по покойникам... а я ведь жив...

— Я от радости.

— Саша, послушай, что я тебе скажу. — Волчков снова склонился к его лицу. — Сейчас тебя, Светлова, Исаева и других раненых отправим на машине в Банска-Бистрицу, оттуда на аэродром «Три дуба». Полетите на Большую землю. До самолета вас проводят Болко, Игнатьев и Дагмара. Я только что говорил по радио с полковником Асмоловым и получил от него новый приказ. Мы уйдем на свои старые базы, там у нас есть запасы продовольствия, оружие, боеприпасы. В горах продолжим борьбу с фашистами. Вот так. — Волчков положил руку ему на грудь. — Будем прощаться, Саша. — Он наклонился и поцеловал Александра. — Встретимся после войны. До победы осталось немного.

— Хорошо бы дожить.

— Доживем. Мы с тобой от смерти заворожены. Ну, до встречи.

На рассвете машина прибыла в Банска-Бистрицу. Здесь было людно и тревожно. На улицах толкались вооруженные солдаты и партизаны. Слухи передавались самые противоречивые. Одни говорили, что немцы на подступах к городу, другие утверждали, что их отбили. Но никто толком ничего не знал. Машина проследовала на аэродром и остановилась у самолета. Александр приподнялся на носилках. Над ним склонилась Дагмара.

— Поправляйся, — прошептала опа. — После войны приезжай к нам в гости.

— Спасибо. Я всегда буду помнить тебя и твоих товарищей.

Юрий Игнатьев обнял Александра, сказал:

— До встречи в Москве на Параде Победы.

— Ты думаешь такой парад будет?

— Будет, и мы пройдем с вами по Красной площади.

Закрылась дверь самолета, пилоты прошли в кабину, и тут же под крыльями загудели моторы. Самолет начал выруливать на взлетную полосу.

Александр смотрел вниз на удаляющуюся землю, постройки, которые уплывали из-под крыла самолета и где-то терялись за вершинами гор, за лесными массивами, на извилистые горные тропы и дороги, забитые людскими потоками: партизаны и повстанческие части уходили в горы.

Самолет набирал высоту, поднимаясь к облакам, а вместе с ним, казалось, поднимались к облакам дороги. Одна из них, петляя по скатам гор, продиралась сквозь густые леса. И где-то на перевале с нее, словно обессилев, стали срываться машины, пушки, повозки и, кувыркаясь, падать вниз, в пропасть, на дне которой сверкала речушка. «Что это? Зачем?» — подумал Александр и вдруг все понял: партизаны и солдаты уничтожали военное имущество, технику, все, что не могли взять с собой в горы. Александр отстранился от иллюминатора, закрыл глаза, пытаясь проглотить комок, вставший в горле.


* * *

Партизанская бригада майора Волчкова, заметно поредевшая в тяжелых боях, уходила в горы, преследуемая фашистами.

В начале ноября погода резко испортилась, подул холодный, пронзительный ветер, сплошные темно-серые тучи заволокли небо, пошел снег с дождем, полевые и лесные дороги размокли, стали труднопроходимыми. Бригада двигалась в густом тумане серой колышущейся массой, слившись с дорогой, с черными стволами деревьев. Люди несли на своих плечах все, что можно было захватить с собой. Запасы продовольствия и боеприпасы остались в долинах и на старых базах, куда не удалось пробиться.

Переход через Козий хребет стал для Дагмары сущим адом. Из-за тумана, дождя, гололеда дорога оказалась сложной и опасной. Каждый шаг Дагмаре давался с большим трудом: ноги скользили, она то и дело хваталась за руку Ладислава или за ветви деревьев. На обочинах и склонах стоял мрачный, глухой лес, скупо ронявший мокрые тяжелые листья, и Дагмаре казалось, что молчаливые и голые деревья плакали тихо-тихо...

Дагмара шла, тяжело переступая ногами, отсутствующим взглядом скользя по сторонам. Сознание того, что не все потеряно, что борьба продолжается, что впереди, несмотря ни на что, победа, поддерживало ее. Она чувствовала и понимала, что наступает самый трудный час испытаний. Под ногами хлюпали грязь и вода, ноги были мокрые и холодные, грудь пронизывала неуемная дрожь, и негде было обсушиться, обогреться. Плащ-палатка на ней так намокла, что уже не спасала от дождя. Она уговаривала себя, что нужно идти, не останавливаясь, идти наперекор усталости, голоду, но тело не слушалось ее, оно хотело отдыха, отдыха, отдыха!..

Впереди партизан в плащ-палатке, с надвинутым капюшоном на лицо, вел вьючную лошадь. Он придержал ее и, повернувшись к Дагмаре, сказал:

— Держись за шлею, легче будет идти.

Она послушалась и пошла рядом с лошадью, но легче от этого не стало. На повороте дороги лошадь заскользила задними ногами, опустилась на круп, и ее юзом потащило вниз. Дагмара бросила шлею. Партизан, не выпуская повода, пытался удержать лошадь, но тоже поскользнулся и вместе с лошадью полетел в пропасть. Все это произошло так быстро, что люди, находившиеся рядом, точно окаменели, никто не успел броситься на помощь, хотя видели, понимали, что случилось непоправимое. Ноги у Дагмары подкосились, она опустилась на землю и зарыдала. Ладислав сжимал ее в своих объятиях, но она билась, мотала головой, бормотала несвязно и жалобно.

Она плакала долго, тяжело, до боли в груди. Ее трясло, зубы стучали мелкой дробью. В эти минуты ей хотелось умереть.

Дагмара успокоилась не скоро. Выплакавшись, она почувствовала облегчение, точно сняла с себя тяжелую ношу.

В эту ночь Волчков разрешил развести костры, первый раз за многие дни. Немцы, по-видимому, отступили, густой туман окутал лес и горы, огни не просматривались ни с земли, ни с воздуха. Дождь перестал, и только капли и струйки воды стекали с деревьев.

Дагмара подошла к ярко пылавшему костру, бросила возле него плащ-палатку, сняла с себя куртку и стала сушить ее над огнем, потом сняла свитер, солдатские брюки, осталась в сорочке. Она сушила свои вещи и складывала рядом у ног на просохший уголок плащ-палатки. Дагмара делала все медленно, спокойно, ни на кого не обращая внимания, ощущая, как с одной стороны огонь согревает тело, с другой — обволакивает холод и сырость. Партизаны, сидевшие у костра, безучастно смотрели на нее или совсем не смотрели. Даже Ладислав, глядя на ее обнаженные покатые плечи, на красивые бедра, рельефно выступавшие под сорочкой на фоне горящего костра, не испытал никаих желаний. Усталость убила их в нем.

Дагмара просушила свои вещи, надела их на себя, опустилась на чурку возле костра, подставила руки к огню. Она сидела так долго, перебирая пальцами, чувствуя, как через них тепло передается всему телу.

Положив голову на плечо Ладислава, Дагмара то забывалась в тревожном сне, то просыпалась, И не могла понять, где кончается сон и где начинается действительность.


* * *

Весь ноябрь и декабрь бригада Волчкова вела тяжелые бои в горах, удачно уходила из-под ударов противника. Она не просто уходила, маневрировала, но при первой возможности наносила чувствительные ответные удары, заставляя фашистов откатываться в долины. Прошли смятение и растерянность первых дней отступления, горечь поражения. Партизаны пережили все, что выпало на их долю, не пали духом, выстояли. Бои и лишения никого не надломили, напротив, еще больше закалили людей, укрепили у них уверенность в том, что час победы недалек. Хотя восстание потерпело неудачу, все понимали, что фашисты не добились поставленных целей: Словакия пылала в огне партизанской войны.

Четыре месяца бригада Волчкова не выходила из боя и только в конце декабря получила передышку. Или немцы устали за ней гоняться, или у них не было достаточно сил, чтобы разгромить партизан. Теперь фашистам все чаще и чаще приходилось оглядываться назад: Красная Армия окружила Будапешт, ее войска в Южной Словакии форсировали пограничные реки Ипель и Грон, вышли к городам Нове Замки и Комарно, которые прикрывали подступы к Братиславе.

И все же положение бригады оставалось тяжелым. Немцы блокировали все выходы с гор в долины. Лишь мелким разведывательным и диверсионным группам партизан удавалось пробраться сквозь плотные заслоны врага, доставлять в бригаду медикаменты, продовольствие, одежду. Половина бойцов была обморожена, все страдали от холода и голода. Жители окрестных сел делились с партизанами всем, чем могли, прятали для них в тайниках хлеб и картошку, откуда их забирали бригадные снабженцы. Но все равно продуктов было очень мало. И какая же была радость, когда в ночь на 31 декабря снабженцы нашли в тайниках целую гору продуктов. Чего там только не было: копченые окорока, мясо, яблоки, пироги! И даже несколько бутылок с боровичкой и сливовицей. К продуктам жители приложили записку: «Поздравляем с Новым годом! Желаем нашим дорогим партизанам хорошо его отпраздновать. Да здравствует победа Красной Армии!»

Волчков приказал накрыть столы в «чаевне», где разместился штаб бригады, и пригласил командиров, лучших бойцов. Комиссар Ямрыжко хлопотал о елке. Выбрать в лесу новогоднюю красавицу не составляло труда: любая годилась к празднику. Зато с украшениями было просто плохо: делали игрушки из бумаги, веток, шишек, соломы, тряпок, в ход пошли коробки из-под сигарет, гильзы, а вместо гирлянд — пулеметные ленты от «максима». Под елкой, что была установлена во дворе «чаевни», слепили Деда Мороза.

В половине двенадцатого Волчков пригласил всех к елке. Антон Болко от факела зажег костер.

Волчков вышел к костру, оглядел всех и сказал:

— Товарищи, друзья! Вот и настал сорок пятый год. Мой тост: за нашу победу над фашизмом в новом году! Ура!

— Ур-ра-а! — И в воздух полетели шапки, фуражки, пилотки.

— В каждой стране, — продолжил он, — в новогоднюю ночь поют свои песни. Но среди нас русские, словаки, чехи, украинцы, поляки, венгры, румыны, молдаване, французы... Их песни нам до утра не перепеть. Поэтому я предлагаю исполнить песню, которую знают все. — И Волчков запел своим сильным голосом:


Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой,
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег, на крутой.

Русскую «Катюшу» подхватили партизаны…


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Беспокойная весна


Было семь часов утра, когда Александр поднялся с постели и распахнул окно. Комната наполнилась запахом черешни и акации. Роса еще держалась на траве и листьях деревьев.

Александр посмотрел на бледно-синее небо, на горы вдали, подернутые утренней дымкой, на шоссейную дорогу, обрамленную с двух сторон посадками деревьев, и ощутил радость.

В доме было тихо. Александр знал, что пани Дана встает раньше всех, но ничем не выдает своего присутствия: бесшумно передвигается по комнатам, возится на кухне.

Он услыхал легкие шаги в гостиной и подумал: пани Дана уже на боевом посту.

Александр сделал легкую зарядку, оделся и вышел из комнаты. В гостиной была Люда. Она стояла на стуле и вытирала пыль с серванта.

— Доброе утро. Я думал, что здесь хозяйничает пани Дана, — сказал Александр.

— Мама уже сидит за машиной и шьет, — улыбнулась Люда, застегивая на груди халат. — Сегодня прекрасное утро. Правда, немного душно. Боюсь, как бы не было дождя. — И поспешно добавила: — Но мы все равно поедем к монастырю.

— Если даже разразится страшная гроза.

В полку был объявлен выходной день — первый после окончания войны, и Александр хотел провести его с Людой.

Завтракали вдвоем. От внимания Александра не ускользнуло, что Люда чем-то взволнована: глаза странно блестели, и как она ни старалась погасить этот блеск, спрятать за ресницами, ей это не удавалось.

...Они вошли в автобус, который курсировал между городом и Прагой, сели к окну. Александр взял Людину руку, она не убрала ее, только на щеках полыхнул румянец.

У монастыря они сошли с автобуса и стали подниматься по широкой полуразрушенной лестнице, выложенной серыми квадратными плитами, между которыми проросла трава.

— Уже лет сто в монастыре никто не живет, — говорила Люда, переступая со ступеньки на ступеньку и опираясь на руку Александра. — Он во многих местах разрушен. Зато сад молодой, его здесь недавно высадили. — И вдруг спросила, останавливаясь. — Скажи, Саша, а в России есть монастыри?

Александр отметил про себя, что Люда, обращаясь к нему, сказала «скажи», а не «скажите», и ответил:

— Ты знаешь... — Он на секунду умолк, желая знать, как она отнесется к тому, что и он перешел на «ты», но ничего не изменилось в выражении ее лица. — Я не интересовался этим. Наверное, есть.

— Русский народ религиозный?

— В своей массе нет, но есть люди, которые верят в бога. — Александр склонился к ее лицу. — А ты веришь в бога?

— Да, — серьезно ответила Люда.

— И часто ходишь в костел?

— Редко. В костел ходить не обязательно. В этом году я там была один раз.

Они поднялись на последнюю площадку и пошли вдоль стен.

— Давай отдохнем немного, а потом осмотрим монастырь, — предложил Александр. Он достал из сумки дождевик, расстелил у самой стены и помог Люде сесть. — О чем же ты молилась, о чем просила бога, когда последний раз была в костеле?

— Тебе, неверующему, это не понять.

— Почему же?

— Я о многом просила бога, — не сразу отозвалась она.

— Но, наверное, была самая важная, самая главная для тебя просьба?

— Их было две.

— Расскажи мне о них.

Он долго ждал, прежде чем она ответила.

— Я очень хотела поступить в консерваторию, но родители не отпускали меня в Прагу. Мама боялась, как бы ко мне не привязались немцы, — Люда откинула волосы за спину и продолжала: — В костеле в тот день было много народу, и каждый молил о своем, но мне казалось, что все молят о том, о чем и я. А я просила бога, чтобы он помог русским солдатам победить немцев. Если бы я раньше знала тебя, то каждый день ходила бы в костел и молила бога, чтобы он сохранил тебе жизнь.

— Спасибо, ты добрая. — Он поцеловал ей руку. А какая вторая была просьба?

Люда еще ниже опустила голову, стала нервными движениями рвать траву и складывать кучкой на дождевик.

— Я просила бога, чтобы он послал мне человека, которого бы я полюбила.

— И что же?..

Она подняла на Александра глаза, полные слез, горячо заговорила срывающимся голосом:

—Я боюсь, что наша любовь не принесет нам счастье. Ты сегодня-завтра уедешь из Чехословакии, и я останусь одна.

Нет, не ожидал Александр, что Люда первая скажет о своей любви, не ожидал, что признание выльется из простого безобидного разговора. Сколько раз он думал о том, как откроет ей свое сердце и услышит в ответ заветное «да». И вот главное произнесено, но он не испытал чувства восторга, наоборот, было такое ощущение, как будто Люда отдалилась от него. В эту минуту Александр со всей глубиной осознал сложность их положения: они были детьми разных стран, и существовавшие законы не могли признать их союз. И Люда напомнила ему об этом. Он понял, какую ответственность берет на себя. Он не мог обмануть чувства девушки: нужно было или расстаться, или идти до конца, нигде ни перед чем не отступая. Александр еще не знал, как поступит Люда, но для себя решил: как бы судьба ни обошлась с ними, он не откажется от своей любви.

Сжав ее лицо ладонями, Александр целовал мокрые от слез глаза и щеки и говорил, хотя слова, слетавшие с губ, не выражали даже тысячной доли того, что он думал, переживал и хотел сказать. Люда смотрела на него сквозь слезы и пыталась улыбнуться. Потом они сидели, обнявшись, не в силах говорить, и только губы искали друг друга...

Александр не скоро пришел в себя, а Люда, казалось, никогда не вернется из забытья. Ее голова покоилась у него на груди, глаза были плотно сомкнуты. Он глядел на нее, и чувствовал себя самым счастливым человеком. Люда открыла глаза, посмотрела на него а взглядом, провела рукой по волосам.

— Ты сказала, что у нашей любви нет будущего. Что же нам делать? Расстаться?

— Нет! — Она закрыла ему рот рукой. Я ничего не хочу менять, до последней минуты буду с тобой. Пусть миг, но мой! Не надо меня жалеть и щадить. Слышишь? Не на-до!

Губы и руки у нее дрожали. Он обнял Люду, пытаясь успокоить, но она затихла не скоро.

— Прости... Я сама не понимаю, что говорю.

Александр поднялся, подал ей руку. Они пошли молча, не глядя друг на друга.

— Давай поднимемся на стену, — предложила Люда, когда они остановились у пролома.

Монастырская стена была высокая и широкая. Александр и Люда прошли по ней до угловой башни, откуда открывался красивый вид на долину. С востока на нее надвигались серые массивные тучи, заслоняя собой солнце. Ветер с каждой минутой крепчал. На горизонте сверкнула молния, и скоро докатился раскат грома.

Александр стоял у башенного окна, переводя взгляд то на тучи, то на долину, то на город, который со стены казался тесным нагромождением домов. Три костела, как маяки, возвышались над железными и черепичными волнами крыш. Восточная часть города амфитеатром поднималась по скату горы и подступала к лесному массиву. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь разрывы туч, высвечивали лес, и тогда он походил на зеленый ковер, сотканный из красивых узоров.

Они вернулись к пролому и стали по камням спускаться вниз. Когда до земли осталось не более метра, Люда спрыгнула. Александр подхватил ее на лету и, не опуская на землю, поцеловал.

Яркая вспышка молнии и сильный удар грома заставили их посмотреть на небо: темные тучи шли сплошной массой, цепляясь за вершины гор.

— Нам негде укрыться от дождя, — сказала Люда, но в голосе ее не прозвучало огорчение.

— А для чего у нас дождевик?

Налетел сильный ветер, зашумела листва, закачались деревья, упали первые крупные капли дождя, через минуту хлынул ливень, и все потонуло в сером тумане.

Люда и Александр стояли под деревом, накинув на голову дождевик. Струи дождя били по нему сильно и звонко.

Налетевший ливень отшумел быстро. Из-за туч снова вышло солнце, и долина, омытая дождем, засверкала яркими красками. И хотя еще гремел в стороне гром и на южном склоне неба полыхали молнии, здесь уже царствовало солнце.


* * *

Через пролом они прошли на территорию монастыря и направились по широкой дорожке, выложенной прямоугольными камнями. Слева и справа стояли толстостенные кирпичные постройки с узкими окнами, зашторенными ажурными решетками.

Миновав площадь перед полуразрушенным костелом, они свернули на узкую дорожку, теряющуюся в кустах, которая вывела их прямо к саду. Два мира стояли рядом, прошлое и настоящее: старый, отживший свой век монастырь и сад, молодой, сильный, белый от цветения.

Александр перевел взгляд с сада на Люду: зажав в руках концы косынки, она подалась вперед, подставив лицо и грудь ветру. Длинные волосы как будто стекали с ее головы струившимися потоками. Лицо светилось радостью, губы были приоткрыты. Люда медленно пошла вниз по дорожке, плавными движениями рук отстраняя ветки деревьев. Удаляясь, она сливалась с ними и вдруг исчезла, как легкое облако тумана под лучами солнца. Александр последовал за ней, почувствовав сердцем, что Люда сейчас ушла от него и от себя в мир, созданный ее фантазией.

Он увидел Люду под яблоней: прижавшись щекой к стволу и глядя сквозь ветки на омытую синеву неба, она спросила шепотом:

— Саша, ты слышишь, какие звуки проносятся в воздухе?

Он прислушался, но ничего не услышал, кроме журчания воды и щебетания птиц.

— Слышишь? Музыка! Она кругом, она в ветвях, под небом... Слышишь ее звуки?

Из сада они прошли в небольшой летний ресторанчик с открытой верандой, приютившийся на берегу озера. Народу здесь было мало. Тихо играла музыка. Александр и Люда сели за столик под белым зонтом.

— Ты меня пригласишь на танго? — спросила Люда, когда официант принял заказ и отошел.

— С удовольствием.

Он обнял ее за талию, и они медленно пошли возле столиков, чувствуя, как покачивается на воде мосток. Люда снизу смотрела на Александра влюбленными глазами, и зрачки у нее то расширялись, вспыхивая искорками, то сужались..

Кончилось танго, и они вернулись к столику, где уже стояли вино и закуска. Александр разлил вино в бокалы.

— За что пьем? — спросила Люда, приблизив к нему свое лицо.

Постукивая бокалом о ее бокал, Александр сказал:

— За нашу любовь.

Она залпом выпила вино и сама наполнила бокал.

— А еще за что?

— За тебя. Спасибо, что ты живешь на свете, что я моту тебя любить, что ты сделала меня счастливым.

— И тебе спасибо за все. — Она выпила вино и посмотрела на Александра загадочно-тревожно.

— Я начинаю теряться под твоим взглядом.

— Как это трогательно! — иронически усмехнулась она. — Храбрый русский офицер, герой Словацкого восстания, освободитель Чехословакии — я все титулы перечислила? — и вдруг теряется под взглядом слабой беззащитной девушки.

Александр пересел к ней. Она прижалась к нему и подставила губы для поцелуя.


* * *

Люда укладывала ноты в музыкальную папку, и руки плохо слушались ее.

— Ты так волнуешься, как будто идешь не на урок к Клаучеку, а на свой первый публичный концерт, — сказал Александр, наблюдая за ее сборами.

— С воскресенья я не в своей тарелке. Блуждаю, точно в потемках. За пианино не могу сосредоточиться.

— Не ходи на урок.

— Пан Клаучек обидится. У нас с ним твердое расписание.

— Тогда возьми себя в руки.

— Легко сказать, — вздохнула она, закрывая папку.

В восемь часов вечера они входили в зеленый тесный двор, где в глубине стоял небольшой домик. В плетеном кресле под каштаном сидел сам хозяин — маленький сухонький старичок в белых узких брюках и рубашке. На его длинном, заостренном носу держались очки с толстыми стеклами, на коленях лежала открытая книга. Завидев гостей, он поднялся с кресла, приветливо кивая.

— Добрый вечер, пан Рудольф, — сказала Люда, делая книксен.

— Добрый вечер, красавица, — улыбнулся он, и вокруг его узких бесцветных глаз собрались пучки морщинок.

— Позвольте вам представить... — начала было Люда, но пан Клаучек перебил ее:

— Рад видеть у себя русского офицера. — И протянул ему тонкую руку. — Прошу в дом.

Они вошли в небольшую гостиную, заставленную мягкой мебелью и книжными полками. В углу стоял открытый рояль.

— Знакомьтесь, моя сестра пани Ружена, — представил пан Клаучек Александру миловидную пухлую старушку. Она сидела, глубоко погрузившись в кресло, и Александр не сразу заметил ее. Подавая ему руку, маленькую и такую же пухлую, как у ребенка, старушка ласково улыбнулась, потом поцеловала Люду, нежно потрепала ее по щеке и что-то шепнула, бросив беглый взгляд на Александра. Люда вспыхнула и прижалась лицом к ее плечу.

— Ружена, пока мы будем музицировать, приготовь нам, пожалуйста, кофе, — сказал пан Клаучек и пригласил Люду к роялю: — Прошу. — И тут же Александру: — Вам придется немного поскучать.

Люда села к роялю, пан Клаучек опустился рядом в кресло, положив на подлокотники худые руки с длинными тонкими пальцами.

— Итак, вы мне должны сыграть четвертую балладу фа минор Шопена и прелюдию Рахманинова.

— Да, — чуть слышно отозвалась Люда.

— Начнем с баллады.

Урок продолжался два часа, и все это время Александр внимательно слушал игру Люды, радуясь, что она быстро справилась с волнением, обрела уверенность, заслужив от пана Клаучека похвалу:

— Ну-с, на сегодня довольно, — сказал тот, вставая с кресла. — В следующий раз мы решим, с чем будем стучаться в двери консерватории. Учтите, ученица профессора Клаучека должна въехать в храм музыки на белом коне. — И он поцеловал ее в щеку.

Вошла пани Ружена, сказала:

— Прошу к столу.

— Скажите, Александр, вы хорошо знаете музыку, играете на каком-нибудь инструменте? — спросил пан Клаучек, опуская чашку на блюдце и задумчиво глядя на него сквозь очки.

— Плохо знаю музыку и не играю ни на одном инструменте, — захваченный врасплох таким вопросом ответил Александр, чувствуя, что краснеет под изучающим взглядом профессора.

— А любите музыку? — Пан Клаучек склонил голову набок и подпер ладонью подбородок.

— Очень.

— Какую?

— Красивую.

— Красивую?! — мечтательно повторил пан Клаучек и его рука словно вывела это слово в воздухе. — Только я не понимаю, что значит красивая. Может вы объясните, что скрывается за этим таинственным определением?

— Я назову музыкальные произведения, а вы сами судите, что скрывается за словом «красивая».

— Пожалуйста. — И пан Клаучек приготовился слушать с заинтересованной улыбкой на лице.

— Оперы «Пиковая дама» и «Кармен», оперетты «Сильва», «Цыганский барон», первый концерт для фортепьяно с оркестром Чайковского. Вот, примерно так…

— Ну что ж, говоря военным языком, обстановка прояснилась.

— А если быть точным, то я люблю легкую музыку.

— Что значит легкая, что значит тяжелая? Это, если хотите, миф, — очень серьезно с едва уловимым раздражением в голосе проговорил пан Клаучек. — Для меня такого деления не существует. Есть хорошая музыка, есть плохая, но это старо, как мир. Иоганн Штраус всю жизнь писал музыку, которую вы изволили назвать легкой. Он писал также вальсы. Прошло уже бог знает сколько времени, но они звучат так, как будто написаны вчера. А его оперетты «Цыганский барон» или «Летучая мышь» можно сравнить с операми такого титана, как Верди.

— Сравнить? По каким параметрам?

— По умению использовать вокал, создать арию, ансамбль, танец, по громадному мастерству и таланту. Я знаю, что у вашего Шостаковича есть оперетта. — Пан Клаучек откинулся на спинку кресла, на минуту задумался и продолжал: — Мечтаю поближе познакомиться с советской музыкой. К вам теперь надолго будет приковано внимание всего мира. Как жаль, что война затормозила развитие культуры и искусства народов. Европы. Сколько бы за эти годы родилось выдающихся произведений, сколько бы мы узнали и услышали новых имен! Вас, видно, это не коснулось. Могу судить по Ленинградской симфонии Шостаковича, которую слушал однажды по радио. Она меня потрясла. Если бы я ничего не знал о войне, то, слушая ее, понял бы, что идет великая борьба, полная трагизма, горечи, величия. Да-а, вы, русские, молодцы! — мечтательно проговорил пан Клаучек. — Я был в России на гастролях, наблюдал близко ваших людей и понял, что смелыми, решительными вас сделала Октябрьская революция, новый строй, воспитание. И, добавлю к этому, победоносная война с фашистами. Да, да, — повысил он голос, выпрямляясь в кресле, — ваша революция развязала вам руки, раскрепостила, физически, умственно, духовно. Вы другими глазами смотрите на мир, и, может быть, ваш взгляд на события правильный. Потому-то вам все так ясно, понятно, потому-то вы смелы в делах и суждениях. Счастливый у вас народ и страна.

Была полночь, когда пан Клаучек проводил Люду и Александра до калитки.

— Приходите ко мне на уроки вместе, — сказал он, прощаясь.

— Спасибо. Если позволит время, я с удовольствием навещу вас, — откланялся Александр.


* * *

Александр вернулся домой и застал Люду в своей комнате. Она играла на пианино и, не убирая рук с клавишей, обратила к нему улыбающееся лицо. Он склонился к ней, поцеловал и сел на диван, но тут же приоткрылась дверь и в комнату заглянула пани Дана.

— Люда, выйди на минутку.

Александр сел на подоконник, выглянул на улицу. У крыльца под фонарем увидел какого-то мужчину. На нем была клетчатая кепка с длинным козырьком, светлый пиджак, темные брюки галифе, заправленные в сапоги с высокими твердыми голенищами. «Это что еще за жокей?» — подумал Александр, всматриваясь в него.

С крыльца сошла Люда. Мужчина снял кепку и склонился к ее руке. И только сейчас Александр узнал Эдуарда Ворлика. Он и Люда о чем-то поговорили и пошли рядом, удаляясь от дома. Спустя несколько минут на дороге вспыхнул луч света и донесся рокот отъезжающего мотоцикла, а затем на крыльце застучали каблучки Люды.

— Приезжал Эдуард, — входя в комнату, сказала она каким-то чужим голосом.

— Я видел. И что же?

— Приглашал провести с ним вечер. Он все время преследует меня, распустил слух, что я его невеста. Отец шил ему костюм, и вот с того времени он часто стал бывать у нас, приглашал меня то в ресторан, то в кино, то на прогулку, то в компанию своих друзей. Я боялась отказать ему, чтобы не навлечь беду на себя и на семью. Дважды была с ним в обществе гестаповских офицеров, и там он представлял меня как свою невесту. Отец не чает в нем души, а мне его на дух не надо. Сейчас я сказала ему, чтобы он больше не приезжал ко мне, не искал встреч.


* * *

Невеста... Была ли она его невестой? Во всяком случае Эдуард так думал, говорил и не сомневался, что со временем она станет его женой. Когда Эдуард сказал об этом отцу, пан Ворлик пришел в ужас.

— А как быть с Евой Коларовой? — набросился он на сына. — Что ты ей скажешь? Закружил голову девчонке, а теперь в кусты.

— Она глупа.

— Можно подумать, что твоя мать умница. Однако я женился на ней потому, что у ее папочки был хороший капиталец. Ева дочь крупного коммерсанта. Твои и ее деньги составят приличное состояние.

— Состояние, — усмехнулся Эдуард. — А любовь?

— Боже! — воскликнул пан Ворлик, поднимая руки к лицу. — Мой сын неисправимый идеалист. Обзаведись красивой любовницей и живи в свое удовольствие.

— Мораль старого буржуа?

— Трезвый расчет.

— Спасибо за науку. На досуге я подумаю о Еве, состоянии и любовнице.

И он действительно думал и о Еве, и о Люде, взвешивая все за и против, больше склоняясь к мысли о том, что еще не известно, кто принесет в дом весомее капитал — дочь коммерсанта или талантливая пианистка, блестящее будущее которой предсказал такой музыкальный волк, как профессор Клаучек. Эдуард решил действовать наперекор отцу и этим летом сделать Люде официальное предложение. И вот сегодня все надежды рухнули.

Он ехал домой не в силах подавить в себе злобу, избавиться от сознания того, что его унизили, мучительно думал, как поступить дальше: или предать забвению свою неудавшуюся любовь, или жестоко отомстить Люде. Но тут же понял, что ни то, ни другое не сделает. Русские скоро уйдут из Чехословакии, и все встанет на свое место. Надо ждать, терпеливо ждать И, может быть, это терпение будет вознаграждено.

Эдуард приехал домой. Дверь в гостиную была открыта. Пан Ворлик в расстегнутом халате ходил между креслами чем-то озабоченный. Увидав Эдуарда, сказал:

— Пойди и пригласи сюда пана Витера. Мне нужно сказать вам обоим что-то важное.

Пан Витер сидел под торшером и читал книгу. Он улыбкой встретил Эдуарда.

— Рад тебя видеть. Какие новости?

— Отец просит вас в гостиную. Он хочет сообщить нам какую-то новость.

Пан Витер пошел за Эдуардом.

— Прости, что потревожил тебя, Ярослав, — сказал пан Ворлик, предлагая ему кресло. — Хочу передать содержание разговора, который произошел у меня сегодня с Брайжеком и делегацией рабочих из вспомогательного цеха.

— Опять на твоем пути товарищ Брайжек, — усмехнулся пан Витер, поудобнее усаживаясь в кресле.

Пан Ворлик поморщился, как от острой боли.

— Брайжек сегодня потребовал, чтобы я немедленно остановил вспомогательный сборочный цех, так как он, по его словам, находится в аварийном состоянии. Если я этого не сделаю, в любой день может случиться беда.

— И может? — спросил пан Витер, со спокойной деловитостью глядя на пана Ворлика и не совсем понимая причину его волнения.

— Цех действительно в аварийном состоянии. Деревянные балки под сводом местами прогнили. Их пора сменить. Кроме того, там старая и ненадежная электропроводка, плохая вентиляция.

— Значит требования Брайжека справедливы?

— Справедливы, — с раздражением ответил пан Ворлик.

— Тогда не пойму, что тебя так расстроило?

— Тон и наглые требования, — стукнул кулаком по подлокотнику кресла пан Ворлик. — Он со мной говорил так, как будто не я, а он директор завода.

— О-о, это уже опасно! Первые издержки свободы. Раньше Брайжек не предъявлял подобных требований?

— Пусть бы попробовал, я бы быстро нашел ему место.

— И что ты ему ответил?

— Сказал, что подумаю. Если возникнет необходимость, создадим комиссию для обследования цеха.

— По-моему, ты поступил опрометчиво, пообещав создать комиссию.

— Я это поздно понял, — глухо отозвался пан Ворлик.

— В таких случаях обычно ссылаются на разрешение компании.

— Знаю. Я просто оплошал. Все получилось шиворот навыворот. Инициатива исходит снизу. Я директор, и такие идеи могут исходить только от меня и главного инженера.

— Вот этого ты Брайжеку не растолкуешь. Он не примет твои доводы и будет настаивать на своем.

— Если я уступлю сегодня, завтра рабочие сядут мне на шею, будут навязывать одно условие за другим. На заводе много прорех, и «товарищи» начнут выставлять их напоказ. И вообще, я не потерплю вмешательства в свои дела.

— Правильно сделаешь, — беззвучно похлопал в ладоши пан Витер. — Но давайте поступим так: до утра у нас есть время хорошо подумать, а потом встретимся и выработаем совместный план действий. Одно могу сказать: вылазка Брайжека опасна.

— До утра, — сказал пан Ворлик, поклонился и вышел.

— Любопытная история, — задумчиво проговорил пан Витер. — Не стала б она пробой сил. — И, обратившись к Эдуарду, спросил: — Что ты думаешь об этом?

— Какая это история? — поморщился Эдуард. — Мышиная возня. Не понимаю, что взволновало отца и вас?

— Не понимаешь?! — откровенное удивление прозвучало в голосе пана Витера. — Разве тебе не показалась опасной атака Брайжека?

— Какая там атака. Элементарное чесание языка. Можно подумать, что рабочие никогда не предъявляли директору требований. Все было до тридцать восьмого года: и требования, и петиции, и забастовки.

— Пожалуй, ты прав, — после короткого раздумья проговорил пан Витер, понизив голос. — Может быть, действительно история не стоит выеденного яйца. — И тут же спросил: — Это тот цех, который стоит у заводской стены, такой мрачный, приземистый, с узкими окнами?

— Да.

— Там еще есть, по-моему, металлическая лестница, ведущая к надстройке, — точно рассуждая вслух, продолжал пан Витер. Эдуарда сразу насторожили его слова. Каким-то седьмым чувством он понял, что про лестницу и надстройку сказано не зря.

— В этой надстройке установлены щиты-распределители электроэнергии, — подсказал Эдуард.

— Был бы порядочный цех, а то так себе, фитюлька. Стоит ли из-за него копья ломать. Будь моя воля, подогнал бы бульдозер или просто на глазах рабочих заложил взрывчатку и...

Эдуард зацепился за слово взрывчатка, пытаясь понять, что скрывается за ним. Хорошо зная пана Витера, он не сомневался, что о ней сказано не зря. И хотя пан Витер, как ни в чем не бывало продолжал говорить, шагая по комнате, Эдуард уже не слушал его. В голове вертелась навязчивая мысль: взрывчатка.

— Что же мы завтра посоветуем твоему отцу? — спросил пан Витер, останавливаясь перед ним.

Занятый своими мыслями, Эдуард не сразу понял, о чем его спрашивают.

— Если он пообещал создать комиссию для обследования цеха, то пусть создает, — не дождавшись ответа, сказал пан Витер и снова стал ходить по комнате. — В комиссию надо ввести второстепенных инженеров, Брайжека и его друзей. Кстати, дверь у надстройки всегда заперта? У кого от нее ключ?

— Точно не знаю. Наверное, в электроцехе.

— Надо посоветовать Брайжеку взять ключ и самому осмотреть надстройку, свод.

Эдуард не успевал следить за мыслью пана Витера, не мог понять, куда он клонит и почему вдруг заговорил про надстройку. «Возможно здесь и зарыта собака», — подумал он.

— Кого ты из молодых инженеров можешь ввести в комиссию?

— Франтишека Байру. Он как раз работает во вспомогательном цехе. Его можно назначить председателем комиссии.

— Хорошо, администрацию будет представлять он, рабочих — Брайжек. Только ты, пожалуйста, не вмешивайся в это дело. Предоставь возможность отцу расхлебывать кашу. — И, резко повернувшись к Эдуарду, спросил: — Ты не посылал своего связного в лес к Коцике?

Вопрос прозвучал, как выстрел. Эдуард даже растерялся: надо же запомнить фамилию Коцики, которую лишь однажды упомянул в разговоре.

— Я должен завтра встретиться с ним.

— Мне хочется знать, что он и его компания собираются делать дальше. Может быть, мы используем их против Врайжека? Все же за Брайжеком стоят рабочие, русские полки, а у нас за плечами кроме правления компании никого нет.

— Вы лично хотите встретиться с ним и вести переговоры?

— Господи, какие могут быть переговоры с уголовником?! Возможно, я просто буду присутствовать во время вашего разговора.

— Как вам угодно. Мне нужно продумать детали предстоящей встречи.

— Хорошо, я не задерживаю тебя.


* * *

Эдуард вернулся в свою комнату, сел в кресло и попытался сосредоточиться, восстановить в памяти разговор с паном Витером. Сколько он знал своего шефа, но не помнил случая, чтобы тот, давая указания, высказывался прямо и открыто, говорил, что надо сделать то-то и так-то. Вот и сейчас была дана задача с несколькими неизвестными, которую предстояло решить. Во вскользь сказанных словах пана Витера заключалась программа действий для него, Эдуарда, и теперь только нужно было во всем хорошо разобраться, привести в систему, понять, что за всем этим кроется. Он вспомнил фразу: «Любопытная история. Не стала бы она пробой сил». Пробой сил... Вряд ли пан Витер имел в виду взаимоотношения администрации и рабочих, которые противостояли друг другу. За этим стояли более серьезные вещи, и Эдуард понял в чем суть: коммунисты вошли в состав правительства республики и теперь хотели заполучить власть на местах. Брайжек сделал свой первый ход, ухватившись за предлог, который на первый взгляд не имел политического начала, и так повернул дело, что загнал директора в угол, дав понять на чьей стороне сейчас сила. Вот она, проба сил!.. Не будет ли означать согласие администрации, в частности отца как директора, с требованиями рабочих проявлением известной слабости власти, поражением в политической микробитве? Власть тогда сильна, когда она умеет твердо управлять — эту аксиому Эдуард усвоил давно. Но как поступить здесь? Дать отпор, дать понять, что администрация не потерпит никакого диктата, или действительно подогнать бульдозер, заложить взрывчатку...

Нет, не зря пан Витер хочет, чтобы Брайжек с рабочими вошел в состав комиссии, чтобы ключ от надстройки попал им в руки. Ключ — разгадка всему! И Эдуард представил, как, заполучив ключ, Брайжек поднимется по решетчатой металлической лестнице, откроет дверь и войдет туда. Перед ним распределительные щиты с рубильниками. Можно сделать замыкание и вызвать пожар, а можно подложить взрывчатку и... Он вздрогнул, ошеломленный этим открытием. Организовать взрыв, всю вину за последствия свалить на коммунистов. Вот тебе и проба сил!

Сначала Эдуарду стало жутко от этой мысли, к которой раньше его пришел пан Витер, но чем дальше думал он, тем больше убеждался в том, что взрыв или авария — единственная возможность отразить атаку коммунистов.

Постепенно Эдуард успокоился и подумал о том, что для осуществления такой акции потребуются исполнители. Пан Витер хочет выйти на Коцику, видимо хорошо понимая, что осуществить диверсию может только он. «А стоит ли сводить пана Витера с Коцикой? — подумал Эдуард, и чувство протеста зародилось в нем. — Свести — значит признать за ним главенство, а самому остаться мальчиком на побегушках. Нет, этого не будет! У русских юные Морозовы командуют батальонами и полками, вершат историю, а я так и буду смотреть в рот тем, кто принял мюнхенское соглашение и теперь с помощью молодых сил хочет удержаться у власти! Шутите, пан Витер! Не выйдет!»


* * *

В это же время на другой половине дома пан Витер сидел за игорным столиком и раскладывал пасьянс. Он почти не следил за картами, за мелькавшими королями, дамами, десятками, которые ложились ровными рядами на полированной поверхности столика. Не карты занимали его сейчас, а те же мысли, что и Эдуарда.

Пан Витер был доволен, что сегодня удалось расшевелить Эдуарда, заставить его задуматься над смыслом и значением того, что он ему говорил. «Пусть разбирается, — подумал пан Витер, сгребая карты и складывая их в колоду. — Все равно придет к нужному решению. Иное дело Камил Ворлик, старый Ворлик».

Пан Витер тяжело вздохнул, пальцы его замерли, стиснув колоду. Он сгорбился, точно под тяжелой ношей, лицо изменилось от резко обозначившихся морщин. Ему сейчас не хотелось думать о Ворлике-старшем, но мысли невольно возвращались к нему. Пану Витеру предстояло решить судьбу своего друга.

Когда фашистская Германия подошла к краху, правление компании серьезно задумалось над судьбой директоров предприятий. Все они преданно служили нацистам, жестоко эксплуатировали рабочих. Никто им этого не забудет и не простит. Теперь встал вопрос, есть ли какая-нибудь возможность сохранить их не в ущерб делу, смогут ли они в новых условиях проводить старую политику, держать в повиновении рабочих, давать высокую прибыль. На последнем заседании правления в день падения Берлина было решено послать своих представителей на заводы, установить, насколько тот или иной директор пригоден для дальнейшей работы. Ворлик, эта старая, но уже изжившая себя лиса, хорошо послужил компании в молодые годы и особенно в оккупацию, может уходить в отставку. Так подумал пан Витер после разговора Ворлика с Брайжеком, когда тот дал понять, что борьба не окончена, прошлое никогда не будет забыто и каждому воздадут по заслугам. Это был приговор Ворлику, и пан Витер согласился с ним. Камила Ворлика надо устранить под благовидным предлогом и назначить директором Эдуарда. Но для этого нужен неотразимый повод, который бы вынудил Ворлика-старшего самому оставить вой пост. Такой повод наметился, и довершит дело собственными руками Эдуард, который хорошо понял, к чему должен стремиться.


* * *

У Томаша Ондрачека была скромная должность — дворник — и ничем не примечательная внешность: круглое заплывшее лицо, маленькие, как пуговки, глазки, бесцветные брови, неизменная угодливая улыбка. О второй его должности — осведомителе гестапо во время оккупации — знал узкий круг людей. Когда Коцика со своими полицейскими ходил в лес, он сказал Эдуарду, чтобы тот через Томаша ржал с ним связь.

Каждый день утром и вечером Томаш исправно мел свою улицу, приветливо кланялся прохожим, разговаривал с соседями, помогал старикам поднести сумки с продуктами, заглядывал в магазины и пивные, толкался у проходной завода, запоминал все, о чем говорили люди, что происходило вокруг. С приходом советских войск он мало находился дома, ходил, выглядывал, вынюхивал, два раза в неделю исчезал из города, встречался со связным Коцики Петричкой, передавал ему добытые сведения и новости.

По утрам, направляясь на работу, Эдуард всегда проезжал по улице, где жил Томаш. Завидев машину, Томаш начинал кланяться. Эдуард небрежно кивал ему и, не снижая скорости, проезжал мимо. Но в это пасмурное утро, когда моросил мелкий дождь, Эдуард остановил машину возле дворника и стал поправлять стеклоочистители. Томаш подошел к нему, кланяясь. Не обращая на него внимания, Эдуард тихо сказал:

— Завтра в восемнадцать часов на десятом километре от города пусть ожидает меня Коцика.

— Слушаюсь.

Эдуард сел в машину и поехал на завод. Он тщательно продумал все детали предстоящей встречи. С первых слов Коцика должен понять, что в лице Эдуарда имеет руководителя, которому должен служить верой и правдой, что теперь его судьба и судьба «лесных волков» во многом зависит от тех решений, которые будет принимать он, Эдуард Ворлик.

На следующий день в назначенный час Эдуард был на десятом километре. По обочине шел представительный господин в светлом костюме и широкополой шляпе, в больших темных очках и с аккуратной рыжеватой бородкой. Эдуард притормозил машину, открыл дверку, сказал:

— Здравствуй, Богуслав. Рад тебя видеть.

— Здравствуй, Эд. — Коцика втиснулся своей могучей фигурой на переднее сиденье, потеснив Эдуарда. — Ты прекрасно выглядишь.

— Ты тоже.

— Не скажи. Это я для встречи с тобой навел марафет.

— Я вспоминаю наш последний разговор, — продолжал Эдуард. — Ты тогда говорил, что придет час, когда тебя и таких, как ты, правительство Бенеша позовет душить коммунистов.

— Разве оно уже позвало? — И усмешка скользнула по губам Коцики. — Коммунисты в правительстве потеснили самого Бенеша. Поверь моему слову: пройдет немного времени — и Готвальд сядет в кресло президента.

— И это обязательно случится, если я, ты и другие наши единомышленники будем бездействовать. Я для того вызвал тебя, чтобы поговорить об одном важном деле, — властным голосом сказал Эдуард. От Коцики это не ускольуло, тот посмотрел на него с растерянной улыбкой, но промолчал. Эдуарду это и нужно было, и он сразу перешел делу.

— С сегодняшнего дня, как принято говорить у военных, парадом командовать буду я. — И, бросив на Коцику пристальный взгляд, спросил: — Тебя устраивает такой шеф?

— Я готов подчиняться хоть сатане, если он хорошо будет платить, вытащит меня из леса и спасет от веревки.

— Все это я сделаю, — твердо сказал Эдуард.

— Какой реальной силой ты обладаешь, чтобы казнить или миловать?

— Пусть тебя это не волнует. Если говорю, значит, какой-то силой обладаю. Как только русские покинут Чехоловакию, я легализую тебя и твоих людей. Вы вернетесь в город, получите работу — может быть, в полиции.

— Спасибо, — хмуро отозвался Коцика, не веря словам Эдуарда. — Раз ты всемогущ, то не будем терять время и вернемся к главной теме нашей встречи.

— Коммунисты переходят к открытым действиям, — сказал Эдуард и рассказал о требованиях рабочих, которые они предъявили директору.

— Брайжек!.. Вот в кого бы я с удовольствием разрядил пистолет. — И Коцика стиснул кулак. — Как же он ловко околпачил нас и гестаповцев! Если надо, мы его уберем.

— Рано, он нам пригодится в одной игре.

— Ты хочешь предложить мне участвовать в ней?

— Угадал. Я хочу с твоей помощью не только отбить атаку Брайжека, но и сокрушить его.

— Конкретно, что я должен делать?

— Взорвать надстройку вспомогательного цеха!

— Да-а, дела-а, — проговорил Коцика, растягивая слова. — Я должен хорошо подумать. Нам, наверное, придется встретиться еще раз, и тогда обо всем договориться.

— Конечно, — согласно кивнул головой Эдуард.

— Тебя не волнует, что в результате взрыва будут жертвы?

— Их не должно быть, — протестующе поднял руку Эдуард. — Нужно заложить такой заряд, который бы только вызвал пожар или аварию.

— Пусть будет по-твоему, — думая о чем-то своем, сказал Коцика. — Когда увидимся?

— Завтра в восемнадцать часов на том же месте. Если согласишься, я передам тебе подробный план.

— Договорились.


* * *

В те минуты, когда Эдуард прощался с Коцикой, Александр Морозов и Иван Исаев входили во двор дома Брайжека. Окна и двери были распахнуты настежь, из кухни доносились запах жареного мяса и стук ножей.

— Хозяева дома? — спросил Александр, останавливаясь у крыльца.

— Дома, — отозвалась Дагмара и вышла их встречать. — Ой, ребята, я бы с удовольствием обняла вас, да руки в муке. — И она подставила щеку для поцелуев. — Иван, я тебя не видела с октября прошлого года. Какой ты стал красивый и важный.

— За что сражались? Все же в победителях ходим, почему бы не поважничать, — целуя Дагмару в обе щеки, сказал Иван. Он отступил на шаг, оглядел ее с ног до головы. — Да и ты, смотрю, расцвела!

— Дагмара, ты почему гостей держишь у порога?

Из кухни вышла статная женщина в светло-зеленом платье, поверх которого был надет цветной фартук. Она смотрела на Александра и Ивана, чуть прикрыв глаза, и улыбалась мягкой улыбкой.

— Моя мама, пани Марта, — сказала Дагмара. — А это мои русские друзья.

— По рассказам дочери я вас такими и представляла. Прошу в дом. Дагмара, займи гостей, а я пойду на кухню, у меня еще много дел.

— Ни папы, ни наших парней пока нет, — сказала Дагмара, провожая их в свою комнату. — Отец задерживается. Из Праги приехал ответственный работник ЦК партии. Сейчас на заводе проходит заседание партийного комитета. Ладислав и Горан вот-вот должны подойти.

В комнате у широкого окна, выходившего во двор, стоял письменный стол, на котором лежала открытая тетрадь. Страницы ее были исписаны убористым почерком. Задержав на ней взгляд, Александр сказал:

— Сочинительством занимаешься?

— Говорят, что люди воспоминания пишут в конце жизни. А я вот принялась за них сейчас. Захотелось написать обо всем, что пережила за последние годы, об отце, о подпольщиках, о партизанах Словакии, восстании. Ведь я с пятнадцати лет помогала отцу и лучше других знаю, как ему опасно и трудно было работать.

— Пиши. Может быть, мы с Иваном когда-нибудь прочитаем твою книгу, — сказал Александр.

— Ну уж сразу и книгу, — смутилась Дагмара. — Сейчас, Саша, есть дела более срочные. Я очень хочу учиться, очень!

— Где же ты собираешься учиться?

— В архитектурном институте. Архитектура — моя давняя и единственная мечта. Если закончу институт, то обязательно вернусь в наш город и построю для рабочих нашего завода дворец культуры. Хотя бы вот такой. — Дагмара открыла папку и извлекла из нее несколько листов бумаги с эскизами.

— Не знаю, просматривается ли в твоих записках талант писателя, но здесь ясно виден художник, — сказал Александр, рассматривая эскизы.

В прихожей послышались голоса.

— Кто-то пришел, — сказала Дагмара и вышла, но скоро вернулась, ведя за собой новых гостей. — Папа, узнаешь этих парней? — спросила она, становясь между Александром и Иваном.

— Еще бы! Морозов и Исаев! Точные портреты ты нам нарисовала, — сказал Брайжек, пожимая им руки. — А теерь познакомьтесь с нашим гостем, товарищем Юлиусом Мареком. Он прибыл к нам по заданию ЦК компартии. В годы оккупации фашисты разгромили многие наши партийные организации в стране. Теперь их восстанавливают. ЦК разослало на места своих представителей для ознакомления с положением дел, оказания помощи.


* * *

Пришли Ладислав и Горан, и пани Марта пригласила всех к столу. Сразу же завязался общий разговор, где воспоминания о боях в Словакии перемежались с новостями дня.

— Сегодня у меня опять была встреча с директором Ворком, — сказал Брайжек, разливая вино в бокалы. — Этот старый лис прямо воплощение доброты. Он готов согласиться со всеми нашими требованиями. Ворлик, наверное, уверен, что этим поднимет свой авторитет, завоюет доверие рабочих. Но даже если он сейчас завод оденет в мрамор, а рабочих — в белые халаты и посадит их в мягкие кресла, все равно не погасит ненависти к себе и ко всем тем, кого здесь представляет.

— А вы дали ему об этом понять? — спросил Горан. Он сидел рядом с Александром в офицерском мундире с погонами капитана.

— Разумеется. Только он делает вид, что не понимает о чем речь. Вышколенный дипломат. У меня сложилось такое впечатление, и со мной согласны члены комитета, что Ворлик что-то затевает, иначе он бы не настаивал на включении меня в комиссию по обследованию вспомогательного цеха. Я и другие рабочие решительно отклонили это предложение, пусть им занимаются специалисты. Я слишком хорошо знаю Ворлика, чтобы так просто ему довериться. Он человек властолюбивый, упрямый, нетерпимо относится к любому предложению снизу и вдруг соглашается с нашими требованиями, да еще предлагает рабочим участвовать в комиссии. Все это не случайно. Подождем, посмотрим.

— Если есть сомнения, надо подождать, — поддержал Марек. — Нам известно, что на завод прибыл представитель компании Витер. Его визит чем-то обусловлен. Надо ждать событий.

— Зашевелились. Боятся, как бы почва не ушла из-под ног, — сказал Брайжек.

— Правильно, боятся в центре, боятся на местах, — одобрительно кивнул ему Марек. — Безраздельное господство буржуазии кончилось, хотя позиции ее достаточно крепки. Нам не нужно забывать и о том, что у части нашего населения не исчезли иллюзии в отношении Бенеша и его политики. Большой ему авторитет создал договор о дружбе и послевоенном сотрудничестве, который в декабре сорок третьего года подписали советские и чехословацкие руководители.

Марек поднес к губам фужер с водой, сделал несколько неторопливых глотков и, ставя его на стол, продолжал:

— Я тогда присутствовал на переговорах в качестве одного из помощников товарища Готвальда. Помню, после подписания договора в честь чехословацкой делегации был устроен прием и на нем выступил Бенеш. — Марек усмехнулся и покачал головой. — Сколько же двуличия и лицемерия в одном человеке! Он так красочно и вдохновенно говорил о довоенной политике своего правительства, что можно было подумать: она была великим благом и для Чехословакии и для Советского Союза. По его словам — это была политика искренней дружбы и симпатии к Советскому Союзу. Бенеш даже припомнил договор о взаимной помощи, существовавший между нашими странами. Слушал я его и думал, что этот седой человек, президент старой Чехословакии, матерый политик и опасный противник с добродушной улыбкой любящего дядюшки, своей капитуляцией укрепил фашистский режим в Германии, власть Гитлера и его шайки. Ведь в тридцать восьмом году Чехословакия располагала первоклассной, хорошо вооруженной и обученной армией. Мы имели превосходство над немцами в танках, артиллерии, самолетах, машинах. Одни заводы «Шкода» выпускали больше машин и оружия, чем все заводы Германии. И напади фашисты на нас, то еще не известно, чем бы закончилось их вторжение. Но правительство Бенеша, подписав мюнхенское соглашение, выдало в целости и сохранности весь наш военный арсенал Гитлеру. Это был хороший подарок: он незамедлительно сформировал новые дивизии, вооружил их нашим оружием и через год двинул против Польши. Так началась вторая мировая война, а чего она стоила народам Европы, не мне вам рассказывать. Да-а, — задумчиво проговорил Марек, оглядывая сидящих за столом, — прими тогда чехословацкое правительство, Бенеш помощь Советского Союза, и, возможно, не было бы долгой, разрушительной войны. Мы, коммунисты, никогда не простим Бенешу и буржуазии их предательства.


* * *

На следующий день, в восемнадцать часов, как и было условлено, Коцика сел в машину Эдуарда.

— Как встретили «лесные волки» мое предложение? — с нетерпением в голосе спросил Эдуард.

— С волчьим энтузиазмом, почуяв запах баранины, — рассмеялся Коцика. — Одно нас волнует: не устроят ли русские на нас облаву после взрыва?

— Почему ты решил, что именно русские и именно в твоей стае будут искать виновных?

— Неисповедимы пути господни, — вскинув вверх глаза и руки, набожно проговорил Коцика.

— Можешь быть, уверен, что русские этим делом заниматься не станут. Ты теперь опасайся местных властей, таких, как Горан и Черноцкий, которые заправляют в городском управлении корпуса национальной безопасности. Они при случае могут направить стопы в лес.

— Это нам не улыбается.

— Значит, отказываетесь?

— Упаси бог! Голосуем обеими руками «за». Только следы нужно так замести, чтобы они не привели Горана в лес.

— Для того у нас и головы на плечах, чтобы все хорошо продумать. Вот тебе пакет со схемой завода и ключ от надстройки. На схеме отмечено, где твои люди должны заложить взрывчатку.

Коцика вскрыл пакет, извлек из него схему и развернул на коленях.

— Так... понятно... — проговорил он и вопросительно посмотрел на Эдуарда.

— А теперь слушай меня внимательно: завтра начинает работать комиссия, которая проведет обследование цеха. На это у нее уйдет дня два. Она составит акт и представит отцу. Думаю, что к пятнице он ознакомится с ним, потом встретится с Брайжеком и сообщит свое решение. В воскресенье — запоминай — ты направишь в город своих подрывников. В двадцать два часа у монастыря их встретит Томаш и проводит на квартиру, а ночью — к заводской стене. Место там темное, глухое. По перекидной лестнице они перелезут через забор и поднимутся в надстройку.

Эдуард говорил медленно, внятно, давая возможность Коцике все хорошо запомнить.

— После того как твои парни установят взрывчатку, они вернутся на квартиру и с первым же автобусом, уходящим в Прагу, уедут из города. Как видишь, план очень прост, риск минимальный.

— На словах всегда все просто. Но ты должен знать, что у каждой реки есть еще подводное течение.

— Голова у тебя свежая, продумай все детали, чтобы не было срыва.

— Парни за такую опасную работу требуют на лапу.

— Вот, возьми деньги и передай им.

— А мне?

— Там и тебе хватит. В пятницу пошли кого-нибудь в загородный ресторан «Фиалка», пусть оттуда мне позвонит и, если подготовка будет завершена, скажет так: «В субботу встречайте гостей». Если еще потребуется время на подготовку или встреча со мной, то скажет так: «Иржи заболел, просит навестить». Я назову час и место встречи. Звонок жду в пятнадцать часов. Мой служебный телефон ты знаешь. Возьми на заднем сиденье портфель — в нем взрывчатка.

— Ясно, шеф.

Через несколько минут Эдуард высадил Коцику из машины и вернулся в город. Открывая дверь, горничная сказала ему:

— Вами интересовался пан Витер.

— Скажи ему, что я уже дома.

Эдуард ждал, что пан Витер пригласит его к себе, но тот сам неожиданно появился у него в комнате.

— Какие новости, Эдуард?

— Встретился с Коцикой, — облачаясь в пижаму, сказал Эдуард. — Он отказался приехать в город. Считает, что сейчас появляться ему опасно.

— Понятно, — проговорил пан Витер, не глядя на Эдуарда. — Очень сожалею.

— Кроме того, Коцике совершенно не ясна идея встречи с вами. Он просил передать, что пока ничем не может быть вам полезен, — сказал Эдуард ровным уверенным голосом. — Видимо, придется повременить. Встреча может состояться после ухода русских.

— Ну что ж, подождем до лучших времен. — Пан Витер овернулся и, не простившись, вышел.

Эдуард был доволен собой: он не сомневался, что обвел пана Витера вокруг пальца. «А если он и не поверил, черт с ним, — подумал он, сгоняя с самодовольного лица набежавшую было тучку сомнения. — Теперь уже ничего нельзя изменить, часы пущены, игра началась».


* * *

Дивизион гвардии майора Каграманяна заступил в наряд по гарнизону. Батарея Морозова осталась в резерве и в любое время могла быть использована дежурным по его усмотрению. Александр был назначен заместителем Каграманяна.

Ночью в сопровождении старшины Египко Александр юверял караулы и на рассвете возвращался в комендатуру. Египко вел мотоцикл к заводу. Они ехали глухой и узкой улицей вдоль каменного забора, и яркий пучок от фары мотоцикла вел их за собой.

Неожиданно где-то близко прозвучал выстрел, похожий на щелчок кнута. Египко резко затормозил, Александра бросило вперед, и он едва успел подставить руки, чтобы не удариться лицом о ветровое стекло.

Выстрелы гремели в конце улицы.

— Вперед! — скомандовал Александр, доставая из кобуры пистолет. Египко передвинул из-за спины автомат.

На полной скорости мотоцикл пронесся по улице, круто свернул вправо и остановился. Александр увидел бегущих вдоль забора людей в гражданской одежде.

— Стой! — скомандовал Александр, выскакивая из люльки мотоцикла. Египко встал слева от него, вскинув автомат. Трое неизвестных, завидя их, развернулись и бросились бежать в обратном направлении.

Александр дал предупредительный выстрел. Египко выпустил очередь поверх голов беглецов. Они было метнулись в сторону, но тут же остановились, подняли руки и застыли в тревожном ожидании.

«Ну вот, мальчики, допрыгались. Теперь мы узнаем, кто вы и в кого стреляли», — подумал Александр, удерживая палец на спусковом крючке пистолета и приближаясь к ним, Но когда до них осталось метров тридцать, один резко оттолкнулся от заводского забора, рванулся навстречу, выхватывая из кармана гранату. Александр мгновенно нажал на спуск, щелкнул выстрел, человек вздрогнул, схватился руками за грудь, медленно оседая, потом рухнул, раскинув руки в стороны, Граната откатилась от него и взорвалась. Александр упал, прикрыв голову руками. Осколки пронеслись над ним.

Он поднялся и услыхал оклик:

— Товарищи!

Александр оглянулся: к нему приближался чешский патруль.

— Это они в меня стреляли. Я хотел остановить их и проверить документы.

В это время подъехала машина. Из нее вышли Горан и Черноцкий с патрульными.

— Ты его уложил? — спросил Горан Александра, указывая на убитого, который лежал у стены.

— Сожалею, — развел руками Александр. — Другого выхода не было.

— Это Петричко, правая рука Богуслава Коцики — бывшего начальника городской полиции, — сказал Ладислав. — У нас есть сведения, что Коцика и Петричко бежали на запад, но, видно, не далеко убежали, где-то притаились в лесу. Вчера пришли к нам два паренька и сообщили, что видели там людей в немецкой форме. Петричко мог бы нам расскавать, почему они оказались там.

— Может быть, стоит прочесать лес, — предложил Александр.

— Мы хотели сделать это сегодня утром. Вот эти двое, — Горан указал на задержанных, — думаю, наведут нас на след. Видимо, они пришли в город вместе с Петричко для выполнения какого-то задания. Я их заберу с собой, допрошу.


* * *

Каграманян уехал на доклад к генералу, и Александр остался один в кабинете дежурного по гарнизону. Он устало опустился на диван и долго сидел неподвижно, откинув голову на спинку и закрыв глаза. Да, не думал он, что после 9 мая будут свистеть пули. Мир, тишина входили в жизнь, и к ним уже начинали привыкать.

Вернулся от генерала Каграманян, и следом за ним в комендатуру приехал командир полка гвардии подполковник Кузнецов. Приняв рапорт, он поздоровался с офицерами и сел к столу.

— Что нос повесил? — глядя на Морозова, спросил Кузнецов.

— Нечему радоваться, товарищ гвардии подполковник. Вон какие дела творятся в городе. Хотел бы знать, что говорят задержанные на допросе, — добавил Александр в надежде, что командир полка имеет какую-нибудь информацию.

— Их допрашивают Горан и следователь нашей дивизии. Пока легенда такова: немцы пробирались на запад. В лесу повстречали бывшего полицейского Петричко. Он предложил им идти вместе, но посоветовал на ночь задержаться у его знакомого, отдохнуть, запастись продуктами…

— Ну и шли бы своей дорогой, — с какой-то яростью выпалил Александр. — Чего же они делали в городе ночью? Врут, сволочи.

— Факт. Эта легенда шита белыми нитками. — Черноцкий сказал мне, что в лесу укрылись немцы... — начал было Александр, но Кузнецов перебил его:

— Не только немцы. Там укрылись чехословацкие фашисты, жандармы, полицейские, все у кого рыльце в пушку. Мы так стремительно наступали, что они не успели смотаться к американцам.

— Пошлите нас в лес, в два счета накроем эту свору.

— В Чехословакии есть правительство, войска, они сумеют сами навести порядок в своей стране. — Кузнецов поднялся. — Мне пора.

Офицеры вышли его проводить.

Через полчаса в городе раздался сильный взрыв. Каграманян и Морозов пытались выяснить, что произошло, когда на столе резко зазвонил телефон. Александр снял трубку и тут же передал ее командиру дивизиона:

— Вас вызывает генерал.

Каграманян молча выслушал то, что ему говорилось на другом конце провода, затем ответил:

— Вас понял, — и, опуская трубку на рычаг, повернулся к Морозову: — На заводе взорван цех. Генералу звонил Брайжек и сообщил, что есть жертвы, просит у нас помощи. Поднимай свою батарею — и на завод, действуй по обстановке.


* * *

Ночные выстрелы в городе разбудили Эдуарда. Он понял, что люди, посланные Коцикой, или нарвались на заводскую охрану, или на патрулей. «Это конец! — первое о чем он подумал, и страх на какое-то время парализовал его. — Надо бежать!»

Эдуард заметался по комнате, выдвигая чемоданы и бросая в них все, что попадало под руку. Когда образовалась гора нужных и ненужных вещей, он почувствовал, что выбился из сил, и опустился на кровать. Растерянность, леденящий душу страх долго владели им, и ему стоило больших усилий, чтобы взять себя в руки, заставить трезво рассуждать. И он наконец рассудил, что диверсанты не знают его, он не знает их. «Задание им давал кто-нибудь из мелкой сошки Богуслава Коцики, — успокаиваясь, подумал Эдуард. — Если даже русские или чешские патрули захватили их, никто не сможет указать на меня».

Резкий телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Он поспешно схватил трубку и выдохнул:

— Слушаю.

— Говорит начальник караула Горка, — услыхал он взволнованный голос. — Пан Ворлик, хочу сообщить вам, что возле завода произошла перестрелка. Вы знали Петричко — охранника Богуслава Коцики?

— Откуда мне знать Петричко, если я и Коцику смутно помню, — небрежно ответил Эдуард.

— Но я-то хорошо знал этого пса. Так вот, этот Петричко убит в перестрелке.

— Благодарю за сообщение. — Эдуард положил трубку и с жаром перекрестился.

«Хорошо, что убит Петричко, — с облегчением подумал он. — И как только Коцике пришла в голову идея послать в город своего связного, которого знает каждая собака? Попадись он в руки патрулей, и прямая дорога вывела бы Горана на «лесных волков». Слава богу, что все обошлось». Он ждал телефонного звонка от Томаша, и тот, словно чувствуя его нетерпение, позвонил раньше.

— Пан Ворлик? Говорит Франтишек. Я только что вернулся из Праги. Ваше поручение выполнил: подарок передал в собственные руки пани Коларовой. Она велела благодарить вас. Ждите от нее письма.

«Подарок передан в собственные руки пани Коларовой» означало, что взрывчатка установлена в надстройке. «Ждите письма» — ждите взрыва в семь тридцать утра. «Значит, взрывчатка на месте», — подумал Эдуард, не зная, радоваться этому известию или нет.

— Спасибо за услуги, пан Франтишек.

— Для меня было приятно выполнить ваше поручение.

Непринужденный тон Томаша внес некоторое успокоение, но не надолго: чем ближе подходило условленное время, тем он все больше терял самообладание. Последние пять минут были долгими и томительными. Эдуард не отрываясь смотрел на часовую стрелку, которая медленно передвигалась по циферблату. Когда пошла последняя минута, он стал считать секунды, но дошел только до двадцати: взрыв потряс воздух. Эдуард окаменел от ужаса. Он не ожидал такого разрушительного взрыва.

Длинный пронзительный телефонный звонок в кабинете отца вывел Эдуарда из оцепенения. Он сорвался с места, толкнул дверь ногой, пробежал через гостиную и схватил трубку.

— Я слушаю. — Эдуард не узнал своего голоса: он не сказал, а прохрипел тяжело и надрывно.

— Пан директор! — было такое впечатление, как будто кричали не в телефонную трубку, а в кабинете. — На заводе взрыв! Скорее приезжайте. Разрушен и горит вспомогательный цех!

Трубка уже молчала, но Эдуард все еще держал ее возле уха, чувствуя, как стынут руки.

Одновременно в кабинет вбежали пан Ворлик и пан Витер.

— Что случилось?

Не глядя на них, Эдуард повторил ровным глухим голосом то, что ему сказали по телефону и только тогда опустил трубку на рычаг. Пан Ворлик протестующе замахал руками, попятился и стал медленно оседать на пол. Эдуард и пан Витер подхватили его под руки и посадили в кресло.

— Мама! — позвал Эдуард, открывая дверь родительской спальни.

Надевая на ходу халат, в кабинет вбежала пани Милена и упала на колени перед мужем.

— Да помоги же папе, у него с сердцем плохо, — заикаясь проговорил Эдуард, отступая к окну. Пока пани Милена и служанка хлопотали возле отца, он тупо смотрел во двор, опустошенный и подавленный, как будто взрыв вынул из него душу, лишил возможности думать и действовать.

— Эдуард, выводи машину, поедем на завод, — услыхал он дрожащий слезный голос отца и обернулся: пан Ворлик сидел в кресле, беспомощно опустив руки, неестественно шевеля отвисшими влажными губами. В одну минуту он превратился в дряхлого старика. Эдуарду неприятно было смотреть на него, он вышел из кабинета, с силой захлопнув за собой дверь.


* * *

Три машины с солдатами батареи Морозова, миновав распахнутые ворота военного городка, на высокой скорости поехали по дороге к городу. Чем ближе они подъезжали к заводу, тем сильнее ощущался запах гари.

У заводских ворот их ожидал Каграманян.

— Брайжек руководит спасением людей, — сказал он Александру. — Поступаешь в его распоряжение.

Солдаты сошли с машин, и Александр повел их к цеху.

На заводском дворе царила суматоха, метались люди с испуганными лицами, слышались крики, плач. Пожарники, подключив к колодцам шланги, сбивали водяными струями полыхавшее над сводом цеха пламя.

Александр разыскал Брайжека и не узнал его: лицо было перепачкано сажей. Рядом с ним стояла Дагмара, бледная и растерянная.

— Прибыл в ваше распоряжение, — коротко доложил Александр.

— Саша, в цехе убитые и раненые. Пошли за ними своих парней. Когда пойдут, пусть наденут брезентовые накидки, — склоняясь к нему, сказал охрипшим голосом Брайжек.

Пожарники баграми растащили горящие оконные переплеты, перекинули через подоконники трапы, и солдаты один за другим перебрались по ним в цех.

К заводу подъехала легковая машина. Из нее с трудом выбрался пан Ворлик, опираясь на трость, потом вышел пан Витер, за ним — Эдуард. Пан Ворлик прошел вперед, снял шляпу и застыл, глядя на пылающий свод. Нижняя челюсть у него отвисла, рука дрожала вместе с тростью, и он никак не мог унять эту дрожь. Пан Витер приблизился к нему, взял под руку. Эдуард не двинулся с места.

Пан Ворлик повернулся к Брайжеку и с трудом проговорил:

— Огонь рассудил наш спор, пан Брайжек.

— Огонь здесь ни при чем. Это настоящая, хорошо задуманная и проведенная диверсия. Она стоила жизни тридцати рабочим.

— Боже мой, боже мой, — простонал пан Ворлик, закрывая лицо трясущимися руками. — Но кто, кто мог это сделать?

— Это и я хотел бы знать.


* * *

Пожарные гасили последние очаги огня в цехе, когда Эдуард сел в машину и поехал на улицу, где жил Томаш, в надежде узнать от него последние новости. Тот, завидев машину, еще издали начал кланяться и улыбаться. Эдуард затормозил возле него, открыл дверку.

— Сегодня утром Горан и Черноцкий с отрядами рабочей милиции окружили «лесных волков», — проговорил Томаш. — Им оттуда не выбраться, а нам, пока целы, надо уносить ноги.

— Заткнись, — не разжимая зубов, процедил Эдуард. — Тебе-то чего волноваться? Мне сообщили, что Петричко убит, он тебя не выдаст.

— Но жив Коцика. И, если его возьмут, он тут же укажет пальцем на вас и меня. Каждый по-своему спасает шкуру.

— Может быть, ты и прав, — упавшим голосом проговорил Эдуард. — Поезжай на двадцатый километр, все, что узнаешь о «лесных волках», немедленно сообщи мне.

— Слушаюсь.

Эдуард понимал, что для него наступил критический момент, когда нужно было на что-то решиться: или немедленно бежать из страны, или укрыться в надежном месте. Коцика, этот палач, жестокий самодур, на совести которого не одна загубленная душа, еще не известно, как поведет себя, оказавшись в руках Горана: начнет цепляться за жизнь, предавать все и всех. Кому хочется умирать...

«Надо бежать», — повторял про себя Эдуард, сам толком не зная куда бежать. И вдруг подумал... нет, он не хотел об этом думать, получилось само собой: единственный, кто может его спасти — это нан Витер. Как же ему была неприятна эта мысль! Ведь он должен пойти на поклон к человеку, которым пренебрег только потому, что слишком уверовал в собственные силы.

Эдуард въехал во двор особняка, поставил машину в гараж, поднялся в свою комнату и бросился в кресло. И хотя он сознавал, что время не терпит, надо собираться в путь, никак не мог заставить себя подняться и действовать.

Старинные часы в гостиной пробили десять. «Что же я сижу? — шевельнулось у него в голове. — Дождусь, пока Горан не возьмет меня...»

Эдуард оглядел комнату прощальным взглядом, тяжело ступая, точно к ногам был привязан тяжелый груз, подошел к стенному шкафу, извлек оттуда три пустых чемодана, один положил на стол, два — на кровать, принялся укладывать в них вещи аккуратно, без суеты. Он разложил по карманам пиджака документы, деньги, чековые книжки швейцарского банка. Вынес чемоданы в гараж, поставил их в багажник «шкоды», залил бак бензином, наполнил им две пустые канистры, достал из шкафа другой номер машины.

Остаток ночи Эдуард провел в тревожном сне. В седьмом часу ему позвонил Томаш:

— Я нахожусь возле вашего дома. Нам необходимо сейчас же увидеться.

— Жди у задней калитки, я сейчас выйду.

Эдуард взял ключ в прихожей, прошел через двор, отпер калитку и впустил Томаша.

— Горан взял всех «лесных волков», в том числе и нашего общего знакомого, — заикаясь, проговорил Томаш. — Колонна пленных идет к городу, скоро будет здесь.


* * *

Эдуард быстро вошел в гостиную, остановился, плотно сжав губы, посмотрел на отца, который сидел в кресле, закутанный в плед, на пана Витера, склонившегося над ним. Они о чем-то говорили, но увидав его, умолкли.

— Отец, мне немедленно нужно уехать из города, — сказал Эдуард и не узнал своего голоса.

— Что так срочно? — обратил к нему мутный взгляд пан Ворлик.

— Если я здесь задержусь на час, меня арестуют, и тогда уже никто мне не поможет, не спасет.

— Что ты говоришь, Эдуард? Почему тебя должны арестовать? За что? — тревога и удивление отразились на лице пана Ворлика.

— Взрыв цеха по моему заданию организовал Коцика. Сегодня в лесу его арестовали. На допросе он выдаст меня. Я не хотел жертв, — продолжал Эдуард дрожащим голосом. — Я просил его разрушить только надстройку, а вину за это свалить на Брайжека и его компанию. Но Коцика перестарался. Правильно говорят: услужливый дурак опаснее врага.

— Какой ужас!

— Отец, сейчас не время для эмоций. Я должен немедленно уехать.

— Куда ты едешь, мой мальчик? — положив руку на плечо Эдуарда, спокойно спросил пан Витер.

— Об этом я хотел посоветоваться с вами.

— Прошу ко мне. — И, пропуская Эдуарда в свою комнату, сказал: — Я внимательно слушаю тебя.

Он стоял посередине комнаты, сложив руки на груди, и в упор смотрел на Эдуарда. Тот смешался под его взглядом и стал сбивчиво рассказывать историю организации взрыва, кое-что не договаривая, кое-что сглаживая. Но по выражению лица пана Витера догадался, что тот отлично понимает, где он говорит правду, где врет, где пытается подать все в выгодном свете. Когда Эдуард наконец кончил говорить, пан Витер разомкнул руки и, снисходительно улыбаясь, сказал:

— Мой мальчик, я не хотел ни мешать тебе, ни советовать, что и как делать, хотя с первой минуты был уверен, что с треском провалишься со своей затеей.

— Почему же вы не остановили, не поправили меня? — в голосе Эдуарда прозвучало отчаяние.

— А почему я должен был тебя останавливать? — вскинув голову, с вызовом сказал пан Витер. —Ты же хотел быть самостоятельным, независимым, поэтому скрывал от меня свои планы. Но я не осуждаю, — покровительственным тоном продолжал он. — Ничто так не учит людей, как личный опыт. Отныне будешь знать, как готовить и проводить в жизнь серьезные акции, на кого опираться, где искать союзников. Говорю откровенно: я рад за тебя, за твою смелость и решительность. Надеюсь, ты станешь настоящим борцом за наше дело. А сейчас тебе лучше исчезнуть из Чехословакии. Я заранее предвидел ход событий и все продумал. Вот тебе два письма. — Пан Витер взял их из папки и передал Эдуарду. — Ты вручишь их по указанным адресам: одно в Праге, другое — в Женеве.

— В Женеве?!

— Да. Из Праги, где сменишь машину и паспорт, чтобы полиция не схватила тебя, немедленно отправишься в Женеву. Там будешь ждать меня. А сейчас с богом!

Выходя от пана Витера, Эдуард столкнулся с матерью. Она бросилась ему на шею и зарыдала. Он обнял ее, но тут же отстранил и прошел к себе.

Через пятнадцать минут после тяжелого прощания с родителями Эдуард выехал из города. У монастыря остановил машину, последний раз посмотрел на город, такой тихий и красивый в солнечных лучах, вздохнул, чувствуя, как туманятся глаза, и снова сел за руль. Миновав километров двадцать, съехал с шоссе в заросли, сменил на машине номер и на большой скорости поехал к Праге. Там его уже ждали, предупрежденные телефонным звонком пана Витера. Ему сменили машину и документы. Через два часа Эдуард пересек демаркационную линию и оказался в американской зоне.

Чем дальше он удалялся на запад, тем спокойнее становилось у него на душе. Сомнения и растерянность, страх, которые еще недавно владели им, медленно отступали, уступая место радости. Теперь он уже не смотрел на свое поражение, вынужденное бегство, как на тяжелую драму, напротив, все больше проникался верой, что действовал правильно и ему не в чем раскаиваться и упрекать себя. Придет час, и он победителем вернется в Чехословакию, займет достойное место в буржуазном обществе.


* * *

Едва пленных разместили по камерам городской тюрьмы, как Горан вызвал на допрос немецкого майора. Он приказал конвоирам привести диверсантов, задержанных Морозовым.

— Вы знаете этих людей? — спросил Горан, когда немецкие солдаты застыли у двери,

Майор посмотрел на них, усмехнулся.

— Знаю. Один Адольф Гудцен, второй — Герхард Людес.

— Какая у них военная специальность?

— Саперы.

— Вы направляли их в город с каким-нибудь заданием?

— Нет. Война кончилась, немецкая армия прекратила свое существование, и я не мог распоряжаться судьбой солдат. Нас после поражения объединяло одно желание: выбраться в американскую зону и сдаться.

— И все же ваши солдаты оказались в городе. У нас есть основание полагать, что они совершили диверсию.

— Не стану ни подтверждать это, ни опровергать. Скажу одно: ко мне обратился Коцика с просьбой порекомендовать ему двух саперов для выполнения какого-то задания. Я предоставил ему возможность самому договариваться с ними. Как они поладили — это можете узнать у них. Больше ничего не могу добавить к сказанному.


* * *

Коцика сидел в тесной одиночной камере в углу на табуретке, вытянув вперед длинные ноги, не в силах проглотить комок, вставший в горле. Он с ужасом думал, что дни, а может быть, и часы его жизни сочтены. На милосердие победителей он не рассчитывал.

Когда за ним пришли конвоиры, Коцика с большим трудом поднялся с табуретки, сделал несколько неуверенных шагов, оглядел последнее пристанище в своей жизни, уверенный, что уже никогда не вернется сюда. Заложив руки за спину, он направился к двери, пригнулся, чтобы не задеть головой о косяк, и пошел по коридору.

Коцика вошел в кабинет Горана и остановил свой взгляд на Ладиславе Черноцком.

— А ты, парень, ловко в прошлом году ускользнул от нас. — И приветливо улыбнулся, как хорошему другу, которого давно не видел.

Ладислав ничего не ответил, молча указал ему на стул. Коцика понял, что его шутливый тон, каким он обычно в свое время начинал допрос, здесь не примут. Он ожидал, что Горан сначала выполнит все необходимые формальности для протокола, но тот сразу же перешел к делу.

— Почему вы приказали взорвать цех?

— Я не приказывал, а только выполнял приказ, — ленивым тоном ответил Коцика, не меняя положения.

— Чей?

— Эдуарда Ворлика, сына директора завода.

Горан и Ладислав переглянулись.

— Почему Ворлик отдавал вам приказ? Разве вы у него состояли на службе?

— Если хотите — да. — Коцика откинулся на спинку стула и с вызовом посмотрел на Горана. — Вы же не взяли меня в свое управление, а Ворлик обещал должность и хорошо платить. В моем положении все равно какому богу молиться, лишь бы дал заработать на жизнь. Учтите еще одно обстоятельство: он хотел добиться моей реабилитации за прошлое.

— Ворлик действовал по своей инициативе или тоже выполнял чей-то приказ?

— Этот вопрос лучше задайте ему.

Горан взял листок бумаги и написал: «Немедленно установи, где Э. Ворлик, его отец и представитель компании» — и передал Ладиславу. Тот молча кивнул и вышел из кабинета.

— Ворлик объяснил вам, почему он принял решение взорвать цех?

— Да, по политическим мотивам. Он сказал мне, что коммунисты набирают силу в стране и в нашем городе, при случае смогут захватить власть. Поэтому необходимо произвести взрыв, а грехи свалить на Брайжека и его компанию.

— И вы действительно считаете, что на такое дело он решился самостоятельно, без подсказки?

— Я ничего не считаю, лишь передаю то, что мне сказал Ворлик, а вы гадайте, так это или нет.

В кабинет вошел Ладислав и положил перед Гораном записку. «Эдуарда Ворлика в городе нет», — было написано на ней.

— Уведите арестованного, — приказал Горан конвоирам. Когда дверь за ними закрылась, сказал Ладиславу: — Я это понял, как только Коцика назвал его имя. Давно Ворлик выехал из города?

— Часов пять назад.

Горан присвистнул.

— Пока возились с пленными, упустили важную птицу.

— Что будем делать?

— Не знаю. Задержать мы его уже не сможем.

Несколько минут они сидели молча, не глядя друг на друга, каждый по-своему переживая случившееся. Ладислав был подавлен и расстроен. Он злился на Горана за то, что тот так спокойно отнесся к исчезновению Ворлика-младшего, ничего не предпринимает для его розыска, и в то же время сам отлично понимал, что они опоздали. Гоняться за тенью бесполезно.

— Едем к Ворлику, — наконец сказал Горан и поднялся.


* * *

— Капитан корпуса национальной безопасности Горан, — представился он, входя в гостиную, где за столом сидели пан Витер, пани Милена и врач. — Мне необходимо видеть пана директора.

— Пан директор в тяжелом состоянии и вряд ли сможет с вами говорить, — угодливо улыбаясь, сказал врач, выходя из-за стола. Он дал знак Горану, подошел к двери спальни и открыл ее. Горан остановился у порога: на постели, утопая в подушках, лежал дряхлый сморщенный старик.

— Паралич, — пояснил врач, закрывая глаза и качая головой. — Возможно, до конца дней своих останется в таком состоянии.

«Эх, как тебя скрутило, задиристый гусак», — подумал Горан, закрывая дверь. Он перевел взгляд на пана Витера, сказал:

— Вы представитель компании?

— Да, — поклонился пан Витер.

— У меня к вам будет несколько вопросов.

— Готов выслушать.

— Не здесь. Вам придется поехать с нами.

Пан Витер внимательно посмотрел на него.

— Я должен рассматривать это как арест?

— Ни в коем случае, вы вернетесь, как только закончится наш разговор.

В машине Ладислав внимательно рассматривал пана Витера и поразился его умению владеть собой. Он, конечно, догадывался, для чего его пригласили, но ничем не выдал своего волнения.

Ладислав почувствовал, что рядом сидит опасный человек, способный на любую подлость и жестокость. Он подумал, что, наверное, пан Витер и является вдохновителем диверсии на заводе. Когда Ладислав сказал об этом Горану, тот засмеялся.

— Наши мысли совпали.

Горан пригласил пана Витера в кабинет. Он вошел твердой походкой, стараясь держаться с достоинством и в то же время скромно, сел к столу со спокойным выражением на лице. Ладислав припомнил, что в годы оккупации пан Витер несколько раз приезжал на завод.

— Цель вашего приезда в город? — без всяких предисловий начал Горан.

— Цель? — переспросил пан Витер и задумался, словно этот вопрос требовал тщательно подготовленного и аргументированного ответа. — В это смутное время...

— Смутное? — с иронией переспросил Горан.

— ...наша компания очень озабочена судьбой своих предприятий, поэтому направила на них представителей для укрепления порядка. Мы считаем, что заводы не должны простаивать и часа, работать, работать на республику, которая освободилась от фашизма.

— Похвальное желание у вашей компании в это смутное время, — с той же иронией сказал Горан. — Только я не понимаю, почему действия ваших сотрудников, даже в присутствии представителя, не сообразуются с желанием компании?

— Что вы имеете в виду?

— Не что, а кого. Я имею в виду главного технолога завода Эдуарда Ворлика, по прямому заданию которого был взорван цех. Вам известно, что это дело его рук?

Пан Витер вздохнул и опустил голову, на лице появилось страдальческое выражение.

— Что вы знаете о подготовке и проведении взрыва?

— Ровным счетом ничего, — не поднимая головы, ответил пан Витер. — О том, что взрыв организовал Эдуард, я узнал сегодня, когда он садился в машину, чтобы покинуть город. Не скрою, для меня это был ошеломляющий удар.

— Однако, судя но всему, вы устояли на ногах.

— Я-то устоял, но пан Ворлик... вы все сами видели. Уже этот факт говорит о том, что ни я, ни он не были посвящены в дела Эдуарда. Неужели вы думаете, что мы бы благословили его на такое преступление?

— Почему вы не задержали преступника, который убил людей, нанес ущерб вашей компании, почему не сообщили нам?

— Во-первых, на моих руках оказался разбитый параличом пан Ворлик, и я не мог оставить его на попечение убитой горем жены. Во-вторых, надеюсь, вы меня поймете, я не в силах был сразу решиться на это. Требовалось время, чтобы…

— Чтобы Ворлик-младший успел бежать на Запад, — жестко оборвал его Горан. — Куда он поехал?

— Понятия не имею. Он не хотел открыться даже нам, близким ему людям, сказал, что об этом он сообщит позже.

— Вы хотите, чтобы мы вам верили?

Пан Витер пожал плечами: ваше, мол, дело.

— Прошло почти трое суток, как на заводе произошел взрыв, погибли люди, но ни вы, представитель компании, ни директор Ворлик даже не поинтересовались, кто совершил преступление, не пришли к нам, не потребовали объявить розыск. Вам это не кажется странным?

— Я полагаю, что искать преступников входит в компетенцию властей, но не частного лица.

— Вы не частное лицо, а представитель компании, наделенный правами и полномочиями. Вы первый должны были стукнуть кулаком по столу и потребовать от нас найти преступника. Но вы пять часов тому назад благословили Ворлика на бегство. Так как же я вас должен рассматривать: как частное лицо, как вдохновителя и организатора преступления или как соучастника?

— Господин капитан, не установив истины, не предъявив мне доказательства, вы уже обвинили меня в смертных грехах. Не пришлось бы вам сожалеть об этом.

— Думаю, что не придется. О фактах мы позаботимся... А пока вы свободны. Но прежде, чем уйдете отсюда, дадите подписку о невыезде из города.

— Если так необходимо, пожалуйста...

Когда он вышел, Горан сказал Ладиславу:

— Установи за ним наблюдение, а то чего доброго и этот гусь улетит на Запад.


* * *

После пережитой трагедии и похорон погибших рабочих жизнь в городе входила в нормальное русло. Люди возвращались к своим повседневным делам и заботам.

Проводив пана Клаучека в Прагу, куда он уехал, получив приглашение из консерватории, Люда вернулась домой задумчивая, притихшая.

— Ну как, проводила? — спросила пани Дана.

— Да, — не сразу ответила Люда. — Он хочет, чтобы через две недели я приехала в Прагу, там продолжила бы свои занятия.

— Ты обещала ему приехать?

— Я сказала, что приеду, если меня здесь ничто не задержит.

— А что тебя может задержать? Поезжай хоть завтра.

— Пока Александр здесь, я никуда не поеду.

— Люда! — всплеснула руками пани Дана. Что ты говоришь?

Пани Дана готова была расплакаться. Она уже давно заметила, что с появлением Александра в доме Люда очень переменилась, отдалилась от нее, перестала делиться маленькими радостями, обрела самостоятельность.

Люда мягко сказала:

— Мама, твои уговоры напрасны. Я сделаю так, как решила.

— Послушай свою мать, которая сорок пять лет прожила на свете, много видела и знает.

— Моя мать забыла, что и ей когда-то было девятнадцать.

— Я вижу, что ты не в настроении. Поговорим завтра. — И пани Дана вышла.

Люда упала на диван, уткнулась лицом в подушку и долго лежала, прислушиваясь к тому, как беспокойно бьется сердце. Последние дни она жила в тревожном ожидании какой-то беды, сама толком не зная, что за беда и откуда падет на ее голову. Это состояние угнетало, но Люда не могла отделаться от него и забыться. Все валилось у нее из рук. Во время игры на пианино Люда вдруг замирала, тревожно глядя в одну точку, отрешенная от всего, или, проходя по квартире, останавливалась, долго стояла, сжав руки на груди, потерянная и жалкая.


* * *

По вечерам пани Дана любила работать на швейной машине, но в этот раз изменила своей привычке, нашла занятие на кухне: мыла и чистила посуду, плиту, раковины и поглядывала в окно. Она ждала Александра. Когда он появился в коридоре, пани Дана открыла дверь в свою комнату и тихо сказала:

— Саша, зайдите ко мне. Хочу с вами поговорить.

Он прошел за ней.

— Прошу. — Она села на диван и указала на место рядом.

Александр сел, несколько озадаченный волнением пани Даны, которое она не могла скрыть.

— Хорошо, что Люда играет на пианино и не слышала, как вы вошли, — не повышая голоса, продолжала она: — Я что хотела вам сказать, — пани Дана умолкла, комкая в руках платок. — Не знаю с чего начать... Одним словом... Моя дочь любит вас... Я знаю, но не препятствую...

— Спасибо, — сказал Александр и почувствовал, что волнение передалось и ему.

— Но я не об этом. Хочу найти у вас помощь и поддержку.

— Если в моих силах...

— Именно в ваших. Пан Клаучек, уезжая в Прагу, предложил Люде приехать к нему через две недели, чтобы она под его наблюдением готовилась к поступлению в консерваторию. Вместо того, чтобы воспользоваться его любезным приглашением, она сегодня заявила мне: пока Александр здесь, я никуда не поеду. Как вам это нравится?

— Совсем не нравится, — сказал Александр. — Видимо, она пошутила. Я же знаю, как Люда стремится в консерваторию. Вот увидите, пани Дана, придет срок, и она часа не задержится дома. Я всеми силами буду содействовать этому.

— Так я надеюсь на вас.

— Можете полностью положиться.

— Но Люде о нашем уговоре ни слова.

Александр прошел в свою комнату. Люда встала из-за пианино и, подставляя губы для поцелуя, сказала:

— Ты сегодня задержался. Я скучала без тебя.

Они ужинали вдвоем. Люда была оживлена, много говорила, стараясь приглушить свою тоску, и Александр не решился говорить о консерватории.

Ночь он провел беспокойно, рано поднялся и пошел в военный городок, не зная, что готовит ему грядущий день.

В девять часов командир полка собрал офицеров на совещание и объявил, что получен приказ о выводе их дивизии из Чехословакии.

— Я сердцем чувствовала, что это вот-вот случится. Не зря тревога последние дни не покидала меня, — сказала Люда, когда Александр, приехав вечером домой, сообщил ей об этом.

Она сидела на диване жалкая, с опухшим от слез лицом.

— Не надо плакать, — сказал он, прижимая ее ладония к своим щекам. — Верь мне, что я сделаю все для того, чтобы мы были вместе. Не для того мы встретились, чтобы расстаться навсегда. Придет наш час, придет...

Через два дня дивизия покидала город...


ЭПИЛОГ


В ночь на 21 августа 1968 года командир одного из соединений Советской Армии генерал-майор Александр Николаевич Морозов стоял с офицерами своего штаба в нескольких десятках метров от шлагбаума, установленного на чехословацкой границе. Мимо по дороге шли бронетранспортеры и танки: на территорию Чехословацкой Социалистической Республики вступали подразделения советских войск. Сейчас их путь лежал в тот район, где в мае — июне 1945 года со своей батареей находился юный капитан Александр Морозов, где родилась его первая любовь.

Несколько месяцев мир внимательно следил за событиями в Чехословакии, где антисоциалистические силы, поддержанные мировой реакцией, вели яростные атаки против народной власти. Александр Николаевич каждый день вчитывался в тревожные строки газетных сообщений, пытаясь понять, что же произошло в стране, которую он любил, как свою родину, за освобождение которой отдали жизни десятки тысяч советских солдат и офицеров, как случилось, что антисоциалистические силы окрепли и перешли к активным действиям, преследуя цель ликвидировать социалистический строй в Чехословакии.

На дороге показалась артиллерийская колонна. Ведущая машина остановилась напротив генерала Морозова, из нее вышел высокий офицер в полевой форме и четко доложил:

— Товарищ генерал, артиллерийский полк готов к маршу. Командир полка полковник Исаев.

Александр Николаевич подошел к нему, пожал руку и сказал:

— Ну что, Иван Григорьевич, опять мы идем на помощь Чехословакии.

— Связала нас с ней судьба, — улыбнулся Иван Григорьевич.

— Волнуешься?

— Иду, как на первое свидание.

После войны Исаев служил на Дальнем Востоке, на Курильских островах и Сахалине, потом учился в артиллерийской академии. Морозов внимательно следил за военной карьерой своего фронтового товарища, переписывался с ним, а когда представилась возможность, добился перевода его в свое соединение.

— Начинайте марш, — приказал Морозов Исаеву.

Артиллерийская колонна двинулась к границе. Александр Николаевич смотрел на проходившие мимо батареи, и память возвращала его к сорок пятому году, когда он шел по чехословацкой земле навстречу великой Победе, своей любви.

...Осенью 1945 года Александр поступил в военную академию, через четыре года, окончив ее с отличием, вступил в командование полком, стоявшим в Подмосковье. Люда в это время училась в Пражской консерватории. Они часто переписывались, но по разным причинам встретиться им не удавалось.

Поздней осенью сорок девятого года Александр получил от Люды письмо, в котором она писала, что скоро приедет в Москву на гастроли. Обещала известить телеграммой, чтобы встретил. Но случилось так, что в день ее приезда Александр находился на учениях и в Москву попал лишь в день первого Людиного выступления. А в Большой зал Московской консерватории приехал буквально за несколько минут до начала концерта.

Александр сидел в десятом ряду, похолодев от волнения, не отрываясь смотрел на сцену, где неторопливо рассаживались музыканты. Его волнение еще больше усилилось, когда вышел конферансье и объявил:

— Начинаем концерт чехословацкой пианистки Людмилы Чадковой. Чайковский, Первый концерт для фортепьяно с оркестром. Исполняют: симфонический оркестр Московской филармонии, партию рояля — Людмила Чадкова.

Зал ответил аплодисментами. Александр поднес бинокль к глазам и увидел Люду. Она шла по проходу между стульями оркестрантов с улыбкой на лице, в черном бархатном концертном платье. У рояля она остановилась, обвела взглядом зал и склонилась в глубоком поклоне.

Люда села к роялю. Дирижер ждал и, когда она подняла на него глаза, взмахнул палочкой. Прозвучали первые величественные аккорды. Александр Николаевич испытал такое чувство, как будто находился не на концерте, а сидел на диване в уютной комнате квартиры Чадковых и слушал, как Люда готовится к уроку.

После концерта Александр ждал ее у служебного выхода. Он уже пережил первое волнение, был внешне спокоен, и только сердце продолжало тревожно биться.

Она вышла из подъезда с цветами в окружении каких-то мужчин и женщин и направилась к машине, где ее ждала толпа любителей музыки и автографов. Устало улыбаясь, она прошла мимо Александра, не взглянув в его сторону.

— Люда!..

Ему показалось, что он не произнес ее имя, а только пошевелил губами, но она остановилась, выпустила из рук цветы и медленно повернулась к нему. Потом рванулась, расталкивая стоящих на пути людей, припала к его груди и затихла. И, как раньше, он сжал ее лицо руками, стал целовать в губы, глаза, а она шептала:

— Саша, мой Саша...

После гастролей в Советском Союзе Люда уехала в Чехословакию, привела свои дела в порядок и вернулась в СССР. В Новый год они сыграли свадьбу, а в конце 1950 года у них родилась Наташка.

Росла дочь, Александр Николаевич продвигался по служебной лестнице, ему было присвоено звание генерала. Он несколько раз бывал с Людой в Чехословакии, встречался со своими боевыми друзьями: полковником корпуса национальной безопасности Гораном, подполковником Черноцким, секретарем горкома партии Дагмарой Черноцкой, директором машиностроительного завода Брайжеком. Последняя встреча в начале 1968 года оставила у него в душе тяжелый осадок. Опытный солдат сердцем почувствовал, что страна находится на пороге потрясений. Чехословацкие друзья говорили ему, что реакционные силы, потерпевшие поражение в 1945 году, и буржуазия, потерявшая власть в феврале 1948 года, при поддержке извне и в блоке с правооппортунистическими элементами внутри КПЧ активизировали свою деятельность, предпринимают отчаянные попытки ликвидировать революционные завоевания чехословацких трудящихся. И не получают должного отпора.

И вот пришло тревожное лето. Стало ясно, что социалистические завоевания в Чехословакии под угрозой. Ладислав и Дагмара писали Александру, что, если страны Варшавского Договора не окажут помощь чехословацкому народу, может произойти непоправимое. Выполняя интернациональный долг, войска стран Варшавского Договора вступили в Чехословакию, и среди них находилось соединение генерала Морозова.

Накануне вечером он говорил с Людой по телефону. Она только что вернулась с концерта, была возбуждена, сказала, что зрители очень хорошо приняли ее. Александр Николаевич слушал, прикрыв глаза, представляя, как она сейчас лежит на тахте, а вокруг — на столе, тумбочках, серванте в вазах стоят букеты цветов. Как ему захотелось побывать дома, окунуться в эту привычную обстановку, обнять жену.

...Машина за машиной катились мимо и, миновав шлагбаум, скрывались в ночи. И когда проследовала последняя, Александр Николаевич сказал шоферу:

— Поехали!



Оглавление

  • ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Утро Победы
  • ЧАСТЬ ВТОРАЯ Партизанские тропы
  • ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ В огненном кольце
  • ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Беспокойная весна
  • ЭПИЛОГ