КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Скорость, маневр, огонь [Анатолий Иванов] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Анатолий Иванов СКОРОСТЬ, МАНЕВР, ОГОНЬ

Предисловие

Тяжел, но и почетен труд военных летчиков. Смелые и мужественные юноши с пламенными сердцами приходят в нашу авиацию. Они приходят сюда, чтобы научиться летать, покорять необъятные просторы неба, стоять на его страже.

Все могущество и ударную силу своих самолетов они держат в постоянной боевой готовности. Чтобы не загрязняли небо дымы пожарищ, летчики повседневно совершенствуют боевое мастерство, черпают опыт и вдохновение у своих предшественников — героев Великой Отечественной войны.

Будто на крыльях удивительной мечты взлетает впервые юноша на фанерном планере, потом на учебном самолете… Радость свободного полета! Теперь уже ничто не собьет его с избранного пути. Опытные учителя-пилоты помогу! с течением времени овладеть примудростями летной науки, мастерством ведения воздушного боя.

Так начинали свой путь в авиацию многие и многие тысячи юношей нашей страны, затем грудью вставшие на защиту Родины в грозные годы минувшей войны. Это было и с каждым из нас, летчиков-истребителей. Забыть годы войны невозможно. В историю боев с хваленой гитлеровской авиацией советские летчики вписали много ярких страниц подлинного героизма и мужества. Об этом и повествует в своей книге «Скорость, маневр, огонь» заслуженный военный летчик СССР полковник запаса А. Л. Иванов.

Автор правдиво и ярко рассказывает о фронтовых буднях смелых и мужественных летчиков-истребителей гвардейского полка, начавшего свой боевой путь от Ростова и закончившего его на подступах к Берлину. Он сражался над полями Кубани и Украины, принимал участие в освобождении Белоруссии и Польши. Эту книгу с интересом прочтут не только авиаторы — ветераны войны, но и те, кто мечтает посвятить свою жизнь авиации. Книга найдет живой отклик в сердцах молодых воздушных воинов, еще сильнее укрепит в них такие замечательные качества, как смелость и мужество, решимость и волю. Порукой тому — их беспредельная преданность своему народу, Родине, нашей славной ленинской партии.

А. ПОКРЫШКИН,
Трижды Герой Советского Союза, маршал авиации

Рождение мечты

Когда меня спрашивают, как я стал летчиком, с ответом на этот вопрос спешить не приходится.

Многие товарищи по профессии, также как и я, не смогут ответить вполне определенно и четко, с чего начинался их путь в авиацию, и тем не менее, у каждого начало летной жизни имеет, в большинстве своем, что-то общее.

Романтика покорения воздушных просторов, смелость и решительность в полетах покоряла многие горячие сердца молодых юношей, полных энергии и силы, желания и уверенности в достижении заветной цепи.

Среди четырех мальчишек в семье я был старшим. Вот уже прошло много лет, а я, будто наяву, помню, как впервые иду в школу. Рядом мама. Но она не держит меня за руку, а степенно шагает, слегка улыбаясь. Как же, первенец отправляется на учебу.

Школа имени Крупской с того времени стала для меня вторым родным домом. Это было небольшое старое здание, но мне казалось что лучшей школы нет во всем Ленинграде.

Учили нас хорошие педагоги. Особенно мы любили Фаину Исаковну — учительницу математики, нашу классную руководительницу. Она как-то по особому умела преподнести нам скучные цифры, словно букеты цветов, и по математике не было неуспевающих.

Очень яркое воспоминание осталось от учителя рисования, Василия Спиридоновича. Этот предмет я очень любил и наверное потому, что отец мой хорошо владел карандашом и кистью. Он-то и привил любовь к рисованию. Василий Спиридонович сумел развить это чувство в кружке по рисованию, которым сам и руководил.

В школе были разные кружки: художественной самодеятельности, литературный, радиолюбителей, авиамодельный и другие. Словом, бездельничать ребятам не приходилось. Одни были заняты музыкой, пением, физкультурой, других увлекали технические кружки.

Как все мальчишки и девочки я интересовался многим. Не тянуло меня пока только в авиамодельный кружок. Но однажды и туда заглянул.

— Ты что, пришел записаться? — спросил инструктор.

— А примут?

— Конечно примут. Только у нас дисциплина строгая, многие не выдерживают.

— А я выдержу!

— Ну, тогда пойдем, покажу, чем занимаются в нашем кружке ребята.

Посмотрел я какие замечательные модели мастерят школьники собственными руками и забыл, кажется, все на свете. Теперь уже квартира завалена картоном, фанерой, моделями самолетов, банками с клеем и краской. — Что же это такое? Кастрюлю некуда поставить, — успокаивал ее ворчала мама.

— Ничего, парень делом занимается, отец.

Отец мой, Леонид Георгиевич, работал на вагоноремонтном заводе. Был он трудолюбив и ко всем моим мальчишеским делам относился одобрительно.

Я с увлечением мастерил модели самолетов и не думал о том, что в конечном итоге стану летчиком. Была, правда мысль, что когда-нибудь смогу стать конструктором. И чем больше взлетало в небо моих моделей, тем сильнее становилось это убеждение.

Как большинство мальчишек, я стремился ко всему и ни к чему конкретному. Я шел по жизни бездумно и радостно, стараясь все успеть сразу. Однако постепенно меня все больше стал увлекать авиамодельный спорт.

…Наконец окончена семилетка. По тем временам это было «солидное» образование. Теперь я уже могу пойти работать и помочь отцу содержать большую семью. О своих планах я ничего не говорил родителям, а пошел на завод «Большевик», разыскал отдел кадров и заявил:

— Примите на работу.

Посмотрели на меня внимательно и улыбнулись. Перед ними стоял щупленький, маленького роста парнишка.

— В школу ФЗУ, учеником, пойдешь?

— Куда угодно пойду, — выпалил я.

— Ого, да ты решительный, — засмеялся начальник отдела кадров. — Тогда пиши заявление.

Домой я примчался, как на крыльях. Но перед самой дверью в дом оробел.

— Ты, что же, голубчик, на обед опоздал? — строго спросила мать.

Отец, читавший газету, приподнял голову, но ничего не сказал.

— А я был на заводе. И на работу поступил! Газета, за которой скрывался отец, медленно опустилась на его колени.

— Сначала я буду учиться в школе ФЗУ, — почти шепотом добавил я в оправдание своего самовольства. Тебе, папа, ведь тяжело одному семью кормить…

Родители удивленно переглянулись. Но я заметил, как потеплела у отца глаза. У мамы на ресницах тоже заблестели слезинки.

— Вот те на! А мы с отцом думали осенью пойдешь дальше учиться.

Я опустил руки. Но отец ласково привлек меня к себе и на душе повеселело.

— Ну, что ж, раз решил, значит так тому и быть, — ; сказал он. — Профессия рабочего — тоже почетное дело?

Младший брат Ленька умчался на улицу сообщать всем новость.

— А наш Толька поступил на завод! — слышался его голос.

В школе фабрично-заводского обучения вначале мы изучали токарный станок, технологию обработки металлов, а затем начали выполнять простейшие операции.

Месяцев через шесть мы уже освоили более сложные работы и перешли на сдельную оплату труда.

Все «фабзайчата» были разными, но Ваня Мясюнас, комсорг ФЗУ, сумел найти с нами общий язык и сплотить а дружный, трудолюбивый коллектив.

Однажды он собрал всех и сказал:

— Ну, ребята, я такую кашу заварил! Только не пугайтесь.

— Да не томи ты нас, рассказывай, — послышались голоса.

— Ладно, слушайте и мотайте на ус. Был я недавно в аэроклубе, нашел там хорошего инструктора: будем изучать планерное дело.

Ура! — заорали мы от восторга.

— Вот это здорово!

— А девочкам можно будет учиться летать на планере? — неуверенно спросила черноглазая Нинка.

— Всем можно, — улыбнулся комсорг.

В кружок по изучению планерного дела записалось больше десятка ребят. С того времени после работы уставшие, но бодрые духом, мы погружались в изучение планера и всего того, что связано с его парением в небе. Много читали книг об авиации, восхищались подвигами Чкалова, Громова, Серова, Полины Осипенко и других выдающихся летчиков.

И хотя мы еще не летали, но у нас в мечтах будто начали вырастать крылья. Через год работы и учебы в ФЗУ из нас получились квалифицированные рабочие. Я стал токарем. Работа интересная. Я находил в ней большое удовлетворение, прилично зарабатывал.

Первая получка меня поразила: в руке оказалась крупная сумма денег. Я стоял в сторонке ошалелый от радости и не знал, что делать. Рабочий день закончен. Хотелось сразу побежать в магазин и купить маме подарок. Да такой, чтобы она ахнула.

На следующий день мама приготовила завтрак посытнее. А настало воскресенье — и у меня появился костюмчик поприличнее.

— В следующую получку и вам обновы купим, — пообещала мать остальным братьям.

Отец улыбался.

Я продолжал работать на заводе и занимался в планерном кружке. Читал много книг о подвигах летчиков, и мечта о полетах все сильнее овладевала воображением.

Небольшая площадка в двух километрах от завода с маленьким ангарчиком, в котором хранились два планера и всякое имущество планеристов, стала местом учебы и бурных споров.

В группе было двенадцать ребят и одна девчонка, Нина Жученко. Нам очень не хотелось, чтобы Нинка была в группе: не будь ее, мы бы не были «чертовой дюжиной» Но небольшого роста, шустрая Нинка оказалась сильнее дюжины ребят и прочно закрепилась в кружке планеристов на равных правах.

— Я хочу летать, — каждый раз твердила она. — И мне наплевать с высоты птичьего полета на все ваши каверзы.

Пришлось смириться.

И вот мы начали осваивать технику полета. Вначале ставили планер против ветра на бревно. Ученик садился в кабину и начинал балансировать, удерживая планер против ветра так, чтобы он не свалился на крыло.

Поначалу казалось, что удержать планер в равновесии относительно продольной оси дело не особенно сложное, однако оказалось, что необходима сноровка.

Закончив балансировку планера, приступили к пробежке на земле; натягивали резиновый амортизатор, инструктор кричал «Старт!», и планер, срываясь с места, пробегал метров триста.

Вот и я уселся в кабину планера. Инструктор Федоров дает команду:

— Натягивай!

Курсанты тянут. Ведущий находится на самом конце амортизатора. Он считает количество сделанных группой шагов и после каждого десятка кричит: «раз!», следующий десяток — «два!».

— Три десятка! — слышу голос Федорова. — Старт!

Планер побежал вперед.

Для того чтобы он оторвался от земли и взлетел, надо было натяжку амортизатора делать большей. После четырех-пяти десятков шагов планер уже мог сделать небольшой подлет, а затем сесть на землю.

Но, осваивая полеты на планере, мы были еще мальчишками — смелыми, любознательными и озорными. Дошла очередь взлетать на планере и Нине Жученко. Она уселась в кабину, и мы потянули амортизатор. Все было бы хорошо. Но ребята сговорились кричать «раз» не после десятка, а через каждые пятнадцать шагов, увеличив таким образом силу натяжения амортизатора в полтора раза.

— Пусть Нинка взлетит повыше, — с ехидцей посмеивались мы друг другу.

И вот натяжка для подлета на планере Нины Жученко готова. Подана команда Федорова. Планер вместо пробежки и подлета стремительно поднимается в воздух. Кольцо, прикрепленное к концу амортизатора, вместе с ним падает на землю. Нина Жученко летит!

Она не ожидала такого, отдала ручку от себя. Планер опустил нос и устремился к земле. Нина растерялась, бросила управление и закрыла лицо руками. Удар о землю — и фанера развалилась. Подбегаем к Нине, а она сидит, облокотившись на растрескавшийся обтекатель и горько-прегорько плачет.

После этого Нина ушла из группы и «чертова дюжина» перестала существовать. Всем нам крепко досталось от инструктора. Да мы и сами поняли, что с воздухом шутить нельзя ни при каких условиях.

Подлеты продолжались. Теперь мы взлетали все выше и выше. Полеты стали более продолжительными. Наконец инструктор поздравил с окончанием обучения и вручил удостоверения, в которых значилось, что мы являемся планеристами, закончившими обучение по программе первой ступени.

— Итак, идите ребята на завод и продолжайте работать, — попрощался инструктор.

Прошло три месяца. Однажды, в конце рабочего дня, нас кружковцев-планеристов, пригласили в комитет комсомола.

Аэроклуб предлагает Вам продолжать обучение планерному делу, — сказал молодой человек с голубыми петлицами на гимнастерке. Только теперь вы будете обучаться по программе второй ступени. Учеба и полеты рассчитаны на два месяца. Как вы на это смотрите? Мы с удовольствием приняли предложение.

— Недалеко от Ленинграда есть населенный пункт Юкки. Местность там холмистая, и, когда подует ветер, образуются сильные восходящие потоки. Там мы и будем учиться летать.

Инструктор рассказал много интересного. Мы, в свою очередь, поведали ему о себе, о заводе, о том, чем занимаемся после работы. Хотелось поскорее отправиться на планерную станцию. И вот, через несколько дней, желание сбылось.

Началась учеба. Летали почти каждый день. Теперь уже выполняли более сложные маневры в воздухе, чем в планерном кружке первой ступени. Планер устанавливался на самом верху склона холма. К нему прикреплялся тонкий металлический тросе, который затем раздваивался и крепился к двум концам амортизаторов со специальными устройствами.

Натягивать пусковые устройства приходилось не только самим курсантам. В помощь придавались лошади, а вместе с ними и мы что есть мочи тянули амортизаторы. Дело было не лёгкое.

Раз по десять-двенадцать, с рассвета и до темна, приходилось опускаться с горы и вновь подниматься на неё для запуска очередного планера. К концу дня едва волочили ноги, и все же с удовольствием приходили на очередное занятие. Усядешься в планер, опробуешь рули глубины, поворота, элероны.

— Все в порядке, к полету готов, — докладываешь инструктору. И сердце сожмется: страшновато, но хочется взлететь, почувствовать себя окрыленным.

— Старт! — раздается команда.

Силы пары лошадей и двух десятков курсантов, вложенные в амортизатор, швыряют планер против встречного потока воздуха, и фанерная птица, стремительно набирая высоту, парит в небе!

Жизнь в лагере была увлекательная. Быстро пролетал короткий зимний день. Сытный ужин восстанавливал силы, и каждый занимался своим любимым делом: устраивали самодеятельность, выпускали стенную газету, пели и танцевали под гитару, играли в шахматы.

Незаметно пролетели два месяца. Лагерный сбор окончен. На выпускном вечере инструкторы Литвинов и Федоров поздравили нас с успешным завершением полетов и вручили удостоверения, в которых значилось, что мы являемся инструкторами-планеристами. Теперь нам было представлено право самим обучать таких же, как и мы, ребят и девчонок полету на планере. Шуточное ли дело! Но после торжественного вечера, возвратившись в Ленинград, мы услышали то же самое, что и два месяца назад:

— Идите и работайте на своих заводах. О планерном спорте пришлось на время забыть. Даже отец забеспокоился:

— Толя, ты и дальше собираешься заниматься авиацией или это было очередное увлечение?

Но вот пришла в Ленинград весна 1938 года. Голубым и глубоким стало небо. Ночью где-то, поближе к звездам, курлычат журавли. Почему-то тревожнее бьется сердце. Да ведь это небо зовет!

Прошел месяц, все чаще и чаще ребята ведут разговоры об аэроклубе. И вдруг почтальон приносит известие: «Вы зачислены курсантом 3-го объединенного аэроклуба Володарского района».

В назначенное время еду по указанному адресу. Аэроклуб расположен в арке при входе в Александро-Невскую лавру. Небольшое помещение приспособлено под классы аэродинамики, штурманской подготовки, материальной части самолета и мотора.

В одном из классов стоит ободранный самолет и мы принимаемся за изучение его конструкции. Узнаем, что самолет ободран умышленно: чтобы можно было видеть каждую его деталь. Затем, впервые в жизни по очереди усаживаемся в кабину и воображаем себя в полете.

Спешим узнать все. На занятия приезжаем сразу же после работы, иногда не успевая даже забежать домой и покушать. Учимся прилежно, конспектируем каждую лекцию. Незаметно пролетели три месяца, и мы сдаем зачеты.

— А что же будет дальше?

Дома меня об этом спрашивают родители.

Я отвечаю: «Буду летать!»

Но одно дело желание, другое состояние здоровья. Ясность вносит медицинская комиссия: признан годным.

Нас освобождают от работы на производстве, и мы выезжаем в лагерь аэроклуба, который расположен на живописном берегу реки Волхов, В сотне метров от берега белеют ряды брезентовых палаток, чуть в стороне — деревянное здание столовой. Аэродром совсем рядом — около километра. Там по шнурочку выстроились самолеты У-2. На одном из них и мне предстоит совершить свой первый полет.

Каждый, кто хотел в то время стать летчиком, свои первые шаги начинал с самолета У-2. Как летать на нем, мы теоретически, конечно, знали. Теперь предстояло овладеть искусством полетов на практике. Инструктором в нашей группе оказался замечательный педагог Федоров, умевший не только разжечь воображение, но и как-то просто объяснить самое непонятное.

— Ну, ребята, начнем нашу практику с воздушного крещения. Я покажу, как самолет пилотируют в зоне, а потом постепенно ознакомимся с вывозной программой. Мы сгорали от нетерпения.

Вот и я сажусь в самолет. Сердце колотится в груди, противно дрожат руки. Взлетели. Инструктор сидит в задней кабине. Я не вижу его, однако чувствую, что он здесь и помогает управлять самолетом.

— Спокойно, Толя, — слышу голос из переговорного шланга, — резко работаешь рулями.

Я успокаиваюсь и набираю высоту. Чувствую, что инструктор бросил управление и самолет я веду сам. Легкий наклон ручки вправо — и самолет выполняет мое желание. Даю ручку влево — самолет накренивается в левую сторону. Но вот машина зарывается в правый крен, начинает раскачиваться из стороны в сторону. Волнуюсь все больше, не знаю, что делать дальше. А инструктор молчит и ждет.

Небольшими перемещениями ручки парирую крены, и вдруг раскачка прекращается — я нашел то самое равновесие движений, которое точно балансирует самолет.

— Вот так и продолжай, — слышу ободряющий голос.

Самолет идет на посадку. Ощущаю, что движения становятся более слаженными. Даже не чувствую, что посадку делаю не я, а инструктор.

Ребята шумно поздравляют с первым облетом, инструктор понимающе улыбается, а я краснею от неловкости. Но уверенность в своих силах уже обретена.

Несколько полетов — и ты приобретаешь сноровку, допустишь ошибку и тут же сам ее исправишь. Самолет становится послушным твоей воле.

Бывали и неприятности. То на посадке подпрыгнешь, то направление не выдержишь при взлете. И это на виду у всех курсантов. Тогда держись — в стенгазете тебя так размалюют, что пот прошибает!

Бывало и так, что шумные дискуссии и дружеские «советы» приводили к плачевным результатам. Инструктора бы спросить. А мы стеснялись, боясь прослыть неучами. Отчасти это хорошо: ничто так прочно не фиксируется в человеческой памяти как то, что ты своим умом постигаешь. Пусть даже с шишкой на лбу.

— Почему это случилось? — недоумевает в таких случаях инструктор.

Выясняется, что виновник не дослушал его указаний, не все понял, а «проконсультировался» у автора того или иного «новшества».

Но вообще-то это так интересно! Особенно, когда мы; уже научились делать фигуры пилотажа: виражи, перевороты через крыло, петли Нестерова и даже штопор.

— А знаете, ребята, я бы каждый день летал и не надоело бы, — сказал я однажды товарищам.

— Это зов неба! — высокопарно произнес комсорг эскадрильи Виктор Седов.

— А что! — зашумели ребята, — выпустим стенгазету под девизом «Рождение мечты».

На том и порешили. Стенная газета вышла в тот же день, когда к нам пожаловали военные летчики во главе со старшим лейтенантом. Им предстояло проверить, кого же подготовил аэроклуб Осоавиахима для военной авиации?

На следующий день нас представили инспекторам. Хотя у меня налет часов, как и у всех, не превышал двенадцати, летал я неплохо и волноваться не было оснований. К тому же в шеренге, выстроенной на аэродроме перед военными летчиками, я был далеко от правофлангового.

Мы стояли и ждали. Старший лейтенант поздоровался, и мы дружно и громко ответили на приветствие. Потом он прошелся вдоль шеренги и неожиданно указал пальцем, в том числе и на меня.

— Вот этих, троих, давайте мне на проверку. Почему-то задрожали поджилки. Я сделал два шага вперед и отчеканил:

— Курсант Иванов, к полету готов!

Мы подошли к самолету. Я сел в кабину. Старший лейтенант улыбнулся и полез на место инструктора. Запущен мотор, опробовано управление, и я чувствую, как исчезает противное состояние неуверенности. Выруливаю на старт…

Наконец испытания закончены, и все мы получаем дипломы пилотов. Большим праздником был выпускной вечер: нас впервые назвали летчиками Осоавиахима.

Восемнадцатилетние юноши и девушки почувствовали, что у каждого действительно выросли крылья. Мы могли и имели право без инструктора сесть в крылатую машину и повести ее в безбрежное небо. Но, как и прежде, мы снова вернулись на заводы. Быстро вращается патрон токарного станка, а тебе кажется, что это винт самолета набирает бешеные обороты.

А мечта уводит дальше: стать настоящим летчиком. Не забыты летные дороги. Часто встречаемся в аэроклубе. Нам с уважением пожимают руки опытные летчики и с завистью поглядывают юноши и девушки, которые только что встали на путь, ведущий в большую авиацию.

Однажды всех нас пригласил к себе начальник аэроклуба и сказал:

— Через несколько дней, товарищи пилоты, вам необходимо выехать на Украину, в город Харьков. Там пройдете медицинскую и мандатную комиссии для поступления в военное училище. А пока возвращайтесь домой и хорошенько обдумайте предложение.

— Мы уже давно все обдумали! — вырвалось у Топи Макарова.

Ребята рассмеялись.

— Хотя дело почти решенное, — сказал комиссар клуба, однако, как говорят, семь раз отмерь, а один раз отрежь.

Отец долго молчал, услышав мое сообщение, несколько раз переглянулся с матерью. Притихли и младшие братья.

— Я так думаю, мать, — тихо, но твердо сказал отец, — быть нашему Анатолию военным летчиком.

— И я тоже летчиком буду! — воскликнул самый младший брат, Ленька.

— Сначала научись являться домой в целых штанах, — сказала мать. — Не успеваю дыры латать да штопать.

— А вот и беду! — упрямился Ленька, — Вот увидите! Правда, Толя, я тоже буду летчиком?

Я утвердительно кивнул головой. Мы тогда не могли знать, что отец и два средних брата — Герман и Юрий — не выживут в осажденном фашистами Ленинграде. И только Ленька с матерью вырвутся в глубокий тыл по льду Ладожского озера, и что Ленька, действительно, станет летчиком истребительной авиации.

— Ты только почаще письма пиши, да учись прилежнее, — сказала мама.

Отец, в раздумье, кивал утвердительно головой. И я понял это, как родительское одобрение и наказ на долгие годы.

Итак, мы в Харькове. Нас организованно и тепло встретили представители военного авиационного училища.

На медицинскую комиссию собрались ребята рослые, крепкие, у некоторых косая сажень в плечах. Среди этих здоровенных парней я выглядел, как заяц среди тигров.

Выслушал меня первый врач и даже по ребрам прошелся стетоскопом. Но оказалось, что все у меня в норме. К другому пошел — тоже все в порядке. Ушник написал: «годен». Покрутили на вращающемся стуле — нормально.

— Отправляйтесь домой и ждите вызова, — сказали в канцелярии училища.

И снова работа на заводе. С особым старанием тружусь, хочется хорошую память оставить «гражданке». И вот наконец приходит долгожданное извещение: «Вы зачислены курсантом военно-авиационного училища».

К защите Родины готовы:

Во дворе Чугуевского училища в темно-синих шинелях и островерхих, с красными звездами, шлемах-буденовках, один к одному проходят ладные парни. Они только что окончили курс обучения и уже лейтенанты Военно-Воздушных сил. Мы же, разношерстные юнцы, стоим во дворе в штатской одежде и с завистью смотрим на настоящих военных летчиков.

Сколько еще нужно будет учиться, чтобы стать вот такими бравыми командирами? Закрадывается мысль: хватит ли сил преодолеть все трудности?

Наконец-то закончился трехнедельный карантин, и вот раздается команда: «Выходи строиться!». Нас ведут в баню. В одну дверь входят ребята в разной одежде, с лихими прическами, а из другой пулей вылетают распаренные, наголо остриженные и уже в военном обмундировании курсанты.

Смотрим друг на друга и не узнаем — все стали такими одинаковыми.

— Становись! — раздается команда. — Р-равняйсь! Шагом марш! Строем идем в общежитие. Там каждому приготовлено место. Кровати стоят чистенькие, покрыты серыми одеялами, с белоснежными простынями и подушками. При каждой кровати тумбочка. Чистота — пылинки не найдешь. Нас распределили по группам, звеньям и эскадрильям. Я попал в эскадрилью, командовал которой капитан Ассовский. Это был опытный летчик, принципиальный и требовательный командир. Позже нам рассказывали, что в тридцатые годы его фамилия не раз упоминалась в приказах наркома обороны.

Командиром отряда был капитан Мягков, а командиром звена — старший лейтенант Худасов, Инструктором группы назначили старшего лейтенанта Николая Павлова.

Это был подвижный и веселый, небольшого роста блондин. Наша группа, за время инструкторской службы его в училище, была по счету четырнадцатой.

При первом же знакомстве Николай Сергеевич повел задушевный разговор и всем понравился своей простотой и сердечностью. Он расспрашивал обо всем: где родились, учились, работали, как проходило детство. Интересовался родителями, братьями, сестрами.

И мы наперебой рассказывали о себе, старались, как можно подробнее, посвятить своего учителя и наставника в детали небольшой личной жизни.

Павлов шутил и рассказывал нам интересные случаи из своей летной практики. Казалось, что мы давным-давно знакомы и хорошо знаем этого человека.

Мы понимали, что Николаю Сергеевичу необходимо детально изучить каждого из нас: склонности, характер, круг повседневных интересов. Ведь ему предстояло научить нас летать на самом совершенном в то время истребителе — И-16. Этот самолет, перед тем, как пойти в серийное производство, испытывал сам Валерий Павлович Чкалов.

В некоторых формулярах самолетов, облетанных на заводе, собственной рукой Валерия Павловича было записано, что в горизонтальном полете у земли достигнута поступательная скорость, равная 505 километров в час. По тем временам это была внушительная цифра.

И-16 был очень строг в технике пилотирования. Он не допускал ни малейших оплошностей. Некоторые курсанты, а также летчики строевых частей, пренебрегающие особенностями самолета, разбивали его на посадке, травмировались сами и выбывали надолго из строя.

Именно поэтому Николай Сергеевич Павлов обращал особое внимание на то, чтобы изучить каждого курсанта, узнать его характер, темперамент, смекалку, и, таким образом, найти наилучший метод обучения всех и каждого в отдельности.

Занятия начались с теории. Одновременно мы занимались физкультурой, изучали воинские уставы, стрелковое оружие, несли караульную службу, выполняли хозяйственные работы.

Опытные преподаватели вкладывали в наши головы глубокие знания по аэродинамике, материальной части самолета, мотора, аэронавигации.

Прошло три месяца. Наконец нас решили опробовать в воздухе, проверить, чему же мы научились в аэроклубе. С этой целью устроили первый, так называемый, контрольный летный день. Подготовили матчасть и объявили:

— Завтра будем летать на самолете У-2.

Выезжаем на аэродром. Рядами выстроены самолеты, возле каждого техники. Внимательно слушаем предполетные указания. Полеты начались. Дошла очередь и до меня. Вместе с инструктором усаживаемся в самолет. Взлетаем, набираем высоту. Под крылом во всей своей весенней красоте расстилается земля.

— Курсант Иванов, — слышится из резинового шланга голос инструктора, — показывайте, чему научились в аэроклубе.

Боязно: как-никак, а прошло уже порядочно времени после аэроклубовских полетов, да и навыки были не ахти какими и, наверняка, порядком поистерлись в памяти: Двенадцать налетанных часов, не так уж много.

Но инструктор все же видит, насколько у каждого из нас утрачено чувство воздуха и какова степень летной выучки. В соответствии с этим он определил, кому и какую программу необходимо выполнить, чтобы уверенно двигаться дальше.

Сделали по два полета в зону, потом приступили к полетам по кругу. Наконец, инструктор выпустил меня в самостоятельный полет. На всю жизнь запомнился мне этот первый полет на Чугуевском аэродроме.

Я очень обрадовался, когда Николай Сергеевич сказал:

— Сейчас полетишь самостоятельно:

Вылетал я в группе первым. Хотелось взлететь хорошо, сделать круг и сесть возле посадочного «Т» на три точки. Так, чтобы инструктор похвалил и ребятам было приятно.

Взлетаю. Сделан первый разворот. Самолет летит по прямой. На реке Донец начался паводок. Кое-где пластами лежит еще снег и земля кажется камуфлированной. Делаю второй разворот. На прямой к третьему смотрю в сторону аэродрома. Все вроде правильно: лечу параллельно линии старта с курсом, обратным взлету. И вот в районе третьего разворота неожиданно все перепуталось. Старт куда-то пропал из поля зрения. Я потерял посадочное «Т» и направление посадки. Смотрю и никак не могу найти флажков, обозначающих взлетно-посадочную полосу. Планирую вроде на аэродром, но куда?

Вдруг вижу обозначенный четырьмя флажками квадрат. На скамьях сидят курсанты. Они бросаются врассыпную. Увеличиваю обороты мотору и метрах в пяти от земли, над головами курсантов ухожу на второй круг.

Начинаю еще один заход, И на этот раз повторяется то же самое. Наконец, после пятого круга, сажусь не долетая до «Т», уклоняюсь влево под углом в сторону квадрата. Вижу, как разбегаются в разные стороны курсанты. Я мчусь прямо на них. Инструктор Павлов бежит, машет кулаками и что-то кричит.

Сам не знаю, как удалось отвернуть от скамеек, от бачка с питьевой водой и автомашины. Всех разогнал и остановился у самого «квадрата». Руки дрожат, в голове какая-то каша. Потом опомнился, немного успокоился и зарулил на стоянку.

Прибежал инструктор и таких «ласковых» слов наговорил, что я и сейчас их помню наизусть…

Здорово отругал Николай Сергеевич. И стоило. До слез было обидно, что я так опозорился. Инструктор надеялся как на хорошего курсанта и первым выпустил в самостоятельный полет, а я испортил настроение не только ему, а всей группе.

Но вот я успокоился. Все постепенно встало на свое место.

— В чем дело, Иванов? Что с тобой случилось? — спрашивает инструктор.

— Потерял посадочное «Т» и не знал, как зайти на посадку. Половодье, земля вся в плешинах, ничего понять не мог.

— Да, земля действительно сильно камуфлирована, — согласился Николай Сергеевич.

В этот день самостоятельные полеты больше не производились. Но вскоре подморозило, выпал пушистый снег, установилась летная погода. Группа наша продолжала летать. Прошел месяц, мы закончили полеты, предусмотренные программой на самолете У-2. В конце марта приступили к освоению тренировочной машины УТ-2 конструкции А. С. Яковлева. Этот принципиально новый самолет уже давал некоторое представление об истребителе И-16: моноплан, верхнего крыла нет, обзор хороший и скорость чуть больше, чем на У-2. Внимания к себе новый самолет требовал более повышенного.

К концу апреля приступили к изучению учебно-тренировочного истребителя.

— Перед тем, как сесть на боевой истребитель, вы должны хорошенько освоить эту машину, — сказал нам Павлов, кивнув головой в сторону самолета с ободранными крыльями.

Мы с недоумением посмотрели на жалкую машину. Кто-то засмеялся.

— Напрасно хохочете, — недовольно сказал инструктор. — Этот самолет по технике пилотирования куда сложнее всех предыдущих! Он не прощает не только грубых ошибок, но и малейших неточностей в движениях при управлении. Допустил ошибку — в лучшем случае отделаешься поломкой. Поэтому обращаться с ним надо повежливее.

— Так на нем же we взлетишь! — послышался чей-то голос.

— А мы и не собираемся на нем летать. Сначала «побегаем» по земле. Для того и обшивка снята с крыльев.

И мы начали «бегать». После тебя, без выключения мотора, садится в кабину следующий курсант. Так мы упражняемся до тех пор, пока не выработается горючее. Во время пробежек мотор работает на средних оборотах — дальше не пускает защелка-ограничитель. Но их достаточно для того, чтобы разбежаться до скорости в сто километров. Вот мы и носимся по аэродрому вдоль красных флажков, как на автомобиле, привыкаем. И вот нас начали обучать полетам.

Итак, я в кабине учебно-боевого, строгого самолета. Сзади — инструктор. Выруливаю на старт. Взмахивает флажком стартер. Даю полный газ. Заревел мотор, самолет набрал скорость… Как был сделан первый полет, так и не понял. Времени не хватило собраться с мыслями, осмотреться. Не успел взлететь, как вот уже и посадка.

Только с третьего или четвертого полета начал постепенно осваиваться и привыкать к обстановке. Смотрю на самолет, удивляюсь: крылья совсем маленькие, лоб широкий, закрывает значительную часть горизонта.

Но постепенно все пришло к норме. Стало хватать времени и внимания на все. Полетели с инструктором в зону. Он показал какие эволюции возможно выполнять на И-16: глубокие виражи, снижение, пикирование, боевые развороты, бочки, штопор.

И вот тут-то я почувствовал каким послушным может быть самолет в руках опытного пилота.

Провозные полеты давались не легко. Масса новых ощущений, ошибок, неприятностей. Бывало не раз отругает инструктор — человек, который обязан и хочет поскорее сделать из тебя полноценного летчика. Ругали, конечно, за дело.

Я, как и другие курсанты, не сразу к этому привыкнул. Наконец, обида на инструктора исчезла, но появилась злость на самого себя за каждую сделанную ошибку или промах.

— Одной злости на учениях или в бою для летчика-истребителя мало, — заметил как-то в разговоре Павлов. — Необходимы знание машины, умение выполнить правильный маневр, а главное — хладнокровие. Курсанты Козлов и Кулькин подломали при посадке шасси только потому, что у них трудно прививались эти качества.

Поврежденные самолеты пришлось ремонтировать всей группой. Но вскоре инструктор убедился, что мы уже можем приступить к самостоятельным полетам.

— Курсант Иванов, — окликнул меня Николай Сергеевич, — иди, посиди в кабине, осмотрись хорошенько опробуй мотор, посмотри какой посадочный угол у самолета при стоянке на земле, а потом сделаешь две рулежки и полетишь самостоятельно.

Все знали, что рано или поздно, а лететь самостоятельно придется. Готовились к этому серьезно. И все же после наказа Павлова екнуло сердце. Вспомнилось, как я однажды оскандалился с самостоятельным вылетом на У-2. Подкрадовалось предательское сомнение. «Спокойно», — мысленно говорю себе. Подошел к самолету, осмотрелся, уселся в кабину запустил мотор, подруливаю к линии исполнительного старта. Вижу, стартер флажком показывает в сторону взлета. Нервы напряжены до предела. Даю газ. Впиваюсь взором в горизонт, смотрю на выбранный ориентир, чтобы точно выдержать направление взлета.

Чувствую, как самолет оторвался и вот — уже в воздухе. Летит! И позади нет инструктора, ты сам, наедине с машиной. Перевожу самолет в набор высоты, шасси не убираю — так положено при первом самостоятельном полете.

Делаю два круга и захожу на посадку, но уже без волнения. И все же сел не на три точки, а чуть с полуопущенным хвостом. Но самолет не отделился от земли а плавно побежал по прямой. Первый самостоятельный полет совершён! Настроение приподнятое, радость так и распирает грудь. Четко рапортую инструктору о выполнении задания.

Все поздравляют, инструктор — тоже. Улыбаясь подходит командир звена и пожимает руку. Я краснею и не знаю, как себя вести…

Вообще каждый летчик, впервые совершающий самостоятельный полет на новом самолете, стремится сделать его чище. Обычно говорят, что когда курсант летит впервые, он делает «инструкторский полет», или, как его еще некоторые называют, «эталонный». Да оно, пожалуй, так и есть: по сути дела ты еще боишься оторваться от заученного, но уже на восьмом-десятом полете почти у каждого появляется что-то свое, новое. С этим «своим», как правило, и возникают ошибки, неточности. На посадке происходят взмывания, «козлы», перелеты и недолеты. Тогда говорят: «Летчик начинает летать сам».

В конце концов, каждый находит нечто среднее между инструкторским и своим полетом.

Так получалось и у нас. Пока выполняли «инструкторские» полеты, все шло как по маслу. Но начались «свои», «курсантские» — и дело ухудшилось! Однако не беда! Каждый нашел самого себя и постепенно начал совершенствовать свои навыки, за которыми и открывался путь к летному мастерству.

Полеты по кругу освоены. Подошла пора летать в зону. Инструктор показал мне, как надо выполнять фигуры простого пилотажа: виражи, полуперевороты, пикирование, горки. А когда мы вернулись из полета, сказал. — Теперь, Иванов, лети сам в эту же зону и повтори самостоятельно то, что делали вместе.

Лечу. И очень мне хочется произвести полет так, как с инструктором: сохранить заданную скорость, высоту, точно выполнить виражи. Это у меня получилось. А вот! про наземные ориентиры забыл. Помнилось, только что летели мы над рекой Северным Донцом. Выполнив задание в установленной зоне, смотрю по сторонам, а аэродрома не вижу. Опытный летчик развернулся бы, осмотрелся, а я лечу, куда и сам не знаю. Все наземные ориентиры почему-то перепутались. Даже показалось, что и солнце не с той стороны было. Река проходит вроде правильно, а где восток, где запад — не пойму. И здесь лес, и там лес. Развернусь на 180 градусов — та же картина!

Куда же лететь? Снижаюсь и пролетаю над лесом, потом вдоль реки. Вижу: населенный пункт, рядом — аэродром. На нем стоят бомбардировщики, Возле летного поля — несколько жилых корпусов желтого цвета, водонапорная башня, Да ведь это же Рогань, куда нас возили на медицинскую комиссию! А вот и дорога на Чугуев, Разворачиваю самолет вдоль дороги, лечу и вскоре попадаю на свой аэродром.

«Наконец-то, — обрадовался я, — прилетел домой!». Разворачиваюсь вправо и захожу на посадку, но тут же вижу, как на встречном курсе резко отворачивают один, потом второй самолеты. Я понял, что иду против направления старта. Но деваться некуда, захожу на посадку.

Сел отлично. Вылез из самолета — надо доложить инструктору. Чует сердце недоброе. Иду к квадрату, а ноги сами упираются. Вообще-то, человек он приветливый, когда все идет хорошо. Всех «ребятками» называет, но когда эти «ребятки» чудеса вытворяют. В общем, крепко мне досталось на орехи.

Потом спустя некоторое время, он успокоился. — Этого балбеса в машину не пускать, — ткнул в мою сторону пальцем инструктор, не назвав даже по фамилии. — Пусть идет пешком.

— Есть, идти пешком, — козырнул я по всем правилам.

Инструктор с досады только махнул рукой и полез в кабину автомашины. Курсанты взобрались в кузов, машина тронулась, и я потонул в облаке пыли.

Идти от нашего аэродрома до казармы пешком не хотелось. Пришлось на попутной повозке добираться до места. Никакого наказания я не получил, но этот полет научил меня многому. Прежде всего, я серьезно занялся штурманской подготовкой. Выучил наизусть расположение пилотажных зон, запомнил характерные ориентиры, в полетах всегда внимательно осматривался.

Дальше дело пошло лучше. И ребята, и я довольно быстро освоили наш строгий И-16. Инструктор был доволен нашими полетами. Да и сами мы по себе чувствовали, что окрепли, возмужали.

Попутно с летной учебой мы много времени уделяем физической подготовке, отлично организованной в училище. Многие увлекались волейболом и футболом, были у нас секции гимнастики, легкой атлетики, плавания, бокса, борьбы, лыжного спорта. Физкультура стала и отдыхом, и закалкой в нелегком труде летчика-истребителя.

Теперь я из щупленького и невзрачного паренька превратился в крепыша. Приятно было ощущать, как на загорелых руках играют твердые бицепсы, а ноги никогда не чувствуют усталости.

Много свободного времени проводили на Северном Донце. Купались, соревновались в плавании, прыжках в воду. А это тоже неплохая закалка.

Прошло не так много времени, а мы уже летаем парами, звеньями. Очень интересно выполнять маневры, когда самолеты находятся один возле другого в нескольких метрах.

Николай Сергеевич всегда с нами: днем на аэродроме, а вечером в казарме разбирает ошибки, рассказывает о тонкостях летного дела, о всяких поучительных случаях из собственной практики и жизни других летчиков. Мастерски он умел рассказывать и курьезные истории, и тогда здоровый смех курсантов потрясал казарму.

Всем сердцем полюбили мы своего инструктора. Знали; он строгий и взыскательный, порою вспыльчивый, но принципиальный командир, чуткий и заботливый человек. От него ничего не утаишь, даже имена любимых девушек знал.

Покажет ему курсант фотокарточку своей девушки, а сам краснеет.

— Ты смотри, любовь надо беречь. Она ведь, как нежный цветок, должна вырасти в большое и красивое чувство.

Вот он какой был, наш инструктор. Однажды говорит мне:

— А ты, Иванов, почему не покажешь своей знакомой дивчины?

— Да у меня еще никого нет, — смущаюсь я. Курсанты добродушно подтрунивают.

— Не беда, придет и твое время, — говорит Николай Сергеевич, — у тебя сегодня другая радость. Отец приехал. Мы сейчас пойдем завтракать, время подошло, а ты иди встречай отца. Приходи с ним в столовую. Я дам команду дежурному по кухне.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант!

— Скажи отцу, что у тебя все идет хорошо. О недостатках не распространяйся. Днем сходите в город, побудьте вместе. Перед отъездом обязательно познакомь меня с ним.

Отец пробыл у меня сутки — воспользовался своим отпуском. Мы ушли далеко в поле. Уселись на траве и повели разговор.

— Дома все благополучно, мама здорова, братья учатся, кроме Леньки — тот еще мал. Ну, а как у тебя дела?

Я с радостью рассказываю о полетах, учебе, товарищах, о нашем инструкторе.

— А нельзя ли с ним повидаться?

— Он, папа, сам хотел с тобой встретиться. Вечером отец познакомился с Николаем Сергеевичем.

— Ты, Иванов, пойди погуляй, а мы с отцом поговорим.

О чем они говорили, не знаю. Но уезжая отец сказал:

— Служи, сынок, хорошо, исправно. Тебя инструктор хвалил.

Мне было приятно это слышать. Как-никак и мать обрадуется, и братья тоже.

— Будь дисциплинированным, но не выслуживайся. Исправный солдат всегда хорош, у любого командира.

Наконец программа обучения закончена. Скоро выпуск. С нетерпением ожидаем этого дня. Со всех курсантов сняты мерки и шьется командирская форма. Ходим в пошивочную мастерскую и любуемся на себя в зеркале.

Кто-то из ребят раздобыл эмблемы военного летчика, изготовленные из особой золотой канители. Я тоже приобрел такую эмблему и положил ее в чемодан.

6 ноября 1939 года, в канун праздника Великой Октябрьской социалистической революции, последний раз в парадной курсантской форме мы выстроились в большом зале училища и с волнением слушали приказ Наркома Обороны.

Итак, мы военные летчики. Двенадцать человек, наиболее успешно окончивших училище, направлялись не в боевые полки, а на курсы усовершенствования командиров звеньев, в город Кировабад. В эту группу был зачислен и я. Для нас это была большая радость, высокая честь, оказанная доверием старших.

Весело и радостно отпраздновали 22-ю годовщину Октября и уже чувствовали себя «воздушными волками», хотя и были, как в дальнейшем каждый из нас понял, едва оперившимися птенцами, так как научились всего лишь пилотировать самолет-истребитель. А этого слишком мало для того, чтобы стать настоящим боевым летчиком.

Но сознание того, что мы уже не курсанты, а командиры, давало себя знать. Добротно пошитые и складно сидевшие синие френчи, брюки-галифе, пилотки и начищенные хромовые сапоги неимоверно возвышали нас в собственных глазах.

Мы знали, что началась война с белофиннами и старались туда попасть. Но ребятам из «кировабадской дюжины» не повезло. Мы поняли, что не только нам, кировабадцам, но и тем товарищам, которые получили назначение в другие боевые полки, надо многому еще учиться.

Именно это мы поняли, прибыв на военно-авиационные курсы усовершенствования. Прислушавшись к «старичкам», узнаем, что на курсах есть три звезды первой величины: командир нашего отряда старший лейтенант Храмов, командир соседнего отряда капитан Орлов и инструктор старший лейтенант Маскальчук. Хотелось no-скорее увидеть этих летчиков, и прежде всего, командира своего отряда Храмова. Но он пока что находился в отпуске.

Первым увидели капитана Орлова. По внешнему виду, он действительно был похож на орла: выше среднего роста, стройный, подтянутый с неторопливыми движениями и пронизывающим взглядом. Крупный с горбинкой нос и будто высеченное из камня лицо, с широкими вразлет бровями, завершали это сходство.

Удивительной противоположностью Орлову оказался инструктор Маскальчук. Это был веселый, жизнерадостный человек. На голову лихо посажена пилотка, из-под которой вьется светлый чуб. Всегда смеющиеся глаза и едва заметные выгоревшие от солнца брови. А голос такой звонкий и задорный. Инструктор сразу всем нам понравился.

Шли дожди, но Маскальчук не давал нам скучать. Бывало соберет нас вокруг себя и начнет рассказывать всевозможные истории.

В один из таких дней на улице было грязно, моросил дождь. Через окно мы увидели человека в дождевике.

— Командир отряда прибыл! — раздался чей-то голос.

— Где он?

— А вот, под краном моет сапоги.

Старший лейтенант Храмов с улыбкой подошел к группе инструкторов, пожал им руки. Одет очень опрятно, туго затянутый пояс подчеркивал стройность его натренированного тела. Голос спокойный и мелодичный, четко произносит каждое слово.

Много на свете есть людей, с которыми при первом знакомстве устанавливается особый душевный контакт и взаимопонимание. Такими бывают обычно цельные натуры, с богатым интеллектом, скромные, требовательные к себе и не менее к другим. Вот таким оказался и наш командир отряда. Впрочем, никакого сияния звезды первой величины от него не исходило.

Прошло два дня. Мы выехали на аэродром, находившийся километрах в тридцати от города. Самолеты, на которых предстояло летать, должны были перегонять с центрального аэродрома инструкторы. Приехали, ждем минут двадцать. Наконец, послышался гул моторов и мы увидели летящие в плотном строю пять истребителей. Вел их Храмов.

Группа низко пронеслась над аэродромом. Четыре самолета сели, а ведущий остался в воздухе. Храмов заходит вдоль старта на высоте метров 10–15 и, поровнявшись с посадочным «Т», начинает выполнять каскад фигур высшего пилотажа.

Не более 6–7 минут длился этот изумительный по красоте и точности исполнения полет. В воздухе был артист своего дела, летчик высшего класса. Такого великолепного зрелища видеть нам еще никогда не приходилось.

Сердца наши переполнились неизъяснимым чувством. Мы переглянулись между собой.

— Вот это да! — выразил общий восторг кто-то из ребят.

Храмов зашел на посадку, «притер» самолет точно у посадочного «Т», зарулил на стоянку. Потом неторопливо подошел к нем и как-то очень просто, даже буднично, сказал:

— Ну что ж, товарищи, начнем учиться…

Группа, в которой я оказался, поступила в распоряжение инструктора Забаштина. Три месяца пребывания на курсах мы занимались с ним только, полетами. Забаштин — человек замкнутый, очень строгий, даже излишне придирчив и педантичен до мелочей. Но все это компенсировалось его добросовестным отношением к обучению нас летному делу.

После полетов он подробно анализировал ошибки каждого и вдалбливал в наши головы много таких премудростей, о которых мы даже и не догадывались.

Мы старались изо всех сил освоить новые виды боевой подготовки: стрелять по конусу и наземным целям, овладеть тактикой ведения воздушного боя.

Были успехи и неудачи. Но усилия наших учителей не пропали даром — Забаштин, Храмов, Маскальчук, Орлов, Ильин, Картузов, Колпачев вложили много труда, чтобы подготовить из нас боевых летчиков-истребителей. Мы уверенно сдали экзамены на земле и в воздухе и готовы были вступить в бой с врагом. Но война с белофиннами закончилась и пришлось нам разъехаться на новые места службы.

За пять часов до войны

Всего шесть часов езды на поезде и из Кировабада мы прибыли к новому месту назначения. Командир полка Иван Карпович Старостенков встретил нас приветливо улыбаясь, пожал каждому руку.

— Ну, что ж, молодому пополнению истребителей всегда рады.

Он был летчиком старой закалки, умудренный большим жизненным опытом. В ряды Красной Армии пришел вместе с ее рождением, в 1918 году.

Иван Карпович и внешне выглядел маститым авиатором. Ходил чуть опустив левое плечо или, как говорят летчики, с левым креном. Глаза зоркие: глянет и, кажется, видит тебя насквозь.

— Ну, рассказывайте, кто из вас обзавелся семьей?

— Пока что мы закоренелые холостяки, товарищ полковник! — за всех отчеканил Алексеев.

Командир внимательно посмотрел в его сторону и вдруг расхохотался. Засмеялись и мы. Алексеев стоял серьезный, хотя и покраснел до ушей.

— Значит закоренелый?

— Так точно, товарищ полковник, — ответил Алексеев.

Командир смеялся как-то по-особому, покачивая лысой головой от удовольствия.

— Ну, раз вы холостяки, да еще закоренелые, разместим вас всех в одном доме.

— К сожалению, такого дома не найдется, — заметил начальник штаба. — В одном подъезде можно разместить.

— Вот и хорошо, — согласился полковник. — Главное, чтобы все жили вместе.

Мы очень обрадовались, а Сашка Алексеев чувствовал себя героем дня и даже не обижался, когда его называли «закоренелый».

Итак, в третьем по счету доме мы заняли весь подъезд с первого до четвертого этажа. Кровати, столы, гардеробы для одежды и стулья получили со склада КЭЧ. Остальную утварь: этажерки для книг, полочки для туалетных принадлежностей, радиоприемники, патефоны купили сами.

Все бытовые дела были улажены. Жили мы весело и дружно, по утрам звонили будильники. Многие выбегали во двор в одних трусах и делали физзарядку. Все шло по установленному распорядку дня.

Командир полка бывало встретит:

— Ну, как дела?

— Нормально, товарищ полковник!

— Давай, давай «закоренелые». И глаза затеплятся отеческой лаской. Все летчики любили Старостенкова, как родного отца. А если кому и доставалось — не обижались. Знали, зря ругать не станет. Вскоре полк стал получать новые, более совершенные самолеты И-16, последних серий, с более мощными моторами.

— Да, этот «ишачок» не тот, что был раньше, — говорили старые летчики, прошедшие жесткую школу войны в Испании и только что прибывшие с Халхин-Гола, — капитан Плясов, старшие лейтенанты Скорняков, Суслов, Спирин, Сычев. Все они имели большой опыт воздушных боев и были отмечены правительственными наградами.

Нас, новичков, распределили по эскадрильям. Я попал в первую эскадрилью ночных истребителей. В ней были все старослужащие летчики. Они закончили программу дневной подготовки и уже тренировались ночью.

Командовал нашим подразделением капитан Суворин, худощавый, выше среднего роста человек с цепким взглядом. Я был назначен в третье звено, командовал которым младший лейтенант Баранов. Это был небольшого роста блондин, очень подвижный, физически крепкий, отлично подготовленный летчик.

Привел меня к Баранову командир эскадрильи и говорит:

— Вот вам, Василий Иванович, ведомый летчик.

Звено тогда состояло из трех самолетов. Ведущий — это командир звена, ведомый справа — старший летчик, неофициальный заместитель командира звена. Я был младшим летчиком — левым ведомым.

Мое появление в эскадрилье опытных летчиков никого из них не удивило. Только я чувствовал себя белой вороной. Старшие товарищи по оружию вели оживленные разговоры о пилотаже в зоне, о групповых полетах и замысловатых маневрах в воздушных «боях», о стрельбах по воздушным и наземным мишеням, о разных непредвиденных случаях в их летной жизни, а я молчал и слушал. Больше ничего и не оставалось. Но никто меня не обидел ни словом, ни жестом. Похоже, что ко мне присматривались. Иногда спрашивали как дела, но безотносительно к полетам.

— Почему так долго не летаю? — спросил я однажды.

Товарищи молчали. Я чувствовал, что за меня переживает и сам Баранов, Но он тоже молчал и ждал команды Суворина.

Ох, как обидно было приезжать на аэродром, выкладывать полотнища на старте и ни разу даже не сесть в кабину самолета.

— Ну, как, ты уже освоил профессию стартера? — начали подтрунивать летчики других эскадрилий, прибывшие со мной из Кировабада.

А я молчу. Жду, когда капитан Суворин вспомнит обо мне.

Внешний вид у старослужащих летчиков внушительный: одеты в кожаные регланы, на ногах меховые унты, через плечо планшеты с картами, Приятно смотреть, когда они идут на полеты. И говорят по-особому, на своем летном языке, которого непосвященный в авиацию и не поймет.

А мне опять дежурить у посадочного знака «Т». Обидно.

В марте полк перебазировался в лагеря. Поселились в пионерском лагере, рядом с домом отдыха. Я продолжаю добросовестно нести службу в стартовом наряда и наблюдаю, как совершенствуют свое мастерство летчики нашей эскадрильи. Вот они девятками ведут воздушные бои, упражняются в стрельбах по конусу, выполняют такие задания, о которых в училище и на курсах нам даже слышать не приходилось.

И так каждое утро.

— Летный состав на полеты становись! — раздается команда.

Ко мне это не относится. Команда подана «старикам». Они садятся в автобус и едут к самолетам, а я — с техническим составом. Все улетают, а мне Суворин приказывает:

— Ты, Иванов, будь возле «Т» и наблюдай, как они взлетают и как садятся. Записывай, кто сел с недолетом или перелетом.

Проходит месяц, второй, а я все хожу в стартовый наряд и думаю: «Должно быть за какую-то провинность попал я в эту мудреную эскадрилью. Хотя бы знать за что!».

В конце концов не выдержал.

— Товарищ капитан!

— Слушаю вас, товарищ младший лейтенант, — отвечает Суворин.

— Скоро ли моя очередь до полетов дойдет? Суворин посмотрел, подумал что-то про себя и спокойно ответил:

— Вам выговор. Кругом! Шагом марш!

Повернулся я и пошел. Никак не могу понять: за что же объявлено взыскание?

Смотрю: комэск подзывает командира звена Баранова и делает ему энергичное внушение. Тот подходит ко мне и сердито спрашивает:

— Ну, что — получил?

— Так точно, получил выговор.

— А знаешь за что?

— Нет, не знаю.

— За нарушение устава. Ты обязан был сначала обратиться ко мне, к своему непосредственному начальнику, а не через голову. Думать надо!

Наконец пришел и мой черед. На тренировочном истребителе УТИ-4 со мной полетел Баранов. Задание полет в зону, выполнить комплекс фигур сложного пилотажа.

Волнуюсь, хочется сделать все так, как учили в школе. Взлетаю, набираю заданную высоту. Выполняю виражи, перевороты через крыло, петли Нестерова, иммельманы боевые развороты.

Чувствую, что навыки до некоторой степени утрачены, в отдельных элементах допущены ошибки. Баранов молчит, в управление не вмешивается. Закончив пилотаж, снижаюсь, произвожу посадку.

— Полет выполнен, разрешите получить замечания.

— А ты сам расскажи о тех ошибках, которые допустил в полете.

Я перечисляю их по порядку.

— Ну, что ж, это хорошо: сам заметил свои недоработки. Не беда. Сделаем еще два-три полета, а там посмотрим.

Самолет подготовлен к повторному вылету. И снова летим с Барановым. После выполненных полетов командир звена докладывает Суворину:

— Иванова можно выпускать на боевом самолете.

— Вылет разрешаю, — пряча улыбку, сказал командир эскадрильи.

Слетал я самостоятельно хорошо. «Старики» поздравляют. Как же! В их коллектив вошел еще один летчик, который будет летать вместе — крыло в крыло. Теперь надо догонять их и оправдать доверие командиров.

И вот тут мне дали такую летную нагрузку, что я стал мечтать о передышке. За один месяц налетал столько же сколько мои товарищи-кировабадцы за три месяца.

Вскоре полк перебазировался на другой полевой аэродром, расположенный на берегу Каспийского моря. Километрах в пяти от аэродрома мы разбили лагерь полевого типа и разместились в нем. Летчики — в щитовых разборных бараках, техники — в палатках.

В лагере ни деревца, ни кустика. Сухой бурьян да камни. С утра до вечера беспощадно палит солнце. Одно спасение — море. Но и в таких условиях наша летная жизнь не замирала. Обычно полеты начинались в утренние сумерки, заканчивались к 10–11 часам.

Настал август. Меня начали готовить к ночным полетам. Младшему лейтенанту Баранову и штурману эскадрильи Каткову крепко пришлось повозиться. Летчика не положено было допускать к ночным полетам, пока он не научится уверенно летать по приборам днем в закрытой колпаком кабине.

Дело это было не легкое. Тогда не было таких совершенных приборов, обеспечивающих выполнение полета «вслепую». Истребитель был оснащен всего лишь указателем скорости, барометрическим высотомером, указателем поворота и скольжения, компасом. Пользуясь этими приборами, приходилось осваивать сложные полеты.

Спустя некоторое время снова подходит ко мне Суворин вместе с командиром звена и спрашивает:

— Ну, как, Иванов, зачет сдавать можете?

Догадываюсь: командир звена уже доложил Суворину, что программу закончил и просит проверить меня в воздухе.

— Готов, товарищ капитан!

Взлетаю, набрав высоту, закрываю шторки. В кабине хотя и темно, но цифры и стрелки приборов достаточно хорошо просматриваются. По ним определяю положение самолета.

Выполняю команды, передаваемые через переговорный аппарат, пилотирую самолет вне видимости земли.

— Наберите высоту, развернитесь на 180 градусов, Выполняю их точно. После тридцати минут полета спине течет пот — это от нервного напряжения.

— Открывайтесь! В кабину врывается всем своим ослепительным светом солнце. Впереди, слева — аэродром. Строю маршрут для захода на посадку, рассчитываю и сажусь.

— Разрешите получить замечание.

— Суворин произнес лишь одно слово: — Нормально!

Но я-то знаю, какой ценой досталась мне эта скупая оценка!

— Вот и все, теперь будем летать ночью, — сказал командир звена после разговора с комэском.

И я начал летать ночью. Эти полеты давались не особенно трудно. Самыми сложными были полеты строем. Они выполнялись не в разомкнутых боевых порядках, а в плотном строю с малыми интервалами и дистанциями от самолета ведущего. Из патрубков мотора вырывались большие языки пламени, которые сильно ослепляли и затрудняли пилотировать самолет.

Я очень долго не мог освоить такие полеты. Решил об этом поговорить с товарищами. Мой друг Володя Житейцев уверенно выполнял полеты ведомым в звене лейтенанта Косорукова. К нему я и обратился. Владимир посоветовал:

— Ты, наверное, обратил внимание, что в темную ночь, когда летишь рядом с соседним самолетом, хотя и не четко, но просматривается его силуэт и аэронавигационные огни. — Конечно, вижу.

— Так вот, ты левый ведомый. Удерживай конец правой плоскости своего самолета, который обозначен зеленым огнем так, чтобы он проектировался на навигационный огонь хвостовой части фюзеляжа самолета ведущего. Справа, впереди тебя, между крылом и капотом мотора будет проектироваться навигационный красный огонь от левой плоскости самолета ведущего. Таким образом, установив свой самолет на заданные интервал и дистанцию, сохраняй проекцию на самолет ведущего во всем полете. Будь инициативен. Своевременно реагируй рулями управления!

— Но это опасно, — неуверенно отвечаю я Житейцову.

— Не бойся, действуй смелее. Главное не резко работай ручкой управления и педалями, а перемещай их мелкими движениями.

Попробовал — получается. И все же рулями действовал неуверенно. Однако через несколько полетов дело наладилось и я был благодарен другу-однополчанину Володе Житейцеву.

Вскоре освоив особенность ночных полетов строем, мы звеном, состоящим из трех самолетов, летали почти также как и днем. Командир делал виражи, пикирования, совершал энергичные развороты, и мы, будучи ведомыми, слаженно повторяли маневр ведущего самолета.

Нелегка служба летчика-истребителя. Надо не только уметь летать, но и знать в совершенстве устройство оружия, теорию стрельбы, баллистику. А главное — уметь практически отлично стрелять, без промаха, чтобы с первой атаки поразить противника.

— Самолет — это крылатый лафет, на котором установлено оружие, — поучали нас старые летчики-командиры, — Ты должен доставить этот лафет к цели, занять боевую позицию и поразить противника с первой же очереди. Не сделаешь этого ты сделает это противник!

Все у меня получалось не хуже, чем у других. А вот со стрельбой ночью пришлось помучиться.

Воздушная мишень, летящая сзади за самолетом-буксировщиком, освещалась либо вшитой в конус лампочкой от батареи, либо подсвечивалась прожектором с земли. Когда конус освещался лучом прожектора, его было хорошо видно и направление полета определить не составляло особого труда, а вот при подсветке от батареи очень тяжело было установить, в каком направлении летит конус. Не зная точно направление полета мишени, почти невозможно построить маневр для атаки и произвести стрельбу.

Долгое время эволюции перед стрельбой «выматывали из меня жилы». Командир звена Баранов вычертил схему построения маневра, а затем проиллюстрировав все это на миниатюрных моделях. Вывез на двухместном самолете и, как это положено, всё показал в воздухе.

Попробовал и я делать так, как учил Баранов. Все будто бы получалось, и в конус должен был попасть обязательно. Но вот после полётов смотрю, а в нём только следы попаданий командира звена — красный цвет. Есть пробоины и правого ведомого летчика Василия Панфилова — синий цвет, а моих, желтого цвета — нет, хотя и ищут их с сочувствием все — и летчики, и техники.

Тут уж я совсем приуныл, «Вот тупица, — ругал себя, — все попадают, а я, дундук этакий, летаю, летаю, а толку никакого. И маневр построю будто бы правильно, и прицеливаюсь тщательно, а пробоин в конусе нет! Однажды после полета даже прихватил конус с собой и положил под подушку — может повезет? Нет, на следующих полетах снова не попал. И накрывался этим злополучным конусом вместо одеяла. Чего только не придумывал. Один раз даже приснилось, что в конусе были одни мои, желтые дырки.

— Когда же ты попадешь? — смеются ребята. У них — то все идет хорошо.

Ребята, понятное дело, подтрунивают. Командир звена на меня косится, да и капитан Суворин поглядывает недружелюбно.

Но вот и мне повезло, попал! Показалось, что в свете прожектора конус дрогнул. Но я так привык к неудачам, что не поверил. Сели. Смотрю в конусе шесть дырок с желтой окраской — оценка „отлично“.

— Ну, Иванов, теперь ты уже настоящий ночной летчик. А, может, ты случайно попал? — спрашивает капитан Суворин.

Но я полетел снова и снова — „отлично“. С тех пор стал стрелять уверенно, без промаха. Теперь я уже чувствовал себя среди товарищей равноценным летчиком, и предоставленный очередной отпуск был как раз кстати.

По установившейся традиции каждый год полк уходил в лагеря весной, перед майским праздником. На Первомайский парад вылетали с полевого аэродрома. Возвращались домой в годовщину Великого Октября. И на этот раз в парадном строю, звеньями, промчались мы над центральной площадью города.

Внизу промелькнула масса людей, с восхищением смотревших на своих соколов — военных летчиков, надежных стражей мирного советского неба. Лучами щедрого южного солнца сверкнула медь оркестров, реяли красные знамена, шумели улицы, а далеко в стороне синел величественный Каспий.

В ноябре мне предоставили отпуск. Предложили путевку в санаторий, но я предпочел побывать в родном Ленинграде. Когда тебе двадцать лет и ты не знаешь, что такое насморк, зачем нужен какой-то санаторий? Приятнее будет пройтись по Невскому проспекту в красивой форме командира военно-воздушных сил.

Еду домой. Ужасно медленно ползет поезд. Но вот, наконец, и родной Ленинград. Приезд домой был праздником и для меня, и для родных. Навестил я своих друзей, побывал на заводе, в аэроклубе, беседовал с курсантами — будущими летчиками. Город исходил вдоль и поперек.

Незаметно пролетели дни отпуска. В полк вернулся в прекрасном настроении. Все здесь было по-старому» как будто и не выезжал никуда. И снова учеба, полеты! В марте 1941 года нашу эскадрилью снова отправили в отпуск. В это время в районе Каспия, как правило, стоит нелетная погода. Ну а раз так, то для отпусков летчиков самая подходящая пора.

После возвращения узнаю, что командир полка Старостенков назначен на должность командира соединения, а на его место прибыл опытный летчик-истребитель Александр Алексеевич Осипов.

Полк уже успел перелететь на один из полевых аэродромов. То была ровная, огромных размеров площадка, расположенная на плоскогорье, имеющая превышение над уровнем моря четыреста метров. На аэродроме только один щитовой барак. В нем живут летчики. Техсостав разместился у подножия небольшой горы в палатках. Там же, в бараке летнего типа — штаб и столовая.

Начались интенсивные полеты. Днем и ночью летал, по маршрутам, тренируемся в стрельбах, облетываем запасные аэродромы и аэродромы, предназначенные для маневра полка.

Уже тогда, в мирной обстановке, мы по-настоящему учились воевать. Днем и ночью в полной боевой готовности дежурили звенья. Часто проводились учебно-боевые тревоги.

В ночь с 21 на 22 июня 1941 года дежурило наше звено. Мы расположились вблизи стоянки самолетов, в палатке. Оружие в полной боевой готовности. У самолета командира звена стоит автомашина со стартером, присоединенным к храповику воздушного винта. В случае тревоги необходимо пробежать около ста метров, сесть в кабину самолета, запустить мотор и взлететь: дело двух-трех минут.

Ночное дежурство начиналось в шесть часов вечера.

До полуночи мы бодрствовали, а потом, не раздеваясь, ложились спать. У телефона всю ночь сидел техник или механик.

Это было для нас своеобразным отдыхом: полеты днем, в очень жаркую погоду, изматывали людей. Командир звена Баранов обычно никогда не унывал. На дежурстве он тоже старался вести себя так, чтобы люди не скучали: рассказывал занимательные истории, иногда анекдоты, одним словом был всегда душой нашей маленькой группы.

Ну, а Вася Панфилов любил рассказывать такие забавные случаи и такие удивительные детективы, что спать было некогда. Так было в эту, последнюю мирную ночь.

Наговорившись вволю о делах летных, наслушавшись всяких небылиц, мы укрывались брезентом, готовясь к короткому сну. Приглушив звук радиоприемника, у телефона сидел на вахте один только авиамеханик.

Страна встает на смертный бой

Сигнал тревоги прозвучал неожиданно. В одно мгновение мы вскочили и кинулись к самолетам. Вот уж и взревели моторы. Все в полном порядке, звено истребителей готово к вылету и мы ждем команды. Моторы ритмично работают на малых оборотах.

Проходит минута, вторая, а сигнала для взлета нет. Выключаем моторы и не понимаем: в чем дело? Проходит еще пять, десять минут, наконец полчаса. К нам никто не идет, по телефону никаких указаний. Какая-то необычная ситуация. Обменяться бы предположениями с товарищами по звену, но радиосвязи у нас нет, а покидать самолет, находящийся в боевой готовности, нельзя. Надо ждать.

И мы ждем еще часа два. Уже и желудок начинает напоминать о себе, но пищу нам не привозят. Ничего не понимаем…

А внизу, в лагере, видно, как оживленно передвигаются люди, многие бегут. Такого еще не бывало. Вдруг в небо взлетают сигнальные ракеты: боевая тревога всему полку. К самолетам спешат летчики, техники, оружейники, запускают моторы. Грохочут пробные выстрелы из пушек и пулеметов. Эскадрильи разгуливают самолеты и рассредоточивают их у границ аэродрома.

И снова все затихает, только кое-где на малых оборотах жужжат моторы, как недавно и у нас, в дежурном звене. В лагере продолжается суета: бегут группы с личным оружием и противогазами. В сердце просачивается неясная, ничем не объяснимая тревога. Она усиливается, когда к каждому экипажу подъезжает «эмка». Командир полка останавливается на несколько секунд и снова мчится к следующему самолету. Наконец майор Осипов, с ним комиссар Розанов и начальник штаба Апаров подъезжают к нашему звену. Мы продолжаем дежурство и сидим в самолетах. Осипов показывает рукой — мы выскакиваем из кабин и выстраиваемся. Рядом техники, оружейники, обслуживающий персонал.

— Товарищи, — взволнованно обращается командир, — фашистская Германия внезапно напала на нашу страну. На протяжении всей западной границы германские войска атаковали пограничные части. Авиация противника бомбила ряд аэродромов и населенных пунктов, но всюду встретила решительный отпор советских истребителей и зенитной артиллерии, нанесших фашистам большой урон. Всем быть в положении боевой готовности. Экипажам находиться у самолетов!

— Есть, товарищ майор, — кратко отрапортовал лейтенант Баранов, старший из нас. Потом он повернулся и скомандовал:

— Находиться у самолетов, быть в боевой готовности.

На какое-то мгновение все были ошеломлены. Но команда подана, и мы тут же отправились по местам.

Завтрака мы так и не дождались. Вскоре привезли обед.

— Этого не может быть, — слышались голоса летчиков.

— От фашистов можно ожидать чего угодно. — А может это решили проверить боевую готовность полка?

— Вон комиссар эскадрильи идет и все по порядку расскажет.

Старший политрук Дмитрий Георгиевич Ильин подошел к обедающим летчикам и сообщил:

— Только что по радио слышал, Германия без объявления войны вероломно напала на Советский Союз. Ее авиация уже бомбила Львов, Киев, Одессу, Минск. Вооруженные Силы нашей Красной Армии отражают яростные атаки врага.

— Вот тебе и проверка боевой готовности полка! — кольнул кто-то незадачливого предполагателя.

— Да, это самая настоящая война, — сказал политрук Ильин.

— Могут бомбить и нас, — высказал свое предположение Василий Панфилов.

— Ну, это ты брось, до нас даль-то какая! — возразил я Панфилову.

— Далеко, не спорю. Но чем черт не шутит: это, все-таки нефть…

Так закончился для нас первый день войны. Ночью весь полк дежурил в боевой готовности — ждали бомбёжки и были полны решимости вступить в бой с фашистами. Дежурили в кабинах истребителей по-эскадрильно. Сменялись через час. Но летчики и после дежурства не покидали своих кабин, а продолжали спать в них сидя. Бодрствовало только дежурное подразделение.

На следующий день чуть полегче: приказано дежурить звеньями. За одни только сутки на аэродроме проведена огромная работа — закамуфлированы самолеты, натянуты маскировочные сетки. С воздуха невозможно обнаружить ни одной машины, так хорошо мы их замаскировали под общий фон местности.

С тревогой слушаем радио, читаем газеты. Наши воздушные собратья ведут бои с фашистскими стервятниками. Наземные войска отражают бешеные атаки врага, сдерживая его натиск в неравных и кровопролитных боях. По радио и из газет узнаем о первых героях-летчиках, совершивших воздушные тараны. Это младшие лейтенанты Харитонов, Здоровцев, Жуков…

А мы сидим на своем аэродроме и ждем. С первого же дня войны от одиночек, потом от звеньев и эскадрилий в адрес командования посыпались рапорты об отправке на фронт для участия в боях.

— Настанет и наш черед, — неизменно отвечает командир полка.

— Так лезут же, гады, на нашу землю! — упорствуют летчики.

— Спокойно, товарищи. Наши действия определяются командованием свыше, — укоризненно ворчал Александр Алексеевич Осипов. — Командир соединения приказал привести полк в боевую готовность и ждать дальнейших распоряжений.

— Вас поняли! — недовольно отвечали летчики и уходили к своим машинам.

Поток рапортов прекратился, но патриотические чувства не угасли. Многие летчики, техники, механики подали заявления в партийные организации подразделений с просьбой принять их в ряды ВКП(б). И в каждом было написано: «Хочу сражаться за Родину коммунистом!»

Я тоже подал заявление и в первых числах июля был принят кандидатом в члены великой партии Ленина.

Много сил и энергии в эти дни вложил в повышение боеспособности полка командир Осипов. От полковника Старостенкова он принял хороший, боеспособный полк. Но война потребовала большего — самой быстрейшей перестройки на военный лад всего, до самых мелочей.

Александр Алексеевич Осипов до прихода в наш полк был довольно известный летчик-испытатель. За испытание боевых самолетов-истребителей уже в 1934 году он был удостоен правительственной награды — ордена «Знак почета». Потом служил штурманом бригады, а затем был назначен к нам командиром.

Незавидное дело сидеть в тылу, когда наши войска по всей западной границе ведут ожесточенные бои с противником. Но всех на фронт не пошлешь, кому-то надо охранять важные объекты и в тылу.

Без дела мы не сидели, срочно начали строить капониры для укрытия самолетов, Грунт каменистый, лопатой не возьмешь. Пробивали глубокие скважины. Прибывшие к нам саперы закладывали взрывчатку, подрывали горную породу и, таким образом, мы вгрызались в камень. Над аэродромом стоял грохот взрывов.

Итак, капониры построены, теперь все самолеты находятся в надежных укрытиях. У подножья горы пробили ниши, в них разместили людей, боеприпасы, горючее. Каждый летчик выдолбил для себя небольшое укрытие в виде глубокой щели вблизи самолёта.

И снова сидим и ждём. Беспощадно палит июльское солнце. Широкое и ровное плато аэродрома превращается в огромную раскалённую плиту. А мы все маемся в проклятой духоте, одетые в летное обмундирование.

Внизу плещется море, но побежать к нему, чтобы хоть на минутку ощутить прохладу волн, нельзя. У нас готовность № 1. Эх, взвиться бы в привычную прохладу воздушного океана!

А положение на фронтах всё ухудшается. Вчера вечером в сводке Совинформбюро сообщили о том, что фашисты рвутся к Минску и Луцку.

— Да, на земле нашим войскам туго приходится, — говорят летчики. Кто-то отвечает:

— Ничего, ребята, гады своё получат! Наша авиация тоже не спит. Вот и в сводке Совинформбюро передавалось: «1 июля сбито в воздухе 54 самолёта противника. 22 наших самолета не вернулись на свою базу». — И за второе июля сбили в воздушных боях 61 самолет противника.

— Знаете что, уважаемые товарищи, — кто-то другой поддержал разговор. — Это не просто арифметика. Это живые люди. Представляете, как они сражаются! За каждым уничтоженным фашистским самолётом кроются большие дела наших товарищей по оружию.

К группе лётчиков поспешно шёл комиссар эскадрильи Ильин.

— Товарищи, через полчаса по радио будет передано важное сообщение, — сказал взволнованно Дмитрий Георгиевич.

В утреннюю тишину звонко ворвались позывные Москвы. Затаив дыхание, мы приникли к радиоприёмнику. Выступал Председатель Государственного Комитета Обороны Сталин, Из его выступления было ясно, какая смертельная опасность нависла над Родиной, Сто семьдесят дивизий врага были сосредоточены у наших западных границ и неожиданно, вероломно брошены на советские пограничные войска. Огромное преимущество в танках, авиации, артиллерии дало возможность врагу потеснить наши войска в глубь территории Советского Союза.

По радиоприёмнику звучали призывные слова партии к народу, к нашей доблестной Красной Армии и Военно-Морскому Флоту, к нам, лётчикам, подняться на священную освободительную войну против фашистских поработителей.

Вся эскадрилья в полном составе стояла вокруг радиоприемника. О чувствах говорили сами за себя суровые лица, и в каждом горела ненависть к врагу.

— Митинговать не будем, — всё ясно, — сказал комиссар, — Всем приступить к выполнению распорядка.

И снова потянулись томительные тревожные дни, недели. Красная Армия отходила на новые и новые рубежи. Страна встала на смертельный бой с врагом.

А мы ждали… Нет, мы не сидели, сложа руки. Командир соединения приказал организовать и проводить интенсивные полёты с выполнением стрельб по мишеням и отработкой учебных воздушных боёв. Командование полка составило график боевого дежурства эскадрилий с одновременным проведением полётов днём и ночью.

Боевое крещенье

На волоколамском, можайском, малоярославском направлениях вражеские полчища рвались к Москве. Украину уже топтали сапоги гитлеровских головорезов, линия фронта подкатывалась к Крымскому полуострову. Родной Ленинград сражался героически в блокаде, а там были отец, мать, братья. Как они там? Живы ли? Ведь я не получил от них ни одного письма, да и они ничего не знали обо мне. Война!

На полк возложена задача воздушного прикрытия порта Сухуми. Между полётами совершенствуем боевую выучку и терпеливо ожидаем настоящих боёв. Пока ни одного лётчика из полка не отправили на фронт, хотя рапорта об этом поданы всеми без исключения. И вот, наконец, этот день наступил.

— Так вот, товарищи, вашу просьбу о посылке на Фронт командование удовлетворяет: полк завтра должен вылететь на Кубань и произвести посадку на полевом аэродроме возле станицы Крымской. А потом будет видно куда ляжет боевой путь. — Командир полка майор Осипов пытливо посмотрел на ряды летчиков, которыми он командовал. Каждого он знал, у некоторых побывал на свадьбах или отпраздновал рождение первенца.

Они были ему дороги, как сыновья и как хорошо обученные летчики-истребители. Вот и им настал час показать себя в бою, проявить смелость и мужество, преданность Родине и зрелость воина.

На фронтах положение было тяжелым. Крым уже захвачен фашистскими оккупантами, во вражеской осаде Ленинград. Еще плотнее сжимается кольцо немецких войск вокруг Москвы. Гитлеровские орды, ценой огромнейших потерь в живой силе и технике, стремятся во чтобы то ни стало окружить и захватить столицу.

И вдруг — неожиданный традиционный парад 7 ноября на Красной площади. И преисполненные оптимизма и веры в победу ставшие крылатыми слова: «Будет и на нашей улице праздник!»

Мы понимали, что многое еще предстоит пережить нашему народу, много прольется крови. И все же настроение резко изменилось в лучшую сторону. Поэтому и напутственные слова командира полка были восприняты всем сердцем. А он говорил тепло, задушевно:

— Летать вы умеете, стрелять тоже. Но этого мало. Нам до зарезу нужен боевой опыт. Поэтому надо его приобретать в бою, научиться в жестоких схватках побеждать врага. А для этого необходимо мужество, смелость, хладнокровие в самых опасных положениях. И прежде всего — железная дисциплина.

И мы полетели. Уплыл под крылом порт и город Туапсе, а вскоре показалась и станица Крымская. На аэродроме очень много самолетов: истребители, бомбардировщики, штурмовики. Аэродром похож на перевалочную базу. Да оно так и было; отсюда самолеты уходили на Ростов, Таманский полуостров, в направлении Донбасса.

Сели самолеты и нашего полка. Сразу показалось как-то непривычно: в солнечной Абхазии теплынь, а здесь все покрыто снегом и мороз пощипывает за уши.

— Ну, братцы, это вам не солнечная Колхида! — восклицает Панфилов, поднимая воротник реглана и пряча поглубже в него голову.

Смех и горе: мы-то прилетели в гимнастерках, брюках «галифе» и щегольских сапожках, в одних кожаных регланах. А вся теплая одежда — меховые комбинезоны, шерстяные свитеры, меховые унты прибудут со вторым эшелоном, вместе с техниками.

Рассредоточили самолеты, заправили их горючим и бегом помчались в столовую: мороз не шутил.

К вечеру приехали техники. Все сбились в кучу в ожидании начальства. Командование полка прибыло поздно. Нам приказали не теряя времени ужинать и ложиться спать.

— Вставать завтра будем рано, — предупредил начальник штаба.

Техники распределились по группам, для того чтобы ночью подогреть моторы. Было установлено дежурство, и мы разошлись.

Ночь на 27 ноября прошла спокойно. Утром мы уже на мерзли, чувствовали себя вполне бодро, хотя погода была ветреная и по аэродрому хороводила снежная замять. К тому же нижняя кромка облачности не выше ста метров, хорошего не жди.

Но мы не унываем. Сидим в небольшом деревянном вагончике и занимаемся кто чем. Здесь собрался весь летный состав полка. Вагон-теплушка хотя внешне и мал, но вместителен. Настроение приподнятое. К тому же Вася Панфилов, как всегда, «держит банчок» — рассказывает всевозможные авиационные истории. Получается это у него мастерски.

Вдруг в открывшуюся дверь вагона ворвался холодный ветер. Летчики недовольно зашевелились.

— Товарищи пилоты! — раздался голос адъютанта эскадрильи Павла Ульянова, — приказано проверить самолеты. После обеда вылетаем в Кулешовку, поближе к Ростову.

— Да ведь Ростов немцы заняли!

— Вот поэтому мы там, должно быть, и нужны. Впрочем, я передал вам приказ командования, потрудитесь его выполнить.

Все ушли к своим самолетам. Погода не менялась. Низко, с редкими просветами, плыли облака. Совсем неожиданно из-за них вынырнул вражеский истребитель и тут же обстрелял наши самолеты. Не успели мы и глазом моргнуть, а он уже исчез в облаках. Еще не затих его гул, как в небо были подняты по тревоге Балашов, Панфилов и я.

Мы пытались догнать фашиста, долетели до Керченского пролива, но безрезультатно. Немец ушел.

На аэродроме все оказалось в полном порядке, вражеский истребитель не сумел как следует прицелиться, и самолеты остались невредимы. Не было также убитых и раненых. Только вагон-теплушка, в котором мы совсем недавно сидели, был изрешечен пулями.

Не успели мы разобраться в сложившейся обстановке, как ситуация вновь неожиданно изменилась. Наш полк расчленили на две группы. Одна, состоящая из двух эскадрилий, под командованием майора Осипова должна перебазироваться под Ростов, другая, во главе с командиром третьей эскадрильи капитаном Бабеевым в составе десяти самолетов, имела задание перелететь на запад и с аэродрома, расположенного возле самого Керченского пролива, вести боевые действия по полуострову.

Наша эскадрилья улетает к Ростову.

Летим плотным строем, девятками самолетов, как когда-то раньше мы летали на парадах. А вот и полевой аэродром. Тут же рукой подать до Таганрога. Там базируется вся немецкая авиация. Звено за звеном, перестроились в общий пеленг и проходим как ни в чем не бывало над стартом, демонстрируя отточенную до предела групповую слетанность.

Два с лишним десятка самолетов совершили образцовую посадку. И каждый из нас думает: нет, не оскандалились перед новыми боевыми товарищами, теми, кто встречал нас на земле.

Но как только разрулили самолеты, нас сразу же окружили хозяева аэродрома. И первый их вопрос буквально ошарашил:

— Кто вас учил так летать?

— Как кто? Мы летаем строго по уставу…

— Нет, для фронта такой парад не годится! В таком «строю» для вражеских истребителей вы подходящая мишень.

— Постойте, ребята, не шумите, — поднял руку летчик с перевязанной головой, — надо им толком все рассказать. Вы уже принимали участие в воздушных боях? — спросил он.

— Нет, пока не приходилось. Стреляли только на земле, опробовали оружие перед вылетами…

— Слышите? — укоризненно посмотрел на своих товарищей летчик, — значит, новички?.. Так вот, слушайте. Боевые порядки должны быть маневренными и летать следует, главным образом, парами, и четверками. Боевой порядок в парах должен быть таким, чтобы ведущий постоянно вел осмотрительность, а ведомый надежно прикрывал его действия. Расстояние между самолетами по Дистанции и интервалу должно быть такое, чтобы летчики могли поддержать друг друга огнем. В общем, привыкайте к фронтовой обстановке. Со временем всему научитесь.

Мы были благодарны товарищам за их советы и поддержку. Правда, вкрадывалось и сомнение: почему к нам в тыл ни разу не прислали ни одного летчика, имеющего опыт боев! Ведь у нас было столько времени на всякие «учебно-боевые» полеты. Мы бы давно могли узнать о тактике фашистов, научились бы противопоставлять им свою тактику и не оказались бы, как сегодня, в нелепом положении. Только позже поняли: настоящая школа для боевого летчика — это горнило боев.

День подходил к концу. Идем по аэродрому к командному пункту и ведем оживленные разговоры.

Видим, в эскадрилье, расположенной рядом с нашим полком, на вооружении современные по тому времени истребители конструкции Яковлева.

— А почему у этих двух «яков» лопасти винтов загнуты? — ткнул пальцем Панфилов на стоянку самолетов.

— Сегодня в нашем полку летчики совершили два тарана, — ответили хлопотавшие возле самолетов техники.

— Вот это да! — и мы жадно набросились на техников с расспросами. А вскоре и сами стали свидетелями третьего тарана.

Над аэродромом неожиданно появился фашистский разведчик Ю-88. В небо сразу же был поднят один «як». Он быстро набрал высоту, занял исходное положение для атаки и открыл огонь. Мы с волнением наблюдаем за воздушной дуэлью. Несколько резких пулеметно-пушечных очередей рассекли морозный воздух, но «юнкерс» продолжает лететь. Он развернулся и начал уходить на запад. На поднятом в воздух «яке» как видно кончились боеприпасы, беспомощно замолчали его пулеметы. Но летчик не уходит от фашиста, а набрав высоту, стремительно несется на вражеский «юнкерс». Не успели мы и глазом моргнуть, как «як» вплотную подошел к фашисту. На какое-то мгновение самолеты будто соединились воедино… И вдруг — треск. «Як» энергично разворачивается, выпускает шасси и со снижением заходит на посадку, а немецкий разведчик, разваливаясь в воздухе, грудой обломков падает на землю.

Тем временем истребитель с выключенным мотором совершил посадку и остановился. Летчик «яка», только что таранивший фашиста, вылезает из кабины и его радостно приветствуют возбужденные товарищи.

— Молодец, Кулагин!

— Еще одному дал прикурить!

— Ура, старшине Кулагину!

Летчики окружают своего однополчанина, готовые подхватить его и нести на руках. Но старшина почему-то бледен, одной рукой с трудом снимает с головы шлемофон. Потом, пошатнувшись, падает на руки товарищей: одежда у плеча взмокла от крови.

Из рассказов летчиков полка, в котором служил Кулагин, мы узнали, что служили в полку два брата: старший — лейтенант Кулагин и младший — старшина. Лейтенант Кулагин недавно погиб в воздушном бою.

«Пока буду жив, буду мстить за брата», — поклялся старшина. И он мстил. Протараненный им в этот день фашистский самолет был вторым сбитым самолетом на его счету. Только на этот раз и старшина был ранен. И все же, истекая кровью, он таранил врага и благополучно произвел посадку.

За ужином аэродромная столовая шумела возбужденными голосами. В среде бывалых и обстрелянных летчиков мы с огромным интересом слушали рассказы товарищей по оружию. Уже давно убрали со столов посуду, а мы все сидели, учились уму-разуму. За каждым столом шел оживленный разговор. Летчики, жестикулируя и размахивая руками, наглядно показывали, как вели воздушный бой.

Мы внимательно слушали и буквально схватывали на лету все, что только может пригодиться в бою, о тактике которого имели весьма расплывчатое понятие. А она, эта тактика, была сложной, построена на массированных атаках в условиях подавляющего количественного преимущества фашистской авиации.

И все же фашисты несли заметные потери. Они теряли большое количество боевых самолетов, не выдерживали отчаянной смелости советских ребят, каждый боевой день которых приносил все новые и новые образцы непревзойденного героизма, находчивости и боевой смекалки.

— Здорово соседи дерутся! — восхищались летчики.

— Удивительного в этом ничего нет, — уточнял комиссар Ильин. — Родина в смертельной опасности. Выход у нас только один — победить врага или умереть!

Майор Осипов собрал всех и сказал:

— Переучиваться некогда. Как воевать и побеждать противника, нам наглядно показали мастера воздушного боя, соседи. Главное — не надо теряться. Смотреть в оба и не бояться врага, Воевать будем не числом, а умением. Но прежде всего — дисциплина и взаимовыручка: сам погибай, но товарища выручай.

Кратко, но убедительно рассказал Осипов о тактике, которой мы должны придерживаться во время воздушных боев.

Он говорил, что мы должны, по возможности, достигать преимущества в высоте, стремительно атаковать фашистов на виражах.

— Помните, что истребители И-16 более маневренные по сравнению с «мессершмиттами» именно на виражах.

В заключение майор Осипов приказал:

— Всему летному и техническому составу в течение ночи необходимо подготовить самолеты к вылету на боевое задание.

— Самолеты, которые будут в полной исправности, к утру должны стоять носом на аэродром, не готовые к вылету — носом от аэродрома. Понятно?

— Вас поняли, — козырнули командиры и инженеры эскадрилий.

— Действуйте!

Но технический состав пожалел летчиков.

— Идите спать, товарищи, ведь вам придется завтра летать. Мы сами все сделаем, — заявили нам техники, инженеры и специалисты аэродромного обслуживания.

Проснулись рано, чуть стало светать. Первым четверку истребителей на боевое задание повел сам командир полка, наш «батя», как мы за глаза называли между собой Осипова.

Я не попал в эту группу.

Возвратились летчики благополучно.

Вскоре была сформирована вторая группа под командованием комиссара эскадрильи капитана Ильина. В состав восьмерки вошел и мой «ишачок».

В прошлые годы мы и в Кировабаде, и в части провели много учебных воздушных боев, пытались энергично маневрировать, учились зайти в хвост «противнику», взять его на прицел и сфотографировать. Уже тогда были у нас на некоторых самолетах контрольные приборы — фотокинопулеметы.

После проведенных учебных боев изучали фотографии, делали соответствующие выводы: мог ли тот или иной летчик сбить самолет противника. Эти учебные бои привили определенные навыки и мы верили в силу своего оружия.

Однако учебный воздушный бой — это одна сторона дела, а вот какую тактику применяет противник в настоящем бога, мы пока еще не знали.

Сейчас мы летели парами. Я был ведомым у капитана Ильина. Полет с земли выглядел очень эффектно. Дело в том, что в нашей группе часть самолетов, которые мы получили после московского парада в 1940 году, были окрашены в яркий, огненно-красный цвет с белыми звездами на крыльях. На этих парадных самолетах летели ведущие в парах, а мы, ведомые, были на обыкновенных самолетах темно-зеленого цвета.

Должно быть, одним своим видом мы поразили воображение немцев: восьмерка «мессершмиттов», появившихся над рекой Миус, сразу к нам не подошла. Возможно, это было и хорошо. Немцы, наверное, думали, что на ярко-красных советских истребителях появились воздушные асы и поэтому не атаковали нашу группу.

А мы еще по-настоящему не знали, с чего начинать. Летели некоторое время на параллельных курсах вдоль линии фронта. Но, как видно, немцы посоветовались между собой по радио и решили прощупать нас в деле.

Пара «мессершмиттов» отошла от группы и ринулась на наш боевой порядок. Мы ничего не поняли. Только вдруг, будто по команде, все одновременно завертелись Как учили соседи, мы стремились прикрывать хвост один другому.

Вижу, мимо пронеслась пара «мессершмиттов» за ней вторая. Развернулся в сторону солнца, смотрю самолеты клубком отходят от линии фронта и вся эта карусель движется в направлении Ростова. И наши, и фашистские самолеты оказались над Азовским морем Завязался какой-то неорганизованный воздушный бои. Наши самолеты пристраивались в полете друг к другу. Стремились лететь попарно.

Когда возвратились на аэродром, рапорт капитана Ильина был краток:

— Встретили восьмерку «мессершмиттов», вели воздушный бой. Все самолеты вернулись в исправности.

Потом собрались обсуждать итоги боя. Долго мы спорили, но так и не могли ничего сказать вразумительного ни о тактике противника, ни о своей тоже.

Пошли к соседям и наперебой начали «обмениваться опытом».

— Спокойнее, не торопитесь, — услышали мы первые слова бывалых летчиков — Не петушитесь. Прежде всего давайте уточним обстановку.

Мы переглянулись.

— В стороне от нас была восьмерка истребителей противника, а потом пара «мессершмиттов» атаковала…

— Вот это и плохо, — заметил кто-то из соседей. — Противника надо постоянно видеть и не ждать его нападения, а самому стремительно атаковать.

— Все это выглядит очень просто, но когда в воздухе завертится карусель, сам черт не поймет, что и как, — пробасил Федоров.

— Черт-то может и не понять, а ты, голубчик, обязан перехитрить противника, иначе он тебя собьет.

— Не легкое это дело, нужен опыт, а у нас его нет, — вздохнул Шаталов.

— Легко только прибаутки да анекдоты в землянке рассказывать, — заметил командир эскадрильи капитан Картузов. — А опыт мы уже начали приобретать. Верно я говорю, комиссар?

— Безусловно так, — кивнул головой Ильин, — но первый бой мы провели все же плохо. По сути, только защищались.

— По уставу действовали, — вставил Алвахашвили.

— При чем тут устав! Уперлись друг другу в хвост и давай каруселить, — вспылил Картузов. — Устав тоже надо уметь выполнять.

— Для первого раза сработал защитный рефлекс, — смягчил реплику командира эскадрильи Ильин. — неплохо сработал — немцы так и не смогли прорваться, не сумели добиться свободы маневра. Но мы взлетаем в воздух не для того, чтобы только защищаться. На врага надо активно нападать и сбивать его.

— Дайте и мне сказать пару слов, — протиснулся в круг высокий капитан из соседнего полка.

— Пожалуйста, просим!

— Опыт показал, что ведомый и ведущий должны вести непрерывный поиск. При этом, самолеты их не должны лететь по прямой. Летчики обязаны периодически менять курс, то есть маневрировать. Ведомый как бы описывает кривую: то он идет справа, то слева, то летит над ведущим, то снижается под него.

Это делается для того, чтобы постоянно просматривать воздушную полусферу со всех секторов…

Со стороны Ростова послышался гул самолетов. Мы, задрав головы, смотрим в небо, но ничего не видим. Капитан прервал беседу и тоже прислушивается.

— Наши возвращаются с полета, — уверенно сообщает капитан.

Гул приближался, но уже слышится с юго-востока. Высоко в небе появляется восемь точек. Да, капитан не ошибся — летят «яки». Вдруг они резко пикируют и идут уже на бреющем полете. При подходе к аэродрому выпускают шасси и, не делая никаких кругов, с ходу садятся на летное поле.

— А зачем они делают такой маневр? — спрашивает соседа Картузов. — Ведь это очень сложная и опасная штука.

— Да, это верно, особенно если лететь на И-16. Левой рукой надо пилотировать самолет на малой высоте, а правой одновременно выпускать шасси, — согласился капитан.

— Маневр, конечно, трудный и небезопасный, — продолжает он. — Но что поделаешь? Выходя из боя, надо скрытно оторваться от противника, а потом на малой высоте уйти в сторону, не дать ему возможности обнаружить наш аэродром.

— А как вы уходите в боевой полет?

— Тоже на бреющем полете. Высоту набираем, когда улетим подальше от своего аэродрома. Соседи ушли, но спор никак не утихал.

— Ты же меня потерял! — упрекал лейтенант Балашов своего ведомого Козлова.

— Я тебя не терял, ты сам пристроился к самолету из другой пары!

— Хватит, — вмешался командир полка, до этого молча наблюдавший нашу дискуссию. — Слушая вас, никакой мудрец не разберется что к чему. Докладывайте по порядку. Учтите: единственно ваша заслуга в том, что из первого боя вернулись без потерь и даже без пробоин. Осипов спокойно выслушал наши соображения и в заключение сказал:

— Отныне будем летать так, как учит боевой опыт наших товарищей. Однако нам надо учесть, что мы летаем на И-16, а не на «яках».

Мы выслушали практические предложения майора Осипова и разошлись по эскадрильям.

У вагона-теплушки Картузов поднял руку — это означало «Внимание!». Утихли голоса, все повернулись к своему командиру.

— Младший лейтенант Алвахашвили!

— Я вас слушаю, товарищ капитан.

— Будете летать у меня ведомым.

Алвахашвили даже растерялся на какой-то миг, потом отчеканил:

— Вас понял: летать ведомым у командира эскадрильи капитана Картузова!

Картузов посмотрел на летчика долгим, изучающим взглядом, как будто хотел проникнуть в самую душу этого пылкого юноши, потом подошел к Николаю, улыбнулся и, молча, пожал ему руку.

Мы были поражены. Еще бы. Ведь совсем недавно горячий по натуре Алвахашвили за глаза не раз отпускал колкие словечки в адрес комэска, которого он считал черствым человеком. И вдруг — такое доверие!

Николай растерялся, изумленными глазами глядел на Картузова.

— Я уверен, что Коля хорошо будет прикрывать меня в бою, и не подведет в трудную минуту, — сказал Картузов.

В следующий вылет он повел восьмерку истребителей, ведомым теперь у него был Алвахашвили. Летели мы к остову штурмовать скопление войск противника. И вот на подходе к цели с нами неожиданно встретилась восьмерка «мессершмиттов». Мы видели парные порядки немцев, догадывались о готовившемся маневре и твердо сохраняли свои заданные места в парах и звеньях, готовясь к бою.

Противник был на равных с нами высотах и небольшом удалении. Нервы напряжены до предела. Еще мгновение и…

Первым ринулся в атаку капитан Картузов. Он резко развернулся на ведущий «мессершмитт». Немец успел отвернуть свой самолет в сторону и в это время И-16 Картузова оказался в невыгодном для боя положении. На него моментально обрушился ведомый противника. Николай Алвахашвили смело бросился ему навстречу, чтобы сорвать атаку, а если потребуется и принять удар на себя. Самолеты сблизились, Алвахашвили вынудил противника отказаться от атаки самолета Картузова.

Тут же подоспел Сергей Азаров, с ходу вошел в атаку, открыл огонь. «Мессершмитт» задымил, а затем рухнул на землю. Завязалась напряженная воздушная схватка. Вскоре мы почувствовали, что израсходовали боеприпасы и постепенно начали выходить из боя. Вероятно, и немцы оказались в таком же положении и прекратили преследование нашей группы.

Сбитый Сергеем Азаровым истребитель противника был первой нашей победой и предметным уроком настоящего воздушного боя. После посадки мы долго качали Сергея, а он отмахивался и сопел:

— Ну, чего хвосты задрали, как телята! Это Николая Алвахашвили надо качать: если бы не его смелый бросок на защиту своего командира, черта с два я сбил бы этого паршивого гитлеровца.

— Нет, друг мой, это твоя добыча, — возражал Алвахашвили. — У нас в Грузии говорят: «Не тот хозяин фазана, кто его согнал, а тот, кто его подстрелил».

Капитан Картузов подошел к Азарову и искренне поздравил его с открытием победного счета в полку. Потом подошел к Алвахашвили и протянул ему руку:

— Спасибо за выручку!

Алвахашвили молча стиснул руку капитана.

Дела наши пошли успешнее. За первые три дня мы сбили три самолета противника.

Прошла еще неделя, и мы уже значительно обогатились опытом, стали воевать более надежно, сбили еще два самолета: «Хейнкеля-113» и «Мессершмитта-109». Потом Володя Шаталов прикончил «Хейнкеля-111». А дело было так.

Фашистский самолет выскочил на аэродром с бреющего полета. Шаталов сидел в кабине своего «ишачка» в готовности номер один. Не успели мы разбежаться в Укрытия, как он поднял свой истребитель в небо.

Недалеко от Азова Владимир догнал фашиста и с третьей атаки сбил его. Истребитель соседнего полка, поднявшийся чуть позже Шаталова для преследования того же «хейнкеля», в бой не успел вступить — противник уже пылал на земле. Мы выехали на место и увидели груду обгоревшего металла.

Но через несколько дней погиб Володя Шаталов. Его самолет был подбит над Таганрогом зенитным огнем во время разведки. Шаталов не мог дотянуть до берега через Азовское море и пошел на посадку с выпущенным шасси. Лед был очень торосист, самолет скапотировал и взорвался.

На выполнение боевых заданий группы водили чаще всего комиссар эскадрильи Ильин и командир Картузов. Я тогда был рядовым летчиком и часто летал ведомым у Ильина. Однажды четверкой самолетов вылетели на разведку в район реки Миус.

Здесь нас и атаковала четверка «мессершмиттов», всеми силами стараясь помешать выполнению нашей задачи. К этому времени наши наземные войска овладели городом Ростовом. Противник был отброшен в сторону Таганрога, и линия фронта стабилизировалась по этому рубежу.

Капитан Ильин, умело маневрируя, сбил самолет ведущего первой пары, и фашисты бросились наутек. Группа успешно выполнила разведывательный полет.

Затем группа И-16 получила задание разведать аэродром Таганрог. Восьмерку повел капитан Картузов. При подходе к Таганрогу мы заметили сначала четверку, а потом, выше нее, еще две пары «мессершмиттов». Аэродром Таганрог совсем рядом, видим как с него взлетают еще четыре вражеских истребителя. Двенадцать «мессершмиттов» против восьми И-16.

На высоте в три с половиной тысячи метров И-16 продолжали полет. Отдельные пары противника начали атаковать, но мы не ввязывались в бой, а только парировали: отобьем атаку и снова примыкаем к группе.

Немцы, наверное, догадывались, что мы хотим либо разведать их аэродром, либо проштурмовать его. На стороне противника полуторное превосходство и занятая территория. Все двенадцать «мессершмиттов» бросились в атаку, однако попытка врага раздробить наши боевые порядки не удалась. Продолжаем лететь вдоль берега Азовского моря по дороге Ростов — Таганрог.

До Таганрога остается не более десяти километров, там крупная фашистская авиабаза. Ее надо разведать. Но «мессершмитты» имеют задачу не пустить нас туда. Немцы усиленно маневрируют, атакуют сверху и снизу одновременно четырьмя парами. Построить против них контрудар очень трудно.

Наши самолеты в горизонтальной плоскости маневрируют лучше «мессершмиттов», и мы энергичным разворотом становимся в вираж. Сделали его в плотном строю, не отрываясь друг от друга, и снова пошли своим курсом на вражеский аэродром. Попробовали фашисты нас взять в клещи — тоже не удалось. Тогда немцы развернулись для лобовой атаки. Мы ее приняли и вновь отогнали «мессершмиттов» пушечным огнем.

Капитан Картузов упорно продолжал вести группу к Таганрогу. Атаки противника следовали одна за другой, Наша группа избрала тактику отражения атак, избегая боя. Немцы разгадали ее и ожесточенно атаковали с разных направлений. Вдруг один «мессершмитт» густо задымил и пошел на снижение. Не долетев до земли, он взорвался. Это Сергей Азаров записал на свой счет еще одного сбитого стервятника.

На Таганрогском аэродроме оказались сосредоточенными до сорока бомбардировщиков и истребителей. Все летное поле заполнено самолетами. Эх, штурмонуть бы! Но мы не имели такой задачи, к тому же и Картузов не принадлежал к числу командиров, которые проявляют безрассудную смелость. Как в предыдущих боях, так и в этом полете мы убедились в его летном и тактическом мастерстве, умении разгадывать замысел противника, исключительной сообразительности и находчивости.

Задача разведки была выполнена. Группа И-16 развернулась и пошла в обратном направлении через Азовское море.

Но фашистские истребители еще более яростно стали атаковать наши самолеты. Теперь их уже было пятнадцать против нашей восьмерки. Пришлось очень туго. В безоблачном небе с ревом моторов носятся более двух десятков самолетов, и клубок этот катится в сторону Азова. Мы уже над городом. До аэродрома остается километров двадцать, а немцы продолжают атаки.

Подбит самолет Картузова, и он пошел на вынужденную посадку. За ним последовал ведомый Николай Алвахашвили. Он, как ястреб, смело налетает на наседающих фашистов и не дает им добить самолет своего командира. Комиссар эскадрильи Ильин становится во главе группы. Я иду у него ведомым. Еще подбит и тоже пошел на вынужденную посадку самолет младшего лейтенанта Панфилова.

Мы всячески выручаем друг друга, отражая атаки противника, заходящего кому-либо в хвост. Фашистские летчики буквально ошалели. Комиссар развернулся и пошел в лоб паре истребителей противника, я за ним. Сближаемся и открываем огонь. Немцы не отворачивают, В последнее мгновение ведущий вражеской пары не выдерживает и уходит в сторону, подставляя брюхо. А у комиссара, как на зло, кончились боеприпасы!

Второй «мессершмитт» нахально прет на меня.

«Идет в лобовую атаку!» — мелькнула мысль. Нервы у меня на пределе. По спине пробежали мурашки. Будь, что будет! Мы ожесточенно стреляем друг в друга, боковым зрением вижу, что пулевые трассы противника идут рядом с моим самолетом. Ага, вот «мессершмитт» в центре прицела. Нажимаю гашетку: огонь!.. И мы на огромной скорости проносимся один над другим. Разворачиваюсь для новой атаки, но немец исчез из виду. Иду к своей группе и пристраиваюсь к Ильину.

Вот и Азов. Немцы наконец отстали, а мы идем на посадку, Сели и ужаснулись: у самолета Алексеева на плоскости отбит элерон — одни тряпки болтаются. Некоторые самолеты буквально изрешечены пулями и осколками зенитных снарядов. Без пробоин нет ни одного истребителя.

— Где капитан Картузов? — с тревогой спрашивает командир полка.

— Сел на вынужденную в районе Азова, — докладывает комиссар. — Его прикрывал и вместе с ним сел младший лейтенант Алвахашвили. — Если бы не он, несдобровать Картузову.

— Послать за ними машину и техников, — приказал Осипов.

К аэродрому мчится чья-то «эмка». Подъехала, остановилась. Из нее вышел невысокого роста генерал-майор авиации, представился. Оказалось — начальник противовоздушной обороны Ростова Степан Георгиевич Король.

— Кто у вас парой шел в лобовую атаку? — спросил генерал.

— Я со своим ведомым, младшим лейтенантом Ивановым, — ответил капитан Ильин.

— Молодцы, товарищи!

— Это Иванов молодец, — улыбнулся комиссар, — а у меня в тот момент уже не было чем стрелять.

— Верно, в лобовой атаке сбил немецкий самолет ведомый. Я наблюдал за ходом боя, видел, как был сбит «мессершмитт» и даже, как он догорал на земле.

— Во время боя я не мог видеть, куда девался самолет противника после лобовой атаки, — ответил я.

— Я официально подтверждаю, что самолет противника сбит ведомым летчиком пары истребителей, атаковавшей «мессершмитты» в лоб. Кто это был, вам виднее — сказал генерал.

— Да, это младший лейтенант Иванов, — еще раз подтвердил комиссар эскадрильи.

Сбитый «мессершмитт» был записан на мой личный счет.

Чу, что ж, приглашайте товарища генерала отведать жареного гуся, — кивнул командир полка.

— А что это у вас за гуси? — поинтересовался Степан Георгиевич.

— У нас появилась такая традиция, у соседей переняли: за каждый сбитый самолет противника жаловать летчика жареным гусем. Сегодня они на столах у летчиков Азарова и Иванова.

— О, это здорово придумано! — восхитился генерал Король. — Я бы тоже с удовольствием отведал гусятины, но дела требуют к себе. Спасибо за приглашение и желаю вам успеха.

Генерал уехал. У всех было хорошее настроение: задачу по разведке выполнили, людских потерь нет. Залатать же дыры в самолетах было хотя и не просто, но вполне возможно. Эту работу сделают наши техники. Только самолет Алексеева придется сдать в ремонтную мастерскую.

Наши учителя, летчики соседнего полка, имели на своих столах гусей почти к каждому ужину, но вскоре и мы не стали от них отставать.

В этот вечер ужин у меня проходил в особо торжественной обстановке: первый сбитый самолет — не шутка! И гусь, старательно обжаренный, лежал на блюде во всей своей красотище.

— Вот бы так почаще! — смеются ребята.

— А это, между прочим, от вас зависит, — причесывая волосы, говорит начальник штаба Апаров.

Наутро — снова боевые полеты, радости и тревоги. Воздушные бои под Ростовом научили нас воевать. Мы постоянно стали видеть противника, грамотно вести с ним бои, используя отдельные преимущества самолета И-16 и недостатки фашистских истребителей. Освоили тактику атаки бомбардировщиков «Хейнкель-111», «Юнкерс-88» и успешно сбивали их.

Научились вести и разведку наземных войск, аэродромов, прикрывать с воздуха свои войска, сопровождать бомбардировщики и штурмовики, а также штурмовать живую силу и технику врага.

Нередко, после сопровождения бомбардировщиков, командованию полка звонили и сообщали: «Истребители задачу выполнили успешно. Потерь не имеем».

Воздушные бои под Ростовом шли с рассвета до темноты. Времени едва хватало на еду да на заправку истребителей горючим и боеприпасами. Словом, летали в полную силу.

А морозы стояли крепкие. Легче было сражаться с немцами, чем защищаться от проклятой стужи. У многих лица обморожены. Вылетаем — градусник показывает 30 ниже нуля. А в воздухе еще холоднее. Но когда завязывается воздушный бой, тут уже некогда думать о своем внешнем виде. Чуть высунул голову за козырек кабины, и мороз, как огнем полоснет по лицу. Не успеешь осмотреться, а щеки и нос уже побелели.

Многие пытались одевать маски из кротовых шкурок, которые неплохо предохраняют лицо от обмораживания. Но они очень стесняют летчика в действиях, ухудшают обзор. Поэтому часто вылетали без масок — тут и случалась беда. Полковой врач, Зеня Давидович Штерн, не успевал ликвидировать последствий обморожения. И хотя тебе щеки и нос спиртом и снегом оттирают, мажут гусиным жиром, обмороженное тело болит долго и сильно. Приходилось лицо забинтовывать: летать-то надо!

Забинтовывал Зеня Давидович искусно и на совесть. Вид у нас перед полетом был как у «Человека-невидимки» из романа Уэллса.

Во время полетов бинты присыхали и боль утихала — летишь и радуешься. Но стоит только появиться «мессерам» — и начинается. Повернешь голову направо, налево, вверх — присохшие бинты вместе с кожей сдвигаются с места. Домой возвращаешься — лицо в крови.

Техникам тоже было не легче. В перчатках работать неудобно. Снимут их, а руки к металлу прилипают. Приходится их отрывать, оставляя клочки кожи. Жгучая боль, а человек работает. Нам, летчикам, не сладко было, но посмотришь, как вкалывают техники, механики, оружейники, и по-дружески жалко их: ведь они-то и спят всего по два-три часа в сутки!

Полусонные, усталые до смерти, они почти всю ночь безропотно трудятся на своем посту. И весь день будут трудиться, потому что самолеты непрерывно садятся и взлетают. Их надо встретить, заправить горючим и боеприпасами, тщательно осмотреть.

Мы понимали, что техническому составу, ох, как достается, и помогали ребятам чем могли: заправляли самолеты горючим, маслом, заряжали оружие. Что поделаешь — война!

Все мы, как-то по-особому сдружились, жили и трудились единой семьей. И радости наших побед, и неудачи делили поровну.

Трудное это было время. Но рабочие, колхозники, все советские люди героически трудились для победы над врагом и старались помогать нашей армии, приободрить фронтовиков.

Мы получали много писем и посылок от разных людей. Перед Новым годом прибыло несколько машин с подарками от рабочих Донбасса. Начальник штаба Апаров сложил их в отдельную комнату и опечатал ее.

— Получите в самый канун Нового года, — сказал он.

Кончался последний день 1941 года. Командир полка приказал Апарову раздать личному составу подарки. Летчики по очереди подходили к майору, и он вручал им посылки.

Чего только здесь не было! Но главное, вниманием и любовью было проникнуто каждое письмо, задушевное, ласковое.

Сердце сжималось, когда я читал в своей посылке волнующие строки: «Мы не знаем вас, дорогой товарищ. Может, вы танкист или пехотинец. Может, летчик или воин другой специальности. На войне все рода войск важны. Но кто бы вы ни были, все равно, вы нам дороги, как сын и брат, как самый близкий человек. Бейте проклятых фашистов!».

В каждом письме читали о ненависти к врагу и об уверенности в победе. Как мне тогда хотелось получить хотя бы небольшую весточку от родных! Но, увы, город, в котором они жили, был окружен врагами. Ленинград героически сражался в блокаде.

Мы пригласили отпраздновать вместе с нами встречу Нового года летчиков соседнего полка.

Столовая шумела веселыми голосами. На столах расставлены скромные закуски. Трое баянистов старательно выводили задушевную мелодию. Не было только новогодней елки. В этих местах достать ее невозможно.

— Товарищи! — послышался голос командира полка. — До Нового года осталось десять минут. Тяжелым для нашей страны был прошедший 1941 год. И все же, несмотря на огромное превосходство противника в воздухе, мы имели неплохие успехи. Наши войска наносят все новые и новые ощутимые удары по врагу. Провалился фашистский план окружения и взятия Москвы, освобождены города Елец, Тула, Клин и Калинин, разгромлена волховская группировка противника, освобождена Калуга. А вчера и сегодня группа войск Кавказского фронта во взаимодействии с военно-морскими силами Черноморского флота обеспечила высадку десанта на Крымском полуострове и после упорных боев заняла город и крепость Керчь, а также города Феодосию и Судак.

— Ура! — дружно прокатилось по залу.

— Много усилий приложено нашими летчиками, — продолжал майор Осипов. — Мы с вами научились воевать. Но среди нас нет уже некоторых боевых товарищей.

Они погибли смертью храбрых. Вечная им слава! Предлагаю почтить их память минутным молчанием.

В зала столовой наступила торжественная тишина. Только стены деревянного здания потрескивали от тридцатиградусного мороза. Ярость к врагу закипала в груди каждого из нас.

— А теперь новогодний тост за наши новые боевые успехи, за полную победу над врагом!

Мы знали, что немцы тоже встречают Новый год. Знали и то, что наше командование рано утром 1 января 1942 года решило поднять в воздух авиацию, которая находилась на Ростовском направлении, чтобы нанести штурмовой удар по аэродрому противника в Таганроге. Здесь, как уже было установлено разведкой, базировались крупные военно-воздушные силы.

— Покрепче надо проклятых фашистов опохмелить! — слышались возбужденные голоса.

— Отомстим за погибших товарищей!

— За наш Ленинград!

— За Киев и Харьков!

— Будем бить, не щадя своей жизни!

В этих возгласах не было ничего наигранного. Вырывалась из сердец накипевшая горечь поражений и яростная ненависть к фашистским захватчикам.

Итак, новый 1942 год! В шесть часов утра летчики у своих машин. Самолеты прогреты, обеспечены боеприпасами, оружие выверено, технический персонал работал всю ночь.

Несколько десятков самолетов с минимальным интервалом поднялись в воздух и на малой высоте стремительно понесли к фашистам «новогоднее поздравление». Немецкие наблюдатели нас не заметили, так как шли мы низко над морем. На меридиане, проходящем через Таганрог, резко изменили курс полета и свалились немцам, как снег на голову. Противовоздушная оборона противника не сумела произвести ни единого выстрела. Волна за волной шли самолеты на штурмовку вражеского аэродрома, расстреливали и поджигали на земле бомбардировщики и истребители, громили точки ПВО.

Спустя некоторое время фашисты опомнились и открыли беспорядочный огонь из уцелевших зениток, но так и не нанесли никакого урона. Сделав свое дело, наши самолеты благополучно вернулись на аэродромы.

Часов в десять утра самолет-разведчик вылетел зафиксировать на фотопленку результаты нашей работы во время штурмовки. Впоследствии мы увидели на снимках большое количество сгоревших на земле самолетов противника. 1942 год мы начали неплохо.

Вскоре наша группа была переведена в резерв Главного командования, а третья эскадрилья продолжала оставаться в составе Приморской армии на самом крага Таманского полуострова.

Подвиг Павла Ульянова

С переходом полка в резерв Главного командования в нашей фронтовой жизни почти ничего не изменилось. Как и прежде, мы участвовали в воздушных боях, разведке, штурмовках. Громили проклятого врага.

Были потери и у нас. В воздушных боях под Ростовом и Таганрогом погибли лейтенант Шаталов, младший лейтенант Федоров. Прикрывая атаку командира эскадрильи капитана Картузова, погиб и младший лейтенант Алвахашвили. Будучи ведомым, Николай искусным маневром принял удар врага на себя и был сбит. Но от его огня не ушел и фашистский стервятник. Тем временем Картузов сбил второй «мессершмитт».

В этот печальный день мы впервые увидели, как на лице комэска появились слезы. И вместе с ним скорбили о смерти нашего друга — весельчака на земле, смелого в воздухе, «Витязя солнечных гор», как обычно называли Николая Алвахашвили.

Дела на фронте улучшились. Наши войска отбросили противника за реку Миус, и пиния фронта стабилизировалась. До 20 января мы летали только на разведку, иногда наносили отдельные штурмовые удары. Затем был получен приказ перебазироваться на аэродром Ейск и действовать полком через Азовское море: вести разведку, штурмовать противника на участке шоссейной и железнодорожной магистралях Таганрог — Мариуполь, а также по аэродрому Мариуполь, где немцы сосредоточили большое количество авиации.

В первой половине января на Кубани, в том числе и в Ейске, была оттепель, а во второй — ударили сильные морозы. Из Ейска сообщали: аэродром для посадки истребителей непригоден.

Командованию нашего полка было известно, что на аэродроме, в помещениях бывшего военно-морского училища, расположилась отдельная эскадрилья морской авиации. Она действовала в интересах своего командования и тоже летала в район Мариуполя. Именно из этой эскадрильи и сообщали о непригодности аэродрома для посадки.

Наш «батя» решил вылететь на место и определить, соответствуют ли доклады действительности.

К вечеру телеграмма:

«Садиться на аэродром можно, — сообщил Осипов, — но тыловикам придется хорошенько поработать: сколоть лед, посыпать летное поле песком».

В тот же день в Ейск была выслана наземная команда. Люди работали день и ночь, и посадочная полоса была сделана. Сели мы удачно — ни одной поломки.

Полк сразу же приступил к выполнению боевой задачи. С рассвета до темноты истребители строго контролировали дорогу Таганрог — Мариуполь, вели разведку и штурмовку в тылах противника, уничтожали не только колонны фашистов, но даже отдельные автомашины и повозки.

Задачи были обычными, и вскоре мы к ним привыкли. Неприятным было лишь то, что около ста километров приходилось лететь над морем, а лед был тонким и торосистым. В случае вынужденной посадки каждому из нас грозила большая опасность.

Но всё шло хорошо. Только вот с соседями-моряками никак не могли мы установить делового контакта. Считали они себя заправскими морскими «волками», страшно уважали морские термины, даже столовую называли кают-компанией.

И вот однажды Макаров, Панфилов, Алексеев и я зашли в клуб морского авиационного училища. Моряки пригласили нас в «кают-компанию» на ужин.

Сидим, ведем разговоры. Морские летчики расспрашивают о боевых делах. Мы рассказываем, чему научились. Хотя опыт был не такой уж большой, но наука под Ростовом не пропала даром.

— А как у вас дела? — поинтересовался Алексеев.

— Поклевываем фрица понемногу. Только вот сил маловато.

— А почему бы нам вместе не летать на выполнение заданий? — спрашиваем у моряков.

— Это надо спросить у нашего командира, — отвечают летчики морской авиации.

— Наш командир полка уже предлагал летать вместе, но ваш майор почему-то отказался, — заметил Вася Панфилов.

— Наше дело летать да немца бить, — уклонились от прямого ответа моряки, — давайте-ка лучше закусывать…

Угостили нас хорошо и даже проводили до общежития.

— Вы где это пропадали, орлы? — спросил нас на следующее утро майор Осипов.

— Братались с моряками, товарищ командир, — ответил за всех Панфилов.

— Ну и как?

— Все прошло нормально.

— Ну, что ж, братание, так братание, — улыбнулся Осипов. — Давайте и мы пригласим их в гости.

На следующий день мы с Макаровым на санитарной, машине отправились в город и раздобыли кое-что к столу. Алексеев и Панфилов пошли к морякам с приглашением на дружескую встречу. Их любезно принял командир эскадрильи, красавец-бородач.

— Добро, — улыбнулся майор, поглаживая свою роскошную бороду. — Днем отлетаем, а с наступлением темноты к вам пожалуем.

В январе темнота наступает рано. В семь часов вечера гости уже были в столовой. До их прихода никто за столы не садился. Семь морских летчиков во главе с командиром и комиссаром эскадрильи по-братски уселись вместе с нами.

— Итак, «дипломатический обед» состоялся, и мы договорились с моряками в дальнейшем вести боевые действия совместно, — резюмировал Вася Панфилов.

Делегация морской авиации была доставлена на свою базу по всем правилам этикета. Довели до дома, распрощались.

С этого дня боевые задания выполнялись сообща. К двум десяткам самолетов нашего полка прибавился еще десяток истребителей морской авиации. На выполнение заданий командования теперь могли вылетать сразу тридцать истребителей. Удары по противнику стали более ощутимыми.

В начале февраля нам была поставлена задача: разведать аэродром Мариуполь. Погода в это время испортилась, и командир полка решил послать только пару истребителей.

Приказано вылететь комиссару эскадрильи Ильину и мне. Взлетели. Из-за низкой облачности пришлось идти на бреющем полете.

На северном берегу Азовского моря погода такая же отвратительная, как и у нас. Немцы никак не могли предположить, что советские летчики в такую погоду на необорудованных для «слепого» полета истребителях прилетят на разведку. Располагая прогнозами погоды, они в это время даже не держали в готовности дежурных истребителей. Не ожидали нашего дерзкого налета и фашистские зенитчики.

Мы спокойно вышли на берег Азовского моря, пролетели незамеченными над дорогой и вышли на Мариуполь. Пронеслись у самых крыш зданий и внезапно очутились над аэродромом.

Мы были поражены количеством самолетов: стоят они крылом к крылу, с высоты бреющего полета не сосчитать. Все самолеты зачехлены. Здесь не менее сорока бомбардировщиков, а на противоположной стороне летного поля примерно столько же истребителей.

Немецкие автоматические зенитные установки открыли по нашим самолетам огонь. Комиссар Ильин — смелый летчик, разворачивается и начинает строить еще один заход.

Зенитки замолотили более основательно, но попасть не смогли — слишком на малой высоте проносились мы над аэродромом. В следующем заходе открыли огонь из пушек по самолетам, стоящим под чехлами и подожгли два «юнкерса», после этого Ильин развернулся на юг, миновав обрывистый берег, нырнул к морю, и мы легли на курс по направлению к Ейску.

Летим, осматриваемся. Видим — догоняют два «мессершмитта». Настигли они нас примерно на середине Азовского моря. Ну, думаем, начнется бой. А какой тут бой может быть? На высоте в пятьдесят метров немцам нас не уязвить: чуть выше нас — уже облака. К тому же в горизонтальной плоскости преимущества у наших истребителей. Долетели «мессершмитты» до самого нашего берега. На том все и кончилось. Мы вышли на аэродром, сели, доложили командованию о результатах разведки.

Командир полка отдал распоряжение:

— Завтра с рассвета наносим штурмовой удар по аэродрому противника. Задача всем экипажам: сжечь как можно больше фашистских самолетов на земле.

Всю ночь работали техники и механики полка и эскадрильи морской авиации, еще и еще раз проверяли машины. Вылетать должны были одновременно тридцать самолетов.

Наше командование предполагало, что немцы тоже подготовятся: ведь не зря же прилетали советские разведчики.

Осипов много уделил внимания изучению наших возможностей, разработал последовательность вылета, выделил ударную группу и группу прикрытия. Определен был и порядок взаимодействия между ними.

Вроде, на первый взгляд, все хорошо. Однако была допущена тактическая ошибка. Лучше было бы наносить удар двумя или даже тремя группами с разных направлений. Или же избрать вариант, когда одна группа отвлекает на себя огонь зенитной артиллерии противника, а вторая — наносит удар по зенитчикам, подавляет их, после чего все истребители устремляются на штурмовку самолетов, находящихся на аэродроме.

Но мы этот тактический маневр осмыслили значительно позже. А на сей раз Осипов решил вести три десятка истребителей на цель прямо в лоб.

В десять часов утра мы вылетели. Эскадрилью моряков вел их командир, майор-бородач. Летели группами по четыре-шесть самолетов. Боевой порядок был рассредоточенным по высоте и в глубину.

Пересекли Азовское море и километрах в тридцати восточнее Мариуполя вышли на шоссейную дорогу Таганрог — Мариуполь. Здесь группы одна за другой развернулись и пошли по курсу прямо на аэродром, над городом.

И вот тут-то, изо всех точек, расположенных в городе, и тех, которые охраняли подступы к аэродрому, немцы повели заградительный огонь. Перед нами встала огненная стена.

Сплетение трасс зенитных батарей создало над городом причудливый купол, и он своим фантастически-зловещим видом ощутимо действовал на нервы летчиков.

Вокруг, ниже и выше наших маленьких И-16 вспыхивают снопы огня. Между взрывами крупных снарядов пунктирами бегут трассы от снарядов меньшего калибра — автоматических зенитных установок «Эрликон». Попробуй-ка через этот адский заслон огня и ливень осколков прорваться к стоянкам вражеских самолетов. Вначале мы пытались маневрировать. Но по мере приближения к цели; это уже не помогало. Никуда не денешься от сопровождающего и упредительного огня вражеских зениток. Майор Осипов упорно вел самолеты к цели. Мы снизились на меньшую высоту, потом перешли на бреющий полет. Огонь зениток стал менее прицельным и беспорядочным. А вот и аэродром. Атака!

Мы в упор били по этому осиному гнезду, уничтожали! все, что попадалось в поле зрения. На земле горели вражеские самолеты, заправочные машины, цистерны с горючим. Между ними метались фашисты.

Штурмовой удар был эффективным: горело около двух десятков самолетов, много другой техники. И вот из этого хаоса огня над вражеским складом с горючим в небо взметнулся огромный столб пламени и черного дыма. Это лейтенант Павел Ульянов совершил свой бессмертный подвиг…

Еще в сороковом году, когда я только что прибыл в полк, нас с ним поселили вместе в одной комнате. Павел был старше меня года на три. Опыта как в жизни, так и по службе имел больше, но несмотря на это он отличался исключительной скромностью, никогда и ни перед кем не заносился. Это был культурный, грамотный и высококвалифицированный летчик. В полку все очень его любили, а я души в нем не чаял.

Павлик был жизнерадостным, общительным и веселым. Но несмотря на мягкий характер с первых же дней воевал он умело и самоотверженно. На его счету уже было три сбитых вражеских самолета.

И вот здесь, во время штурмовки Мариупольского аэродрома, мы вдруг увидели, что истребитель Павла Ульянова объят пламенем. Тогда никто из нас еще не догадывался о том, какое героическое решение принял отважный летчик Ульянов сначала развернул пылающую машину вправо — должно быть, хотел спикировать на стоянку вражеских самолетов. Но цель, вероятно, показалась ему недостаточно солидной, и он повернул свой истребитель левее, а затем, спустя некоторое время, вошел в пикирование на большой склад с горючим. Сначала он открыл огонь по бензоцистернам. Еще секунда и самолет, лейтенанта Ульянова таранил самую большую цистерну, Чудовищной силы взрыв потряс воздух.

Это произошло на наших глазах, и трудно передать состояние каждого из нас. Героическая гибель любимого товарища вызвала прилив удесятеренной ненависти к проклятым врагам. С отчаянной яростью мы набросились на пылающий аэродром фашистов.

Во время штурмовки вражеского аэродрома были подбиты и другие самолеты. Младший лейтенант Панфилов не дотянул свой истребитель до аэродрома и сел на лед Азовского моря. Удивительно, как он не погиб при посадке на торосы. Только на вторые сутки, измученный и голодный, Панфилов добрался домой.

Был подбит и самолет Азарова. Однако Сергей дотянул до Ейска и произвел посадку на фюзеляж.

Этот вылет всем послужил уроком на будущее. Мы могли бы и не иметь таких потерь, если бы действовали более грамотно и умело.

Яростными были последующие штурмовые удары по вражеским тылам. Горели фашистские автомашины с боеприпасами горючим, военным снаряжением. В груду металла превращали летчики броне транспортеры и автофургоны с живой силой противника, которые направлялись из глубоких тылов к линии фронта. Наши рейды приносили и обильные данные для бомбардировочной авиации. Так мы мстили фашистам за смерть Павла Ульянова.

Воздушные бои шли непрерывно. Каждый день приходилось делать по несколько боевых вылетов, и нервное напряжение было на пределе. До зарезу нужна была какая-то разрядка. Помог нам в этом штатный фотограф полка Григорий Буторов. Он был родом из Ейска, боевой и расторопный парень.

Как-то после полетов летчики пришли в столовую голодные и уставшие. Смотрят — столы сдвинуты в сторону и на их месте веревкой отгорожено нечто, вроде ринга.

— Ну, вот, теперь и побоксировать в самый раз, — заметил сердито Панфилов, разглядывая веревочное сооружение.

— Что такое? Давайте скорее есть! — нетерпеливо зашумели летчики.

— Одну минутку, товарищи! — на «авансцену» вышел Гриша Буторов. — После трудов праведных и боевых полетов, конечно, надо подкрепить уставшее тело пищей. Вот мы и предложим вам для развития аппетита порцию пищи духовной. Согласны?

— Давай, покороче. Что еще за фокусы!

— Так это же замечательно! — не унимался Гриша, — давайте хорошенько поприветствуем наших дорогих гостей! — И он захлопал в ладоши.

Вскоре все прояснилось. Оказывается, неугомонный Гриша пригласил земляков-артистов из Ейского городского театра. Что тут было! Все забыли о еде и с огромным наслаждением слушали талантливых исполнителей. Они появились среди нас словно из чудесного мира довоенной жизни и вызвали одним только своим видом восторг и бурю оваций.

На отгороженной площадке два брата лихо отплясывают чечетку, звучит нежное женское сопрано, задушевно поет гармонь… А перед мысленным взором встает безграничная ширь лесов, полей и рек родной советской земли. Той самой, невыразимо родной и близкой, за которую мы каждый день вступаем в смертельный бой с врагами.

Около часа длился концерт, а показалось, что прошла всего минута. Спасибо Грише Буторову, славному парню из Ейска! Никто не поручал ему организовывать этот концерт, а он подготовил такой приятный сюрприз.

Летчики пригласили участников концерта на совместный ужин. Ободренные и радостные проводили мы своих друзей-артистов домой.

Гриша Буторов ходил именинником. А артисты из Ейска с того дня стали частыми гостями в нашей дружной семье авиаторов.

Боевая работа продолжалась. На разведку тылов противника вылетела восьмерка истребителей под командованием штурмана эскадрильи старшего лейтенанта Балашова. Разведчики обнаружили большую колонну автомашин противника, двигавшуюся к Таганрогу. С первого же захода Балашов поджег головную машину, кто-то другой из летчиков поджег машину, замыкавшую колонну. Среди фашистов смятение. Колонна остановилась. И тогда началась штурмовка или, как у нас говорили, «молотьба».

Восемь ястребков с бреющего полета били по немцам до тех пор, пока не кончились боеприпасы. На последнем заходе огнем зенитных пулеметов был сбит самолет Балашова. Но его героическая смерть дорого обошлась фашистским оккупантам.

В середине февраля немцы, как видно, решили нанести ответный удар по аэродрому Ейск. Воспользовавшись плохой погодой, со стороны моря на аэродром выскочили два «Мессершмитта-110» и зажгли один И-16, находившийся в капонире. В нескольких других самолетах оказались пулевые пробоины. Эти самолеты потом быстро отремонтировали техники. В личном составе потерь не было.

Наши истребители, стоявшие в боевой готовности, тут же были подняты в воздух: младшие лейтенанты Панфилов и Азаров бросились «мессершмиттам» наперехват. Но немцы уклонились от боя и скрылись в облаках.

Это нападение заставило призадуматься командование.

— Теперь ждите налета более крупных сил противника, — предупредил командир полка.

«Визит» фашистов был нанесен через три дня, в хорошую безоблачную погоду. Как всегда, утром мы начали боевую работу. Четверки истребителей то улетали, то садились на аэродром. Шел обычный фронтовой день.

После обеда, часам к четырем, как только ушла очередная четверка в сторону Азовского моря, неожиданно показалась большая группа самолетов противника. Посты наблюдения, расположенные на берегу, не заметили приближающиеся к аэродрому самолеты противника. Появление фашистов было внезапным.

При подходе вражеских бомбардировщиков их заметили наши летчики, находившиеся возле самолетов, и восьмерка И-16 успела подняться в воздух. Остальные самолеты полка, а также соседей-моряков взлетали, когда на аэродром уже сыпались бомбы. Взлетали и тут же собирались парами и четверками, чтобы вступить в бой с бомбардировщиками врага, которых насчитывалось около шестнадцати. Прикрывали их две четверки «мессершмиттов», летевших впереди.

Не долетев до аэродрома километров пять, вражеские истребители ринулись вниз, намереваясь штурмовыми действиями помешать взлету наших самолетов. Вторая четверка осталась для прикрытия бомбардировщиков.

Но проштурмовать аэродром «мессершмиттам» не удалось: с ними завязала бой восьмерка наших истребителей. Немцы потребовали помощи, и к ним поспешили еще четыре истребителя.

Таким образом, истребители противника были связаны боем. Тем временем наши остальные И-16 продолжали взлетать и шли в атаку на бомбардировщиков врага. Однако мы затратили на маневрировании слишком много времени и не сумели нанести большого урона фашистам, только один Ю-88 был сбит над аэродромом, второй после атаки И-16, сильно задымил, неприцельно сбросил свой бомбовой груз и сел где-то на льду Азовского моря.

Итак, немцам не удалось выполнить поставленную задачу, хотя они и основательно исковыряли бомбами летное поле.

Впрочем, произведенная фашистскими самолетами «реконструкция» аэродрома немцами теперь для нас не имела никакого значения: поступил боевой приказ — группе И-16 под командованием майора Осипова срочно перебазироваться в Крым. 20 февраля 1942 года мы взлетели, построились в боевые порядки и взяли курс на Керченский полуостров. Нас ждали новые бои.

«Должен воевать как коммунист»

Керченский полуостров — совсем небольшой участок земли, разделяющий собой Азовское и Черное моря. Но он доставил немало хлопот для фашистов. В этом сказались отвага и мужество его защитников, а впоследствии — активные действия наших наступающих войск.

На Крымской земле мы сели на полевом аэродроме, что километрах в двадцати пяти западнее города Керчи. Совсем недавно здесь побывали фашистские оккупанты. Теперь их нет, они отброшены нашими войсками до самой Феодосии. Под Новый год части Приморской армии высадились в районе города и за семь недель упорных боев освободили весь Керченский полуостров.

Линия фронта стабилизировалась с юга от города Феодосии, на северо-запад, к берегу «Гнилого моря» и Далее по восточной оконечности Арабатской стрелки.

На самом узком месте перешейка населенные пункты были буквально забиты наземными войсками. Полевые аэродромы заполнены авиацией. На нашем аэродроме Разместились разнотипные машины: бомбардировщики Дальнего и ближнего действия, штурмовики и истребители.

Аэродром имел два летных поля. Ближе к населенному пункту, на основном посадочном поле, базировались дальние бомбардировщики, которые обычно предназначались для ночных полетов в далекие тылы противника. Однако здесь, в Крыму, они выполняли необычные для себя задачи: бомбили войска противника, расположенные в непосредственной близости от линии боевого соприкосновения с нашими войсками.

Мы увидели и штурмовики Ил-2, которые тогда только начали появляться на вооружении авиаполков. Это были грозные машины, хорошо бронированные и мощно вооруженные.

Были рады увидеть и такие истребители как МиГ-3. Потому времени это были передовые в техническом отношении машины, летавшие со скоростью более 600 километров в час, оснащенные совершенным вооружением и оборудованные радиостанциями.

Рядом с основным летным полем на значительно меньшей площадке расположился наш полк. Не успели мы зарулить на стоянки после посадки и выйти из кабин, как к нам ликующей толпой ринулись летчики третьей эскадрильи, с которыми мы расстались еще в ноябре 1941 года на аэродроме возле станицы Крымской.

— Да ведь это наши орлы! — закричал Вася Панфилов.

— Они, ей-богу, они! — захлебываясь от радости, вторил ему Саша Алексеев.

— Вот это встреча! Слышны были радостные возгласы. Всюду — объятия, смех, крики, хлопки по плечам.

— А где же «Витязь гор»? — спросил кто-то возбужденным голосом.

— Коля Алвахашвили геройски погиб, прикрывая Картузова.

— Не вижу Павлика Ульянова! — озираясь по сторонам, вопросительно поглядывал на нас коренастый крепыш в реглане.

— Был подбит при штурмовике аэродрома Мариуполь и повторил подвиг капитана Гастелло, — приглушенным голосом сказал Сергей Азаров.

Летчики третьей эскадрильи, в свою очередь, рассказали о своих потерях и все, обнажив головы, постояли минуту в скорбном молчании.

Разместились в полуразрушенных холодных казармах, которые немцы во время оккупации Керченского полуострова приспособили под конюшни и склады. Пришлось произвести основательную приборку. Нанесли сюда соломы и накрыли ее кусками брезента. Получилось подобие жилья. Можно приступать к боевой работе.

Но южная погода не утешала. В феврале фактически здесь зимы уже не было. Моросил мелкий холодный дождь. Слякотно и грязно. С двух морей беспрестанно дули сырые пронизывающие ветры.

— Ничего, ребята, нам не привыкать! — потирает руки Панфилов.

— Тоже храбрец нашелся! — заметил Алексеев. — А сам, небось, зуб на зуб не попадешь.

— Ну, чего ты ворчишь, как теща, — прикрикнул Панфилов на Сашу. — Давайте лучше подумаем, как печку соорудить.

— Толя Иванов! У тебя тряпки не найдется?

— Зачем она тебе?

— Чудак-человек, не соображает. Тряпка нужна, чтобы печку не поцарапать руками.

Я быстро поднялся и сделал несколько резких движений.

— Ничего, скоро будет жарко, — пообещал Панфилов и прошептал на ухо о своем замысле.

Вскоре мы с Василием притащили пустую бочку, отодрали с какого-то разрушенного строения лист жести, зачерпнули в пустую консервную банку мазута, нашли пару кирпичей и всю эту «музыку» притащили в землянку.

И вот печка запылала: в бочке на кирпичах стояла консервная банка, над бочкой на проволоке, прикрепленной к потолку, висел лист жести, а под ним бушевало пламя. В землянке сразу потеплело. Правда мы плохо видели друг друга из-за дыма, но это было не страшно: лучше быть чумазым, но в тепле.

Несколько дней мы ходили, как трубочисты, а потом общими усилиями печки были усовершенствованы и получили название «КПП-1», что означало «Кафельные печи Панфилова — первого выпуска». Но Васина «фирма» не выдержала конкуренции: товарищи из батальона обслуживания где-то раздобыли печки «буржуйки».

Неважно обстояло дело и с питанием. Столовая была общая для личного состава всех видов авиации.

По рассказам летчиков из третьей эскадрильи и их командира капитана Бабеева в воздухе приходилось туго. Немцы почти в каждой встрече имели двойное, а иногда и тройное превосходство.

Парни из нашей группы, хотя были и молоды, однако уже нюхали пороху над Ростовом и Ейском, имели достаточный опыт воздушных боев, знали многие коварные приемы фашистских летчиков и умели противопоставить им свою боевую смекалку.

В это же время на пополнение полка из Закавказья прилетело более десятка экипажей. Новые прилетевшие товарищи имели опыт боев в Финляндии. Среди них были капитаны Орлов, Терпугов, Сидоров, Чернецов, Эмиров, старший лейтенант Платонов, лейтенант Солдатов, комиссар эскадрильи Иванов. В дальнейших совместных боях они вписали в историю полка немало ярких страниц беззаветного служения Родине, храбрости и героизма.

Безо всякой передышки после перелета из Ейска полк, теперь уже в полном составе, начал «осваивать воздушное пространство» над Керченским полуостровом: штурмовали живую силу противника, сопровождали бомбардировщики, прикрывали штурмовики, вели бои над линией боевого соприкосновения наших войск с противником, летали на разведку в район Феодосии, Старого Крыма, Карасу Базар, удаляясь в тыл противника на 50–70 километров.

Линия фронта стабилизировалась, однако, как и прежде, нам приходилось вступать в воздушные схватки иногда по два-три раза в день. Начинались они, как правило, парой или четверкой истребителей. Немцы по радио вызывали подкрепление, наши тоже шли на помощь своим самолетам. И вот уже в воздухе ревут надрываясь моторы, слышится пулеметная и пушечная трескотня.

Один из таких боев мне пришлось наблюдать с земли. При вылете на прикрытие наших войск во Владиславовке в воздушном бою подбили мой самолет, и я вынужден был сесть на полевой аэродром, а в это время в воздухе продолжался бой. С аэродрома, на который я сел, парами взлетали «чайки» и И-16.

Каждому летчику интересно следить за воздушным боем с земли, мне особенно: ведь я только что принимал в нем участие.

Наблюдаю. Вначале ребята зажали немцев, и те начали уходить к себе в тыл. Но вот появляется свежая восьмерка «мессершмиттов». Наши подняли в воздух еще шесть «ишачков». Бой возобновился с новой силой.

Посматриваю на часы. Судя по времени, с обеих сторон горючее на исходе. Так и есть — прекратились взаимные атаки, не стало слышно стрельбы и рева моторов. Но что это? Один из «мессершмиттов», выбрав удобный момент, ринулся в атаку на И-16. Самолет оказался в невыгодном положении.

У меня невольно екнуло сердце. Кто-то из стоявших рядом летчиков с тревогой воскликнул: — Собьет ведь!

Вовремя понял свое опасное положение и летчик нашего истребителя. Он разворачивается и идет в лобовую контратаку. Немец упрямо не сворачивает. Оба летчика стреляют друг в друга из всех огневых точек. Когда до самолета противника оставалось несколько сот метров, советский летчик энергично положил свой «ишачок» на крыло так, что крен дошел до 90 градусов.

Все, наблюдавшие этот маневр с земли, даже присели: на встречных курсах при таких скоростях сближения отвернуть в сторону почти невозможно и самолеты неминуемо должны столкнуться. На кокой-то миг они действительно слились воедино. Сейчас будет взрыв, и машины ринутся в свой последний полет — к земле…

— Смотрите, смотрите, они разошлись! — кричит кто-то. — Отскочили друг от друга, как мячики!

Наш истребитель продолжал лететь, разворачиваясь с небольшим креном, в сторону своего аэродрома, а «мессершмитт» вначале с пологим снижением, а затем постепенно увеличивающимся углом пикирования пошел к земле, врезался в нее и взорвался.

И-16 сел. Все бросились к нему. Из кабины вылез летчик, снял шлем, тряхнул головой, точно пытаясь сбросить с себя весь этот кошмар, только что происшедший в воздухе.

— Да ведь это Женя Павлович! — крикнул я ошарашенный и вместе с другими бросился обнимать своего друга.

Да, это был он, Евгений Павлович, бывший сосед по комнате Сергея Азарова, весельчак, искусный танцор и любимец всех девушек.

Когда наш полк базировался в Закавказье, на аэродроме стоял другой истребительный полк. В нем и служил Евгений.

Павловича буквально забросали вопросами. Все интересовались подробностями необычного боя.

— Понимаете, немец так неожиданно свалился на меня, что деваться было некуда, — взволнованно рассказывает Женя. — Ну, думаю, умирать так с музыкой, и развернулся ему в лоб. Он тоже оказался не из трусливых прет на меня и стреляет. Я тоже жарю из всех огневых точек. Когда до столкновения оставались доли секунды — делаю крен и крылом его — р-ра-раз! Удар пришелся по хвостовому оперению. Здорово мой «ишачок» тряхнуло, но ничего, летит… Давайте-ка посмотрим, что там с крылом получилось.

— Ну, брат, это не таран, а ювелирная работа! — ахнули мы. — Смотрите, самым кончиком крыла задел…

— И как только крыло не отвалилось?

— Да, это сделано виртуозно, — согласились летчики.

— Я и сам не знаю, как все это вышло, — засмеялся Павлович. — Фашист, наверное, в последний момент подумал, что на тот свет уйдем вместе, а оно вот как получилось.

В этом бою немцы потеряли два самолета и сбили один наш, но летчик выбросился из него с парашютом и приземлился на своей территории. Я же от места вынужденной посадки добрался до Багерово на попутной машине, а через двое суток поехал перегонять отремонтированный самолет.

Приближался день Красной Армии — 23 февраля 1942 года. Его мы ждали с нетерпением и очень волновались. Ведь в этот день вместе с другими молодыми авиаторами будут принимать в партию и нас, земляков-ленинградцев: Анатолия Макарова, меня, Николая Скворцова.

Партийное собрание было коротким. На нем никто не произносил длинных и торжественных речей. Хотя я и прошел свой кандидатский стаж и вжился в семью летчиков-коммунистов, однако, когда секретарь партийной организации назвал мою фамилию, стало как-то не по себе: шутка ли, принимают в партию! Достоин ли я носить высокое звание коммуниста?

Но вот слово взял комиссар эскадрильи Ильин.

— Я поручился перед партией за Анатолия Иванова и рекомендую его в члены ВКП(б). Уверен, что товарищ Иванов оправдает это высокое звание. На его счету уже имеется два сбитых фашистских самолета, десятки боевых вылетов. Он мой ведомый почти во всех полетах, смелый, решительный и хорошо подготовленный летчик. Такой не подведет ни партию, ни своих товарищей.

Предоставили слово, а я стою, с ноги на ногу переминаюсь. Чувствую лоб взмок, жарко стало. Никогда со мною такого не бывало — стою и… молчу.

— Ну, что же ты думаешь делать дальше? — подбадривает председатель собрания.

— А что дальше! — вырвалось наконец, — дальше должен воевать как коммунист. Буду бить фашистов злее.

— А устав партии и ее программу знаешь? — спрашивают товарищи.

— Вроде знаю. Главное сейчас Гитлеру шею свернуть надо.

Грохнул одобрительный смех, я тоже улыбнулся и смахнул пот со лба.

За принятие меня в члены Коммунистической партии проголосовали единогласно.

Наш полк продолжал вести активные боевые действия.

— Получена задача, будем прикрывать штурмовые действия «чаек», — объявил майор Осипов.

Истребители И-153 прозвали «чайками» за характерный конструктивный излом верхнего крыла. В полете они были действительно похожи на быстрокрылых чаек.

— А где они базируются, эти «чайки»? — спросили летчики.

— На соседнем аэродроме, возле населенного пункта; Марфовка.

— Имейте ввиду, что эти «птички» здорово клюют фашистов, — предупредил летчиков командир полка. — Не подкачайте…

— Не оскандалимся, — уверенно заявил командир эскадрильи капитан Терпугов.

Все мы знали, что самолеты И-153 в основном производили штурмовые действия. Бомбами и пулеметным огнем они громили живую силу и технику противника. «Чайки» были очень маневренными самолетами и отлично справлялись со штурмовыми заданиями.

В этот день смешанная из первой и второй эскадрилий группа в составе восьми И-16 под командованием Терпугова пришла к аэродрому Марфовка и, пока сделала круг, двенадцать «чаек» были уже в воздухе. Мы сопровождали их на штурмовку занятого немцами населенного пункта Дальние Камыши.

Фашисты встретили нас сильным зенитным огнем. Но «чайки» самолеты верткие и попасть в них не так-то просто. К тому же и они не остаются в долгу: заметят зенитку — бомбой по ней. Немало их уничтожили. А когда плотность зенитного огня уменьшилась — бросились на штурмовку врага.

Словно по земле огненный смерч прокатился: взрывы, пожары. Внизу — настоящий ад.

А мы тем временем на своих «ишачках» барражируем сверху. Вражеских самолетов в небе не видно. Смотрим, капитан Терпугов покачиванием самолета с крыла на крыло подает сигнал: «Иду в атаку». Видать тоже решил штурмовать боевые порядки немцев.

Мы за ним. Но тут совсем неожиданно я увидел, как из района Феодосии приближается шестерка «мессершмиттов». Немцы быстро набирают высоту и на максимальной скорости спешат атаковать нашу группу.

Капитан Терпугов и другие летчики продолжают штурмовку и, должно быть, не видят фашистских самолетов. Предупредить их невозможно, радиосвязи нет. Раздумывать некогда. Мгновенно принимаю решение: сорвать замысел врага. Энергично разворачиваюсь и встречаю лобовой атакой первого же «мессера». Однако немец ее не принимает и проскакивает мимо.

Иду в лобовую атаку на второго. Тот тоже не хочет лезть на рожон. Смотрю, группа «чаек» и И-16 начинает уходить в направлении Керчи. Пока я развернулся и начал догонять товарищей, вижу как тут же «мессершмитты» заходят ко мне в хвост. Я снова разворачиваюсь и отбиваюсь пушечным огнем. Затем снова пытаюсь догнать свою группу. Повторяется та же история: немцы у моего хвоста, разворачиваюсь и — из пушек. Маневрируя таким образом, я не смог догнать группу наших истребителей, так как самолет не располагал достаточной для этого скоростью. Расстояние между моим И-16 и удаляющейся группой становилось все больше и больше.

Немцы уверены в расправе и даже, кажется, не спешат. В который уже раз выхожу на прямую и начинаю догонять своих. Лечу, осматриваюсь по сторонам и опять вижу как пара «мессершмиттов» с превышением становится справа, вторая пара занимает такую же позицию слева. А третья уже висит сзади.

Теперь я уже полностью осознал, какая нависла опасность. Мысли молниеносно проносятся одна за другой. И такая досада меня разобрала: ведь сегодня должны вручать партбилет, а я в таком положении!

И вот началось. С трех направлений шестерка «мессершмиттов» обрушилась на меня в пикировании. Ну и жарко было! Всякие маневры применял, выжимал из своего «ишака» невозможное, а из-под удара немцев все же выходил. Но что это? Мой самолет теряет высоту. Температура масла приблизилась к максимальной, давление упало и винт самопроизвольно перешел на большой шаг. Уменьшилась тяга мотора. Попробовал в лобовой атаке ударить по немцу из пушек, а они не стреляют: кончились боеприпасы и атака прошла впустую.

Все, конец. Винт крутится, но тяги уже никакой, скорость падает, маневр с набором высоты не выполнить.

Положение, прямо скажем, неприглядное. Уж тут-то немцы по-настоящему «проверили» мою технику пилотирования. Малейшую ошибку противник мог использовать и доконать оторвавшийся от группы самолет.

Измотался до предела. Во рту пересохло, не хватало дыхания. И самолет тоже выбился из сил, мотор его задыхался от неимоверного напряжения.

А немцы неиствовали, заходили в атаки и парами и в цепочку. Атаковали по горизонтали и по вертикали. Вот один снова подкрадывается сзади, второй на вираже ведет заградительный огонь: стараются действовать наверняка.

— Нет, не собьете, гады! Сам воткнусь в землю, но не позволю сбить!

Так и гоняли меня фашисты минут около десяти, которые показались вечностью. И вдруг смотрю и глазам не верю: летит И-16. Оказывается это Вася Панфилов поспешил на выручку.

— Смотрю, — рассказывал потом он, — шестерка немцев тебя гоняет. Ну, я и махнул на подмогу. Больше никто из группы не заметил, куда ты пропал.

Сразу стало как-то легче, от одного вида самолета Панфилова воспрянул духом. Тут уже мы начали маневрировать в паре, прикрывать друг друга и продолжать полет, маневрируя так называемыми «ножницами». В результате шесть фашистских истребителей так и не смогли ничего с нами сделать. Мы благополучно прилетели и сели на свой аэродром.

Не терпелось скорее осмотреть самолет. Вместе с техниками обследовали чуть ли не каждый сантиметр площади крыльев, фюзеляжа и хвостового оперения и наконец нашли две пробоины: одну возле консоли крыла, вторую — в этом же крыле недалеко от элерона.

Шесть фашистских истребителей не могли основательно продырявить одного «ишачка» даже тогда, когда у меня не осталось ни одного снаряда, а мотор вот-вот должен был заклиниться.

После этого случая я уверовал в себя, в умение ловко маневрировать в сложных условиях боя, уверовал в надежность И-16 и в великую силу взаимной выручки. Ведь Василий Панфилов, выручая меня, сам мог погибнуть. Вот он боевой девиз советских летчиков в действии: «Сам погибай, но товарища выручай!»

В тот день все истребители группы благополучно вернулись на свою базу. На «чайках» не было повреждений. А вот фашистам всыпали они здорово!

Подобных вылетов было много. С летчиками «чаек» завязалась крепкая фронтовая дружба, хотя мы и располагались на разных аэродромах. Иногда они садились к нам подбитые или же израсходовав горючее. И всегда находили у нас поддержку. Великое дело — дружба!

Были также вылеты, когда мы сопровождали штурмовики Ил-2. Здесь истребителям ставилась более сложная задача. Дело в том, что штурмовики летали в непосредственной близости от земли, на бреющем полете. Хотя они и были менее маневренные, чем И-153 и И-16, но защищены броней, имели мощное пушечное вооружение и несли на себе бомбовый груз. Немцы очень боялись их внезапных ударов.

Однако первые серии Ил-2 не имели стрелков, защищающих самолет от истребителей противника сзади и сверху. Эту задачу должны были выполнять наши летчики.

О том, что прикрытие штурмовиков дело не простое, мы убедились в первом же вылете. Штурмовикам была поставлена задача — нанести удар по железнодорожному узлу Владиславовна. На прикрытие восьмерки штурмовиков поднялись в воздух шесть И-16.

Мне в то время уже доверили летать ведущим пары, а ведомым назначили земляка-ленинградца Николая Скворцова. Все шло вроде хорошо. Но, когда Ил-2 начали штурмовать немецкую пехоту, появились «мессершмитты». Они барражировали над линией фронта, прикрывая свои войска и, конечно, стали противодействовать нашим штурмовикам. Группа прикрытия завязала воздушный бой с истребителями противника. И-16 не давали «мессершмиттам» вести прицельный огонь по штурмовикам и короткими, отсекающими ударами срывали их атаки. Развернешься, ударишь по фашисту — из пушек и снова пристраиваешься к штурмовикам.

Мы старались маневрировать с фланга на фланг, надежно обеспечить их боевую работу.

А они с ревом проносились над самой землей и обрушивались на фашистов всею мощью своего огня.

Летим со Скворцовым, глядим в оба: штурмовики тщательно закамуфлированы, из виду их потерять — дважды два. Я делаю маневр и тут же просматриваю воздушное пространство. Но все-таки проглядел: пока вертел головой из стороны в сторону, пара «мессершмиттов» приблизилась ко мне и открыла огонь с предельно малой дальности. Слышу резкий металлический удар за бронеспинкой. У приборной доски промелькнули ярко светящиеся огоньки.

Не успел оглядеться, как немец пронесся над головой в нескольких метрах и сделал энергичную горку. Понял: меня атаковали и не вхолостую. Но И-16 продолжал лететь.

А штурмовиков и след простыл. Целехонькие все ушли домой.

Мы вышли из зоны боевых действий и вернулись на свой аэродром. Техники тут как тут.

— Товарищ командир, — кричит старшина Цурихин, — да вы только посмотрите на самолет! На нем живого места нет.

— Как вы только смогли на нем долететь до дома?

— Надо тащить в ремонт.

— Куда тащить? Сами все прекрасно сделаете, — ворчу, вылезая из кабины.

Глянул и ахнул: весь фюзеляж самолета в длинных и рваных пробоинах, касательные порывы достигают 70–80 сантиметров. Удар противника пришелся в самую цель. На этот раз мне просто повезло.

Досадно, что я так опростоволосился, а главное не на чем летать. И когда только теперь техники отремонтируют «ишачка»?

Но что там мой самолет! Истребитель ведомого Николая Скворцова был еще больше изуродован и буквально ободран. Один скелет остался. Перкаль на крыльях висит лоскутами, киль и руль поворота почти полностью отбиты. Многие летчики приходили смотреть и удивлялись, как только можно было лететь на этом самолете, да еще и произвести посадку.

Как бы ни было, а задачу по прикрытию группы Ил-2 мы выполнили. Командование полка с удовлетворением услышало по телефону от штурмовиков:

— Передайте вашим летчикам, что они нас прикрывали хорошо.

Такую оценку боевых друзей приятно было слышать.

Но однажды вражеские зенитчики добрались и до истребителей прикрытия.

Группа «чаек» и Ил-2 получила задание выйти на штурмовку станции Владиславовка. Перед вылетом мы договорились: если истребителей противника не будет, проштурмуем немцев тоже.

И вот группа в составе двадцати с лишним самолетов над Владиславовкой. В воздухе чисто. Истребители встали в круг, рассредоточились парами на разных высотах. Штурмовики ринулись вниз, сбросили бомбы по цели и начали обстреливать из пушек траншеи и блиндажи. Вслед за штурмовиками вступили в бой и «чайки».

Ну, что ж, думаем, раз в небе спокойно, теперь и нам можно поразмяться. И штурманули. Только на выходе из пикирования вражеская зенитка так угодила в самолет Анатолия Макарова, что из обтекателя шасси тут же выпала одна нога. Макаров едва вывел самолет в горизонтальный полет и потихоньку «поплелся» домой. Остальные истребители тоже закончили штурмовку.

И вот тут и появились четыре «мессершмитта». Но ведь мы все боеприпасы израсходовали по наземным целям! Летчики забеспокоились: ведь «илы» и «чайки» прикрывать надо. А чем стрелять?

После штурмовки Макаров быстро лететь не может — из самолета торчит стойка шасси. «Голосует» Макаров, как в шутку называли летчики подобные полеты. Но сейчас было не до шуток. Вижу, его самолет отстал от группы и к нему подбирается пара «мессершмиттов». Собьют, думаю, парня.

И вспомнил, как меня выручал Василий Панфилов, как жутко одному оставаться на подбитом самолете, да еще без боеприпасов.

Но рассуждать некогда, жизнь товарища висит на волоске. Даже если он и выбросится из самолета на парашюте, немцы его расстреляют в воздухе. Такое случалось уже не однажды.

Разворачиваюсь в сторону Макарова и иду прямо в лоб паре фашистов. Прицеливаюсь, нажимаю на гашетку. Короткая очередь, и последние снаряды из пушек ушли безрезультатно. Все! Боеприпасов больше нет. Но ведь немцы этого не знают!

«Буду лобовыми атаками сковывать их инициативу, — мелькает мысль. — Надо спасать земляка. Да и Макарову легче будет — как никак, а рядом крыло друга».

Так и летели мы вдвоем: он тянул как мог, а я маневром отгонял наседавших «мессеров». В конце концов фашисты отвалили.

Вот и аэродром, Макаров пытается выпустить исправную стойку шасси. Одна, другая попытка, но шасси не выпускается и он сажает самолет на одно Колесо. Вылез из кабины, улыбается:

— Ну, тезка, если бы не ты, не пришлось бы мне сейчас зубы скалить. Я, между прочим, думал, ты хоть одного рубанешь: позиции у тебя порой были выгодные, но почему-то не стрелял…

— Чем? Ведь у меня при первой же лобовой боеприпасы кончились.

— На испуг брал?

— А что оставалось делать?

Урок этой непредвиденной в нашем задании и необдуманной штурмовки был поучительным для всех и мы его уже больше не повторяли. Хорошо, что все штурмовики вернулись благополучно, а то бы несдобровать проявленную «инициативу».

Будни фронтовые

Много раз приходилось сопровождать соседей-бомбардировщиков на линию фронта и в тыл к противнику. В первых полетах бомбардировщики после сброса бомб нередко отрывались от нас, старались поскорее вернуться на базу. Нередко их настигали «мессершмитты», и тогда дело кончалось плохо. Теперь же взаимодействие было налажено. Летчики бомбардировочного полка поняли свои ошибки, и мы действовали дружно. Немцы, несмотря на значительное преимущество в воздухе, не могли противостоять действиям нашей бомбардировочной авиации. Очень редко им удавалось подбить один-два самолета, но при этом они теряли и свои машины.

Как правило, из штаба бомбардировщиков звонили командованию и хвалили работу истребителей прикрытия. И, как видно, перехвалили. Виной тому был летчик нашего полка Виктор Радкевич.

Как и многие из нас, он был молод и горяч нравом, однако недисциплинированности не проявлял. И вдруг случилось непостижимое.

…Смешанная группа истребителей из двух эскадрилий под командованием капитана Терпугова, получила задание прикрыть бомбардировщики ДБ-ЗФ в районе их боевых действий.

Мы взлетели, в указанном районе встретили «бомберов», Прикрытие организовали по заранее намеченному плану. Две пары И-16 непрерывно маневрируют с фланга на фланг и при этом будто ножницами «стригут пространство». Третья пара, Терпугова, оттянулась немного назад, находясь выше первых двух, просматривает верхнюю и нижнюю полусферы. В любой момент она готова оказать помощь первым двум парам при отражении атак истребителей противника.

Подлетаем к цели. Бомбардировщики вышли на боевой курс и по команде ведущего точно сбросили свой смертоносный груз на головы фашистов.

Внимательно наблюдаем за воздушным пространством. Ага! Со стороны Феодосии набирают высоту восемь «мессершмиттов». Терпугов подает сигнал: «Приготовиться!».

В атаку заходит первая пара «мессов». Мы отсекаем их атаку огнем пушек и пулеметов. Бомбардировщики ближе подошли друг к другу и повели по немцам огонь изо всех огневых точек. Отбита вторая атака, и мы уже летим над своей территорией.

Но вот один из немецких истребителей после выхода из атаки начал быстро снижаться. Внешне никаких признаков поражения у него не было: ни дыма, ни огня. Это настораживало. Ведь бывали случаи, когда фашисты делали «приманку» для наших истребителей, чтобы оторвать их от бомбардировщиков в надежде разделаться с последними.

В таких случаях мы продолжаем прикрывать бомбардировщики не обращая внимания на «подбитый» самолет.

Но на этот раз Виктора Радкевича соблазнила легкая добыча: «мессершмитт» развернулся по направлению к линии фронта и продолжает резко снижаться.

«Тянет к своему аэродрому, — решил Радкевич, — добью его в воздухе. У товарищей ордена, и мне бы не мешало счет начать».

И Радкевич не устоял против соблазна, забыв о своих обязанностях ведомого, бросил командира группы.

Теперь нас осталось пятеро против семи фашистских истребителей. Терпугов оказался без прикрытия, но продолжал руководить боем.

Немцы быстро сориентировались в обстановке и заняли исходное положение для атаки. Им удалось зайти сзади последовательно парами в наиболее уязвимом месте прикрытия советских бомбардировщиков.

Заметив, что Терпугов без ведомого, они немедленно атаковали его. Один против тройки «мессершмиттов», он уже был не в состоянии надежно прикрыть бомбардировщики на своем фланге. Еще атака фашистов, и ДБ-ЗФ, задымив, круто пошел к земле. За ним — второй.

Со стороны полевого аэродрома, что расположен неподалеку от населенного пункта Ленинское показалась четверка наших истребителей. Помощь подоспела, но… поздно! Немцы развернулись и пошли на свой аэродром. Дорого нам стоила «победа» Виктора Радкевича…

После этого позорного случая от Виктора отвернулись все товарищи. С ним не разговаривали, в столовой не садились за один стол, а Алексеев, напарник Радкевича по комнате, даже переселился в другое место.

Прошла неделя. Виктор заметно похудел, сник. Веселые глаза запали и стали какими-то безразличными.

— Кажется доконали его, — начали поговаривать летчики, — скоро подаст рапорт с просьбой о переводе в другую часть.

Но Радкевич поступил иначе: однажды к ужину он пришел в переполненную столовую и робко остановился у входа. Летчики оживленно вели беседы о боевых вылетах, но при виде его притихли. Воцарилась неприятная тишина.

Виктор постоял у порога столовой, потом медленно вышел на середину помещения и громко произнес:

— Ребята! Послушайте меня минуту.

Все повернули головы в его сторону.

— Я виноват перед вами… Простите меня! Даю вам слово, что буду воевать не щадя жизни и свой позор смою кровью фашистов. Простите, товарищи…

— Ну, что же, — послышался голос Терпугова, — посмотрим. Садись с нами есть. И сто граммов наркомовской выпей. Так, я говорю, товарищи?

— Правильно, товарищ командир! — зашумели летчики. — Мы тоже такого мнения.

Радкевич ожил, стал неузнаваемым. Он действительно превратился в «воздушного зверя». В Крыму, на Кубани, под Новороссийском, в районе Туапсе своими воздушными боями он поражал летчиков: дрался один против шести, а то и восьми «мессершмиттов». На глазах у всех сбивал самолеты противника.

Забегу немного вперед: в день вручения полку гвардейского знамени, как и многим другим летчикам, Радкевичу был вручен орден Красного Знамени. Получая его, Виктор сказал:

— Даю слово — это не последний!

Свое слово он сдержал, и не один раз.

В апреле 1943 года Виктор Радкевич был назначен командиром эскадрильи и в неравном бою погиб за освобождение от фашистских захватчиков Кубанской земли.

«На фронтах никаких существенных изменений не произошло» — читаем почти каждый день в сводках Совинформбюро. У нас в полку тоже. Регулярно, каждый день вылетаем на выполнение боевых заданий, чаще ведем разведку тылов противника парами и даже одиночными самолетами.

Данные воздушной разведки о перегруппировке войск противника, подходящих подкреплениях, движении войск и техники к линии фронта, базировании и передислокации фашистской авиации были очень нужны высшему командованию. Мы это понимали и старались выполнить каждое задание на разведку точно в заданном районе. Это было очень опасно и сложно, тем более, что авиация противника господствовала в воздухе.

Приходилось применять различные хитрости и уловки, чтобы обмануть немцев и увидеть с воздуха все, что только возможно, сфотографировать и доставить командованию.

В одном из вылетов на разведку в район Старого Крыма нам пришлось вступить в тяжелый воздушный бой в глубоком тылу врага и, постепенно оттягиваясь на свою территорию, продолжать выполнять задание.

В этом бою был тяжело ранен командир эскадрильи капитан Картузов. Но он не бросил самолет, не выбросился с парашютом. Истекая кровью, он дотянул подбитый самолет до своего аэродрома, посадил его и уже на пробеге потерял сознание. Эскадрилью принял его заместитель, капитан Виктор Орлов, любимец полка, смелый, инициативный командир, высокой культуры и большого мастерства летчик.

Капитан Картузов, после излечения в госпитале, к нам не вернулся. Его назначили в другой, соседний полк.

Прошло около недели. Комиссар нашего полка, старший батальонный комиссар Розанов, был назначен начальником политотдела дивизии, а на его место прибыл старший политрук Поляков.

Жалко было расставаться с Розановым. Ведь он летал с нами на выполнение боевых заданий, знал каждого не только на земле, но и в воздухе.

Мы продолжали вести разведку, но и немцы не сидели сложа руки. Плацдарм, захваченный советскими войсками на Крымском полуострове, был у них бельмом в глазу.

Однажды со стороны Черного моря появился самолет-разведчик «Хейнкель-111». Он зашел в район Керчи, разведал аэродром, но не обстрелял его. Потом сфотографировал станцию Керчь и стал уходить на запад.

К «хейнкелю» устремилась взлетевшая с соседнего аэродрома «чайка». Несколько раз фашист был обстрелян, но безрезультатно.

— Уйдет фашист, — с досадой выругался командир полка Осипов, — а ведь наверняка везет своим ценные сведения.

Рядом в полной готовности стоит чей-то самолет И-16, и на него уже поглядывает командир полка. Его взгляд перехватывает Саша Платонов.

— Товарищ майор, разрешите мне попробовать.

— Давай!

Платонов садится в кабину самолета и с места — на взлет. Скользнув взглядом по приборам, он видит, что его истребитель вооружен реактивными снарядами. Удача! Он уверенно подходит к врагу, ловит его в прицел и нажимает на пусковую кнопку эрэсов. «Хейнкель» тут же задымил и заметно стал снижаться. Стрелок-радист выбросился с парашютом, однако высоты не хватило, и он разбился, а летчик и штурман приземлились недалеко от нашего аэродрома.

Немецких летчиков тут же доставили на аэродром. Они были очень молоды: штурману лет девятнадцать, летчик чуть постарше.

— Мы все расскажем, — сразу же заявили немцы, — только дайте сначала поесть.

Немецких летчиков накормили, после чего они рассказали, что фашистская авиация ведет активную разведку линий нашей обороны, боевых порядков, аэродромов, глубоких тылов. Совсем недавно на аэродром Симферополь села большая группа бомбардировщиков, прибывшая из Румынии. Через два дня туда же должна прилететь группа истребителей.

Было ясно, что немцы сосредоточивают силы, чтобы сбросить советские войска с Керченского полуострова.

На фронте наступило относительное затишье. Авиация противника вела боевые действия менее активно.

Но то было затишье перед бурей.

В утренней сводке Совинформбюро сообщалось: «В течение ночи на 11 мая на фронте существенных изменений не произошло». А утром этого же дня, по всей линии фронта, в Крыму войска противника перешли в наступление.

В тот же день на рассвете группа «чаек» получила задание вылететь на штурмовку в район Дальних Камышей и станции Владиславовка. Нашим истребителям поручено было их сопровождение.

Уже при подходе к аэродрому Марфовка мы встретили большое количество фашистских бомбардировщиков, которые летели значительно выше. Они следовали на восток несколькими группами по 18–20 самолетов. Такого количества мы не встречали с февраля месяца. Затем пронеслись отдельными парами и четверками «мессершмитты». С нами в бой они не вступали. Как видно, летели для прикрытия своих бомбардировщиков. Зато вторая группа «мессершмиттов» атаковала нас прямо над аэродромом Марфовка. В это время «чайки» уже взлетели в воздух и встали под прикрытие. Мы попытались пройти в сторону Владиславовки, но и там встретились с большой группой фашистских истребителей.

Над Владиславовкой «чаек» сильно обстреляла зенитная артиллерия, но штурмовка все же началась. Я в это время летел на самолете командира полка, так как мой «ишачок» накануне был подбит и находился в ремонте.

Но и на этот раз мне крепко не повезло. Во время штурмовки снаряд зенитки разорвался рядом с самолетом. Слышу — грохот! Посмотрел на плоскости, на фюзеляж — пробоин не сосчитать.

— Ну, достанется мне теперь от командира полка! — подумал я. — Скажет: «Доверь дураку телегу, он и колеса потеряет». Конечно, майор Осипов ничего этого не сказал, только усомнился в нашем докладе, в отношении количества встреченных бомбардировщиков.

— Это у вас в глазах двоилось.

— Никак нет, товарищ командир, в воздухе творится что-то невероятное.

— Ладно, слетайте еще раз и посмотрите хорошенько.

В воздух была поднята восьмерка И-16. Задача — произвести разведку воздушного пространства, или, как обычно, называли летчики такие полеты — разведку боем. Мы набрали высоту и вышли к линии фронта в район Владиславовки. Видим, небо кишит самолетами. Фашисты летят и летят на нашу территорию, бомбят, штурмуют наземные войска. Советские истребители парами и четверками отчаянно дерутся с истребителями и бомбардировщиками противника.

Не успели мы толком разобраться в обстановке, как и на нашу восьмерку набросились около десятка «мессершмиттов». Мы вертелись, как только могли. Туго было, но вернулись домой целы и невредимы. Своей разведкой мы подтвердили: фашисты повсеместно активизируют свои действия.

Вскоре немецкие войска перешли в наступление, прорвали линию обороны и начали продвижение в направлении Керчи. В районе аэродрома Марфовка противник высадил крупный десант. На северном побережье полуострова также были высажены десанты фашистов. Наши войска с тяжелыми боями отходили в восточном — направлении.

Положение стало опасным. Вся авиация была брошена на прикрытие наших войск. Но натиск противника сдерживать невероятно тяжело: слишком намного право-сходили немцы в количестве боевой техники.

К вечеру 13 мая 1942 года положение еще более усложнилось. Ценой огромных потерь противник значительно продвинулся вперед.

С наступлением сумерек, смертельно измотанные непрерывными воздушными боями, мы сидели возле самолетов и ждали возвращения командира полка из штаба дивизии, куда его вызвали вместе с комиссаром и начальником штаба.

Километрах в двенадцати от аэродрома слышался грохот артиллерийской канонады. Горела станция Салын. В направлении города и порта Керчь виднелось огромное зарево. Туда летели на бомбежку большие группы вражеских бомбардировщиков.

Сидим, ждем командира. Вдруг, прямо над головами, пролетел самолет, развернулся и вновь летит к стоянке истребителей. По звуку мотора вроде наш. Но самолет никаких сигналов не подает и в полной темноте идет на посадку. Кое-как приземлился, отрулил в сторону и затих. Бежим к нему.

Из кабины «чайки» вылез летчик, на крыле стоит второй, привязанный поясным ремнем к крыльевому подкосу.

— Кто такие? — спрашиваем встревоженно.

— Это мы, ребята, из полка «чаек», которых вы сопровождали. Едва успели улететь, остальные разбежались кто куда.

— Да вы толком расскажите!

Оказывается в Марфовку фашисты сбросили воздушный десант и заняли аэродром. Люди к этому не были подготовлены…

— Ну, а нам удалось кое-как вырваться. Успели запустить мотор и улететь.

Летчики были одеты в одни гимнастерки, без шлемов и парашютов.

— Мы стояли ошеломленные и молчали. А грохот орудийных выстрелов нарастал все сильнее и сильнее…

С самого утра мы уже в воздухе. Взлетаем и тут же недалеко от аэродрома с ходу вступаем в бой против десяти, а то и двадцати самолетов противника. Дрались мы в те дни особенно яростно, защищая отходящие наземные войска.

Сегодня то же самое: «Четверку в воздух», — командует начальник штаба Апаров. А мы уже давно готовы.

Костя Аввакумов, Анатолий Макаров, Саша Алексеев и я бросаемся к самолетам и — пошли! Не успели убрать шасси, как появляются немецкие истребители. За четверкой «мессершмиттов» следуют девять бомбардировщиков Ю-88, а позади у них еще четверка истребителей.

Начинаем подбираться к фашистским бомбардировщикам, но «мессершмитты» парами заходят к нам в хвост и не дают прицеливаться. Приходится разворачиваться в лоб. Завязался ожесточенный бой.

С бомбардировщиками мы так и не смогли ничего сделать, не сбили также ни одного истребителя. Немцам же на этот раз удалось поджечь самолет Аввакумова.

Константин выбросился из горящей машины. При раскрытии парашюта у него с ног сорвало унты. Смотрим висит он в воздухе, а «мессеры» перестраиваются «цепочкой» и начинают заходить друг за другом, чтобы расстрелять нашего товарища. Мы втроем встали в замкнутый вираж вокруг Кости и не даем немцам вести огонь, пока он не приземлился.

Через несколько часов он приехал на аэродром на худющей лошаденке. Уши у Кости пригорели и опухли, лицо тоже прихватило пламенем. На ногах одни носки. И шлем сорвало при покидании самолета. Но Костя не унывает, смеется:

— Спасибо, ребята, за выручку. Раз такое дело, заводи пластинку, повеселимся.

На следующий день свой патефон мы припрятали до возвращения на Крымскую землю: завернули его в тряпки, залили тавотом, положили в мешок и закопали поглубже.

— Пусть полежит пока «соловушка» в земле. Вернемся, будем играть, — торжественно провозгласил Панфилов.

К вечеру 14 мая, согласно принятому командованием решению, все авиационные полки улетели с Керченского полуострова, а наш остался на месте и продолжал отражать атаки фашистской авиации, которая усиленно бомбила и штурмовала отходящие войска Красной Армии.

16 мая фашисты заняли станцию Салын и уже находились в семи километрах от аэродрома.

— Как быть? — запросил командир штаб дивизии.

— Принимайте решение и действуйте, сообразуясь в обстановкой, — ответили оттуда, и уточнили:

— Наши войска отошли к самому городу Керчь и навали переправляться на Таманский полуостров.

Рано утром полк подготовился к перелету, но аэродром с Азовского моря накрыло густым туманом, и положение стало совсем незавидным. А фашисты уже близко, и артиллерия через наши головы обстреливает населенные пункты, расположенные восточнее аэродрома.

Надо немедленно улетать. Тракторы уже глубоко распахали аэродром. Оставлена лишь узкая взлетная полоса и на ней выстроились самолеты. Трактористы ожидали отлета, чтобы распахать и эту ленточку земли.

Штаб полка, техники, оружейники, инженеры во главе с начальником Штаба Апаровым на машинах и пешком отправились в сторону Керчи. Им надо было преодолеть двадцатикилометровый путь, а потом переправиться через пролив на Таманский полуостров.

Все понимали, что задача эта нелегкая и всякое может случиться.

А туман не рассеивался. Только часам к одиннадцати немного посветлело. Майор Осипов собрал летчиков.

— Ну, как, товарищи, сможем взлететь в такую погоду?

— Надо взлетать. Неровен, час, снарядами накроет, — произнес не спеша Терпугов.

— Я тоже думаю, надо взлетать, — поддержал его Виктор Орлов.

— Тогда взлетаем, — решительно скомандовал Осипов. — Капитан Терпугов, начинайте. По самолетам!

Машина за машиной исчезали в тумане. Взлетев, истребители сразу же начинали пробиваться вверх. Верхняя граница тумана не превышала 350 метров, а дальше — безоблачное, ясное небо. Там, наверху, самолеты собрались четверками, набрали высоту и в боевых порядках пар и звеньев взяли курс на «Большую землю».

Прошло уже более получаса, как улетел полк. На аэродроме остался один самолет и командир полка майор, Осипов. Досадная задержка — поломка автостартера, а другой машины не было. Но вот, наконец, все исправно.

Осипов взлетел, вырвался из тумана и тут же, над облаками, был встречен четверкой «мессершмиттов».

Еще не затих гул мотора взлетевшего самолета, как заурчали моторы тракторов и от взлетной дорожки не осталось следа.

Фашисты бросились в атаку на Осипова, но сбить его так и не смогли. Самолет был весь изрешечен, мотор работал с перебоями, а командир тянул в сторону Тамани. Наконец, миновав Керченский пролив, он произвел посадку в поле, на фюзеляж.

Через двое суток Осипов прибыл в свой полк, расположившийся теперь на полевом аэродроме, возле станции Гостагаевской.

Над полями Кубани

— Ну, рассказывайте, как долетели? — спросил командир полка, еле держась на ногах от усталости.

— Благополучно, — доложил Лев Терпугов. — До вашего прибытия пришлось взять командование полком на себя. Десятка полтора самолетов придется подлатать. Часть технического состава прибыла только сегодня уже работает. Плохо им пришлось на переправе.

— А меня чертов стартер подвел. Потом немцы в воздухе насели, едва ноги унес. Самолет жалко, искромсала живого места нет… Ладно, посплю немного, — силясь приоткрыть слипавшиеся веки, сказал майор Осипов.

— Через два часа разбудите…

Склонив голову на стол, он тут же уснул.

— Давайте, ребята, уложим командира на постель.

— Раздеть его не удастся. Пусть так спит, только сапоги снимите, — распорядился Терпугов.

Осипов проспал до вечера, а проснувшись, сразу же недовольно спросил:

— Почему не разбудили вовремя?

— Это я приказал не тревожить, — ответил Терпугов.!

— Ишь ты! Захватил власть и командует. Ладно.

— Пока вы спали, наши с переправы прибыли. Там такое творилось!

От одних только рассказов техников и работников штаба становилось не по себе. В Керченском порту собралось столько войск, что яблоку негде упасть. Люди и техника усеяли берег пролива на десятки километров. Переправочных средств не хватало, буксиры, баржи, катера, маленькие суденышки останавливались от причалов за 100–200 метров. Тогда люди бросались к ним вплавь.

Многие соорудили примитивные плоты, использовали автомобильные камеры, бревна и пытались переплыть пролив. Но течение их упрямо сносило к Камыш-Буруну. А там уже были немцы.

Фашистские самолеты группами, волна за волной, непрерывно бомбили и штурмовали переправу. Нашей авиации для прикрытия войск не хватало. Советские летчики проявили чудеса храбрости и героизма. С земли казалось, что истребителям никакими силами невозможно добраться до немецких бомбардировщиков. И все же они пробивались. Сквозь плотный заслон «мессершмиттов» шли в лобовые атаки и сбивали фашистских стервятников.

— Работникам штаба и техническому составу, — рассказывал начальник штаба полка Апаров, — прорваться к берегу удалось с невероятными трудностями. Кое-что из грузов пришлось бросить.

Двенадцать техников во главе с инженером эскадрильи Анатолием Гридневым в надувных жилетах и спасательных поясах, которые им оставили летчики, привязались к длинной веревке, кое-как вплавь добрались до катера. Там эту веревку привязали к корме и, как на кукане, под бешеным огнем фашистов перетащили их на южный берег пролива. В самую последнюю минуту от взрыва бомбы погиб начальник связи полка майор Мчедлишвили.

До пролива мы добрались сравнительно благополучно, — рассказывал инженер Тараненко. — Стали ждать своей очереди для переправы. Весь день фашистская авиация бомбила и штурмовала скопление войск. Поэтому переправочных средств в действии было немного. Но ночью их прибыло значительно больше. Грузились в полной темноте.

— А светящихся авиабомб немцы не бросали — спросил кто-то.

— Фонари-ракеты, конечно, использовали, но для прицельного бомбометания условия были слишком сложными; над берегом и проливом повисли приподнятый туман и дымы пожарищ. Так что нам повезло. Всем удалось добраться до какой-то баржи. Она и дотянула нас до порта.

— А летать-то полк может?

— Кое-как летали с первого же дня, — ответил Осипову Терпугов. — Не хватало горючего, боеприпасов. Сейчас понемногу всего подбросили. Ничего, жить можно.

— Инженеры Гриднев и Данилин каким-то чудом сумели переправить несколько спецмашин с имуществом, в том числе один стартер.

— Ну, что же, хоть дела и плохи, а воевать за нас никто не будет, — вполне определенно высказал свою мысль командир полка. — Обстановка сложилась вдвойне трудная: за семь месяцев боев мы потеряли половину самолетов, часть из них сбита в воздушных боях или поломана при вынужденных посадках, а на керченской переправе до зарезу нужна авиация.

Посланный в станицу Гостагаевскую капитан Терпугой привез приказ генерала Нанейшвили продолжать боевые вылеты на прикрытие переправы, вести разведку, штурмовать войска противника на Керченском полуострове.

В связи с тем, что техников в полку явно недоставало, майор Осипов отдал приказ: каждому обслуживать по два самолета, летчикам тоже работать между вылетами вместе с техсоставом. Сам же тем временем поехал представиться генералу.

Но неудача наших войск на Керченском полуострове не вызвала падения боевого духа у людей.

В полку осталось еще более двадцати самолетов. Залатанные пробоины, обожженная и облупившаяся краска свидетельствовали, что летчики героически дрались с фашистами и, несмотря на их численное превосходство, нанесли немцам в небе и на земле значительный урон. На боевом счету полка было уже сбито в воздушных боях около тридцати фашистских самолетов.

В конце мая произошло довольно необычное событие. Наша эскадрилья вернулась из очередного боевого полета, все были в хорошем настроении: сбили «мессершмитт».

Разрулили самолеты по капонирам. Командир полка вел с летчиками разбор боевого вылета. День был тихий, солнечный, на небе ни облачка. Где-то в районе Керчинского пролива слышится артиллерийская канонада.

Вдруг подкатила грузовая машина. Глянули мы и ахнули: шестнадцать девушек в пилотках, в военной форме, сидели в кузове.

Из кабины грузовика вылез начштаба и лихо доложил командиру полка:

— Привез пополнение, товарищ майор. Будут, понимаете ли, работать оружейниками.

Молоденькие девчонки спорхнули с кузова и сгрудились у автомашины. Командир полка подошел к будущим оружейницам.

— Здравствуйте, товарищи!

Девушки дружно ответили на приветствие. Подошел к ним и комиссар полка Ильин, С самым серьезным видом девушки начали представляться начальству. А мы, разинув рты, стояли и удивленно смотрели на эту процедуру.

— Ну, теперь держись закоренелые холостяки, — толкнул локтем Алексеева Василий Панфилов.

— С девчатами веселее будет, — заметил кто-то.

— Молоденькие какие!

— Наплачемся мы с ними вдоволь.

— А среди них много симпатичных! Начальник штаба увел оружейниц устраиваться. Ушел и комиссар полка. Майор Осипов продолжал разбор.

— А теперь скажу пару слов о прибывших к нам девушках, — посмотрел на летчиков командир полка. — Вижу, кое-кто руки потирает, у других глаза заблестели. Но я предупреждаю всех, без исключения: что-нибудь замечу — пеняйте на себя! К землянкам оружейниц не подходить. У меня все.

Вася Панфилов и Саша Алексеев приуныли.

— Полевой монастырь хотят устроить, — ворчал Панфилов.

— А может меня завтра собьют, а я хочу с ней, как с сестрой, поговорить, — горячился Алексеев.

— Ну, хорошо, пусть будет монастырь. Но почему нельзя к их землянкам подходить? — недоумевал Панфилов. — Может я хочу к мирной жизни прикоснуться чуток.

Итак, у многих из нас оружейниками оказались девушки. Ко мне в экипаж тоже попала Мария Крохина. Среднего роста, бедовая, но серьезная девушка.

Среди ее подруг-оружейниц были Чеканова, Лукина, Бабкина, Мирошниченко. Старательные девчата.

Командир эскадрильи говорил:

— У девушек мало опыта. Им надо помочь, чтобы они не числились в полку, а приносили пользу.

Работа оружейников в авиации сложная и очень ответственная. Пушки тяжелые — едва парни поднимали. Девушки оказывали друг другу помощь, но и вдвоем нести пушку тяжело. Почистят, бывало, еле донесут ее до самолета, поставят на место и принимаются за вторую. Хозяйками боя называли мы своих оружейниц.

Но в боевой обстановке не всегда бывает все гладко. Вот и у меня в экипаже случилось прямо-таки неприятность.

Взлетели двумя парами на выполнение боевой задачи и встретили четверку «мессершмиттов». Я лечу ведущим. Разворачиваюсь и иду в атаку, приблизился к «мессеру», ловлю его в прицел. Ага, есть! Нажимаю на гашетку, а пулеметы молчат. Хорошо, что фашисты боя не приняли и почему-то ушли на свою территорию.

Пришлось возвратиться не солоно хлебавши. Ну и задал же я взбучку Маше Крохиной:

— Ты понимаешь, фашист был у меня, как на блюдечке: нажми на гашетку и «мессершмитту» крышка. А пулеметы не стреляют.

— Я понимаю! — ревет Маша, — но я же этого не хотела…

— Ну, чего ты ревешь? Не получилось? Сама виновата!

А потом стало так жалко девушку, что пришлось ее успокаивать.

Прошло некоторое время, опытные ребята-оружейники вместе с инженером полка научили девчат сложному ремеслу. Маша Крохина и другие девушки стали быстро и качественно готовить оружие.

Наши наземные войска почти полностью оставили Крым. Оставшиеся люди и техника продолжали переправляться через пролив на Таманский полуостров. Авиация противника наносила мощные удары по переправе и хотя истребители не могли по-настоящему противодействовать фашистам, мы все же продолжали мешать бомбометанию, дерзко врывались в боевые порядки бомбардировщиков и сбивали их.

В одном из воздушных боев погиб, мой друг, начавший путь в авиацию с аэроклуба, ленинградец Василий Панфилов. Бой был ожесточенный. Четыре «мессершмитта» непрерывно атаковали Панфилова, но Василий бесстрашно вел лобовые атаки, мастерски маневрировал и снова шел в лобовую.

Вот уже скользнул на крыло и рухнул один фашистский самолет за ним, оставляя черный шлейф дыма, снижаясь потянул на запад — второй. Но, простреленный пушечной очередью, на землю упал со своей машиной и Вася Панфилов.

Через два дня четверка истребителей снова вылетела на прикрытие керченской переправы. Мы прорвались через заслон фашистских истребителей, и немецкие бомбардировщики вынуждены были сбросить бомбы на свои же войска, не долетев до переправы.

Возвращаясь на свой аэродром, я заметил, что с запада появились шесть «мессершмиттов», которые начали строить маневр против нашей группы. Ведущий первой пары старший лейтенант Козлов не видел фашистских истребителей. Я со своим ведомым бросился в атаку. Завязался бой.

Вдруг самолет Козлова задымил и начал падать. Рядом горел «мессершмитт». Козлов выпрыгнул с парашютом, а немец тянул через пролив на свою территорию. Как было ни трудно наблюдать за снижающимся товарищем, но я заметил, где приземлился Козлов. После возвращения из полета доложил об этом командиру полка.

— Разрешите слетать и забрать Козлова. Он приземлился недалеко от станции Запорожской и, может быть ранен.

— Хорошо, — сказал Осипов. — Разрешаю лететь на У-2.

Подлетать к станице надо было осторожно: расположена она на самом берегу Таманского полуострова и через пролив хорошо просматривалась с Керченской стороны.

Станицу немцы все время обстреливали из дальнобойных орудий.

Подлетаю на своем «кукурузнике» к Запорожской, покружился, увидел догорающий самолет Козлова. По дыму определил направление ветра, выбрал возле огорода маленькую площадку и сел. Мотор не выключаю.

— Дядя летчик, — затараторили появившиеся мальчишки, — мы видели, как был подбит наш «ястребок».

— А где же летчик, который выпрыгнул с парашютом?

— Он собрал парашют в комок и пошел в станицу.

До станицы километра два, и я хотел перелететь поближе, но, по привычке задрав голову вверх, увидел, что с запада летит пара «мессершмиттов». Дело ясное. Немцы с берега Керченского полуострова заметили мой самолет.

— Ребята, быстрее разбегайтесь! — кричу мальчишкам.

Испуганной стайкой они метнулись в сторону.

— Ложитесь, чертенята! — ору во все горло и сам бросаюсь в канаву.

«Мессершмитты» заходят и начинают расстреливать мой самолет. А я лежу в нескольких десятках метрах от него. После первой атаки вижу — винт самолета вращается, значит не попали. Три раза заходили фашисты, а У-2 все пыхтит. И снова немцы один за другим атакуют бедную машину, прямо как по сердцу режут.

Шесть атак сделали фашисты по беззащитному, одинокому У-2, а он все продолжает стучать мотором на малых оборотах.

— «Должно быть немцы израсходовали все боеприпасы», — подумал я. Нет, они со злостью прошли над центральной улицей станицы и прошили ее длинными очередями из пушек.

Я выскочил из канавы и побежал к самолету. Как из-под земли вынырнули станичные мальчишки. Меня поразило их бесстрашие. Впрочем, они уже вдоволь насмотрелись на войну.

— А ну, марш по домам! — крикнул я мальчуганам.

— Нет, дядя летчик, мы посмотрим, как самолет взлетает. Вы же полетите?

Осматриваю самолет и в замешательстве чешу затылок: пробит центроплан, в верхнем крыле зияет дыра диаметром в полметра, отбита половина стабилизатора, большое отверстие в фюзеляже, возле кабины.

Оказывается немцы били по моему самолету не только бронебойными, но и фугасными снарядами. В результате мелкими осколками пробиты покрышки колес, и самолет сел на обода.

Я выключил мотор. Что же делать? На таком самолете не улетишь. Пришлось оставить его и пойти с мальчишками в станицу.

— Летчик к вам не заходил? — спрашиваю в первом же доме.

— Был, сердешный, был. Попоила его молочком. Потом он пошел на тот край станицы. Может, и ты молочка попьешь?

— Спасибо, тетенька, — поблагодарил я женщину, — времени у меня в обрез.

— Ну, иди, голубчик.

Пошел дальше искать Козлова. Минут через двадцать нашел: сидит бедолага с хозяевами за столом, обедает. Вид у него расстроенный и уставший.

Поздоровались мы, поговорили. Вкратце поведали друг другу о своих злоключениях. Я хорошо понимал состояние Козлова: быть подбитым, потом выброситься с парашютом — дело не из приятных.

— Ладно, отдыхай, а я пойду. Надо что-то делать с самолетом. Немцы могут снова прилететь, чтобы добить его.

Пошел по домам просить помощи. Мужчин в станице мало, одни женщины, старики и дети. Целая куча мальчишек следует сзади. Собрал десятка два женщин.

— Пошли, летчик, мы тебя на руках, куда хочешь донесем! — Смеются казачки.

— А то, может у нас в женихах останешься?

— Девчата у нас хорошие, работящие. Детишками быстро обзаведешься, колхоз дом построит. Выбирай любую! Свадьбу сыграем на всю Кубань! Ну, как, командир, согласен?

— А я вот сейчас в работе проверю, которую из вас можно сватать.

— И то дело.

Приподняли мы с казачками самолет и на ободах перекатили в вишневый сад. Долго тащили его, с шутками-прибаутками. Все-таки два километра.

Мальчишки тут как тут. Замаскировали самолет ветками, лопухов натащили целую гору. С воздуха не обнаружить.

Успокоенный за судьбу самолета, возвращаюсь к Козлову.

— Надо бы сообщить в полк, — говорю ему.

Он безнадежно развел руками: телефона в станице нет. В это время загремели артиллерийские залпы. Задрожала земля.

— Что это? — смотрю на Козлова.

— А бог его знает. Может немцы из дальнобоек по станице ударили?

Оказалось, что неподалеку находится позиция батареи дальнебойных орудий нашей береговой артиллерии. Это она начала обстреливать Керченский полуостров. Пошли мы с Козловым к морякам-артиллеристам.

— А я наблюдал за вашим боем, — говорит командир батареи, — видел, как падал самолет и как летчик снижался на парашюте.

— Один «мессершмитт» тоже, кажется, не дотянул. До того берега и нырнул в проливе.

Мы связались по телефону со штабом дивизии и доложили о происшедшем.

— Если возможно, отремонтируйте самолет сами или же позвоните завтра и скажите какая нужна помощь, — распорядился начальник штаба.

Моряки-артиллеристы приняли нас хорошо, накормили, проводили в станицу ночевать. Утром стали думать, с чего начать ремонт самолета.

— Сначала давай залатаем колеса, — предложил Козлов.

Начали снимать, а они никак не снимаются с оси. Давай бить кувалдой.

Казачки смеются, а мы огрызаемся. Наконец, одно колесо сняли. Посмотрели друг на друга и расхохотались) оказалось надо было всего лишь совместить прорезь со шпонкой и колесо легко снималось.

— Вот недотепы, — ругали мы себя, — забыли такую пустяковую истину и провозились часа полтора.

— Ребята, — обратился Козлов к мальчишкам, — нам нужен насос. Можно его достать?

— У Гришки есть. У него велосипед.

— Вот и хорошо. Кто у вас тут быстрее всех бегает?

Несколько ребятишек исчезли в клубах пыли и вскоре принесли насос. Накачали мы одно колесо, а оно шипит, как гадюка. Заклеивать дыры дело длинное, да и клея нет. И снова выручили мальчишки.

— А с противогаза нельзя сделать заплаты? — спросил один из них.

— Это было бы замечательно, — похвалил за находчивость паренька Козлов.

Минут через пятнадцать ребята притащили два противогаза с масками. Мы вырезали заплаты, но не оказалось клея. Вспомнил я советы инструктора аэроклуба о том, как сделать в случае крайней необходимости резиновый клей. Взял обрезки резины и сжег их. Спекшуюся массу растворил в бензине и получился клей.

Часов пять мы заклеивали пробоины в камерах. В продырявленные покрышки подложили манжеты и, наконец, собрали колеса, накачали, опустили в бочку с водой — пузырьков не видно.

Вокруг самолета собралось много людей, появились проезжие шоферы и тоже стали помогать. Наш «кукурузник» встал на ноги.

С дырками в самолете можно было долететь до своего аэродрома, а вот как быть со стабилизатором?

— На корыте легче взлететь, чем на этом страдальце, — покачал головой Козлов. — Ты только глянь!

Правая сторона стабилизатора была совершенно разбита, торчал один лонжерон, нервюры разрушены, передней кромки вовсе нет — одни тряпки болтаются. А без стабилизатора не полетишь!

Вот тут-то и пригодились навыки, приобретенные в авиамодельном и планерном кружках. Нашли доску, по своей конфигурации напоминающую лонжерон, обрубили ее топором, затолкали во внутрь стабилизатора и прибили гвоздями к оставшемуся основанию лонжерона. Получился лонжерон вроде целый. В сельском магазина взяли два пустых ящика и разобрали их. На куске фанеры обвели карандашом по другой сохранившейся половине стабилизатора его форму, а потом вырезали очерченные куски, прибили их к лонжерону гвоздями и прошли по краям мягкой проволокой.

Таким образом получился, хоть и не фабричного производства, но все же стабилизатор. Большие дыры в фюзеляже тоже залатали фанерой. Часам к семи вечера ремонт был закончен. Теперь можно было лететь.

— Подождем, пока стемнеет, — посоветовал Козлов.

— Это ты верно говоришь. Поднимет пыль самолет при взлете, и фашисты непременно заметят, — согласился я. — А в воздухе, на таком чудо-самолете не уйти.

— Взлетим минут за тридцать до наступления темноты. Может сумеем добраться до аэродрома.

— Надо только место для взлета выбрать.

— Давай взлетать с проселочной дороги. Самое сложное — это подняться на семь-восемь метров и перелететь через идущие по обеим сторонам столбы с телефонными проводами, — рассуждал я.

— Да, другого выхода нет, — согласился он.

Снова женщины и мальчишки помогли выкатить самолет на дорогу. Козлов дернул за винт, я включил магнето, и мотор заработал.

— Ишь ты, домой захотел, — прислушиваясь к работе мотора, улыбнулся Козлов и полез в кабину.

Я прибавил газ, и «кукурузник» резво побежал по дороге, еще немного и он уже повис над телефонными столбами. Летим на высоте метров тридцать. Сумерки сгущаются. С тревогой посматриваем то на небо, то на фанеру: не подкачала бы!

Поворачиваюсь к Козлову: — Ну, как там, не разваливается наша столярка?

— Вроде выдерживает.

— Ты там ближе к хвосту, вот и посматривай.

А фанера вибрирует, того и гляди вскроется под напором встречного потока воздуха. Тогда конец. Веду самолет на минимальной скорости. При подходе к аэродрому совсем стемнело. Сел, зарулил в капонир. Козлов вылез из кабины, глянул и ахнул: фанера едва держится, еще несколько минут полета и мы наверняка где-нибудь бы свалились в поле.

Подбежали летчики, командир полка, инженер Данилин.

— Ну и мастера, — покачал головой дядя Миша, — вот уж воистину «голь на выдумки хитра!».

…Полк продолжал боевые полеты. Фашисты полностью оккупировали Керченский полуостров, и на фронте опять наступило затишье. Неожиданно нам была поставлена боевая задача: перевооружаться на самолеты Як-1. Все выехали на соседний аэродром изучать новую машину. Это был отличный истребитель, не уступающий по своим боевым качествам «мессершмитту». Радости нашей не было предела.

Эскадрилья капитана Орлова должна была первой перейти на «яки», но нам так и не удалось пересесть на эти машины. Фашисты, в который уже раз, начали наступление, полностью оккупировали Украину, захватили Ростов-на-Дону и двинулись на Кубань в направлении к Моздоку. Пришлось вернуться на свои «ишачки».

В эти дни ожесточенных боев в полк прилетел командующий генерал-майор авиации Белецкий и привез приказ о присвоении очередных воинских званий. Большую радость и воодушевление принесло также и награждение двенадцати летчиков орденами Красного Знамени.

Вручая награды, генерал Белецкий от имени партии, правительства и командования воздушной армии поздравил весь личный состав с боевыми успехами и пожелал новых подвигов во славу Родины, для победы над врагом.

Наш полк тогда еще не был гвардейским, но летчики дали клятву бить врага по-гвардейски и своими боевыми делами завоевать это почетное звание.

Но по фронтовым дорогам радость всегда ходит рядом с бедой и печалью. И часто бывает, что они врываются все вместе в душу и приносят особую боль человеку. Так случилось и со мной. Радость и печаль принесли письма матери.

С самого начала войны полк все время кочевал с места на место, и письма редко попадали к своим адресатам. Я не получил ни одного письма с начала войны. И вдруг почтальон полевой почты насыпал мне писем полную пилотку. Мне хотелось целовать эти весточки из Далекого родного города, окруженного врагами, героически сражающегося, стоически переносящегося все ужасы блокады.

Я разложил письма по датам их отправления почтой. Сердце колотилось, когда вскрывал первое письмо. Мать писала:

— «Тяжело нам пришлось, дорогой сынок, в осажденном городе. Отец работает на заводе. Неделями не бывает дома. Почернел весь от недоедания. Герман и Юра тоже пошли на завод помогать фронту. Один только Ленька, высохший весь, ходит по городу в поисках какой-нибудь еды.

Трудно нам, но тебе и твоим товарищам, наверное, труднее. Ленинградцы верят, что победа будет нашей, Целуем и обнимаем тебя все».

В другом письме она пишет о смерти брата, Германа! «Наш мальчик умер от голода».

Черную весть приносит третье письмо — умер от истощения второй брат, Юрий, Руки дрожат, когда я вскрываю четвертое письмо. В нем уже мама сообщает о смерти отца. Он тоже умер от голода.

И еще письмо, мать сообщает о смерти моего дяди… Умерла тетя…

Умерли! И все от истощения…

Волосы поднялись дыбом. Мне показалось, что они стоят рядом со мной худые, как скелеты, с запавшими глазами и почерневшими губами и шепчут со стоном! «Отомсти за нас проклятым фашистам! Это они сделали с нами такое».

В сознании встает образ отца. Нет, не радостным, каким он был, провожая меня в последний раз на ленинградском вокзале. Он стоит весь черный, и сухой кожей обтянуты его костлявые скулы. Только одни глаза горят мольбой и вонзаются мне в самое сердце.

— «Отомсти им, Анатолий, сын мой старший!» Я почти ощущаю его рядом с собой. А за спиной встают братья. Дядя. Тетя. Тысячи рук протягиваются о мольбой и, как стон, слышится: «Защитите же тех, кто еще жив! Защитите!».

Иду в капонир к своему самолету. Зеленая птица стоит в полной боевой готовности, и механик Цурихин ласково поглаживает ее по гладкой перкали крыла.

— Все в полном порядке, товарищ старший лейтенант.

В мозгу, снова, как отголоски, строки маминого письма: «Герман двое суток лежал у меня на руках и умоляя шептал: „Мамочка, не найдется ли у тебя хоть кусочек сухарика?“

А у меня не было ни одной крошки, чтобы дать ему подкрепиться.

„Ничего, сыночек нет у меня, — говорила я ему, — вот пойду, может, что-нибудь достану“. А куда пойдешь! У меня не было сил, и холод могилы лежал на сердце.

Через несколько часов Герман умер. Маленький сухарик мог его еще спасти».

Прочитанные письма из Ленинграда лежали в кармане и жгли мою душу. Печальной вереницей прошли родные и близкие.

Последнее письмо было от самого младшего брата, Леньки.

Похолодело в груди: неужели и мама! Нет, мама была жива.

— «Мы все обои в квартире ободрали и сварили. Двадцать пять лет наклеивались они на стены, а вот теперь мы варили из них клейстер и ели… А недавно я ползал к передовой линии и нашел там убитую лошадь. Я долго отрезал кусок замерзшего мяса и очень устал, но все же отрезал. Фашисты меня заметили и ударили из пушки. Меня отбросило взрывом и потом я несколько дней ходил глухой. Но кусок конины все же домой принес. Тогда еще Герман с Юрой были живы».

Хотелось прыгнуть в кабину истребителя и лететь, лететь на фашистов, бить их без пощады.

— Что с тобой, Толя? — подошел командир эскадрильи Виктор Орлов, — из дома плохие вести?

— На, читай. Вся родня в Ленинграде вымерла! — ткнул я Орлову письма.

Виктор ничего не ответил и только с минуту подержал свою руку на моем плече.

— Держись, Толя, мужайся.

Вечером Виктор снова подошел ко мне.

— Пойдем, поговорим. По баночке вина выпьем, твоих родных помянем.

Никогда не забуду этой дружеской поддержки в тяжелые минуты личного горя.

Комиссар Ильин 22 мая 1942 года зачитал сообщение Совинформбюро «Политические и военные итоги года Отечественной войны». «В труднейших условиях зимы Красная Армия нанесла немецко-фашистским войскам удары такой силы, которые поколебали основы военной машины противника и подготовили почву для разгрома гитлеровской армии», — говорилось в сообщении.

— Но почему же мы потерпели поражение в Крыму, на Керченском полуострове? — волновало всех нас.

— Ответ дает то же сообщение, — спокойно сказал Ильин.

«Конечно, на фронте такой протяженности, каким является советско-германский фронт, гитлеровское командование еще в состоянии на отдельных участках сосредоточить значительные силы войск, танков и авиации и добиваться отдельных успехов. Так, например, случилось на Керченском перешейке, где немцы, накопив преимущество в танках и, особенно, в авиации, добились успеха и заставили наши войска отступить. Такие успехи для немцев не исключены на отдельных участках фронта и в ближайшем будущем».

— Мы это видели и сейчас продолжаем ощущать, — прервав чтение, сказал комиссар. — Слушайте дальше:

«Но одно совершенно очевидно, что успехи гитлеровцев, подобные успехам на Керченском перешейке, ни в какой мере не решают судьбу войны. Эти успехи временны и преходящи. Немецкая армия 1942 года, это не та армия, какая была в начале войны…».

С большим вниманием мы выслушали это сообщение.

— Год войны для нашего полка был серьезным испытанием, — сказал в заключение майор Осипов. — Мы научились воевать. И хорошо воевать. Много тяжелых испытаний придется еще перенести. Легкой жизни, как видно, не будет. Много еще придется потрудиться для победы.

— Эх, скорее бы нам дали «лагги», — вздохнул кто-то из летчиков. — Это же замечательные машины!

— Этими самолетами командование дивизии перевооружает другой полк, а мы пока будем воевать на своих старичках, — ответил командир полка. — Говорят, старый конь борозды не испортит.

И мы продолжали воевать на своих «ишачках». Откровенно говоря, они нас устраивали. Мы были уверены в их хорошей маневренности, звездообразный мотор неплохо защищал летчика от снарядов противника, особенно в лобовой атаке. Ко всему же «ишачки» были вооружены пушками.

— Надо усилить вооружение истребителей, — не раз поговаривали летчики. Но как? Мы вместе с техсоставом ломали головы над решением этой задачи. И наконец придумали.

Инженеры под крыльями самолетов приварили своеобразные штыри, к ним приспособили балки для крепления реактивных снарядов. Сделали надежную электропроводку, которую вывели в кабину летчика.

Приспособление было готово: под крыльями подвешивались реактивные снаряды. Воздушный вариант «катюши» нашел всеобщее одобрение.

Пристреливать реактивные снаряды тоже приспособились. Делалось это просто: самолет откатывали в сторону от аэродрома, в четырехстах метрах устанавливался фанерный щит с нарисованным в центре кругом. Оптическая ось прицела направлялась в этот круг и на глаз регулировалась направляющая балка с поправкой на траекторию полета снаряда. Затем головка реактивного снаряда устанавливалась на определенную дистанцию, например в четыреста метров. Нажим на тумблер — и снаряд летит в цель!

Если снаряд взрывается в стороне, мы тут же вносим поправки в регулировку балки.

Теперь мы уже могли бить врага не только из пушек и пулеметов, а и реактивными снарядами. Позднее управление стрельбой было усовершенствовано и реактивные снаряды можно было выстреливать по одному или залпом.

Таким образом, была увеличена огневая мощь наших И-16, и фашисты вовсе отказались принимать лобовые атаки.

29–30 июня немцы развернули сильное наступление в южном направлении, захватили Ростов-на-Дону и начали двигаться в направлении Краснодара, а затем в сторону Новороссийска. Широким фронтом противник занимал территорию Кубани. Земля стонала от фашистских колонн мотопехоты и танков.

Полку приказано немедленно вылетать на полевой аэродром, расположенный возле станицы Тимашевской, и действовать в направлении Ростова. На аэродроме, кроме нас, много другой авиации, штурмовые и истребительные полки, вооруженные «илами», «яками», и «лаггами».

Получаем задачу — уничтожить живую силу и технику врага. Страшная лавина фашистов безостановочно ползла на юг. Ее прикрывали истребители.

В одном из боевых вылетов капитан Сапожников, старшие лейтенанты Макаров, Савченко и я встретили четверку «мессершмиттов». Завязался воздушный бой. Во время атаки снаряд немецкого «эрликона» угодил в мотор моего самолета. Сильно затрясло. Козырек кабины залило маслом.

Бой проходил над территорией, занятой противником, и мне ничего другого не оставалось, как перетянуть хотя бы линию фронта. Не уменьшая оборотов мотора (боялся, что мотор заклинится), я развернулся на юг. Масло залило козырек, ухудшился обзор. Пришлось высовывать голову из кабины и лететь дальше.

Если бы не товарищи, «мессершмитты» сбили бы меня. Но друзья пристроились по сторонам и прикрывали, пока я не долетел до аэродрома. Оказалось, снаряд угодил в верхний цилиндр мотора и пробил его.

Конечно, самое верное решение — срочно заменить мотор. Но ни мотора, ни даже запасного цилиндра, как нарочно, под руками не оказалось. А тут неожиданно получен приказ: немедленно перебазироваться на другой аэродром.

Что делать? Жалко бросать самолет. В моторе поврежден всего лишь один цилиндр.

— Надо закрыть пробоину, — посоветовал мой механик.

Так и сделали: между ребрами цилиндра над дырой, пробитой снарядом, втиснули толстую асбестовую прокладку и крепко прикрутили ее проволокой.

— Ну, как, выдержит мотор? — спрашиваю техника Цурихина.

— Не ручаюсь, но думаю, что все будет нормально.

Подошел стартёр. Несколько раз повернул винт, и мотор заработал. Только в нем похрустывает что-то, будто раздробленные камни перекатываются. Плохо дело, но улетать надо: вот-вот фашисты на аэродром ворвутся! И приказ командира требует — перелететь на аэродром, расположенный возле Краснодара и оттуда продолжать действовать в направлении Ростова.

Перелетели. Кроме нашего полка, здесь никого нет. Разместились в землянках. Я пересел на исправный самолет. Продолжаем штурмовать противника.

Идет автоколонна — мы встречаем ее метким огнем. Сначала подожжем переднюю автомашину, потом замыкающую. Фашисту — ни назад, ни вперед. И вот тут начинается «молотьба» до полного израсходования боеприпасов.

Но враг все лезет и лезет вперед. Четыре дня штурмовали наши И-16 автоколонны противника.

На разведку вылетели капитаны Орлов, Терпугов и старший лейтенант Платонов. День подходил к концу. Летчики возвратились домой вечером, произвели посадку и тут же доложили Осипову:

На Краснодарском аэродроме фашисты танками давят самолеты соседних полков.

— Не может этого быть! — усомнился командир полка.

— Мы видели это собственными глазами. — Сейчас доложу командованию дивизии. Осипов связался со штабом.

— Да, немцы уже в Краснодаре, заняли школьный аэродром. Вашему полку немедленно перебазироваться ближе к Новороссийску, — приказал штаб дивизии.

Через несколько минут летчики выстроились перед командиром.

— Всем автомашинам немедленно выехать в сторону станицы Крымской. Не доезжая до нее — наш новый аэродром. Самолетам вылетать немедленно.

Взлетаем в сумерках, темнота наступила быстро. Во главе с командиром мы отправились в неожиданный ночной полет. Но почему неожиданный? Да потому, что все время летали в дневное время, ночное оборудование давно не проверялось, и на многих самолетах бортовые огни не светились. Темно. Один только самолет командира летит впереди и мигает огнями. За ним гуськом летят остальные.

А вот и станица. Уже совсем темно. Видим, в поле стоит огромное облако пыли, метров на сто поднялось.

— Неужели сюда уже немцы добрались, — обжигает сознание страшная мысль.

Присмотрелись и поняли, что сюда слетаются самолеты с разных наших аэродромов. Летчики, севшие первыми на рабочую площадку аэродрома, пытаются обозначить ее границы ракетами. Но ракеты летят со всех сторон: попробуй разберись что к чему. Наконец сели и мы.

— Сегодня всем спать у самолетов, — приказал командир полка, приняв рапорт о посадке. — Устраивайтесь!

Душная ночь, пыль забивает горло, во рту сухо до горечи, хочется пить, на душе тревожно.

Все устали и были голодны, ужинать никому не пришлось. Майор Осипов где-то раздобыл автомашину и поехал в станицу. Вернулся часа через два, привез несколько бидонов, мешок сухарей и две корзины помидор.

— О, на ночь полезно молочком с сухариками подзаправиться — затараторил Саша Алексеев, — даже медицина рекомендует…

Но в бидонах оказалось не молоко, а вода.

Ребята набросились на сухари и помидоры. Ели их без соли и запивали водой. Как только успокоились наши проголодавшиеся желудки, легли отдыхать.

С рассветом улетели «яки», за ними — штурмовики. На аэродроме остались только наши И-16.

Немцы начали уже наводить переправы через реку Кубань.

В один из вылетов на штурмовку вражеских войск в районе станицы Елизаветинской летчики заметили, как со стороны Краснодара, к нашей группе приближается шестерка «Мессершмиттов-110». До этого нам не приходилось вести с ними боев, хотя и видели их в воздухе под Ростовом и в Ейске. Иногда вылетали наперехват, пытались догнать, но безуспешно.

А вот теперь встретились лицом к лицу.

По габаритам можно было предположить, что в бою эти самолеты неуклюжи. Однако предположения наши оказались ошибочными. Двухмоторный «Мессершмитт-110» маневрирует отлично, и фашистские летчики охотно идут в лобовую атаку, так как фюзеляж самолета свободен от моторов и в нем размещено мощное пушечное вооружение.

Минут десять возились мы с «мессершмиттами», но ничего не получилось. И все же Терпугов с Орловым подбили одного фашиста. Самолет задымил, энергично спикировал и ушел на бреющем полете в сторону Краснодара. Мы попытались его добить, но не тут-то было: остальные «мессершмитты» так на нас ополчились, что мы вынуждены были встать в круг и, заняв оборону, постепенно отойти к своему аэродрому.

В общем-то «ишачки» и на этот раз показали неплохие качества. Жаль только скорости у них не хватало.

На полевом аэродроме возле станицы Абинской жили мы незавидно. Расположились под открытым небом. Спали на соломе рядом с самолетами. Но летний свежий воздух вполне устраивал.

Только вот с питанием было плоховато. Тылы никак не могли организовать доставку продуктов, особенно горячей пищи. А вылетать на выполнение боевых заданий приходилось по пять-шесть, а иногда и семь раз за день. Бывало, возвратимся из полета голодные, как волки, а нам на обед — арбузы в неограниченном количестве. Разве это пища? Привозили изредка сухари.

— Ну, как навитаминились? — острил Виктор Савченко. — Вот если бы к арбузам и помидорам привозили еще витамины «К» и «X», тогда была бы не жизнь а малина.

— Таких витаминов в природе не существует.

— Как это не существует?

— Витамин «К» — это колбаса, а витамин «X» — это хлеб насущный.

— Да иди ты к черту! — ругали Виктора летчики и снова брались за сладкие, сочные, но не сытные арбузы.

В это время наши войска отходили к Новороссийску. И эшелоны один за другим двигались мимо аэродрома.

Смотрим, на погрузочной станции стоит один эшелон товарных вагонов.

Решили командировать своих представителей взглянуть на этот эшелон. Оказалось, он никем не охраняется. Только в хвостовом вагоне сидит легко раненный старшина и солдат с ним, вооруженный винтовкой. В паровозе — машинист с кочегаром. Эшелон небольшой, всего четырнадцать вагонов.

— Что везете? — спрашивают наши техники у машиниста.

— Не могу знать. Приказано доставить в Новороссийск. Вот и везем.

— А может быть там взрывчатка?

— И то может быть.

— Давай откроем, посмотрим.

— По этому делу обращайтесь к старшине, он тут главный начальник.

Техники идут к старшине, предлагают осмотреть, какие грузы в вагонах.

— Не позволю, — отвечает старшина.

— Но у нас летчики сидят голодные! Ты представляешь, что такое истребитель и как на нем воевать голодному?

— Ну, ладно, будь, что будет. Откройте один вагон и посмотрите.

Открыли вагон, а там и рыбные консервы, галеты, печенье, папиросы и целая бочка коньяку с фабричной наклейкой, нераспечатанная.

— Забирайте все это добро, — сказал старшина, — только мне для отчета перед начальником дайте официально оформленную бумагу с печатью вашей части.

Побежали ребята к начальнику штаба. Так, мол, и так — старшина бумагу с печатью требует.

Это еще что за фокусы? — спрашивает Апаров.

— Но ведь там в вагонах продовольствие, а людям есть нечего!

— Так бы и говорили — продовольствие в вагонах. Для этого дела и печать, понимаете, пришлепнуть можно.

Выдали старшине «бумагу» и теперь возле штаба попка появилось столько продуктов, что лучше и желать не надо. Только вот на бочку коньяку командир полка наложил «вето».

— Сам буду выдавать вечером по окончании боевых вылетов.

Так и стояла эта бочка с коньяком в землянке у командира.

Четыре отважных капитана

— Смотри, смотри, самолет снижается! — послышался голос возле командного пункта полка.

Все задрали головы в небо.

Да, действительно, кто-то летит. Самолет приближается к аэродрому с выпущенным шасси. Вот он уже заходит на посадку. Медленно и, будто бы крадучись, приближается к земле. Очертание шасси необычное, под колесами виден непонятный комок.

— Это же самолет капитана Сидорова! — кричит техник.

— Наверное, подбит.

— Вроде нет. Но что это у него прикреплено к шасси?

Истребитель приземлился на аэродроме, пробежал, остановился. Мы наблюдаем за ним. Видим, как комок отделился от шасси и… побежал.

— Человек!

Самолет зарулил к своему капониру, а, отделившийся от него человек остановился, посмотрел по сторонам и быстро направился к командному пункту.

— Капитан Орлов! — послышались радостные голоса.

Не успели мы опомниться, как увидели второй самолет, идущий на посадку. Под его фюзеляжем, на шасси, тоже прилепился точно такой же, как и у первого самолета, комок. И этот самолет осторожно приближается к земле. Его прикрывает третий истребитель. Он летит с убранным шасси и не снижается до тех пор, пока самолет капитана Железнова не совершает посадку. Теперь мы уже видим, что на посадку заходит Железнов, а в воздухе кружится Алексеев. Затем садится и он.

Мы бежим к самолету Железнова. Видим, как от стойки шасси он отвязывает капитана Аввакумова и осторожно помогает встать ему. Летчики и техники, подбежавшие к самолету, хотят взять Аввакумова на руки и отнести к командному пункту.

— Не надо, — отмахивается Аввакумов, — я сам пойду. Вот только руку подвяжите — болит.

Тем временем садится Алексеев. Бросаемся к нему.

— В чем дело, Саша?

— Все узнаете, дайте передохнуть. Ну и поколошматили мы фашистскую колонну! — рассказывает Алексеев, и глаза у него горят от удовлетворения.

— Пусть Сашка передохнет, а мы айда к командному пункту.

Майор Осипоз уже хлопочет возле Орлова. Глаза у капитана красные, воспаленные.

— На-ка, глоток отпей, — Осипов подает котелок с коньяком. — Тебе надо согреться и нервы успокоить.

— И ты тоже, Константин Сергеевич, выпей на здоровье.

Аввакумов берет котелок в одну руку и, отпив несколько глотков, отставляет его в сторону:

— Ну, хватит, — отворачивает от котелка голову Аввакумов, — ведь не у тещи в гостях.

Усталость валила летчиков с ног.

Что же случилось с нашими товарищами? Каким образом и почему капитан Орлов и Аввакумов очутились на шасси истребителей и совершили столь необычный полет?

А произошло вот что. Командир эскадрильи Виктор Орлов повел небольшую группу истребителей на штурмовку вражеских колонн. В группу входили: капитан Железнов — заместитель Орлова, капитан Аввакумов — адъютант эскадрильи, капитан Сидоров — штурман полка и рядовой летчик — старший лейтенант Алексеев.

Все товарищи были отличными летчиками, с большим опытом воздушных боев и полетов на штурмовку.

Капитан Орлов считался в полку всеобщим любимцем. Выше среднего роста, плотно сложенный голубоглазый блондин, на редкость чуткий и приветливый человек. И фамилия у него под стать внешнему облику: прямой, с небольшой горбинкой нос, брови вразлет, как крылья стремительной птицы. И губы особенные — улыбчивые, добрые.

Этот обаятельный человек в бою был бесстрашным воином, изумительным мастером маневра и стремительных атак. Его подвигами восхищались не только мы, а и вышестоящие командиры. Недаром он был первым в полку награжден орденом Ленина.

Заместитель Орлова, капитан Железнов, смугляк среднего роста с каштановыми вьющимися волосами, тоже отлично воевал, был смел и отважен. Мы уверенно ходили в бой со своими командирами и всегда возвращались домой с победой.

Капитан Аввакумов — человек застенчивый, но очень трудолюбивый, исполнительный. Занимал он должность адъютанта, как обычно называли начальника штаба эскадрильи, и хорошо с ней справлялся. Как летчик он был тоже мастером высокого класса.

Штурман полка, капитан Сидоров, наиболее грамотный и вдумчивый офицер полка, отлично знал свое дело. Ему доверяли и верили в умелое руководство летным составом в воздушных боях.

Четверка капитанов была слетана и дружна, никогда не терялась в сложной боевой обстановке. Мы, летчики, многому научились у них в полетах. Я, также, как и другие, учился у своего нового ведущего, капитана Орлова.

В эти июльские дни 1942 года кубанская земля была в пыли, дымах и пожарищах. Многочисленные колонны фашистских танков и автомашин, артиллерии и разной боевой техники быстро продвигались, тесня наши войска на юг.

Полку поставлена задача: не только прикрывать отход наших войск, а и уничтожать штурмовыми ударами боевую технику и живую силу врага. Мы были изнурены до предела. Бывало, прилетим, отдохнем несколько минут, на скорую руку поедим что придется, попьем воды. Техники и оружейники уже заправили самолеты горючим и боеприпасами, и мы снова в воздухе. Снова штурмовки, бои, бои…

Вечером, после ужина, падаем под самолет на солому и спим, как убитые. Только забрезжит рассвет — мы уже на ногах, садимся в свои самолеты и в воздух, снова штурмовать фашистские колонны.

Чаще всего летали на так называемую «охоту», за движущимися колоннами немцев. Взлетаем, находим наиболее плотную колонну машин, повозок и начинаем ее штурмовать. Одним словом, руку набили на этом деле.

Пятерка истребителей во главе с капитаном Орловым тоже вылетела на свободный поиск наземных объектов. Пролетели через линию боевого соприкосновения с войсками противника, и перед глазами летчиков открылась обычная картина: идут вражеские колонны и тучи пыли стелятся за ними.

Капитан Орлов выбрал колонну покрупнее: машины с солдатами, цистерны с горючим, множество артиллерии. Вот он качнул с крыла на крыло — сигнал для атаки. Машина ведущего круто пикирует и на бреющем полете проносится над фашистской колонной. За ним следуют остальные летчики. Горит головная автомашина — это меткий удар Орлова. Взрыв и пламя взметнулись к небу — капитан Железнов реактивным снарядом угодил в цистерну с горючим. Аввакумов, Сидоров и Алексеев наносят удары по центру колонны фашистов.

Затем истребители замыкают круг и начинают обрабатывать скопище фашистов и их техники метким огнем. Вся колонна в огне, немцы рассыпались по сторонам дороги, но на них низвергается ливень пулеметного и пушечного огня истребителей.

Вдруг мотор у самолета Аввакумова зачихал и остановился: фашистская пуля попала в бензопровод. Дотянуть на свою территорию невозможно — далеко, да и высота небольшая. Не удастся перелететь даже реку.

Аввакумов идет на посадку, старается приземлиться подальше от разгромленной фашистской колонны. Ему удается сесть километрах в двух от дороги. Летчик выскакивает из самолета и машет руками — авось товарищи заметят и придут на помощь.

Группа два раза прошла над самолетом Аввакумова. Капитан Орлов идет на посадку. Еще минута, и он приземляется рядом с самолетом товарища.

Фашисты тоже заметили вынужденную посадку советского истребителя и бросились к нему… Но капитан Сидоров, Железнов и старший лейтенант Алексеев прижимают их пулеметным огнем к земле.

— Что случилось? — спрашивает Орлов у Аввакумова.

— Остановился мотор.

— Быстрее в кабину! — кричит Орлов, видя, что немцы совсем рядом.

Аввакумов, не снимая парашюта, пытается протиснуться за бронеспинку в кабине самолета Орлова.

— Так дело не пойдет, надо снимать парашют!

Но Аввакумов волнуется, спешит и все же старается как-нибудь пролезть за бронеспинку с парашютом. Он не замечает, как ногой задевает за выключатель магнето. Мотор самолета Орлова остановился. И запустить нечем.

А фашисты, видя добычу, рвутся теперь уже к двум самолетам Орлова и Аввакумова. Сидоров, Железнов и Алексеев изо всех сил отгоняют огнем из пулеметов фашистов и тем самым не дают им приблизиться к летчикам.

Положение двух капитанов, находящихся на земле, становится незавидным: позорный плен или смерть! Аввакумов, мокрый от пота, вылез из кабины самолета Орлова и потянулся рукой к пистолету.

— Подожди! — кричит ему Орлов, — ты что, с ума сошел?

В ту же минуту на посадку пошел капитан Сидоров. Кругом стрельба, немцы во что бы то ни стало пытаются прорваться к сидящим на земле самолетам, теперь уже трех советских летчиков. Железнов и Алексеев продолжают отсекать наседающих врагов огнём пулемётов, буквально притирая их к земле фюзеляжами самолётов.

— Что вы тут делаете? — кричит подруливая Сидоров.

— Костю хотел забрать, а мотор выключился. Вот и сидим на мели.

— Виноват во всем я, — говорит Аввакумов. — Скорее улетайте.

— Садись на пирамиду шасси, — кричит Сидоров Орлову. — Буду взлетать, на руках подтянешься. Прикрепись к стойке шасси ремнем.

Орлов быстро устроился на шасси и привязался. Сидоров увеличивает обороты мотора — и самолет в воздухе. Костя Аввакумов и два истребителя остаются на земле.

А фашисты рвутся к ним, как бешеные. Короткими перебежками они все ближе продвигаются к советским истребителям, у которых суетится Аввакумов, готовясь их поджечь.

Теперь на выручку товарища идет капитан Железнов. Он садится и подруливает к Аввакумову.

— Орлова увез Сидоров, — сообщает Железнову Аввакумов.

— Куда посадил?

— На шасси.

— Садись туда же! Да побыстрее, а то у Алексеева боеприпасы на исходе.

Аввакумов быстро подвязывается ремнем к шасси и на руках подтягивается над колесом. Железнов дает газ и его самолет в воздухе.

Алексеев с яростью всаживает в фашистов последние очереди из своих пулеметов, а затем пристраивается позади самолета Железнова.

На земле остались два пылающих факела — это горели подожженные Аввакумовым самолеты.

Все это узнали мы вечером в столовой. Потеря двух истребителей с лихвой компенсировалась огромным уроном, нанесенным фашистской колонне отважными летчиками полка.

Только вот у капитана Аввакумова долго болела рука: во время полета она попала под балку, на которую подвешивался реактивный снаряд. Потоком воздуха перегнуло руку и растянуло сухожилие.

Через несколько дней во фронтовой газете появилась статья под названием «Четыре капитана».

Много было боев в то тяжелое военное лето 1942 года. Боевые вылеты прерывались лишь необходимостью заправить самолеты горючим и боеприпасами. Во время обеда — небольшая передышка. Ну и, конечно, ночь. Но как она коротка!

Каждый день мы уставали от полетов и боев, недосыпали, недоедали и были страшно злы на проклятых фашистских оккупантов, оскверняющих нашу прекрасную Родину. Это они принесли нашему народу неимоверные страдания, кровь и смерть. Всю свою ярость мы обрушивали на их головы во время штурмовок.

Co злой радостью взлетели мы всем составом полка на штурмовку фашистского аэродрома в Анапе, где, по данным разведки, было сосредоточено большое количество бомбардировщиков и истребителей.

Мы только что накануне перелетели на полевую посадочную площадку, расположенную возле станицы Анапской. Маленький полевой аэродром едва уместил на своем поле штурмовиков Ил-2 и истребителей нескольких полков, сосредоточенных командованием для нанесения удара по базе вражеской авиации.

Еще не наступил рассвет — слышим голос начальника штаба:

— Подъем! Подъем! Грейте моторы, всем готовиться к вылету!

Душная ночь стала прохладной, зарозовело на востоке. Армада советских самолетов поднялась в воздух и взяла курс на Анапу. Немцы не могли даже представить себе, что наша авиация в такое трудное для себя время дерзнула нанести штурмовой удар по тщательно охраняемому аэродрому.

Удар был неожиданным и стремительным. Немцы открыли беспорядочный зенитный огонь, но летевшие поблизости штурмовики быстро разделались с зенитками. Теперь уже все наши самолеты беспрепятственно подошли к аэродрому и с первых атак подожгли несколько фашистских самолетов. Потом истребители построились в круг и с пикирования начали бить по целям.

На аэродроме горело все, что только могло гореть. И ни один немецкий истребитель не смог подняться в воздух. Анапская база фашистской авиации понесла большие потери.

Закончив штурмовку, самолеты нашего полка, согласно полученному перед вылетом приказу, группами летели, теперь уже на другой аэродром, находившийся на самом берегу Черного моря.

Штаб полка и технический состав сюда еще не прибыли, а поэтому подкрепиться завтраком мы не имели возможности. Даже арбузов не было. Однако настроение у всех бодрое: фашистам здорово всыпали.

— Подтягивайте, ребята, потуже животы и будем по-хозяйски устраиваться, — слышим распоряжения командиров эскадрилий.

Не спеша осматриваемся и видим, что на новом аэродроме рассредоточены по капонирам самолеты морской авиации И-16.

Но что такое? Тут же с И-16 расположились маленькие учебно-тренировочные самолеты УТ-1.

— Почему они у вас черные? — спрашиваем у летчиков-моряков.

— Мы летаем ночью в фашистский тыл. Когда немцы ищут прожекторами, то на фоне ночного неба, наши самолеты обнаружить очень трудно. И летаем мы не как все, а по-своему.

— Сначала летит И-5, гудит в небе до тех пор, пока немцы наугад не откроют огонь из своих зениток. Прожекторы не могут обнаружить эту черную «приманку». А в это время низко над землей появляются УТ-1 и расстреливают зенитные установки противника, сбрасывают на них гранаты. Потом они же принимаются за штурмовку дорог. Обнаружив движущиеся машины, расстреливают их.

— Здорово! — одобряем мы. — А у вас, товарищи, нет ли чего-нибудь на зуб положить? — спрашивает Алексеев. — После вчерашних арбузов что-то подташнивает.

— Хлебом с колбасой угостить можем.

— О, так это же настоящая еда! — восхищается Алексеев и с аппетитом уплетает колбасу с хлебом.

Спасибо летчикам-морякам за поддержку! Вскоре мы обосновались, расставили технику, крепко вросли в землю и были полностью готовы к выполнению новых боевых заданий.

Стоять насмерть!

В начале августа 1942 года обстановка на Кавказском фронте была тяжелой. В последние дни июля фашисты переправились через реку Маныч и в первую неделю августа достигли Армавира, а затем вышли к реке Кубань.

В районе Майкопа и Черкасска наши наземные части вели напряженные бои с немецкими танками и мотопехотой.

«Красная Армия вела и ведет ныне в районе Воронежа, в излучине Дона и на Юге непрерывные кровопролитные бои против наступающих немецко-фашистских войск. Эти бои носят крайне ожесточенный характер», — сообщало Совинформбюро.

К началу лета германское командование сосредоточило на южных участках фронта большое количество войск, тысячи танков и самолетов. Оно очистило под метелку многие гарнизоны во Франции, Бельгии, Голландии. Только за последние два месяца оттуда было переброшено на советско-германский фронт 22 дивизии, в том числе две танковых. В вассальных странах — Италии, Румынии, Венгрии, Словакии Гитлер мобилизовал до 70 дивизий и бригад и бросил их на советско-германский фронт. Фашистские оккупанты захватили в районе Дона и Кубани большую территорию и важные в промышленном отношении города — Ворошиловград, Новочеркасск, Шахты, Ростов, Армавир, Майкоп. Хотя большая часть населения занятых немцами районов была эвакуирована, хлеб и оборудование заводов вывезены, а частично уничтожены при отходе, Советский Союз понес за это время значительные материальные потери.

Уже после окончания войны, в 1951 году бывший начальник главного разведывательного управления генерального штаба сухопутных сил фашистской Германии генерал Курт Типпельскирх, оценивая положение дел на германско-советском фронте в 1942 году, в своей книге «История второй мировой войны» писал:

«Немецкие войска неудержимо рвались к Кавказу. В последние дни июля была осуществлена переправа через Маныч, 6 августа подвижные соединения, почти не встречая сопротивления, вышли к железной дороге Ейск — Баку на участке от Ейска до Армавира. Вскоре после этого немецкие передовые отряды достигли Кубани. 8 августа был захвачен район Майкопа — первый, самый маленький и основательно разрушенный русскими нефтяной район. Одновременно два танковых корпуса севернее среднего течения Кубани повернули на юго-восток, чтобы подготовиться к более важной цели — району Грозного. Однако еще во время этого продвижения возникли первые трудности со снабжением войск, которые затем стали хроническими и постепенно превратились в настоящее бедствие. Иногда острая нехватка горючего даже вынуждала доставлять его по воздуху». В свете этих скупых признаний гитлеровского генерала видно, какую неоценимую помощь нашим наземным войскам оказывали штурмовые действия советской авиации, уничтожавшей живую силу и технику врага, срывавшие подвоз горючего к важным стратегическим участкам боев на южном направлении.

По прибытию на новый аэродром после штурмовки вражеской авиации под Анапой мы оказались в затруднительном материальном положении. Кое-чем нам продолжали помогать моряки — наши соседи по аэродрому.

Задача морской авиации заключалась в том, чтобы действовать, главным образом, в ночных условиях. Однако их третья эскадрилья, вооруженная самолетами И-16, летала вместе с нашим полком в светлое время суток. Итак, был август. По установившейся традиции еще с довоенных лет 18 августа весь советский народ отмечал праздник — День Воздушного флота. Мы в этот праздничный день, конечно, чувствовали себя именинниками. Но сегодня не до праздников… Группа истребителей в составе шести самолетов под командованием комиссара эскадрильи Виктора Чернецова вылетела на прикрытие штурмовиков Ил-2.

В прошлом командир эскадрильи, а теперь комиссар, капитан Чернецов хорошо зарекомендовал себя отвагой и находчивостью среди летчиков и командования. Ему часто поручались серьезные боевые операции.

До района станицы Крымской группа долетела нормально. Между Крымской и Новороссийском «илы» нанесли сильный штурмовой удар по фашистским колоннам. Мы уже возвращались домой, как вдруг появились немецкие истребители — четверка «Мессершмиттов-109» и столько же «Мессершмиттов-110». Завязался воздушный бой.

Как не пытались фашисты прорваться к штурмовикам, «илы», сомкнувшись в строю, четко взаимодействовали с нами, и фашистам не удалось их потревожить. Больше того, заместитель командира эскадрильи старший лейтенант Солдатов сбил один «Мессершмитт-110».

А на следующий день, 19 августа, восьмерка истребителей вылетела в тот же район на штурмовку вражеской автоколонны. Группу истребителей И-16 со стрелами на фюзеляже повел командир эскадрильи Виктор Орлов. Я летел у него ведомым.

По кратчайшему маршруту подходим к станице Крымской. В нескольких километрах от нее движется большая колонна вражеских автомашин.

Капитан Орлов покачивает самолет с крыла на крыло: «Приготовиться к атаке». Перестраиваемся в цепочку и парами наносим первый штурмовой удар. Орлов поджигает в колонне головную автомашину. Движение останавливается. Я поджег замыкающую бензоцистерну. Следовавшие за нами летчики без промаха бьют растерявшихся фашистов. Летчики не забывают клятву — воевать по-гвардейски! Когда нас принимали в партию и вручали правительственные награды, все поклялись не давать пощады врагу и сейчас выполняли свой долг так, как обещали друг другу, как клялись Родине.

Яростно «обрабатываем» колонну. Горят, взрываются автомашины с боеприпасами, огромные факелы вздымаются в небо. Фашистских истребителей не видно и нам никто не мешает, только зенитки ведут беспорядочный огонь.

Я внимательно слежу за действиями своего командира. Виктор Орлов штурмует. И вдруг его самолет резко вздрогнул, будто наткнулся на какое-то препятствие. Не Орлов продолжает полет, доворачивает самолет на следующую автомашину фашистов. С земли потянулись трассы пулеметного огня навстречу самолету командира. Вижу оружие Орлова молчит, а самолет стремительно продолжает снижаться. Пора выводить из пикирования! Но самолет несется к земле в самую гущу автоколонны немцев. Я за ним. Едва я успел выхватить свой самолет у самой земли и перевести его в набор высоты, как в небо взвился огромной силы взрыв. Виктора Орлова не стало.

Никому не верилось, что погиб всеми любимый командир эскадрильи. Вначале летчики думали, что погиб я и начали пристраиваться к моему самолету, присматриваясь к бортовому номеру. Накрениваю самолет с крыла на крыло, и мы уходим на свой аэродром. По номеру на фюзеляже все поняли, что Орлова среди нас больше не будет.

У станицы Крымской догорала разгромленная колонна фашистских автомашин — там, в битве с врагом отдал свою жизнь замечательный командир, патриот Родины, коммунист Виктор Александрович Орлов.

С горечью в сердце доложили мы командиру полка о тяжелой утрате. Впервые майор Осипов заплакал. Это был мрачный, траурный день в полку. Еще в начале 1942 года Виктор Орлов был награжден орденом Ленина, а за подвиг «четырех капитанов» представлен к званию Героя Советского Союза.

Плакали все: летчики, техники, девушки-оружейницы. Но что поделаешь! Война есть война, и Виктор погиб геройски. Да иначе он и не мог погибнуть!

Вечером все собрались в столовой. В полку был установлен обычай: если гибнет товарищ, положенные ему сто граммов вина по капле делили на всех.

— Сегодня еще рядом с нами был Виктор Орлов, шутил, дарил свои улыбки, очаровывал неиссякаемой бодростью духа и верой в победу над коварным врагом, — взволнованно сказал командир полка. — И вот его уже нет. Мы не можем даже его дорогое для нас тело предать родной земле и над могильным холмиком поставить памятник с надписью: «Здесь покоится прах павшего в боях за Родину летчика-героя, капитана Орлова Виктора Александровича».

— Но все равно, имя Виктора Орлова, память о его героическом служении Родине всегда будет жить в наших сердцах. И врагу мы жестоко отомстим за его гибель!

— Отомстим! — повторили летчики и техники.

У меня в тот вечер было особенно тяжело на сердце. Вспомнилось, как успокаивал меня Виктор, когда письма из Ленинграда принесли печальные вести о трагической смерти отца и братьев. «Успокойся, сейчас идет война и у всех беда. И много еще будет пролито крови. Отомсти фашистам!» — говорил тогда Виктор Орлов.

И вот его уже нет среди нас и я терзаюсь своей совестью, что при штурмовке не было никакой возможности прикрыть своего командира, как будто она, совесть, в чем-то виновата.

…И снова бои. И снова потеря ранит наши сердца: спустя несколько дней в воздушном бою под Новороссийском погиб заместитель Орлова капитан Алексей Железнов, ставший командиром нашей эскадрильи.

Это был жаркий бой. В воздухе две четверки истребителей И-16. Первую ведет Железнов, вторую — Радкевич, тот самый, который когда-то поклялся смыть с себя пятно позора.

Над мысом Хако истребители встретили группу фашистских бомбардировщиков Ю-88 и с хода атаковали ее. Железнов связал боем группу истребителей прикрытия, а Радкевич поджег один «юнкерс».

Но в район воздушного боя срочно прибыло подкрепление немцам — еще две четверки «мессершмиттов». Радкевич видит, что лётчикам Железнова вчетвером тяжело сражаться с шестнадцатью фашистскими истребителями. Он прекращает атаки вражеских бомбардировщиков и спешит на помощь товарищам. Скорей, скорей набрать высоту!

Бой идет над территорией, занятой противником, небо кишит самолетами врага, Наши истребители смело идут в лобовые атаки. Летчики держатся дружно. Уже десять минут идет бой, у И-16 заканчиваются боеприпасы, надо постепенно тянуть домой.

Однако фашисты перекрывают отход. На лобовой атаке капитан Аввакумов поджигает фашиста, и черный шлейф дыма сопровождает того до самой земли.

Фашисты звереют. Каждого из нас атакуют парами одновременно снизу и сверху. Мы маневрируем и ускользаем от огня противника, стараемся выйти из боя и потихоньку тянем домой. Вот уже и Новороссийск позади, впереди Кабардинка, а там и до Геленджика рукой подать.

Немцы атакуют непрерывно. Эх, четверку бы наших истребителей на помощь! Но помощи нет. Видим, к Железнову заходит в хвост пара «мессершмиттов», он разворачивается им в лоб. Немцы открывают огонь. Самолет Железнова качнулся, потом развернувшись со снижением начинает тянуть в сторону Геленджика.

Мы со всех сторон окружаем командира, берем его под защиту. Но «мессершмитты» заходят в новую атаку. Радкевич парой идет в лобовую атаку. «Мессершмитты» проскакивают мимо и стараются достать Железнова — видят, что у него неладно с самолетом.

Минуты кажутся часами. Но что это? Самолет Железнова плавно переходит на снижение и с глубоким креном входит в спираль. Затем… взрыв на земле.

Алексей Железнов погиб! Наверное был тяжело ранен и дотянуть до аэродрома не хватило сил. Бесстрашным и неутомимым летчиком был он, во всех вылетах после Орлова сам водил нас в бой.

С фронтов приходили невеселые вести. И на нашем участке фашисты продолжали наступать. Был занят Новороссийск, а они все лезли в направлении Грозного и Майкопа. Нам поставлена задача — ударами с воздуха воспрепятствовать продвижению врага, наносить ему возможно больший урон.

От зари до зари самолеты в воздухе. Все работали с предельным напряжением сил. Почернели, исхудали, но не падали духом: Ильин регулярно проводил с личным составом политинформации, беседы, летчики и техники читали газеты, выпускали боевые листки. Жили заботами всего народа — разбить ненавистных фашистов!

Умелое руководство командования, хорошо поставленная партийно-политическая работа делали наш полк грозной для врага боевой единицей. Да и у нас, летчиков, был уже достаточный опыт ведения боев с численно превосходящими силами противника.

Однажды, после штурмовки фашистов возле станиц Крымской и Абинской, восьмерка истребителей возвращалась на свой аэродром. За нами увязались восемь «мессершмиттов».

Наши самолеты буквально «на хвосте» притащили за собой преследователей. Горючее и боеприпасы у нас были на исходе.

Для прикрытия посадки командир полка поднял в воздух четверку истребителей, которой удалось связать немцев боем прямо над аэродромом.

Бой длился минут десять. Немцы ничего не могли сделать, и, должно быть, по радио вызвали подкрепление, так как в небе появились еще четыре «Мессершмит-та-110», а восьмерка «Мессершмиттов-109» ушла. В воздухе осталось по четыре самолета с обеих сторон.

Теперь уже и у взлетевших самолетов скоро кончится горючее, а севшие истребители еще не успели заправиться топливом и пополнить боеприпасы. Что делать?

Виктор Радкевич бежит к одинокому «ишачку», стоящему в капонире, в сторонке от всех машин. На этом самолете уже никто не летал — он требовал капитального ремонта, был сильно побит и, вообще, его считали «инвалидом». Но в его баках был бензин, а оружие заряжено боеприпасами.

— Быстрее давайте стартер! — кричит Радкевич техникам.

Мотор запущен, истребитель взлетает, набирает высоту и лезет в драку, прямо в лоб четверке «Мессершмиттов-110». Прикрывая друг друга, наша четверка на послед-, них литрах горючего заходит на посадку.

В воздухе остался один Радкевич против четырех фашистов. И никто ему не может помочь. Тянутся долгие минуты неравного боя. Десять, двенадцать, пятнадцать минут! А Виктор Радкевич носится среди «мессершмиттов» на своем «инвалиде» и те ничего не могут с ним сделать.

Мы волнуемся за товарища… Он там один среди фашистов. Техники и оружейники работают, как никогда, быстро и слаженно.

Наконец, видим, пара «мессершмиттов» отвалила и пошла домой. Вторая пара еще раз попыталась атаковать Радкевича, но он тут же увернулся от атаки. Так, не солоно хлебавши фашисты ушли.

Радкевич выпускает шасси и идет на посадку. Все летчики бегут к нему. А Виктор вылезает из самолета мокрый, будто его из ведра окатили.

Долго ребята качали Виктора на руках. Да, Радкевич прикрыл посадку товарищей, выдержал бой один против четырех и не допустил противника проштурмовать аэродром.

Воздушный бой Радкевича был показательным со всех точек зрения: он продемонстрировал мастерство и отвагу советского летчика, решимость в любую минуту помочь товарищам, приняв весь удар на себя.

Нет, не зря поклялся Виктор, что будет драться «как зверь»!

С аэродрома каждый день по пять-шесть раз взлетали самолеты на выполнение боевых заданий. Мы вели бои под Новороссийском, над мысом Хако, продолжали штурмовать врага на дорогах, которые шли к Новороссийску из кубанских степей со стороны Анапы, Краснодара и станиц Кубани.

Соседи-моряки, вооруженные маленькими УТ-1, каждую ночь успешно громили зенитные батареи фашистов. Их третья эскадрилья, вооруженная истребителями И-16, вела такую же боевую работу, как и наш полк.

Разведка сообщила, что по железной дороге к Новороссийску немцы интенсивно подбрасывают боевую технику, горючее, боеприпасы. То же самое наблюдается и на автомагистралях.

— Давайте бить фашистов вместе, — предложили мы морякам, — однажды мы уже пробовали и получалось неплохо.

— Мы и сами собирались договориться по этому поводу, — заявили морские летчики.

— Ну, раз соглашение достигнуто, договариваемся еще об одном чисто практическом деле, — предложил комиссар Ильин.

— Мы предлагаем всем вашим экипажам вступить в боевое соревнование с нашими ребятами. Они меня просили договориться. Условия простые и, вместе с тем, трудные: кто больше подожжет вражеских машин, собьет самолетов и уничтожит живой силы фашистов, тот и выйдет победителем в этом состязании.

— Это дело подходящее, — согласились моряки. — Только у нас будет небольшое добавление: в соревновании должны принимать участие техники, мотористы, механики и оружейники.

Так и порешили: бить фашистов соревнуясь! А утром следующего дня объединенная группа из шестнадцати самолетов полетела на штурмовку железной дороги и автоколонн, следующих по шоссейным путям к недавно оккупированному фашистами Новороссийску.

Славно прошла эта штурмовка! Многих автомашин, цистерн с горючим, вагонов со снарядами и солдат не досчитались гитлеровцы. Боевое соревнование прошло успешно, все самолеты вернулись невредимыми. Приятно было наблюдать, как километрах в сорока, на месте штурмовки стояли огромные столбы черного дыма.

Через несколько часов после возвращения из боевого вылета пришла телеграмма от командования Северо-Кавказского фронта:

«Самолеты И-16 работали хорошо. Прошу объявить благодарность всему личному составу».

Командир и комиссар полка зачитали телеграмму всем эскадрильям и передали ее морским летчикам.

Вскоре на выполнение задания четверку истребителей повел комиссар полка Ильин, Штурмовать противника было не легко. Немецкая авиация оказывала сильное противодействие и каждый бой носил ожесточенный характер. Много неприятностей причиняла и зенитная артиллерия фашистов, прикрывавшая наземные войска.

Группа Ильина после штурмовки немецких войск под Новороссийском и на этот раз встретила четверку «Мессершмиттов-109». Спустя некоторое время появились еще две пары фашистов. Над мысом Хако завязался бой.

Несмотря на численное преимущество, наши летчики действовали исключительно слаженно. Фашистам так и не удалось завладеть инициативой. Наоборот, один фашистский самолет рухнул на землю. Бой кончился победой группы Ильина, и все самолеты возвратились домой.

Внешне все было хорошо. Посадку произвели благополучно. И никто не знал, что комиссар Ильин посадил свой самолет, истекая кровью, с простреленной рукой. А капитан Макаров, не успев выключить мотор, потерял сознание. Тяжелое пулевое ранение в ногу надолго вывело из строя летчика.

Положение на фронте усложнялось, становилось все труднее. Аэродромы, расположенные на Кубани, теперь уже заняты фашистами; наши авиационные части вынуждены перебазироваться на самый берег Черного моря. К нам все чаще стали прилетать малые и крупные группы самолетов. Их было много. Отсюда они улетали дальше, используя наш аэродром как промежуточную базу, и продолжали там вести боевые действия.

В то время штаб дивизии перебазировался к порту Туапсе.

7 сентября 1942 года полк получил приказ перелететь на полевой аэродром, расположенный в ущелье, неподалеку от моря. Небольшая посадочная площадка располагалась на высохшем русле горной речки.

Недалеко от этой площадки был тут до войны пионерский лагерь. Теперь он был пуст. Летчики и техники устроились в удобных, летнего типа, помещениях. Условия, как на курорте, но война не давала отдыха.

— Во взаимодействии с нашей авиацией, которая базируется на других аэродромах, будем прикрывать с воздуха порт и город Туапсе, а также корабли Черноморского флота, — сообщил командир полка.

— Работать придется еще труднее, чем прежде. Обстановка на фронте тяжелая, войска продолжают отходить.

— Командование наземных войск ожидает от нас большой помощи и активного прикрытия.

— И еще хочу сказать, — подчеркнул Осипов, — что фашисты вероятно догадываются, а может уже и знают, куда перебазировался наш полк, поэтому маскировка должна быть исключительно надежной…

Не прошло и часа, как в небе уже появилась пара «мессершмиттов», а за ней вторая. Но посадочная площадка выглядела пустынной; самолеты были надежно укрыты в заранее подготовленных капонирах.

Фашистские разведчики улетели. Командир полка снова собрал народ, но теперь уже одних летчиков.

— Хочу вас, товарищи, предупредить, что разведчики, которых мы только что видели, прилетели сюда из Майкопа, а там их порядочное количество. Кроме вражеских истребителей, там же базируются бомбардировщики. Тех и других, по данным нашей разведки, насчитывается более восьми десятков. Вражеские истребители входят в состав группы «Удет».

— А что это за группа? — спросил Радкевич.

— Очень опасная. Она принадлежит к фашистской воздушной эскадре под этим же наименованием. Состоит из отборных и опытнейших летчиков. Многие летчики-истребители имеют на своем счету по несколько десятков сбитых самолетов. Счет им начат еще до войны с нами.

— Крепкий орешек! — не удержался Сергей Азаров, — но и мы не беззубые.

— А командует этой бандитской сворой некий майор Вильке, — дополнил сообщение Осипова комиссар Ильин.

— Тоже, должно быть, известный бандюга?

— Да, хищник сильный. На его счету не один десяток сбитых самолетов и, вообще, в эскадре многие летчики награждены лично Гитлером рыцарскими крестами.

— Постараемся и мы добавить им крестов, — сказал кто-то из летчиков.

— Не хвались, едучи на рать! — послышался голос Радкевича. — Вот встретимся, тогда и увидим.

— Мы сообщили о группе «Удет» не для того, чтобы вы боялись этих фашистских асов, а для того, чтобы знали, с кем придется встречаться в воздухе, — заключил Осипов. — А пока отдыхайте и держите ухо востро!

Ждать пришлось недолго, к вечеру появились бомбардировщики Ю-87 или, как мы их попросту называли, «лаптежники». Вначале показалось, что они идут на порт Туапсе, но они не последовали туда, а развернулись и нанесли сильный удар по нашему аэродрому. Самолетов они не уничтожили, но в ущелье стоял такой грохот, что, казалось, горы сдвинутся с места.

Не было потерь и в личном составе. Однако все поняли, что фашисты здесь не дадут нам покоя. В дальнейшем так оно и было.

Чтобы выполнять поставленные командованием задачи, пришлось прибегать к всевозможным уловкам.

К тому времени самолетов в полку осталось с десяток. Летчиков было значительно больше, поэтому мы имели возможность подменять друг друга. В один вылет летели одни летчики, в другой — на тех же самолетах — другие. Командование четко руководило боевой работой полка, и все шло по строго спланированному распорядку дня.

Едва начинало светать, как мы из «пионерлагеря» уезжали на аэродром, размещались по землянкам и начинали боевую работу: летали на штурмовку в районы Индюк, Горячий Ключ, а также другие населенные пункты в предгорьях Северного Кавказа.

Иногда вылетали на разведку. Бывало, даже и на штурмовку аэродрома Майкоп. То была сложная задача. Майкоп находился в тылу немцев за 90 километров, а на таких малоскоростных самолетах, как И-16, да еще в состава шести или восьми машин, лететь к немцам в тыл, заведомо зная, что там «поджидают» истребители, было не очень-то приятным делом.

И несмотря ни на какие трудности, летчики проявляли чудеса выдумки и находчивости.

Часто, бывало, распорядок дня начинался необычно: как только займется рассвет, появляются «мессершмитты» и нахально начинают летать над аэродромом. Но все самолеты и автомашины замаскированы в капонирах. Фашисты заходят над аэродромом парами и начинают выполнять фигуры пилотажа: горки, бочки, петли выделывают. Дескать, полюбуйтесь, какие мы храбрые. Взлетайте — сразимся.

А мы, стиснув зубы, наблюдаем за этим зрелищем. Иногда пара «мессершмиттов» зайдет, постреляет по стоянке самолетов наугад, а то прошьет длинной очередью по всему аэродрому. Потом сделает горку и уйдет к себе домой.

А мы сидим. Смотрим. Кровью сердце обливается, но сидим.

Немцы улетели. И тут зашевелился аэродром, как муравейник. К истребителям мчатся автомашины-стартеры, заревели моторы, минута, другая и «ишачки» уже в небе, пошли на выполнение задания.

Иного выхода не было. Когда фашисты над аэродромом — взлетать нельзя, вот и приходилось хитрить.

Эти хитрости доводили фашистов до бешенства. Бывало летают, летают, бомбят, бомбят, а толку никакого. Ведь не будут же они висеть над аэродромом с утра до вечера. И стоит очиститься небу на несколько минут — наши истребители опять в воздухе. И снова горит фашистская техника, цистерны с горючим, машины с боеприпасами и продовольствием.

Возвращаясь с задания, летчики, как правило, приводили «на хвосте» четверку, иногда шестерку, а то и восьмерку «мессершмиттов». Приходилось садиться с боем. Уже шасси выпустишь, а фашисты все атакуют. Один самолет садится, пара взлетает на подмогу.

Все это происходит на глазах у командования, всего технического персонала. Все они видят, кто как воюет и как нам трудно.

Стало почти невозможно ни взлетать, ни садиться.

— Что будем дальше делать? — жалуемся друг другу. — Совершить посадку после выполнения задания все же можно, если есть кому прикрыть, связать боем фашистских истребителей, а вот взлетать никак невмоготу, особенно, когда фашисты патрулируют.

— А вы их больше зенитками бейте, — посоветовал как-то шофер автомашины Чукмек.

— А ты, что не видел? — На аэродроме всего три точки спаренных пулеметов. Тут нужна зенитная артиллерия.

— Ну, раз нет артиллерии, надо пыль в глаза пускать, — предложил Чукмек.

— У тебя, Чукмек, не высокая температура?

— Почему температура, зачем температура? Чукмек говорит дело.

— Ну, тогда выкладывай.

— Понимаешь, — торопливо начал разъяснять шофер, — надо к автомашине прицепить ветки. Моя будет ехать, а ветка пыль пускать. Пусть фашист думает, что эта «ишак» лететь хочет.

— А ведь это гениальная мысль! — обрадовался Радкевич.

Мы обстоятельно обсудили предложение Чукмека и решили прицепить к машине что-нибудь потяжелее. И ветки тоже, чтобы пыли больше поднималось.

«Мессершмитты» уже кружатся над нами, высматривают. Вдоль берега до станции Лазаревской дойдут и обратно.

А машина Чукмека уже стоит нагатове, замаскированная под деревом. На длинном тросе к автомобилю прикреплен кусок рельса, за ним — большие ветки от деревьев.

Наблюдаем. «Мессершмитты» развернулись, пошли по направлению к Лазаревской.

— Чукмек, газуй! — кричали шоферу.

Автомашина мчится на полной скорости, за ней пыль столбом; с высоты создается впечатление, будто взлетают наши истребители. Немцы, увидев клубы пыли на аэродроме, срочно по радио сообщают в Майкоп. Оттуда приходит на помощь четверка истребителей. А у нас никто не взлетел, это им Чукмек пыль в глаза пустил.

Фашисты мечутся в небе, наши самолеты ищут. Нет никого не видно. Прошло сорок минут, и «Мессершмитты» уходят восвояси — у них горючее на исходе. Теперь настало наше время. Взлетаем и идем выполнять свою задачу — фашистов штурмовать.

Но вот пришла ненастная погода. Облака закрыли перевал, авиация оказалась скованной метеорологическими условиями и резко снизила свою активность. Однако наши летчики все же продолжали вылеты двумя, иногда четырьмя самолетами. Взлетали, уходили в сторону моря, а затем по ущельям выходили в район Майкопа и там штурмовали населенные пункты, нашпигованные солдатами и техникой противника.

11 ноября 1942 года немцы подняли в воздух бомбардировщики Ю-87 на бомбежку населенных пунктов, занятых нашими войсками. Бомбардировщики летели без прикрытия.

В это же время в воздухе находилось звено И-16. Наши самолеты уже развернулись и легли на обратный курс, как вдруг Радкевич заметил, что из-за облаков один за другим вываливаются фашистские самолеты и сбрасывают бомбы на наши войска.

Оценив обстановку, Радкевич тут же пристраивается в хвост к одному из бомбардировщиков и сбивает его. На земле вздымается огненный смерч, Радкевич заходит в хвост ко второму бомбардировщику. Прицельная очередь, и второй фашист объят пламенем. Третий «лаптежник» поспешно скрывается в облаках.

На земле ликование! Видно, как в воздух летят солдатские шапки и люди радостно размахивают руками. Да и как не радоваться? Прошло всего несколько минут, как над головами проносились, сея смерть, фашистские самолеты, а теперь они догорают на земле. Настроение превосходное и у нас, летчиков.

…Бои, бои. Каждый день вылетаем на штурмовку вражеских войск. Полки, батальоны, роты Красной Армии, ведущие тяжелые оборонительные бои, нуждаются в защите с воздуха, и четверки истребителей непрерывно вылетают на их прикрытие.

Воздушный бой 16 ноября 1942 года еще раз показал, какие изумительные люди остались в нашем поредевшем полку. В этот день мы вылетели на штурмовку, успешно провели ее и уже приземлились на своем аэродроме. Вдруг появилась большая группа бомбардировщиков. По тревоге все самолеты полка были подняты в воздух.

Немецкие бомбардировщики следовали к порту Туапсе под прикрытием значительного количества «Мессершмиттов-109». Советские истребители ринулись в атаку, пытаясь прорваться к бомбардировщикам. В воздухе завертелась карусель боя. Небо огласилось завывающими: звуками моторов, уханьем пушек, пулеметным стрекотаньем. Горное эхо отзывалось взрывами реактивных снарядов. Один «юнкерс» задымил и черным следом прочертил свой последний путь к земле.

— Быстрее заправляй самолет! — крикнул своему технику Аввакумов, — буду взлетать.

— Товарищ капитан, вы же только что вернулись из полета. У вас пулеметы не работали. Их надо посмотреть. Вы идете на самоубийство.

— Ну, чего ты, старшина, волнуешься. Немцы ведь не знают, что у меня пулеметы не работают. Я их хоть своим видом попугаю. И нашим ребятам будет легче. Видишь, что в воздухе творится?

— Машина к вылету готова, — доложил старшина и тяжело вздохнул…

В небе, в головокружительное колесо воздушного боя, включился самолет Аввакумова и его ведомого. На них набросилась пара «мессершмиттов», за ней — вторая. Но Аввакумов искусным маневром выводит свой самолет из-под губительного огня. За ним, как тень, следует ведомый и отсекает атаки фашистов.

Аввакумов понимает, что в его руках единственное оружие — это пилотаж, искусный маневр. Бортовое оружие пустить в ход он не может. Трудно, ох, как трудно сражаться, будучи в таком незавидном положении. А тут еще у остальных летчиков кончается горючее, израсходованы боеприпасы и нужно идти на посадку.

Теперь уже шестерка наших истребителей прикрывает посадку самолетов от непрерывных атак «мессершмиттов».

Планирует еще одна пара наших истребителей, за ней — вторая. В воздухе остались только Аввакумов и его ведомый. Против них четыре немца. Но тут и ведомый выпускает шасси — горючее подходит к нулю.

Капитан Аввакумов в небе один. Мы ничем не можем помочь ему, оставшемуся на безоружном самолете, бросившемуся на выручку своим товарищам и прикрывшему их от атак «мессершмиттов».

Впервые я увидел Костю Аввакумова в марте 1940 года. Тогда мы, молодые летчики, прибыли в полк для прохождения дальнейшей службы и, естественно, интересовались каждым старослужащим и опытным летчиком.

Как-то на летном поле аэродрома мы с Сашей Алексеевым обратили внимание на одинокую фигуру летчика, который стоял в стороне и читал газету. Казалось, ему нет совершенно никакого дела до того, что происходило вокруг.

После полетов ребята собирались группами, сидели, лежали на свежей травке, вели оживленные разговоры, шутили, смеялись, подтрунивали друг над другом. Все происходило обычно.

Только невысокого роста лейтенант, чуть сутулый, со светлой шевелюрой, выбившейся из-под шлема, стоял и читал газету.

— Кто это? — поинтересовался я.

— Адъютант третьей эскадрильи, — удовлетворил мое любопытство младший лейтенант Житейцев.

— Какой-то он особенный. Смотри как идет, будто медведь переваливается с ноги на ногу.

— Ты не смотри, что он такой медлительный, в воздухе он силен!

Мне почему-то вспомнился этот разговор в тяжелые минуты боя Аввакумова: один, без всякого оружия, против четырех «мессершмиттов». На такое способен только исключительно смелый, уверенный в себе опытный летчик.

Сейчас даже не верилось, что в небе каскадом искуснейших фигур связывает боем вражеских истребителей и не дает им покоя один советский летчик.

Не верилось, что на И-16 ведет бой тихий и скромный, очень застенчивый на земле человек. О нем в полку товарищи иногда высказывались добродушно:

— Костя в трезвом состоянии в сутки может произнести три слова, а когда выпьет свою наркомовскую порцию, раскошеливается на шесть слов.

И в самом деле, было именно так: после каждого вылета другие летчики возбуждены, размахивают руками, показывают жестами, как пришлось сражаться с фашистами. А Костя Аввакумов скажет пару слов и все становится ясным.

— Капитан — единственный летчик в полку, который ни разу на нас не крикнул, — говорили техники и оружейники.

И перед этим боем Аввакумов сказал технику:

— Понимаешь, сукин кот, — указывая на пулемет слева, — сразу на пожелал стрелять, а правый стрельнул, но потом тоже замолчал. Да и третий оказался лентяем, а ведь как стрелял всегда…

И все. Больше ни слова. Ни упрека, ни даже сурового взгляда в сторону девушки-оружейницы, от которой зависела работа пулеметов. Девушка стояла и чуть не плакала.

Как и каждого из нас, смерть поджидала Аввакумова всюду, но гораздо чаще, чем нас — ведь он вылетал на выполнение наиболее опасных заданий. Смерть могла настигнуть в стремительной атаке, когда мотор ревел от натуги, она поджидала в глубоком вираже или на горке, в скольжении на крыло или головокружительной восходящей спирали боевого разворота, в каждом маневре, в струях пушечного огня и в трассах пулеметных очередей.

И все это происходило в голубизне бездонного неба.

Там, в небе, Костя Аввакумов перевоплощался в другого человека — смелого, решительного. В его руках самолет становился грозным оружием, несущим врагу смерть, а товарищам выручку.

— Скорее заправляйте самолет! — послышался взволнованный голос Радкевича. — Надо помочь капитану.

— Все понял! — ответил старший сержант Кучерук, подъехавший на бензозаправщике.

В баки истребителя ринулась тугая струя бензина. Но пара «мессершмиттов» спикировала на аэродром и открыла ураганный огонь из пушек по самолетам, находящимся на земле.

Кучерук снова пытается заправить самолет. И снова атака «мессершмиттов».

Уже более десяти минут длится бой Аввакумова с четырьмя фашистскими истребителями. И вдруг… мотор самолета захлебнулся и… умолк. О планировании на аэродром не могло быть и речи — от горных вершин до самолета высоты осталось не более ста метров.

О чем думал в последние секунды своей жизни этот благороднейший человек? И сейчас представляется, как Костя должно быть добродушно упрекнул заглохший мотор:

— Эх ты, сукин кот! Отказал, не дотянул. Понимаю — горючего не хватило…

А мир вокруг был так прекрасен. Позолотой листвы вздыбились горы. Из-за облаков выглянуло солнце и послало свой последний привет навсегда уходящему от нас летчику-герою.

По ущелью Кавказских гор прогремел гром взрыва: Кости Аввакумова не стало. И долгими были секунды, когда по горам катилось эхо. Казалось, что стонет сама израненная наша земля.

Вечером мы снова разлили по капле порцию Костиного вина, выпили за его светлую память. Он был повсюду рядом с нами. Вот его заправленная койка, на столике образцовый порядок, стопка книг. Брошенный на постель перед самым вылетом томик стихов Лермонтова…

27 ноября полк отпраздновал годовщину пребывания на фронте. Оказалось, что мы немало сделали за этот первый год войны.

Летчики произвели 6560 боевых вылетов, уничтожили 30 танков, 680 автомашин, 40 железнодорожных вагонов, 400 павозок, 10 автоцистерн. Сбили в воздухе 63 и уничтожили на земле 25 самолетов противника.

Восемнадцать летчиков полка пали смертью храбрых.

Снова на фронт

Перед тем, как начать служебный разговор, начальник штаба Апаров, внимательно окинул меня взглядом:

— Так вот, старший лейтенант, сдайте свое адъютантское хозяйство в эскадрилье лейтенанту Мироненко. Будете поближе к начальству.

— Не понимаю вас, товарищ майор.

— А тут и понимать нечего, вы назначаетесь заместителем командира эскадрильи. Осилите?

— Попробую.

— Пробовать нечего, надо работать!

— Вас понял.

Так я оказался в новой роли, «поближе к начальству», как выразился начальник штаба. По сути, в моей летной жизни ничего существенного не произошло. Как и все остальные летчики, заместитель — как штурман эскадрильи — летал на выполнение боевых заданий. Кроме того, на него возлагалась обязанность разрабатывать маршруты полетов, устанавливать дежурство и вылеты групп, давать задания летчикам на разведку и еще ряд всяких организационных мелочей, без которых не может обойтись боевой летный коллектив.

Правда, уже на следующий день начальник штаба обрадовал личный состав полка, сообщив о том, что нам приказано сдать оставшиеся самолеты соседям и убыть в тыл для переформирования, пополнения личным составом и получения новой техники.

— Тебе, Иванов, повезло с первого дня, — подморгнул добродушно Апаров. — Новую технику получим. Это надо понимать!

— А все-таки жалко с «ишачками» расставаться.

— Что верно, то верно, — согласился начальник штаба. — Крепко нам доставалось, но они не подкачали. А почему? Да потому, что летчики у нас золотые! В общем, держим курс на Баку. Вот так, понимаете ли…

Весь день был хлопотным, суетным и радостным. Говорили обо всем: о боевых делах, павших смертью храбрых товарищах, о почетной и трудной работе технического персонала, о девушках-оружейницах, ставших отличными мастерами своего дела.

Отъезд полка проходил оживленно и торжественно. В то время, когда работники штаба укладывали имущество в вагоны, летчики и техники выстроились возле самолетов, на которых после нас продолжат боевые полеты летчики только что прибывшего на аэродром другого истребительного полка.

Вынесено боевое знамя полка — наша святыня и гордость, символ высокого доверия Родины. Начальник штаба зачитал приказ о передаче самолетов новым хозяевам. Они тоже выстроились рядом в торжественном молчании звучат имена павших смертью храбрых летчиков, техников, младших специалистов.

Мы снимаем головные уборы и отдаем последнюю честь погибшим товарищам. Затем Апаров объявил порядок погрузки и отправки полка железнодорожным эшелоном. Как только закончилась официальная часть, все пошли в столовую.

В этот вечер нас провожали летчики прибывшего на смену полка. Никогда не забыть крепких объятий, дружеских пожеланий, успехов в грядущих боях. Война продолжается, и всем ясно, что многие не доживут до радостного дня победы. Товарищи остаются, чтобы продолжать сражаться с врагом, а мы едем перевооружаться и тоже будем спешить скорее вернуться на фронт и снова бить врага до полной победы.

С фронтов Отечественной войны поступали радостные вести. Под Сталинградом начался разгром фашистских полчищ, успешно развивается наступление на Центральном фронте. Враг остановлен на подступах к Кавказу.

Наступал перелом в войне.

Ночью погрузились в вагоны. Эшелон двинулся по направлению к Баку. Сложны и тяжелы были тогда наземные пути-дороги. Мы удалялись от линии фронта. Вот уже совсем не слышно грохота орудийных канонад, не воют в небе своими моторами истребители, не слышно характерных завываний фашистских бомбардировщиков. Тишина!

Мы ехали в тыл и предавались воспоминаниям.

Что нам будущее сулит, мы об этом не думали, У нас хорошее настроение, ведь мы молоды и опасности остались далеко позади. На каждой остановке выбегаем из вагонов и покупаем все, что только поддается пережевыванию.

Через трое суток прибыли на место. Друзья и товарищи из бывших соседних полков, которые продолжали охранять с воздуха столицу Азербайджана, встретили нас очень тепло. У наших многих летчиков и техников остались здесь семьи, и бесконечными были расспросы о боевых делах полка.

Многие посетили семьи погибших товарищей Балашова, Федорова, Козлова, Железнова, Аввакумова, окрутили заботой и вниманием их жен и старались не оставлять одних со своим горем.

Через несколько суток полк вошел в состав запасного истребительного авиационного полка, который готовил кадры для пополнения боевых частей авиации. Еще до начала войны в Баку у меня была знакомая девушка Саша. Мы встречались с ней, ходили на танцы, в театр, любовались лунными ночами и нередко встречали раннюю зарю.

Как и у многих других юношей и девушек, война встала на нашем пути. В тяжелой боевой жизни письма Саши приносили мне радость, а мои ей — тревоги. И вот теперь, когда настала передышка, я сообщил о своем решении товарищам:

— Задумал жениться, хочу связать свою судьбу с Сашей. Как вы думаете, ребята?

Алексеев молча подошел и приложил руку к моему лбу.

— Температура нормальная, — сообщил он. — Эта болезнь всегда приходит к человеку неожиданно.

— Был среди нас стойкий и веселый холостяк, — затянул заунывно Алексеев, — теперь он безвременно покинул боевую семью летчиков.

— Хватит! — прервал старший лейтенант Радкевич. — Я даю согласие своему боевому заместителю на женитьбу. Но, по существующему порядку, необходимо получить официальное разрешение командира полка.

И вот я отправился к майору Осипову. Он и его жена, Александра Михайловна, были дома. Звоню, а рука дрожит от волнения.

— Это вы, Иванов, заходите, заходите.

— Товарищ командир, разрешите обратиться по личному вопросу?

— Пожалуйста, обращайтесь.

— Я пришел к вам за разрешением на женитьбу…

— Что? Я не совсем вас понял, повторите.

— Жениться, говорю, разрешите.

— Это на ком же жениться?

— Да вот, здесь, напротив вашего дома, живет Саша Долгова.

— А что если… Испортишь человеку жизнь и улетишь, как птица.

— Между прочим, тебе точно также когда-то говорил командир полка, — вмешалась жена Осипова, Александра Михайловна, — Помнишь?

— Что было, то было, — улыбнулся Осипов. — Так и быть — разрешаю. А когда же свадьба?

— Послезавтра, товарищ командир! Сейчас все ребята разбрелись по городу — харчи закупают. С продуктами плохо.

— Да! Это верно. Ну, что ж, женись. Только учти, Иванов, это должно быть серьезно. И чтобы у вас в семье порядок был.

— Спасибо за пожелания. Полка не опозорю. Разредите обратиться с личной просьбой?

— Я вас слушаю.

— Родителей у меня нет, Отец умер в осажденном Ленинграде, а от матери никаких сведений давно не имею. Вот я и прошу вас, дорогие Александр Алексеевич с Александрой Михайловной быть моими посаженными родителями.

— Саша! — кричит Осипов жене на кухню, — ты слышишь? Иванов просит быть у него на свадьбе за родителей. Как ты на это смотришь?

— Я с радостью заменю вам, Анатолий Леонидович, мать, — ласково посмотрела на меня Александра Михайловна.

— Ну что ж, будем свадьбу играть! — сказал командир полка.

Я вышел от Осипова, ног под собой не чуя. Теперь нужно было думать о заготовке продуктов питания и размещении гостей. И тут выручили товарищи. Инженер по электрооборудованию самолетов Ачико Долидзе с женой Ниной решили отдать в дар для свадьбы бочку квашеной капусты и несколько килограммов мяса-солонины. Другие товарищи обеспечили посудой, третьи — стульями.

Основные события развернулись на квартире Долидзе. Там все гремело, шипело, жарилось. Летчики и техники разъехались по городу искать чего-нибудь повкуснее квашеной капусты.

Инженер эскадрильи Анатолий Гриднев взял на себя миссию по обеспечению свадебного торжества вином и справился с ней успешнее всех.

Через два дня на квартире Ачико и Нины Долидзе нам с Сашей кричали: «Горько!». Гремела музыка, звучали песни. Справа от меня сидели посаженные отец и мать — супруги Осиповы.

Душа у нас, летчиков, размашистая, свадьба удалась на славу. А потом командир сказал:

— Ну, вот, товарищи, Иванова женили. Пора за работу приниматься. Завтра едем в Карачалу (так мы между собой называли населенный пункт возле полевого аэродрома). А ты, Иванов, оставайся здесь, на одну недельку.

Полк уехал. Моя свадьба в полку была первой за время войны. А потом, как пошло! Еще пять летчиков женились.

После прибытия в тыл для перевооружения и пополнения личным составом в руководстве полка и эскадрилий произошли изменения. Еще летом 1942 года, во время организационной перестройки партийно-политического руководства в Красной Армии, убыли в другие авиачасти комиссары второй и третьей эскадрилий старшие политруки Легута и Иванов.

Майор Ильин остался заместителем командира по политической части, а комиссар эскадрильи Чернецов назначен на должность штурмана полка.

Были назначены на командные должности во вновь формируемые полки капитаны Терпугов и Платонов.

Лишь начальник штаба майор Апаров незыблемо оставался на своем месте.

— Вам надо расти. Вы молодые, перспективные ребята, а мне что? Главное это, чтобы в штабе был порядок. Вот так, понимаете ли, — говорил Александр Никанорович. В эскадрильях тоже произошла замена руководства. Командиром первой эскадрильи стал Виктор Радкевич, я у него заместителем. Вторую эскадрилью принял Сапожников. Третьей эскадрильей приказано было командовать старшему лейтенанту Солдатову. Началась мирная учеба.

Мы прилежно изучали новую технику, но приступить к практическому освоению «спитфайра» в воздухе не могли, так как не было инструкций по технике пилотирования этого самолета. Ни технический состав, ни преподаватели толком не знали даже его летно-тактических данных.

Нам было известно, что у англичан на вооружении в то время находились более совершенные самолеты «Спитфайр-9». Шли разговоры, что это хороший истребитель.

Однако нам союзники «подарили» самолеты значительно устаревшей конструкции. На них англичане в 1941–1942 году вели бои с немцами над Ламаншем. Там «спитфайры» побывали в изрядных переплетах, затем их отремонтировали и передали нам.

— На тебе, боже, что мне не тоже, — удачно сказал по этому поводу майор Апаров.

Но другая пословица гласит, что дареному коню в зубы не смотрят, тем более, что тогда к началу 1943 года положение с авиационной техникой у нас было еще не совсем твердое.

Итак, пригнали к нам один «Спитфайр-5-В». Оказалось, что скорость у него чуть больше, чем у И-16. Да и поднимается он не выше 9000 метров, вооружен двумя пушками и четырьмя пулеметами.

Первым «спитфайр» опробовал командир полка.

— Самолет вроде ничего, — разюмировал полет, теперь уже подполковник, Осипов. — Капитан Сапожников, попробуйте вы.

— Летать можно, — сказал после полета Сапожников.

После этого весь летный состав полка облетал «англичанина». «Спитфайр» оказался простым самолетом, допускал значительные ошибки в технике пилотирования и ничего особенного в нем не было. И-16 был строже.

Имелась у «спитфайра» хотя и плохая, но все-таки радиостанция.

Советские истребители конструкции Лавочкина и Яковлеве располагали значительно лучшими летно-техническими данными. Единственное преимущество «спитфайра» было в том, что по весу он был очень легкий, и, за счет хорошей тяговооруженности, неплохо набирал высоту. Это обеспечивало надежный вертикальный маневр. Однако самым большим недостатком было то, что оружие разнесено по крыльям. Расстояние между пушками составляло около четырех метров. При атаке противника с малых дистанций поражаемость была очень низкой.

Одним словом, «Спитфайр-5-В» был незавидным подарком союзников.

— «Кафтан с чужого плеча», — процедил сквозь зубы начальник штаба. — Но воевать все же на них будем. Изучать только надо этого английского гостя хорошенько, иначе будет он нам свинью, понимаете ли, время от времени подкладывать.

Так, мы приступили к изучению «спитфайра». Самолеты, на которых предстояло воевать, пока что находились в Иране. Англичане доставили их через Персидский залив, а затем гнали летом в Тегеран. Там их принимали наши инженеры и техники.

Летчики, во главе с командиром полка, сделали шесть воздушных рейсов в Тегеран и перегнали «спитфайры» на наш полевой аэродром. Здесь их поделили между двумя полками.

Освоили мы «спитфайры» довольно быстро. Научились уверенно пилотировать самолет и приступили к стрельбам.

— Надо, понимаете ли, выжать из этих устаревших английских машин все! — то и дело напоминал начальник штаба.

В это же время в полк прибыло пополнение. Двенадцать молодых парней вместе с нами старательно осваивали заграничную технику.

К концу апреля 1943 года мы были готовы вновь начать боевые действия.

Там же, на полевом аэродроме, 8 февраля 1943 года произошло самое радостное событие для всего полка: Получен приказ наркома обороны И. В. Сталина, в котором говорилось:

«За проявленную отвагу в боях с немецко-фашистскими захватчиками, за стойкость, дисциплину и организованность, за героизм личного состава 36-й истребительный авиационный полк переименовать в 57-й Гвардейский истребительный авиационный полк».

Теперь уже в гвардейский полк прибыл заместитель командующего ВВС Закавказского военного округа полковник Яковенко. Состоялся митинг. Полковник зачитал приказ наркома обороны и вручил всему личному составу нагрудные знаки «Гвардия».

Это был большой и радостный праздник. А 23 февраля, в день Красной Армии, личному составу были вручены правительственные награды. Командир полка Осипов, капитаны Терпугов, Сапожников, Платонов были награждены орденом Ленина. Остальные старослужащие летчики удостоены орденов Красного Знамени.

Отмечены были также правительственными наградами многие техники, механики, мотористы.

Личный состав полка дал клятву воевать еще лучше, не щадя своей жизни, до полной победы над врагом. А Виктор Радкевич сказал просто и убедительно: — Даю вам, товарищи, слово, что этот орден Красного Знамени на моей груди будет не последним.

Мы знали, что свое слово он выполнит свято. Не раз в жарком небе Кубани, над станицами Гостагаевской, Пашковской, Абинской, в Геленджике, над портом Туапсе Радкевич показывал, как надо воевать и побеждать. И мы гордились отважным командиром эскадрильи.

20 апреля получен приказ перебазироваться на Кубань и приступить к боевым действиям в составе 4-й Воздушной армии.

Улетали торжественно, с приподнятым настроением. Многих летчиков приехали провожать на фронт семьи. И я теперь был не одинок. Болело только сердце при мысли о матери и брате: где они, что с ними?

Рано утром 23 апреля в воздух поднялись эскадрильи и к обеду приземлились в Краснодаре. Снова Кубанская земля. Передышка закончилась.

В небе гвардейцы

Первое, что бросилось в глаза после посадки в Краснодаре, это множество различных самолетов, заполнивших аэродром. Тут были отечественные истребители конструкции Лавочкина, Яковлева, штурмовики Ильюшина, бомбардировщики Петлякова, американские «аэрокобры» и «бостоны».

Мы наблюдаем за возвращающимися домой группами.

— Обратите внимание! — подняв голову в небо, высказал свое мнение гвардии подполковник Осипов, — теперь уже летают не отдельными звеньями, а по двадцать — тридцать самолетов.

— А ведь прошло чуть больше четырех месяцев, и как все изменилось! Смотрите и радуйтесь — силища! Теперь наша авиация будет вести разговор с фашистами по-другому.

На следующий день полк перелетел на полевой аэродром, расположенный возле станицы Поповической, и вошел в состав смешанной авиационной дивизии. Здесь же базировались 16-й гвардейский и 45-й авиационные полки. В них служили прославленные летчики Александр Покрышкин, Григорий Речкалов, Вадим Фадеев, Павел Крюков, Андрей Труд, Николай Искрин, братья Дмитрий и Борис Глинки, особенно отличившиеся в боях с немецко-фашистскими захватчиками.

Когда-то, еще до начала войны, 45-й истребительный авиаполк базировался вместе с нами. Он также, как и наш полк вылетел на фронт. Соседи улетели в Крым, а мы, возвратившись из Ирана, попали под Ростов. Теперь полки встретились на Кубани в составе одной авиадивизии, командовал которой генерал-майор авиации Борман.

До прибытия техсостава летчики сразу же приступили к облету района боевых действий и одновременно начали выполнять несложные задачи по прикрытию аэродрома.

Командир эскадрильи из соседнего полка капитан Покрышкин, а также братья Глинки подробно рассказывали о тактике воздушных боев.

Боевые действия здесь заметно отличаются от тех, которые приходилось вести в 1941–42 годах, — говорил Александр Иванович. — Сейчас происходят уже не стычки в воздухе, не бои, а, в прямом смысле этого слова, сражения авиации. В воздухе одновременно находятся до ста с лишним машин противника и наших не меньше. Здесь, на Кубани, наша авиация должна полностью завоевать господство в воздухе.

Немцы во что бы то ни стало хотят исправить пошатнувшееся положение в воздухе и поэтому противопоставили нам свою, так называемую, «бриллиантовую группу». Эта истребительная группа вооружена «мессершмиттами» различных модификаций, предназначенных для ведения боевых действий на всех высотах. Имеются у них также и «Фокке-Вульф-190», но в меньшем количестве.

— Всю эту «бриллиантовую» сволочь надо и можно бить! — вставил бородатый старший лейтенант Вадим Фадеев.

— В настоящее время фашисты ведут ожесточенные бои над Новороссийском. Основные сражения происходят над городом и портом, над мысом Хако, над станицами Крымской, Киевской и на севере, в районе Темрюка. Давайте, товарищи, мы вам покажем расположение боевых порядков наземных войск противника и наших, — предложил Покрышкин.

— Спасибо, очень благодарны, — ответил командир полка.

— Кстати и «спитфайры» обязательно надо будет показать наземным войскам, особенно, зенитчикам, а то ваши английские птички сильно смахивают на «мессершмитты».

Замечание Александра Ивановича было уместным. Самолет «спитфайр», если смотреть на него в полете, действительно очень походил на «Мессершмитт-109». Такой же, небольших размеров хвост, длинный фюзеляж, под фюзеляжем радиаторы. И только в плане элипсовидное крыло заметно отличается от трапециевидного крыла «мессершмитта».

Тактика боевых действий советских истребителей к этому времени заметно изменилась: самолеты вылетали большими группами, эшелонировались по высоте, фронту и в глубину. Звенья и эскадрильи имели между собой надежную радиосвязь, а поэтому командиры могли постоянно руководить действиями подчиненных.

Особенно это четко вырисовывалось, когда в воздухе находились летчики 16-го Гвардейского полка. Именно в этом полку родилась знаменитая покрышкинская «этажерка», когда пары и четверки самолетов располагались широко по фронту, эшелонировались по высотам и летали острым пеленгом, прикрывая друг друга.

— Учтите, что вы летаете не на И-16, на которых вынуждены были крутиться клубком и выбивать противника буквально из-под хвоста друг у друга, — предупреждали нас товарищи по оружию.

Новая тактика была продиктована самой жизнью, боевым опытом, потому что заметно возросли скоростные характеристики самолетов, увеличилась мощность вооружения, а следовательно, и дальность поражения, возрос вертикальный маневр и значительно поднялась его высота. Все это привело к резкому изменению ранее существовавшей тактики.

— И еще одно обстоятельство учтите, — посоветовал Покрышкин, — немцы никогда не теряют скорость полета в том районе, где им предстоит вести боевые действия. Вы, вероятно, еще в прошлом испытали, что немцы всегда атаковали наши самолеты со стороны облаков или солнца, всегда старались маскироваться. Свой маневр они строили так, чтобы войти в район воздушного боя либо с большим преимуществом высоты, либо имея значительный запас скорости.

— Да на «ишачках» трудновато было встречаться с «мессершмиттами», — почесал затылок Виктор Савченко.

— Конечно, трудно, — согласился Александр Иванович. — Теперь иные времена. Мы располагаем отличной боевой техникой и в достаточном количестве. Сейчас мы можем навязать врагу новую формулу воздушного боя: «высота, скорость, маневр, огонь».

Однако, к сожалению, с самого начала боевых действий самолеты «спитфайр» мы использовали не совсем правильно. Обычно нам задавался какой-то определенный район для прикрытия наземных войск в пределах трех-четырех пунктов. При этом обязательно устанавливалось определенное время патрулирования и высота полета. Но, так как населенные пункты, определяющие район прикрытия, находились недалеко друг от друга, мы вынуждены были уменьшать скорость и таким образом оказывались в невыгодном по сравнению с противником положении.

Если же попытались бы «прочесывать» указанный район на больших скоростях, заблаговременно набрав высоту, то не могли бы уложиться в заданное время патрулирования и рисковали бы остаться без горючего.

Истребители противника быстро разгадали эту, не весьма продуманную «тактику» и начали наносить нам ощутимые удары. 28 апреля в первом же бою с фашистскими бомбардировщиками «спитфайры» поплатились не малой ценой.

Патрулируя в заданном районе на малой скорости полета и будучи привязанной к населенным пунктам, группа «спитфайров» не могла свободно маневрировать и взаимодействовать в парах и звеньях, В то же время истребители противника, использовав преимущество в высоте, беспрепятственно атаковали нас.

«Высота, скорость, маневр, огонь!» — в этой покрышкинской формуле был заключен большой смысл. Истребитель всегда должен находиться выше противника, отсюда — скорость, и он может построить желаемый маневр, обеспечив тем самым внезапность атаки.

Теперь мы стали действовать, сообразуясь с конкретной обстановкой, складывавшейся в воздухе, и результаты не заставили себя ждать.

Но лиха беда — начало. Заметное внешнее сходство «спитфайров» с «мессершмиттами» не только сковывало свободу действий в небе, но и приносило более серьезные неприятности. Наши зенитчики все же принимали «спитфайры» за фашистов и, не стесняясь, открывали по ним огонь. Атаковали «спитфайров» не только зенитчики, но и летчики других авиационных частей, базировавшихся на соседних аэродромах.

К тому же в заблуждение вводили собратьев по оружию и желтые стрелы, нарисованные вдоль фюзеляжа, которыми мы украсили свои «спитфайры», — отличительный знак полка.

Были приняты срочные контрмеры — содрать с фюзеляжей традиционные «украшения».

Вооружившись стамесками, отвертками, металлическими линейками, перочинными ножами и прочими острыми предметами, мы пошли в атаку на желтые стрелы.

Скобяными работами мы были заняты все свободное время между вылетами, а потом, подкрашивали фюзеляж светло-серой краской, под цвет англичанина, Но и после того, как были уничтожены стрелы, все же некоторые летчики и зенитчики продолжали путать «спитфайр» с «мессершмиттом». В один из вылетов нашими «яками» был атакован самолет гвардии лейтенанта Мироненко.

А в другом воздушном бою и мне представилась возможность «на себе ощутить удары наших соседей».

Дело было так. Я атаковал фашистский бомбардировщик Ю-87, и, оказавшись в очень выгодном положении, наверняка смог бы его сбить. Но тут, будто по команде, появились наши «яки».

— Яшка! — кричу по радио. — Яша! Не мешай атаковывать! Прикрой меня, я свой!

Но наш летчик, видно не поняв или не расслышав команды, зашел в хвост, да как полоснет изо всех огневых точек!

Высота две тысячи метров. Смотрю — самолет мой начинает вращаться: крыло пробито, из-под капота пар повалил. Хотел было прыгать с парашютом, но высота уже мала. Снизил скорость и кое-как вывел «спитфайр» из крутой спирали. Еле домой добрался.

Командование тут же приняло срочные меры. Решили рассадить нас по всем соседним аэродромам, чтобы ознакомить летчиков и зенитчиков с английскими самолетами.

Во время облета аэродромов довелось мне встретиться с летчиком, который атаковал и подбил мой самолет, но претензий к нему предъявлять не пришлось: многие летчики и технический состав соседних полков были поражены исключительным сходством «спитфайра» с «мессершмиттом».

Зенитчики, даже зная о нашем прилете, на всякий случай держали «спитфайров» на прицеле.

— Что вы такие негостеприимные? — шутили мы, — Вы же знали, кто к вам прилетает?

— Знать-то знали. Да чем черт не шутит…

Соседи буквально ощупывали самолеты, осматривали их со всех сторон и качали головами.

Мы взлетали и показывали «спитфайры» во всех положениях, под разными ракурсами на малой высоте, в наборе, в лоб и с хвоста — смотрите, запоминайте, как выглядит заморский гость.

После этих процедур нас оставили в покое. Теперь можно было с новой силой навалиться на фашистов.

Воздушные бои на Кубани происходили с участием большого количества самолетов. Начинались они, обычно, с рассвета. Как только локаторы обнаруживали, что фашистская авиация поднялась в воздух, без промедления взлетали со всех аэродромов советские истребители и тут — начиналось!

В небе собирались истребители всех марок, на всех высотах — от бреющего полета до восьми-десяти тысяч метров. Кипит воздушный бой. Горят самолеты противника. И наши тоже. Подбитые тянут каждый на свою территорию, за ними длинные шлейфы дыма и пара. Повсюду парашюты. Разноцветный купол — это фашист, белый купол — советский летчик.

Ежедневно приходилось делать по пять-семь боевых вылетов. Требовалось огромное напряжение сил, чтобы удержаться в этом бешеном ритме воздушных боев и не сдать физически. Мы чертовски уставали, однако морально чувствовали себя превосходно.

Кончался апрель, наступала настоящая жара. Она сильно изматывала людей, не хотелось ничего есть. Бывало, наступят сумерки, придешь в помещение, ляжешь на койку и тут же мгновенно заснешь. А в четыре часа утра снова подъем и снова в очередной вылет.

Приходилось и так работать: выполним четыре-пять полетов, а солнце только за полдень перевалило. После прохлады в воздухе, жара наваливается, как в парной бане. Найдешь какую-нибудь небольшую тень, приляжешь передохнуть и видишь — с флягой идет полковой врач, Зеня Давидович, нальет граммов восемьдесят портвейна, чтобы силы поддержать, выпьешь и становится лучше. Потом техник на голову свежей воды выльет — совсем легче.

И хватает такой «подзарядки» еще на один, очередной вылет, на новый воздушный бой.

Но вот бой закончился. Прилетаешь на аэродром усталый, выберешься из самолета и с ног валишься. И снова «на помощи» бежит Зеня Давидович, а техник уже приготовил котелок свежей воды, чтобы вылить ее на разгоряченную и усталую голову.

Ночь южная, звездная, темная. Над линией фронта полыхают взрывы, вонзаются в небо лучи прожекторов, вспыхивают разрывы зенитных снарядов. А у нас тихо. Летчики спят. Техники возятся с машинами. Девчата-оружейницы колдуют возле пушек и пулеметов. Где-то негромко звучит радио: «В течение 29 апреля на фронтах существенных изменений не произошло, — сообщает в сводке Совинформбюро. — На Кубани — части Н-ского соединения овладели несколькими опорными пунктами противника. Советская авиация поддерживала действия наземных частей и нанесла противнику тяжелые потери».

Ох и трудным был для нас этот день 29 апреля! Летчиками полка было произведено двадцать восемь вылетов на сопровождение штурмовиков и пикировщиков, а также двадцать три вылета на прикрытие наземных войск. Четыре раза вступали мы в напряженнейшие воздушные бои с «мессершмиттами» и «фокке-вульфами».

13 апреля с рассвета и дотемна одна за другой взлетали группы «спитфайров» на прикрытие наземных войск от активных действий фашистской авиации.

Накануне 1 Мая командование Воздушной Армией приняло решение атаку позиций противника начать с вечера Действиями ночных бомбардировщиков, на рассвете нанести удар фронтовыми бомбардировщиками ТУ-2 и пикировщиками Петлякова, после чего должен последовать артиллерийский налет и, наконец, — наступление наземных войск на станицу Крымская.

Истребители рассредоточились по аэродромам, на которых базировались пикировщики. Четверка «спитфайров» под командованием Макарова имела задачу взаимодействовать с летчиками из 16-го гвардейского истребительного авиаполка во главе с командиром эскадрильи Фадеевым.

Мы произвели посадку на полевом аэродроме. Фадеев собрал общую группу истребителей.

— Кто у вас старший?

— На «спитфайрах» — я, — отвечает Макаров.

— Ну, а как будем действовать?

— Как положено.

— Нет, так дело не пойдет. «Спитфайры» будут в группе непосредственного прикрытия — пара слева, пара — справа, а я со своей четверкой займу место позади вас и буду действовать также попарно. Вот и получилась у нас восьмерка. Только наша четверка расположится километра на два выше.

— Что же из этого получится? — поинтересовался Макаров.

— Вы не беспокойтесь. Самое главное — это не допустить фашистских истребителей к пикировщикам. Всю группу бомбардировщиков нужно привести домой в полном составе.

Затем мы, истребители, встретились с экипажами бомбардировщиков. Это были замечательные ребята. На ужине в честь знакомства выпили по сто граммов наркомовской.

— Ребята! — сказал перед отдыхом Фадеев, — завтра надо поработать с полной нагрузкой. Приняли нас бомбардировщики хорошо, а за гостеприимство добром платят.

— Будем прикрывать «бомберов», как положено, — заверил Макаров.

Наутро, чуть забрезжил рассвет, — взлетели «петляковы». Вслед за ними поднялись истребители. Занимаем боевой порядок. Курс — станица Крымская. Уже километров за тридцать видно, как она окутана дымом. Это работа ночных бомбардировщиков.

Подлетаем к станице и видим: в воздухе появляется одна четверка «мессершмиттов», а за ней — вторая, третья.

— Я — «Борода», — слышим по радио голос Фадеева, — атакую!

Мы видим, как выше нас летчики группы Фадеева ведут бой и продолжаем сопровождать «петляковых». Пара «мессершмиттов» стремительно несется на пикировщиков. Макаров разворачивается в их сторону, встречает в лоб. Я своей парой захожу немцам в хвост. «Мессершмитты» тут же уходят в сторону.

Задача по прикрытию выполнена успешно. Все девять пикировщиков донесли груз до цели, сбросили бомбы и благополучно вернулись домой.

С каждым днем воздух становился все больше и больше насыщенным авиацией. С нашей стороны и со стороны немцев к фронту ежеминутно шли массы бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей. Воздух буквально сотрясался от гула моторов.

Затем наша дивизия прикрывала наземные войска. Каждый вылет — это ожесточенный бой.

Третьего мая командир эскадрильи, Солдатов, будучи ведущим четверки истребителей, в районе станицы Неберждаевской заметил группу немецких бомбардировщиков «Хейнкель-111». Набрав высоту, он атаковал один из фашистских самолетов и с предельно малого расстояния расстрелял его. Остальные «хейнкели» беспорядочно сбросили бомбы и ушли в сторону Крымского полуострова.

В это же время шестерка «спитфайров», под командованием Осипова, в бою с «мессершмиттами», применив энергичный вертикальный маневр, сумела отрезать истребителей прикрытия от бомбардировщиков, а другая группа «спитфайров» расстроила боевые порядки «хейнкелей» и не допустила их в район бомбометания.

Четверка «спитфайров» под командованием Чернецова обнаружила девять самолетов «Хейнкель-111» и девять Ю-88, следовавших к линии фронта под прикрытием двенадцати «мессершмиттов» и «Фокке-Вульф-190». Чернецов атаковал одного из «хейнкелей». Из группы прикрытия на Чернецова набросились сразу два «мессершмитта».

— Витя! У тебя в хвосте! — кричу ему по радио.

Чернецов резко делает отворот в сторону. Ведомый «мессершмитт» оказался впереди и мне оставалось только поточнее прицелиться. Открываю огонь. Фашистский истребитель, объятый пламенем, рухнул на землю.

Вечером снова вылетаем на прикрытие наземных войск. Группу ведет командир полка. Подходим к фронту. Сумерки сгущаются.

— «Спитфайры», внимание! — слышим голос с наземного командного пункта. — С запада, со стороны моря, идут восемнадцать «хейнкелей», сзади — десять, «мессершмиттов».

— Шикалов, Иванов! Атакуйте бомбардировщиков, — подает команду Осипов, — я иду на истребителей.

Увеличиваем скорость и разворачиваемся в сторону запада. Осипов, двумя четверками, идет на вертикаль вести бой с «мессершмиттами».

Фашистские бомбардировщики сомкнулись в плотном строю, змейкой, по три машины.

— Володя, атакую ведущего! — кричу Шикалову. Давай на второе звено.

Тут же замечаю, как сверху, почти отвесно, на меня несутся два «мессершмитта». Приказываю второй моей паре атаковать соседнее звено бомбардировщиков. Делаю горку, «мессеры» проскакивают вниз. А тем временем ведущий второй пары Мироненко поджег «хейнкеля». Фашистский бомбардировщик, резко снижаясь, стал уходить на свою территорию. У меня большой запас высоты. Ведущий группы «хейнкелей», не видят ни мой самолет, ни моего ведомого. «Мессершмитты» из группы прикрытия заняты боем с группой Осипова. Мы с ведомым энергично снижаемся, а потом с набором высоты подбираемся под первого «хейнкеля».

— Прикрой, атакую! — командую ведомому Рагозину.

— Давай!

Нос «спитфайра» направлен вперед, под брюхо фашисту. Огонь… — и я едва успеваю отвернуть самолет от бомбардировщика. Наблюдаю взрыв. У «хейнкеля» отвалилось крыло. Из самолета выбрасываются два парашютиста. Дух захватило: за сегодняшний день я сбиваю второй вражеский самолет!

Разворачиваюсь, уменьшаю скорость. Ко мне пристраивается пара Мироненко: наша четверка в сборе.

— Ну, как там у вас? — спрашивает Осипов.

— Нормально.

— Давайте наверх! Нас тут прижимают.

До предела увеличиваем скорость, уходим немного в сторону и затем, как можно быстрее, стараемся набрать высоту, чтобы оттуда обрушиться на «мессершмиттов».

Смотрим на «хейнкелей». На них уже основательно насели наши «яки» и так их начали полосовать, что те, сбросив бомбы на свои же войска, беспорядочно начали Удирать на запад.

Осмотриваюсь и никак не пойму: кто же выше нас: «фокке-вульфы» или «лавочкины»?

— Давай, давай, «спитфайр», — слышу по радио, — мы прикрываем.

Сразу стало веселее. Мы идем на выручку Осипову.

В эти майские дни 1943 года на Кубани было жарко не только летчикам, а и техническому составу. Каждый техник и механик работал с огромным напряжением сил. Через 20–30 минут вылетали группы. За короткое время надо было заправить самолеты горючим, устранить неисправности или повреждения, пополнить боекомплекты.

3 мая Главный маршал авиации Новиков за отличные боевые действия всему личному составу полка объявил благодарность. У всех радостное настроение. Мы видим оценку своей боевой работы.

После короткой ночи летчики продолжали вести активные бои. Только за день поднялось в воздух 52 самолета полка на прикрытие своих войск. Сбито девять фашистских самолетов, в том числе по два сбили Азаров и Шикалов.

Но победы доставались не легко. На фашистских самолетах летали тоже опытные летчики. С ними нужно было сражаться умеючи, с боевой смекалкой. И для наших летчиков, прошедших грозную и тяжелую школу боев, эта задача была по плечу.

А в ночь на 5 мая артиллеристы, пехотинцы и танкисты начали штурмовать станицу Крымскую. Ранним утром гвардии капитан Сапожников повел группу истребителей на прикрытие наземных войск. При подходе к линии фронта он заметил большую группу самолетов «Юнкерс-87».

Истребители стремительно атаковали фашистов и с первого же захода сбили один, а затем и второй бомбардировщик. Фашисты растерялись, беспорядочно сбросили бомбы и поспешно ушли на запад.

Вторая группа наших истребителей, под командованием Азарова, нанесла удар по фашистским самолетам, штурмовавшим наши войска. Азаров сбил «Юнкерс-87», а Ординарцев — «Мессершмитт-109».

Когда советская пехота ворвалась в станицу Крымскую, бои в воздухе достигли наивысшего напряжения. Эти дни, по мнению летчиков, были самыми жаркими за все время воздушных боев на Кубани. Пятого и шестого мая в воздухе разразилась такая потасовка, которую трудно себе представить.

Фашисты решили во чтобы то ни стало, любой ценой, внести перелом в воздушной обстановке. Они пошли ва-банк, бросив все свои самолеты в бой. Развернулись невероятных масштабов воздушные сражения. Самолетов у фашистов было очень много. Но еще больше теперь их было с нашей стороны, особенно истребителей.

Крылатые полки, едва заправившись горючим и пополнив боекомплект, вновь поднимались в воздух. Группы самолетов нашего полка водили в бой старшие лейтенанты Солдатов, Макаров, капитаны Сапожников и Чернецов. Неоднократно вылетал на задания командир полка Осипов.

Технический состав с тревогой смотрел в небо, ожидая возвращения своих летчиков. И каждый раз они возвращались с победой.

6 мая мы сбили шесть самолетов противника. Фашистская авиация была изгнана с поля боя, а станица Крымская освобождена наземными войсками. Однако бои проходили не без жертв с нашей стороны. Смертью храбрых пали летчики Николай Скворцов, Семен Мироненко, Григорий Кулагин.

Старший лейтенант Скворцов был отчаянно храбрым летчиком. На «спитфайре» он летал так, что английская техника не выдерживала русского характера. Однажды Николай после проведенного боя вернулся домой с поломанным в воздухе сиденьем. Сиденье летчика на «спитфайре» изготовлено так, что если в полете будет создана перегрузка, оно опустится на амортизаторах. Летчик при этом как бы просядет и воздействие перегрузки уменьшится. Внизу под сиденьем установлены два штыря-ограничителя, дальше которых сиденье не опустится. Однако англичане, вероятно, не рассчитывали на то, что «спитфайры» попадут на Кубань.

Скворцов в воздушных боях создавал такие перегрузки, от которых обрывались амортизаторы и не выдерживали ограничители. Сиденье проваливалось вниз. Возвращается Скворцов из полета, а его почти не видно в кабине — сиденье провалилось и уперлось в тягу управления рулем высоты.

— Ты что же это, самолет изуродовал? — смеются механики.

— Сам удивляюсь, но факт налицо: подкачала английская техника…

Погиб Николай Скворцов, защищая товарища. В одном из воздушных боев четверка «спитфайров» под командованием Скворцова встретилась с двенадцатью фашистскими бомбардировщиками, которых прикрывали шесть «мессершмиттов».

— «Спитфайрам» связать боем прикрытие! — поступила команда с земли. — Сейчас подойдут «яки».

— Вас понял, — ответил Скворцов.

Группа полезла наверх, чтобы принять воздушный бой на себя и оторвать прикрытие фашистов от их бомбардировщиков. Скворцов заходит ведущей паре «мессершмиттов» в хвост и начинает её преследовать. Проходит несколько минут. Наши «яки» уже набрали высоту и торопятся атаковать «юнкерсов».

Задача, поставленная группе Скворцова, выполнена. «Спитфайры» приняли на себя бой с «мессершмиттами». Один из вражеских бомбардировщиков горит и стремительно несется к земле. Но шлейф дыма тянется и за самолетом ведомого Скворцова — он старается перетянуть линию фронта.

— Держись, Кулагин! — кричит Скворцов попавшему в беду товарищу. — Я рядом!..

А сверху наваливается новая четверка вражеских истребителей. Изо всех сил отбивается Скворцов, прикрывая боевого друга. Но силы слишком неравны, и одному из фашистов удается поджечь самолет Скворцова…

Николая не стало, погиб замечательный летчик, который самоотверженно дрался с немцами в небе Ростова, Крыма, Кубани. Не возвратился домой после боя и Григорий Кулагин.

Тяжело переживать потери боевых друзей. Невозможно было вычеркнуть из сердца имена близких товарищей, тех, с кем еще вчера делили радость и горе, вместе ощущали упоение боем и дыхание смерти. И мы мстили за павших товарищей, с утроенной яростью набрасываясь на врага.

Не щадя своей жизни, продолжали сражаться летчики полка. Только за шесть дней воздушных сражений, c 3 по 8 мая было сбито 26 самолетов противника.

…Глядя на красивое, почти юношеское лицо с ясными, голубыми глазами и выцветшими от солнца бровями Сережи Азарова, никто из непосвященных ни за что не сказал бы, что это — один из самых грозных для фашистов летчиков.

Его любили буквально все в полку. А командир эскадрильи Солдатов просто обожал своего заместителя. Азаров отвечал ему тем же. Эскадрилья по боевой и политической подготовке занимала первое место. И не случайно. На боевом счету летчиков было больше всех сбитых вражеских самолетов.

Умный, смелый, находчивый командир эскадрильи и такой же его заместитель сумели организовать людей, сплотить их в единый боевой коллектив, поднять чувство ответственности за судьбу Родины.

В полку говорили: «Солдатов и Азаров — это душа и отвага эскадрильи». И это было истиной. Они как бы дополняли друг друга и каждый готов был отдать жизнь за другого.

Эскадрилья славилась другими отважными летчиками — Шикаловым, Мартыновым, Серебряковым, Волошиным.

8 мая 1943 года. День был ясный, знойный. Солнце немилосердно жгло истерзанную бомбами и снарядами кубанскую землю. Тучный чернозем полей зарос бурьяном, дикой травой. Пыль огромными султанами висела над дорогами, по которым день и ночь двигались танки, автомашины, колонны пехоты и артиллерии.

Азаров забрался на верх капонира в надежде освежиться степным ветерком. Но воздух был недвижим. Одолевала жажда.

— Эх, скорее бы в небеса! — Там прохлада и время бежит быстрее.

Услышав голос летчика, показался из капонира и механик Григорьев.

— Как ты, Григорьев, думаешь, будет сегодня вылет?

— А что? Самолет в полной готовности.

— Знаю. Но я не об этом. Хочется в воздух подняться, там прохладнее.

— Прохладнее! А чего же вы каждый раз возвращаетесь в промокшем комбинезоне, аж соль выступает?

— Это, братец, ты мой, от работы. Там как закружится карусель, так голова из стороны в сторону будто маятник мотается.

— А опасность-то какая!

— На войне опасность каждую секунду рядом с нами бродит.

— Это верно, — согласился Григорьев. Азаров снова посмотрел в небо.

— Ух, жарко! У тебя в капонире не найдется глоточка холодненькой?

— С вечера флягу поглубже закопал, но должно быть нагрелась, солнце шпарит вовсю.

Азаров полез в капонир. Вода была хотя и не очень холодная, но свежая. Летчик с удовольствием глотал живительную влагу. Потом тыльной стороной ладони вытер губы, на минуту призадумался и спросил механика:

— А как ты думаешь, Григорьев, кто сейчас сильнее в воздухе: мы или немцы?

— Конечно, мы, — не задумываясь, ответил механик, скосив глаза на ордена командира.

— Да, теперь в небе фашистам стало тошно.

Сергей любил вот такие непринужденные беседы. И сейчас ему хотелось перекинуться словом со своим механиком. Но тут послышался голос моториста:

— Ракета!

Азаров, не торопясь, поднялся, отряхнул с брюк пыль, потянулся до хруста в костях и тут же ловко надел парашют.

— Вот и война снова начинается, — подмигнул Григорьеву. — Быстро прыгнул на «крыло» самолета и в одно мгновение уже был в кабине.

— Товарищ командир, запускаем?

— Не торопись, наш конь не подведет. Впрочем, давай, — согласился Сергей.

Мотор чихнул, хлопнул и заработал ровно и монотонно.

— Счастливо, командир! — крикнул Григорьев и махнул рукой в сторону рулежки.

Азаров увеличил обороты мотора, самолет выскочил из капонира и пошел на взлет. Четверка истребителей уже в небе. Самолеты построились в боевой порядок и пошли в сторону Крымской.

В первой паре Солдатов с Азаровым, вторую ведет Мартынов. Внизу кубанская земля клубится столбами пыли. При подходе к линии фронта по радио приказ:

— Патрулировать «квадрат два».

Перекладывая самолеты с крыла на крыло, четверка барражирует в заданной зоне. Самолетов противника пока нет. Внизу наши штурмовики обрабатывают передний край фашистов. Их прикрывают «яки». Извилистой лентой через бесконечные плавни пробивается к морю река Кубань. На юго-западе синеет полоска Черного моря.

Прошло десять минут. На одном из разворотов Азарова, осматривая заднюю полусферу, увидел шестерку «мессершмиттов». В ту же секунду в наушниках шлемофонов летчики услышали голос Сергея:

— Командир, сзади и выше «мессы».

— Вижу. Мартынов, следуй за мной.

Фашистские истребители ринулись в атаку, но не сумели использовать преимущества в высоте. Завязался бой.

Азаров, весь внимание, следует за командиром, как тень, защищает его, отсекая атаки немцев от хвоста. Фашисты упорно наседают.

Еще атака и «Мессершмитт-109» валится на крыло, потом переходит в штопор и врезается в землю. Не ушел фашист от меткого огня Азарова. Бой идет над нашей территорией. Там, внизу, с волнением следят тысячи людей за воздушной схваткой.

Вот еще один фашистский истребитель загорелся от огня Мартынова. Еще несколько минут боя, и немцам удается поджечь самолет Мартынова.

— Мартынов, прыгай! — кричит по радио Солдатов. — Да прыгай же!

Черная точка отделяется от падающего «спитфайра», и через несколько секунд над ней раскрывается белый купол парашюта. Ведомый Мартынова прикрывает своего командира.

Неравный бой Солдатова и Азарова с четырьмя «мессершмиттами» продолжается. Продержаться бы им немного и на помощь подоспеет ведомый Мартынова, Александр Серебряков.

— Командир, у тебя в хвосте «мессы»! — кричит Азаров по радио.

Но было уже поздно, Солдатову не уйти от поражения.

— Держись! — крикнул Азаров и бросил самолет между Солдатовым и двумя «мессершмиттами». В тот миг в его машину впились десятки пуль и снарядов. Истребитель вздрогнул, накренился и стал штопорить. По плоскостям взметнулись языки пламени.

В кабине полно дыма, нечем дышать. Вспыхнула одежда и страшная режущая боль хлестанула по лицу и рукам. Напрягая последние силы, Азаров сбрасывает фонарь кабины. Объятый пламенем, он переваливается за борт и летит к земле огненным клубком.

Медленно бегут роковые секунды, опередив горящего Азарова не долетев до земли, взрывается «спитфайр». Будто испугавшись взрыва, раскрывается наконец парашют Азарова. Он плавно понес летчика к земле. Но погасить падением пламя на одежде не удалось. Сотни наших солдат, переживая, смотрели как на их глазах сгорает в кебе отважный летчик.

Азаров упал на землю и все еще продолжал срывать с себя горящую одежду. К нему на помощь бросились пехотинцы.

Сергей лежал, скорчившись от чудовищной боли. Клочья сорванной и еще дымящейся одежды прилипли к его кровоточащему телу, сплошь покрытому страшными ожогами.

Пехотинцы завернули Сергея в шелк парашюта и бережно понесли на руках к дороге. Подошла автомашина и Азарова осторожно подняли с земли.

— Не надо, ребята… — прошептал Азаров. — Как командир?

— С твоим командиром все в порядке, сынок, — ответил летчику какой-то пожилой солдат.

Но Азаров этого уже не услышал… Склонив головы, без пилоток, запыленные и потные стояли солдаты и… плакали.

Похоронили Сергея на холме возле Крымской, там, где были похоронены павшие смертью храбрых воины, бравшие штурмом эту станицу.

А через несколько дней был получен Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Сергею Азарову звания Героя Советского Союза за подвиги, совершенные им ранее, до трагического дня 8 мая 1943 года.

И снова бои, бои. Наземные войска ломают сопротивление врага. В воздухе уже нет безраздельного господства фашистской авиации, и мы надежно прикрываем свои войска. Фашисты несут большие потери. Значительно сузились их возможности для ударов с воздуха по нашим боевым позициям и тылам.

15 мая полк перебазировался ближе к линии фронта, на полевой аэродром, расположенный возле станицы Славянской. Станица утопает в фруктовых садах. На больших массивах виноградников работают женщины и дети.

Мы разместились в домах рабочих совхоза. Нас повсюду радушно принимают старики, женщины, подростки и особенно девчата.

— Слава богу, свои пришли, — крестятся старухи.

— Расскажите, что было у вас до освобождения станицы? — спрашиваем местных жителей.

— Долго рассказывать придется, — говорит старик с двумя георгиевскими крестами на полинялой гимнастерке и в казачьей фуражке. — Силантьич, погутарь ты с летчиками, а то у меня как-то сегодня язык туго ворочается.

— Аль дюже хлебнул? — интересуется другой дед(чуть помоложе.

— Не то что б дюже, а малость сподобились на радостях с танкистами. Ох и ребята! На все грудя ордена да медали понавешаны.

— Верим, дед, верим, нэ божись, — смеются летчики. — Рассказывай, как оно было здесь в последнее время.

— Дело было под Полтавой! — поглаживает дед усы. — Это даже трудно рассказать. У нас была такая распутица, что воробей и тот увязал в грязюке. А тут наша, значит, Красная Армия, нажимает. А немцу надо вывозить технику, запасы всякие, да фрицев своих. Самолетов грузовых у них было много. А грязь разбегу не дает. Вот тут-то оно и началось! Не знали, куда деваться, нехристи окаянные. По всей станице двери ободрали…

Действительно, для взлета своих транспортных самолетов фашисты ободрали всю станицу. На покрытие взлетных дорожек в ход пустили все: заборы, двери домов, ворота, доски с полов и прочее. Тяжелые самолеты взлетали и тянули за собой целые поезда грузовых планеров.

Взлетит транспортник Ю-52, а за ним на буксире три планера. Только успели набрать высоту, как появляются наши истребители и зажигают самолет-буксировщик. Планеры отцепляются и кто куда! Но уйти никому не удается. Горят и те самолеты, которые не успели взлететь. Об этом позаботились штурмовики, Долго будут помнить фашисты кубанскую весну 1943 года!

Наши войска повели энергичное наступление, и фашисты откатились до так называемой «Голубой линии», пролегавшей от Новороссийска, через станицу Крымскую, Киевскую и дальше, вдоль плавней реки Кубань до порта Темрюк.

Воздушные бои не утихали, но и не усиливались. В небе происходили непрерывные схватки, но уже не такие ожесточенные и многочисленные, как в первых числах мая. Наша авиация сломала хребет фашистским эскадрам и полностью овладела кубанским небом. Теперь в воздухе были хозяевами положения наши летчики. А подкрепления все прибывали.

Появился корпус истребителей конструкции Лавочкина. По своим боевым качествам «лавочкины» значительно превосходили самолеты фашистов.

Прибыл и авиационный корпус генерала Савицкого, вооруженный самолетами Як-1-Б. Летчики прилетели на Кубань с Дальнего Востока и были отлично подготовлены к боевым действиям. Но о тактике воздушного боя, применяемой немцами, они знали лишь понаслышке.

Прославленные асы кубанского неба Покрышкин, Речкалов, братья Глинки предложили прибывшим дальневосточникам познакомиться с воздушной обстановкой, и ввести их в курс дела так же, как и нас в свое время на «спитфайрах». Но питомцы Савицкого, надеясь на свою отличную технику, от помощи деликатно отказались:

— Ничего страшного, сами справимся.

— Пока будем знакомиться, и война кончится!

— Полетим, сами разберемся.

И полетели. Однако сразу поняли, что поспешность приводит к неудачам: как и в нашем полку, у них на первых порах были значительные потери. Дальневосточники были отчаянными и смелыми. Но отсутствие боевого опыта, конечно, сказывалось. Бывало, увидит кто-то из них вражеский самолет и атакует его до тех пор, пока не собьет. И не заметит, что увлекся так боем и так далеко ушел на территорию, занятую врагом, что теперь ему трудно придется одному против своры фашистских истребителей. Так погиб не один прекрасный летчик в результате горячности и необдуманности своих скоропалительных действий.

Но в бою мастерство приобретается быстро, тем более, что летный состав корпуса генерала Савицкого был хорошо подготовлен, а сам «Дракон» — командир корпуса — имел огромный летный и жизненный опыт и был искуснейшим воздушным бойцом.

В том, что дальневосточные летчики были основательно подготовлены, мы убедились, как говорится, на собственной шкуре. Повторилось то же самое, что было чуть раньше, в конце апреля. Увидели они наши «спитфайры» и, приняв за немцев, давай шерстить так, что деваться некуда. Пришлось вновь лететь на аэродром, где базировались летчики дальневосточного корпуса, и снова показывать английские самолеты.

Сел и я на один из полевых аэродромов. Сразу же собрались летчики.

— Ребята, — говорю, — что же вы нас атакуете? Немцы нападают и вы тоже!

— Теперь нам понятно, — сконфуженно отвечают летчики после осмотра «спитфайра» и выполненного показного полета. — Больше не будем…

Однако знакомство знакомством и все же мы еще долго продолжали следить за летчиками, летающими на «яках», носы которых были окрашены в красный цвет. И не зря. Не прошло и несколько дней, как на меня снова напали красноносые дальневосточники.

— Свой! — кричу. — Яшка, брось дурить!

А он увлекся, лезет напролом и так из пушки жахнул, все крыло моего «спитфайра» разворотил. Едва я дотянул искалеченный истребитель до ближайшего аэродрома. Сел. Вижу и «як» садится рядом. Оказывается, полк, в котором он служит, базируется на этом же самом аэродроме.

Выскакиваю из кабины, подбегаю к летчику.

— Ты что же, сукин сын, мне самолет попортил! Ну что теперь с тобой сделать, скажи!

— Да я думал, что ты немец! — мнется смущенный летчик.

Самолет мне починили добротно: техники-дальневосточники помогали на совесть. Прошло еще немного времени, и мы привыкли друг к другу. Работали слаженно. Славными ребятами оказались питомцы генерала Савицкого.

Однажды пришлось наблюдать бой четырех наших «яков» прямо над аэродромом. В этом бою они подбили «Мессершмитт-109». Немецкий летчик, видя, что не сможет перетянуть линию фронта, выбросился с парашютом. Самолет упал, а летчик, приземлившись на пшеничное поле, пытался скрыться, дождаться темноты, с тем чтобы ночью перебраться к своим.

Командир полка приказал пленить фашиста. Но тот оказал отчаянное сопротивление, отстреливался и не подпускал к себе близко наших солдат. Тогда они разделились на две небольшие группы и, маскируясь в колосьях, стали пробираться к немцу. Через некоторое время один из солдат добрался до фашиста и так огрел его по спине прикладом карабина, что тот сразу стал, как шелковый.

Пленного фашиста привели на аэродром. Допрашивали без переводчика, при помощи полкового врача Зени Давидовича, который и здесь был незаменим. Видя перед собой еврея, фашист очень нервничал и извивался, как уж. Но потом под давлением Зениных улик успокоился и начал давать показания.

Допрос был весьма комичным. Мы, активно помогая своему «переводчику», выволакивали из памяти известные нам немецкие слова, жестикулировали. Я даже начал рисовать и пояснять на пальцах.

С трудом было установлено, что немецкий летчик, в свое время служил в войсках противовоздушной обороны Берлина, откуда и прибыл на Кубань.

Выяснилось также, что он работал инструктором в училище, имеет большой налет часов на истребителях, принимал участие в воздушных боях против англичан. Теперь он горевал, что его сбили, Да, «печальная» история.

Немецкий летчик видит, что к нему нет неприязненного отношения со стороны наших летчиков и решает узнать, кто же его сбил.

— Меня мог сбить только большой ас, — гордо заявил немец.

Высокого роста, рыжий, с хищным взглядом, фашист производил, прямо скажем, неприятное впечатление. По возрасту он был значительно старше любого из нас. Одним словом это был стреляный коршун.

— Я хочу знать, кто меня сбил, — настаивал немец.

— Девчонка тебя сбила, — ответил ему начальник штаба. — Наша Соня Булгакова. Не веришь?

После перевода слов майора Апароза, немец растерялся, потом отрицательно замотал головой. Мы поняли, начальник штаба хочет позлить фашиста.

Оружейницу Соню быстренько переодели в летную форму. Она появилась перед командиром полка, и в присутствии немца, лихо отрапортовала:

— Товарищ гвардии подполковник! Боевое задание выполнено. Вернулась без повреждений, сбила «Мессершмитт-109»!

У фашистского верзилы глаза полезли на лоб, он покраснел, как рак, и, забыв, что он в плену, заорал:

— Не может этого быть, чтобы меня сбила эта девчонка!

— Подумаешь, вояка, не таких сбивали! А с таким растяпой, как ты, и возиться-то нечего! — И, козырнув командиру полка, Соня небрежно сняла с головы шлем.

Русые кудри рассыпались по ее плечам и столько было в ней девичей свежести, что мы залюбовались нашей оружейницей.

— Да вы посмотрите, какая она красавица, — воскликнул кто-то из летчиков. — А мы, лопухи, и не замечали.

Раздался новый взрыв хохота. Фашистский летчик нагнул низко голову и медленно зашагал к автомашине, которая уже стояла наготове к поездке в штаб дивизии. Немец, оказывается, неплохо знал русский язык, а мы морочили тут голову. И вот слова Сони его окончательно доконали.

28 мая был очень удачный день. К десяти часам утра летчики полка сбили шесть самолетов противника. В 12 часов 17 минут наш штаб получил телеграмму:

«В период с 9 до 10 часов утра в районе станицы Запорожской летчики группы подполковника Осипова сбили три „Мессершмитта-109“. Подтверждают наземные войска.

Командир авиадивизии полковник Дзусов».
В эти дни жарких боев на наш сравнительно маленький полевой аэродром садились все подбитые самолеты; «яки», «лавочкины», «аэрокобры». Однажды умудрился сесть и пикировщик Пе-2. Посадку выполнил очень аккуратно, зарулил и остановился вблизи командного пункта. Из кабины вылезает экипаж.

Глянули мы и рты раскрыли: летчик и штурман — девушки, лет двадцати двух, а стрелку-радисту, девчонке, не больше восемнадцати, совсем юное создание.

— Смотрите, девчата с неба свалились! — заорал Серебряков.

— А вы что, ждали нас из преисподней? — оборвала его летчица пикировщика. — Это к тебе ведьма какая-нибудь на метле прилетит. А мы ангелы Марины Расковой. Слышал о таких?

— Ну как, Саша. Теперь ты понял, с кем имеешь дело? — шутили и смеялись мы над Серебряковым.

Девушки отошли в сторону. Слышим командир нападает на стрелка-радиста:

— Какого же ты дьявола не отстреливалась, когда фрицы заходили в атаку? — горячилась летчица.

— Я стреляла, но истребители прикрытия сплоховали. Связались с «мессершмиттами», а «фоке-вульфы» тут как тут. И, пожалуйста, один паразит прорвался.

— Прорвался! А ты куда смотрела, когда он прорвался?

У девушки-стрелка на глазах слезы. Жалко ее нам стало.

— Ну, что вы, девчата, на нее набросились? В бою всякое бывает. Самое главное, вы целы остались и сели хорошо.

Теперь они уже все втроем набросились на нас.

— А вы не лезьте не в свое дело!

— Ну, зачем же нас обижать. Успокойтесь, пойдемте в столовую, перекусим.

Водворился мир и мы вместе пошли в землянку. Выходим, а в это время четверка «спитфайров» ведет над аэродромом бой с четырьмя «фокке-вульфами». На бреющем полете через аэродром пролетает тройка, за ней — вторая штурмовиков Ил-2. Это наш Виктор Савченко сопровождал их на передовую, а теперь ведет домой. На подходе к аэродрому и увязались эти «фокки».

В воздухе грохот пушек. Девчата тоже вышли из землянки, уставились в небо. Наблюдают. «Илы» уже скрылись в направлении своего аэродрома, а «спитфайры» продолжают бой. Но вот истребители разошлись в стороны: немцы подались восвояси, а наши заходят на посадку.

Самолет Савченко сел, пробежал, остановился, но почему-то не рулит к капониру. Мотор продолжает работать. Мы садимся в машину — и к нему.

Савченко в кабине, голова бессильно свесилась на плечо. Я прыгаю на плоскость, открываю фонарь. Виктор без сознания, шея и комбинезон залиты кровью. Мы осторожно вытащили его из кабины, положили в машину и подъехали к командному пункту.

— В чем дело? — встревожился Осипов.

— Савченко тяжело ранен, без сознания.

— Немедленно в санчасть!

Девчата с бомбардировщика молча подходят к нам.

— Это ваше звено ходило на прикрытие? — спрашивает девушка-летчик.

— Наше.

— Вы, ребята, не обижайтесь на нас. Мы не вас имели в виду. А как дерутся ваши, своими глазами видели.

— Где санчасть находится? — спросила штурман пикировщика.

— Тут, недалеко, в станице. На второй улице, направо домов пять пройти.

Девушки ушли в станицу, где-то раздобыли цветов и навестили Виктора Савченко. Оказалось, пуля слегка пробила шею, но он все-таки много потерял крови.

— Если надо, возьмите для переливания нашу кровь, — убеждали Зеню Давидовича девушки, — У нас очень хорошая кровь!

— А разве у советских девушек может быть плохая кровь? — категорически заявил Зеня. — Но сейчас в ней нет надобности, потому что все в порядке.

Савченко потом рассказывал, что, увидя девушек с цветами, сразу почти выздоровел.

— Только шея болела, да и то будто бы меньше.

К вечеру прилетел связной самолет и привез к «петлякову» новый радиатор. Техники быстро поставили его и на следующий день девчата улетели.

— Не обижайтесь на нас! Спасибо за гостеприимство!

В конце июня полк получил приказ сдать «спитфайры», а самим выехать в тыл для переучивания на новые самолеты. «Спитфайры» сдали соседям, за исключением одного звена, которому следовало перелететь на полевой аэродром, находящийся в непосредственной близости от линии фронта и нести там дежурство в, так называемой, засаде.

Это значит, что мы самостоятельно должны были принимать решения и вылетать на обнаруженного визуально противника, или, как говорят летчики, вылетать «по зрячему», уничтожать самолеты-корректировщики, летавшие вдоль линии фронта.

Наше звено перелетело на замаскированный полевой аэродром, точнее не аэродром, а небольшую посадочную площадку.

И началась у нас охота за самолетом-корректировщиком «Фокке-Вульф-189», который попросту называли «рамой». Дежурить в засаде дело не легкое и не очень приятное. Площадка километрах в четырех-пяти от линии фронта. Снаряды летели буквально через головы. В течение дня приходилось раза четыре, иногда и больше переруливать самолеты на новые места, чтобы избежать поражения артиллерийским огнем.

Чуть светает, мы уже на ногах, в полной готовности ждем появления «рамы», чтобы перехватить ее и уничтожить. Как только появлялся в небе немецкий корректировщик, мы тут же поднимались в воздух. Но посадочная площадка была у противника под особым и постоянным наблюдением. Стоит только «спитфайрам» взлететь, как тут же «рама» разворачивалась и поспешно уходила.

Прошла неделя, вторая, Продолжаем дежурить. Систематически, чаще всего на рассвете, иногда днем в воздухе появляется фашистский корректировщик.

И все же мы сбили эту проклятую «раму».

В течение четырех-пяти дней мы внимательно изучали тактику корректировщика и с точностью до минуты записывали время появления «рамы» над линией фронта.

Таким образом, появился график вылетов фашистского самолета.

В один из июльских дней, вечером, все летчики и техники собрались и пришли к единому мнению, что завтра на рассвете в определенный час фашист обязательно должен будет корректировать огонь своей артиллерии.

На том и порешили, А утром, чуть свет, еще в сумерках, подняли пару «спитфайров» и приказали дежурить в стороне от района, где появится «рама».

И действительно, около шести часов утра фашист начал наблюдение за обстреливаемым районом наших войск.

Грохот канонады орудий потряс воздух. Все ясно! Подаем команду «спитфайрам», и те, не раздумывая, обрушились на врага. Зажатый в «клещи», фашист был сбит.

Дело было сделано. 14 июня связной привез телеграмму, в которой было приказано: «Дежурившему в засаде звену перелететь на другой аэродром, сдать самолеты соседнему полку, а самим отправиться в тыл для переучивания».

В ученье, как в бою

По сравнению с другими кубанскими станицами, Тихорецкая оказалась довольно крупным населенным пунктом, расположенным на равнине, утопающим в садах и виноградниках. Полк разместился на окраине.

Рядом с жилыми зданиями — столовая, штаб. Недалеко от гарнизона — полевой аэродром. К нему через огромное поле подсолнухов протоптана тропа.

Подсолнухи уже вымахали выше человеческого роста. Идешь, бывало, через них, словно сквозь густой лес пробираешься. Остановишься на минуту и невольно заслушаешься: тишина. Только неутомимые труженицы-пчелы жужжат. Благодать! Будто и войны нет.

В любой дом зайдешь и тебя напоят холодным молоком прямо из глечика. Нередко предложат и добрый кухоль вина. Боже упаси, предложить хозяйке деньги за угощение — обидится. Добрые и гостеприимные здесь люди. Словом, попали мы в окружение благодарных людей, которые старались проявить к воинам всяческую заботу, окружали нас вниманием. Для нашей боевой учебы была самая благоприятная обстановка.

Даже не верится, что прошли два месяца невероятного напряжения в жарких боях на Кубани и остались мы ~живы и невредимы. Вспомнилось, как однажды мы с Виктором Савченко вечером, еще не остывшие после боя, шли в общежитие и разговорились о своих судьбах.

— Мечемся каждый день между жизнью и смертью, — вздыхает Савченко.

— Если переживем это кубанское пекло, то и черт нам будет не страшен, — подбадриваю Виктора.

— Как сказать. А знаешь, Толя, давай загадаем: если переживем, значит доживем до самой победы.

— Ну, что ж, давай загадаем.

И вот пережили. Правда, у Савченко пулей насквозь шея пробита, но он жив и поправляется. У меня от невероятных перегрузок нервной системы на теле начали появляться волдыри. Врачи говорят, что необходимо вводить внутривенно хлористый кальций и полковой врач каждый день мне колет руки. Начал чувствовать себя лучше.

Благотворно действует и спокойная обстановка в Тихорецкой. Хорошо бы вызвать сюда Сашу, жену из Баку. Два месяца мы с ней не виделись. Перед отлетом полка на Кубань она хотела поехать в Карачалу и проводить меня на фронт.

— Не надо, — запротестовал я тогда. — Проводить мужа на фронт, говорят, нехорошая примета. Сам улечу, сам и прилечу. И обязательно!

Саша поплакала, но я был неумолим. Теперь прилететь я к ней не мог и настрочил телеграмму: «Все в порядке, жив, здоров, выезжай в Тихорецкую»…

Быстро изучили новый истребитель. Самолет, хотя и отличался от предыдущих машин некоторыми изменениями в конструкции, но особых трудностей для освоения летчиками не представлял.

К началу переучивания в полк прибыло пополнение из молодых летчиков. Нам предстояло побыстрее их ввести в строй. С этой целью к каждому прикрепили одного, а то и двоих новичков. Мне тоже определили способного молодого парня, Сашу Морозова. Я должен был его подготовить к боевой работе и в дальнейшем вместе летать на выполнение заданий.

От успехов в учебе зависело выполнение предстоящих полетов на фронте и жизнь каждого, поэтому мы прилежно учились сами и учили других.

Новые самолеты с каждым днем становились все послушнее. Мы как бы срастались с ними. Без этого нельзя: человек и машина в воздухе должны быть едины, В любых условиях самолет должен быть послушен летчику, в этом весь смысл учебы.

Боевой опыт пополнился рядом новых приемов, которые теперь уже были известны не только из рассказов, а из личных наблюдений за полетами Покрышкина, братьев Глинки и многих других летчиков соседних полков, летавших вместе с нами, крыло в крыло.

На первых порах молодежь заметно уставала, да и нам, старослужащим, было не совсем легко. Дни стояли знойные, с утра до заката на небе ни облачка. Чуть подует ветерок, но и он горячий. А трудиться надо.

Когда летчик «влетан», то есть систематически производит полеты и сложные маневры, он, как спортсмен, постоянно находится «в форме», все видит, мгновенно соображает и, главное, быстро реагирует на всякие изменения ситуации в воздухе.

Зная эти неписаные законы летной жизни, для тренировок использовали любую возможность.

— Полетим, Саша, с тобой в паре на отработку маневра, — говорю Морозову, — а затем проведем воздушный бой.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант! — отвечает Морозов.

Взлетаем. Вижу, держится хорошо. Начинаю маневрировать в горизонтальной плоскости, вначале без перегрузок, затем увеличивая их, доводя до предельно возможных величин.

— Молодец, — говорю по радио Морозову. — Теперь давай на вертикаль. Сначала со снижением, а потом с набором высоты.

— Вас понял.

Плавно перевожу самолет к земле, а потом круто набираю высоту. Саша держится молодцом.

— А теперь расходимся для боя.

— Понял.

Разошлись, по команде развернулись и идем друг другу навстречу, в лобовой атаке Морозов не сворачивает. Потом потянули на вертикаль. Выполняю подряд три петли с незначительным креном и с максимальной перегрузкой и я уже в хвосте у самолета Морозова.

— Я уже сбил тебя, Саша, — говорю по радио. — Сбил, слышишь?

Он меня не видит, разворачивает свой самолет то вправо, то влево.

— Саша, не крутись, я у тебя в хвосте, и ты давно сбит. Теперь становись ко мне в хвост и держись так, чтобы не выпустить меня из прицела.

— Понял, — отвечает Морозов, но уже не так уверенно.

Я выхожу вперед и начинаю маневрировать, повторяю тот же маневр: три петли с креном и созданием максимальной перегрузки. Морозов опять оторвался.

— А теперь пошли на посадку.

Сели, Морозов вылез из кабины мокрый до нитки. Я тоже не сухой.

— Ну, как, понял что-нибудь?

— Понял, товарищ старший лейтенант. Вы все умеете, а я вот никуда не гожусь.

На глазах у Морозова слезы обиды, и мне стало жаль этого, еще не обстрелянного летчика-юношу. Не научи его летной премудрости, и он вполне может стать жертвой какого-нибудь фашистского бандита.

— Саша, ты не огорчайся! Полтора года назад мы тоже на умели воевать, однако со временем пришел опыт. Наши соседи по оружию рассказали о премудростях боевых полетов. Командиры учили подчиненных летчиков и, таким образом, из нас, молодых необстрелянных пар. ней, вышли неплохие мастера своего дела.

Уметь только летать — на войне это меньше чем полдела. Выполняя боевую задачу, надо, прежде всего, научиться грамотно мыслить, быстро оценивать обстановку и действовать так, чтобы постоянно владеть инициативой.

К примеру, выходить из боя пикированием на «спитфайре» — смерти подобно, потому что самолет этот легкий и пикирует плохо. «Мессершмитт» моментально настигнет его и расстреляет.

Следовательно, надо противника «тянуть» на вираж и обязательно на правый, потому что у «мессершмитта» воздушный винт мотора левого вращения и самолет правый вираж выполнит хуже левого.

Зная эту особенность, мы долгое время тренировались в выполнении глубоких правых виражей.

Результаты налицо. Именно на правых виражах наши летчики сбили не один фашистский истребитель.

Так что учеба, брат, необходима для всех без исключения. Запомни это и никогда не падай духом.

Нам было гораздо труднее, потому что и драться, и учиться приходилось одновременно. Я думаю, что тебе в этом смысле будет полегче. И не волнуйся — обязательно научу! Только давай по порядку разберем твои ошибки и посмотрим, что надо сделать, если все-таки фашист зайдет к тебе в хвост. Ну, а если ты к нему пристроишься, то тут же надо его бить наверняка, а не упускать!..

И мы стали с Морозовым разбирать ошибки. Все по полочкам разложили.

Слушал Саша внимательно, по ходу разбора задавал вопросы. Говорили минут сорок, пока не подошел техник и не доложил:

— Самолеты готовы к вылету.

— Ну, что, полетим?

— Есть, товарищ старший лейтенант! — бодро отвечает Саша.

И так по четыре-пять полетов каждый день, в самую жаркую пору лета. Похудели, стали поджарыми.

Молодые летчики быстро вошли в строй, каждый старался освоить тонкости боевых полетов. Понимали: от этого зависит их жизнь и будущая победа над врагом.

Но вот однажды произошло событие, о котором долгое время велись разговоры среди личного состава. Полк занимался учебой. Никаких полетов в тот день не было. Бодрствовали только зенитчики, охранявшие аэродром.

Вдруг слышим, как они открыли ураганный огонь. Над самым аэродромом пронеслись два «мессершмитта».

— Вот нахалы, — возмущались летчики. — И сюда добрались.

Но повторного налета «мессершмитты» не сделали. Они развернулись и сели на колхозное поле, неподалеку от станицы.

К самолетам бросились колхозники, станичные ребятишки. Летчики подняли руки вверх и на ломаном русском языке стали спрашивать, где командиры. Об этом сразу же сообщили в гарнизон. К месту посадки направились командир полка, начальник штаба и оперуполномоченный офицер.

— Мы прибыли к вам, товарищи, — откозырял один из летчиков. — Хотели сесть на аэродром, но зенитчики чуть нас не сбили. Думали, раз у нас выпущены шасси, то стрелять не будут. Пришлось убрать шасси и сесть на пшеничное поле.

Оказалось, что летчики, прилетевшие на «мессершмиттах» были не то чехи, не то сербы. Служили они в составе немецкой авиагруппы «Хорват», которая базировалась на аэродроме Анапа.

Перелетевших доставили в расположение полка. Очень интересно было беседовать с ними.

Летчики привезли с собой летные книжки, топографические карты и другие документы — словом, все, что только возможно было забрать с собой на истребителе.

Из беседы выяснилось, что они заранее, до вылета на боевое задание, договорились перелететь на один из советских аэродромов и сдаться в плен. Свой полет решили имитировать воздушным боем с советскими истребителями: кричали по радио друг другу, как это обычно происходит при встрече с противником.

На командном пункте у фашистов, наверняка, подумали, что «мессершмитты» действительно ведут бой. Потом летчики круто спикировали и на бреющем полете прилетели в Тихорецкую.

Об особенностях воздушных боев с «мессершмиттами» нам было известно достаточно много, но сдавшиеся плен летчики еще раз подтвердили достоверность имеющихся сведений о самолете и тактике противника.

— Нисходящий вертикальный маневр у «мессершмиттов» лучше, чем у русских самолетов, — подтвердил один из летчиков по имени Антон, довольно сносно владеющий русским языком. — Это потому, что немецкий истребитель тяжелее по весу.

— Зато на восходящем вертикальном маневре «спитфайр» заметно превосходит «мессершмитт», — добавил к словам Антона второй летчик.

— Это мы тоже знаем, — потрогал Савченко еще болевшую шею…

— Постойте, а откуда вы знаете об особенностях воздушного боя со «спитфайрами»? — спросил командир полка. — Ведь на нашем аэродроме их нет.

— Со «спитфайрами» нам туго приходилось. В мае этого года они немцам много крови попортили, да и потери от них были большие.

— Вы сказали, что встречались в воздухе со «спитфайрами»? — напомнил Савченко.

— Встречались и не один раз, — улыбнулся Антон. — А вот восьмого июня, когда прикрывали немецкий аэростат-корректировщик, тоже встретились со «спитфайрами», но в бой не вступили. Зачем нам это было делать? Ведь мы давно собирались перелететь к русским.

— Постой, постой! Какого числа вы прикрывали аэростат? — спросил я Антона.

— Восьмого июня, — повторил он.

— А сколько вас было?

— Четыре «мессершмитта».

— Так ведь в этот день мы тоже звеном вылетали на уничтожение аэростата и вели бой с «мессершмиттами». Вот какая получается история!

— Все возможно. Я летал, вот с ним, со своим ведомым, — показывает Антон на соседа, — а во второй паре были немцы. В группе «Хорват» есть эскадрильи из летчиков чехов, хорватов, сербов. Однако мы всегда летали вперемежку с немцами.

— Не доверяли вам?

— Наверное, так. Предполагали, что мы можем в любое время поступить также, как поступили сегодня.

— А кроме ваших были еще тогда самолеты? — спросил я Антона.

— Да, был «Фокке-Вульф-189». Он корректировал огонь артиллерии.

Случай, о котором рассказывал Антон, произошел возле города Темрюка. В этом районе к реке Кубань прилегают огромные пространства плавней — камышовых зарослей, залитых водой. Пробираться по камышовым джунглям можно только на лодках-плоскодонках. Других путей не было. Линия фронта здесь четко не определялась.

Для того чтобы корректировать огонь своей дальнобойной артиллерии и наблюдать за нашими тылами, немцы соорудили плот, установили на нем лебедку с мотором и с этого плота поднимали на тросе аэростат. В подвешенной корзине находился наблюдатель, сообщавший на землю обо всем, что он видит в нашем тылу.

Обычно немецкий аэростат поднимался рано утром или перед заходом солнца и причинял нашим войскам серьезное беспокойство. Командование поставило задачу сбить аэростат. Но сделать это было не так просто. Как только мы вылетали на уничтожение аэростата, немцы тут же включали лебедку и опускали его. Найти в плавнях, в зеленом море камыша, замаскированный плот очень трудно. К тому же плот был прикрыт сильным огнем зенитной артиллерии.

И все-таки истребители не давали фашистам безнаказанно работать. Однажды успели сблизиться с аэростатом и атаковали его. Наблюдатель выпрыгнул с парашютом, а аэростат, как потом мы смеялись, «испустил дух». Летчики радовались, но на следующий день, к вечеру, аэростат был снова на месте. Теперь уже его прикрывали с воздуха истребители.

Вместе с «мессершмиттами» стала вылетать и «рама» — «Фокке-Вульф-189», имея задачу наблюдать за нашим аэродромом. Как только увидит немец, что «спитфайры» поднимаются в воздух, аэростат тут же опускается, а немецкие самолеты уходят на свою территорию.

8 июня. Наше звено только что вернулось с боевого вылета. Техники заправили самолеты, доложили о их готовности. В это время над плавнями появляется ненавистная «колбаса». Взвивается ракета, загудели моторы, и мы четверкой взлетаем.

Не теряя ни минуты, веду звено в направлении к аэростату. Захожу со стороны солнца, пару самолетов держу выше, сам с ведомым иду в нижнем эшелоне.

— Выше нас «мессершмитты», — докладывает ведущий второй пары Иван Саянный.

— Свяжи их боем, — приказываю лейтенанту.

— Понял, — отвечает Саянный, — атакуйте аэростат, возле него одна только «рама».

Саянный, увеличив обороты мотору, с набором высоты начинает подбираться к «мессершмиттам». Я иду на аэростат. Обстреляли его, но попасть не удалось — скорость сближения слишком велика. Саянный кричит:

— Атакую «мессершмиттов»!

Аэростат быстро снижается. Смотрю, возле него крутится «рама». Я за ней. «Рама» начинает уходить. Летчик «фокке-вульфа» энергично работает моторами и бросает свою машину из стороны в сторону.

Выполнил атаку — летит. Захожу на вторую. Но как ни вертелся фашист, снаряды все же его настигли. Боясь упасть в плавни, летчик выбрал площадку на берегу Азовского моря и поспешно сел на песчаную отмель. Мы снизились парой и подожгли самолет.

В это время возле нас пронеслись «мессершмитты», энергично сделали горку, потом спикировали, но почему-то огонь не открыли, а развернулись и ушли в сторону Анапы. И вот теперь, в Тихорецкой, перелетевший летчик Антон рассказывает, что это были он и его ведомый. Для достоверности Антон предлагает проверить дату полета в его летной книжке.

— Посмотрите в мою книжку, — говорит ведомый Антона, — мы были вместе.

— Одну минутку, я тоже хочу заглянуть в свою летную книжку! — и бегу в штаб.

Читаем поденную запись вылетов:

«8.6.43, вылет на уничтожение аэростата, воздушный бой с четырьмя Ме-109, подбит ФВ-189».

Сомнений нет, мы встречались с перелетевшими к нам летчиками и все было именно так, как рассказывает Антон.

— Теперь я понимаю, почему вы тогда нас не атаковали, — говорю сдавшимся в плен летчикам. — А я думал, что струсили.

— Мы же еще до этого случая договорились перелететь к русским, — улыбается Антон.

Мы искренне трясем друг другу руку. Даже не верится, что эти сдавшиеся в плен ребята были недавно нашими врагами.

— А ведь я мог тебя сбить, — говорю Антону.

— Кто знает, — говорит он лукаво, — мог бы и я тебя сбить.

Оказалось, что Антон опытный летчик. До войны закончил школу воздушной акробатики, много летал, имеет большую практику.

— А почему вышли из боя летчики вашей второй пары?

— Ведь они улетели раньше вас? — спрашиваю Антона.

— У них кончилось горючее. На тех машинах были немцы.

— Ну, а как чувствуют себя сейчас фашистские авиаторы? — поинтересовался командир полка.

— Плохо, русские сильно побили. Покрышкин, Глинка, Савицкий…

Антон рассказывает, что немецкое командование предупреждало их об опасности при встречах с советскими асами: «Особенно Покрышкина остерегайтесь. У него нет постоянной, шаблонной тактики. Каждый раз он строит маневр неожиданно и сбивает с толку даже очень опытных немецких летчиков».

Перелетевшие летчики чувствуют себя непринужденно. Антон снял с головы шлемофон.

— На Кубань есть жарко.

Мы смеемся. Засмеялись и сдавшиеся в плен гости.

— Смотрите, а ведь Иванов и этот Антон похожи друг на друга, вроде, как братья, — послышался чей-то голос. — И волосы у обоих курчавые, и роста одинакового.

— Конечно, братья, — говорит Осипов, — по крови. Братья-славяне.

— О, да! — восклицает Антон, — сербы, чехи, хорваты и русские есть братья.

— Братья-славяне небось проголодались? Идемте в столовую подкрепимся.

Во время ужина было много разговоров. Антона и его ведомого уложили спать в комнате, рядом с дежурным по части. Отправились и мы на отдых. Долго я не смыкал глаз, все думал, и не верилось, что такое может произойти.

Утром, после завтрака, перелетевшие к нам летчики уехали в штаб армии. С тех пор мы с ними не встречались.

28 августа в полку большой праздник: нам вручали гвардейское знамя. Об этом событии узнали еще накануне. Полк достойно подготовился встретить и принять полковую святыню.

На аэродроме в линейку выстроились все самолеты и личный состав. Оркестр заиграл встречный марш. Член Военного совета армии генерал-майор Веров, с представителями местных партийных и советских организаций, принимает рапорт от командира полка гвардии подполковника Осипова, а потом обращается с речью к гвардейцам.

— Смерть немецко-фашистским захватчикам! — заканчивает свою речь генерал Веров и вручает гвардейское знамя командиру полка.

Осипов принимает знамя, целует алое полотнище, становится на левое колено и произносит клятву гвардейцев — беречь эту святыню полка, как зеницу ока, высоко Держать его в сражениях, как символ чести, свободы и независимости Родины.

Мы тоже стоим на левом колене и вслед за командиром полка повторяем слова гвардейской клятвы:

«…Мы, солдаты, сержанты, старшины и офицеры, летчики и инженеры, техники, специалисты 57 гвардейского истребительного авиационного полка торжественно клянемся перед Родиной, Коммунистической партией и советским народом свято нести через все бои и сражения это наше гвардейское знамя, омытое кровью товарищей, павших в боях за свободу и независимость любимого социалистического государства.

Пусть наше знамя Гвардии станет символом будущих поколений! Смерть немецким захватчикам! Да здравствует наша великая Родина!»

Дорогой ценой завоевано это боевое гвардейское знамя. В боях бесстрашно сражались и погибли, как герои, лучшие летчики, и слава о них не умрет никогда.

Под звуки оркестра командир полка, вслед за ним знаменосец капитан Сапожников с ассистентами проходят торжественным маршем перед представителями Военного совета.

И вновь побежали дни боевых буден. С еще больше энергией мы продолжали учиться, настойчиво овладевая искусством воздушного боя. Жили дружной семьей.

В сентябре полк перелетел на аэродром возле Краснодара и получил задание сопровождать бомбардировщики, действовавшие при освобождении Таманского полуострова.

Опять начались боевые будни. Ранним утром подъем, постановка задачи, готовность, вылеты. Как будто и не было перерыва во фронтовой жизни.

К осени 1943 года на всех фронтах Отечественной войны гитлеровские войска терпели поражения и, отчаянно сопротивляясь, поспешно отступали на запад. Факты разгрома фашистов, заснятые на кинопленку, были лучшим агитационным материалом для миллионов людей. Здесь, возле Краснодара, нам предоставилась возможность наблюдать работу группы советских кинооператоров, снимавших один из документальных фильмов о боевой жизни авиаторов. Группой операторов руководили известные мастера кино Роман Кармен и Эммануил Ромм.

Опасной была их работа. Бомбардировщики отправляются на бомбежку фашистских войск или их тылов. С воздуха у них двойная защита: истребители прикрытия и на каждой машине стрелок-радист. А куда же усадить кинооператора? Выход один — вместо стрелка-радиста. Так и делали.

Но в воздушном бою бывает всякое. Не исключено, что фашистские истребители прорвутся через прикрытие. В таком случае риск для бомбардировщика слишком велик: ведь в руках оператора только кинокамера…

Нередко экипажи возвращались из полета и вынимали из кабины раненого кинооператора, отснявшего драгоценные кадры для будущего фильма о героических крылатых сынах Родины. С большим уважением относились мы к этим смелым людям.

К началу октября группировка фашистских войск на Таманском полуострове была ликвидирована и полуостров очищен от оккупантов.

В это же время на базе нашего полка была сформирована новая, истребительная авиадивизия. Гвардии полковник Александр Алексеевич Осипов был назначен командиром этой дивизии. Полк принял майор Василий Емельянович Сидоров.

Керчь — крепкий орешек

Итак, снова Керченский пролив, снова Керчь. Как много тяжелых воспоминаний оставили эти места в дни отступления Красной Армии в мае 1942 года, когда мы, измотанные боями, отступали на Кубань.

Но теперь мы уже не те, какими были год назад. Мы наступаем. Фашисты оставили Кубань, откатываются в сторону Крыма. Враг, как раненый зверь, бесится в бессильной злобе, готов на любое коварство. Сейчас самое главное — не дать ему передышки. Надо бить и бить его без пощады.

Наш полк расположился на дне высохшего озера. Поле было настолько ровное, что взлетать и садиться на нем было также приятно, как и на бетонной дорожке.

Жить разместились в землянках, в щитовом разборном бараке. Здесь же были столовая и штаб полка. Вместе с нами на этой же площадке расположился легкобомбардировочный ночной авиационный полк, вооруженный самолетами По-2.

Условия жизни были довольно трудные. Близилась осень. Ночью температура падала до нуля.

Выброшенные с Таманского полуострова, изрядно потрепанные немецко-фашистские войска начали приводить в порядок свои позиции и укрепляться на Керченском полуострове. Но командование Отдельной Приморской армии в соответствии с разработанным планом в ноябре 1943 года высадило десант возле города Керчь. Части Красной Армии прочно закрепились на плацдарме и начали накапливать силы.

Наш полк имел задачу прикрыть с воздуха высадившихся десантников, а также обеспечить плавсредства от налетов бомбардировочной авиации противника. Приказано было также вести воздушную разведку, прикрывать бомбардировщики, штурмовики и вести самим штурмовые действия по железнодорожным эшелонам, скоплению живой силы и техники фашистов.

Немцы к этому времени сосредоточили в Крыму крупные силы авиации. Здесь снова появилась известная группа фашистских асов «Удет» и Вторая воздушная эскадра. Бои за Керчь как на земле, так и в воздухе с каждым днем усиливались.

Керчь — это большая крепость, приспособленная для длительной обороны. Одновременно это и крупный порт оперативного значения. Немцы упорно его обороняли. Чтобы удержать город-крепость и сорвать высадку советского десанта, фашисты бросили в бой все имевшиеся в наличии авиационные силы.

Вражеские бомбардировщики Ю-88, Ю-87, «Хейнкель-111» следовали группами по 20–24 самолета, имея солидное прикрытие истребителей. Над Керченским проливом и плацдармом, на котором находились наши войска, начались непрерывные воздушные схватки. Летчикам вновь пришлось нести большую нагрузку.

Люди у нас бывалые, прошли хорошую школу кубанских сражений, имеют свои взгляды на ведение боевых действий, располагают достаточным опытом взаимодействия в оперативном масштабе.

Однако немцев голыми руками не возьмешь. Фашистские асы сами имели за плечами опыт боев не меньше нашего и сводить с ними счеты в воздухе было не так-то просто.

Новый командир полка Сидоров принимает решение: в первых боях прощупать противника наиболее опытными летчиками, а потом начинать «натаскивать» молодежь. 12 ноября группа самолетов под командованием Виктора Савченко встретилась с двенадцатью бомбардировщиками «Хейнкель-111», которые направлялись бомбить высадившиеся на плацдарм наземные части.

Савченко смело атакует фашистов и открывает огонь по ведущему самолету. Объятый пламенем «хейнкель» рухнул на землю. Прошло не более минуты, и вот уже мне удается сбить еще один вражеский бомбардировщик.

Фашистские летчики, потеряв ведущего и еще один самолет, растерялись. Сбросив бомбы на свои же войска, развернулись и стали быстро уходить.

— Группа Савченко, внимание! — услышали мы голос заместителя командующего воздушной армией генерала Слюсарева, наблюдавшего за боем со станции наведения. — Благодарю за хорошую работу.

Вот она первая благодарность, полученная в керченском небе!

Во время второго вылета в воздухе появились двенадцать «юнкерсов» под прикрытием «мессершмиттов». И вновь Савченко, атаковав бомбардировщики, сбивает «Юнкерс-88».

Фашисты поспешно уходят, сбросив беспорядочно бомбы. Решительными действиями истребителей спасены многие жизни наших десантников.

14 ноября получена задача на прикрытие штурмовиков Ил-2. Над целью наши самолеты подвергались нападению «мессершмиттов». Но при выполнении задания летчики умело поддерживали друг друга огнем и зорко охраняли штурмовиков. Задача была выполнена. При этом старший лейтенант Мартынов и лейтенант Семенов записали на свой личный счет по одному фашистскому истребителю. Штурмовики сделали свое дело и благополучно возвратились домой.

Снова бой. В воздухе очередная четверка наших истребители: я веду группу на прикрытие наземных войск. Через двадцать минут после взлета встречаем двенадцать «юнкерсов» в сопровождении истребителей.

— «Лебедь»! Вижу двенадцать «бомберов» под прикрытием «мессеров», — сообщаю по радио на КП.

Тут же строю маневр для атаки бомбардировщиков.

Увеличиваю обороты мотора. Группа несколько растянулась, но мы энергично и уверенно набираем высоту. Оказавшись выше немцев, даю возможность ведомым летчикам пристроиться и быть готовым к атаке. Пора действовать.

— Атакуем! — подаю команду по радио.

Энергично разворачиваюсь и со снижением на большой скорости иду на ведущий бомбардировщик. Но навстречу нам несутся «мессершмитты».

На встречных курсах открываем по ним огонь из пулеметов. Снаряды пушек нужно приберечь для бомбардировщиков и мы их не расходуем. Теперь надо атаковать. Снова бросаемся в атаку на бомбовозы. Удача! Мне и Мартынову удается сбить по одному «юнкерсу». Остальные сбрасывают бомбы куда попало и сразу уходят на запад.

В каждом бою летчики проявляют умение, выдержку, мужество и отвагу. С каждым днем растет количество сбитых полком самолетов противника.

Вот тут-то и сказалась во всей своей силе наша учеба в Тихорецкой, а также приобретенный опыт боев под Ростовом, в Ейске, в Крыму, на Кубани. Летчики научились бить врага!

Воздух в керченском небе накалялся с каждым днем и начинал напоминать Кубань. Вначале, как обычно, встречались пары или четверки. Затем подходило подкрепление и — завертелась огненная карусель!

Однажды перед наступлением сумерек мне было приказано вести в бой четверку истребителей, в которой молодые летчики Морозов и Пчельников еще не имели представления о настоящем воздушном бое.

Прибыли в заданный квадрат. Выполняем полет вдоль Керченского пролива и зорко просматриваем воздушное пространство. Проходит сорок минут, пока все спокойно. Остается сделать еще два захода и уже можно лететь домой. Для первого раза новичкам и этого хватит.

— Вы можете еще немного продержаться? — слышу голос генерала Слюсарева. — С запада идет большая группа бомбардировщиков в сопровождении истребителей.

Бросаю взгляд на приборы — горючего остается совсем немного. Но противника надо встретить и атаковать.

— Есть, продолжать патрулирование! Только быстрее давайте подкрепление.

— Держитесь, сейчас подойдет. Свяжите боем прикрытие.

— Вас понял.

Внимательно смотрю на запад и вижу впереди «юнкерсов» четверку «мессершмиттов». Слева и справа группы летят еще две четверки — это непосредственное прикрытие.

Если только фашисты заметят нас, они тут же постараются связать боем, оттянуть в сторону от района бомбометания и тем самым обеспечить свободный выход бомбардировщиков на цель.

— Набираем высоту! — командую по радио.

Начинаю строить маневр с разворотом на затемненную часть неба. Мы как бы растворяемся в сумерках. Наших самолетов не видно, но я отчетливо вижу все действия подходящей к линии фронта вражеской группы.

Набрав высоту, занимаем исходную позицию для атаки. Самолеты противника спокойно продолжают полет, полагая, что советских истребителей нет и район бомбометания свободен.

Разворачиваемся и начинаем догонять ударную группу «мессершмиттов», идущую впереди бомбардировщиков. Во что бы то ни стало надо связать эту группу боем и оттянуть ее на себя. Мой расчет прост: если наша четверка вступит в бой с «мессершмиттами» ударной группы, они наверняка попросят подкрепления, «Мессершмитты» из группы непосредственного прикрытия пошлют часть самолетов для усиления ударной группы. Наши же истребители, которые должны вот-вот подойти, окажутся в выгодном положении и смогут свободно атаковать вражеские бомбардировщики.

Решение оказалось правильным и довольно удачным. Наша стремительная атака со стороны затемненной полусферы для немцев была совершенно неожиданной. Имея значительное преимущество в скорости, сближаюсь с ведущим и расстреливаю его в упор. «Мессершмитт» загорелся, а его ведомый тут же сделал переворот через крыло и ушел вниз.

Вторая пара «мессершмиттов», не успев разобраться в чем дело, отвернула в сторону. Истребители, находившиеся в непосредственной близости от «юнкерсов», не поняли, что происходит наверху, заметались над бомбардировщиками, начали энергично маневрировать, разыскивая атакующие советские самолеты.

— Быстрее, быстрее! — слышится голос Слюсарева, — бомбардировщики подходят к цели.

Это генерал поторапливает идущее подкрепление.

Теперь мы уже наблюдаем, как наши истребители парами и четверками тянутся с направления от Таманского полуострова. Идут «лавочкины», «Яковлевы» соседних полков. Они все-таки успели вступить в бой до подхода фашистов к цели.

В сумеречном небе потянулись светящиеся трассы. Горят бомбардировщики, попавшие под стремительный удар советских истребителей.

— Молодцы! Хорошо работаете! — слышится с КП голос генерала.

В итоге боя были сбиты шесть бомбардировщиков противника и ведущий «мессершмитт-109». Наши истребители не позволили врагу долететь до линии фронта. Все бомбы немцев упали на головы фашистов.

Нашей четверке генерал Слюсарев объявил благодарность. Хорошо выполнил задачу ведомый летчик Морозов. Вторая пара тоже успешно провела воздушный бой. Теперь наша боевая семья пополнилась еще двумя летчиками, получившими боевое крещение в воздухе.

У командира эскадрильи Савченко давно уже зажила рана на шее, но он не забывал об этом.

— Как увижу в небе фашистов, так аж сердце зайдется от ненависти. Просто готов зубами в них вцепиться, — говорил он.

И это не было бахвальством. Человек он был покладистый, любил товарищей, дружил со многими. Очень по душе пришелся ему заместитель, Сергей Мартынов, смелый и умный летчик. Не случайно возглавляемая ими эскадрилья имела большие успехи. Да и сам Савченко за четыре месяца сбил девять самолетов противника.

27 декабря Савченко в третий раз вылетел на прикрытие Керчи. Его группа встретила в воздухе большую группу «хейнкелей» и «мессершмиттов».

— Наверное, это были пьяные немцы, — рассказывал потом Савченко, — как оголтелые шли в атаку.

— Смотрю, прямо на меня прет «мессершмитт». Я не сворачиваю, он тоже. Вот уже совсем близко, ловлю; немца в прицел, открываю огонь. Не помню, как мы разошлись с ним на встречных курсах. Только после атаки в самолете стало необыкновенно тихо. Не пойму, в чем дело: мотор работает, радио молчит. И вдруг сзади меня — взрыв. Это «мессершмитт» разлетелся на куски. Но и мне досталось: разбита радиостанция, повреждено управление. С трудом дотянул до базы.

Незаживающей раной в сердце командира эскадрильи Савченко осталась потеря своего заместителя и друга Мартынова. И самым обидным было то, что Сергей очутился в плену у немцев. А дело было так.

Истребители вылетели на прикрытие плавательных средств в Керченском проливе. Погода ненастная, низко неслись облака. Изредка в просветах проглядывало солнце и снова скрывалось за тучи. Моросил мелкий дождь.

А внизу через пролив сновали маленькие суденышки. Они доставляли с большой земли все необходимое десантникам, закрепившимся на клочке земли Керченского полуострова. Советские истребители барражировали над проливом. В небе спокойно, но вот, откуда не возьмись, появились «мессершмитты». Завязался бой. Но какой бой? Облачность мешает свободе маневра, истребители скованы в действиях.

Мартынов со своим ведомым отвернул в сторону и начал набирать скорость, чтобы занять наиболее выгодное положение перед атакой. Но тут неожиданно из-за облаков прямо на Сергея вывалился фашистский истребитель. Ведомый Мартынова не успел отразить атаку фашиста…

Мартынов выбросился с парашютом, но ветер снес его на нейтральную полосу, между нашими и немецкими войсками. Положение незавидное, однако есть надежда с наступлением темноты добраться к своим. Сергей долго ожидал темноты, но к вечеру со стороны Азовского моря опустился густой туман. Компаса не было, и Мартынов пробирался в направлении грохота и раската орудий. Долго блуждал Сергей по воронкам и траншеям, а через несколько часов дозор немецких солдат прервал его путь. Мартынов после короткой схватки очутился в плену.

Когда освободили Керченский полуостров, жители поселка Багерово рассказывали, что в колонне военнопленных, которую немцы гнали в направлении Севастополя, был один летчик. Назвался Сергеем Мартыновым. Он просил передать, что Мартынов жив, его пытали, но он ничего не сказал.

Передал Сергей и о том, что немцы пофамильно знают почти всех наших командиров, что в гестапо ему показывали фотографии многих летчиков полка. Немцы отобрали у него все ордена и медали. Сильно били, допытывались о нашей авиации, о командных кадрах, выпытывали, что известно о подкреплениях и когда собираются русские освобождать Крым.

По рассказам очевидцев выглядел Мартынов очень плохо: худой, измученный, в изорванной одежде. Он еле двигался, но упрямо твердил одно и то же:

— Передайте товарищам привет, что я жив и постараюсь бежать из плена. Немцы от меня ничего не узнали и не узнают.

В самый разгар боев над Керчью в полк прибыли несколько летчиков-инструкторов из запасного истребительного полка. Там они занимались подготовкой молодого пополнения для боевых авиационных частей. Прибывшие товарищи были хорошо подготовлены в полетах, но о тактике воздушных боев имели весьма ограниченное представление.

Им крайне необходим был хотя бы незначительные боевой опыт, для того чтобы потом его можно было передать курсантам-летчикам. Инструкторы неплохо знали вопросы теории боевых действий, много слышали и читали о сражениях под Москвой, Ленинградом, о Сталинградской битве и нам не было необходимости им разжевывать премудрости боевой тактики. В нашу задачу входило показать все на практике.

В боевой обстановке задача эта хлопотная, особенно, когда приходится иметь дело с опытным и обстрелянным противником. Стажеры летали на выполнение разных заданий: на прикрытие наземных войск, сопровождение бомбардировщиков, штурмовку живой силы и техники врага, на разведку и даже свободную охоту. Одним словом, мы постепенно, день за днем, сводили их лицом к лицу с противником.

Инструкторы жадно воспринимали боевой опыт, старательно выполняли полеты в качестве ведомых. Прошло немного времени, и вот наш подопечный старший лейтенант Фадеев сбил в воздушном бою «мессершмитт». Прикомандированные остались очень довольны стажировкой, некоторые даже просились остаться в полку. Однако сие от нас не зависело.

Командиры эскадрилий написали всем положительные характеристики. До отъезда инструкторов оставалось два дня. Наступил вечер. Лежим на нарах в землянке, ведем разные разговоры.

— Закончилась значит наша стажировка, — говорит Фадеев, — наконец-то все мы увидели, ума-разума набрались.

— Это хорошо, что все видели, — в тон Фадееву говорит Савченко. — Но вот одно фронтовое ощущение вам не пришлось испытать.

— Это какое же ощущение? — спрашивает Фадеев.

— Не пришлось выбрасываться из горящего самолета с парашютом.

Фадеев от неожиданности даже растерялся.

— Ну вот, а ты говоришь «все испытали», — с какой-то печалью в голосе сказал Савченко, и мы поняли, что в этот момент он думает о потере своего друга Сережи Мартынова.

На утро все шло своим чередом. Вылетели на выполнение боевых заданий четверки и восьмерки истребителей. Инженеры и техники ремонтировали машины, побывавшие в переплетах. Каждый был занят своим делом. Время близилось к обеду.

Вдруг тревога. Поступила команда: «Все исправные самолеты в воздух! Группа бомбардировщиков противника следует в направлении Керчи».

Летчики бегут к своим самолетам, быстро запускают моторы, и пара за парой уходят в небо. На аэродроме остается лишь один исправный истребитель. Поблизости возле землянки в ожидании документов сидят инструкторы-стажеры.

— Фадеев! Быстрее садись на самолет. Лети, помоги ребятам, — просит начальник штаба.

— Вас понял! — козыряет поспешно Фадеев и бежит к одинокому истребителю. Чихнул несколькими выхлопами мотор — и вот Фадеев уже в воздухе, догоняет последнюю группу.

В небе завыли моторы, загремели пушки. Начался бой истребителей. На помощь нам с других аэродромов спешат «яки» и «лавочкины». Немцы рвутся бомбить наши войска: прошлой ночью на керченский плацдарм высадилась новая волна десантников.

Вот задымил и потянул на свою территорию «мессершмитт», вспыхнул пламенем и развалился в воздухе «юнкерс». Бой достигает наивысшего напряжения. Вдруг слышим по радио голос Савченко: «Фадеев, прыгай! Горишь!»

Фадеев молчит. Видим, его горящий самолет развернулся и уже по прямой пошел в сторону пролива. За ним тянется черной полосой дым. Проходят долгие секунды и вдруг истребитель Фадеева входит в крутое пике. Но выше над ним раскрывается парашют. В наушниках шлемофонов слышится облегченный вздох летчиков.

Над Фадеевым виражит пара наших истребителей, и он приводняется в Керченском проливе недалеко от берега.

Закончился бой, все вернулись на свой аэродром. Фашистам не удалось нанести бомбовый удар по плацдарму. Но Фадеева нет, настроение неважное, особенно у летчиков-стажеров, уже получивших документы и продукты на дорогу.

— Накаркали, — ворчит недовольно Савченко. — И меня тоже угораздило болтонуть дурным языком…

Но что это? К аэродрому идет человек с узлом за плечами.

— Да это же Фадеев! — кричит Морозов. Мы молча ждем. Начальник штаба вынул из кармана свою выщербленную расческу и в ожидании старательно причесывает волосы.

Фадеев подходит, сбрасывает с плеч свернутый в узел парашют и смущенно докладывает:

— Старший лейтенант Фадеев прибыл. Сбит в воздушном бою, выпрыгнул с парашютом…

— Это, понимаете, бывает, — многозначительно говорит Апаров.

— Теперь можешь успокоиться и кому угодно сказать: «Стажировка закончена полностью», — улыбаясь похлопывает по плечу Фадеева Савченко.

Стажеры уехали, а мы продолжали выполнять боевые задания. Каждый благополучный исход боя всегда приносит удовлетворение. Сам доволен, командиры и товарищи тоже.

Однако плохо, когда попадешь в положение побежденного. Бывало так: думаешь, что ты уже хозяин положения. Но противник тоже не дурак, он внимательно изучает все наши повадки и настает время, когда кто-нибудь да и попадется ему на удочку.

Мне, как и другим товарищам, время от времени приходилось испытывать горечь боевых неудач. Подбивали меня и на И-16, и на «спитфайре». И вот уже сейчас дважды досталось… В первом случае я вылетал четверкой на прикрытие войск в районе Керчи. После взлета ведомый Дубинин сообщил по радио, что у него барахлит мотор.

Что делать?

— Возвращайтесь на посадку, — приказываю Дубинину, и теперь уже тройкой уходим патрулировать в район Керченского пролива. Там дважды пришлось встретиться с четырьмя «мессершмиттами», однако в бой они не вступали, обошли нас стороной.

Продолжаем полет, оставалось минут десять до окончания патрулирования. И вдруг вижу на фоне облаков пару фашистских истребителей. Мы на солнечной стороне и они нас не видят. Высота у них около трех тысяч метров.

— Атакую, прикрывайте!

Увеличиваю обороты мотора, затем со снижением выполняю полупереворот, Самолет быстро набирает скорость. Сближаюсь с ведущим «мессершмиттом», подхожу вплотную, вначале стреляю из пулеметов, а затем веду огонь из центральной пушки. Секунда, другая и вижу, как «мессершмитт» начинает разваливаться.

— Наблюдаем сбитый самолет, — слышу по радио с земли.

Делаю горку, — ведомые за мной. Все идет хорошо. Время патрулирования подходит к концу, можно уходить на посадку. Набираю высоту и лечу в сторону своего аэродрома.

— Работу закончил, один самолет сбит, — передаю по радио.

— Сбитый самолет подтверждаем. Идите на базу.

В наушниках слышу короткие фразы команд — это вторая группа наших истребителей заняла свое место над проливом.

Разворачиваюсь в направлении к аэродрому и начинаю уходить от линии фронта, ведомые следуют за мной. Мы подходим к кучевой облачности. Вдруг в самолете раздается грохот, треск. Я понял: атака противника!

Смотрю вверх и вижу, как надо мной пронесся черно-серый самолет с желтым носом. Должно быть это «мессершмитт» из второй пары, которую мы потеряли из поля зрения во время патрулирования.

Мой самолет попадает в облачность, в кабине непривычный шум, появилась пыль. Самолет выскакивает из облаков. Смотрю влево — все нормально. Перенес взгляд вправо, а в крыле зияет огромная дыра и бензин хлещет, как из шланга. Самолет может каждую секунду загореться. А высота малая, парашют не успеет раскрыться.

— Шлейфа позади меня нет? — спрашиваю ведомого.

— Нет, нет! — кричит встревоженный напарник.

Уменьшаю обороты мотора, снижаюсь в направлении аэродрома и одновременно выпускаю шасси. Посадку произвел благополучно.

Самолет остановился. Быстро выскакиваю из кабины. Протектор бензинового бака на пробитом крыле стал сильно дымить. Подоспели техники и начали быстро забрасывать очаг начинающегося пожара песком и землей, потом набросили на крыло брезент и погасили тлеющий протектор бензобака.

Когда все закончилось, мы осмотрели самолет и ахнули: в бронезащитном стекле кабины на уровне головы воткнулся снаряд от пушки и вокруг него лучами, как паутина, разошлись трещины.

— Да, повезло тебе, Анатолий, — говорит инженер Гриднев. — Это ты в рубашке родился.

Летчики, которые были со мной в полете, уже заправили свои самолеты и вместе с другими готовятся к очередному вылету.

— Быстрее, быстрее! — торопит начальник штаба, — истекает время патрулирования предыдущих групп.

Работа идет полным ходом, а я иду к командному пункту и приветствую находящегося там генерала Осипенко.

— Что, подбили? — спрашивает он.

— Сначала я, а потом меня, товарищ генерал.

— Ну, а как самочувствие?

— Самочувствие нормальное. Но очень досадно. Сбил фашиста и обрадовался. А через пять минут…

— Ничего, — успокаивает генерал, — баланс все же в твою пользу. Самолет починим. Ты обедал? Ну-ка, пойдем подзаправимся.

Посидели мы, поговорили, настроение улучшилось. Потом вышли из столовой. Подхожу к командному пункту. Там стоят командир полка и его заместитель. Формируют очередную группу.

— Иванов, ты чем сейчас занят? — спрашивает Сапожников. — Не хватает одного летчика. Быстрее садись в «семерку».

И вот я снова в полете. Набрали высоту. Слышен голос генерала Слюсарева:

— Вам немедленно на Керчь. Под прикрытием истребителей с запада идет группа бомбардировщиков. Сейчас поднимаю «лавочкиных». Давайте быстрее!

И снова немцам не удалось нанести ощутимого удара по нашим войскам. Усталые, но с хорошим настроением мы вернулись домой.

Небольшими группами летчики добираются до своих землянок. Тут тепло и уютно. Мыши скребутся за фанерной перегородкой, но мы уже к ним привыкли.

— Ну-ка расскажи, Толя, как ты сегодня отличился? — подкалывает Макаров.

Я достаю из кармана снаряд от пушки «эрликон» и показываю Анатолию.

— Вот видишь, тезка, какой у меня теперь талисман появился? Чуть-чуть не хватило ему скорости, чтобы воткнуться мне в затылок.

— Да, могло быть хуже, — качает головой Макаров. Моя смерть, застрявшая в бронестекле, пошла по рукам.

Истребителей часто посылали на разведку не только прифронтовых объектов, но и в глубокий тыл противника. Все-таки у них уязвимость меньшая, чем у бомбардировщиков, потолок и скорость побольше, да и прикрытия не требуется.

Нам тоже приходилось частенько летать в глубокий тыл противника на разведку.

Ставилась иногда и такая задача: на обратном пути атаковать наземные цели — поезда с техникой и солдатами, автоколонны, скопления пехоты. Особенно часто приходилось охотиться за паровозами. Если локомотив обстрелять бронебойными снарядами, то он непременно простоит в ремонте недели две, а то и больше.

И вот однажды мы с Макаровым получили задание вылететь на разведку войск и железнодорожных эшелонов противника. Приказано было также тщательно посмотреть, что делается на железнодорожной станции и в порту Феодосии.

Мне предстояло лететь ведущим. До Феодосии километров сто с лишним. Почти весь полет — над территорией, занятой противником.

Идем к самолетам, обсуждаем тактическую обстановку.

— Далековато лететь, — говорю, — а погода, как назло, ни облачка.

— Да, если подобьют, через линию фронта на перетянешь! Ладно, давай прикинем, как будем действовать, — предложил Макаров.

Принимаем решение: взлетим и уходим в сторону моря, на юго-запад километров за тридцать-сорок от берега, затем наберем высоту, на траверзе Феодосии энергично развернемся и со снижением будем рассматривать все, что делается вокруг города, в порту и на железнодорожной станции. Боевой порядок — острый пеленг. Обратно возвращаемся на бреющем полете.

Взлетели, набрали высоту. Летим, как задумано. Ушли далеко в море. А вот и Феодосия.

Закончили разведку благополучно. На обратном пути даже обстреляли воинский эшелон.

Вести воздушную разведку в глубоком тылу противника мог не всякий даже опытный летчик. Такие задания поручали наиболее подготовленным экипажам и требовали от них достоверных и объективных данных.

Особенно ценными были фотографии с малой высоты. Но прорваться сквозь зенитный огонь дело не простое и опасное. Летчики знали об этом и с большим уважением отнеслись к товарищам, которые выполняли полеты на разведку.

Однажды из соседнего полка вылетел на разведку командир эскадрильи, впоследствии заслуживший высокое звание дважды Героя Советского Союза, Павел Михайлович Камозин.

Это был исключительно скромный человек небольшого роста, немного сутулый, по природа своей застенчивый. Придет, бывало, в столовую и сядет тихонько в уголок. Ждет, пока его заметит официантка. Сам окликнуть её никогда не осмелится.

Но в воздухе — это отважный летчик, не знающий страха. Тридцать шесть самолетов противника, числившихся на его личном счету, были далеко не все, которые он сбил в действительности.

Летчики любили и уважали Павла Михайловича и не было в воздушной армии человека, который бы не восхищался его боевым мастерством.

Восхищались и гордились им и наземные воины. Он как-то по-особому дерзко и напористо вел воздушные бои и всегда одерживал победы.

И вот Камозин в воздухе. Он ведет разведку территории Керченского полуострова. Также, как и мы с Макаровым, зашел со стороны Черного моря в район Феодосии, снизился до бреющего полета и летит вдоль железной дороги по направлению к Керчи.

Не долетая до населенного пункта Марфовка, видит, как с аэродрома поднялся транспортный самолет. Его прикрывают шесть «мессершмиттов».

— Внимание, приготовиться! — командует Камозин своему ведомому. А сам думает: «Должно быть важная птица летит. У себя в глубоком тылу и такая предосторожность».

Фашистский транспортный самолет развернулся и начал уходить в глубь территории Крымского полуострова. Шестерка «мессершмиттов» находится значительно выше своего подопечного. Им необходимо иметь запас высоты.

Обязательно.

Этим и воспользовался Камозин. На бреющем полете он подобрался под транспортный самолет, энергично сделал горку и изо всех своих огневых точек ударил по фашисту. Транспортник накренился, загорелся и камнем рухнул на землю.

Камозин с ведомым развернулись и, маскируясь складками местности, прилетели домой.

— Задание выполнено. Разрешите доложить?

Начальник штаба записывает результаты проведенного полета. В заключении Камозин сообщает, что он сбил транспортный самолет.

— Кто подтвердит?

— Мой ведомый.

— Маловато, — с сожалением сказал начальник разведки.

У Камозина иных доказательств не оказалось. Однако запись в полковом журнале все же сделали.

Через три с половиной месяца после освобождения Керчинского полуострова выяснилось, что немецкий пассажирский самолет был действительно сбит недалеко от Марфовки.

Жители этой деревни рассказывали:

— Прилетали в Марфовку какие-то большие начальники, должно быть, из самой Германии. Деревню оцепили и никого туда не пускали. Через четыре дня поднялся большой самолет, его окружили со всех сторон маленькие. А потом, откуда ни возьмись, появились два небольших самолета со звездами на крыльях. Один из них подкрался под фашиста снизу да как трахнет!

Когда немецкий самолет упал, к нему помчалось много машин и мотоциклов. Потом погибших хоронили, и целую неделю все немцы ходили с черными повязками на рукаве. На прицел Камозину попался самолет, в котором находилась группа больших фашистских военачальников, прилетавших в Крым. Сбитый транспортный самолет уже без вопросительного знака был записан на личный счет Павла Михайловича, а сам он представлен к высокой правительственной награде.

Фронтовая жизнь летчиков полна всяких неожиданностей.

Однажды по тревоге вылетаем на прикрытие наземных войск. Набираем высоту, слышим голос генерала Слюсарева:

— Иванов, наши «яки» ведут бой с «мессершмиттами». Обеспечьте им выход из боя.

— Вас понял.

Стремительно лезу вверх, чтобы вступить в бой. Подхожу к Керченскому проливу и вижу, как самолет ведомого Дубинина ни с того, ни с сего делает полубочку, напоминающую штопор, и при этом резко снижается.

— Дубинин, что делаешь? — спрашиваю по радио. Летчик молчит.

— Почему штопоришь?!

Дубинин не отвечает.

«Наверное сбили», — подумал я.

Но в это время вижу, как самолет прекратил вращение, перешел в горизонтальный полет, а затем начал набирать высоту.

Пока самолет Дубинина снижался, а я внимательно смотрел за ним, сверху меня атаковал «мессершмитт». Слышу неприятный металлический удар. Теперь уже мой самолет вращается и за ним потянулся черный дымный след — горит крыло.

Придется прыгать. Но куда дует ветер? Он снесет парашют прямо к немцам.

Удивительно быстро в таких положениях работает мысль! Прыгать нельзя. Энергично отдаю ручку управления самолетом «от себя» и круто пикирую. Пламя сорвано, дым прекратился, но бензин по-прежнему хлещет из бака.

До «большой земли» через пролив не дотянуть, не хватит высоты. Мотор не работает. На воду садиться — опасно.

И тут же вижу на плацдарме, в расположении наших войск, выложены белые полотнища в виде буквы «Т» — посадочный знак для санитарных самолетов.

Есть площадка! Перекрываю пожарный кран, выпускаю щитки-закрылки и приземляюсь.

Вылез из самолета, осмотрелся вокруг. Тишина. Только в небе трещат пушки и пулеметы. Там продолжают вести бой наши «яки». Дубинин и еще пара наших самолетов тоже вступили в бой.

Минут через десять на автомашине подъезжает генерал Слюсарев.

— Ну что, вояка, налетался, — улыбается генерал.

— Да вот, налетался…

— Теперь будешь знать, как варежку разевать.

— Вроде варежки и не разевал, а так случилось…

— Пока ты, братец, наблюдал за своим ведомым, на тебя «мессеры» свалились. Атака их длилась несколько секунд. Видно, там не дураки сидели.

От генерала Слюсарева я узнал, что у фашистов на волне радиостанции нашей службы наведения тоже работает радиостанция. Сидит себе немец, знающий русский язык, на своем пункте управления, слушает разговоры русских летчиков и тут же все передает в эфир своим летчикам.

— Ахтунг! Ахтунг! — кричит немец, — рассказывает генерал, — прибыло подкрепление русских истребителей.

— Где они? — спросил фашистский ас. И вскоре передал по радио:

— Сбил!

Это он о твоем самолете.

— Не сбил, а подбил, — поправили фашиста с немецкого пункта управления. Они видели, как ты сорвал пламя с самолета и пошел на посадку. Вот так, братец.

— Понял, товарищ генерал!

— Да ты не огорчайся. И у нас точно такая же радиостанция имеется на нашем пункте. Возле нее сидит в наушниках наш переводчик. Тоже не лыком шиты!

Я слушал генерала и вместе с ним смотрел, как идет воздушный бой.

— А теперь поедем в блиндаж, отдохнешь там, а когда стемнеет, санитарный самолет доставит тебя на «Большую землю», — сказал генерал Слюсарев.

Наступили сумерки, затарахтели По-2. Одному из летчиков было приказано взять на борт раненого солдата и меня вместе с ним.

Мы вылетели и вскоре произвели посадку на «Большой земле».

Здравствуй, Крым!

В воздушном бою главное место принадлежит тактике. Побеждает тот, кто сумеет раньше разгадать замысел противника, знает возможности его самолетов и вооружения. В зависимости от обстановки необходимо построить свой маневр так, чтобы все время находиться в наиболее выгодном положении. В этом и заключался смысл покрышкинской формулы: высота, скорость, маневр, огонь.

На первый взгляд — ничего особенного. Но все это дается не сразу, а приобретается в кропотливых поисках, анализе проведенных воздушных боев: лично своих и товарищей по оружию.

У старослужащих летчиков был уже достаточный опыт воздушных боев. Но эскадрильи все время пополнялись молодежью, которая либо вообще не имела опыта боевых действий, либо имела его чрезвычайно мало. Молодых приходилось терпеливо «натаскивать», объяснять им все «премудрости» тактики противника.

В боях над Керченским полуостровом фашистские летчики применяли немало коварных и подлых приемов. Увидя, например, нашего летчика, выбросившегося из самолета с парашютом, они не задумываясь старались расстрелять его в воздухе. Наши летчики таких «тактических приемов» не применяли. Ведь это все равно, что расстрелять безоружного или сдающегося в плен.

Коварной и подлой была у немцев тактика «приманок». Летит, например, группа истребителей противника. Одного или двух своих летчиков фашисты отпускают вперед, создавая впечатление, будто эти самолеты оторвались от общей группы. Летчики, выполняющие полет в роли «приманок», пологим разворотом уходят на удаление двух-трех километров от своих, то есть оказываются перед самым носом наших истребителей.

Заметив противника, наш летчик, оказавшийся ближе всего к нему, бросается в атаку! Велик соблазн сбить фашиста.

— Прикрой, атакую! — слышит ведомый команду ведущего.

И пара пошла в атаку. А фашистам только того и надо. У них уже наготове другая пара или четверка, состоящая, как правило, из опытнейших летчиков. Они тут же сверху неожиданно атакуют наших, которые увлеклись «легкой добычей». Так, во время погони за «приманкой», мы потеряли троих хороших летчиков, имеющих достаточный боевой опыт.

Но теперь тактика немцев была во многом продиктована нашими активными действиями. Группа немецких асов, которая находилась на севере Крыма, под Сивашем, срочно перелетала под Керчь, потом снова улетала на север и вновь возвращалась на Керченский полуостров.

Видать, не сладко было фашистской авиации. Надо было и там, и тут прикрывать свою пехоту, которую наши войска крепко били на земле, Надо было обеспечивать действия бомбардировщиков в направлении Сиваша и Керчи. А они тоже несли большие потери и вынуждены были чаще всего сбрасывать бомбы на свои же войска.

Силенок у немцев явно не хватало. После Кубани, Орловско-Курской битвы обстановка в воздухе резко изменилась в нашу пользу. Действуя на два фронта, опытные фашистские летчики улетели на Сиваш, а под Керчью, должно быть, осталась одна молодежь. В небе наступило затишье. Вылетая на разведку или для патрулирования, наши летчики стали навязывать фашистам свою тактику. Мы решили прилетать к немцам на аэродром и ждать, пока фашисты не произведут взлет.

В районе аэродрома три пары наших истребителей рассредоточивались по высотам. Самая верхняя становилась в левый круг, вторая производила полет с правым кругом на тысячу метров ниже, а третья — летала еще ниже, но также, как и первая, с левым кругом.

Все летчики хорошо просматривали воздушное пространство, надежно обеспечивали заднюю полусферу друг у друга и могли в любую минуту организовать взаимодействие в бою.

Как только начинают взлетать «мессершмитты», наши самолеты, имея достаточное преимущество в высоте, тут же пикировали и завязывали воздушный бой, не давая возможности немцам выйти из-под удара. Короткий и, вместе с тем, наступательный бой, как правило, приносил победу.

Такая тактика исключительно угнетающе действовала на противника и одновременно позволяла нашим самолетам свободно вести разведку в глубоком тылу. К тому же, наши бомбардировщики и штурмовики спокойно обрабатывали передний край фашистской обороны. Одним словом, воздушная обстановка в районе Багерово напоминала обстановку 1942 года под Туапсе с той лишь разницей, что не немцы, а наши летчики действовали, как на учебном полигоне и были полными хозяевами положения.

Но вот прошло дней десять-двенадцать и группа опытных фашистских летчиков снова возвратилась.

Настало утро. Мы, вот уже который раз, вылетаем на ставшее уже привычным задание. Пары заняли свои обычные места над аэродромом и ждут, когда немцы начнут подниматься. Но не тут-то было.

Возвратившиеся с севера фашисты решили проучить нас. Еще до рассвета они организовали патрулирование истребителей на высотах, значительно больше тех, где располагалась наша верхняя группа.

— Сверху атакуют! — кричит по радио Макаров, находившийся в верхнем эшелоне.

Не успели мы оглянуться, как видим, «мессершмитты» вступили в бой с парой Макарова. В это же время одна за другой обрушились две пары фашистов на наши нижние эшелоны. Видим, с аэродрома взлетают еще три пары «мессершмиттов». Нас шестеро, а немцев уже двенадцать. Все верхние эшелоны заняты фашистами. Мы связаны боем и находимся далеко в тылу у противника. Дело принимает сложный оборот.

Начинаем отходить на свою территорию. Немцы теперь уже собрались в одну группу и такой бой нам навязали, что мы прилетели домой основательно взмокшие. Хотя и не имели потерь, тем не менее поняли, что в своей тактике допустили непростительную ошибку, за которую могли жестоко поплатиться.

— Что-то немцы стали не те, — чешет затылок Макаров. — То мы к ним, вроде как на парад летали, а сегодня едва ноги унесли. Стыд-то какой!

— А ты, что думал, они стали для нас жирными барашками? Лови и тащи на шашлык, — подковырнул Шикалов.

Пришлось серьезно подумать. Во всех эскадрильях сделали детальный разбор допущенных ошибок. Вопросу о тактической выучке, и, особенно, бдительности было придано самое серьезное значение.

В марте началась весенняя распутица, пошли дожди. Взлетать на самолетах стало трудно, а затем и вовсе невозможно. Надо было срочно перебазироваться на другой аэродром.

Пришлось самолеты вытаскивать на берег озера тракторами, а затем готовить на бывшем кукурузном поле узенькую полосу для взлета.

Два дня, с утра и до позднего вечера, работали все люди полка и батальона аэродромного обслуживания. Наконец, все было готово.

Один за другим взлетели летчики. Полевой аэродром на дне некогда пересохшего озера перестал существовать.

К тому времени на Таманском полуострове, неподалеку от нашего аэродрома, у соседей на вооружение стали поступать невиданные ранее самолеты. «Новинкой» оказались давно снятые с вооружения американских ВВС истребители «Кеттихаук». Посмотрели мы на это «чудо» авиационной техники и вспомнили, как совсем недавно сами мучились на подаренных английских «спитфайрах».

— Не сладко придется ребятам на этом заморском «шедевре», — поговаривали летчики.

Но, возвращаясь после задания домой, мы видели, что все в прошлом свободные аэродромы, расположенные по соседству, заполнены отечественными бомбардировщиками, штурмовиками, истребителями. Глаз радовался. Было ясно: предстоит большая работа.

В конце марта полку была поставлена задача, которую раньше нам не приходилось выполнять. Мы должны прикрывать с воздуха спецпоезд, следовавший из Краснодара в Темрюк, а затем вылетать для охраны военных катеров в Керченском проливе с представителями из ставки Верховного главного командования.

— Тут, братцы, надо сработать чисто. Чтобы не было ни сучка, ни задоринки, — сказал Макаров. — Не дай бог, немцы пронюхают, кого мы охраняем, они ни с чем не посчитаются.

— Надо продумать в деталях и хорошенько подготовиться к выполнению предстоящих полетов.

А погода — как это говорят в народе, «хороший хозяин собаку из дома не выпустит». Низко, над проливом повисли свинцовые тучи, моросил мелкий дождь.

Мы с Макаровым в воздухе. Помним наказ начальника штаба: «Смотрите в оба. За эти катера головой отвечаете!».

Разворачиваемся в сторону пролива и летим на бреющем полете. Находим причал, видим катера: один, второй, третий, еще несколько. На каждом по две спаренные зенитные автоматические установки. Пролетаем над ними и плавно делаем разворот в обратном направлении.

С катера взвивается зеленая ракета — сигнал: «встать на воздушную вахту». Катера отплывают от причала и в кильватерной колонне следуют через пролив в сторону Керчи. По сторонам — боевое охранение.

— Иванов, на цель вышли? — спрашивают по радио с пункта наведения.

— Все в порядке. Цель вижу, выполняю задание. Обстановка нормальная.

Но как медленно движутся катера! Мы с Макаровым то и дело теряем их из поля зрения, потому что на малой высоте не можем энергично развернуться. Затем опять пролетаем над ними. Моряки машут руками. Прошло десять минут, а нам кажется, что мы летаем уже около часа.

Делаем еще один заход в направлении движения катеров.

— «Двадцать пятый», смотри за воздухом, а я буду искать «цель», — передаю по радио Макарову.

— Понял.

И тут, словно мне кто-то из-за спины подсказал: «Посмотри назад!».

Повернул я голову и похолодел: на расстоянии метров в сто подбирается ко мне «мессершмитт». Отчетливо вижу: желтый нос самолета доворачивает в мою сторону. Чувствую, фашист вот-вот откроет огонь.

— «Месс» в хвосте! — кричит Макаров.

Но я уже резко бросил свой самолет в сторону. До сих пор не могу себе представить, что это была за фигура пилотажа на высоте в пятьдесят метров. Помню лишь одно: самолет энергично развернулся и задрожал от чрезмерных перегрузок.

Плавно отдаю от себя ручку управления и, в нескольких метрах от воды, вывожу самолет в горизонтальный полет. Немец успел открыть огонь и проскочил мимо. Нажми он кнопку управления оружием на какое-то мгновение раньше и вряд ли пришлось вернуться домой.

Вслед за первым «мессершмиттом» появился второй, но на этого уже набросился Макаров.

Через минуту-другую «мессершмитты» пропали из поля зрения, да и мы сами долго искали друг друга. Но вот наша пара снова над проливом, под нами катера. Они уже подходят к причалу. Моряки машут головными уборами. Начинаем разворот и видим серию белых ракет. Это было для нас заранее условленным сигналом: «Можно заканчивать патрулирование».

Ваша задача выполнена, — слышу знакомый голос с пункта наведения. — Разрешаю вернуться домой.

10 апреля началось наступление советских войск в Крыму, а 12 числа Керченский полуостров был полностью освобожден. Полк перебазировался на те же площадки, на которых он базировался в 1942 году.

Знакомые места! В свободное от полетов время ходим по полю и ищем зарытый в землю патефон, он был надежно упакован и мог пролежать лет десять. Искали и старослужащие, и вновь прибывшие в полк товарищи. Летчики и техники ходили с шомполами в руках и прилежно прощупывали ими землю. Но патефона мы так и не нашли. Полевой аэродром нельзя было узнать. Немцы силами военнопленных и местных жителей, оставшихся на оккупированной территории, построили бетонированную взлетно-посадочную полосу. На месте бывших землянок были оборудованы бетонированные укрытия, а также помещения для летно-технического состава. Видно, фашисты собирались здесь оставаться навсегда.

Не прошло и четырех дней, как получен приказ — продвигаться вперед, вслед за стремительно наступавшими наземными войсками.

16 апреля полк перелетел на площадку, расположенную недалеко от станции Владиславовка. Отсюда начались полеты в направлении Севастополя.

С северного направления летчики генерала Хрюкина, с востока — генерала Вершинина постоянно поддерживали наступающие войска, которые неудержимо двигались через Сиваш и по предгорьям южного берега Крыма.

Расположившись на малозаметной взлетно-посадочной площадке и начав планомерные вылеты на боевые задания в направлении Севастополя, мы узнали о кровавых зверствах фашистов. Особенно запомнился небольшой поселок — Старый Крым. Беззащитных стариков, детей и женщин гитлеровцы выгоняли на улицу, расстреливали, обливали керосином и сжигали.

Повсюду лежали трупы детей с выколотыми глазами, отрезанными ушами, изуродованными до неузнаваемости лицами. В Старый Крым выехала Государственная комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских оккупантов, в составе которой был и врач нашего полка. По возвращении домой он рассказал о невероятных ужасах, результаты которых видел сам. Невозможно было смотреть без содрогания на снимки, где беспристрастный фотообъектив запечатлел все зверства оккупантов.

Севастополь горел. От рассвета до темноты в воздухе находилось множество советских самолетов.

Теперь уже прижатые к Черному морю фашистские войска ожесточенно огрызаются, пытаются с единственного аэродрома на мысе Херсонес противодействовать советским летчикам. Пары, а то и одиночки «мессершмиттов» взлетают, уходят в сторону моря, а затем, как оголтелые, лезут против наших истребителей. Такого раньше мы не наблюдали. Позже нам стало известно, что фашистские летчики вылетали пьяные и в отчаянье были готовы на все.

В одном из воздушных боев немцы подожгли самолет заместителя командира полка Сапожникова. Он выпрыгнул с парашютом и попал в одно из татарских селений, некоторые жители которого во время оккупации помогали немцам. Сапожникова подобрали, заперли в сарай и продержали без пищи и воды двое суток. Группа офицеров и солдат отправились на розыски.

На третий день поисков девочка-татарка, лет восьми, указала пальцем на сарай и убежала. Там оказался лежавший на соломе Алексей Яковлевич. Он был без сознания, с обгоревшим лицом и руками и сломанной ногой. Только через два с половиной месяца он вернулся из госпиталя и снова продолжал путь вместе с полком на запад.

Однажды во время штурма Севастополя группа самолетов под командованием Савченко вылетела на сопровождение штурмовиков. При подходе к городу я и ведомый Морозов заметили, как два «Мессершмитта-110» пытаются атаковать наши «илы». Фашисты летели на малой высоте и рассчитывали незаметно подобраться к штурмовикам. Замысел их был быстро разгадан. Подаю команду Морозову приготовиться к бою. Мы пикируем и атакуем ведущего «мессершмитта».

Вижу, как он начинает дымить. Должен упасть, а его будто нечистая сила удерживает в воздухе… Летит.

Повторно строим маневр для атаки. Должен же я, наконец, прикончить этого паршивого фрица! Но немец поспешно «притер» самолет к земле неподалеку от аэродрома. Пришлось обстрелять его в третий раз. Теперь уже вижу, как огонь охватил фюзеляж и крылья. Больше он не поднимется в воздух!

Казалось, бой был несложный. Мы сравнительно легко расправились с врагом. Но мой ведомый, атакуя немецкий истребитель, не учел избыток скорости и выскочил перед самым носом фашиста. Этот, незначительный по накалу, воздушный бой для нас был поучительным. С тем чтобы нанести удар по врагу, избыток высоты и скорости надо использовать разумно, не слепо нестись вперед, а правильно сочетать возможности своего самолета и оружия с выполнением необходимого маневра. Не случайно, в этот же день, в результате неграмотно построенного маневра ведущим пары был сбит летчик нашего полка младший лейтенант Волошин.

В начале мая, когда фашисты со дня на день должны были оставить Севастополь, полк перебазировался на аэродром, расположенный возле города Симферополя. Здесь нам посчастливилось встретиться с прославленными летчиками 9-го гвардейского полка дважды Героями Советского Союза Лавриненковым, Алелюхиным, Амет-Хан Султаном и другими асами, о которых в то время начали складывать целые легенды.

В начале войны этим полком командовал Лев Шестаков, а теперь — Владимир Дмитриевич Лавриненков.

Наше внимание привлекло то, что на фюзеляжах самолетов было нарисовано множество красных звездочек, свидетельство о количестве сбитых самолетов врага.

— Чьи это самолеты? — спрашиваем у соседей.

Нам называют более десяти человек Героев Советского Союза. Узнаем также, что среди летчиков-героев в полку служил Михаил Баранов, мой однокашник по училищу, земляк-ленинградец. Это он вылетал на своем «яке» под Сталинградом с надписью на фюзеляже: «Гроза немецких фашистов М. Д. Баранов». Это нашему Мишке, первому в полку, там же под Сталинградом было присвоено звание Героя Советского Союза.

— А где сейчас Михаил Баранов? — обращаюсь к летчикам-соседям.

— Погиб смертью героя.

Много нового поведали нам соседи о своей новаторской тактике в резко изменившейся воздушной обстановке, когда господство в воздухе полностью перешло к нам.

Оказалось, что действуют они, как правило, большими группами, вылетая двумя, а иногда и тремя десятками самолетов. После взлета самолеты собираются в общую группу и следуют в район, где предстоит выполнение задания.

Там каждая из групп по команде ведущего разворачивается навстречу друг другу и, имея достаточный запас в высоте, на повышенной скорости начинает маневр со снижением.

Если наблюдать со стороны, то эти полеты напоминали стремительное перемещение масс самолетов в виде обыкновенных качелей, а летчики придумали своеобразное наименование маневра «полет люлькой».

— А чего же мы ходим шестерками, да еще и к тому же по горизонту? Почему посылаем истребителей в малом количестве? Ведь самолетов у нас не меньше, чем в соседнем полку? — посыпались вопросы к командованию.

— Наверное и нам следует летать по-новому, — соглашается командир эскадрильи Савченко. — Соседи упрекают: «Воюете по-старинке».

Командир полка Сидоров собрал летчиков посоветоваться, обсудить все по порядку и пересмотреть наши взгляды на полеты. Мнение было единым: «Мы — хозяева положения в воздухе и летать будем по-новому».

10 мая 1944 года легендарный город-герой Севастополь был полностью очищен от оккупантов. Наш полк возвратился на свой маленький полевой аэродром.

После полного освобождения Крыма от фашистской нечисти нам разрешили по-настоящему отдохнуть.

В фашистском логове

Близилась осень 1944 года. Нам приказано перебазироваться на Украину и подготовиться к инспекторской проверке, которая должна определить степень боевой выучки и готовность к ведению боевых операций.

В течение четырех дней представители из Москвы проверяли придирчиво, строго. Предстояло снова начать воздушные схватки с фашистами, но теперь уже за пределами государственной границы СССР — в Польше, в Восточной Пруссии и самой Германии.

Наконец, инспектирование закончено. Комиссия дала оценку: «Полк к боевым действиям подготовлен хорошо».

Какими путями-дорогами теперь будет пролегать его дальнейший путь на запад, никто не знал.

В руководстве полка произошли изменения. Назначены новый командир, Герой Советского Союза Александр Максимович Беркутов, заместитель по политчасти Николай Назарович Бурляй. Смена руководства связана с тем, что майор Сидоров получил направление на учебу, в академию Военно-Воздушных Сил, а майор Ильин перешел с повышением в политотдел соединения.

Итак, летим на запад.

Первый промежуточный аэродром — Бобруйск. Повсюду следы фашистского нашествия. Больше половины домов разрушено и сожжено. Многие семьи остались без крова. На дворе уже зима. Людям тяжело, негде спать и готовить пищу.

В гарнизоне, расположенном рядом с аэродромом, тоже сложная обстановка. На аэродром произвели посадку несколько полков — истребители штурмовики, пикировщики.

Все торопятся на запад.

На стоянках самолетов — яблоку негде упасть. В столовой — тоже.

Я обращаюсь к командиру эскадрильи Савченко:

— Наверное трудно будет определиться на ночлег, да и поесть тоже, среди такой массы людей. Давай лучше в город пойдем, попытаем счастья.

— Да, перспектива неважная, — соглашается Савченко. — Ну раз в город, так в город. Попробуем, зайдем вон в тот домик. Не пустят — в претензии не будем.

Заходим. Хозяин, лет пятидесяти, а может и старше, хозяйская дочь с мужем и двумя маленькими детьми. В комнате тесновато, но чисто и тепло.

— Нельзя ли у вас остановиться на пару дней? Мы скоро улетаем, а на аэродроме приткнуться негде, — говорит Савченко.

— Да нам не жалко. Только тесновато будет…

— Ну вот! А ты сомневался, — обращается ко мне Савченко.

— Да чего же тут сомневаться, — заулыбалась хозяйка, — в тесноте, не в обиде.

— В общем так, вы занимаете эту комнату, а мы потеснимся на кухне, — вмешался в разговор хозяин.

— Неудобно как-то, — замялся Савченко, — хозяев и на кухню…

— Ну, что мы будем рассуждать попусту. Ведь мы вас более трех лет ждали. Намучились вот как! А вам же еще надо воевать, все впереди…

14 декабря полк улетел в направлении к Варшаве.

Аэродром Высоке Мазовецке — небольшой, с хорошим взлетно-посадочным полем, окружен лесом. До населенного пункта недалеко.

Жители местечка к нам отнеслись доброжелательно, лишь некоторые были замкнуты, избегали разговоров.

Летный состав устроился хорошо и вскоре приступил к выполнению боевых полетов.

В районе Варшавы, Белостока, а также в южном и северном направлении пока спокойно. Лишь отдельные «хейнкели» или «юнкерсы» пытались просмотреть сверху боевые порядки наших войск.

Но вот уже 12 января 1945 года мы прикрываем восемнадцать бомбардировщиков и проводим довольно успешный воздушный бой с десятью «мессершмиттами». А через двое суток дивизия всеми авиационными полками нанесла штурмовой удар по аэродрому Йоганнесбург, где фашисты сосредоточили большое количество авиации.

Девяносто советских истребителей обрушили на немецкий аэродром всю свою огневую мощь. Совсем неплохо. Это фашистам не 1941 год!

Накануне была проведена тщательная разведка. Каждый полк, эскадрилья, звено, каждая пара получили конкретные указания, как действовать при штурмовке.

Предусмотрены варианты действия групп в случае появления вражеских истребителей.

Основная задача: уничтожить возможно большее количество самолетов, склады с горючим и боеприпасами.

В установленное время полки поднялись в воздух и быстро заняли боевой порядок. Летим на запад. Пересекли линию фронта, пока все спокойно, но мы знаем о том, что посты воздушного наблюдения уже сообщили на аэродром о полете советских истребителей.

При подходе к аэродрому Йоганнесбург видим, как дежурные экипажи самолетов первой пары, находившиеся в боевой готовности, успели запустить моторы. «Мессершмитты» начинают разбег, оставляя за собой полосу снежной пыли.

Командир эскадрильи Павел Камозин, будучи ведущем группы блокирования, видит взлетающую пару «мессершмиттов», догоняет ведомого и с кратчайшего расстояния расстреливает его в упор. Объятый пламенем «мессершмитт» падает на землю. Камозин доворачивает свой самолет влево и пристраивается к ведущему немцу. Длинная очередь вонзается в «мессершмитт» и он тоже падает.

— Я, Камозин, — слышим по радио тихий и спокойный голос, — сбил два самолета. А потом началось!

На фашистский аэродром с неба обрушилось море огня! И сразу же в небо взвиваются столбы взрывов. Горят бомбардировщики, рвутся склады с горючим.

Вражеские зенитки беспорядочно, но энергично обстреливают наши самолеты. Но тут же, не медля ни секунды, на них ринулись сверху советские истребители.

Через пять-шесть минут все окуталось дымом, и теперь уже трудно было понять, что горит, а что взрывается.

Внимательно смотрим на север и северо-запад — там у немцев аэродромы. Вот-вот должны появиться «мессершмитты».

— Закончить работу, — слышится по радио голос командира дивизии.

Истребители собираются четверками, шестерками, восьмерками и ложатся на курс в направлении своих аэродромов. Появляются истребители противника. Они торопятся, растянувшись попарно. «Мессершмитты» пытаются атаковать наши самолеты.

— Сбросить баки! — командует полковник Осипов.

Увидев, что сверху группами, одна за другой, стремительно снижаются советские истребители, фашисты прекращают преследование нижних эшелонов и уходят в сторону.

Задача по штурмовке аэродрома выполнена.

…В январе 1945 года командование воздушной армии поставило задачу в каждом истребительном авиаполку иметь нештатную пару воздушных разведчиков.

Эту серьезную и ответственную задачу приказано было возложить на штурманов авиаполков. И не случайно. Они были более грамотны в штурманском отношении и поэтому лучше других летчиков могли производить маршрутные полеты. Кроме того, у штурмана было «чуть-чуть» поменьше обязанностей, чем у командиров эскадрилий.

Итак, кроме всех прочих обязанностей, которые я выполнял вместе с летчиками полка, пришлось стать еще и разведчиком. Ведомым себе выбрал летчика из первой эскадрильи, единственного в полку летающего сержанта, Дмитрия Кульчицкого. Все знали этого добродушного украинца, простого парня, влюбленного в авиацию.

Мало кто в полку называл Дмитрия по фамилии. Все его звали просто Митько. Он оказался хорошим летчиком и как-то быстро пришелся по душе коллективу. Совсем недавно командование послало ходатайство о присвоении Кульчицкому звания младшего лейтенанта.

Вот на этого молодого летчика и пал мой выбор. Командир эскадрильи Виктор Савченко не возражал.

— Поговори сам с Митьком. Парень он не из робкого десятка.

На мое предложение Митько ответил с улыбкой.

— А чего ж, раз треба, значит треба. Будем летать с вами, товарищ старший лейтенант, вместе.

— Учти, Митько, полеты на разведку — дело сложное. Разведчиков в любое время могут перехватить немцы, а мы с тобой только вдвоем.

— Да, дело це дуже небеспечне, — почесал затылок Митько, — а дурных и в церкви бьють.

— Ну, значит, порядок! Договорились!

Дружба с Митько завязалась у нас крепкая, он не отставал от меня ни на шаг, а я видел в нем своего младшего брата. Спим рядом, в столовую идем вместе, получаем задание, готовим карты для полета. Летим, чувствуя локоть друг друга, вместе делим все радости и горе. Одним словом, сдружились так, что я не мог себе представить, как бы летал с другим ведомым.

Бывало, поставит командование задачу, идешь к самолету и думаешь: «Туда-то доберемся. А обратно? Ведь как-никак, а летим в глубокий тыл противника, и всякое может случиться».

Митько только нахохлится как воробей, посматривает на меня молча. Сядет в кабину, передаст коротко по радио:

— Готов!

Немцы тщательно изучали полеты наших самолетов-разведчиков. Они ежедневно фиксировали маршруты и высоты их полетов и стремились противодействовать ведению разведки. Ни в коем случае нельзя было летать шаблонно, по одному и тому же маршруту и профилю.

— Если наши полеты будут похожи один на другой, — говорил я Митько, — нас обязательно перехватят фашисты, и мы когда-нибудь непременно потерпим неудачу.

Приходилось тщательно готовиться к выполнению заданий.

Каждое утро нас знакомили с линией боевого соприкосновения своих войск с противником. Эта линия часто менялась, войска стремительно продвигались вперед. Ведь освобождались новые города и населенные пункты.

Вылетая на разведку, необходимо было знать, из какого населенного пункта нас могут обстрелять фашисты. Приходилось разрабатывать различные варианты воздушного боя с истребителями противника. Одним словом, готовить себя ко всяким неожиданностям или, как говорят, быть во всеоружии.

Такая продуманная подготовка, предусматривающая постоянное взаимодействие в полете двух летчиков, давала хорошие результаты. Мы произвели не один десяток вылетов на разведку, привозили ценные сведения о противнике и ни разу не были застигнуты врасплох.

В январе получили задание вылететь на разведку населенных пунктов Остроленка, Мышинец, Биалла, Кельно, Стависки. Погода отвратительная. Низкая облачность со снегопадом. Решили проходить линию фронта под облаками.

Взлетели и тут же чуть не потеряли друг друга. Наблюдаю за Кульчицким. Он держится рядом, молчит. Предстоит далекий путь в тыл противника. Через несколько минут полета пересекли линию фронта, а через десять минут погода начала заметно улучшаться: снегопад прекратился, облака тонкие, кое-где появились окна в облачности, вот-вот проглянет солнце. Нам это невыгодно, если появятся фашистские истребители, тогда — неравный бой далеко за линией фронта.

Разговаривать по радио нельзя, наблюдательные посты моментально запеленгуют.

Через двадцать минут полета выходим на шоссейную дорогу. Рядом полотно железной дороги и лесной массив. А вот и населенный пункт Мышинец. Летим вплотную, под облаками. Кульчицкий зорко смотрит по сторонам, и я надеюсь на него, как на самого себя.

Сосредотачиваю внимание на населенном пункте. Вижу множество автомашин, во дворах, под деревьями стоят танки, самоходные орудия, дымится походная кухня. Небольшими группами и а одиночку возле машин и танков копошатся немцы. В переулке промчались два мотоциклиста. В центре населенного пункта, возле большого здания, стоят три легковых автомашины, мотоциклы: наверное штаб.

Пока все тихо. Отошли километров на десять. Разворачиваемся со снижением до предельно малой высоты, чтобы самолеты перемещались относительно земли, с максимальной скоростью. Этим самым мы затрудним зенитчикам условия ведения огня.

Летим дальше. Населенный пункт Биалла. Наблюдаем более двух десятков танков и самоходок, примерно столько же автомашин, много солдат и офицеров. Здесь опасная зона: где-то недалеко, с фашистского аэродрома, сейчас будут подняты истребители, которые постараются нас перехватить. Посты наблюдения окажут им в этом помощь.

Мысленно запоминаю ориентиры для нашего обратного пути: справа находится лесной массив, затем небольшая прогалина, потом опять лес.

Разворачиваемся на лес. Летим, прижавшись к самым макушкам деревьев. Теперь главное следить за воздухом. Но что это? В лесу расположились танки, сосчитать их трудно, но, как видно, не менее двух десятков. Немцы огня не открывают, должно быть, не ожидали нашего появления. Так мы пролетели по всему маршруту, фиксируя наличие техники и живой силы противника.

На обратном пути при подходе к линии фронта видим, как летят на перехват два «мессершмитта».

— Митько, держись! Смотри внимательно!

— Вижу.

Для свободы маневра увеличиваем интервал — между самолетами.

— Подходят! — передает Кульчицкий.

Мой самолет с набором высоты попадает в облака. Пролетев секунд тридцать-сорок, выхожу из облачности. Вижу, как мимо меня проскочил «мессершмитт», Митько не видит немца. За первым «мессершмиттом» тянется второй.

— Митько, пара в хвосте, быстро в облака!

Кульчицкий тут же реагирует на команду.

— Будешь выходить из облачности, внимательно осматривайся!

— Понял, — отвечает Кульчицкий.

Так немцы и потеряли наши самолеты, а мы вскоре приземлились на своем аэродроме.

На следующий день новая задача. Опять взлетаем парой и вновь привозим ценные данные, которые тут же передаются в вышестоящий штаб.

Вместе с тем, наш полк продолжает сопровождать бомбардировщики, прикрывать наземные войска, штурмует аэродромы противника. Но нас с Митько от этой работы не освободили. Наряду с выполнением обычных заданий, которые предназначены для всех, на рассвете или перед наступлением темноты штаб дивизии ставил дополнительную задачу: паре самолетов произвести разведку пунктов… И мы взлетали.

20 января мы с Кульчицким вновь пошли на задание. Главное внимание — железнодорожной станции. Повторных заходов не производить. Во время снижения смотреть внимательно, затем на бреющем полете пройти вдоль железной дороги Лыкк — Граево — Оссовец. Она укрыта лесными массивами, а на фоне леса наши самолеты будут менее заметны, чем на открытом, заснеженном поле.

И вот мы подходим к объекту. Полет проходит по плану. Разворачиваемся на север, потом берем курс на юго-восток и снижаемся. В населенном пункте ничего особенного нет, однако на станции несколько железнодорожных эшелонов, производится погрузка орудий и другой боевой техники, маневрируют паровозы, возле платформ военные машины с прицепами, копошатся люди. Видно, что все заняты работой.

Разворачиваемся в направлении Граево, энергично снижаемся метров до тридцати и летим вдоль железно-дорожного полотна. В воздухе спокойно. И вдруг видим, как немцы готовятся к отступлению, разрушают железнодорожное полотно.

Оружие всегда готово к стрельбе. Думаю: «Как бы немцы не подослали своих истребителей. Ведь на путеразрушителе, наверняка, есть радиостанция, и фашисты передадут на пост наблюдения о появлении советских самолетов».

— Митько, забирайся выше, смотри внимательно.

— Понял, — обычный ответ Кульчицкого и он тут же набирает высоту.

Захожу и обстреливаю паровоз. Снаряд попадает в цель, паровоз окутался клубами пара. Вторая атака по будке машиниста. С третьего захода бью по вагону прислуги путеразрушителя, а в четвертом — атакую платформу. Немцы прыгают из вагона и с платформы и разбегаются в стороны.

Не прошло и часа после нашего возвращения как поступает приказ немедленно вылететь и теперь уже вести к путеразрушителю штурмовиков, которые должны окончательно прикончить немца.

Самолеты готовы к вылету. Вместе с нашей парой должна взлететь еще пара истребителей. На четверку возложена задача по прикрытию группы «илов».

А вот и штурмовики. Взлетаем, собираемся, летим к цели. Я — ведущий. Связываюсь по радио с ведущим штурмовиков. Район и маршрут полета хорошо известен, ведь я только что прилетел оттуда.

Подлетаем к месту. Но что такое? Путеразрушителя нет.

— Где же путеразрушитель? — спрашивают штурмовики.

— Подождите, дайте разобраться, — успокаиваю ведущего штурмовика. А сам уже в тревоге: «Куда же девался этот проклятый путеразрушитель?»

Группа становится в вираж.

— Наверное тут его и не было, — слышу по радио ч неуверенные голоса штурмовиков.

Приятного мало.

Штурмовики продолжают полет по замкнутому кругу.

Больно укололи меня слова сомнения наших партнеров.

Парой лечу вдоль железной дороги до населенного пункта — путеразрушителя нет. Продолжаю полет дальше в глубь территории, занятой противником. Пролетев еще километров тридцать, вижу, как небольшая железнодорожная дрезина тянет злополучный путеразрушитель. Все понятно: пока мы с Кульчицким долетели до аэродрома, сели, пока наши самолеты заправляли горючим, а командование принимало решение, прошло около часа. Немцы тем временем подогнали дрезину и увезли путеразрушитель по исправному полотну железной дороги.

Передаю по радио: «Путеразрушитель нашелся!»

Цепочкой идут штурмовики. Пара истребителей их прикрывает.

— Митько, набирай высоту! — командую Кульчицкому.

Мы становимся в круг, а «илы» начали обрабатывать путеразрушитель, да так, что, наверное, и гайки от него не осталось!

За добросовестную разведку нас с Кульчицким командование представило к правительственной награде. Большой участок железной дороги остался неразрушенным. Эшелоны пойдут на запад!

Полк продолжал выполнять боевые задания. Наши наземные войска уже начали успешное наступление с Сандомирского плацдарма, и близился день, когда столица Польской республики — Варшава будет освобождена от фашистских оккупантов.

В это время дивизию закрепили за отдельным бомбардировочным корпусом фронтовых бомбардировщиков, и мы должны были сопровождать их во время полетов в тылы противника.

Бомбардировщики знали, кто их сопровождает и как необходимо взаимодействовать в полетах. Хотя мы и не видели друг друга в лицо, но сумели установить деловые связи, как говорят, на расстоянии мы неплохо сработались.

В феврале мы с Кульчицким вылетели на разведку войск противника в район Браунсберга, расположенного на берегу Балтийского моря. Расстояние большое. Летим над Восточной Пруссией, вокруг огромные пожары. Горят населенные пункты, дым стелется по земле и ввысь. Даже в кабину самолета проникает неприятный запах гари.

Наши наземные войска широким фронтом ведут стремительное наступление. Противник панически отступает в сторону Померании, Данцига, Штеттина. Горит фашистское логово.

Мы понимаем, что в этой обстановке разведку надо вести быстро и точно: командованию нужны свежие и разнообразные сведения, чтобы ими могли питаться наземные войска и действовать еще успешнее.

Тщательно проверяю направление полета. Почти на параллельном курсе с нами группа «лавочкиных», летят куда-то на север. Хочется переброситься добрым словом, но этого нельзя делать — противник настроил свои радиостанции на наши, волны.

А вот и берег залива Фриш-Гафф, впереди коса. На льду отчетливо видно множество тропинок. По ним на косу перебираются немцы. Противник отступает к Данцигу. Это фашисты из Восточной Пруссии драпают.

Когда вернулись из разведки и доложили командованию, тут же было приказано снарядить четыре группы истребителей и срочно вылетать на штурмовку.

Прошел час, скоро настанут сумерки, надо торопиться. Взлетают группы самолетов. Их ведут командир полка Беркутов, командиры эскадрилий Шикалов, Макаров, Савченко. Мы с Кульчицким опять впереди, по нашим данным вылетел работать весь полк. Настроение приподнятое.

Переправа. На льду фашисты, бежать им некуда. Все они — как на ладони. Крепко им тогда досталось!

Но что это? Появился транспортный самолет Ю-52. Летит без прикрытия.

— Разрешите атаковать? — обращается Шикалов к командиру полка.

— Разрешаю! — командует Беркутов. Длинная очередь — и Шикалов отправил транспортника к предкам.

— Прекратить атаки. Домой! — раздается в наушниках голос командира полка.

Истребители собираются в группы, и мы летим на свой аэродром.

23 февраля День Красной Армии решили отпраздновать вместе с бомбардировщиками. Ужин прошел на славу. Только утром мы никак не могли найти командира эскадрильи Савченко. Оказалось, что он решил ночевать с ведущим бомбардировщиков на одной койке.

— Ну, теперь ты, Виктор Михайлович, совсем породнился с «бомберами», — шутили мы над Савченко.

— А вы как думали! Теперь я никак не могу допустить, чтобы моего личного друга, ведущего бомбовоза, сожрали фашистские истребители? Нет! Сам трупом стану, а «бомберы» все будут целехоньки.

Летчики единодушно его поддержали:

— Вместе до Берлина будем летать.

— До полной победы!

Восьмого марта мы поздравляли наших девушек-оружейниц. Летчики, по-эскадрильно, заготовили подарки. Девчата у нас на высоте положения, и подполковник Беркутов приказал в честь Международного праздника устроить для оружейниц торжественный обед.

Они, конечно, заслужили этого.

Конец Восточной Пруссии

Полевой аэродром Гросс-Козлау оказался очень ограниченным по размерам. Он не был приспособлен для взлета и посадки истребителей и поэтому, прежде чем сесть на него, мы долго присматривались к узкой ленточке грунта, расположенной вдоль шоссейной дороги.

В нескольких метрах от посадочной полосы, чуть ли не касаясь хвостами шоссейной дороги, расположилась стоянка истребителей.

За день до нашего прилета здесь прошли танки и пехота. Теперь они устремились на запад. Вдоль шоссейной дороги валялись исковерканные и обгоревшие немецкие танки, орудия, повозки, автомашины. Еще не убраны трупы фашистов. Картина не привлекательная! Но мы видим и понимаем, что наземные войска здесь хорошо поработали. Началось великое наступление на фашистскую Германию!

После посадки летчики направились к одной из землянок, в которой начальник штаба уже успел организовать командный пункт.

В этот день, без передышки полк произвел два вылета на сопровождение бомбардировщиков. Однако тылы наши пока еще не подтянулись, Не хватало техсостава и машин. Самолеты к повторным вылетам пришлось готовить самим летчикам с помощью небольшой группы механиков, прилетевших на транспортном самолете в составе передовой команды.

К вечеру организовали охрану и пошли устраиваться на ночлег. На улицах — ни души. Как будто все вымерло. Местное население попряталось. Позднее мы узнали, что жители были запуганы. Им наговорили всяких небылиц, будто русские комиссары и коммунисты начнут резать и вешать всех поголовно, не щадя ни стариков, ни детей.

Командир полка с замполитом и начальником штаба постарались по-хозяйски разместить личный состав. Через несколько часов мы уже знали, кто где живет, были назначены дневальные, затоплены печи.

Устраиваться закончили далеко за полночь. Все легли спать, только дежурный по части и дневальные несли свою службу. В эту ночь мне было приказано проверить караулы на аэродроме. Часы пробили двенадцать. Вместе с дежурным по части не торопясь пошли в сторону аэродрома.

Темнота шоссе выглядит мрачно и таинственно. Отдельными клочьями ползут в небе облака, а сквозь них проглядывает луна. Она то появится, то исчезнет, как будто ей не по себе от обгоревших танков и этих людских трупов, валяющихся повсюду.

С караулами все в порядке. Солдаты несут службу исправно.

Тихо. Будто войны нет. Но луна выглянет из-за облаков и как бы напомнит: враг еще не добит — он рядом!

Утром прилетели несколько самолетов связи. Мы с дежурным идем в населенный пункт. Смотрим, на его окраине расположен большой скотный двор с хорошими деревянными постройками. Окна и двери заколочены наглухо. Пусто. Но оказалось, что немцы согнали животных в одно большое отдаленное помещение и заперли их. Должно быть, хотели поджечь и не успели.

Открыли ворота. Из помещения, спотыкаясь и припадая на ноги, повалили голодные коровы и свиньи. Дня три их никто не кормил, не поил. Решили сообщить тыловикам, чтобы они немедленно занялись этим хозяйством.

По другой стороне дороги, рядом с аэродромом, расположен уцелевший и вполне исправный спиртзавод, В проходной будке сидит пехотный старшина, он легко ранен и поэтому воинская часть оставила его здесь для охраны.

— А спирту у тебя нельзя достать? — спрашиваем у старшины.

— Не дам ни капли! — решительно ответил принципиальный и строгий страж завода.

— Почему?

— Вам надо летать. Вечером подойдите, там видно будет.

Спорить со старшиной не стали, человек он видно бывалый — на груди орден Красной Звезды и несколько медалей.

— Ну, раз такое дело, придем вечером.

Старшина захлопнул дверь.

С утра началась обычная работа. Опять по графику, в строго установленное время, подходят группы бомбардировщиков, на встречу с ними взлетают истребители. Бомбардировщики направляются в сторону Кенигсберга, Эльбинга, Браунсберга, Данцига.

Группировка фашистских войск поспешно отступает. Лишь окруженные в крепости и порту Кенигсберге продолжают упорное сопротивление. Казалось, что в этом городе уже не осталось камня на камне, с воздуха невозможно определить даже его очертаний.

Наши бомбардировщики и штурмовики с рассвета и до глубокой темноты буквально висят над городом. Высоко в небе идут ожесточенные бои истребителей. Это «лавочкины» и «яки» сводят счеты с хвалеными асами группы Мельдерса.

Вечером старшина, охранявший спиртзавод, сдержал свое слово и выделил ведро спирта.

— Этого для вас хватит, — заявил он безапелляционно.

Спирт принесли в столовую.

— Где взяли? — строго спрашивает командир полка.

— Да тут недалеко. Старшина выдал…

— Смотрите! Поаккуратней. Чтобы комар носа не подточил. Увижу пьяного, пеняйте на себя, — предупредил Беркутов. — В 23 часа всем быть на местах. Лично проверю.

— Понятно, товарищ подполковник!

Командир выпил вместе с нами чарку и ушел. Конечно, ведро на первый взгляд емкость вроде большая, но если учесть, что возле него собралось около двухсот человек, то это не так уж и много. А на фронте, между боями, погреться хочется и летчику, и технику.

Ужин закончился, все пошли в общежитие, Хорошо после сытного ужина прийти в теплое помещение, лечь на кровать, почитать, послушать радио.

Дня через три в населенном пункте начали появляться местные жители. Вначале старики, вроде, как на разведку вышли. Видят — все спокойно, никто их не трогает, не расстреливает и не вешает. Затем начали устраиваться в своих домах семьи.

Грос-Козлау постепенно ожил.

В середине марта узенькая взлетно-посадочная полоса основательно размокла. Кругом непролазная грязь Солнце, хотя и не сильно, но уже пригревает почву и снег тает быстро. Грязь становится жидкой. Колеса самолетов ушли в оттаявшую землю. А в небе летят на запад группы бомбардировщиков.

Не раз нам сообщали, что бомбардировщики беспокоятся. С одной стороны, было приятно, что нас не забывают собратья по оружию, но, с другой — досадно, что мы не можем летать и прикрывать наших крылатых друзей.

Командование бомбардировочной авиации знало о нашем положении. Бывало, возвращаются бомбардировщики с задания под прикрытием «лавочкиных», снизятся до бреющего полета, покачают крыльями в знак сочувствия и летят дальше.

Но вот получен приказ: срочно перебазироваться в Польшу. А как взлететь? Ведь самолеты до оси колес в грязи завязли! Начали думать. Наконец, выход из положения найден.

Командир полка решил немедленно приступить к строительству деревянной взлетной полосы. Найдены штабеля досок, широких и достаточно толстых. Они выдержат тяжесть самолета.

Всю ночь автомашины перевозили эти доски на так называемый «аэродром».

Утром батальон аэродромного обслуживания, летчики и технический состав полка приступили к работе. Два дня люди вымащивали досками взлетную полосу, сначала в один слой, а потом перекрестно накрыли вторым слоем. Получился довольно плотный и ровный помост метров около семисот в длину. Порулили по деревянному настилу на самолете. Ничего, выдерживает. А как он поведет себя при взлете?

— Сейчас проверю, — говорит Беркутов.

Мы с волнением следим за взлетом. Не расползутся ли доски? Самолет разбежался и уверенно перешел в набор высоты.

— Можно взлетать! — сообщает по радио командир. — Будьте внимательны, взлет производите одиночными самолетами. Следите за состоянием покрытия.

Начали взлет. Поднимутся три-четыре самолета и помост начинает ходить ходуном. Техники тут же укрепляют доски гвоздями.

Так, в течение дня, взлетали самолеты и небольшими группами уходили на новый аэродром, имеющий бетонную взлетно-посадочную полосу.

В это время войска Второго Белорусского фронта продвинулись далеко на запад и, выйдя к берегу Балтийского моря, создали так называемый «Померанский котел». Немецкая группировка оказалась в «мешке».

Чтобы обеспечить своим войскам выход из этого мешка морем в глубь Германии, фашистское командование бросило большое количество плавсредсв в район портов Гдыни и Данцига. Плавсредства прикрывались истребителями из района Кенингсберга.

Наш полк продолжал сопровождать группы бомбардировщиков. Теперь они сплошным потоком летели на Данциг. А там было что бомбить! Немцы поспешно грузили войска и технику на корабли, самоходные баржи, мелкие суда.

Но эффективность площадного бомбометания по плавсредствам оказалась невысокой. Корабли, самоходные баржи, мелкие суденышки успевали маневрировать и многие оставались неуязвимыми.

Учитывая все это, командование воздушной армией поставило задачу бомбить плавсредства противника с истребителей. Вместо подвесных баков для дополнительного топлива под фюзеляжем подвешивались двухсотпятидесятикилограммовые бомбы.

Таким образом, мы временно превратились в универсальную авиацию. Бомбили наземного противника, расстреливали его из пушек и пулеметов, вступали в бои с истребителями.

Однако оказалось, что бомбить плавательные средства с пикирования — дело сложное. Мы никак не могли себе представить, что военный корабль типа эсминца может за очень короткое время пикирования самолета-истребителя с высоты в три тысячи метров развернуться на 90 градусов.

Каждый летчик старался пикировать и сбросить бомбу так, чтобы корабль находился вдоль продольной оси самолета. В этом случае незначительный перелет или недолет бомбы не имеет существенного значения — цель будет поражена.

Но когда во время пикирования корабль развернется и станет поперек, попасть в него трудно. Кроме того, установленный на самолете оптический прицел позволял лишь приблизительно, на глазок, вынести вперед точку прицеливания перед бомбометанием. Да и замки, при помощи которых крепились к самолету бомбы, приходилось открывать вручную — ручкой, приспособленной для механического сброса подвесных баков.

Все это, вместе взятое, усложняло работу летчиков и снижало эффективность бомбометаний. Пришлось поломать голову над тем, чтобы найти что-то новое.

Начальник воздушно-стрелковой службы Проворихин высказал удачную мысль: установить на самолете оптический прицел, на котором возможно заранее опустить оптическую ось вниз, т. е. устанавливать угол прицеливания. Это уже прогресс!

Так и сделали. Оружейники тут же заменили прицелы. Мы начали пристрелку самолетов.

Вновь подвешены бомбы. Группы истребителей направились к Данцигской бухте. Трудность прицеливания была преодолена, но оставалась другая, не менее важная проблема.

Обычно бомбометание производилось следующим образом: истребители приходили на высоте в три с половиной тысячи метров. Километров за восемь-десять до цели постепенно снижались, затем энергично разворачивались и вводили самолет в пикирование. На высоте около полутора тысяч метров сбрасывали бомбы. Все это делалось под бешеным зенитным огнем, и нервы были напряжены до предела.

Ударная группа истребителей, которая несла на себе бомбы, постоянно была подвержена сильному зенитному обстрелу. Особенно опасны зенитки, установленные на кораблях и самоходных баржах. Корабельные зенитные точки вели огонь по команде, подаваемой по радио, посылая снаряды в заранее намеченный «квадрат». При стрельбе этим способом зенитным огнем накрывались большие площади. И не дай бог попасть в такой «квадрат». Выйти из него очень трудно.

Только что вернулись с полета. Бомба, сброшенная Кульчицким, точно попала в корабль. На палубе вспыхнул пожар. Митько радовался удаче. От всей души поздравляю его, а он, довольный результатом бомбометания, улыбаясь докладывает:

— «Младший лейтенант Кульчицкий задание выполнил. Бомба попала в корабль».

Теперь в нашем гвардейском полку все летчики — офицеры. Вчера пришел приказ, и Дмитрию Кульчицкому присвоено воинское звание «младший лейтенант».

От души поздравляю своего боевого друга. Он это заслужил. И вот он летит со мной в паре уже второй раз на бомбометание плавсредств.

Мы уверены, что скоро Данциг перестанет быть очагом сопротивления. Падут и другие города фашистской Германии под натиском наших войск. Скоро Москва будет салютовать от имени Родины войскам Второго Белорусского фронта за взятие города и порта Данциг.

Полдень. Взлетели двенадцать самолетов. Связываюсь по радио с капитаном Макаровым — он ведет группу прикрытия. Все на месте. Ложимся на курс и летим на север. Скоро береговая черта. Сквозь дымку просматривается бухта.

Командую:

— Перестроиться в правый пеленг! Ведомые постепенно начали оттягиваться назад и вправо.

— Тезка, истребителей противника не наблюдаешь? — спрашиваю Макарова.

— Все нормально, — отвечает Макаров.

Под нами уже берег бухты. Строю маневр так, чтобы с хода, левым разворотом выйти на курс для бомбометания.

Командую:

— Приготовились! Пошли!

Перевожу свой самолет в пикирование и прицеливаюсь в огромную самоходкую баржу, стоящую недалеко от причала. Сбросил бомбу, вывожу самолет из пикирования. Зенитки неистово ведут огонь по нашим истребителям.

Но что это? Один истребитель падает, объятый пламенем.

— Прямое попадание! — слышу голос Макарова. — Кого-то сбили.

— Кульчицкий сбит! — передают летчики.

Я и сам теперь вижу, но не хочу верить, что сбит верный боевой мой друг Митько. Сердце сжалось от боли.

Собираю группу и веду домой. Митька среди них нет. Он даже не успел надеть погоны младшего лейтенанта и сообщить об этом своим друзьям и знакомым на освобожденную от врага Украину. Прах чудесного украинского парня поглотили холодные воды данцигской бухты.

Двадцать восьмого марта наземные войска вплотную подошли к Данцигу и окружили его.

Город и порт фактически уже заняты нашими войсками. Остались фашистские части, продолжавшие сопротивление в крепости, которая обосновалась в устье реки Вислы. Там закопался фашистский гарнизон, подходы к нему сильно укреплены бетонной стеной, а за ней глубоководный канал.

Командующий фронтом Маршал Советского Союза Рокоссовский приказал штурмом взять крепость. Вот уже двое суток наши наземные войска пытаются одолеть вековое сооружение, однако немцы продолжают упорно сопротивляться.

На помощь пехоте вылетали несколько групп бомбардировщиков. Но бомбометание с горизонтального полета по небольшой площади оказалось малоэффективным. Пробовали наносить удары штурмовики и опять-таки их стрельба из оружия с малыми углами пикирования не давала желаемых результатов, а реактивные снаряды не причиняли большого ущерба старинным каменным стенам.

Возникла необходимость ударить сверху так, чтобы бомбами разворотить бетонированные сооружения.

Полк получил приказ направить две группы истребителей с двухсотпятидесятикилограммовыми бомбами для нанесения удара по крепости.

Возле командного пункта собрались начальник воздушно-стрелковой службы, инженер по вооружению, командиры эскадрилий. Решили каждую бомбу снарядить двумя взрывателями — головным и донным. Оба взрывателя установить с замедленным действием, чтобы избежать поражения осколками и взрывной волной своих самолетов при выводе из пикирования.

Бомбить будем каждым самолетом поочередно. Главная задача — обеспечить точное попадание бомб. Не горячиться, действовать спокойно.

Если летчик не уверен в прицельности бомбометания, бомбы не сбрасывать, а строить повторный заход.

Первую группу поручили вести Проворихину. Результаты работы будет проверять командир дивизии.

Летчики группы полковника Осипова летели без бомб, с подвешенными баками для дополнительного горючего и готовы были в любое время вступить в бой с самолетами противника.

После обеда погода начала портиться, с севера надвигалась облачность. Надо спешить: на Балтике погода резко меняется и может испортить все дело.

Ждем зеленой ракеты с командного пункта. В 16 часов все самолеты запустили моторы. Группы взлетели и направились к Данцигу.

С наземного пункта по радио передают, что со стороны Кенигсберга в район бомбометания подходят немецкие истребители «Фокке-Вульф-190». Группа полковника Осипова начала набирать высоту.

Пока «фокке-вульфов» не видно. А вот и Данциг. Из крепости ударили зенитки.

Ведущий группы Проворихин проходит чуть в стороне, затем полупереворотом ввинчивает самолет в пикирование и почти отвесно несется вниз.

Не долетая до земли метров 300–400, Проворихин выводит свой самолет из пикирования и мы наблюдаем огромный взрыв внутри крепости. Хорошо сработал! Вслед за ведущим, один за другим начали пикировать ведомые летчики. Бомбили так хлестко, что только одна бомба вышла за пределы каменных стен.

А в это время высоко над нами командир дивизии завязал бой с фашистскими «фокке-вульфами».

— После работы всем на Вислу. Домой следовать общей группой, — командует Осипов.

Четко выполняем указание командира. Наблюдаем, как под облаками идут девятками бомбардировщики Ту-2, ниже их летят штурмовики. Началось! Сейчас пойдет на штурм пехота.

В результате работы двух наших групп из шестнадцати бомб только одна вышла за пределы каменных стен. Через полтора часа крепостью овладели наземные войска.

Вернувшись на аэродром, летчики поздравляли друг друга с выполнением задачи. К нам подъехал командир дивизии.

— Хорошо, товарищи, поработали. Сейчас поеду в штаб, уточню результаты.

Смотрим, едет машина командира полка. Из нее выходит Беркутов, заместитель по политчасти и начальник штаба.

— Подгоняйте сюда грузовую машину, будет вместо трибуны.

Заместитель по политчасти майор Бурляй открывает митинг.

— Начальник штаба, прочтите телеграмму командующего, — приказывает командир.

Майор Апаров читает:

«Командиру дивизии полковнику Осипову, командиру 57-го Гвардейского истребительного авиаполка подполковнику Беркутову.

Гвардейцы работали хорошо. Цель поражена пятнадцатью бомбами. Командующий фронтом всему личному составу объявил благодарность.

Смерть немецко-фашистским оккупантам! За нашу советскую Родину!

Вершинин».
Среди летчиков и техников прокатилось троекратное «ура». Потом выступили участники вылета Шикалов, Гуляченко, Ананченко. Слово предоставлено замполиту полка майору Бурляю.

— Наши летчики, техники, мотористы, оружейники не раз проявляли образцы мужества и героизма. Сегодня мы еще раз показали, как сражаются с ненавистным врагом гвардейцы. Недалек тот день, когда советский народ будет славить нашу Красную Армию, нашу авиацию при разгроме фашистского логова — Берлина.

Будьте же такими стойкими и верными Делу великого Ленина, нашей родной Коммунистической партии, какими вы были всегда!

Заканчивался очередной день фронтовой жизни полка. Мы садились на машины и с радостным настроением уезжали на отдых. А 30 марта диктор Всесоюзного радио Левитан зачитал приказ Верховного Главнокомандующего Сталина о взятии советскими войсками города и крепости Данциг.

На подступах к Берлину

Апрельское солнце все сильнее пригревало землю. Лопались почки на деревьях, буйно пробивалась трава. Легче и приятнее стало дышать.

Свежим ветром веет на поле аэродрома. Радуют успехи наших войск, пробивающих себе путь в логово фашистского зверя. Весна победы шагает в ногу с вооруженными силами Советского Союза.

Наш полк продолжает сопровождать бомбардировщики. Теперь работать значительно легче. У нас в воздухе полное превосходство. У бомбардировщиков наступила вольготная жизнь. Для их сопровождения командование выделяет такой наряд, что на каждый экипаж приходится по два, а иногда и по три истребителя. Но враг огрызается. Он не хочет так просто сдаться на милость победителей и рассчитывает на какие-то новые возможности, новое оружие, грозит свести с нами счеты.

У фашистов появились реактивные самолеты «Мессершмитт-163» с жидкостным реактивным двигателем и «Мессершмитт-262» с турбореактивными установками. Хотя их и мало, но немцы спешат с производством этих самолетов. На них они возлагают большие надежды.

В начале апреля полку приказано перебазироваться на аэродром Габберт.

К этому времени линия фронта заметно переместилась на запад и приблизилась к берлоге фашизма — Берлину.

16 апреля войска Первого Белорусского фронта, при поддержке Второго Белорусского фронта с севера, начали взламывать оборону фашистской столицы, Перед началом наступления стало известно, что нашу дивизию временно вывели из состава Четвертой Воздушной армии и передали в подчинение командования Первого Белорусского фронта.

На следующий день полк получает задание сопровождать бомбардировщики Ту-2, которые непрерывно наносят удары по укрепленным пунктам: Фрайнсвальде, Врицен, Зеелов, Фюрстенвальде. В этих опорных пунктах немцы организовали жесткую оборону и бросили туда все свои отборные части, рассчитывая, что они способны будут сдержать натиск советских войск.

Только за один день летчики полка произвели 47 боевых вылетов. Особенно эффективен был удар группы бомбардировщиков по населенному пункту Врицен. Наши истребители в составе двух восьмерок вылетели во главе с командиром эскадрильи Макаровым.

Не долетая до цели летчики встречали четыре шестерки «Фокке-Вульфов-190». Но бросать бомбардировщики и ввязываться в бой с немцами нельзя. Тем самым ТУ-2 будут поставлены под удар одной из групп вражеских истребителей.

Заметив фашистов, экипажи бомбардировщиков плотнее сомкнулись в девятках. Их бортовой огонь стал более мощным, а группа истребителей Макарова распределилась попарно.

«Фокке-вульфы» попытались нанести по бомбардировщикам неожиданный удар, но тут наткнулись на наши свежие силы, И на кого! — на истребители Як-3. Эти замечательные советские машины конструкции А. С. Яковлева — скоростные, маневренные, мощно вооруженные — не знали себе равных истребителей в мире.

Вот тут и схватились наши «яки» с «фокке-вульфами».

Мы продолжаем полет вместе с бомбардировщиками, не покидая их, и смотрим, как «яки» расправляются с фашистами. Вот уже горит один «фоккер», потом второй со снижением потянул на запад. Как говорится, порядок! Бомбардировщики выполнили задачу и вернулись домой в полном благополучии.

22 апреля начиная с рассвета до темноты полк работал на обеспечение боевых действий штурмовиков при взятии города Штеттина. В воздухе то и дело поднимаются восьмерки, шестерки истребителей. Вот вылетели самолеты на подавление зенитных точек, расположенных на подступах к городу. Нам, истребителям, куда ни шло. Ведь мы летаем значительно выше штурмовиков и можем свободно маневрировать. А как быть «илам»? Немецкие зенитки ставят такой заградительный вал огня, что даже истребителям прикрытия тошно становится. Однако штурмовики делают свое дело — давят противника губительным огнем пушек, пулеметов и реактивных снарядов. Они знают, что внизу наземные части ждут поддержки. Им надо форсировать Одер.

И вот уже в который раз нам ставится задача подавить зенитки в районе боевых действий штурмовиков. В этом случае пушки самолетов заряжаются только осколочно-фугасными снарядами.

Группа истребителей прибыла на место вовремя. Набираем высоту, расходимся попарно и начинаем «прочесывать» район боевых действий. Наблюдаем, как со стороны леса идут «илы». Зенитки противника поставили огневую завесу.

Пары истребителей одна за другой пошли на уничтожение фашистов.

— Так их, ребята! — слышим по радио возбужденные голоса летчиков-штурмовиков.

— Поддержите, братцы!

— Дайте им прикурить!

— А ну, подкиньте еще огонька!

И мы, действительно, «подкинули огонька». Штурмовики отработали на славу.

Но не успели они выйти из атаки и собраться группой, как появились шесть «фокке-вульфов». Немцы пока не видят наших истребителей и догоняют штурмовиков.

Ведущий пары старший лейтенант Дубинин несколько оттянулся назад, затем резко перевел самолет в пикирование.

— Прикрой! — передал он по радио ведомому.

В результате атаки «фокке-вульф» рухнул на землю.

Не прошло и часа после посадки группы, как на штурмовку войск и техники противника в Штеттине повел новую группу капитан Савченко. Творилось там что-то невероятное! В небе тесно. Того и гляди, чтобы не столкнуться не только с фашистами, а и со своими же самолетами.

Все высоты заняты. Бомбардировщики, летящие в верхних эшелонах, сыпят бомбы прямо через боевые порядки истребителей и штурмовиков. Столкновение со свободно падающей бомбой маловероятно и, тем не менее, чувствуешь себя напряженно.

И вспомнился тут 1942 год. Бывало, летят три наших бомбардировщика и прикрывает их пара истребителей. Летят в глубокий тыл к немцам. А в воздухе больше нет никого из своих, кто бы выручил в трудную минуту. Но задачу надо выполнять. И все же самолеты летали, бомбили, штурмовали аэродромы противника, вели разведку, прикрывали.

Прошло два с половиной года. Теперь Виктор Савченко штурмует Штеттин. А дальше уже Берлин!

Город Штеттин полыхает пламенем взрывов. Горят предместья. Внизу грохот пушек и минометов, наши танки на плечах у немцев врываются в город.

Савченко возвращается на аэродром, Штурмовка прошла успешно.

На командном пункте звонок из штаба дивизии: готовить очередные группы. Продолжать штурмовые удары.

На следующий день по радио летчики и техники услышали голос Москвы. Диктор Всесоюзного радиовещания Левитан возвестил приказ Верховного Главнокомандующего о взятии города Штеттин. Салютом Родина благодарила своих воинов — пехотинцев, артиллеристов, танкистов, моряков, летчиков.

После взятия нашими войсками Штеттина полку приказано продолжать сопровождение бомбардировщиков, которые непрерывно наносят удары по городам Пренцлау, Пазевальк, Страссбург, расположенным в непосредственной близости от Берлина. Наша авиация теперь уже полностью господствует в воздухе. Гитлеровская Германия, стиснутая с двух сторон в клещи, находится в предсмертных конвульсиях.

Но фашистская авиация все еще продолжает поднимать в воздух группы истребителей. «Мессершмитты» и «фокке-вульфы» теряются в общей массе наших самолетов. Советские летчики не дают фашистам ни минуты передышки и бьют их без промаха.

Однако находились и такие немецкие летчики, которые лезли напролом, против огромных групп советских бомбардировщиков и истребителей. Но отчаявшиеся безумцы находили тут же свой бесславный конец.

Третьего мая полк перебазировался на аэродром Клютцов. Получен приказ срочно подготовить летчиков и самолеты для бомбометания по плавсредствам противника, находящимся в Померанской бухте, возле мыса и населенного пункта Пенемюнде.

На авиационно-ракетной базе Пенемюнде фашисты изготовляли самолеты-снаряды «ФАУ-1». Оттуда эти снаряды стартовали на Лондон. Позднее, к концу 1944 года на подземных заводах спешно готовилось к выпуску новое оружие — баллистические ракеты «ФАУ-2». Фашисты торопились с производством этих ракет, но не успели. Наши войска подошли вплотную к проливу Вольгаст.

Немецкое командование срочно запланировало взрыв подземных заводов, штолен и шахт, в которых годами томились военнопленные. Надо было спешить.

Техники быстро подготовили материальную часть к вылету, снарядили бомбы, подвесили их под самолеты. Летчики уже находились в районе командного пункта и тщательно изучали порядок нанесения бомбового удара. Он должен быть выполнен точно так же, как это было сделано при бомбометании по данцигской крепости.

Мы были готовы к новому бою. Но ему не суждено было совершиться. Пенемюнде капитулировал.

Девятого мая вся наша страна, весь советский народ праздновали День Победы над фашистской Германией.

Личный состав 57-го Гвардейского истребительного авиационного полка, как и все воины наших вооруженных сил, вложил свою лепту в общее дело победы над фашистской Германией.

Коммунистическая партия и Советское правительство высоко оценили заслуги летчиков, техников, механиков, мотористов, всего личного состава, наградив полк орденом Красного Знамени.

Нелегко нам далась победа. Среди нас нет летчиков Алвахашвили, Федорова, Ульянова, Орлова, Железнова, Аввакумова, Радкевича, Азарова, Мироненко, Кульчицкого и многих других. Это они своими героическими подвигами прославили полк в воздушных сражениях под Ростовом, в Крыму и на Кубани, в боях под Варшавой, Данцигом и Берлином. Это они, отдав свои жизни, приблизили час Великой Победы над врагом.

Вечная память и слава героям!

Да, нелегко нам далась победа. Что ж, тем она дороже.

Эпилог

Нас отделяют три десятилетия от самого первого, самого незабываемого дня нашей Великой Победы над фашизмом.

Теперь я живу на Украине. В майские дни город Киев неповторимо прекрасен. Кроны распустившихся каштанов укрывают от солнца улицы. Свежий весенний воздух наполнен каким-то особенным ароматом. Не верится, что в 1943 году на месте этого города остались лишь руины и пепелища.

Но прошло время, и советский народ залечил тяжелые раны войны.

Теперь о них можно слышать лишь из рассказов, читать в книгах или наблюдать в эпизодах на киноэкранах.

Недавно была врачебно-летная комиссия, которая приняла окончательное неумолимое решение — летать запрещено.

Тридцать с лишним лет из пятидесяти, отданных авиации, — это не так уж и мало. Но и не так много. После увольнения из рядов Советской Армии в запас никак не хочется расставаться с небом. Я сроднился с ним с юношеского возраста и поэтому решил продолжать свою судьбу в рядах Добровольного общества содействия армии, авиации и флоту.

Товарищи говорят: «Откуда начинал свой путь в авиацию, туда и вернулся».

Неподалеку от города расположился аэродром спортивного авиационного клуба ДОСААФ. Сегодня я стою на летном поле и любуюсь прекрасным зрелищем.

Летают молодые летчики-спортсмены. Они готовятся к очередным соревнованиям по самолетному спорту.

Внимательно наблюдаю, как самолет в стремительном полете летит по замкнутой кривой, затем энергично снижается и вновь переходит в набор высоты.

Мышцы летчика напряжены до предела, мысль работает молниеносно. Он действует рулями управления самолета не заученно, а осмысленно, и каждая фигура высшего пилотажа напоминает что-то похожее на законченную фигуру балета.

Не спеша и последовательно вспоминаю детство и юность, первые взлеты схематической модели самолета, школьные годы, авиамодельный кружок, школу фабрично-заводского училища, первые пробежки и взлеты на фанерном планере, затем полеты на «настоящем самолете» — У-2…

Вспоминаю первые радости и огорчения обычных курсантских будней, первые самостоятельные полеты на тупоносом И-16, тепло сказанные слова инструктора Николая Сергеевича Павлова, провожавшего на выпускном вечере нас, курсантов, в большую и сложную жизнь.

А мозг продолжает работать, и никак не хочется верить, что небо неожиданно стало далеким.

Вижу, как в бескрайней синеве прокладывает путь самолет, оставляя за собой белую борозду.

Это путь нового поколения авиаторов, полного сил и энергии, пришедшего нам на смену.

Пусть они, молодые и здоровые, бороздят голубые просторы над нашей планетой, пусть зорко охраняют воздушные рубежи своей любимой Родины. И нет выше счастья для ветерана, чем видеть, что дело передано в надежные руки.


Оглавление

  • Предисловие
  • Рождение мечты
  • К защите Родины готовы:
  • За пять часов до войны
  • Страна встает на смертный бой
  • Боевое крещенье
  • Подвиг Павла Ульянова
  • «Должен воевать как коммунист»
  • Будни фронтовые
  • Над полями Кубани
  • Четыре отважных капитана
  • Стоять насмерть!
  • Снова на фронт
  • В небе гвардейцы
  • В ученье, как в бою
  • Керчь — крепкий орешек
  • Здравствуй, Крым!
  • В фашистском логове
  • Конец Восточной Пруссии
  • На подступах к Берлину
  • Эпилог