КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

В горах Тянь-Шаня [Павел Мариковский] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Павел Иустинович Мариковский
В горах Тянь-Шаня

Рецензент — доктор биологических наук, профессор В. В. Шевченко

Перевал Каракастек

Горы, горы! Что за магнетизм скрыт в вас!

Н. К. Рерих

Очень жаркие и душные дни июля. Пустыня выгорела под солнцем: желтая, пыльная и безжизненная. Днем температура поднимается до сорока, и зной держится долго. Солнце садится за горизонт, а жара едва спадает до тридцати градусов. В такое время работать тяжело. Не спасает и тень под тентом. А вдали на южном горизонте проглядывают через завесу пыли словно висящие в воздухе сверкающие ледники над синими горами и хребтами Заилийского Алатау — самой северной оконечности Тянь-Шаня. Нам, настрадавшимся от зноя, так хочется там побывать. Да и дела требуют этого. Через несколько часов езды пустыня позади. Мы прощаемся с асфальтовой дорогой и медленно продвигаемся к горам в ущелье Каракастек по пыльным дорогам лёссовых холмов и предгорий. И здесь высокие травы высохли и вместо цветков — колючие метелки семян.

В этой части Заилийского Алатау лёссовые предгорные холмы протянулись широкой полосой в несколько десятков километров и чем ближе к горам, тем выше холмы, глубже распадки между ними и круче подъемы и спуски. Машина с трудом взбирается вверх, осторожно на скорости и тормозах съезжает вниз. Подъемы, спуски — конца им нет. Как всегда, днем в горах дует попутный ветер с низин и стоит чуть замедлить ход машины, как густое облако легкой пыли догоняет нас и окутывает серой пеленой. Скорее бы ущелье с прозрачным ручьем и прохладные горы.

Многие миллионы лет в жаркой пустыне ветер поднимал почву в воздух и она постепенно оседала на ее окраинах в предгорьях. Пыльные бури сопровождали засушливые годы. Слой пыли, оседавший в горах за год, составляет одну десятую миллиметра. За десятилетие получается уже миллиметр, а за тысячелетие — метр. А что значит тысячелетие для Земли! К отложению лёсса из воздуха прибавлялись селевые выносы с гор.

Путь с холма на холм кажется бесконечным и долгим, и спидометр медленно накручивает пройденные километры. Иногда дороги расходятся в разные стороны, петляют, к ним примыкают другие, приносят нам мучительные раздумья в правильности выбираемого пути.

Наконец, мы достигли ущелья, по дну которого ласково бурлит прозрачный ручей. Теперь только один путь — вдоль ручья к высоким горам, теперь будет немного легче. Но дорога крута, камениста, извивается между валунами и ни на секунду нельзя отвлечься. Горный бриз, наш недруг, подгоняет вместе с нами поднятую пыль. Мотор греется, и мой спутник без конца по хитроумному приспособлению пускает из кабины на радиатор воду. Благодаря этому машина без остановки забирается все выше и выше. Вокруг громоздятся скалистые склоны, с теневой стороны они в мелком кустарнике, с солнечной — покрыты коротенькой травкой.

В одном месте ущелье расходится в стороны, образуя широкую холмистую долину, покрытую крупными валунами. Когда-то здесь шли сильные дожди, бушевали мощные селевые потоки. Они выносили из ущелья крупные камни, гальку и щебень. Куртинки чия — злака пустыни, заросли высокой крапивы, да зеленые полянки, украшенные цветами, оживляют светлый и солнечный ландшафт. А напротив, на северном склоне, застыли стройными пирамидками тянь-шанские ели. В одном из отщелков этого раздолья приютилась небольшая пасека с походным домиком.

После ненастья здесь установилась ясная и теплая погода, и над пасекой, вблизи которой мы разбили палатку, стоит гул от множества жужжащих пчел.

Рано утром выбираюсь из спального мешка. Солнце показалось из-за вершины гор и обильная роса заискрилась различными цветами. Вот лучи солнца коснулись ульев на полянке. Не прошло и нескольких минут, как пробудились маленькие труженицы. На фоне высокой темной горы, сплошь заросшей еловым лесом, каждая летящая пчелка, словно сверкающая золотая звездочка.

Полет пчел необыкновенен. Все до единой, едва покинув улей, взвиваются почти вертикально и быстро исчезают. Такого полета мне не приходилось видеть. Куда же отправились они? Я вешаю на себя фотоаппарат, полевую сумку, беру в руки посох, карабкаюсь по склону горы. Надо пересечь темную громаду, покрытую еловым лесом. На этот поход у меня ушла почти половина дня. Когда же добираюсь до гребня, передо мной открывается изумительная панорама хребтов, ущелий, далеких снежных вершин. На южной стороне горы — скалы, приземистые кустики арчи, небольшие куртинки шиповника и желтые поля камнеломки. Сейчас массовое цветение этого растения и на нем работают пчелы.

Так вот почему сборщица нектара, едва пробудившись, помчалась сразу вверх! Им так же, как и мне, надо было переваливать эту высокую гору, чтобы добраться до цветущих плантаций трав.

Из обширного мира насекомых медоносная пчела изучена лучше других. Стали известны и ее сигналы. При помощи них пчелы сообщают друг другу о нахождении нектароносных растений. Пчела-работница, возвращаясь в улей, совершает на сотах своеобразные танцы, виляя брюшком и привлекая к себе внимание сестер. Выписывая замысловатые фигуры, она указывает направление полета, сообщает примерное расстояние до места сбора. Направление полета определяют по солнцу, если же оно закрыто облаками, то они прекрасно определяют его положение по свету, для нас невидимому. Пчелиная сигнализация — одно из интереснейших открытий биологии общественных насекомых двадцатого века. Ее досконально изучили, проверили, уточнили, доисследовали десятки пытливых практиков и энтомологов.

Но разгадан ли пчелиный язык до конца и во всех его деталях? По-видимому, нет. До сих пор, например, никто не подозревает о существовании сигнала «лети вертикально». А он, судя по наблюдениям, должен быть.

Утреннее поведение говорит и еще об одной их особенности. По всей вероятности, у пчел есть память на недавно совершенные дела. Проснувшись утром от первых теплых лучей солнца, сборщики меда, не мешкая, не ожидая сигналов от своих разведчиц, устремились за большую гору к цветущей камнеломке, туда, где они побывали прежде. И, кто знает, случись кратковременное ненастье, может, они вспомнили бы о своих посещениях этого растения и через несколько дней. Пока еще никто не ставил эксперимента, чтобы доказать, сколько времени помнит мохнатая труженица свои маршруты. Долгая память ей не нужна и даже вредна. Природа изменчива, и там, где недавно обильно цвели цветы и жужжали насекомые, через неделю может ничего не оказаться.

Жарко греет солнце, в воздухе густой аромат полыни — эстрагона. Пожалуй, пора прекратить подъем и заняться насекомыми. Вот на шиповнике уселась большая бабочка-аполлон. Хорошо бы ее сфотографировать!

Пока я вожусь с фотоаппаратом, из зарослей шиповника выходит пасечник. Увидев, что я охочусь за бабочкой, он одобрительно кивает головой. Хозяин рад познакомиться с энтомологом. Ему хочется многое расспросить о жизни насекомых. Не прочь и я узнать о пчеловодных делах и особенно о пчелином «волке» — филанте — небольшой осе.

— Пчелиного «волка» я хорошо знаю, — говорит старик, — и присматриваюсь к нему, почитай, несколько десятков лет.

Какой-то он особенный. Глазища большие, все видит. Враг он для нас первейший. Раньше в наших краях его почти не было. А теперь развелось — уйма! Нет никакого спасения.

Норки он устраивает небольшие, короткие, обязательно на чистом от травы месте — возле дорожек, выбитых скотом участках. В них и таскает пчел. Едва они появляются на цветках, он тут как тут. Пчелы пугаются, не покидают ульи, и стоят пасеки без «прибыли», хотя цветы цветут.

Как только пчелы перестают работать, филант сам прилетает на пасеку, садится на леток и промышляет на нем. Пчелы будоражатся, нападают вместе, зажаливают. Так возле каждого улья и находишь по десятку дохлых разбойников. Кажется, хорошо, а получается еще хуже. Пчела совсем пугается, сидит голодная, гудит, бунтует, никуда не летает.

Наши пчеловоды из-за филанта стали кочевать с прилавков. И он вслед. Только начинаешь расставлять ульи на новом месте, он тут как тут. Я ныне привез с гор в город свои ульи, стал во дворе их расставлять, глянул, а он уже сидит на крыше улья, дожидается.

Перечитал я много книг о нем, но как с ним бороться, так и не нашел. Пробовал норки засыпать ДДТ. Но и это ничего не дало.

Отчего его стало так много? Может, виновен скот? Выбивает траву и становится много мест, где филант гнездуется.

Еще думаю, что может быть дело в щурке. Очень не любили эту птицу пчеловоды, за то, что она охотилась за пчелами. Уж не филантов ли она ловит? Говорю я это к тому, что щурок стало совсем мало, а пчелиных «волков» много.

Почему же стало щурок мало — тоже гадать приходится. Раньше было много нетронутых полей с цветами да насекомыми. Теперь же все занято посевами. Нет на посевах поживы щуркам, нечем кормить птенцов.

Рассказ пчеловода меня заинтересовал. Все мы издавна считаем щурку врагом пчел. А почему бы ей и не быть другом? Пристрастие к пчелам как будто подтвердили и орнитологи. Но что они обнаружили в зобиках убитых птиц — остатки осы филанта или пчелы?

К тому же щурка, поймав нагруженного добычей филанта, съедала его вместе с трофеем.

Мне не раз приходилось наблюдать коварную работу пчелиного «волка». Схватив пчелу, он парализует ее и, выдавливая из зоба мед, выпивает его и только тогда несет добычу на съедение своим личинкам. Поймав пчелу, филант поднимается с нею высоко в воздух и летит к своей норке. Опускается он к своему жилищу строго вертикально, будто падая. Это, очевидно, связано с какими-то особенностями ориентации осы. А искать ей свое жилище нелегко, так как улетать за добычей приходится далеко.

Когда наступает лето, над предгориями появляются стайки щурок. Весело и мелодично перекликаясь, они парят высоко над землей. Что они там делают? Может быть, действительно, ловят пролетающих с добычей пчелиных «волков»? Интересно было бы все это разведать и снять тяжкое обвинение с этих грациозных птиц.

Место нашей стоянки оказалось необычным. Здесь было много курганов. Со стороны верховья ущелья ветры и дожди обнажили на них камни, с противоположной же стороны их занесло землей. Многие курганы были сооружены из больших камней, уложенных кругами, возле них находились площадки из камня да круги. Занесенные толстым слоем земли камни обросли дерном, лежат давно, быть может, не одно тысячелетие. Другие курганы, покрытые с поверхности мелкими камнями, занесены отложениями лёссовой пыли. Неспроста здесь курганы и насыпи. Я убеждаюсь, что в этой части ущелья было древнейшее поселение. Оно, насколько я знаю археологический атлас Казахстана, неизвестно ученым, и нам придется хотя бы бегло с ним познакомиться.

Вот самое странное сооружение. В центре его сильно оплывшие, видимо, ранее бывшие высокими, стены, уложенные прямоугольником из глины. В одном месте из-под них выглядывает каменный фундамент. С трех сторон строение окружает что-то подобное ограде, состоящей из каменных пирамидок. Каждая из них по периферии сложена из крупных камней, в центре же забита мелкими камнями. Судя по всему, каждая пирамидка являлась опорою для деревянного столба. С обеих сторон сооружения располагаются следы аккуратных круглых больших ям. Может быть, на их месте были склады продовольствия или резервуары для воды. Столбы с опорами, окружая глиняное строение, очевидно, служили основанием для подобия веранды.

Недалеко отсюда я хорошо вижу выраженные следы четырехугольного строения в виде глиняного вала. Время сильно сгладило его форму, стены приобрели вид пологих валов, с выраженным внутри понижением. Вероятно, это была миниатюрная крепость или большое общинное жилище, крыша которого покоилась на многочисленных столбах-опорах. Рядом с ним видны следы еще одного, почти такого же строения тоже квадратной формы.

Ближе к ручью находятся следы многих примыкающих друг к другу сооружений. Кое-где сохранились остатки толстых каменных стен. Наружная и внутренняя стороны стен сделаны из крупных камней, промежутки между ними, видимо, были заполнены глиной с щебнем. От этих строений вверх по ущелью идут какие-то длинные рвы — то ли остатки крытых сверху зимних проходов между жилищами, то ли оросительные каналы. Впрочем, как оросительные каналы, они слишком велики для столь миниатюрной площади, тем более у самой реки.

Вокруг всего этого возвышались самые разнообразные по размеру и форме курганы — от крошечных, едва ли не более метра в диаметре, до двадцати-тридцати метров. Некоторые из них будто бы и не курганы: просто большой круг из камней с совершенно ровной поверхностью внутри. Сложены они, в основном, из небольших камней, но есть среди них и такие, которые сооружены из крупных, и почему-то с западной стороны поставленных торчком. Ближе к ручью находятся земляные курганы. Впрочем, и они с поверхности обложены мелкими камнями, но ветер постепенно занес их землей.

Кроме курганов, всюду много каменных площадок: то в виде круга, то в виде параллелепипеда, прямоугольника или треугольника. Некоторые из них еще хорошо видны, другие же едва выглядывают из-под земли, а очертание большинства можно только угадать — камни давно занесены землей.

Я брожу по кладбищу далекого прошлого и поражаюсь тому, как и зачем здесь когда-то жили люди? Можно не сомневаться, что по этому перевалу шли караваны с товарами из Чуйской долины в долину реки Или. Из-за снежных заносов горных перевалов караваны здесь проходили только летом. На высоте в две тысячи метров (так показывает наш прибор) зимой лежат снега до двух метров, свирепствуют сильные ураганы и морозы. Ясно, что строения были предназначены для жизни зимой. К чему было это бегство в суровый климат из равнины с превосходными пастбищами, где скот пасется, поедая посохшие с лета травы, это своеобразное сено на корню. Нет, неспроста тут строили люди жилища и хоронили своих соотечественников! Тут таится какая-то загадка древних народов, населявших территорию современного Семиречья. Мне кажется, я начинаю находить путь к ее разгадке. Если мое предположение будет верным, то оно окажет историкам услугу. Но пока надо посмотреть другие пастбища высокогорья, попутешествовать по горам. Сейчас же надо хотя бы бегло снять примерный план находки.

…Ущелье вскоре сужается и становится вновь тесным. Дорога приводит нас к перевалу. За ним другой водораздел и другое ущелье, идущее к югу вниз. Мы сворачиваем по дороге к востоку. Преодолевая крутые подъемы, наконец, выбираемся на крышу хребта, и перед нами открываются синие просторы. К югу видна Чуйская долина Киргизии с многочисленными поселениями, с желтыми квадратиками созревающих хлебов. За нею — большой Киргизский хребет. Долина к востоку суживается и переходит в Боамское ущелье, по которому ныне идет шоссе к озеру Иссык-Куль. К востоку тянется начало хребта Кетмень. Мы же находимся на южной оконечности Заилийского Алатау. К северу виден большой участок предгорной равнины, к горизонту переходящий в пустыню Прибалхашья. Там сейчас полыхает жара, здесь же всего около двадцати градусов, дует свежий ветер и легко дышится.

Среди пологих вершин и плоскогорий видны выходы серых скал, иногда причудливых, в неглубоких нишах. Красный гранит, из которого сложены скалы, весь покрыт серыми лишайниками, редкими желтыми пятнами другого лишайника и прожилками черного моха. На высокогорье видны юрты скотоводов. Здесь отличные летние пастбища — джайляу. Кончится лето, и животноводы откочуют со своими стадами в низовья на равнины.

Устраиваемся на бивак. К нам тотчас же подлетает доверчивая и любопытная птичка каменка-плясунья. Садится в двух метрах от нас на камешек, беспрестанно раскланиваясь и покачивая хвостиком. Потом на ближайшую скалу прилетают два ворона и долго, сверкая черными глазами, смотрят на нас. Всюду видны холмики слепушонки — этого неугомонного подземного жителя, обитающего и в жарких пустынях и в холодных высокогорьях. Чем он только здесь питается всю долгую зиму!

Всюду на возвышениях расположены курганы. В древности, как предполагают археологи, хоронили усопших как можно выше и «ближе к богу». Курганы на высоте небольшие, многие из них разворованы еще в древние времена.

Растения основательно поедены скотом, и от обычного в горах роскошного цветения почти ничего не осталось. Каждое лето домашние животные съедают цветковые растения, и те не успевают дать семена. Этот процесс, вероятно, тянется настолько давно, что произошел своеобразный отбор, из-за которого сохранились лишь те виды растений, которые переносят эту вековую стрижку и способны к вегетативному размножению.

Выпас сказался и на животном мире. Нет нигде столь обычных в травах кобылок. Сверчки же здесь, наверное, вообще не живут: ночи слишком холодны для призывных песен. Я переворачиваю камни. Под ними — немногочисленные муравьи: блестящий черный формика пицеа и два вида мирмик. Немногие охотники бродят по поверхности. Еще под камнями — спящие жуки-чернотелки, коровки, мертвоеды-сильфиды. Коровки прилетели сюда из низин на зимовку на долгий сон. В низинах, где они провели весну и начало лета, выгорели растения и исчезли тли — их основная добыча. Чтобы пережить долгий период бескормицы, надо законсервировать себя к долгой зиме высокогорья.

Над самой землей проносятся редкие бабочки-белянки и желтушки. Они жители низин. В горах же им делать нечего, нет цветков, нет нектара, нечем подкрепить свои силы. Реет большая стрекоза анакс. Издалека она забралась. И для нее добычи нет: откуда здесь взяться мелким мошкам?

С кургана хорошо просматривается окрестность. Неожиданно перед собою вижу необычное: на сухом и голом стебле бурьяна застыл вниз спиной размером с горошину паук. Мне хорошо знакома эта поза на вытянутых ногах. Так обычно делают пауки, когда готовятся к полету. Но куда ему, такому большому, отправляться в воздушное путешествие!

Погода же самая летная: на небе ни облачка, полное затишье, не шелохнутся травы. Воздух, поднимаясь дрожащими струйками, колышет горизонт.

Все, что происходит дальше, занимает не более половины минуты. Паук отрывается от своей отчальной мачты, медленно поднимается в воздух. Я бегу за «пилотом» по склону холма, пытаясь схватить его руками. Но тот, будто, издевается надо мной, легко и плавно скользит все выше и выше. Внезапно едва ощутимое движение воздуха толчком относит его в сторону, и в это мгновение я вижу еще более необыкновенное: от паука тянутся горизонтально две нити. Одна большая — длиной почти в метр, другая — около десяти сантиметров. Вертикально кверху от паука сверкает яркий пучок расходящихся в стороны тонких нитей. Как жаль, что слишком коротко это видение и нельзя было его запечатлеть на фотографии! «Аэронавт» набрал высоту, стал едва различимой точкой, а затем исчез в голубизне неба.

Принято считать, что по ветру расселяются паучки маленькие, большей частью вскоре после выхода из коконов. А тут в полет отправился большой паук, быть может, даже взрослый. Его полет сразу же поставил несколько загадок. Для того, чтобы держаться в воздухе, да еще и лететь, надо иметь большую парашютирующую поверхность паутины. Паук же держался на пучке длинных и тонких нитей, которые, по всей вероятности, обладали особым свойством — не слипались между собой. Они будто несли одноименный заряд электричества.

И тут вспомнились далекие школьные годы и опыты по физике с электроскопом: две прилегающие друг к другу станиолевые пластинки, заряженные одноименными зарядами, расходились в стороны, отталкиваясь друг от друга.

Потом всплыло еще одно воспоминание. Между ветками небольшой ивы паук растянул паутину, и ее всю залепили зеленые черноусые комарики. Такая мелочь — не еда грузному пауку, а сеть почти испорчена: комарику не выбраться из сети, где каждая нить унизана мельчайшими липкими шариками на строго равном расстоянии друг от друга. Каждый шарик, наверное, несет крохотный одноименный электрический заряд и поэтому не слипается с другими. Паутина паука — это сложнейшая система, тончайшие законы физики скрываются в его сложно устроенном паутинном аппарате. Интересно было бы все это проверить специальными приборами.

Я вновь забираюсь на курган. Через несколько минут с наветренной стороны появились две пчелы, мечутся около меня из стороны в сторону короткими бросками по горизонтали вправо и влево. Полет, похожий на движение маятника, иногда прекращается, следует короткая погоня друг за другом и вновь странный танец возле моей головы. Что означает этот полет, к чему такая расточительная трата энергии здесь, где нечем подкрепить свои силы. Обычно так ведут себя пчелы-антофоры перед каким-либо заметным на местности предметом и полет их — запоминание ориентира. Не без труда я ловлю сачком одного из виртуозов, сквозь ткань рассматриваю своего пленника. Да, это лучшая в мире пчела-летунья антофора, белолобая, вся в длинных светлых волосках, мохнатенький клубочек с короткими и сильными крыльями. Но где же столь непременные для пчелы усики? Их нет! В который раз я обманут, не пчела это, а муха, очень похожая на антофору. Никогда не приходилось мне прежде видеть такую муху: какая-то, видимо, особенная жительница высокогорья. Теперь понятно, полет ее вовсе не ориентировочный. Пчеле необходима строгая ориентация на местности, чтобы не потерять свое жилище с детками в земле, а для мухи — это брачная пляска у заметного ориентира ради встречи с себе подобными. Вскоре я ловлю другую муху поменьше — самца. Немного жаль столь редких мух. Но находка может оказаться интересной для энтомологов-систематиков.

Вечером лучи солнца долго золотили снежные вершины горной страны, раскинувшейся перед нами, в полной тишине они медленно погрузились в сумерки.

Спалось плохо. Из головы не выходила загадка высокогорного кладбища и следов поселения возле него.

Всю ночь дул прохладный ветер, вдали паслись и ржали лошади. Над нами ярко светила луна, мимо нее плыли редкие прозрачные облака, далеко внизу сверкало множество огней в Чуйской долине.

В горных распадках улеглись серебристые туманы. Невольно в памяти всплыло пушкинское и как всегда прекрасное…

Последним сияньем за лесом горя,
Вечерняя тихо потухла заря,
Безмолвна долина глухая:
В тумане пустынном клубится река,
Ленивой грядою идут облака
Меж ними луна золотая.
Покидая перевал Каракастек, я мысленно составил себе план путешествий в другие места Тянь-Шаня, намереваясь приступить к его выполнению.

Горная оплывина

К западу от Алма-Аты, километрах в пятнадцати от города, на темно-зеленом фоне растительности гор хорошо видно большое светлое пятно. Это, как говорят местные жители, горная оплывина. В сухое время года с дороги заметно, как в ее направлении по предгорьям вьется тоненькая желтая ниточка дороги. По ней можно добраться до самой оплывины.

Сейчас от обильных дождей на предгорьях выросли высокие травы и наглухо закрыли старые и без того нетронутые дорожки. Ходить по ним стало трудно. Густые травы мешали более всего тем, кто в понижениях среди холмов на плодородных землях посадил картошку. На пути к горной оплывине один из владельцев огорода прошелся через холмы сверху вниз на лошади плугом. Работа оказалась нетрудной: лошади было легче спускаться с плугом. Тропинка же получилась отличная, хотя немного и узковатая. Ею я и воспользовался. Приглядевшись внимательней, увидел, что густые травы мешали передвигаться по горам не только огородникам. Новой тропинкой воспользовались самые разные жители горного степного раздолья. По ней поползли тихони-улитки, оставляя за собой ленты белой блестящей слизи во всех направлениях, помчались разные жуки, пауки и, конечно, деловитые муравьи установили оживленное движение. Для них дорога оказалась очень кстати: по ней легче тащить соломинки на крышу муравейника, доставлять добытое насекомое да и нести в зобу сладкое молочко, полученное от тлей, сподручней.

Крошечные мышки тоже полюбили тропинку и наследили на пухлой земле маленькими лапками. Проползла по ней ядовитая змея щитомордник, прошлись барсук и лиса, оставив следы своих лап. Тропинкой были довольны все.

Склоны оврага, который находился рядом с огородами, были усеяны большими кочками. Странные, с крутыми боками, они были покрыты настолько редкими злаками, что между растениями проглядывала светлая земля. Откуда здесь взяться кочкам на сухом месте?

Надо копнуть одну из них. Очень плотная, дернистая, она с трудом поддается моей маленькой походной лопатке. Под комочком снятой земли что-то закопошилось, выглянула желтая с черными глазами муравьиная головка, помахала усиками и будто спросила:

— Что вам здесь, собственно, надо, зачем трогаете наше жилище? За ней появилась вторая, третья. Прошло полминуты, и все закопошилось от массы желтых потревоженных муравьев. Так вон оно что! Большая кочка — это муравейник и очень густо населенный, а жители его лазиусы флавусы, подземные обитатели, снаружи их зáмок кажется необитаем и поэтому на него, как на стул, можно смело садиться, не то, что на лесную муравьиную кучу.

Желтые лазиусы мирного нрава. Они ушли в подземелье от суетной жизни на поверхности земли, где так много недругов. Там спокойней. А пища? Пищи вдоволь. В земляные ходы то и дело проскальзывают то личинки насекомых, то дождевые черви. Но и они не главная добыча. Под землей лазиусы разводят тлей на корнях и питаются их сладкими выделениями. А когда тли стареют, то их поедают. Не пропадать же добру попусту.

Почему же на кочках так мало растений, только одни редкие злаки. На чем муравьи содержат своих коровушек? Надо еще покопать муравейник, познакомиться с его архитектурой. Для тлей лазиусы, оказывается, устраивают в земле просторные хлевы под густой травой возле муравейника. Здесь изобилие сочных корней. А самому муравейнику полагается находиться на открытом солнце, в тепле. В поверхностных его слоях устроены специальные детские помещения, в которых прогревается многочисленное потомство: яички, личинки, куколки. Да и сами муравьи не прочь погреться. В глубоких же подземных камерах, если они находятся в затененной земле, царит сырость и прохлада. Вот почему муравьи в своих кочках уничтожают травы, перегрызая их корешки. Если энергично раскапывать муравейник, то за этой подземной прополкой можно застать специальных рабочих — своеобразных агрономов и строителей.

Но почему же на муравейнике все же растут редкие злаки? Догадаться нетрудно: их тонкие и цепкие корешки пронизывают во всех направлениях кочку и делают ее прочной и устойчивой. С таким укреплением не страшен дождь, он не размоет высокую башню, и ветер не развеет землю.

На крутых склонах оврагов кочек бывает очень много. Это колонии содружественных муравейников. Существуют они издавна, многим из них, наверное, не менее тысячи лет. Вот почему и этот склон глубокого оврага не размыт дождями и надежно укреплен маленькими тружениками. Такие колонии — наши друзья.

Ну и, конечно, в каждой кочке-муравейнике течет очень сложная и неугомонная жизнь. Вот только какая — об этом мы почти ничего не знаем. Мне хочется подольше понаблюдать за желтыми лазиусами, но надо спешить: путь к горной оплывине неблизок.

Вскоре появляется небольшой лесок из темных елей. Отсюда близка цель путешествия и можно передохнуть. Сбросил с себя рюкзак, полевую сумку и сел возле старой ели, прислонясь к ней спиной. Ствол дерева шершавый, местами кора с него сошла и остались голые залысины. А возле него желтая хвоя услала мягким ковром землю.

В лесу царит тишина. Лишь рядом закуковала кукушка, да нежными голосками перекликаются чечевицы. Музыка леса действует успокаивающе. Клонит ко сну. Тяжелеют веки, смыкаются. Но в это время сверху посыпались целой струйкой опилки. Что там такое? Может быть, на елке белка распрыгалась.

Пригляделся, понял в чем дело. Старое дерево, оказывается, было домом для муравьев-древоточцев. Большие, черные с красноватой грудью, они сейчас занимались усиленным строительством и всюду изо всех дырочек, проточенных в древесине рогохвостами, усачами, короедами, высовывались черные лакированные головы, и каждая с охапкой опилок в челюстях. Строительство многоэтажного небоскреба шло усиленным темпом. Пришлось пересесть в другое место.

Вот, наконец, и оплывина. Вблизи она производит чарующее впечатление. Склон большой горы, поросшей еловым лесом, на фоне далеких снежных вершин будто срезан гигантским ножом. Желтые, синие, красноватые и почти белые осадочные породы оплывины рельефно изборождены ручейками, проделавшими мелкие овражки. Ниже ее — плоская площадь, густо заросшая тополем, ивой и другими кустарниками. Вблизи большой оплывины виднеется вторая, значительно меньшего размера. Над самой оплывиной расположилась колхозная ферма. Сюда ползут грузовики-молоковозы, отсюда доносится ритмичный рокот молокодоильного аппарата.

Значительно восточнее оплывин среди округлых холмов видна большая впадина, изборожденная буграми и провалами, разбросанными без всякого плана.

Если спросить местных жителей, откуда произошла оплывина, то многие ответят коротко — это оползень. В действительности, ее происхождение совершенно другое. В 1887 году в Алма-Ате (тогда городе Верном) произошло землетрясение. Мощный подземный толчок основательно разрушил город. Произошли подземные толчки и в верховьях реки Аксай. От удара часть горы заскользила наклонно вниз и осела на дне ущелья. Небольшие срывы холмов произошли и поблизости, а та большая котловина, о которой было сказано, возникла на месте провала.

Когда-то в этом месте, как рассказывают старожилы, была хорошая ложбина и в ней располагалась большая пасека. После землетрясения от нее ничего не осталось, она была полностью погребена.

Сейчас по краям оплывины выросли молодые ели и самым старшим из них около пятидесяти лет. Везде, где только было можно, обнажившиеся склоны заняла растительность, и только самый крутой срез горы — «оплывина» осталась как напоминание о катастрофе.

Есть оплывины и на склонах Заилийского Алатау.

В лесах Тургеня

Заилийский Алатау — самая северная оконечность Тянь-Шаня, далее к югу, не считая небольших отрогов Джунгарского Алатау, простирается обширнейшая Балхаш-Илийская равнина, переходящая в полупустыни и степи мелкосопочников Центрального Казахстана. Северные склоны Заилийского Алатау прорезаны многочисленными ущельями. Об одном из них, ведущем на перевал Кара-Кастек, мы рассказали. К востоку идут ущелья Каскеленское, Большой и Малой Алматинок, на междуречье которых расположен город Алма-Ата. К востоку от города из крупных ущелий остается только три — Талгарское, Иссыкское и Тургеньское. Через последнее животноводы прогоняют скот на одно из самых обширных летних пастбищ Ассы. Когда-то через него проходил караванный путь к Иссыккульской котловине, а также в далекий Восточный Туркестан.

Ущелье Тургень, по которому идет дорога на Ассы, начинается перед большим селом Тургень. Здесь крупные холмы предгорий или, как их называют местные жители, «прилавки» широко расступаются в стороны, образуя долину горной речки Тургень. Небольшой кирпичный завод у входа в ущелье обнажил монолитную лёссовую почву склона холма.

Ущелье идет на юг к сверкающим ледникам, слегка отклоняясь к востоку. Его склоны резко отличаются друг от друга: если солнечный покрыт лугами, а леса и кустарники на нем ютятся только по северной стороне (уж очень жарко греет там солнце), то теневой весь в лесистых зарослях. Реки не видно — она в стороне. Но вот небольшой подъем — и открывается широкая долина, домики лесников, дорожных мастеров, крутые склоны ущелья, поросшие дикими абрикосами, яблоней, грушей; далее простираются горы с синими еловыми лесами, а на самом горизонте виднеются вершины гор с белыми шапками снегов и ледников. Величественная картина горного раздолья поражает после жарких бескрайних пустынь.

В широкой долине, где река расходится на несколько рукавов, построено форелевое хозяйство. Здесь выращивают мальков этой ценной рыбы и расселяют в другие районы. Справа и слева на высоких холмах видны светлые провалы, обрывы с обнаженной почвой. Они, как и горная оплывина, — следы очень давнего землетрясения и расположены вдоль предгорий Заилийского Алатау, отмечая глубоко расположенный разлом земной коры.

Дорога подходит вплотную к шумному горному потоку. Он мчится вниз через валуны, пенится, грохочет камнями, передвигая их по дну. Вокруг же на холмах лесостепное раздолье. Цветут шиповники, желтыми пятнами виднеется зверобой, горят свечками красавцы-коровяки. Среди густых роскошных трав высится мальва, разукрашенная крупными белыми или лиловыми цветами. Иногда вдоль дороги выстраивается целое войско колючего татарника. Он тоже цветет, привлекая массу различных насекомых. Счастливая пора начала лета! Скоро наступит жара, и все пожелтеет, высохнет, покроется пылью.

Вот и первая красавица елка. На солнечном склоне у самой реки высится причудливо изрезанный небольшой красный утес, сложенный из древних позднетретичных озерных отложений. Вблизи нет подобных отложений, они исчезли, когда горы росли и по ним бушевали дождевые потоки. Этот же чудом уцелевший утес — остаток от когда-то большого водоема — поднялся на высоту вместе с горами.

Ущелье сближается, становится совсем узким, и дорога, петляя между зарослями яблонь, рябины, ив и урюка, переходит с одной его стороны на другую. Здесь запрещен прогон скота. Отары кочуют по южному солнечному склону и кое-где уже видны двигающиеся лавины овец к далекому и высокогорному урочищу Ассы. В одном месте на крошечном участке возле горного потока располагается небольшой курорт с горячими целебными радоновыми источниками. Потом опять небольшая долина с несколькими домиками лесников и дорожных мастеров, за нею, наконец, мы видим съезд в небольшое ущелье Чонькеминской дачи. После изрядной тряски по камням среди высоких елей и больших гранитных валунов вдоль горного ручья «Левый Тургень» мы добираемся до небольшой, ранее мне знакомой полянки. Она расположена в месте слияния двух ручьев, образующих Левый Тургень — Чон-Кеминь и Бузгуль. С северной теневой ее стороны — высокие горы, поросшие еловыми лесами, с южной — солнечные горные степи с роскошными травами. Прозрачен и душист воздух, шумит поток. Внезапно взлетела стайка куропаток. Птицы расселись по скалам и стали звонко перекликаться. На вершину ели уселась кедровка и зычными криками возвестила всех обитателей леса о нашем прибытии. Весело и жизнерадостно перекликаются чечевицы. Их бесконечная песенка удивительно разнообразна. Впрочем, легко можно заметить, что в каждом ущелье, урочище птички поют немножко по-другому, иначе говоря, их язык богат множеством местных диалектов.

Я издавна люблю пение чечевиц. Им очень легко подражать, тем более, что певуньи, с которыми я завел разговор, охотно и без устали отвечают, то ли всерьез принимая подражание за перекличку, то ли по инерции, а быть может, по привычке безумолчного пения.

Изумительна природа Тянь-Шаня. На южных склонах, обогреваемых жарким южным солнцем, горные степи, а местами участки почти настоящей пустыни. Северные же склоны заняты тайгой. В мозаичном переплетении степи и леса уживается многообразный мир растений и животных, отчасти родственный лесам и степям и полупустыням Европы и Азии, отчасти же свойственный только этой горной стране. Для ботаника, зоолога горы Тянь-Шаня — интересное поле исследований, для любителя природы — неисчерпаемый источник наслаждения.

Мне живо вспомнилась поездка на эту полянку около десяти лет назад и одно из интересных наблюдений из жизни насекомых.

…Сколько трудов стоило нам пробраться в этот уголок леса по скверной дороге на маленьком «Запорожце». Переваливаясь с боку на бок, он полз по камням, надрываясь мотором, забирался на крутые подъемы. Когда дорога кончалась и упиралась в громадный, величиной с избу камень, немало сил приходилось тратить, на то, чтобы развернуть машину в обратную сторону.

Близился вечер, на устройство бивака оставалось мало времени. Утром, когда в глубокое ущелье заглянуло солнце и засверкало на пышной зелени, а лес зазвенел от птичьих голосов, мы услышали отчаянный лай. Наш маленький друг отважно сражался со стадом коров. Животные шли без пастуха снизу вверх, упрямо и настойчиво, и сколько мы их не прогоняли, не желали возвращаться обратно. Видимо, по этому глухому ущелью проходил их хорошо освоенный маршрут. Одной остророгой корове даже будто понравился поединок с нашей собакой, она смело бросилась на нее и, описав полукруг, упрямо полезла к палаткам.

Со стадом коров появилось множество назойливых мух и слепней. Мухи бесцеремонно лезли в глаза, щекотали лицо, пытались забраться в уши, за ворот рубахи. Слепни, как всегда, незаметно присев на уязвимое местечко, неожиданно вонзали в кожу свой массивный острый хоботок.

Все очарование природы исчезло вместе со стадом коров, мухами и слепнями: и шумная речка, и стройные красавицы тянь-шанские ели, и лесные цветы, усыпавшие лесную полянку, уже не казались такими милыми, как прежде. Вскоре мы сдались, прекратили сопротивление, и стадо медленно и величественно прошло гурьбой мимо нашего бивака вверх по ущелью по узкой полоске земли между рекой и крутым склоном горы. Сразу стало легче на душе, исчезли и назойливые мухи и кусучие слепни. Зря мы воевали с животными. Надо было уступить им дорогу.

Впрочем, как мы сразу не заметили! Наш «Запорожец», стоявший немного в стороне от палаток, кишел от великого множества роившихся вокруг него насекомых. Казалось, все мухи и слепни, сопровождавшие стадо, набросились на маленькую голубую машину. Крупные слепни гибонитра туркестана бесновались вокруг нее, с налета стукались о металл, усаживались на него на секунду, чтобы снова взмыть в воздух. Рои мух крутились вместе со слепнями, образовав что-то подобное многочисленной и шумной свите.

Что привлекало всю эту жаждущую крови, слез и пота компанию к бездушному сочетанию металла и пластмассы? Нашли себе «голубую корову!»

Удивительно было и то, что эта компания назойливых кровососов забыла о нас. Ни одна муха уже не надоедала, ни один слепень не досаждал. Все они, будто зачарованные, не могли оторваться от своей странной добычи, были околдованы этим необычным существом.

Я давно замечал, как слепни преследуют мчащуюся автомашину, охотно садятся на нее, но такое массовое и дружное нападение увидел впервые в жизни. Здесь таилась какая-то загадка. По всей вероятности, есть в машине что-то особенное. Возможно, согретый солнцем металл излучает инфракрасные лучи, и они сыграли свою провокационную роль, сбили с толку любителей теплокровных животных. Этому помогла яркая окраска и резко очерченная форма машины.

Пока я раздумываю над происходящим, рой насекомых постепенно уменьшается. Наверное, обман обнаружен и слепни вместе с мухами бросились на поиски далеко забредших коров. Но я ошибся. Рой попросту переместился через открытые окна в машину, и теперь все стекла посерели от множества пленников.

Некоторые слепни, усевшись на фланелевый потолок кузова, пытаются вонзить в него свой хоботок. Вокруг каждого из них тотчас же собирается суетливая стайка мух. В спешке расталкивая друг друга, будто одержимые, они лезут к голове слепня, подбираются под его тело. Слепень вздрагивает крыльями, недовольно жужжит и пересаживается на другое место, куда тотчас же гурьбой снова мчится вся компания его соглядатаев.

Я забираюсь с фотоаппаратом в машину, погружаюсь в рой мечущихся насекомых, и никто из них не обращает на меня ни малейшего внимания, я никому не нужен!

Что же мухам надо от слепней?

Мне понятен этот прием, я его не раз наблюдал раньше на лошадях и коровах. Как только слепень принимается сосать кровь, мухи-захребетники спешат к его голове, рассчитывая поживиться капелькой вытекающей из ранки крови и сукровицы. Ну а если к тому же слепня удалось согнать с места, то добычи хватит многим.

Глупые голодные мухи и слепни! Все шло, как и полагалось в природе: слепни сопровождали коров, мухи слепней, коровы усиленно отмахивались от своих преследователей хвостами, но кое-кому все же удавалось напиться долгожданной порции горячей крови. Теперь же вся милая компания неожиданно оказалась по каким-то причинам в западне.

Слово «западня» приходит на ум не случайно. Как мало мы, энтомологи, в своей исследовательской работе уделяем внимания поведению насекомых в их естественной обстановке, их образу жизни, подменяя зоркость глаза, наблюдательность и пытливость ума безотчетным коллекционированием, всяческими искусственными лабораторными экспериментами и многодневной, многотрудной, так называемой кабинетно-музейной обработкой собранного материала.

Вот и в этом случае, почему бы энтомологам-паразитологам не заняться расшифровкой странного поведения насекомых, изнуряющих животных. Когда-нибудь это будет сделано, и тогда, быть может, на пастбищах будут выставляться специальные ловушки особенных форм, цвета, излучающие лучи и провоцирующие кровососов. Они будут неотразимо привлекательны для этих насекомых и окажут добрую помощь животноводам.

В стороне от нашей полянки лесная дорога идет дальше вверх. Сейчас по ней не ездят машины, но, судя по следам, здесь недавно возили лес с верховьев речки. По крутым склонам гор много не налазаешься, поэтому самый выгодный маршрут — по дороге.

Возле старого пня, оставшегося от большой рябины, виднелись опилки. Я обрадовался: в пне обязательно должны жить муравьи-древоточцы. Какое хорошее место для бивака, когда рядом муравейник: будет за кем наблюдать в свободное время.

Но жилье древоточцев озадачило. Опилки возле него были старые и никто не выносил новых. Такое обязательное занятие, как строительство камер, остановилось. Почему?

На следующий день я поймал на себе крылатую самку древоточца, а взглянув на пень рябины, заметил несколько собирающихся в полет крылатых самок и самцов. Сейчас, в начале августа, на высоте двух с половиной тысяч метров над уровнем моря, когда показались уже первые признаки осени, совсем не время брачных полетов. У этого вида крылатые муравьи выходят из коконов в разгар лета, проводят в гнезде осень, зиму и только весной покидают родительский кров. Почему они собрались в полет прежде времени?

Рано утром, поеживаясь от холода, мы терпеливо ждем, когда солнечные лучи доберутся до нашего бивака и, отогревшись, усаживаемся завтракать. В это время к разостланному на земле тенту приползают древоточцы. Они подбирают крошки еды и волокут их в муравейник.

Однажды четверка муравьев пробиралась друг за другом к нашему столу. Десять метров пути они ползли вместе, не отставая друг от друга ни на шаг. К несчастью, трех из них раздавили прошедшие мимо туристы. Погибших собратьев тотчас унесли в гнездо на съедение. Ни разу я не видел древоточцев, подбирающих крошки. Никогда они не были и каннибалами и всегда выбрасывали трупы собратьев далеко в сторону от муравейника. Что стало с муравьями?

Внимательно осматриваю местность вокруг рябинового пня. Одна сторона за небольшой и голой каменистой осыпью по направлению к ручью и еловому лесу занята гнездами кроваво-красного муравья — формика сангвинея. Юркие и ловкие разбойники не терпят никого постороннего на своей территории. С другой стороны к пню примыкает большая полянка в гранитных валунах, вросших в землю. Растительность на ней съедена овцами. Здесь нет насекомых. Так вот в чем дело! Древоточцы голодают. Им нечем кормить крылатых самцов и самок, их пришлось отправлять в полет. Маленькие труженики леса прекратили строительство, мобилизовались на поиски пищи, стали питаться трупами своих товарищей и даже не прочь поживиться крохами с нашего стола. Бедные муравьи! Мы жалеем наших соседей, терпящих бедствие, и организуем помощь голодающим.

Плохо древоточцам среди множества врагов, немало муравьев в поисках добычи не возвращаются обратно. Борьба древоточцев с кроваво-красными муравьями идет давняя, беспрерывная. Интересно узнать о взаимоотношениях этих муравьев побольше, и я решаюсь на эксперимент.

Укладываю в ведро часть насыпи большого гнезда кроваво-красного муравья вместе с многочисленными обитателями: муравьями, яичками, личинками, куколками. Затем спешу к рябиновому пню. Там на расчищенной площадке подготовлено место для переселенцев. Гнездо новоселов устраивается холмиком и обкладывается камнями. Пока одни, возбужденные переноской, спешно сносят свое потомство в укромные местечки, прячут их под камни, другие отправились в разведку, рыщут вокруг, настроены очень воинственно и, наткнувшись на несколько древоточцев, мгновенно с ними разделываются. Удачные подвиги еще больше возбуждают смелых вояк, они добираются до пня, до щелки у его основания и проникают внутрь чужого жилища.

В гнезде древоточцев тревога. Муравьи трясут головами, стукают ими друг о друга, с размаху бьют челюстями о дерево. Вскоре из выходов появляются жители пня. С каждой минутой их все больше. Разгорается схватка с кроваво-красными муравьями. Площадка возле пня пестреет черными телами древоточцев. Между ними мечутся шустрые кроваво-красные муравьи.

В этом гнезде древоточцы почти все одинаковы: нет ни лилипутов, ни великанов. Это говорит о том, что муравейник молодой, специализация его жителей еще не наступила.

Древоточцы бросаются на врага. Но как они плохо видят, как неповоротливы и неловки по сравнению со своими противниками. Зато выручают крупные размеры и сила. Один за другим гибнут рыжие разбойники, и поле битвы устилают их неподвижные трупы и корчащиеся в конвульсиях тела. Удар мощными челюстями по груди, по голове, порция яда и бросок в сторону, чтобы не заполучить ответной отравы от противника, — таков почти неизменный прием черных воинов.

Но у кроваво-красных муравьев отлично развита взаимопомощь и кислоты у каждого немало. И древоточцам тоже достается: к кому прицепились мертвой хваткой, спешат с поля сражения в гнездо искать там помощи, отравленные ожесточенно трутся об опилки, опустив головы, взрыхляя перед собой пыль, землю. И это помогает. Один воин вот уже пятый раз идет в атаку.

Силы кроваво-красных муравьев тают. Черная лавина древоточцев продвигается все дальше и дальше к гнезду поселенцев. Вот передовые воины окружают со всех сторон земляной холмик и кое-кто уже забрался на него. Но что стало с кроваво-красными муравьями! Где отчаянные драчуны, смело бросавшиеся на своих противников? Кругом паника. Все, кто смог, забрались в укромные местечки. Многие покидают холмик, как тонущий корабль, а под полевой сумкой, положенной мною на землю, собралась целая куча. Немало муравьев забираются под одежду, в ботинки и, очутившись на голой коже, не впиваются, как всегда в нее челюстями, а покорно замирают, не шелохнувшись. Такого никогда не бывало!

Теперь армия черных «рыцарей» в блестящих латах штурмует холмик поселенцев, и вот уже появились первые добытчики с нежными белыми куколками. Враг сломлен, опасность миновала и пошла заготовка провианта. Личинки, куколки, павшие противники один за другим исчезают в темном ходе у основания пня.

Проходит час с начала опыта. Кроваво-красные муравьи почти все истреблены, остатки рассеяны, обращены в бегство. Тех, кто засел в земляном холмике, медленно выуживают.

Постепенно древоточцы исчезают в пне, но некоторые толпятся возле него, чем-то заняты. Я беру бинокль и всюду вижу удивительную картину. Муравьи разбились на группы, в каждой по нескольку рабочих; окружив избранника, они гладят его усиками, постукивают челюстями, особенно шею и грудь, угодливо изогнув головы, предлагают ему отрыжку. Кто эти избранники, удостоившиеся внимания, чем они заслужили ласку? Как найти ответы на такую интригующую загадку?..

Долго муравьи холят своих избранников. Но вот и они постепенно исчезают. Возбуждение стихает. Появляются строители с охапками опилок. Жизнь входит в прежнее русло. Лишь у земляного холмика деловито трудится кучка воинов, постепенно уничтожая осажденных противников.

Изумительны верховья ущелья Левого Тургеня. Громадные скалы нависли над горными ручьями, каменистые осыпи опускаются к берегам, большие гранитные валуны преграждают путь воде и она пенится, бурлит, не прекращая своего стремительного бега. Вдали виден еловый лес, за ним — нежно-розовые, зубчатые вершины с большими полосами улегшегося в расщелинах снега.

Когда-то красивый и стройный, с лиловыми цветками, иван-чай распустился белыми летучками. Легкое дуновение ветра, и семена-парашютики поднимаются в воздух и тихо плывут вверх по ущелью к розовым скалам, сверкая на солнце на фоне темного елового леса. В воздухе поблескивают крыльями какие-то мелкие насекомые.

Когда-то здесь возили на лошадях лес. Кое-где сохранились давно заброшенные тропинки да спиленные стволы елей. На одно из бревен, толстое, в два обхвата, я уселся отдохнуть. Оно лежало продольно ручью, опираясь на тонкие ветки. Брызги бурлящей воды обдавали его снизу. Я отодрал большой кусок уже давно отставшей от ствола коры. Под ней оказались крупные «солдаты» красногрудого муравья-древоточца. Среди них всеобщее смятение, сигналы опасности, тревоги, настороженность. Вскоре все древоточцы убежали во входы, и бревно опустело. Здесь, оказывается, жила их большая семья. Как же они среди горного, вечно бурлящего ручья ходят на охоту, чем питаются, если бревно лежит над водой и мелкие бревнышки и камни, служащие для него опорой, погружены в воду. Никаких следов сообщения муравьев с берегом не видно. Древоточцы живут в плену и как-то приспособились к этой необычной обстановке.

Поднимаясь дальше вверх по ущелью, я думаю о положении древоточцев. Примерно около трех лет назад, когда пилили дерево, в его стволе уже жили древоточцы. Зимой их жилище оказалось над ручьем… Различные насекомые и плесневые грибки, обосновавшиеся в бревне, видимо, и служили пищей невольным пленникам. Кроме того, и это, вероятно, главное, насекомые обитатели леса на день прятались под кору бревна. За ними и охотились древоточцы: не поэтому ли под корой оказалось так много «солдат»? Наверное, они здесь караулили добычу.

Все выше и дальше идет лесная дорога, а снежные вершины кажутся далекими. Шумит и пенится рядом ручей, над ним летает озабоченная оляпка, ныряет в кипящую воду.

Внезапно мой спутник вскрикнул и, схватив меня за руку, попятился назад. У самого края дороги лежали две змеи. Это были обычные и довольно частые обитатели Тянь-Шаня — ядовитые щитомордники.

Одна из змей, темно-коричневая, подняла голову, посмотрела на нас и, сверкнув чешуей, бросилась в заросли. Я попытался перегородить дорогу и задержать ее, чтобы лучше рассмотреть. Но змея, ударив зубами по посоху, скрылась в траве. На конце посоха осталась капелька желтоватого яда. Вторая светло-серая змея (окраска щитомордников очень изменчива) лежала неподвижно. Она была мертва. Убитая змея была самка. Судя по всему, она погибла за день или два до нашего прихода.

Через три часа мы, усталые, возвращаемся назад. На том месте, где были змеи, застали ту же картину: коричневая лежала возле светло-серой убитой, свернув тело кольцом и прижав свою голову к голове другой. И, как прежде, при нашем приближении скользнула в заросли.

Странное поведение змеи меня поразило: почему-то живая не могла расстаться с мертвой.

Потом я останавливаюсь возле необычного жилища муравьев в бревне над ручьем. За несколько часов обстановка изменилась. Ручей стал меньше. Видимо, та вода, которая сбегает с ледников от жарких лучей солнца доходит сюда только к вечеру. Днем же паводок спадает. Бревнышки и камни, на которых лежал ствол дерева, сверху подсохли и под ним теперь ползали редкие «охотники». Но бревно не доходило до берега каких-нибудь 30 сантиметров и путь к нему шел через камень, слегка смачиваемый водой. Перед ним и толпилось около десятка растерянных древоточцев.

Некоторые, изрядно помучавшись, все же опускались на камень и преодолевали его. Но каких это стоило усилий! Трудный путь был у муравьев. Что будет с бедными древоточцами, как они переживут паводки, когда бревно совсем зальет водой? Зачем они так привязаны к своему жилищу? Не лучше ли было переселиться в какой-нибудь сухой ствол ели на склоне ущелья! Видимо, трудно отказаться от своего родного жилища.

Встреча со змеями не выходила у меня из головы.

Наш бивак находился неподалеку. Утром я поспешил проведать змей и опять застал их вместе. Еще через день я вновь пошел взглянуть на них. Светлая самка была расплющена колесом грузовика, водитель которого не поленился свернуть в сторону из колеи. Коричневый самец лежал рядом мертвый. Он не расстался со своей подругой и после того, как ее обезобразила машина. Его убили после, ударами нескольких острых камней…

Недавно в печати промелькнули выступления в защиту ядовитых змеи. К большому сожалению, их истребляют всюду, при всяком удобном случае. Уничтожают ядовитых и заодно неядовитых. В Средней Азии почти истребили крупную, очень миролюбивую и беззащитную безногую ящерицу — желтопузика лишь потому, что она похожа на змею. Это беспокоит не только специалистов-зоологов, но и тех, кому приходится добывать змеиный яд, из которого готовятся различные ценные и дефицитные лекарства.

Природа, населенная живыми существами, безвозвратно беднеет и оскудевает. Многие из нас отнимают у животных то, что больше всего ценят, — жизнь.

Окружающие людей «твари» не столь уж и примитивны: психика многих животных во много раз сложнее и богаче, чем принято об этом думать. В этом я имел возможность убедиться не раз за долгую жизнь натуралиста-зоолога. Об этом следует разъяснять тем, кто по черствости и темноте душевной лишает жизни животных.

В наблюдениях за жителями леса незаметно проходит время. Вокруг же всюду новости. Вот возле бивака я вижу сломанную бурей могучую ель. Интересно, что с ней?

Стволом ели, как и полагается, завладели короеды. А на больших корневых лапах пня уселось сразу пять рогохвостов.

Какое странное название: хвост, как рог, или рог на хвосте. Какое животное может обладать столь забавным органом: ящерица, птица или зверь? Ни то, ни другое, ни третье.

Рогохвостом прозвали крупную, ярко окрашенную, древесную осу. На кончике брюшка торчит длинный придаток, в нем, как в футляре, находится яйцеклад. А над ним вырост, он мало чем походит на рог, но таковы уж энтомологи: дают названия не иначе, как фантазируя. С нижней стороны выроста расположена ямка с каким-то неизвестного назначения органом.

Оса-рогохвост особенная. На старых, поваленных ветром деревьях она, просверливая своим чудодейственным яйцекладом дерево, откладывает в него яички. Личинки питаются древесиной и через пару лет, высверливая аккуратный круглый ход наружу, выходят взрослой осой. Соблюдая величайшую осторожность, я подкрадываюсь к рогохвостам и начинаю фотографировать. Но осы не обращают на меня никакого внимания, совсем не боятся. Вероятно, у них нет врагов. Кто решится напасть на такую большую особь со столь внушительной внешностью! Возможно, кроме того, рогохвосты еще и несъедобны.

Осмелев, с лупой в руках я едва ли не касаюсь носом осы, беззастенчиво веду за ней наблюдения. Вот она покачивается из стороны в сторону, будто отбивает ногами такт веселой песенки. Черный блестящий яйцеклад, длинный и тонкий, как иголочка, вынут из двустворчатого футляра, поставлен вертикально к стволу дерева и только что начал погружаться в древесину. Он состоит из плотно прилегающих друг к другу четырех стволиков, чтобы они не расходились в стороны, каждый из них входит в паз другого. На концах они заострены и снабжены расположенными косо, как на напильнике, острыми ребрышками. К концу стволика ребрышки чаще, к основанию — реже.

Яйцеклад-сверло погружается быстро. Прошло каких-нибудь три минуты, и половина его, около полутора сантиметров, уже в древесине. Оса напряженно двигает брюшком, кончик ее футляра яйцеклада мелко вздрагивает. Ноги для лучшей опоры широко расставлены в стороны. Усики вытянуты вперед, напряжены и натянуты, как струна. В лупу видно, как стволики правой и левой стороны один за другим поочередно то опускаются, то поднимаются. Иногда яйцеклад слегка поворачивается вокруг оси на двадцать-тридцать градусов. По-видимому, оса не столько сверлит, сколько состругивает и долбит материал. У нее, оказывается, оригинальный инструмент, совмещающий качества долота и сверла!

Через пять минут яйцеклад полностью погрузился в дерево. Его длина, примерно, равна длине тела осы.

Вот оса на мгновение замирает. Проходит еще несколько секунд, среди стволиков проскользнуло яичко, и оса, не мешкая, вытаскивает из дерева свое орудие.

Чудодейственным инструментом обладает оса-рогохвост. Неплохо бы им заняться физикам и бионикам, хотя бы детально изучить механизм и устройство яйцеклада, и его модель использовать, скажем, в работах по бурению скважин.

Утром на нашей полянке долго лежит тень, зябко. А противоположный южный склон ущелья ярко освещен солнцем, золотится и от него веет теплом и сухостью. Надо обследовать южные степные склоны гор.

Степной склон опускается вниз крутыми хребтиками. Стороны каждого из них непохожи друг на друга: одна — вроде как бы кусочек пустыни, затерявшейся в горах Тянь-Шаня, с серой терпкой и душистой полынью, другая — словно настоящая степь, разнотравная, пышная, с серебристыми ковылями. Наблюдать за насекомыми легче там, где растет полынь и земля слабо покрыта травами.

Вот голубеют кисти цветов змееголовника. Их венчики похожи на глубокие кувшинки, свесились вниз и не каждое насекомое может полакомиться сладким нектаром. Вход в цветок начинается маленькой посадочной площадкой, прикрытой небольшой крышей. Все это сооружение выглядит удобным и будто приглашает: «Пожалуйста, присаживайтесь, дорогие гости!» За узким входом в кувшинчик располагается просторное помещение и с потолка его, словно изящная люстра, свешивается пестик и четыре приросших к стенке пыльника. Отсюда идет узкий ход через коридор в богатую кладовую.

Среди голубых цветов змееголовника звучит оркестр звенящих крыльев мух-неместринид. Их плотное тело имеет форму дирижабля и прикрыто густыми волосками, большие глаза венчают голову, а длинный, как острая рапира, хоботок направлен вперед. Крылья мухи маленькие, узенькие и прикреплены к самой середине тела, совсем как у скоростного реактивного самолета.

Звуки неместринид различны. Вот поет самая крупная, серая и мохнатая. Тоном повыше ей вторит поменьше размером, золотистая, как огонек. Но чаще всех слышатся песни белоголовой мухи. Яркое серебристо-белое пятно на лбу, отороченное темным, хорошо отличает ее от других. Тело белоголовой неместриниды овальное, обтекаемой формы, похожее на торпеду, нежно-бархатистое, в густых сероватых поблескивающих волосках. Она подолгу висит в воздухе на одном месте, чуть-чуть сдвинется в сторону, опустится вниз, подскочит вверх или боком маленькими скачками постепенно приблизится к голубому цветку. Такой полет называется стоячим. Он гораздо сложнее обычного и требует быстрой работы крыльев. Крылья неместриниды, словно пропеллеры, — узкие и очень маленькие.

Белоголовые мухи перелетают с цветка на цветок, и звонкие песни их крыльев несутся со всех сторон. Часто песня слышится где-то рядом, но не сразу отыщешь глазами повисшее в воздухе насекомое. Останавливаясь в воздухе, муха один за другим обследует цветы, едва прикасаясь к венчику хоботком. Выбирает она подходящий цветок долго, пытаясь разведать, всюду ли выпит нектар и не пусты ли кладовые.

Но вот из кувшинчика, наверное, доносится аромат, песня крыльев повышается, маленький бросок вперед, ноги прикоснулись к посадочной площадке, мохнатое тельце исчезает в цветке. Только змееголовник заставил неместриниду прекратить полет. Открытые цветы она обычно посещает на лету, опускает в него хоботок и пьет нектар.

Насытившись, белоголовая неместринида висит в воздухе не перед цветками, а просто так и еще громче поет свою песню. Я навожу на нее лупу осторожно, чтобы не спугнуть. Длинный хоботок поднят кверху, а тело находится в небольшом наклоне. Для чего это? Быть может, ради подъемной силы встречного тока воздуха? Но для стоячего полета в этом нет необходимости и такое положение просто удобно для посещения цветов. Ведь они наклонены к земле и залететь в них можно только снизу. Разглядывая муху, я думаю о том, до чего она внешне схожа с маленькой тропической птичкой колибри! Такое же обтекаемой формы тело, длинный, загнутый по форме узкого коридора-кладовой цветка, хоботок-клюв, маленькие узкие крылья и изумительно быстрые взмахи ими. Это совпадение не случайно. Колибри тоже питаются нектаром цветов и долгое время проводят в стоячем полете.

У белоголовой неместриниды задние ноги вытянуты в стороны. В этом, видимо, кроется какой-то секрет аэродинамики полета. Остальные ноги невидимы, они, наверное, согнуты и тесно прижаты к телу. Как бы подобраться снизу к висящей в воздухе неместриниде и рассмотреть ее детальнее. Но голова с большими темно-коричневыми глазами поворачивается в мою сторону, высокие звуки крыльев меняются на низкие и муха исчезает.

Не попытаться ли по звуку измерить количество взмахов крыльев в секунду. Задача сложная, но ее, пожалуй, можно решить при помощи простого приема. Из полевой сумки я беру кусочек тонкой стальной ленты от карманной рулетки, один конец, зажимаю пинцетом и, оттягивая другой, заставляю звучать. Сантиметр ленты звучит слишком низко, на девяти миллиметрах звук уже близок, а на восьми — совсем как пенье крыльев. Потом по звучанию отрезка стальной ленты я определяю быстроту взмахов крыла в секунду. Неместринида не одинока в этом искусстве. Крылья многих насекомых работают с необыкновенной быстротой.

Пчела, например, делает около двухсот пятидесяти взмахов в секунду, а комар почти в два раза больше. Каковы же мышцы, что способны к такому быстрому сокращению! Организм позвоночных животных не имеет таких возможностей.

Пока я сравниваю песню крыльев со звучанием стальной ленты, открывается и маленький секрет сидящей на былинке мухи. К ней подлетает другая неместринида, такая же по окраске, только чуть меньше и более мохнатая. Это самец. Песня насекомого, сидевшего на травинке, оказывается, была призывом. Потом самка перестает обращать внимание на цветы и начинает крутиться между травинками, повисает над какой-то норкой, делает броски вверх, вниз, сопровождая их совсем другим тоном.

Норка, наконец, оставлена и неместринида повисает над какой-то ямочкой, потом еще долго и настойчиво чего-то ищет над землей.

У неместринид еще не раскрыт цикл развития. Предполагается, что самки откладывают яички в кубышки саранчовых. Наша белоголовая неместринида принялась за ответственное дело — устройство потомства и, наверное, ищет кладку яиц, возможно, кобылочки. Поэтому она теперь не обращает внимания на цветы и так настойчиво летает над землей.

Каждый день приносит разные новости из жизни насекомых. Вот и сейчас в муравейнике, что находится около тропинки, по которой мы ходим к ручью, царит необычное оживление. Вся поверхность усеяна рабочими красноголовыми муравьями. Они бегут в разных направлениях, беспрестанно шевеля усиками, и явно чем-то взволнованны. Некоторые муравьи тащат хвоинки, но не на вершину конуса, как обычно, а из входов наружу. Несколько из них заметно расширены. В чем же причина такого волнения?

В муравейнике происходит немаловажное событие. Вот из одного входа показалась черная голова, она кроме обычных фасеточных глаз увенчана на лбу небольшими глазками. Затем высунулась мощная грудь, продолговатое, чуть согнутое брюшко и наверх выполз самец — совсем черный, с роскошными блестящими крыльями. За первым вереницей выскакивают другие крылатые. Беспокойство и возбуждение рабочих муравьев еще больше возрастают. Размахивая усиками, они гладят своих крылатых братьев и суетятся возле каждого из них. Многие самцы, оказавшись на ярком дневном свете, нерешительно топчутся на одном месте и пытаются незаметно юркнуть обратно, в темноту своего родного жилища. Но беглецов быстро останавливают и, потихоньку подталкивая, помогают вновь выбраться наружу.

…Жаркий летний день в разгаре, по синему небу лишь кое-где плывут белые облачка. В лесу тишина, пахнет разогретой хвоей и луговыми цветами. Замолкли неугомонные чечевицы, прекратили свои мрачные песни горлицы. Еще выше поднялось солнце, его лучи упали на муравейник. Быстрее засуетились муравьи, а черные, с прозрачными крыльями, взбираясь на вершину пня, один за другим стали подниматься в воздух.

Потом в глубине расширенного выхода показалась самка — большой крылатый муравей с рыжей головой и грудью, темно-коричневым брюшком и ярко-оранжевым пятном на том месте, где от брюшка к груди отходит тонкий стебелек-перемычка. Другая самка, высунув голову наружу, собиралась вскарабкаться на залитую солнцем крышу жилища, но ее тотчас затолкали обратно вниз. Замелькали в глубине ходов и другие крылатые самки. Их черед покидать родительское гнездо еще не наступил, так как вначале полагалось отправить в путешествие самцов. Разлетевшись порознь, они, выходцы из одной семьи, уже больше не должны встретиться. Что ждет впереди крылатых пилотов? Сколько их погибнет от разных случайностей, от многочисленных врагов-поедателей насекомых и как мало окажется удачников!

Мне давно хотелось последить за брачным полетом красноголового муравья в здешних горах, но, несмотря на обилие муравейников, все как-то не удавалось. Где встречаются самцы и самки, я не знал.

И как часто бывает, когда настойчиво ищешь ответа, он приходит неожиданно, благодаря случайной догадке.

Вечером с далеких снежных вершин по ущелью начал дуть «верховой» ветер, и сразу становилось холодно. В это время мы теснились возле костра, а ложась спать, поглубже забирались в спальные мешки. Утром, когда всходило солнце, «верховой» ветер уступал «низовому». Прислушиваясь к шуму леса и глядя на качающиеся вершины елей, я подумал: «Самцы и самки вылетают из гнезд днем, поднимаются вверх. И, наверное, летят куда-то по „низовому“ ветру».

Утром я отправился вверх по ущелью искать ответ на догадку.

Для того, чтобы попасть в верховья ущелья, нужно перебраться на солнечный склон и пройти по его хребетику. Здесь тянется едва заметная тропинка, которой больше пользуются косули, чем человек.

Сверху совсем крошечными кажутся две палатки нашего бивака и как точечки — люди. Отсюда на горизонте видны угрюмые скалистые вершины, покрытые ледниками, пониже их — каменистые осыпи, чахлая, едва приметная зелень, перемежающаяся с серыми камнями. Потом — отдельные кустики арчи и редкие, почти темно-синие столбики ели, забравшиеся выше к горному северу. Ниже елочки встречаются чаще, а еще ниже, по склону, растет густой лес.

Здесь, на хребетике, особенно хорошо видно, как сильно различаются друг от друга склоны южный — солнечный, степной; северный — тенистый, лесной. На солнечном склоне растут травы, усеянные цветами, стрекочут кобылки, звенят мухи-жужжалы; теневой-же — в строгих высоких елях, раскидистой рябине и козьей иве. Другие здесь и обитатели: среди елей крутятся грузные рогохвосты, от пня к пню перелетают изящные наездники-риссы, над сырой травой реют комары-долгоножки. Так и существуют рядом эти два мира, разделенные едва заметной тропинкой.

На солнечной стороне хребетика, где он смыкается с высокими склонами основного хребта, пониже тропинки вьются какие-то насекомые, сверкая на солнце прозрачными крыльями. Их очень много, целые рои. Спускаюсь по крутому склону. Взмах сачком — и сквозь марлю видно, как несколько темных комочков бьются, пытаясь вырваться из плена.

Если бы сегодня утром перед походом мне сказали, что я увижу крылатых муравьев и не сразу их узнаю посчитал бы это за шутку. Но в сачке были самые настоящие черные, с большими крыльями самцы красноголового муравья. По всему солнечному склону у хребетика они беспорядочно носятся во все стороны, садятся на кустики, верхушки трав, облепили и меня со всех сторон, многие падают в траву. Там, на травинках, быстро перебирая ногами, ползают красноголовые самки, и около каждой из них — кучка черных кавалеров. Так вот куда вы слетелись со всех муравейников обширного ущелья!

Внимательно разглядываю один из копошащихся клубков и вижу совершенно невероятное. Раскрыв челюсти, самка хватает за тонкую перемычку, соединяющую грудь самца с брюшком и пытается ее перекусить. Тот извивается, старается избежать свирепой расправы. Защищаться другим путем он и не пытается, да и главное оружие муравья — челюсти — у самца едва развиты и ни на что не пригодны. Еще усилие — и откушенное брюшко повисает, затем падает на землю. Несуразный, без брюшка, самец поднимается в воздух и уносится вдаль. И таких покалеченных муравьев немало летает в воздухе, сидит на траве и моей одежде. В копошащемся клубке место неудачника занимает другой, и его постигает та же участь. Кто бы мог предполагать о существовании такой особенности биологии красноголового муравья, обитателя гор Тянь-Шаня!

Оплодотворенная самка впоследствии или сама основывает новый муравейник, или попадает в старый. Дальнейшая ее судьба довольно однообразна: всю жизнь, один-два десятка лет, ее холят и кормят рабочие, и она, никуда не отлучаясь, откладывает яйца. С течением времени становится матерью многочисленной семьи. Впрочем, в муравейнике нередко бывает по нескольку таких самок.

В наблюдениях быстро течет время. Солнце заходит за снежные вершины гор, оттуда начинает тянуть прохладный верховой ветер. И я вижу, как из травы одна за другой поднимаются в воздух отяжелевшие оплодотворенные самки и, трепеща крыльями, медленно плывут вниз, к синим еловым лесам и зеленым полянкам. Самцы прекращают беспорядочный полет и гроздьями повисают на растениях.

Жаль расставаться с нашей приветливой полянкой, с дремучим ущельем, покрытый еловыми лесами, со степным раздольем горных склонов. Но пора продолжать путь дальше, кверху к урочищу Ассы. Там, выше горных лесов, — обширная высокогорная равнина. Туда и лежит наш путь.

Ассы — страна курганов

Дорога петляет рядом с горным ручьем. Теснятся к ней елки, местами высокие и обрывистые скалы. Но вот внезапно кончилось глухое ущелье. Все осталось внизу: и бурлящий ручей, и стройные ели, и зеленые полянки. Перед нами совсем другой мир: широкие, слегка всхолмленные зеленые дали, и сразу же на округлом бугре над ущельем я вижу едва заметные камни, выложенные кругами. Эти следы деятельности человека очень древние и, наверное, что-то означали, для чего-то были предназначены. Быть может, в этом месте в самом начале раздольных летних пастбищ после долгого подъема по занесенному ущелью ранее совершали религиозные обряды скотоводы, древние обитатели этой земли.

Пологие и гладкие, будто выутюженные, зеленые холмы кое-где покрыты щетками колючего высокогорного татарника. К его зарослям не подступишься, со всех сторон растения торчат очень острые колючие и длинные шипы.

Голубеет земля от приземистой и ароматной зизифоры — ближайшей родственницы богородской травки. Ее тоже не ест скот. Среди нежно-голубых цветков этого растения кое-где встречаются чисто белые. Не для ночных ли насекомых предназначены они: в темноте самый заметный цвет — белый.

Между холмов с гор по сочащейся водою почве тянется темно-зеленая полоска зарослей луговой растительности. Это так называемые сазы. В одном месте над ними воздух жужжит от множества реющих над землей мух-сирфид или, как их еще называют, цветочных мух. Мне кажется странным, почему именно это место избрали для себя насекомые.

В стороне, к югу, откуда течет ручей Тургень, виднеется несколько домиков. Там магазин для кочующих скотоводов. В понижении с востока на запад течет небольшой ручей Чимбулак.

С холма на холм перебирается наша машина. Переезжаем через ручей и начинаем преодолевать очень крутой подъем с серпантином. Машина ползет на первой пониженной скорости. Подъем скоро кончается и рядом с дорогой появляется такая роскошная типчаковая степь, разукрашенная цветами! Проехать туда нельзя, но мы находим в стороне от дороги маленькое местечко, где можно остановиться. Выйдя из машины, сразу же ощущаем приятный сильный аромат цветов и гул многочисленных крыльев. Пахнет медом. Зеленый ковер растений пестреет разными цветками. Будто ткань, разукрашенная умелым художником. Здесь очень много скромных высокогорных эдельвейсов. Для кого же они предназначены?

Вначале я не могу понять, почему здесь, на крутом подъеме, так хорошо сохранился кусочек земли. Оказывается, что с обеих сторон холма идет крутая автомобильная дорога. Одна — положе, петляет серпантином и предназначена для подъема, другая — прямее, круче, для спуска. Меж двух горных дорог пасти скот нельзя — бараны могут попасть под машину, которой здесь трудно остановиться. Так и получился случайный заповедник. Как жаль, что в этих местах, столь богатых необыкновенным разнообразием ландшафтов, до сих пор не организованы подобные крохотные заповедники. Они служили бы эталоном и по ним можно было бы судить о степени воздействия человека на природу. Кто же здесь так громко гудит крыльями? Долго присматриваюсь, не могу найти. Оказывается, низко над землей от цветка к цветку, деловито и не теряя ни секунды, перелетают похожие на неместриниду серые мухи — жужжалы. Их большие глаза отливают бронзой с зеленоватым оттенком, брюшко в длинных серых волосках, крылья работают с громадной быстротой. Длинным хоботком они на лету проникают в кладовую нектара, лакомятся. Казалось, природа обрекла этих мух на вечную суету. Они пьют нектар, чтобы вот так неуемно работать крыльями: более 300 взмахов в секунду, беспрерывно летать для того, чтобы искать цветки и из них черпать нектар!

Здесь еще масса крошечных черных нарывников тянь-шаньских — милябрис квадрисигиата. Раскраска их строго одинакова, будто нанесена по трафарету: на каждом черном надкрылье два оранжевых пятна: одно — узкое продолговатое овальное, другое — зигзагообразное, широкое. Нарывники питаются лепестками самых разных цветов, начиная от скромного эдельвейса и кончая колючим татарником. На цветках же у них и свидания.

Нарывники — интересные насекомые. Они несъедобны, так как их кровь содержит очень стойкий яд — контаридин. Целыми десятилетиями он не теряет своих свойств, сохраняется в теле высушенных жуков. На коже яд вызывает большой водянистый волдырь, будто от ожога, от него воспаляются слизистые оболочки.

Вспоминая сибирскую кобылку, я начинаю понимать, что от деятельности насекомых зависит и численность саранчовых. Нет нарывников — масса кобылок. В Ассы, например, где особенно сильно выпасены травы, усиленно размножаются сибирские кобылки. Это маленькое существо своей многочисленной ратью пожирает траву в величайших количествах, даже конкурирует с овцами. Здесь ей привольно — нет нарывников. Где тут жить жукам, если все, что только появляется над землей, немедленно уничтожается овцами.

Другое дело в этом крошечном заповеднике. Здесь никогда не будет массового размножения кобылок из-за их врагов. В неугомонной деятельности кобылки повинен человек, точнее его хозяйственная деятельность — животноводство. Создается порочный круг: чем сильнее выпас, чем больше кобылок, тем сильнее страдают растения. Как разорвать этот круг? Видимо, не так уж и сложно: всюду на пастбищах следует огородить узкие полосы земли. Пусть на них цветут цветы, живут нарывники. Отсюда они проявят свою полезную деятельность.

Когда-нибудь так будет сделано.

В этом райском для натуралиста уголке земли я брожу, присматриваюсь, фотографирую насекомых. Замечаю едва заметные среди травы камни. И хотя многие из них, как я догадываюсь, скрыты землей, они образуют правильный круг диаметром в шесть метров. И здесь следы древнего человека. Для чего был сооружен этот круг?

Отдохнув, продолжаем подъем. Кончился серпантин, а вместе с ним и крутой подъем. Перед нами неожиданно открывается еще более обширное плоскогорье, окруженное с севера и с юга горами. Позади — горы, покрытые лесами, впереди — высокогорные степные просторы. Как прохладен, чист и свеж воздух и как легко дышится. Термометр показывает 16 градусов. После низинной жары перемена очень ощутимая.

Еще дальше и выше вьется дорога. Совсем близко красные горы с остатками снега. И всюду на вершинах курганы, сложенные из камней и погруженные в землю.

Из-за хребта выползают темные облака. По степи, расцвеченной голубыми незабудками и желтыми лютиками, легли черные тени. Облака все больше и больше заслоняют синее небо. Доносятся раскаты грома. От туч протянулись полосы дождя.

Отсюда еще более открываются просторы, всхолмленные степи, горы с синими еловыми лесами, белые ленты ручьев в ущельях и далекие снежные вершины.

Солнце скрывается за тучами и сразу становится зябко. Налетает ветер, и все цветки прижимаются к земле. Упали крупные капли дождя, прямо над нами сверкнула молния, загремел гром и полил дождь. Налетает еще более сильный шквал ветра, качнул машину. Вместо дождя по земле поскакали белые градинки, голубая и желтая от цветов, земля стала пестрой. Мы забрались в машину: совсем озябли. Но град внезапно прекратился, разорвались облака, в синее окошечко глянуло солнце и полились его веселые и горячие лучи.

В давние времена путь из Илийской долины, а также из более дальних краев Центрального Казахстана в бассейне озера Иссык и далее в Восточный Туркестан шел по ущелью речки Тургень через урочище Ассы. По этому маршруту проезжал знаменитый русский путешественник П. П. Семенов-Тяньшанский в 1856–1857 годах, здесь же побывал и первый казахский ученый Ч. Валиханов во время экспедиции в Восточный Туркестан в 1856 году.

Я вспоминаю краткое прошлогоднее путешествие по Ассы. Тогда в урочище властвовала засуха. По желтой сухой земле бродили овцы, выщипывая жалкие остатки давно выгоревшей коротенькой травки, лишь кое-где в логах торчали куртинки неприступной высокой крапивы да колючего татарника.

Сейчас урочище неузнаваемо ярко-зеленое, покрытое ковром цветков. Всюду бродят по земле жуки-чернотелки. Их очень много: несколько на каждый квадратный метр. Обитающие в земле личинки этого жука — одни из главных рыхлителей почвы, постоянно уплотняемой домашними животными. Но где они были в прошлый год тяжелой засухи? Видимо, спали. Длительная эволюция вида снабдила их этой чудесной особенностью жизни. Еще в массе летают светленькие бабочки-пяденицы и крошечные серенькие бабочки-листовертки. Прежде их здесь вообще не было.

С удивлением я гляжу и на цепочки черных холмиков выброшенной наружу земли. Эта работа известнейшего и главного рыхлителя почвы — слепушонки. Черные холмики хорошо видны среди яркой и свежей растительности. Я хорошо помню, что в год засухи не было следов деятельности этого подземного жителя. Да и как ему было рыть свои бесконечные галереи в сухой и твердой, как камень, земле! Загадка слепушонки необыкновенна. Этот грызун, почти не выходящий на поверхность земли, перекочевывать на далекие расстояния не мог. Видимо, и он впадал в спячку. Зоологи этого не знают.

Но пора возвращаться на главную дорогу. Скоро вечер, пора подумать о биваке, и мы спускаемся вниз.

Недалеко от главной дороги — большое белое пятно, но это не снег. Он сохранился только на самых высоких горах узкими полосками с теневой стороны. Это роскошные заросли ромашки с вкраплением ярко-красных и голубых цветов. В тишине слышен легкий гул крыльев насекомых. К северу в бинокль я вижу странное нагромождение камней, похожее на курган. Доехать туда нетрудно: вокруг равнина. Здесь, оказывается, скопление древних курганов или, как говорят археологи, могильников: один большой курган, а вокруг него десяток помельче. Камни этих сооружений чистые и будто сложены недавно. В пустыне между ними быстро оседает пыль, здесь же пыльных бурь не бывает. Отсюда открываются величественные дали, видно все обширное плоскогорье: с юртами и отарами скотоводов, табунами лошадей и далекие горные хребты в снежных вершинах и ледниках. Здесь все на виду и легко можно пересчитать все юрты и отары овец. Может быть, поэтому издавна так почитаемо это обширное урочище скотоводами. Пока мои спутники ставят палатки, я осматриваю курганы и случайно замечаю в стороне длинный плоский камень. Подхожу к нему и вижу грубое изваяние женщины. Правая ее рука будто держит крохотное тельце ребенка, левая — опущена вниз. Находка очень интересна.

Обычно в каменных бабах, как их называют испокон веков на Руси, изваяны мужчины с кубками в одной руке и мечом в другой, изваяния женщины редки. В Казахстане больше, чем где-либо, каменных изваяний. Они неодинаковы по художественной выразительности. Делали их из удлиненных камней.

Изваяние относят к VI–XI вв. н. э. С распространением ислама, запрещавшего изображение человека и животных, каменные изваяния исчезают, хотя на территории Казахстана, куда ислам проник позднее, изготовление каменных статуй продолжалось еще долго. Мне кажется, что каменная баба — мадонна. Она — отражение христианской религии несторианов или манихеев — одной из ее многочисленных ветвей, в свое время широко распространенных среди народов Средней Азии. Есть ли изваяния, подобные этому, на территорий Великой степи? По-видимому, да. Н. К. Рерих (1974, стр. 64) пишет, что несториане оставили в Средней Азии облик матери с младенцем.

Ночь была беспокойной, из ущелья дул беспрерывный и сильный ветер, и наша палатка трепыхалась, едва удерживаемая на оттяжках. Он свистал в камнях курганов, вот почему они были такими чистыми.

Утром, просматривая в бинокль западную часть вершины горы, я вижу что-то похожее на большой курган, а на нем вроде какое-то изваяние, и отправляюсь в поход. Путь оказывается тяжелым. Приходится пересекать пологие, но глубокие ущелья. Досаждают какие-то особенно нахальные мухи. Из-под ног прыгают медлительные кобылки-конофимы, взлетают мелкие бабочки, иногда на пути компания мух-волюцелл реет беспрестанно в воздухе. Встречаются то отары овец, то у ручейков в ложбинах юрты.

На пути на склоне одного из хребетиков разместилась небольшая группа курганчиков, а рядом ориентирное сооружение, направленное на запад. Что оно означает? Не раздумывая особенно, наношу его на план, определяю направление предусмотрительно захваченной с собой буссолью. Что-то подобное я встречал и ранее, тоже спрятанное в ущелье. Добираюсь до цели путешествия, никакого кургана с изваянием нет, просто такая скала обманчивая. На загоревших на солнце скалах множество плохо сохранившихся, очень старых рисунков. Многим из них десятки тысяч лет и нанесены они рукою человека каменного века. Эти старые рисунки очень сильно забиты последующими. Особенно интересен один из них. Рядом с ним круг с девятью лучами. Возможно, это изображение солнца. В знаменитом ущелье Тамгалытас в горах пустыни Анрахай изображено солнце с двенадцатью лучами, то есть по числу месяцев в году. Здесь девять лучей — девять месяцев, может быть, не случайно? Девять месяцев — время, за которое вырастает в утробе матери будущий человек. Культ поклонения солнцу мог принять разностороннее значение.

Спустились с каменных курганов на главную дорогу в пойме реки Ассы. Здесь она круто сворачивает с юга и направляется на восток. Недалеко от дороги на буграх с северной стороны мы видим большие курганы, почему-то более зеленые, чем окружающая местность. Эта ярко-зеленая цепочка сооружений невольно обращает на себя внимание. В чем тут дело? Быть может, тело кургана, сложенное из щебня, камней и почвы, более рыхлое и поэтому, напитавшись весенней влагой, дольше ее сохраняет, способствуя росту растений. Может быть, этому еще способствовали норы сурков, или же курганы были насыпаны из поверхностных и более плодородных слоев почвы. Невольно вспоминается А. Фет:

Теплый ветер тихо веет,
Жизнью свежей дышит степь,
И курганов зеленеет
Убегающая цепь.
Археологи не заметили этой особенности, или, если и заметили, то не придали ей значения. Зато зоркий глаз поэта запечатлел ее известным четверостишием. Через камни и рытвины заезжаю на машине на холм. Здесь большое скопление курганов. Они сложены исключительно из одной земли. Традиция погребения, возможно, принесена сюда, в царство камней, с низин. Один курган особенно крупный, около пятидесяти метров в диаметре и около пяти метров высотой. Возле него несколько курганов поменьше и много мелких.

Курганы из земли очень пришлись по нраву суркам. Еще бы! С него отлично видно во все стороны и врагу подобраться незамеченным нелегко. В течение тысячелетий сурки так изрешетили своими норами курганы, что многие из них потеряли правильное очертание, а все остальные в буграх и ямках. Представляю давние времена, когда с кургана на курган перекликались эти медлительные и симпатичные увальни, оглашая тишину горного плоскогорья своими резкими криками.

Сейчас на земляных курганах не осталось ни одного сурка. Теперь тишину этого места нарушают лишь звуки моторов машин, проходящих по проселочной дороге.

К могильнику земляных курганов на некотором от него расстоянии с востока прилегает несколько других, сложенных из камней. Эти захоронения принадлежат другому народу с иными традициями и верованиями.

Продолжая путь по долине реки Ассы, на одном из хребетиков, спускающемся к пойме реки против впадения в нее с юга речки Карарга, я вижу группу совершенно оригинальных курганов. Они отражают особенный ритуал захоронения, присущий какой-то народности. Курганы совершенно плоские, на них выложены круги из камня в несколько рядов. Собственно, кругами их назвать нельзя. У некоторых из них сохранились небольшие возвышения из камней, которые сильно занесены землей.

В речке мало воды. Но вот в нее вливается полноводный приток, бегущий с лесистого склона гор. Немного далее виднеется, еще цепь курганов — почти настоящий некрополь. Интересно бы их обследовать. Сначала осматриваем три ближайших кургана. Они очень своеобразны. Два больших окружены каждый двойной линией камней, а за ними идет тоже ровно по кругу кольцо из камней, сложенных группами. Каждая группа состоит из восьми камней, устроенных правильным кругом. И наконец, у первого кургана к западу находятся два кольца, каждое из семи крупных камней. За ними, западнее, тоже два кольца из восьми камней, аналогичные тем, которые образуют круг. Еще дальше, к западу, выложена прямоугольная каменная площадка.

Второй курган старее первого. Окружающие его камни едва заметны, а половина из них полностью погребена землей. К западу два больших круга из семи камней, но маленьких кругов, прямоугольной площадки уже нет.

Оба больших кургана совершенно одинаковы по размерам, третий — маленький. К западу от него расположен большой круг из восьми камней. Еще выше к горам разбросаны хаотично и едва заметны маленькие холмики погребений.

Немного далее от загадочных курганов по хребетику тянущегося с гор холма расположено еще восемь больших курганов. Каждый из них тоже обнесен двойной линией камней, но от них остались едва различимые следы. Легко догадаться, что чем выше расположен к горам курган, тем он старее.

Вероятно, здесь следы какой-то многовековой династии, хоронившей своих предков по строго соблюдаемой веками традиции.

С помощью моих спутников я наношу на план все древние сооружения.

Что же означает столь сложно составленная архитектура курганов: сплошные двойные линии камней, каменные круги, прямоугольная площадка? Уж не приносилась ли на ней жертва? Кто она была, домашнее животное или человек? Может быть, курганы еще и своеобразные календари или астрономические приборы для определения движения небесных тел? Будет ли раскрыта тайна древних обитателей этих земель?

Я вспоминаю знаменитые «царские» курганы, расположенные от Ассы по прямой линии, примерно, в сотне километров в подгорной равнине Чулакских гор в безжизненной каменистой пустыне. Те величественные курганы были сложены из черных камней, имели высоту около двадцати метров. Они также находились в кольце из тяжелых (в несколько тонн) вертикально поставленных каменных плит, второе кольцо было тоже из круговых камней, сложенных из массивных плит. Я жалею, что тогда не зарисовал подробное их расположение. Эти курганы у меня остались только на фотографии. Их раскопали при помощи бульдозеров археологи и на месте этого величественного пантеона ничего не осталось. «Царские» курганы, как называло их местное население, были сооружены за несколько столетий до нашей эры и принадлежали древним народностям — усуням и сакам. Курганы Ассы тоже относятся к этому же времени и принадлежат тем же народностям.

Типчаковая степь золотится под косыми лучами склонившегося к горизонту солнца. На ее желтеющем фоне курганы выделяются четкими зелеными пятнами. Почему же так? На курганах растет все тот же типчак, только он чуть короче, зеленее да ярче. Неужели из-за того, что захоронения сложены из почвы, привезенной с другого места. Вокруг них нет никаких следов выемки грунта для сооружения насыпи. Наши предки, строители этих памятников, землю и камни для возведения погребальных сооружений привозили издалека. Они ценили девственную красоту природы и старались ее не нарушать. Интересно было бы сделать анализ почвы. Что скажут ученые?

К несчастью, большинство курганов Ассы разграблены еще в очень давние времена, и следы грабительских раскопок видны отчетливо. Сейчас курганы ждут археологов. Пока же их раскопки ведут сурки. Эти милые животные для своих обширных нор выбирают место там, откуда хорошо просматривается окружающая местность, чтобы своевременно заметить врага: лисицу, волка, а теперь еще и человека. Поэтому древние курганы — идеальное место для сурков.

Я внимательно рассматриваю бутанчики сурчиных нор. В одном из них вижу выброшенный на поверхность осколок глиняного сосуда, в другом — косточку, в которой опознаю обломок ключицы человека. Сурчиные норы проникли до самого захоронения. Неплохо бы покопаться в этих больших холмах земли.

Курганы расположены на южном склоне хребта, ограничивающего плоскогорье с севера. Здесь самое сухое место, неважные выпаса. Зато тишина и покой.

Дорога, идущая по урочищу Ассы, то отходит от ручья, взбираясь на холмы, то вновь спускается. И всюду я вижу множество курганов, принадлежавших разным временам и народам. Это высокогорье — настоящий некрополь древних племен. Нигде мне не приходилось видеть такого обилия захоронений. Иногда я вижу следы жилищ, вычурную кладку камней, очевидно, ограждавшую друг от друга постройки, или оплывшие валы больших четырехугольников. В истоке одного из притоков реки Ассы видны явные остатки большого коллективного жилища, очень-очень старого. Когда-нибудь по найденным предметам обихода и украшений точно установят, какой народности оно принадлежало. Пока же археологи не подозревают, какое обширное поле деятельности для них представляет суровое высокогорье. И сколько интересного скрыто в его земле.

Вдали виден небольшой поселок из нескольких домиков. Здесь магазин метеорологической станции, а в стороне несколько особенно больших курганов. Со времени поездки на перевал Каракастек я постоянно думаю о высокогорных захоронениях и следах обитания там человека.

Да, здесь очень суров климат. Вот какие данные сообщили метеорологи. С сентября и почти до конца мая урочище Ассы становится, совершенно безлюдным, здесь царствуют холода, сильные ветры, глубокие снега, наметаемые в ложбины. На все это время жители поселка запасаются продовольствием, топливом и кормом для домашней скотины. Единственная связь с внешним миром — радиостанция. В случае, когда необходима медицинская помощь, прилетает вертолет. Ни одна машина, ни верховой зимой сюда проехать не могут. Безморозный период короток — в среднем составляет 55 дней. Зимняя температура воздуха самой холодной пятидневки составляет 31 градус. Абсолютный минимум температуры уже в сентябре — 11, октябре — 28, ноябре — 33, декабре — 28, январе — 44, феврале — 44, марте — 36, апреле — 22, в мае — 20 и т. п. Средняя температура отопительного периода — 4,1 градуса, его продолжительность 268 дней. Только три месяца в году жилище человека может обходиться без отопления.

Жизнь в горах зимой таит в себе еще одну опасность. Мощный снеговой покров неоднократно обрушивается со склонов гор разрушительными лавинами. Они сходят в том случае, когда снег лежит на наклонной поверхности более 15 градусов, толщиной более полуметра. В горах Тянь-Шаня склоны с большой крутизной и толщиной снежного покрова сплошь и рядом. Лавины сходили часто, совершенно неожиданно, сокрушая все на своем пути. Н. Данилова и А. Кеммерих в книге «Времена года» (М., 1964, с. 28) пишут, что «Иногда бывает достаточно выстрелить из ружья или просто крикнуть, наконец, топнуть ногой, чтобы вызвать стремительное скатывание снежной лавины».

Как и почему в таком суровом климате мог жить южанин, изнеженный мягкими зимами и прожаренный летним зноем пустынь? Что его заставляло тут селиться? Человек был всегда одинаков по своим физическим возможностям. На жаркое лето он кочевал в высокогорье, главным образом, ради сочных и обильных кормов для домашних животных, и гонимый непогодой: ветрами, дождями, снегами и морозами — спускался на зиму в низины.

Перенаселение? Вряд ли. В давние времена численность населения была по сравнению с нынешней ничтожной. Высокая детская смертность, частые эпидемии, войны, периодические голодовки ограничивали рост населения. Может быть, человек был вынужден уходить в горы из-за опустошительных и длительных засух, от которых иногда страдали низины. Но если даже резкие колебания климата и изнуряли, то все равно оставались зеленые предгорья, горные ущелья, полупустыни, где зимой климат был не суров.

Нет, ответ надо искать в другом.

Возможно, изобилие захоронений, отчасти, объясняется стремлением поместить ушедшего в загробный мир, в существование которого так верил человек, как можно выше, ближе к небу, к богам, к обиталищу душ, покинувших тело. Но высокогорье было доступно лишь несколько месяцев в году. Хоронить же тело умершего, чтобы потом, с наступлением благоприятных дней, перевезти в горы, было хлопотно.

Человека всегда преследовало земное зло: голод, болезни, войны. Среди болезней были чума, туберкулез, малярия, кое-где другие географически ограниченные заболевания, вроде сонной болезни и т. п.

Чума — заболевание, возникающее, главным образом, среди грызунов, но периодически переходило и на человека. В средние века от легочной формы чумы в Европе погибли миллионы людей. Туберкулез в общем поражал население, живущее скученно, плохо питающееся, и в давние времена со слабой концентрацией поселков не был столь част. Зато постоянным врагом человека была малярия. Ежегодно она уносила по несколько миллионов человек. Она вызывалась несколькими видами крошечных организмов, обитающих в красных кровяных тельцах человека. Болеющий малярией человек заражал комаров, принадлежащих к роду анофелес, которые переносили ее на здоровых людей. Тайна происхождения заболевания была человеку не известна. Ее интуитивно связывали с низкими заболоченными местами, испарениями болот и т. п.

Средств лечения от малярии человек не знал. Болезнь сильно истощала организм, особенно детей, многих сводила прежде времени в могилу. Уничтожить малярию человек не мог. Для этого надо было или вылечить всех больных, уничтожив источник существования возбудителя, или истребить всех комаров-анофелесов — переносчиков заболевания. Ни то, ни другое не было посильно человеку. Но уйти из местности, где свирепствовал этот недуг, человек мог. В горах не было комаров-анофелесов, климат там для их развития был неподходящий. В горах и спасался тот, кто боялся болезни и мог себе позволить искать от нее убежище.

В течении малярии есть одна интересная особенность. Больной, особенно хронический, переезжая в другую местность, — сухую, возвышенную, с другим климатом, где нет этой болезни (и не было комаров анофелес), избавлялся от нее. Возбудители переставали размножаться в крови, где не было возможности переселяться от одного человека к другому. Такой местностью было высокогорье. Сюда стекались страдающие болезнью, перенося недуг сурового горного климата в надежде выздороветь, здесь строили зимние жилища, благо, топлива было много, здесь же и умирали те, кому не помогла эта спасительная мера.

В долинах рек Или, Чу, Каратала, Сырдарьи и Амударьи, в которых изобиловали комары анофелес, население издавна страдало от малярии. Сейчас этой болезни нет. Но прежде, сколько жизней уносила она ежегодно!

Оставляла ли какие-либо следы эта опустошительная болезнь на костях человека — единственное, что от него оставалось и сохранилось до нашего времени — мы не знаем. Когда-нибудь вездесущая и беспредельная в своем прогрессе наука скажет свое веское слово по этому поводу.

Подтверждение этим строкам я попытался найти в литературе. Мои сравнительно небольшие поиски дали интересные находки. От малярии издавна сильно страдали различные народы.

В Венеции, например, самый устрашающий демон — Ламашту, посылавший на человека лихорадку и другие болезни. Он изображался с головой льва, зубами собаки, лапами пантеры, ревел, как леопард, держал в лапах змею, а свинья и собака терзали ему грудь.

Но самые интересные сведения находятся у Рамузио (1559 год). Он пишет, что «люди в городах, в долинах и на равнинах, как почувствуют лихорадку или какую другую болезнь, тотчас же уходят в горы, побудут там два-три дня и выздоравливают от хорошего воздуха. Марко Поло утверждает, что и испытал на себе этот способ: болел в этих странах с год, а как сходил по совету в горы, так выздоровел».

О том, как много было комаров в Илийской долине, сообщал Ч. Валиханов. В «Материалах исследования Кульджинского края» он пишет: «Переходя реку Хорюс, мы терпели нападение от бесчисленных полчищ комаров, которые своей многочисленностью образовали над нами густую сеть. От усиливающейся жары другая тень была бы очень кстати, только не та, которую образовали комары. Нисколько не преувеличивая, смело можем сказать, что при Хорюсе мы чуть не сделались жертвой кровожадности этих насекомых. Густые камыши и береговая растительность, увлажненная водой, скрывала и рождала этих „нарочито гнусных тварей“». Так что в переносчиках малярии не было недостатка. Польский политический ссыльный А. Я. Янушкевич, сосланный царским правительством в степи Казахстана после подавления Польского восстания и путешествовавший по ним в начале XIX столетия писал, что почти во всех черных юртах (в белых жили богачи) царствовала лихорадка.

…Из-за поворота дороги на гребне холма показались два кургана. Я затормозил машину, вгляделся, свернул к ним с дороги и не пожалел. Они оказались необычными. Я начал осмотр с верхнего. Впрочем, выше его находился еще один небольшой и ничем не примечательный курганчик. А первый большой живо напомнил мне величественные курганы пустыни, которые располагались в глухой каменистой пустыне у гор Чулак. Здесь же они были целыми, только маленькими, настоящими миниатюрными копиями тех больших.

Мелькнула мысль. Быть может, высоко в горах в недоступных местах умышленно и была создана копия того, что считалось высшим достижением культуры и, возможно, науки того времени.

Курган, сложенный из камней, окружал двойной ряд плоских камней, уложенных на ребро. Кое-где среди обычных камней виднелись большие, очевидно, не случайно сюда помещенные. Снаружи двойного ряда вокруг кургана располагался ряд из камней, сложенных кружочками по восемь штук в каждом. В «царских» курганах каждый камень весил по несколько тонн, здесь же — не более десяти килограммов. Копия уступала оригиналу в весовом отношении, по меньшей мере, в несколько сотен раз.

С западной стороны двойное кольцо камней было разорвано, как бы образуя ворота или вход в некрополь. Посредине этого промежутка находился большой камень. Напротив же его, чуть отступя от кольца восьмикаменных кружочков, располагалось два больших восьмикаменных круга, сзади к ним примыкало два маленьких восьмикаменных.

Я попытался посчитать число маленьких восьмикаменных кружков. Во многих местах они вошли в землю, но легко прощупывались острием железного колышка. Там же, где весь кружок ушел под землю, обнаружить его было трудно. В общем получилось около 24 кружочков — в два раза больше числа месяцев в году. И, наконец, к северо-востоку от кургана виднелись еще два восьмикаменных кургана.

Второй курган, расположенный ниже первого, казался новее и слагавшие его камни не так сильно были занесены землей. Быть может, между обоими сооружениями прошло несколько сотен лет. Он такой же: с двойными линиями плоско поставленных камней, с такими же воротами с западной стороны. Только у этих ворот вместо большого камня виднелся аккуратный невысокий холмик. Кроме того, два больших круга располагались не позади круга из маленьких кружочков, а прерывали его; сзади к ним примыкали два маленьких восьмикаменных круга. Кольцо состояло из 24 маленьких восьмикаменных кружочков. С запада от сооружения виднелась странная параллелепипедная площадка также из 24 камней.

С восточной и северной стороны кургана располагались еще группы отдельных маленьких и больших восьмикаменных кругов. Кроме того, два курганчика находились между кругами. Они были сложены из маленьких кружочков.

Странные кольца вокруг курганов из сдвоенного ряда поставленных на ребро камней, кольца из больших и маленьких восьмикаменных кружочков, параллелепипедная площадка, воронка, большие смотровые камни — все это наводило на мысль о том, что не сочеталось ли это захоронение с замыслом древней астрономической обсерватории обитателей этой земли.

Напротив гребня с курганами, на котором мы находились, виднелась другая гряда из десяти курганов. Я поспешил к ним.

Самый верхний курган оказался самым маленьким и очень старым. Только с одной его стороны из земли проглядывала слегка прямая линия камней. Прощупываю землю железным колышком от палатки. Как будто, курган был окружен, находился в центре квадрата из камней.

Курган девятый, расположенный ниже десятого, обнесен только одним кольцом из камней, сильно скрытых землей. Восьмой курган походил на ранее нами осмотренные. Тут виднелись полускрытые землей двойные кольца из камней и кольца из маленьких восьмикаменных кружочков. Только все это было очень старо, едва заметно.

Седьмой курган чем-то «обидели». Кроме одного ряда камней, вокруг него ничего не было. Зато шестой отличался от всех других. Здесь вместо двойного кольца камней хорошо заметен ров, с запада прерванный и как бы образующий ворота. Едва видно и кольцо из маленьких восьмикаменных кружочков. Пятый, самый маленький курганчик, ничем не орнаментирован.

Четвертый и третий такие же, как и шестой, но значительно моложе, камни виднее, кольца и кружочки хорошо различимы. Второй курган без рва, но зато с кольцами из двойного ряда камней.

Самый нижний курган отличается от всех других. Он окружен квадратной оградкой из камней.

Просматривая захоронения сверху вниз, отчетливо убеждаешься в их возрасте. Старейшие курганы из этого ряда располагаются выше, молодые — ниже. Разница в возрасте курганов, видимо, очень велика, возможно, измеряется тысячью годами. Все это говорит об устойчивости, преемственности культуры, обрядов и традиций. Но ничто не вечно. Пришло время, и все погибло, исчезло, изменилось. И остались только эти немые курганы — свидетельство далекого прошлого человека.

Маленькие жители плоскогорья Ассы

На вершинах гор выпал снег и белая их шапка стала больше, приблизилась к синей полоске еловых лесов. Небо хмурится, похолодало. Затуманились горы. Там сейчас снежная метель. С летних пастбищ на зимние гонят отары овец. С холма, на котором наш бивак, хорошо видно, как они одна за другой тянутся серой колыхающей массой по дороге мимо нас, поднимая облачка пыли. Покрикивают на овец пастухи, некоторые из них позвякивают связкой пустых консервных банок на конце длинного шеста. С отарами бредут собаки.

Одна за другой идут отары, одна за другой подбегают к нам собаки.

— Почему, — спрашиваю я своих спутников, — все собаки подбегают к нашему биваку только с восточной стороны, хотя им по пути и ближе с западной?

Отгадки самые разные и — ни одной верной.

Зато теперь, после обеда, все замечают, что наши посетители стали подбегать к биваку уже с противоположной стороны.

— В чем дело, отчего, — допытываются у меня. — Объясните!

Отгадка совсем простая. Ведь собакам надо не столько на нас поглазеть, сколько понюхать, чем от нас пахнет, какими запахами богат наш бивак. Обоняние у собак во много раз богаче, чем у человека. По запахам они о многом догадываются, узнают. До обеда ветер дул с востока. Вот они и останавливались с подветренной стороны бивака, а после обеда — переменился в обратную сторону.

— Как все просто! — удивляются мои спутники. — И почему мы не догадались сразу!

За нами издалека следят сурки и, громко посвистывая, предупреждают друг друга. Покой сурков нарушен, пришло время перегона скота на летние пастбища. По плоскогорью одна за другой идут машины, везут юрты скотоводов, всюду всадники, отары овец. Да и охотники нагрянули. Достается этим жителям гор, сильно поредело их племя. Но у самой дороги сурки сохранились. Здесь, на виду у чабанов, браконьерам неудобно за ними охотиться.

Сурки очень осторожны. Далеко от норы не отходят, завидев человека, тотчас же несутся к своему жилищу и скрываются в нем. Возле бивака бедные животные отсиживаются в норе, опасаясь показаться на поверхности.

Охотники легко узнают, выходил ли зверек в течение прошедших суток из норы. Способ простой. Обычно свежий помет сурка лежит у входа не более дня, так как его вскоре же разыскивают и растаскивают маленькие жучки.

Поставит охотник на сурка капкан во входе в нору и на следующий день смотрит на его уборную. Если помет свежий и не заселен жучками, значит капкан плохо насторожен, сурок, выползая из норы, миновал его, надо заново его переставлять. Если же помет старый и кишит жучками, то сурок отсиживается, не решается выйти. Но все равно рано или поздно он проголодается и выберется наружу. Так жучки помогают охотникам. По следу же не узнаешь, почва каменистая.

В норах сурков селится жительница жарких низин каменка-плясунья. Так что квартирами эта птичка обеспечена теперь с избытком. Собака, увидев колонию нор сурков, принимается ее обследовать. Но хозяев нет, они истреблены человеком. И только одна каменка поднимает тревожные крики, опасаясь за свое потомство.

Удивительная птица. Она многочисленна в пустыне, где так мало других птиц. Живет в горах и холодных пустынях.

На желтом фоне подгорной равнины пестрит маленькими ярко-зелеными пятнами типчак. Я долго не могу понять их происхождение. Потом догадываюсь: они в том месте, где земля была удобрена навозом коров и лошадей.

От главной дороги идут ответвления в горы. Сворачиваем. Местами подъемы очень крутые и машина их берет с трудом. Дорога вьется по ущелью, неожиданно переходит в другое и заканчивается у стоянки скота. Возвращаемся. На пути вновь ответвление. Едем по нему все выше и выше. Здесь почти не тронута природа — слишком высоко и холодно, в ложбинках еще лежат пятна снега. Вся равнина Ассы внизу, как на ладони. Редкие, в логах, еловые лески остались тоже ниже нас. Мы высоко: прибор показывает три с лишним тысячи метров над уровнем моря. Рельеф сглаженный, округлые холмы, лога, кое-где торчат одинокие скалы и… царство цветов. Поражает их необыкновенно яркая окраска. Солнечными лучиками светятся лютики. От белых цветов местами земля будто припорошена снегом.

Зеленый хребет, ограничивающий с юга равнины Ассы, продольно прочеркивается темной полоской еловых лесов. Воздух прохладен, но солнце греет щедро. Набежала тучка и сразу стало холодно. Попрятались насекомые. Ничего не видно интересного. Разве вот только на нагретых солнцем камнях расселись целыми стайками мухи. Вот так они и греются, пережидают, когда пройдет тучка и снова засияет солнце.

У самой границы жизни на скалах сидит группа воронов и перекликается. Зачем они сюда залетели, какую здесь нашли поживу?

Летает черная хищная муха-ктырь. У нее удачная охота: схватила и убила маленькую бабочку-голубянку. Ей бы посидеть спокойно на одном месте с добычей, утолить голод. Но она перелетает с ней с растения на растение. Потом опять закрутилась с каким-то другим трофеем своей охоты. Поймав ее сачком, я разглядел, что в своих цепких ногах она держала убитого самца своего вида.

Маленький цветок синюхи крошечные жучки избрали местом свидания. Им, таким лилипутам, трудно встретиться в большом мире громадных гор, и они дорожат своим сборищем, не спешат расставаться. Впрочем, некоторые шустро улетают. Это самочки. У них масса дел: надо класть яички, пристраивать потомство. Тут же на цветке они подкрепляются тканью голубых венчиков. Жучки же необычайно оживлены, перебегают с места на место, встречаются, знакомятся, разбегаются. Сколько энергии и неугомонной деятельности проявляют они ради продолжения жизни своего рода!

И всюду тихие звуки. Тонко и звонко жужжат мухи-сирфиды, перелетая с цветка на цветок, басовито гудят шмели; едва слышно звенят крыльями мухи-бомбиллиды, стрекочат кобылки. К симфонии шестиногой братии присоединяются крики и песни птиц. В ущелье без умолку пересвистываются чечевицы, далеко над ручьем раздался флейтовый голос синей птицы, запел черный дрозд, тревожно застрекотали сороки, громко, пронзительно и тревожно захрюкал сурок.

В траве беззвучно летают длинноногие, неловкие караморы. По камням бегают пауки-ликозы с белыми коконами. Им сейчас необходимо солнце. В белых коконах яички: для того, чтобы из них развелись паучки, нужно как можно больше тепла. Вот когда они выберутся из кокона и усядутся на свою мать, тогда ее не узнать: она станет большой, несуразной и мохнатой от многочисленного потомства.

Самка недолго будет странствовать с паучками, найдет подходящее место и посбрасывает с себя всех до единого, и они сами о себе будут заботиться.

И всюду, куда не глянешь, раздолье самых различных по окраске цветов. Здесь, в высокогорье кристально чистый воздух и голубое небо как-то особенно передают чистоту тона.

Громадная каменистая осыпь из большущих гранитных валунов. Когда-то очень давно здесь было землетрясение, и гора раскололась на осколки. Каким оно было грандиозным! Я брожу по камням, перебираюсь с одного на другой. Местами под нагромождением камней глубокие ниши, длинные подземные переходы, величественные арки.

Камни всюду покрыты мхами и лишайниками. Пласт мха вместе со слоем земли легко снимается с поверхности. Его можно свернуть почти в рулон. Под пластом, камень мокрый. Здесь, схватив пакет своих первых яичек, ищет спасения в укромной щелке самочка муравья-мирмики. Она недавно совершила брачный полет, приготовила себе каморку и собралась завести семью, вывести первых дочерей-помощниц. Ползут, извиваясь, коричневые кивсяки. Один из них поймал дождевого червя и с наслаждением поедает.

Тонкие белые и почти прозрачные нематоды, сгибаясь спиралью, спешат найти темное местечко. Свет для них, таких прозрачных, неприятен. Скачут проворные крошечные ногохвостки. Иногда мелькнет едва различимая протура — нежная, тонкая, коротконогая и совершенно белая. Странное это существо, избравшее глубокую темноту, сырость и прохладу. Миллиарды лет органической жизни на земле мало оказали на нее влияния. Она никогда не имела крыльев и так сильно отстала в развитии и совершенстве от своих родичей, насекомых!

Спустились в долину, скоро конец урочищу Ассы и к востоку, куда лежит наш путь, видны уже горы и узкое ущелье Камсы с текущей по нему рекой Ассы. Перед колесами какие-то кобылки скачут во всех направлениях. Я останавливаю машину, спрыгиваю и едва ли не сразу попадаю в настоящее их месиво. Они везде. Одни сидят без движения, другие медленно ползают, третьи быстро скачут. Шагнешь и из-под ног во все стороны прыгают кобылки.

Приглядевшись к неожиданному скоплению, легко узнаю сибирскую кобылку. Ее не спутать ни с какой другой. Только у самцов такие забавные передние ноги: они сильно вздуты. Насекомое будто одело боксерские перчатки и собирается на ринг. Странным органом наделила природа это существо, зачем он ей? Самочки лишены такого украшения, они крупнее, осторожнее.

Сибирская кобылка хорошо известна энтомологам. Ее латинское название гомфоцерус сибирикус. Она живет на севере Европы, в Сибири, в северных районах Китая и Монголии и вот испокон веков прижилась на высокогорье Тянь-Шаня, пробралась сюда, миновав широкий пояс жарких пустынь, нашла здесь сибирскую обстановку. Попала она также и в высокогорные районы Кавказа. В Сибири ее хорошо знают — у нее громкая и неладная слава. Периодически она размножается в массе и тогда вредит пастбищам и посевам. Что-то неладное произошло и на высокогорном пастбище, и здесь она проявила свой скверный нрав, размножилась в массе и теперь поедает зелень. Аппетит у нее отменный, трава всюду объедена.

Темные тучи опять повисли над горами. Термометр показывает 14. Нам холодно. А кобылкам хоть бы что, стрекочат вовсю, их веселые песни несутся со всех сторон, непереставая ни на минуту.

Из кучи вещей, наваленных в кузове машины, я поспешно извлекаю магнитофон, налаживаю его: надо воспользоваться случаем и записать песни кобылок. Но все музыкальное общество неожиданно смолкает. Неужели от того, что вдали прогремел гром? Или еще от чего-либо?

Я мечусь с магнитофоном, прислушиваюсь. Нет, везде молчание и напрасны мои старания. Проходит полчаса, и на нас надвигается густая сетка дождя. Так вот отчего прекратился концерт шестиногих музыкантов. Кобылки загодя зачуяли непогоду!

А впереди синеет небо и похоже, что там светит солнце. Ну что ж, тронемся в ту сторону. Иногда я останавливаю машину, ищу кобылок. Оказывается, они не везде, а отдельными большими скоплениями живут. Вскоре из окна машины я угадываю, где собралась эта братия: если трава редкая — значит тут и царство сибирской кобылки.

Дождь постепенно отстает от нас, и пока я разглядываю очередное скопление кобылок, небо светлеет, проглядывает солнце и чуть обогревает землю. Снова оживляется это общество ненасытных обжор, опять несутся со всех сторон их скрипучие песни! Я тщательно прислушиваюсь к ним и постепенно начинаю понимать их сигналы. Редкое чириканье — это мужской разговор двух самцов, оказавшихся рядом. Неумолчное стрекотание — ритуал ухаживания. Самец усердно распевает свою песенку. Самка к ней большей частью равнодушна, молчалива, недвижима. Но вот самец притрагивается к своей избраннице «боксерскими перчатками», самка будто, выходит из оцепенения и, щелкнув ногами, уносится прочь. И так почти везде — это безуспешное сватовство.

Иногда самец беззвучно и мелко сучит ногами и в такт им колотит по земле своими толстыми культяпками. Это какой-то особенный сигнал в ультразвуковом диапазоне и мой магнитофон не в силах его уловить.

Иногда к паре музицирующих кобылок подбирается чернотелка и трогает ее усиками. Но получив «оплеуху» задней ногой (я впервые вижу, как кобылки ловко умеют лягаться, и не поэтому ли они получили такое народное название), поспешно ретируются. Чернотелок здесь масса. Они — санитары и заняты тем, что пожирают трупы кобылок. Та же, что неосторожно притронулась к живой, видимо, искала поживы, да ошиблась.

Вначале я не обращаю внимания на погибших насекомых. Думалось просто: это те, кто закончил свои жизненные дела. Но вот в одном изолированном скоплении, где растительность не так сильно объедена, я вижу трупики кобылок, судорожно обнявшие вершинки растений. Да ведь они поражены типично инфекционной болезнью. Насекомые, ею пораженные, стараются из последних сил взобраться как можно выше. Эта черта поведения обреченных на гибель так характерна, что по ней и назвали недуг «вершинной болезнью». Возбудители ее разные и приспособлены поражать разных насекомых. Но реакция болеющих одинакова и направлена она на благо своего врага. С вершинки спорам легче разлететься во все стороны. Так вот откуда трупики кобылок, пожираемые чернотелками! Там, где трава сильнее съедена, кобылкам не на что забраться, и они гибнут на земле.

И, наверное, еще одно значение этого предсмертного действия: вскарабкаться повыше, чтобы не быть съеденным жуками.

Обычно, как только какое-либо насекомое размножается в массовом количестве, у него появляются враги. Постепенно, а иногда и быстро, они уничтожают зарвавшегося «захватчика земель» и все становится на свои места, в природе вновь восстанавливается равновесие сил. Но здесь, кроме вершинной болезни, которая, видимо, появилась недавно, я не вижу никаких врагов. Чернотелки не в счет, они трупояды. Не видно ни ос-парализаторов, ни мух-тахин — паразитов. Нет здесь ежей и степных гадюк, рьяных охотников за саранчовыми. Слишком здесь холодное лето, суровая и длинная зима. Единственная птичка — каменка-плясунья, казалось, не обращает внимания на столь массовую и легко доступную добычу и занята тем, что, сидя возле сурчиных нор, раскланивается во все стороны. Да и малочисленна эта пичужка в обширном крае заоблачных высот. К тому же ей, наверное, надоела эта легко доступная еда.

По чистому зеленому полю бродит большая стая галок и грачей. Ковыряют в земле, кого-то разыскивают. Вот кто, наверное, истребители кобылок, прилетели сюда из низин на обильное пиршество. Я спешу к ним. Но там, где сидели птицы, нет и следов кобылок. Черная рать занята тем, что переворачивает помет животных, вытаскивает из-под него многочисленных навозников, жужелиц. Они, оказывается, к кобылкам равнодушны. Быть может, сибирская кобылка несъедобна, или попросту надоела.

Интересно бы переселить из Сибири сюда врагов этого вредителя пастбищ, заняться и с возбудителем болезни. Его, конечно, можно в лаборатории размножить и культурой опрыскать растения в местах скопления насекомых. Пока я приглядываюсь к кобылкам, гоняюсь за галками и грачами, опять темнеет небо и дождь закрывает горизонт.

В стороне от дороги видно несколько ярко-желтых палаток, белые кубики из марли. Подъезжаем. Оказывается, здесь стационар энтомологов по изучению химических мер борьбы с сибирской кобылкой. Как будто хорошие результаты дает применение приманки из конского навоза, отравленного тиофосом. Домашние животные ее не трогают. Этот метод был предложен более пятидесяти лет назад сибирским энтомологом Бережковым. Только яд использовался в то время более безобидный для окружающей природы — мышьяковисто-кислый натрий.

— Какова же судьба яда? После разложения приманки он остается на почве, на растительности? — спрашиваю юных ученых.

— Это неизбежно, но не опасно.

— Но все же с травой незначительные дозы яда будут попадать в организм овец, а затем с мясом достанутся и человеку, — допытываюсь.

— Возможно. Тут ничего не сделаешь, судьба всех ядов такова.

— Есть что-либо новое по биологии кобылки, кроме того, что в книгах?

— Нет, ничего. Все уже изучено!

— Ну, а как обстоит с использованием против кобылок ее естественных врагов, болезней?

— Эта область пока не разработана.

Продолжая путь, я думаю о том, что энтомологам следовало бы попытаться применить возбудителя вершинной болезни кобылок, начать изучение и их сибирских собратьев. Там, наверное, тоже есть что-то такое, что истребляет это насекомое.

Загадка биологии сибирской кобылки состоит еще в том, что она распространена по урочищу не везде, а участками. Очень ее много в западной части, нет в средней, появляется в небольшом количестве в восточной окраине урочища. Здесь имеются в виду места со сходными условиями жизни: холмы, покрытые типчаком. Какова же причина неравномерного ее распространения?

Приглядываясь к насекомым, обитателям урочища, я думаю еще об одной проблеме.

Австралия оказалась очень удобной страной для овцеводства. Вскоре, как только началась колонизация этого очень своеобразного в природном отношении материка, здесь стали усиленно развивать животноводство. Равнинный рельеф, прекрасные пастбища и благоприятный климат способствовали этому. Но как только поголовье скота увеличилось, перед фермерами возникла совершенно неожиданная проблема. Животноводство стало, в известной мере, под угрозой из-за… кто бы мог подумать, из-за навозников. Не потому, что эти крупные жуки мешали разводить и пасти скот, а наоборот, из-за их отсутствия в Австралии. Жуков-навозников особенно много в пустынях и степях. Широко они распространены в Европе и Азии. Их польза заключается в том, что, питаясь навозом, они разлагают его на мелкие части, затаскивают в почву, где готовят питательные шары для своих личинок, то есть уничтожают навоз, удобряя им землю. Ранее мало задумывались над тем, что эти жуки выполняют в природе незаметную, но важную роль, пока в Австралии пастбища не стали деградировать из-за обилия неразложившегося навоза, покрывшего поверхность земли. Тогда-то и вспомнили о жуках-навозниках и принялись их перевозить из Европы и Азии на этот континент. На новом месте истребители навоза быстро акклиматизировались, размножились и принялись добросовестно исполнять предназначенную природой роль. И нарушение равновесия в природе быстро восстановилось.

Кто знает, быть может, в далекой древности наблюдательный человек и знал ту важную роль, которую выполняли жуки-навозники. Видимо, не напрасно еще древние египтяне несколько тысяч лет назад почитали жуков-навозников священными, изображали их на пирамидах, амулетах и т. п.

О делах животноводов Австралии я вспоминаю не случайно. До некоторой степени подобная картина создалась и у нас на высокогорных пастбищах. Так, на джайляу Ассы на поверхности земли всюду лежит масса помета овец, лошадей, коров и лежит она нетронутой.

Почему же на пастбищах пустыни довольно прилежно трудятся жуки-навозники, а на высокогорных пастбищах их нет?

В высокогорье другой климат. Здесь, на высоте около трех тысяч метров над уровнем моря, прохладно, а в пасмурную погоду — холодно. Навозникам, обитателям жарких пустынь, такой климат не подходит. Они не могут в нем жить и размножаться. Здесь, судя по всему, было бы неплохо жукам-навозникам из северных степей Казахстана. Но сюда, в высокогорье, им невозможно проникнуть: они тяжелы на подъем, летают с трудом и на небольшие расстояния. Наши же горы окружены широкой зоной жарких пустынь, через которые не всем северянам открыт путь.

Продолжаем наш путь дальше, пересекаем плоскогорье, затем спускаемся к пойме. С севера холмы, поросшие можжевельником, елки, спрятанные в ущельях, пологие небольшие горы. И здесь, в конце урочища Ассы, масса всяких курганов, а также недавнее кладбище из обычных каменных холмиков.

Случайно бросив взгляд на крутые зеленые склоны гор, я вижу на них кольца. Они выделяются более темным цветом среди зеленой травы. Их несколько. Почти все они одинакового размера. В одном месте два кольца образовали подобие восьмерки. Как и откуда взялись кольца — не понять. Следов от стоянки юрт там быть не может: склоны слишком круты. Может быть, следы от падения метеоритов? Но упав на крутой склон, осколки не образовали бы фигуру правильного кольца. Ничего не могу понять. Придется лезть в гору.

Потом догадываюсь. Это следы от когда-то там росших куртинок можжевельника. Этот низенький, приземистый и очень густой кустарничек равномерно разрастается во все стороны, образуя круглое пятно. Когда условия жизни ухудшаются, центральная его часть постепенно отмирает, но периферическая, образуя кольцо, еще долго сопротивляется невзгодам, живет. Потом и она гибнет. На месте роста можжевельника остается пятно, разреженной травы, а там, где был круг, — растительность сочнее, зеленее и темнее. Отмершая часть можжевельника, видимо, оставляет в почве какие-то благоприятные условия, способствующие росту.

Отдуваясь от одышки, добираюсь до одного, другого кольца и с трудом нахожу в почве остатки стволиков можжевельника. Он рос здесь очень давно, но, погибнув, оставил после себя следы, свидетельствующие о постепенном иссушении климата.

Увлекшись загадкой зеленых колец, я на время забылся, а когда взглянул на небо, удивился: пелена размытых облаков с синими разрывами, а ниже солнца, почти под самым горизонтом, будто кусочек радуги, только широкий, прямой, нечеткий. Он сверкает цветами радуги: сверху красный, потом синий, затем зеленый, желтый. Правее его другая полоса, в два раза короче, ярко-белая, опалесцирующая, светящаяся. Подобного явления ранее мне не приходилось видеть.

Кончилось холмистое плато, река ушла в каньон. Дорога прочертила красный склон, запетляла с горки на горку. Каньон глубок, скалист, обрывист. Спуститься в него невозможно. Северный склон зарос елью, можжевельником, жимолостью. В этом маленьком заповеднике нога человека не ступала.

Со дна каньона доносится журчание ручья, подует ветер и приносит из него густой аромат еловой и можжевеловой хвои.

Здесь хорошо, и мы устраиваем бивак. К тому же забарахлила машина.

Рано утром возле нашего бивака возмущаются, кричат хриплыми голосами, ругаются сурки. Еще бы! Отойти от норы далеко нельзя и опасно, ведь вблизи, самый страшный враг — человек. Коричневого, с темными подпалинами, сурка трудно различить среди камней: станет на задние лапы, замрет столбиком, только толстый животик вздрагивает в такт крикам.

Завести мотор долго не удавалось. День был почти потерян.

Когда возились с закапризничавшей машиной, на нас стали нападать мелкие клопики. Их укус довольно болезненный. Парадоксальное поведение клопиков мне знакомо издавна, с десяток лет назад, я даже опубликовал об этом в научном журнале заметку. Клопики питаются тлями, но когда эти насекомые исчезают в низинах с высыханием растений, маленькие хищники переселяются в горы. Здесь, видимо, за неимением своей главной добычи нападают на человека и, возможно, на зверей и птиц. Уж не происходит ли сейчас постепенное приспособление клопика к новой добыче. Если так, то легион насекомых-кровососов, недругов человека, возможно, вскоре пополнится еще одним представителем.

Устранив неполадки в машине, продолжаем путь дальше. Нашли еще более живописные места над каньоном, заросшие елью, можжевельником. Рядом с каньоном опасно пасти скот, уж очень круты и скалисты его склоны. Вот почему вдоль каньона, словно в заповеднике, растет густая, хотя и слегка начавшая подсыхать, трава. Над цветками гул шмелиных крыльев. Эти насекомые, принадлежащие одному виду и даже одному гнезду, сильно варьируют в размере и в окраске. Маленький гудит тоном выше, чем побольше. Так и получается: каждый поет на свой лад, а в итоге звучит замечательный шмелиный оркестр. Удивительно работоспособны эти насекомые. С раннего утра до позднего вечера деловито и неутомимо они работают, не обращая внимания ни на погоду, ни на то, что возле них стоит человек или животное.

Вдруг над палаткой в воздухе раздался громкий шипящий свист. От неожиданности я вздрагиваю. С неба одна за другой, лихо пикируя, падает на землю целая стая воронов. Расселись, огляделись и принялись важно расхаживать, выискивая жуков да саранчуков. Насчитал я их что-то около сотни. Никогда мне не приходилось видеть эту птицу, чуждающуюся большого общества себе подобных. Потом на вершинку холма вблизи бивака села стайка голубей. Какими они нам показались необычно ярко-голубыми. Сейчас они действительно оправдывали свое народное название голубь — голубой. Тогда я вспомнил еще одну птичку у ручья на камне — зимородка. Был он тоже так необыкновенно ярок и цветаст и сверкал, как драгоценный камень, в ярких лучах солнца.

Стайка голубей натолкнула меня на мысль о том, что высоко в горах та яркая окраска цветов, на которую прежде обращали внимание многие натуралисты и ботаники и пытались понять ее причину, объясняется вовсе не особенным составом веществ, придающим цвет лепесткам, а просто особенностью освещения высокогорья, горным светом, богатым ультрафиолетовыми лучами. Есть ли исследования на эту тему, я не знаю. По крайней мере, ботаники, которым хорошо известно это явление, мне не смогли дать положительного ответа.

Сверху, проглядывая каньон в бинокль, увидал поваленную ель, лежащую через речку. Она стара, кора давно обвалилась, ствол белый, чистый — отличный переход. Надо побывать там. Рано утром, после завтрака, преодолеваю очень крутой спуск в каньон. На земле толстые подушки мха. Вершины елей прямо перед глазами. Кое-где заросли шиповника и рябины. Речка шумит громко. С трудом добрался до каньона. Каков-то будет подъем?

Продираюсь через густые заросли ивы: настоящие джунгли, никаких следов человека. Перебираюсь через реку, затем лезу на очень крутые южные склоны с причудливой смесью пустыни и высокогорья. Местами громадное нагромождение камней.

Обратный подъем из каньона преодолеваю почти ползком, без шапки — снимают заросли. Сбился с пути, попал в заросли колючего шиповника, где не за что ухватиться руками, в общем досталось, пока добрался до бивака.

Потом увидел больших муравьев-древоточцев. Где-то должно быть их гнездо. Пока нашел его, прошло немало времени. Муравьи, бредущие с добычей, неожиданно исчезали в подземных тоннелях, которые вели к их обители. Оно же оказалось в лежащем на земле бревне среди пологого наноса камней, вынесенных когда-то селем из небольшого ущелья. На полянке на открытом месте сел рядом с бревном, присмотрелся. Снаружи никаких признаков жизни, ни одного муравья, и только кучки свежих опилок, лежащие вдоль бревна, говорили о том, что здесь, в древесине, протекала жизнь большого общества лесных жителей. Но как они среди гальки и валунов провели свои подземные тоннели — непонятно!

Пока я раздумывал над сложной архитектурой жилища древоточцев, присматривался, где же выходят на поверхность их тоннели, на каменистой полянке появилась крупная темная точка, а впереди её более мелкая. Было похоже, будто большой муравей тащил перед собой маленького, но не в челюстях, а как-то в небольшом от себя отдалении.

Я заинтересовался. Подобрался поближе, и то, что увидел, привело меня в величайшее изумление. Еще бы! Маленький тщедушный черный лесной муравей формика фуска, наверное, один из умелых разведчиков, вежливо, но настойчиво, вел за собой за усик большую и грузную бескрылую самку красноголового муравья формика трунцикола.

Древоточцы были сразу же забыты.

Сейчас в лесу много бродячих красноголовых самок, вылет их из муравейников и оплодотворение, видимо, произошли недавно. Теперь они бродили повсюду в поисках пристанищ. Я знал, что многих таких самок охотно принимают к себе старые муравейники, другие же ухитряются найти укромное местечко, воспитать первых дочерей-помощниц и положить начало нового муравейника. Но сейчас зачем самке было отдаваться во власть маленького чужака, следовать за ним в неизвестность. Да и черный разведчик, к чему он вел к себе самку чужого вида!

Однажды я видел, как покорную самку формика пратензис вели к себе рабочие другого вида формика кункулярия. Вели торжественной процессией вежливо, постоянно предлагая вкусные отрыжки. И вот, наконец, второй такой же случай.

Не думаю, чтобы черный фуска был столь коварен и, обманув бдительность самки-бродяжки, вел ее в свой вертеп на заклание: добыча все же немалая, да и питательная. Наверное, муравейник случайно потерял самку, теперь разыскивал бродяжку, хотя бы принадлежащую к другому виду.

Зачем такая крайность? Очевидно, лучше чужая самка, чем никакая. Позднее судьба может сложиться по-разному, новая самка будет рожать, муравейник сперва станет смешанным, а затем его жителей постепенно заменит потомство самки-пришелицы. Или, быть может, муравьям удастся раздобыть самку своего вида, а пришелице придется ретироваться. Как бы там ни было, муравейник без самки и без детворы жить не может.

Пока я раздумывал обо всем этом, парочка муравьев все также и в том же порядке неторопливо прошествовала через полянку, усеянную камнями. Теперь их путь лежал через заросли травы и всякого растительного мусора. Здесь я, как ни старался, потерял их и сколько ни искал, найти уже не смог.

Пришлось снова возвратиться к бревну, заселенному древоточцами.

Картинная галерея «Плохого дома»

Дорога отходит от каньона и, петляя по крутым склонам красных гор, идет дальше к востоку. Крутые спуски и подъемы, резкие повороты следуют один за другим. Хорошо, что здесь безлюдно и машины редки, во многих местах путь так узок, что не разминуться.

Далеко внизу показываются причудливо изрезанные дождями и ветрами ярко-красные горы и слева от них — полоска древесной растительности над рекой Ассы. Красные и совершенно голые горы очень живописны и как-то особенно ярко выделяются среди зеленого фона окружающего ландшафта.

Показался домик дорожного мастера. Здесь высота небольшая — 1800 метров.

Это место, как объясняет дорожный мастер, многие зовут пилорамой. Несколько лет назад здесь действительно распиливали на доски лес. Старинное же его название — Джамануй — в переводе на русский «Плохой дом».

Мне очень нравится это урочище, уж очень живописны, хотя и безжизненны, красные горы, а южный их склон, окружающий урочище за речкой Ассы, весь покрыт большими и сильно почерневшими от солнца гранитными валунами. По опыту знаю: на таких камнях должны быть наскальные рисунки. Еще перед спуском к «Плохому дому» на редких валунах близ дороги я нашел обыденные традиционные рисунки козлов, а также рисунок козла и повстречавшегося с ним барса, странное изображение, похожее на балло[1], всадников на лошадях и еще много разных рисунков на камнях.

Остановились в конце долины, окруженной красными горами. Здесь река круто сворачивает к северу и опять ныряет в глубокий каньон с почти отвесными скалистыми склонами. Над ним со свистом проносятся стрижи. Летает еще стая диких голубей и среди них один совершенно черный.

Ночью опять заволокло небо облаками, забарабанил дождь о крышу палатки. Но к утру небо очистилось, заголубели окна среди белых пушистых облаков.

Голуби уже проснулись, над каньоном пролетала стайка. Но черного среди них не было, зато появился ослепительно белый, то ли альбинос, то ли прибившийся горожанин. Вдоволь налетавшись, голуби усаживаются на скалы. Здесь их гнездовья, кормиться же они летают в низовья на хлебные поля.

Вода в реке еще очень холодная, и я раздумываю, как бы перебраться на тот берег. Бреду вдоль русла. На том берегу вижу палатки, мешки с хвоей эфедры. Подхожу к реке и кричу сборщикам эфедры: есть ли где-либо через нее мостик. Но из-за шума реки меня не могут понять. Наконец, догадываются. Старик кивает головой, улыбается, идет к палатке и через несколько минут появляется с болотными сапогами и бросает их через реку.

Сборщики эфедры торопятся на работу в горы и поговорить с ними не удается.

Мне улыбается счастье: валунов с рисунками немало, и я озабочен, как бы их не прозевать. Придется потрудиться, поползать сверху донизу. К тому же, многие рисунки видны только под определенным углом. Каждый интересный рисунок надо срисовать, а некоторые и сфотографировать. Но что значат трудности, когда есть удача! И я бегаю от камня к камню, не замечая усталости.

На биваке я рассматриваю свои находки. Интересны изображения козлов, то группами на больших камнях, то по одиночке. Многие из них примитивны, безыскусны, другие — великолепны и поражают изяществом и совершенством форм. Разные художники оставляли и различные творения рук своих, отражая способность, характер, мировоззрение. Рядом с рисунками козлов — изображения оленей, верблюда, какого-то странного существа с очень длинной шеей, домашней собаки, о чем можно судить по закрученному хвосту, фигурки человека.

Группа рисунков посвящена человеку. На одном из них, судя по всему, изображена фигура ведьмы или колдуна, отличительный признак которой — громадная, с растопыренными пальцами, одна рука и другая с каким-то необычным предметом. Остальные рядом с животными фигурки людей запечатлены в ритуальных позах: коленопреклоненные, с распростертыми или согнутыми в локтях руками, встречаются знаки, условно обозначающие ритуальную позу.

Два рисунка изображают охоту. На первом лучник пустил стрелу в тура — животное, когда-то водившееся в Европе и Азии, а ныне исчезнувшее, на втором — группа охотников, вооруженная тяжелыми монгольского типа луками, с трех сторон поражает самку оленя и олененка. Олени теперь в этих горах очень редки и сохранились лишь на территории Алма-Атинского заповедника.

Некоторые рисунки загадочны. Они скорее всего с какой-то целью зашифрованы дополнительными линиями. Подобная зашифровка была мною ранее обнаружена среди многочисленных наскальных рисунков в горах Чулактау.

На рисунке изображен верховой на лошади, к голове которого потом были пририсованы рога козла.

Рисунки здесь не случайны. В широком ущелье хорошо пасти скот. В одном месте видны явные остатки жилищ: два ряда камней ведут к большой площадке, отграниченной сильно оплывшим и разрушенным валом.

Покидаем ущелье «Плохого дома». Крутой подъем выводит нас на другое обширное плоскогорье Ортатау. В стороне от дороги на небольшом ровном увальчике стоит курган с квадратной окантовкой, стороны которой направлены строго на восток.

На плоскогорье тоже масса древнейших курганов. Один из них ограничен круглыми восьмикаменными ячейками. Окантовка овальная и вытянута по направлению выхода из гор. С двух сторон этого захоронения высокие горы… Может быть, поэтому круг сменен на овал?

Встречаются и лишь одни кольца из небольших камней. Рядом с несколькими кругами заметны небольшие провалы. Впечатление такое, будто захоронение находилось сбоку круга, близко от поверхности земли.

Кем воздвигнуты эти курганы, везде ли в них захоронения, каким народам и какому времени они принадлежат? На эти вопросы когда-нибудь ответят археологи.

Плоскогорье Ортатау поразило безлюдием. Сюда скотоводы еще не пригнали животных, но в укромных ущельях видны зимовочные помещения. В этой местности выпадает очень мало снега, поэтому травы берегут только для зимовки.

С обширного высокогорного плато Ортатау горы, поросшие елями, кажутся близкими. Но это не так. По роскошным степным травам добираемся до леса. Отсюда уже видна потонувшая в мареве жаркого воздуха Сюгатинская равнина.

На склоне горы лес вырублен, и усеян лишь пнями. Обычно в таком месте поселяются муравьи-древоточцы. Интересно, поселились ли они здесь. Подъехать к поляне на машине невозможно, поэтому пришлось преодолеть крутой подъем пешком. Как только вступил в царство буйной зелени, на меня сразу же набросилась стая назойливых мух и мелких мошек. Отмахиваясь от них, я начал осматривать пни. Почти у самых ног на фоне сочной зелени увидел коричневый извилистый корень. Приглядевшись, заметил, что в траве притаился большой и, видимо, старый щитомордник. Слегка приподняв голову, он внимательно следил за мною желтыми глазами с вертикальными щелевидными зрачками. Я коснулся змеи палкой. Откинув назад голову, она нервно завибрировала кончиком, хвоста, приготовилась к нападению. Я отбросил её в сторону.

Зачем такая осторожная змея приползла ко мне? Обычно, чтобы избежать встречи с человеком, она старается ускользнуть в сторону. Странный щитомордник.

Спуск с гор в Сюгатинскую равнину был хотя и труден из-за множества камней и крутизны, но недолог.

На пути к дому мы остановились у ручья Чингильсу возле красной скалистой горы. У горы крутилась стая голубей и среди них один ярко-белый, а второй, как смоль, черный. Отсюда до того места, где река Ассы вновь уходила в каньон, около ста километров. Может быть, это случайное совпадение.

Урочище Женишке и Таучилик

Мы вновь в высокогорной равнине Ассы. Проехав до ее середины, сворачиваем между пологих гор в распадок Кзыл-Аус («Красный рот»). Отчего произошло эта название, никто не знает. Я не вижу здесь никаких красных скал.

Дорога поднимается все выше и выше. Наконец, мы на перевале, вокруг округлые вершины гор с редкими гранитными скалами. Горы едва покрыты низенькой травкой. Отсюда видна обширная горная страна. Позади нас вся, как на ладони, равнина Ассы, впереди — горное плато, сильно изрезанное пологими ложбинами. Его пересекает полоска каньона реки Женишке. Еще далее ярко-зеленая возвышенность в роскошных травах, в синих пятнах еловых лесов. Величественную картину этого простора на юге венчают горы Кунгей Алатау: дикие, скалистые, покрытые снегами. За ними находится озеро Иссык-Куль.

Здесь, на перевале — граница жизни. Сейчас слегка пасмурно, прохладно. Все живое попряталось под камни. Под ними я нахожу маленького черноголового и красногрудого муравья мирмика лобикорнис и все его хозяйство: личинки, куколки, яички. В таком суровом климате выводить потомство ему помогает каменная крыша. Выйдет солнце и согреет камень, который долго сохраняет тепло.

Спрятались под камни черные сенокосцы. Они совсем не похожи на своих длинноногих собратьев, называемых в народе косиножками, ноги их коротки, меньше теряют тепла, а в черной одежде легче согреться под солнцем.

Из-под камня выскакивает паук ликоза с темно-зеленым коконом. Впервые вижу такого. Обычно ликозы, в том числе и наш, самый большой южный тарантул, плетут кокон из белой паутины. Коконы с яичками прогревают, и выводятся из них паучки в укрытиях: в норках, под камнями, в щелях. Впрочем, все понятно! Белая окраска, отражающая солнечные лучи, тут непригодна. С таким коконом долго провозишься, а самке надо в холодных условиях высокогорья вырастить паучат. Поэтому темно-зеленый цвет упаковки яичек помогает скорее прогреть потомство, да и мало заметен среди травы.

На перевале совсем мало растительности, и местами тонкий слой черной почвы, едва скрепленной дерном, сполз книзу, обнажив плешины, покрытые мелким гравием.

По небу плывут облака, дует сильный ветер. Неожиданно впереди нас все закрывается черной мглою туч и проливного дождя, горы погружаются в непроницаемый мрак. Сверкают молнии, гремит гром. Зато позади сияет чистое голубое небо, светит солнце. Будто два мира, враждебных друг другу, сошлись на этом перевале. Для высокогорья это обычные контрасты погоды.

Голубая полоска неба ширится с каждой минутой, черные облака и пелена дождя отодвигаются к востоку. Вот они разорвались, растворились, и на их месте засияла широкая цветастая радуга… Своим концом она опустилась в глубокую черную полоску каньона реки Женишке.

Мы находимся на высоте около трех тысяч метров. Дышится легко, но ходить тяжело.

Потом одолеваем долгий крутой спуск. Крутые виражи следуют один за другим, внимание напряжено. Дорога долго петляет по холмам и, наконец, уходит в узкое ущелье, заваленное камнями. С большой осторожностью веду «газик». В одном месте два больших камня перегораживают путь. Один из них надо пропустить под колесами машины, но он слишком велик. Долго возимся с ним, с трудом минуем опасный участок. Наши мучения в этом ущелье продолжаются еще около получаса. Наконец, мы преодолеваем его.

Пора искать для бивака место. Найдена ровная и чистая площадка, вокруг чудесные красивые дали.

Начали располагаться. И вдруг неожиданность. В том месте, где намечено ставить палатку, тянется вереница красноголовых муравьев с белыми куколками. Я вглядываюсь в неожиданную находку. Все ясно! Муравьи-рабовладельцы формика сангвинеа завершают грабительский поход на своих соседей.

Иду, чтобы разыскать гнездо потерпевших бедствий, а нахожу толпящихся рабовладельцев возле кучки куколок. Часть из которых запрятана в щель под камень. Так вот в чем дело! Я натолкнулся на так называемую перевалочную базу. Много лет назад в горах Киргизии я открыл впервые эту удивительную их особенность и теперь встретился с нею вновь.

Муравьи-рабовладельцы уносят куколок большей частью у другого вида, относящегося к тому же роду. Когда из них выходят муравьи, то они остаются у своих хозяев, как полноправные обитатели, выполняя самую разнообразную работу. Поэтому их было бы правильно называть не муравьями-рабами, как это стало принято, а муравьями-помощниками. Обычно нападение на жилище соседей совершается неожиданно, хозяева гнезда, будто понимая бессмысленность сопротивления, хватают куколок, выносят их на поверхность земли и прячутся в травинках. Все, что не успели спрятать хозяева, утаскивают к себе налетчики. Весь успех заключается в том, кто больше унесет куколок. Для того, чтобы набег был успешным, рабовладельцы устраивают возле жилища, на которое намечен налет, что-то подобное временной базе. Каждый муравей-грабитель, схватив куколку, добегает с нею до этой «базы», бросает ее там и спешит за новой ношей.

Пришлось нам посторониться, освободить площадку перед муравейником.

Пока мои спутники готовят обед и устраивают бивак, я принимаюсь переворачивать камни. Под ними много разных насекомых и чаще всего муравьев. Вот опять крошечный мирмика. Здесь ниже и теплее, поэтому в гнезде уже крылатые самцы и самки. С величайшей поспешностью муравьи прячут в подземные жилища свою детвору — куколок и личинок. Вместе с ними спасают потомство и крылатые сестрицы. Такое я вижу впервые. При тревоге обычно они стараются поскорее скрыться в подземелья и вообще никакого участия в делах общества не принимают. Кроме прочего, им полагается беречь свои нежные крылья. Без них не расселиться, не разыскать себе пару. А их главная забота — обоснование нового семейства. Поэтому в родительском гнезде они находятся на привилегии.

Еще под камнями я встречаю черного, поблескивающего бархатом мелких волосков, муравья формику фуску. Он — исконный житель леса и почему обитает под камнями в этой высокогорной степи — непонятно. Быть может, он остался здесь с тех давних времен, когда это плоскогорье покрывали леса, впоследствии изведенные человеком ради выпаса скота.

Нашли под камнями приют многочисленные и разные чернотелки. Шустро бегают, оказавшись на свету, крошечные стафилины. Еще под каменную крышу забрались разные слоники. Даже черно-красная оса-сфекс примкнула к этой компании. Не ожидал её здесь встретить, но удивляться нечему. При похолодании оцепеневшим насекомым опасно оставаться на поверхности земли: их могут затоптать пасущиеся животные.

Я присматриваюсь к норам сурков. Это животное колониальное. В обществе себе подобных ему легче жить; самый зоркий, осторожный и опытный всегда заблаговременно подает сигнал опасности. Вот длинный отрожек, выдающийся с хребетика холма. Он весь изрешечен норками. Место удачное. С него во все стороны хорошо просматривается окружающая местность. Не подобраться незамеченным ни лисе, ни волку — давним врагам этого добродушного и сообразительного зверька. Потом я вижу колонию нор в обширной пологой впадине между холмов. Здесь тоже хорошо просматриваются окрестности, только не сверху вниз, а наоборот, и здесь не подберешься незамеченным.

Представляю, какой оживленной здесь была их жизнь, как они бегали друг к другу в гости, не боясь хищников. В случае опасности всегда можно забежать в свой дом или к соседу, где и переждать. Но все то, что спасло сурков от их исконных врагов, не уберегло от человека с его истребительными орудиями охоты. Сейчас здесь пусто, и только каменки-плясуньи тревожно цокают, завидев человека. Пройдет время, обвалятся норы, и исчезнет эта веселая птичка, привыкшая к суровой жизни высокогорья.

В опустевшей колонии сурков возле одной норы вижу серый столбик. Наверное, камень. Но вдруг столбик шевельнулся и обернулся зайцем. От неожиданности я сел на землю, полез в рюкзак за биноклем.

Заяц посмотрел на меня карими глазами и шмыгнул в сурчиную нору. Я подошел к его убежищу. Засунул осторожно в него посох, но никого не нащупал. Отойдя в сторону, сел. Может быть, пересижу хитреца, взгляну еще раз, что он будет делать. Один раз будто в темной норе показалось что-то серое и исчезло. Но у зайца терпение крепче моего, да и счет времени ему вести незачем.

Позже мне рассказали, что здешние зайцы стали часто селиться в сурчиные норы, благо, их много пустующих. Почему бы и не занять свободную квартиру!

Нелегко здесь живется рыжим муравьям. Палочки, соринки, из которых полагается строить муравьиные кучи, разнесло бы ветром. И маленькое насекомое нашло выход: жилище строит плоское, приземистое, и сложено оно из мелких камешков красного гранита. Увидел я такую кучку и не сразу догадался, что передо мной муравейник. Но по каменной крыше жилища бродили маленькие труженики высокогорья, их коричневые головки с шустрыми усиками выглядывали в щелочки между нагромождениями гравия. Впрочем, кое-где между камешками торчали и обломки стеблей растений.

Хорошее получилось жилище у муравьев: крепкое, добротное, не подверженное разложению, и ветер ему нисколько не страшен.

Все ниже и ниже спускается наша машина, и с каждой минутой падает стрелка высотомера. Вот, наконец, и речка Женишке вся в зарослях ивы, облепихи, высоких лавролистных тополей с обрывистыми скалистыми берегами. В нескольких местах — нагромождения из скатившихся громадных, размером с большой сельский дом, камней. Это следы давно минувшего в этих краях землетрясения.

Вскоре мы проезжаем небольшой поселок, а за ним и домик егеря.

После отдыха мы пересекаем прозрачную горную реку и взбираемся на зеленое плато хребта Кунгей-Алатау. Путь туда недолог, но труден. Здесь край роскошных трав, цветов и еловых рощиц. Рядом глубокое ущелье. Его северные склоны поросли еловым лесом, а еще выше видны заснеженные горы. По дну живописного ущелья течет река Чилик. Ущелье удивительно красивое, я загляделся на него и забыл об окружающем. Внезапно над самым ухом раздался громкий свист, и над пропастью затрепетала на одном месте пустельга. Высоко над горами величаво пролетел орел. Потом промчалась стая голубей, и снова все замерло в извечном покое.

Среди зеленой травы хорошо видны черные холмики земли, выброшенные слепушонкой. Во влажной почве ему легче строить подземные галереи. Одна цепочка курганчиков тянется вверх, точно по прямой линий, и заканчивается обширным кольцом. Преодолевая подземный путь длиной около шестидесяти метров, зверьку потребовалось выбросить сто пятьдесят пять холмиков. А рядом, в небольшом понижении между холмами, вся почва изрыта. Тщательный осмотр, и все становится ясным: за слепушонкой охотился барсук.

Со всех сторон раздаются веселые песни кобылок-скаларисов. Их здесь масса. Летают бабочки-перламутровки, сатиры, шашечницы, красные голубянки. Иногда стремительно проносятся аполлоны.

Трава расцвечена желтыми альпийскими маками, оранжевыми жарками, лиловыми гвоздиками, желтыми толстянками, а среди зелени белеют шляпки грибов. Без труда мы набираем целое ведро грибов. Сегодня обеспечен обед без опостылевших консервов.

Разглядывая местность в бинокль, я вижу на западном горизонте груду скал. Она хорошо выделяется среди серых гранитов и известняков, торчащих скоплениями на пологих вершинах гор. Уж не порфиритовые ли там дайки, покрытые черным загаром и лаком. На ней могут оказаться наскальные рисунки. И воображение рисует богатую находку.

По зеленым пологим холмам видны черные ниточки дорог. Нахожу путь, как будто ведущий к черной таинственной дайке. Потом мы два часа колесим по холмам, преодолевая головокружительные подъемы и спуски. Ветер дует попутный, и в радиаторе закипает вода, едва стрелка датчика переваливает за 80 градусов. О причине догадаться нетрудно: мы на высоте три тысячи метров, и вода здесь закипает раньше, чем в низине.

Дважды на нашем пути встречались странные могилы с надгробиями, сложенные из полусгнивших стволов ели. Захоронения старые, им две-три сотни лет. На одном из них — деревянный полумесяц. Кем они сложены? Потом я вижу на холме, возвышающемся над местностью у каньона реки Женишке, несколько очень древних небольших курганов. Сооружены они из колец камней, возвышающихся над поверхностью на 30–40 сантиметров, внутри засыпанных землей. Диаметр этих своеобразных плоских курганов — около пяти метров. Судя по своеобразию архитектуры, захоронения принадлежали какому-то роду или этнической группировке.

У моих спутников разгорается азарт охоты за грибами. Среди зеленых трав они замечают едва различимые белые шляпки, которые располагаются правильным, почти замкнутым кругом, и я вспоминаю, что подобное положение в Сибири называют «ведьминым кругом». Образуется он из-за равномерного разрастания во все стороны споры.

Вот, наконец, и горизонт со скалами на вершине. Где-то там за ними дайка черная. Дальше ехать нельзя. Острые большие камин перегораживают наш путь. На пологих склонах вода, стекая по колеям дорог, проложенных машинами, размыла глубокие овражки и весь склон изборожден ими. Так автомобиль вызывает эрозию почвы и становится врагом природы.

Мои спутники принимаются за грибы, я же отправляюсь на поиски наскальных рисунков. Но меня ждет разочарование: то, что принял за черную дайку, это все тот же серый, сильно потрескавшийся гранит, и никаких на нем рисунков нет в помине.

Тучи заволокли небо, пошел дождь, стало холодно и неуютно. А там, внизу, золотистая, облитая солнечными лучами, земля. Скорее вниз, к теплу и свету.

Покидая плоскогорье, я думаю о том, что на нем почти нет никаких захоронений. Древние обитатели этой земли почему-то предпочитали хоронить покойников в долине Ассы. Возможно, эта местность с древних времен почиталась священной, а может быть, особенно полезной для болеющих малярией.

О местности Тау-Чилик («Горный Чилик») я слышал давно и собирался ее посетить, но все как-то не доводилось. Горным Чиликом называется обширное ущелье, разделяющее два хребта — Восточную часть Заилийского Алатау и Кунгей-Алатау. По его дну протекает речка Чилик, от которой идет проселочная дорога по крутым предгорьям Кунгей-Алатау. После села Джаланаш, преодолев многочисленные подъемы и спуски, дорога неожиданно выводит нас на перевал, с которого открывается сверкающая зеленью посевов и горных цветущих лугов долина реки Чилик в обрамлении лесистых зарослей. Внизу виднеется небольшое село Саты. С перевала отходит неторная дорога к горному озеру Каинды.

Времени у нас в обрез, и мы, пропустив сворот на Каинды и утешив себя тем, что впереди еще будет одно горное озеро, поехали дальше. Спустились в долину, пересекли село Саты и через несколько километров свернули на дорогу, ведущую к озеру Кульсай. Карты хорошей у нас не было, поэтому о дальнейшем пути приходилось узнавать у местных жителей.

— Сколько километров до озера Кульсай? — спросили мы.

— Двадцать! — сказал лесник.

— Три! — ответил косарь.

— Восемь! — заверил тракторист.

Самый же правильный ответ мы получим от спидометра машины, который и совпал с ответом тракториста. Преодолев несколько цветистых холмов, мы вскоре увидели большую гору с нежно-розовой лысинкой, оставшейся после оползня. Окаймленная синими еловыми лесами, она казалась очень красивой и яркой. Потом левее ее показались красно-бурые скалы. Когда же дорога привела на вершину холмов, мы увидели в узкой теснине крутых гор, поросших лесами, темную сине-фиолетовую гладь озера. Цвет его был необыкновенен. Ничего подобного мне не приходилось в жизни видеть.

Горные реки и озера, питаемые таящими ледниками, всегда окрашены в синий цвет. Даже река Или, мутная и желтоватая от обильной глинистой взвеси после сооружения Капчагайского водохранилища, отстоявшись в нем, вытекает из него синей. Река Или питается ледниками Тянь-Шаня.

Когда-то была предпринята попытка разгадать причину голубой окраски горной воды. Предполагалось, что она обусловлена солями кобальта. Действительно, цвет горной воды более всего походил на синий кобальт. Но предположение не оправдалось. Да и сколько бы потребовалось кобальта для окраски такой массы воды!

Это озеро обладает особенно интенсивной кобальтовой окраской, и если когда-либо будет вновь предпринята попытка разгадать происхождение окраски горной воды, то лучше, чем Кульсай, места, пожалуй, не найти.

Нам не посчастливилось. Над горами громоздились темные тучи, дул сильный, порывистый и прохладный ветер, и озеро голубело лишь тогда, когда ветер покрывал его легкой рябью. Вода казалась необыкновенно тяжелой, да и все оно выглядело каким-то неестественным, будто заполненным не водою.

Озеро необыкновенной окраски, высокие дремучие горы в синих еловых лесах, мягкие овалы предгорий, покрытые травами, — все это создавало особенное настроение и ощущение изящной и возвышенной красоты.

Озеро Кульсай — драгоценный уголок природы, как неповторимое произведение искусства, жемчужина, уникальный алмаз, которое надо охранять всеми силами.

Недалеко от озера, в лесу, мы останавливаемся на стоянку. Вблизи от бивака возле горного ручья расположена полянка, большая, ровная, покрытая густой травой да редкими кустиками таволги. Здесь когда-то, должно быть, прошел селевой поток и намыл ровную площадку, столь редкую в крутых горах.

Я задержался в походе, а, возвращаясь, удивился, откуда на растениях столько белых цветов. Ведь сегодня утром их не было. На полянке все выяснилось: на растениях всюду неподвижно сидели бабочки-аполлоны. Никогда я не видел вместе такого количества. Большие, белые, с красивыми красными глазчатыми пятнами, они издалека казались цветами.

Солнце давно зашло за горы, в ущелье легла тень, и, как бывает в горах, быстро похолодало. Бабочки стали вялые и медлительные. Хоть собирай руками. Почему же их здесь так много и что за необычное сборище!

Над нашими палатками темные высокие ели и всюду камни. Прямо над елями громоздятся обрывистые скалы, а напротив, по правой стороне ущелья, — весь склон в осыпи. В этом месте солнце нас не балует: появится из-за вершины мохнатой сопки поздно утром, а часам к пяти уже исчезнет за горами. Скучно без него, особенно рано утром, когда со снежных вершин вниз опускаются волны холодного воздуха и после теплого спального мешка одолевает дрожь. А лучи его рядом золотятся на каменистой осыпи, играют бликами на серых гранитных валунах, сверкают на листиках рябины. От солнечных лучей с мокрых камней и росистой травы поднимается легкий пар, и милые зверьки пищухи затевают веселые перебежки.

В такое время, кому не терпится, — перебирается через ручей и карабкается по крутому склону по шатким камням осыпи к теплу и свету. Вечером проще: после ужина можно подбросить в еще не погасший костер сушняку и посидеть возле приветливого огонька. К тому же, вечером не так холодно и сыро. Только не сегодня, после дождя. Не спуститься ли на полянку, где еще солнце и золотятся осинки.

Не более пяти минут ходьбы от бивака, и мы, как будто, попадаем в другой мир. Здесь тепло и радостно. Солнцу еще далеко до склонов ущелья, и оно греет, как днем. Жаль, что сразу не догадались здесь провожать день. И еще непонятное. Всюду порхают аполлоны, со всех сторон подлетают новые. Так же, как и мы, они спешат к теплу. Незаметно летит время. На полянку падает тень, сразу становится прохладно, а белые аполлоны рассаживаются на травы и тихо замирают.

Завтра, решаем мы, обязательно придем на это место вместе с бабочками провожать солнце.

На склоне горы вблизи бивака множество почерневших пней. Лес спилили давно, а новые елочки не растут. Плохо восстанавливаются лесные массивы Тянь-Шаня.

Пни здесь разные — и крепкие, и трухлявые. Когда они были свежими, в них могли бы обосновать жилище муравьи-древоточцы. Но что-то с ними случилось, вымерли почти повсюду. Сейчас в пнях с солнечной стороны поселились крошечные высокогорные мирмики.

Высокогорные мирмики — тщедушные существа. Ни один не пытается искать обидчика, когда вскроешь их жилище. Они неторопливо, но деловито прячут своих личинок и куколок. В таких же пнях живут сороконожки, уховертки, забрались сюда на лето черные слизни, находят здесь приют и многие другие обитатели.

Один маленький пенек оказался так густо заселен высокогорными мирмиками, что другим обитателям в нем не оказалось места. Кроме… большой самки муравья-древоточца. Она, видимо, не столь давно закончила брачный полет, сбросила крылья и вот теперь по каким-то причинам поселилась в самой гуще маленьких муравьишек. В этом домике она соорудила для себя маленькую изолированную каморку.

Находка древоточца в столь необычном месте для меня оказалась неожиданностью, а поведение самки озадачило. Когда у нее появятся маленькие дочери-первенцы, они не смогут жить в этой перенаселенной квартире и перекочуют на новые места. Но сейчас, видимо, расчет был правилен. Здесь не опасно. Кто полезет в пенек, густо заселенный муравьями, хотя и крошечными?

И еще одна встреча с красногрудыми древоточцами. У горного ручья, под крутым берегом, поросшим осинками и молодыми елочками, я увидел обломок ствола большой ели. Он весь изрешечен старыми ходами, проделанными личинками дровосеков, ос-рогохвостов да точильщиками. Все они усиленно грызут древесину ствола, а вслед за ними по их ходам продвигаются муравьи-древоточцы, выбрасывая наружу кучечки свежих опилок.

Я приподнимаю кусок коры и под ней вижу кишащую массу черных крупных муравьев. У них масса хлопот. Их дом — кусок ствола, лежит на камнях и из него нет ни одного тоннеля под землю, по которому можно было бы расходиться на охоту во все стороны. Какое неудобство! Как же могло оказаться здесь их жилище? Я осматриваю местность и начинаю понимать, отчего жилище древоточцев оказалось в необычном положении.

Лежал обломок ствола ели высоко на горе в самом лесу, и было в нем хорошо и удобно. Но после многоснежной зимы весной с крутых гор промчалась лавина и, ломая по пути деревья, протащила вместе с камнями муравейник древоточцев. Когда же наступило лето, муравьи пробудились совсем в другом месте. Пришлось им приспосабливаться к новым условиям. Конечно, здесь им неудобно, неустроенно, непривычно, но ничего не поделаешь. Как-то надо жить!

Я бреду по заброшенной дороге в горах, присматриваясь к травам. Цветет мышиный горошек, камнеломка, зверобой. Вершины гор в молочной мгле. Над ними гряды облаков. Жарко, светит солнце. И вдруг на мою голову падает прекрасная бабочка-аполлон. В этом месте особенно много в общем-то редких бабочек.

Иду дальше, по пути засмотрелся на щитомордника. Он выполз на дорогу погреться, и мое появление его беспокоит. Глупая и злая мордочка змеи будто решает трудную задачу: что делать, лежать или скрываться? Еще я вижу драку муравьев-тетрамориумов. И снова на мою голову бросается аполлон. Я чувствую биение его крыльев, прикосновение к лицу цепких ног. Но он, как и первый, поспешно уносится в сторону.

Поведение двух бабочек озадачило меня. Любители-коллекционеры часами носятся с сачками за аполлонами и радуются, когда такая красивая добыча им попадает. А тут сами бросаются навстречу опасности.

Я не перестаю размышлять об их загадочном поведении. Но вскоре находится отгадка. Все дело в большом ярко-желтом пластмассовом козырьке моей летней шапочки. Он-то и приманил глупых бабочек, принявших его за цветок. На обратном пути еще один аполлон сел на мою голову. Теперь я ему не удивился.

Вновь перед нами долина реки Чилик, узкие ленты полей картофеля, подсолнечника, созревающей пшеницы. Кое-где из зарослей трав выглядывают курганы.

Небо хмурится, черные тучи ползут по горам, налетает ветер, накрапывает дождь, холодает. Ветер становится сильнее и разгоняет тучи. На небе появляется синее «окно» и начинает светить жаркое южное солнце. Как изменчива погода в горах!

В одном месте долина резко сужается, горы близко подходят друг к другу, образуя узкую щель, прорезанную рекой. Когда-нибудь в этом глухом уголке природы будет сооружена гидроэлектростанция.

Дорога круто поднимается в гору, мотор натуженно гудит. Вскоре мы достигаем перевала. Перед нами открывается чудесная картина нетронутой природы. Удивительна и прекрасна здесь она. Северный берег реки — Заилийский Алатау скалист, обрывист, порос мелким кустарником и стелющимся можжевельником. Из-за его далеких вершин выглядывают прячущиеся от солнца темные ели. Южный же берег, принадлежащий хребту Кунгей-Алатау, обращен на север. Он более пологий, округлые холмы его подходят к реке. Здесь царство густых трав, обильно разукрашенных цветами. Темные и стройные, как пирамидки, ели спускаются по ложбинкам почти к самой реке, которая сейчас, питаемая тающими ледниками, почти молочно-белая, пенится и бурлит в обрамлении зарослей ив, тополей, облепихи. Гуляют по небу пушистые белые облака, и тени от них темными пятнами медленно ползут по горам. Воздух свеж, прохладен и душист.

В горах Тянь-Шаня везде уклон, поэтому воде негде задержаться, и она всюду торопится вниз. Здесь нет луж, нет никогда и комаров. Но по склону крутого ущелья зигзагами провели дорогу, и на ее ровной поверхности в выбоинах от колес машин после дождей появились лужи.

Насекомые — жители гор, испокон веков не встречались со стоячей водой и не знают, насколько она опасна. Поэтому лужа оказалась для них вроде ловушки. В ней я нашел их целую коллекцию. Распластав в стороны крылья, плавали бабочки, самые разнообразные мухи, большой ктырь, клопы, жук-бронзовка и многие другие. Некоторых насекомых я встречаю здесь впервые. Одна цикадка показалась мне странной. Слишком длинным было ее брюшко и коротенькими крылья. Пришлось ее извлечь из воды и положить в баночку.

В мутной луже носились какие-то красные клещики. Мелькнув точкой, они быстро скрывались. Возле погибших насекомых они находили богатую еду.

Многим маленьким жителям гор лужа несла опасность. Только бабочки-голубянки да осы толпились у ее берегов и жадно сосали хоботками влажную землю, богатую солями. Для них она была счастливой находкой.

На биваке, разгружая полевую сумку, я вспомнил о маленькой цикадке и не узнал ее. Она стала коротенькой, с обычным маленьким брюшком. Оказывается, освободившись от лишней воды, она энергично искала выхода из плена. Пришлось ее отпустить на волю.

Долина реки безлюдна, и нам не у кого узнать, далеко ли еще можно проехать. А дорога становится все хуже, все чаще встречаются большие камни. Потом с небольшого перевальчика вновь открывается глухая горная долина. Большая гора с голым склоном и ниже ее каменистый бугристый холм — то, что когда-то сползло с горы в ущелье. Оползень, без сомнения, тектонического происхождения. Судя по следам, он ненадолго загородил реку: быстрые ее воды вскоре же проточили препятствие. Весь холм, а он большой — около полукилометра длиной, местами уже порос лесом. Пройдет несколько сотен лет, и он весь зарастет деревьями.

Потом мы видим одинокую избушку лесника. Он сообщает нам, что гора, как говорят старики, обвалилась при землетрясении в 1905 году. Ущелье еще более становится узким, а дорога скалиста и почти непроходима. Приходится поворачивать обратно. Наше путешествие в урочище Женишке и Горный Чилик закончилось.

На обратном пути из урочища Таучилик после селения Джаланаш мы едем по обширной равнине. Вечереет, пора становиться на отдых. Мы выбрали уютный и пологий ложок, поросший зелеными травами: сюда зимой ветер наметал снег, весной здесь мчались талые воды, а потом и дождевые потоки.

Еще не разгрузив машину, мы принялись разжигать примус: надо было прежде всего позаботиться об ужине. Заполняя примус, немного пролили горючее на землю.

В воздухе зареяли жучки. С каждой минутой их становилось все больше и больше. В лучах заходящего солнца они сверкали своими светлыми крылышками. Я пригляделся к ним. Это были крошечные навозники-афодиусы со светло-коричневыми надкрыльями, темной головой и передней спинкой. Видимо, начинался вечерний брачный лет — обычное явление в начале лета.

До ужина оставалось еще время, и я забрался на холм, чтобы в бинокль осмотреть окружающую местность и наметить завтрашний маршрут. Здесь, на большой равнине, было очень красиво. С севера высился темный и скалистый хребет Турайгыр, с юга виднелись каньоны реки Чарын, а за ними — покрытый еловым лесом синий хребет Кетмень. На западе светились далекие заснеженные вершины Заилийского Алатау.

Когда я возвратился на бивак, то застал необычную картину. Мои помощники метались возле капризничавшего примуса, размахивая руками, прогоняли от себя громадную тучу навозников. Они падали на землю, забирались в вещи, лезли на примус, запутывались в волосах, заползали в одежду. Почему-то больше всего их привлекал именно примус. Над ним висела густая туча, множество их копошилось на земле.

Подобного массового лета жучков-навозников мне никогда не приходилось видеть. Что привело их в эту уютную ложбинку, почему они скопились именно возле нашего бивака?

Вскоре я заметил, что немалое облачко бесновалось еще и возле канистры с бензином. Неужели их привлек запах бензина — вещество весьма непривлекательное для всего живого, которым мы иногда даже заправляем и морилки насекомых.

Я вспомнил описанный в литературе случай, когда, на стадион с возбужденными болельщиками — любителями футбола — слетелись тучи короедов пожарищ. Такое название они получили за то, что заселяют деревья, пострадавшие от пожаров. Их привлекли сюда из ближайшего леса клубы папиросного дыма. Вспомнил давний, происшедший со мною более пятнадцати лет тому назад странный случай. В одну из поездок по пустыне я собрался написать масляными красками этюд, но был побежден слетевшимися в массе черными жучками — туркестанскими мягкокрылами. Они облепили начатый мною набросок, насели и на палитру. Им почему-то более всего нравились цинковые белила. Потом оказалось, что этот жучок обитает на самом распространенном цветке пустыни — весеннем красном маке. Цинковые же белила готовились на масле из семян культурного мака. В нем, по-видимому, и оказались какие-то вещества в более сильной концентрации, по которым жучки находили свои излюбленные растения.

Наше дело было неважным. Солнце садилось за горизонт, а нападение жучков становилось еще более ожесточенным. Они копошились всюду, лезли в сковороду с картошкой, облепили со всех сторон машину, забрались решительно во все вещи. И тогда я догадался, в чем дело. Канистру плотно закрыл, то место, где горел примус, забросал при помощи лопаты землей, а метрах в пятидесяти от бивака вылил бутылку бензина.

Вскоре густое облако жучков переместилось от нас. А то место, куда я вылил бензин, потемнело от массы копошащихся насекомых.

Массовый лет навозников продолжался и в сумерках, и в темноте, прекратился лишь тогда, когда температура воздуха понизилась до четырнадцати градусов. Но на земле, политой бензином, все еще копошилось громадное и плотное скопище.

Рано утром следов вчерашнего происшествия я не обнаружил. Лишь, где горел примус, валялись обожженные пламенем жучки, да кое-где в укромных местах машины и в вещах застыли нежеланные визитеры. В сумке из-под примуса их оказалось более всего, несколько сотен. Мы высыпали их на землю. С величайшей поспешностью все они до единого разбежались в разные стороны и попрятались в укромные места.

Что же привлекло к нам маленьких навозничков? Без сомнения, они слетелись с большой территории на запах бензина. Впрочем, может быть, их привлек запах тетраэтилового свинца, добавленного в горючее для повышения октанового числа, или, быть может, зеленой краски, которая добавлялась к этилированному горючему для окраски.

На память об этом случае я сделал несколько фотоснимков на цветной пленке. Несмотря на сумерки и неблагоприятные условия съемки, они оказались удачными.

Утром мы едем к каньону, и вскоре тот открывается перед нами во всей своей красе. На его дне узкой лентой сверкает река Чарын в обрамлении зарослей. Находим съезд. Он очень крут, и временами мне кажется, что мы не выберемся обратно. Вот спуск закончен, и мы оказываемся в небольшом леску среди зарослей колючей облепихи, ив и редких тополей. Здесь кое-где на полянках видны сенокосы, бродят коровы. Влияние человека здесь сказалось и на диких животных: нет ни зайцев, ни фазанов, ни крупных зверей.

Хорошо бы здесь подневалить, походить по зарослям, понаблюдать за насекомыми, кто еще остался в заметном числе из животных, как не насекомые! Но времени у нас немного.

Вблизи от съезда находим переезд по мелкому перекату на другую сторону реки и с большим трудом преодолеваем подъем на другой берег.

Я даю время остыть мотору, а сам принимаюсь бродить по берегу пропасти. Здесь масса старинных курганов. Видимо, в каньоне прежде жило немало народу. Места здесь хорошие, есть и выпаса, в стремительном и прохладном Чарыне нет ни комаров, ни других кровососущих насекомых.

В небольшом отдалении от края каньона я вижу цепочку небольших курганов. Они хорошо выделяются своим цветом от окружающей засохшей желтой растительности. Каждый курган окружен у самого основания темным кольцом. С удивлением я рассматриваю это кольцо. Оказывается, на нем не растет маленький ковыль. Круг же покрыт сизоватым лишайником-пармелией, который в большом почете у любителей народной медицины и применяется для лечения воспалительных процессов. Как же образовалось это кольцо? Я не в силах ответить на этот вопрос. Тут скорее всего необходим анализ почвы. Возможно, вокруг каждого кургана при его сооружении была сильно утрамбована почва, или, быть может, из каких-либо ритуальных соображений была насыпана особая почва. Не могли же строители этих надгробий посадить лишайник ради каких-то соображений, связанных с представлением о загробном мире. В общем, загадка пока остается неразрешенной. Но пора ехать. Я иду к машине и вдруг неподалеку вижу странное сооружение из камней в виде подковы. Оно явно очень древнее: камни занесены почвой и едва выглядывают из-под нее. В длину каменная выкладка около 14 метров, в ширину — на метр меньше. В одном месте видна дополнительная каменная площадка. Обычно разнообразные сооружения из камня, в том числе и погребальные, древние жители нашей планеты, как правило, строили хотя бы на небольшом возвышении или, по крайней мере, на ровном, хорошо видном со всех сторон, месте. Каменная же подкова расположена в значительной естественной и округлой выемке и, по-видимому, не случайно. Видимо, по склонам выемки располагались зрители. Поэтому здесь соблюден принцип своеобразного амфитеатра, или современного стадиона, только в очень маленьком размере.

Что же могла означать каменная кладка?

Скорее всего, на этой площадке происходило какое-то представление, возможно, борьба силачей: размеры площадки внутри подковы небольшие. А маленькое, выложенное камнем, место предназначалось для арбитра. Может быть, «подкова» служила для совершения каких-либо религиозных обрядов, приношения жертвы, шаманского камлания?

Удастся ли когда-нибудь найти ответ на эти вопросы? Может быть, тщательные раскопки, расчистка почвы внутри «подковы» и вокруг нее даст какие-либо находки случайно оброненных предметов, по которым будет легче судить о назначении всего древнего сооружения.

Со дна «подковы» видна цепочка курганов, будто она нарочно так поставлена. Я беру буссоль и замеряю азимуты. Из входа в подкову азимуты на три кургана точно соответствуют направлению восхода солнца в дни зимнего и летнего солнцестояния и весеннего и осеннего равноденствия, то есть то, что я открыл в структуре загадочных курганов с каменными грядками, описанными мною в книге «В пустынях Казахстана».

С догадками и рассуждениями и тянется наш путь в город.

Соленая гора и горячие озера

Мы поднялись на перевал. Перед нами открылась обширная равнина, окруженная горами. На горизонте к югу виднелся хребет Терскей-Алатау («Теневые пестрые горы») с заснеженными вершинами. К западу находился Иссык-Куль. Равнина золотилась созревавшими хлебами. Между ними темными пятнами выделялись курганы. Их было немало. С древнейших времен эта местность, расположенная на высоте около двух тысяч метров над уровнем моря, привлекала человека: тучные пастбища, здоровый горный климат без слепней, комаров и мошкары, горные ручьи с прозрачной студеной водой.

Местами на лугах виднелись точечки скирд сена. Меж селениями над ленточками проселочных дорог кое-где висели облачка пыли, поднятой машинами.

— Ну вот! — разочарованно цедил Николай. — Попали в типичный сельскохозяйственный район, и здесь мы вряд ли увидим что-либо интересное.

— Не огорчайся, Коля, — утешаю я своего спутника. — Вокруг равнины расположены горы, а в них часты и неожиданны интересные находки.

Вскоре мы спустились с перевала, пересекли районное село Кеген, повернули на дорогу, ведущую к озеру Иссык-Куль, проехали село Каракемир. Далее путь к озеру шел через речку Каркара, нам же следовало повернуть к востоку. Где-то здесь нам надо было ехать по правому берегу маленького почти пересохшего ручейка. Ручеек вскоре нашелся, проехали по нему около восьми километров, но того, что искали, не было и в помине. День кончался, я утешал себя тем, что рядом с дорогой высились округлые горы, поросшие густыми травами, — привлекательный уголок для любителей природы. И вдруг за холмом показался большой белый холм, будто сложенный из чистого снега. Но снега в начале августа здесь быть не могло. Мы нашли одно из чудес природы — соляную гору!

Она сверкала такой чистой и ослепительной белизной, что выглядела необыкновенно. В ее центре что-то подобное большому пьедесталу. Снаружи гора была прикрыта белым и слегка пушистым порошком. Под ним находились кристаллы солей самой различной величины и формы. В нескольких местах виднелись отверстия, и там в небольших полостях мы увидели крупные и причудливые кристаллы соли. В этих полостях, судя по всему, еще недавно текла вода.

Я внимательно пригляделся к соленой горе. Ее породил ручей, вытекающий из-под горы. Видимо, где-то в глубинах земли он омывал отложения солей, протачивал в них пещеры, насыщался ими и выносил наружу. Здесь вода испарялась, а соли отлагались. Мне рассказывали, что после весенних дождей и таяния снегов из соленой горы иногда вырывались фонтанчики воды, напоминая гейзеры. В книге «Россия — полное географическое описание нашего отечества», изданной в 1963 году, в 18 томе, посвященном Киргизскому краю, рассказывается о том, что вблизи селения Каркары местные жители из соленого источника вываривают соль. Вероятно, это упоминание относится к нашему месту. Когда же добыча была прекращена, здесь выросла соленая гора.

Походили по соленой горе, посмотрели на кристаллы. Они недолговечные, надавишь на них пальцем — распадаются, оставляя влагу, быстро разрушаются на воздухе, теряя воду, и превращаются в порошок. Кристаллы безвкусны. Впрочем, белый поверхностный порошок слегка солоноват.

Недалеко от соляного купола горы нашлось чудесное место для бивака среди зарослей богородской травки, пижмы, душицы, русского василька и многих других цветущих растений. Было это место к тому же и необычным; множество мелких и крутых холмов на своей вершине венчались ямами с крутыми стенками, будто здесь когда-то очень давно кто-то нарыл вертикальные шахты, теперь засыпанные ветрами и потоками воды. И тогда я начинаю догадываться: ручей размывал соли, образовывал пустоты в земле, над ними земля и провалилась. И здесь лисы и барсуки понарыли свои катакомбы.

На ночлег остановились поздно, после захода солнца за горы. Вокруг холмы и молчаливые курганы, застывшие в извечном покое. На вершине одного из них на фоне угасающей зорьки виднелся высокий черный камень. Уж не каменное ли там изваяние? Спустился в обширный лог, поднялся по его противоположному склону и направился к кургану с камнем. Теперь от цели моего пути разделяла небольшая ложбинка. Я пересек ее, поднялся и… не поверил своим глазам. Никакого камня на кургане не было.

Только тогда я догадался: на курган, скорее всего, забрался волк или лиса и, застыв в неподвижности, наблюдал за нами. Ночь выдалась ясная и тихая и после жаркого дня казалась холодной. Среди ночи долго и хрипло тявкала лисица, очевидно, выражая негодование появлению в ее исконной обители человека, а фокстерьер волновался и ворчал. Утром температура упала до девяти градусов, и нам не хотелось выбираться из теплой постели. Но вот из-за горы показалось солнце и на бивак упали его теплые лучи.

Прошло много лет после моего путешествия недалеко от этих мест — в горах хребта Терскей-Алатау. Там на русском васильке я нашел много красноголовых муравьев формика трункорум. Они рьяно охраняли цветки от прожорливых бронзовок. Не случайно, конечно. На растении находились капельки сладкого сока, то есть между муравьями и растением существовало что-то подобное симбиозу. Теперь я вновь встретился с этим растением. Васильков было много. И здесь они были в большом почете у муравьев, но только других. Всюду виднелись на них черные муравьи формика фуска, и значительно меньших размеров — лазиус нигер. На одном васильке я нашел дружную компанию крошечных, едва ли не более одного миллиметра, светло-коричневых муравьев лептотораксов. Все они были очень заняты: кто слизывал сладкие выделения или соскребывал с растения их загустевшие остатки, а кто по-хозяйски прогуливался по цветку, защищая его от возможных домогателей. У муравьев охрана «дойных коровушек» соблюдалась строго и неукоснительно. Одного формика фуску я застал за настойчивой охотой за крошечными, едва различимыми глазом, трипсами — любителями цветков, нередко приносящими им урон. Другой перегонял с места на место маленькую юркую мушку-пестрокрылку, а та ловко увертывалась от своего преследователя. Пестрокрылки откладывают яички в завязи цветков, в них и развивается потомство. Каждый вид пестрокрылки приспособился жить только в строго определенном виде растений.

Муравьиная опека, судя по всему, оказывала благотворное влияние на цветки-прокормители: на тех васильках, где их почему-либо не было, кишели черненькие трипсы, свободно разгуливали пестрокрылки.

На противоположном склоне ущелья среди зарослей караганы от куста к кусту крадется какой-то зверь. В бинокль я узнаю сурка. Обычно, завидев человека, он оповещает своих собратьев о грозящей опасности громким и хриплым криком, разносящимся далеко по горам. Теперь же остались самые осторожные, молчаливые зверьки. Один охотовед, с которым я поделился опасениями о чрезмерном истреблении сурков, рассказывал, что как только бригада охотников покидает места их обитания, там вновь появляются сурки.

— Откуда же они берутся? — спросил я.

— Кто их знает! Наверное, понимают опасность, отсиживаются в своих норках. Зверь-то смышленый.

— Куда же нам ехать дальше! — стал допытываться как всегда нетерпеливый Николай.

— Потерпите немного. Сейчас поедем обратно в Каракемир, где должно быть еще одно интересное место.

Мы едем по неторной дороге мимо цветущих холмов, затем сворачиваем в ущелье, проезжаем пасеку, за ней пустующую зимовку скота, и вот перед нами с зеркалом примерно в четверть гектара появляется первое горячее озеро Арашан и рядом с ним — несколько палаток и юрта. Не без труда проезжаем мимо второго озерка, еще меньшего размера. За ним находим среди высоких трав ровную площадку, на которой и располагаемся.

Оба озерка окружены илистыми засоленными берегами, поросшими красной солянкой — солеросом. Густо пахнет сероводородом. У берегов озерка вода в ярко-красных пятнах и какие-то странные водоросли, похожие на кораллы. Я приглядываюсь к красным пятнам и вижу, что это скопления ярко окрашенных рачков. Они забавны. Их туловища с боков вооружены множеством энергично пульсирующих ножек, а заканчивается небольшим шаровидным резервуаром с крошечными яичками и длинным острым хвостом. Спереди на голове — два черных глаза.

Рачки в беспрерывном движении, усиленно работают ножками, снуют из стороны в сторону. Что-то они делают, чем-то заняты в густом скоплении, какие-то у них, наверное, между собой особые отношения, сигналы и уж главное — стремление в густые слаженные скопища, пусть даже примитивные, но своеобразные общества. Но почему они состоят только из одних самок? Где же вторая половина их общества — самцы? Или, быть может, все население этих странных созданий, насчитывающих в одном только этом озерке не менее нескольких миллионов, размножаются без участия самцов, как говорят ученые, — партеногенетически.

Самое интересное озерко, как нам сообщают, третье. Оно выше и дальше первых двух. К нему по склону горы тянется очень торная тропинка. Здесь мы застаем несколько человек, лечащих свои недуги. На одном его крае сверкает небольшое пятно ярко-белой соли. На поверхности воды плавает множество насекомых-неудачников, попавших в водяной плен. С гор к озеру опускается, порхая, бабочка-сатир. Подлетев к воде, она, очевидно, обманутая своим изображением, попадает в воду. Бедняжка отчаянно машет крыльями, стараясь освободиться из водяного плена, но глупая, плывет не к берегу, а от него, и я уже не могу дотянуться до нее палочкой. Стремление к своему отображению в воде мне не раз приходилось наблюдать над бабочками-белянками.

Еще в озере масса самых разнообразных личинок насекомых, червей-полихет и еще каких-то совсем непонятных для меня созданий.

Вода сильно насыщена солями, и рука, опущенная в нее, после высыхания становится белой. На поверхности вода имеет комнатную температуру, на полуметровой глубине — тепла, даже слегка горяча, еще глубже — совсем горячая.

Над озерком протянуты две проволоки. Они предназначены для тех, кто не умеет плавать. Озерко глубокое и, несмотря на то, что в длину около двухсот метров, в ширину — около тридцати-сорока, до его дна около восьми метров.

Все живое в озерке может жить только в верхнем слое воды: достаточно баночку с рачками опустить вглубь, как они моментально гибнут.

Возле озерка на большой глинистой оплывине стоит гул от множества работающих крыльев, а вся ее поверхность усеяна маленькими шариками земли. В ложбинках, куда они скатились от ветра, образовался слой в десяток сантиметров. Здесь, оказывается, обосновалась большая колония маленьких пчелок-мегахилл. Вся почва изрешечена их круглыми норками. Маленькие труженицы без конца таскают в свои обители то пыльцу, упакованную на нижней поверхности брюшка, то аккуратно вырезанные кругляшками кусочки зеленых листьев, предназначенных для сооружения ячеек для деток.

Среди высоких трав виднелись большие холмики земли, поросшие редкой и коротенькой травкой. Я сразу узнал в них жилища муравья лазиуса флавуса, того самого, который закрепляет овраги. Это насекомое, избегая ожесточенной конкуренции, царящей среди муравьев, избрало строго подземный образ жизни, за ненадобностью потеряло окраску и стало светло-желтым с мягкими нежными покровами. Каким-то образом муравьи умеют выращивать на своих холмиках растения так, что они редки, коротки и не заслоняют солнце. В тепле же муравьи очень нуждаются: оно необходимо для развития яичек, личинок и куколок.

Нрав у желтого лазиуса тихий, мирный и боязливый, за что ему и достается от недругов.

На одном из холмиков желтых лазиусов я застал разнопородных муравьев-захватчиков. Почти голый, отлично прогреваемый холмик среди густых трав, затеняющих землю, — ценнейшая находка для других муравьев, и они с боем занимают верхние этажи, охотятся на хозяев. А добыв таким путем стол и кров, постепенно становятся полноправными владельцами добротного дома. Были среди них и черный формика фуска, и рыжий формика куникулярия, и отчаянный вояка тетрамориум цеспитум, и черный лазиус нигер. Желтым лазиусам жилось здесь несладко.

Впрочем, как я убедился, просмотрев с несколько десятков холмиков, муравьям-захватчикам рано или поздно приходилось расставаться с чужим жилищем. Через несколько лет оно, лишенное заботливого ухода, покрывалось высокими травами, затенялось солнцем и становилось негодным.

К вечеру собрались к биваку. Легкий ветерок колыхал густые травы. Издалека доносились крики воронов.

Солнце зашло за гору, на наш бивак легла тень и сразу стало прохладно. Сказывалась высота в две тысячи метров. С надеждой мы поглядывали на противоположный склон ущелья, который нам казался таким приветливым и теплым. Но вскоре и он стал гаснуть. И вдруг Николай зашептал:

— Смотрите, смотрите! Внизу у большого куста лиса и еще кто-то серый!

Действительно, по дну ущелья неторопливо пробиралась лиса. Ее хвост, большой и пушистый, был вытянут в одну линию с туловищем. А впереди в полуметре от нее (ну, кто может этому поверить!), слегка сутулясь и опустив голову, семенил барсук. Оба животных скрылись за кустарником, но через несколько секунд их силуэты мелькнули в просвете между растениями. Затем странное и неторопливое шествие двух зверей показалось в другом месте. Дальше шли густые заросли.

Лиса, идущая вслед за барсуком, — пара таких не похожих друг на друга животных, да еще шествовавших в содружестве, — все это было так необыкновенно. Ничего подобного мне ранее видеть не приходилось. Впрочем, один из зоологов в Казахстане наблюдал совместную охоту на большую песчанку лисицы и хорька-перевязки. Выгода для обоих хищников была явная: перевязка забиралась в нору, и грызун, спасаясь от преследования, выскакивал наверх и попадал в зубы лисице. Потом я узнал, что в Северной Америке вместе с барсуками охотятся койоты. Видимо, не случайно лисица брела за барсуком. С наступлением сумерек оба животных отправились на промысел. Между ними существовало какое-то явное содружество. Удастся ли когда-нибудь узнать его подробности зоологам? Нам же впервые посчастливилось видеть это очень интересное явление.

На следующий день, пока мои помощники сворачивали бивак и загружали машину, я стал переворачивать камни. На нижней их поверхности, особенно тех, которые неплотно прилегали к земле, нашел прочно прикрепленных, крошечных, землистого цвета улиточек. Неопытный глаз не обратил бы на них внимания: до того они были невзрачны. Между тем, это были чехлики очень интересной крошечной бабочки-улитки, с которой мне пришлось детально познакомиться на озере Иссык-Куль более двадцати лет назад.

Ее научное название — аптерона специес. Слово специес дается тогда, когда видовое название неизвестно. История бабочки-улитки такова. В 1895 году, то есть около ста лет назад, в Иссык-Кульской котловине русские поселенцы-земледельцы были неожиданно озадачены нашествием крошечного вредителя, таскавшего на себе чехлик в виде улитки. Появление этого насекомого обеспокоило местное начальство. Был сделан запрос в Москву в Департамент земледелия. На следующий год для обследования посевов и нового, невиданного вредителя был командирован энтомолог Ингеницкий, который и подтвердил массовое нашествие бабочки-улитки. В следующие годы жители со страхом ожидали появления неведомого насекомого, но оно более не показывалось и не вредило. Никогда до самых наших дней.

Попав впервые на Иссык-Куль, я также обратил внимание на бабочку-улитку. Ее гусенички в чехлике жили на сорных растениях и были, в общем, малочисленны. Цикл развития ее оказался удивительным. Как только гусеница становилась взрослой, она прикрепляла свой чехлик к растению или камню, поворачивалась в обратную сторону внутри своего тесного походного жилища и превращалась в куколку. Но ни из одной не вывелось бабочки, хотя гусениц было сотни. В теле куколки сразу же развивались крохотные гусенички. Они покидали оставшуюся после матери-куколки оболочку и сами становились такими же гусеничками в чехлике-улитке. Таким образом, развитие этого вида шло без оплодотворения и заканчивалось в детском возрасте, то есть, как ученые говорят, было педогенетическим. Подобный случай был обнаружен среди отряда бабочек впервые.

Может быть, из чехликов иногда и вылетают крошечные бабочки, но только самцы. Самки же, останавливаясь в развитии на стадии куколок, выходили из чехлика в виде червячков, то есть были рудиментарными. Свои наблюдения я опубликовал в местном журнале, но они фактически остались неизвестными энтомологам.

В нашей стране обитают несколько бабочек-улиток. Размножаются они обычным путем. Я потому рассказал о бабочке-улитке, что моя находка здесь была несколько необычная. Дело в том, что гусенички бабочки-улитки, прежде чем окуклиться, прикреплялись к растениям, а чаще к большим камням. На них новорожденные гусенички в куколке-матери пережидали остаток лета, зиму и выползали из них только весной. Здесь же я нашел их только под камнями. Дело, видимо, заключалось в том, что четыре предыдущих года была засуха; она и заставила изменить поведение гусеничек этого насекомого: под камнями было не так сухо и жарко, как на растениях.

Кроме нас троих, в машине ехали собака и в маленькой клеточке несколько белых мышек, которые были большим соблазном, для фокстерьера. Вначале, не умея обуздать свой охотничий пыл, он пытался раздавить клетку и добраться до желанной добычи. Потом, после строгого словесного внушения, часами сидел над клеточкой, изучая эти создания, будто зачарованный. Наконец, постепенно привык и потерял к ним всякий интерес.

Грызуны нам были нужны для опытов. К изолированной мышке мы подсаживаем скорпиона и тот, возбужденный, размахивая своим сильным хвостом, на конце которого находится иголочка с ядовитой железой, ударяет ей в ножку, потом в мордочку. Мышка быстро-быстро передними лапками чешет мордочку, облизывает ножку, но вскоре забывает о своем злоключении. Не действует яд скорпиона смертельно на мышку, сколько не повторяй опыт.

Фаланга не имеет ядовитых желез, и народная молва, приписывающая этому животному славу ядовитого, необоснованна. Впрочем, поговаривают, будто укус мощных челюстей фаланги небезопасен, так как на них могут оказаться вызывающие заражение крови бактерии.

Фаланга удивительно смела, зла и бесцеремонна. В пылу защиты ей ничего не стоит погнаться за человеком. Один знакомый рассказывал мне, с какой поспешностью ему однажды пришлось убегать от большой фаланги, к которой он вздумал притронуться палочкой.

Подсаженная к мышке фаланга бросается на нее и кусает. Тихое и мирное животное безропотно переносит страдания, но все это длится до определенного момента. Вначале она будто не обращает внимания на агрессию своего неожиданного партнера по клетке, но потом начинает обороняться и кусает фалангу. Из прокушенного ее брюшка появляется крупная капля желтой, полупрозрачной крови. Получив отпор, дерзкая фаланга мгновенно меняет тактику, усмиряет свой нрав и забивается в угол. Укусы фаланги мышки переносят без всяких последствий.

После опытов мы отпускаем невольниц на свободу в какой-нибудь уютной долинке. На юге нашей страны домовые мыши, к виду которых принадлежат и лабораторные альбиносы, свободно живут в природе.

Обычно мы выпускали наших подопытных грызунов, снимаясь с ночлега. Сегодня же им дали свободу днем метрах в ста от бивака. К вечеру одна из них пришла в палатку, другая, как потом оказалось, устроилась под полом палатки, вырыв там маленькую норку, третья же нашла для себя место под колесом машины. И только четвертая не вернулась к нашему месту отдыха. Крошечные, красноглазые мышки как-то осознали таящую в дикой природе опасность и необходимость опеки над собой человеком. Наши сердца были покорены. Мышки возвращены, водворены обратно в клеточку и поехали с нами дальше.

Путешествие на Кегенское плоскогорье закончилось. Пора ехать дальше. Немного жаль прощаться с такими интересными местами и хотелось бы еще постранствовать. Но время не терпит: нас ждет другой маршрут.

Озеро красной лягушки

Один мой знакомый — большой любитель природы и путешествий — рассказал о красных лягушках; живут они, якобы, у высокогорного озера Тюзкуль[2] и их организмы обладают целебными свойствами. Рассказ меня удивил, так как во время многолетних экспедиций по Казахстану я о них никогда не слышал. Это меня заинтересовало. Вспомнил об известном семиреченском тритоне, издавна применяемом в тибетской медицине. Но тритон обитает только на небольшом участке Джунгарского Алатау и более нигде. К тому же, он с хвостом, окрашен в темный цвет, никаких красных пятен не имеет. Да и озеро Тюзкуль находится в другой стороне, между хребтами Кетмень и Терскей, и к системе Джунгарского Алатау не относится. Про лечебную красную лягушку я расспрашивал зоологов, медиков, но никто не мог мне сообщить что-либо определенное. Я не имел оснований не доверять моему знакомому и поэтому, склонный думать, что многое в природе еще не известно ученым, записал в свою книжечку предстоящих путешествий задание побывать на этом озере.

Прошел почти год. И вот, наконец, мой «газик» карабкается на перевал, ведущий к далекому горному селению Сарыджас. У селения Сарыджас мы сворачиваем с шоссе на гравийный тракт. Дорога идет по обширной равнине между горами. Она тоже занята посевами хлебов. На ней кое-где сохранились кусочки горной степи. Равнина безлюдна, лишь далеко под горами видны два селения. Здесь очень красиво: с севера высятся серые громады хребта Шалхуди, с юга — пологие горы Сарыджас с редкими темными куртинами еловых лесов.

Мы увлеклись разговором и не заметили, что близко от нашего пути тянется большое озеро. Все получилось как-то неожиданно: сухие, почти голые горы и вдруг среди них — прелестное озеро. В форме подковы, полуразделенное мыском, окруженное со всех сторон горами, оно сияло в красных, зеленых и синеватых берегах.

Несколько минут мы рассматривали неожиданно открывшуюся перед нами картину удивительного сочетания простора, синего неба, воды, степи и гор. Отсюда, с гор, хорошо видно, что озеро обязано своему существованию впадине, не имеющей стока. Чаша, на дне которой оно покоилось, питалась талыми и дождевыми водами, стекавшими с гор. С севера оно ограничивалось хребетиком Ылайли, с юга — Байпаккезень, с запада подходил хребет Сарыджас. Мы свернули с дороги и по холмам, а затем по зеленому лугу поехали к озеру. До воды оставалось еще далеко, как путь нам перегородила широкая полоса топкого солончака, окаймленная ярко-красными солянками. Рядом, возле скалистой горочки, по камням струился мелкий родничок в обрамлении зеленого хвоща и розового щавеля. Зеленый луг был расцвечен цветущим клевером, светло-лиловыми цветками герани, и всюду в траве красовались колючие розетки бодяга съедобного со светло-розовыми цветками. Распластав в стороны листья, они, подобно звездочкам с лучами, раздвигали в стороны густую траву, освобождая для себя место под солнцем в неугасимой борьбе за свет среди растений. Еще всюду светились пушистые головки каких-то мелких одуванчиков вместе с цветками.

После длительной езды в машине особенно отчетливо почувствовалась царящая над озером тишина. Лишь иногда налетал легкий ветер, колыхал траву и покрывал озеро синей рябью.

Недалеко от нас, у самой кромки воды, на илистой и топкой почве берег озера покрыт какими-то красными и черно-белыми камнями. Вдруг они ожили, и в воздух поднялась большая стая пегих уток, уток огарей и засверкала крыльями. В этом безлюдии наше появление нарушило птичий покой. Время воспитания потомства у этих крупных полууток, полугусей закончилось, и они собрались в стаи. Еще снялись с воды забавные длинноногие и длинноклювые ходулочники и с криками стали носиться над озером.

Утки улетели, ходулочники угомонились и вновь наступила тишина. Но ненадолго. Раздалось знакомое и очень далекое курлыканье журавлей. С противоположного берега, обеспокоенная поднятой тревогой, поднялась большая стая этих крупных птиц и медленно стала завиваться спиралью в небо. Вскоре она исчезла за горами в направлении Иссык-Куля.

Озеро опустело. Лишь стремительные стрижи сосредоточенно носились в воздухе, да откуда-то издалека с гор прилетели три ворона и прозвенели флейтовыми голосами. Потом один из них, играя в воздухе, будто невзначай помчался за нашей машиной, ловко перевернулся боком, почти спиною книзу и, выпрямившись, исчез.

Вечерело. С запада поползли серые тучи, подул ветер, заметно похолодало, по озеру побежали мелкие волны. Набегая на низкий берег, они оставляли на нем большой валик белой пены. Всю ночь ветер трепал палатку, изредка накрапывал дождик.

Утро встретило нас хмурым небом, холодом и непогодой. Тучи шли вереницей, друг за другом, цепляясь за вершины гор, громоздились по ущельям, низко опускаясь, застывали на месте. Иногда накрапывал редкий дождик. Здесь, на высоте в две тысячи метров над уровнем моря, было холодно и неуютно и как-то не верилось, что, судя по прогнозу погоды, переданному по радио, сейчас в низинах царит жара до 35 градусов.

Скучно сидеть в палатке без дела и я, надев на себя теплую одежду, отправляюсь бродить вокруг озера. Первое, что я вижу, это следы старинной, давно заросшей растениями и покрытой дерном, дороги. Она широка для каравана, но и узка для автомашин. Края ее округлены и она походит на широкий овальный желоб. Дорога идет вдоль северного берега озера и вдали от него, в одном месте прерывается заливом. Еще меня удивил валик, возвышающийся по краям дороги. Он типичен для дорог, покрытых глубокой пылью. Поднимаемая в воздух при движении, она оседает сбоку. Нельзя ли эту дорогу считать немым свидетелем когда-то засушливого периода климата, когда и озеро было меньше, чем сейчас? И куда шел этот древний путь? Быть может, в далекий Восточный Туркестан, в Кашгарию, куда под видом торговца путешествовал первый казахский ученый Чокан Валиханов.

Я забираюсь на скалистую горку. Отсюда особенно хорошо видна дорога. Огибая озеро, она уходит к востоку. На горке высятся несколько старинных курганов, сложенных из крупных камней. Озеро окружено топким солончаком. От него исходит тяжелый запах сероводорода. Затем идет полоска растений пионеров — красной солянки, потом зеленые луга, украшенные цветами и, наконец, вдали и повыше тянется сухая степь, поросшая куртинками чия. Здесь же, на горке, южный склон покрыт серой полынью, и полуобнаженная земля так похожа на жаркую пустыню.

Иду вдоль озера то по степи, то по лугу, то по топкому солончаку. В одном месте вдали от берегов виден остров. Он совсем голый, без единого кустика. Возможно, ранней весной после таяния снегов он покрывается водой, наверное, весной и летом птицы на нем выводят потомство.

Тучи разошлись. Временами проглядывает солнце, но ненадолго. Заметно потеплело. Пробудились насекомые.

На зеленом лугу множество норок тарантулов. В темных их жилищах поблескивают искорками и переливаются цветами радуги большие глаза их обитателей. Ранее мне нигде не встречалось такое изобилие этих самых крупных в нашей стране пауков. Влажная однородная почва, множество насекомых способствуют их размножению. Тарантул мало ядовит, его укус слабее ужаления домашней пчелы. Тем не менее этого паука очень боятся, чему, видимо, способствует его внушительная внешность и крупные размеры.

Самки все сидят по норкам. Но самцы тихо перебегают с места на место. Они хорошо отличаются от самок поджарым брюшком. Чаще всего незадачливые бродяги встречают решительный отпор от своих неблагосклонных подруг, почему-либо не подготовленных к приему ухажеров. Им достается и от ядоносных челюстей. Но предусмотрительная природа наделила самцов иммунитетом к яду своенравной половины своего рода.

С травинки на травинку перелетает черная с широкой ярко-красной каймой на брюшке, оса-аноплиус — заклятый враг тарантула. Парализуя пауков, она откладывает на них яички. На них и развиваются ее детки.

Местами на лугах видны скопления белых маленьких бабочек. Взлетая, они вспыхивают светлым пятнышком, а сев, походят на серые незаметные палочки. Бабочки держатся скоплениями. Так, видимо, полагается в брачный период. Немало на лугу и разных кобылочек, но сегодня прохладно и им не до песен. Иногда раздается громкое гудение шмеля. Над озером гул его крыльев кажется особенно громким.

На красных солянках сидят такие же красные гусеницы какой-то бабочки-совки. Им нельзя в другой одежде жить на этом растении, сразу же заметят птицы. Даже крошечный клопик нарядился в красный цвет. Если прилечь на землю и присмотреться, то немало увидишь всяких, тоже красных, насекомых, связавших свою жизнь с этой прибрежной солянкой необычной окраски.

В мелких заливчиках и лужицах все черно от мушек-береговушек. С легким шумом крыльев они взлетают, напуганные моим приближением, и тут же садятся. Представляю, сколько птиц кормит эта орава насекомых!

Опять скрылось за тучами солнце и похолодало, упали редкие капли дождя. Над лугом собрались ласточки-береговушки. В такую погоду им нелегко, вся пожива сидит в траве, и птицы без устали летают над самой землей, трепещут крылышками, слегка задевая ими за верхушки растений и сгоняя с них мелких насекомых. Иногда появляются серенькие скальные ласточки. Они прилетели с гор, видимо, там тоже нечего есть в такую погоду.

Я пересекаю крошечные ручейки, бегущие с гор в озеро. Вода в них пресная, не то что в озере. Та настолько солона, что обжигает рот. Многие ручейки высохли, оставив после себя заметные ложбинки. Рады пресной воде голуби, каменки-плясуньи. Стайки уток, чибисов, куличков и журавлей садятся на берег озера в те места, куда впадают пресные источники.

Возле ручейков земля заболочена и образовалось множество невысоких кочек. А один из них, не найдя стока, образовал болотце с заросшими травой топкими берегами.

Иногда зеленый луг покрывается светло-зелеными пятнами, слегка возвышающимися над поверхностью. Копни такое пятно-бугорок, и наружу мгновенно выскакивает ватага обеспокоенных черных муравьев лазиус алиепус. Этот вид живет в разнообразной обстановке, но любит влажную землю. Здесь же, в земляных холмиках, он образовал настоящее государство из отдельных семей. Слегка бугристая поверхность луга отчасти объясняется многовековой деятельностью этих крохотных тружеников, без устали возводящих свои сооружения. Сейчас в холмиках появились крылатые воспитанники — маленькие юркие самцы и крупные солидные самки. Скоро покинут родительский дом и отправятся в брачный полет.

Разорвались облака, засияло солнце и застрекотали кобылки, от травинки к травинке помчался небольшой, почти совершенно черный жук-скакун. На такой высоте в прохладном климате черная одежда кстати, в ней скорее согреешься на солнце. Жуки-скакуны — хищники, они подвижны, быстры, взлетают в воздух мгновенно, подобно мухам. Вскоре я нахожу и жилище личинок этого жука. Обычно они строят строго вертикальные норки, в которых каждая личинка поджидает добычу. Здесь же потомство черного скакуна применяет своеобразное строительство дома-ловушки. Вначале они роют широкую яму диаметром около двух сантиметров, слегка наклонную на юго-восток, а потом уже с ее дна ведут обычную норку, но слегка изогнутую в первой ее трети. Мне кажется, эта особенность строительства вызвана тем, чтобы легче прогревалась поверхность ловушки.

С появлением солнца ласточки перестали летать над травой и сгонять с нее трепетанием крыльев насекомых, а дружно поднялись высоко в небо. Оживились и стайки мушек-береговушек, зашелестели тысячами крыльев, перелетая с места на место. Илистые берега озера нагрелись, пробудились кишащие в них бактерии, начали разлагаться органические вещества — и повисли над озером тяжелые испарения. Дышать становилось трудно, и я прибавляю шаг, чтобы уйти поскорее с подветренной стороны.

Но что за белый и круглый предмет у самой воды? А дальше еще такой же. Слегка проваливаясь в грязи, подбираюсь к ним. Оказывается, это крупные, как куриные, яйца, оброненные утками-огарями.

На сухих участках берега, поросших кустиками чия, я встречаю типичного жителя жаркой пустыни — муравья-бегунка. Живется ему здесь не особенно привольно: семьи маленькие. Кое-где вижу и небольшие колонии какой-то мелкой полевки. Зато слепушонка благоденствует на лугах: холмики выброшенной им наружу земли виднеются повсюду.

У основания скалистого мыска, вдающегося в озеро, я вижу старый курган из больших камней. Кто-то выкопал часть из них и сложил типичную охотничью засидку. Рассматриваю ее и на сердце становится больно. Здесь были браконьеры. Они убивали пролетающих птиц. Их незаконная охота, видимо, была успешной (в Казахстане уже много лет запрещена весенняя охота на водоплавающую дичь), так как вокруг валяется множество бумажных гильз от охотничьего ружья и медных — от малокалиберной винтовки. Озеро среди гор — редкое и замечательное место для отдыха и кормежки птиц, летящих на родину из далеких стран.

Продолжая обходить водоем, на скалистом мыске я вижу необычное: на берегу лежит железная, изъеденная солью, дырявая, как решето, бочка. Рядом с ней стоит другая, наполненная водой, и под ней горит костер. В недоумении я оглядываюсь вокруг: озеро дикое, безлюдное, не видно здесь ни человека, ни домашних животных. Лишь далеко под горами белеет несколько ныне пустующих зимовок скота, да одна юрта виднеется маленькой темной точкой. Пока я раздумываю, из-за бугра появляются два человека. Это им, наверное, принадлежит бочка, они зачем-то греют в ней воду. Мне неловко стоять возле чужого сооружения, и я поспешно иду навстречу незнакомцам.

Оказывается, здесь местное население лечится от ревматизма. Сегодня выдалась холодная погода. Поэтому приходится после приема грязевых ванн забираться в бочку с водой. Вода в ней озерная и очень полезная. В июле в самую жару сюда в отдельные годы съезжается много людей.

— Вот видишь этот берег, — показывает широким жестом мой собеседник, — это место называется Тогузбулак. Самое хорошее место! Люди приезжают, палатки ставят, юрты ставят. Вчера был один даже из Семипалатинска.

Потом осторожно осведомился о цели моего посещения. Да, о красных лягушках он знает, слышал. Лечатся ими от тяжелых болезней. Где их искать? Надо спросить стариков. Они знают!

Красные лягушки мне кажутся небылицей. Сколько не пытался я искать, нет их негде. Может быть, они были, но их уничтожили почитатели народной медицины. Один ручеек вытекает будто из глубокой норы. Я засовываю в нее палку и ворочаю там. Вдруг оттуда выскакивает небольшая лягушка.

Так вот ты какая, красная лягушка! Она мне кажется очень миловидной. Большие и черные глаза смотрят хотя и печально, но невозмутимо и спокойно, подбородок ритмично и тихо пульсирует в такт дыханию. На желтовато-зеленом теле темные полосы, а нижняя часть тела и задних ног сплошь ярко-красные. Да это она, бурая лягушка рана ченсинензис, широко распространенная в Азии, только очень красная с нижней стороны тела. Может быть, на этом высокогорном соленом и прохладном озере водится особая форма или подвид этого животного и обладает особенными целебными свойствами.

В Китае и Японии этот вид лягушки издавна употребляют в народной медицине. Китайцы особенно ценят так называемый «жир лягушек», то есть разбухшие яйцеводы. Японцы из сушеных лягушек готовят препараты против опухолей.

Лет пятнадцать назад сотрудники Уральского педагогического института в Западном Казахстане в одном кургане с сарматским захоронением II–IV веков нашей эры в бронзовом котле нашли вместе с остатками сухих растений жуков-чернотелок рода бляпс и засушенных бурых лягушек. Материал этот прислали мне на определение. В кургане было явное захоронение какого-то лекаря.

Видимо, не напрасно это животное издавна ценилось человеком — мне кажется, что эту лягушку следовало бы проверить фармакологам, биохимикам, клиницистам. Вдруг подтвердится народная молва, и это милое, совершенно безобидное создание станет служить человеку. Если это только так, то красную лягушку следует оградить от возможного полного уничтожения. А что ее сейчас не так уж и много — сомневаться не приходится, подтверждением тому — мои трудные и долгие поиски.

К вечеру небо на западе очистилось от туч, солнце отразилось золотистым закатом в соленом озере и опустилось за причудливые серые скалистые горы. В наступивших сумерках села на воду стая огарей. Ночь была тихой, холодной, яркие звезды сверкали на небе, отражаясь в воде. Едва слышно переговаривались между собой утки, где-то на далеком конце озера раздавались приглушенные крики журавлей.

Утро выдалось ясным, чистым, и далеко за горами показались снежные вершины хребтов, а над ними — острая, как пирамида, гора Хан-Тенгри.

Пробудились журавли и потянулись вереницами в горы. Поднялись и стаи огарей, пеганок, покружились в воздухе и, будто завершив утреннюю разминку, расселись по голым берегам и замерли.

Солнце быстро разогрело землю, затих ветер, озеро успокоилось и, как в зеркале, отразило окружающие его горы. В траве застрекотали кобылки, запорхали цветастые бабочки. Наступил какой-то удивительно умиротворяющий покой. Озеро в разноцветных берегах и цветах, глядящие в него горы, белые кучевые облака над ними застыли в глубокой тишине, и будто остановилось время.

Да, этот чудесный уголок природы давно следовало бы сделать заповедником, а на берегу озера, и такое возможно, построить здравницу.

В ущельях Турайгыра

Обширную Сюгатинскую равнину пересекает поперек, направляясь к горам, телеграфная линия. Рядом идет заброшенная гравийная автомобильная дорога. Когда-то по ней ходили машины через хребет Турайгыр в Джаланашскую долину. Теперь отличный асфальтированный тракт проведен значительно восточнее, старую дорогу забросили. По ней подъехали к хребту, затем свернули с нее. Неторная дорога вскоре нас привела, к соседнему ущелью. Перед входом в него мы увидели мощный конус давнего селевого выноса из множества камней, а на нем целый некрополь старинных курганов. Здесь же были и холмики недавних могилок скотоводов и полуразрушенные глиняные стенки мулушек. Кое-где из камней сложены гряды, круги, прямоугольники. Кто и зачем их сделал?

Жаркое солнце иссушило землю и травы. Но в ложбинке сиреневой полоской вьется богородская травка и над ней крутятся пчелы, осы, мухи. Благодаря этому растению множество насекомых живут в этой, давно высохшей от зноя, пустыне.

Многочисленные курганы говорили о том, что в ущелье жили люди и должна быть вода. Дорога круто поднимается. Вот и начало ущелья. Вокруг зазеленела трава, появились кустики таволги, барбариса, кое-где замелькали синие головки дикого лука и, наконец, на полянке среди угрюмых черных скал заблестел крохотный ручеек. Вытянув шеи и с испугом поглядывая на нас, от ручейка кверху помчалась горная куропатка, а за ней около тридцати крошечных цыплят.

Я останавливаю машину и пережидаю, когда многочисленное семейство пересечет наш путь и скроется в скалах, с уважением поглядывая на самоотверженную мать. Самочки горной куропатки кладут около десятка яиц, а эта многочисленная семья состояла из сироток, подобранных ею. Защищая потомство, родители нередко жертвуют собой, отдаваясь хищнику.

А потом мы будто попали на птицеферму. Перед машиной без конца бегут и взлетают один за другим кеклики.

Вот и место зимовки скота: загон и небольшой домик. За лето здесь все поросло травами. Из домика при нашем приближении с шумом вылетают сизые голуби, на конек крыши садится домовой сычик и, совершив несколько церемонных поклонов, скрывается. Сверкая пестрым оперением, разлетаются в стороны удоды.

Дорога идет дальше, а ущелье все круче и живописнее. Наш «газик», урча и переваливаясь с боку на бок, ползет все выше и выше. Вот, наконец, и долгожданный ручеек. Возле него на коричневой скале мы видим традиционные древние наскальные рисунки козлов и оленя. Вокруг же — такое раздолье трав и цветов! За крутым поворотом перед нами открывается уютная полянка.

Из ущелья скот угоняли ранней весной, склоны гор покрылись густыми травами, кусты жимолости украсились оранжевыми ягодами.

Едва я заглушил мотор, как со всех сторон раздались громкие и пронзительные крики сурков. Сюда, оказывается, еще не добрались охотники и здесь обосновалась большая колония этих зверьков. Холмики из мелкого щебня и земли, выброшенные ретивыми строителями подземных жилищ, всюду виднелись среди зеленой растительности.

Кое-где сурки стояли столбиками у входов в норы, толстенькие, неповоротливые и внешне очень добродушные. Наблюдать за ними в бинокль — большое удовольствие. Радовала и мысль, что еще сохранились глухие уголки природы, где так мирно, не зная тревог, живут эти животные. Сурки легко приручаются в неволе, привязываются к хозяину, ласковы, общительны, сообразительны. Их спокойствие и добродушие особенно импонируют нам, жителям города.

Солнце быстро опустилось за горы, в ущелье легла тень. Я прилег на разостланный на земле брезент.

Вскоре надо мною повис рой крохотных мушек. Они, казалось, бестолково кружились над лицом, многие уселись на меня и черные брюки из-за них казались серыми. Я не обратил особенного внимания на многочисленных визитеров. Вечерами, когда стихает ветер, многие насекомые собираются в брачные скопища, толкутся в воздухе роями, выбирая какое-либо возвышение — камень, куст или человека. Служить приметным ориентирам мне не доставляло труда. Вот только некоторые из них уж слишком назойливо крутились около лица и щекотали кожу. К тому же, я начал ощущать болезненные уколы на руках, голове и особенно доставалось ушам. Вскоре догадался: маленькие мушки прилетели сюда вовсе не ради брачных плясок и не так уж безобидны, как мне вначале показалось. Вынув из полевой сумки лупу, я взглянул на то место, где кололо, и увидел мушку-мокреца — самое маленькое насекомое из кровососов.

Тонкие белые личинки мокрецов развиваются в гниющих веществах, под корой деревьев. В некоторых местах Европы мокрецов не зря окрестили «летней язвой».

Удивительное дело! Мокрецы нападали только на меня. Мои же молодые спутники, столь чувствительные ко всяким кровососам, занимаясь бивачными делами, ничего не замечали.

Я быстро поднялся с брезента. Мокрецов не стало. Оказывается, они летали только над самой землей.

Сумерки быстро сгущались. Сурки исчезли. В ущелье царила тишина. Когда сели ужинать, все сразу почувствовали многочисленные укусы.

Откуда здесь такое изобилие мокрецов? Ни горных баранов, ни горных козлов здесь нет, они давно исчезли. Домашние животные здесь появляются только глубокой осенью. Судя по всему, крошечные кровососы приспособились питаться сурчиной кровью. Быть может поэтому они напали на меня, когда я лежал на земле: не привыкли подниматься высоко.

Не в пример спутникам, я хорошо переношу укусы комаров и мошек и почти не обращаю на них внимания. Не страдаю особенно и от мокрецов. Но почему-то они меня больше обожают, чем моих помощников. Странно! Как бы там ни было, ущелье, так понравившееся нам сурчиной колонией, оказалось не особенно приятным. Пришлось на ночь натягивать над постелями марлевые пологи, хотя спать под ними летом не особенно приятно.

Обычно рано утром мы все заняты приготовлением пищи, подготовкой к предстоящей поездке. Сегодня же мои помощники еще сладко спали, будить их было рано и жаль, и я отправился бродить по ущелью, приглядываясь к ее обитателям. На голубых цветках дикого лука спали осы-сфексы, целой компанией застыли длинноусые самцы диких одиночных пчел-антофор. Кое-где бегали сутулые длинноусые жуки-чернотелки, разыскивая на жаркий день надежное убежище. После ночной разведки и поисков пропитания спешил в свое убежище большой светло-желтый муравей туркестанский кампонотус.

Больше по привычке, чем по надобности, я перевертывал на ходу камень за камнем. И удивился! Под одним из них среди вялых от утренней прохлады муравьев бегунков — этих самых деятельных и неугомонных созданий пустыни — находилось несколько настолько сильно наполнивших свое брюшко чем-то прозрачным, что оно насквозь просвечивалось.

Полнобрюхими обычно бывают те, кто ходит доить тлей. Но сейчас в сухой и жаркой пустыне какие тли? Еще полнобрюхие муравьи появляются глубокой осенью перед уходом на зимовку. Они как бы хранители пищевых запасов, что-то вроде живых бочек. Но до осени было далеко.

Под другим камнем было то же. И под третьим. Под всеми!

Загадка меня заинтересовала. И тогда, каким надо быть натуралисту бдительным, я обратил внимание на то, что нижняя поверхность камней оказывается была влажной, а под одним даже сверкали крошечные капельки воды. Эту воду и пили муравьи.

В пустыне под камнями прячется много всякой живности: находят убежище гусеницы бабочек-совок, уховертки, жуки-чернотелки, скорпионы, фаланги и многие другие. Поднимешь камень, и все, кто под ним укрылся, разбегаются в стороны. Жуки-чернотелки семенят ножками в поисках новых мест, уховертки, размахивая клешнями, скрываются в ближайшую тень, фаланги спешат спрятаться от яркого света, щелкая с досады своими острыми кривыми челюстями. Не торопятся гусеницы бабочек — пока расшевелятся. Дольше всех спят скорпионы. Проходит несколько минут, прежде чем они очнутся, почуют, что дела плохи и надо спасаться. Подняв над головой грозное оружие — хвост с ядоносной иглой и размахивая им во все стороны, они неожиданно проявят прыть.

Но чаще всего под камнями селятся муравьи. Самые разные: юркие бегунки, медлительные жнецы, всегда многочисленные и бесстрашные тетрамориумы, муравьи-пигмеи и многие другие. Здесь же располагается и все их хозяйство: яички, личинки, куколки, готовые к полету крылатые братья и сестры. Иногда среди них можно увидеть и самку-основательницу, хотя ее место в глубокой каморке в самом надежном и далеком месте.

Под камнями муравьям хорошо. Камень — отличнейшая прочная крыша, и если даже кто на него наступит, находящиеся под ним хоромы не пострадают. Камень, как крепость, защищает от многих бед общественное жилище со всех сторон, а несколько маленьких входов, ведущих под него, тщательно охраняются.

Над высокими горами южных окраин нашей страны солнце греет нещадно и ярко. Но найдет тучка и сразу становится холодно: сказывается высота над уровнем моря. А камень в это время еще долго греет. Без них муравьям было бы плохо. Но не только муравьям служит камень. В это время на него собираются погреться множество насекомых и особенно мух.

Правда со временем муравьи губят свою защиту. Роют под ним бесконечные камеры, переходы, подземные трассы, вытаскивая землю наружу. Из-за этого камень постепенна садится. Так муравьи очищают землю от камней. В сырых и влажных местах эту работу выполняют дождевые черви.

И еще одну важную помощь оказывает каменная крыша жителям подземелий. За ночь камень охлаждается значительно сильнее, чем земля, под ним конденсируется влага, которую источает даже, казалась бы, сухая почва. Так муравьи добывают себе еще и воду.

Дорога шла дальше полянки, и я после завтрака отправился по ней, посматривая вокруг в поисках интересных встреч. Почти сразу же увидел, как кроваво-красные муравьи формика сангвинеа в величайшей спешке мчатся друг за другом и у многих в челюстях зажаты светлые куколки. Некоторые несут куколки большие и коричневые, из которых должны появиться самцы или самки.

Сейчас муравьи разведали обитель своих собратьев поменьше, послабее — формика куникулирия, напали на их жилище и занялись грабежом. Все происходящее мне хорошо знакомо, поэтому не хочется отвлекаться. Но давний опыт подсказывает, что в самом обыденном можно увидеть необыкновенное, поэтому продираясь сквозь заросли растений, пытаюсь разыскать потерпевшее бедствие гнездо.

На небольшой чистой площадке с кучками недавно выброшенной из ходов земли настоящее столпотворение. Муравьи сангвинеа возбуждены, их челюсти широко раскрыты, усики победоносно приподняты. Некоторые из них выскакивают из темных ходов с добычей в челюстях и торопливо направляются к тропинке. Большинству же делать уже нечего. Все куколки захвачены в плен, унесены. А по закоулкам и на кустах приютились хозяева и у каждого в челюстях по спасенной куколке. Они покинули свое гнездо и теперь ожидают, когда беспощадные грабители уберутся восвояси. И только немногие из них в безрассудной ярости нападают на непрошеных гостей. Но что может сделать малютка против сильного противника: резкий бросок, хватка острыми челюстями за голову, и самоотверженный защитник лежит на земле со скрюченными ногами.

Нечего делать здесь и нам — невольным свидетелям маленькой трагедии. И я, разгибая онемевшие ноги, складываю походный стульчик и продолжаю путь дальше. Но в это мгновение вижу то, чего никак не ожидал: из гнезда вместе с грабителями выбирается маленький муравей-мирмика с украденной куколкой и суетливо несется в другую сторону.

Откуда он появился, как набрался смелости проникнуть в чужое гнездо, где научился этому необычному для него ремеслу грабителя?

Вход в гнездо мирмика — небольшая дырочка в земле — совсем недалеко. В нем и скрывается воришка.

Я давно убедился, что муравьи разных видов, живущие рядом, отлично понимают о происходящем вокруг, всегда в курсе важных событий, так как несколько разведчиков постоянно находятся возле соседей, следят за ними. Муравей-мирмика воспользовался налетом грабителей и, подражая ордам пришельцев, занялся мародерством. В наступившем переполохе и неразберихе это сделать нетрудно.

Происшедшее настолько необычно, что я вновь усаживаюсь на стульчик и ожидаю. Мое терпение вознаграждается: вижу еще одного мирмику с куколкой.

Возбуждение муравьев стихает. Один за другим сангвинеа покидают разоренное жилище. Постепенно появляются и муравьи-хозяева, спасители добра. Пройдет немало времени, прежде чем пострадавшие оправятся от свалившегося на них бедствия.

А вокруг жизнь идет своим чередом. В ручье журчит вода, жужжат над цветами насекомые и тропинка зовет вперед.

Забрался на склоны ущелья, преодолевая одышку, поднялся на вершину высокой горы. Отсюда открылась величественная картина. За хребтом Турайгыр виднеется обширная равнина, полого опускающаяся к едва заметным каньонам реки Чарын. За ней светлой полоской поднимается подгорная равнина и хребет Кетмень. По другую сторону хребта на севере простирается Сюгатинская равнина с так хорошо знакомыми горами Сюгаты, Богуты, еще далее них — отрогами Джунгарского Алатау. Синие горы, желтые полоски пустынных равнин, далекие просторы — все это оставляет неизгладимое впечатление.

С вершины гор я вижу, что дорога, тянущаяся по нашему ущелью, после крутого подъема выходит на вершину хребта. Судя по всему, она была когда-то проходимой.

Пришла пора расставаться с нашим приветливым ущельем и продолжать путь дальше, к востоку.

Спускаясь, мы уже не видим кекликов. Ни одного! Неужели птицы, разведав о том, что их тихую обитель посетил человек, покинули эти места, опасаясь за свою жизнь, и перекочевали в другие. Что им, таким отличным бегунам, да и неплохим пилотам.

Вдоль хребта, у его подножия, идет старая, с глубокими колеями, дорога. Кое-где в распадках мы видим пустующие зимовки. Но вот она раздваивается, и мы направляемся в ущелье. Путь неожиданно прерывается у ручейка. На склоне горы мы видим глубокий резервуар, аккуратно обрамленный камнями. Из выведенной трубы вытекает прозрачная вода сперва в железное корыто для пойки скота, а из него уже в небольшое озерко, густо поросшее водорослями. Рядом с резервуаром — кустик жимолости, весь увешанный многочисленными полосочками белой материи. Легкий ветер колышет ими и куст будто живой. Наш фокстерьер сразу заметил необычное дерево и по свойственной ему близорукости не преминул на него полаять. По-видимому, источник обладает целебными свойствами и почитается местным населением. Подобные места по древнему обычаю отмечаются таким своеобразным способом. Прежде источник заполнял только резервуар. Его каменная кладка очень древняя. Теперь же из него выпускают воду для скота.

Выше источника все ущелье в густейших зарослях крапивы, а немного выше — татарника. Татарник еще не расцвел, но его соцветия уже набухли, вот-вот раскроются зеленые чешуйки и выглянут из-под них лиловые соцветия. Яркой окраской, ароматом и сладким нектаром они привлекают к себе многих насекомых. А потом побуреют и превратятся в колючие семена. Они очень крепко цепляются за одежду, иногда целыми гроздьями, а уж выдрать их из шерсти собаки, гривы лошадей — мучение.

Сейчас, когда татарник еще не зацвел, насекомым, казалось, нечего на нем делать. Но я ошибся. На растении было целое сборище шестиногой братии. По светло-зеленым стволикам между острыми иголками-колючками тянутся вереницы муравьев тетрамориумов: спускаются отяжелевшие, с раздувшимся брюшком, поднимаются налегке, поджарые.

Неужели на растении завелись тли и их усердно доят тетрамориумы?

Но тлей никаких нет. Муравьи раздирают слой пушистых волосков, покрывающих тело растения, потом разгрызают толстую кожицу и, наконец, добираются до сочной мякоти. Из нее они высасывают соки. Немало муравьев пирует и на соцветиях. Оказывается, что эти назойливые и многочисленные тетрамориумы являются большими недругами татарника.

Очень много на этом растении черных, в белых крапинках хрущиков. Жуки, погрузив переднюю часть туловища в соцветия, усиленно сосут ткань растения. Здесь же находятся и серые слоники. В поисках сока они выгрызают в соцветии такую глубокую пещерку, что почти полностью в ней скрываются. Увидишь серый бугорок и сразу не догадаешься, в чем дело.

Смелые и решительные, постоянно занятые и торопливые, осы-веспиды также легко прогрызают сильными челюстями покровы этого растения, чтобы урвать свою порцию сока. В нем, наверное, и сахар, и минеральные соли, и витамины, и многие другие питательные вещества. Иногда на татарник прилетают коровки-семиточки. Им сейчас нелегко: нет их исконной и традиционной добычи — тлей.

Муравьи-тетрамориумы, пестрые хрущики, осы-веспиды, серые слоники, коровки — все они делают доброе дело: сдерживают отлично вооруженное колючками войско сорняков от наступления на природу. И быть может, там, где нет зимовок скота, нет выпаса домашних животных и растительность не выбита ими, где много цветков, немало и тех насекомых, которые истребляют этот сорняк и мешают его процветанию.

В зеленой ложбинке, где, по всей вероятности, стояла вода, еще более густые заросли и к ним не подступиться. И все же я заглядываю на соцветия этого сорняка. По растениям бегают муравьи-бегунки, прыткие, маленькие черные типиномы. Они что-то там делают, чем-то заняты. Неспроста крутятся, надо посмотреть внимательней, в чем дело?

Осторожно рассматриваю растения. В самом центре соцветия сверху вижу узенькие чешуйки, плотно прилегающие друг к другу и поблескивающие от какой-то жидкости. Ее и лижут муравьи.

Мне вспоминаются случаи, когда растения выделяют сладкие вещества, привлекают муравьев и заполучают шестиногих телохранителей. В горах Тянь-Шаня однажды я видел, как русский василек кормит муравьев сладкими капельками нектара, выделенными на еще нераскрывшихся соцветиях, защищая тем самым себя от прожорливых бронзовок.

Неужели и здесь та же картина?

Впрочем, здесь всюду сидят серые и невзрачные мухи-пестрокрылки. Они не особенно активны. Но вот одна из них, вооруженная черным яйцекладом, угнездилась на соцветии и, погрузив в него иголочку, кладет яички. И тогда я вижу и муравья, стремительно напавшего на такую же самку.

Не зря татарники приготовили сладкое угощение для муравьев. Они его друзья, прогоняют врагов мушек-пестрокрылок, защищают от них растения. Долг платежом красен. Вот только почему не везде это растение богато сладкими выделениями? Быть может, потому, что там, где в почве мало влаги, татарник теряет способность прельщать своих друзей лакомством, привлекая их на охрану от недругов.

Продолжаю путь дальше. В первом же отщелке я вижу опять заросли этого растения, но уже с нарядными лиловыми соцветиями. Отщелок так расположен, что больше основного ущелья освещается солнцем, здесь теплее (вернее жарче) и татарник обогнал в развитии своих соседей.

На бутонах — целое паломничество насекомых: гроздьями повисли отливающие зеленью бронзовки, крутятся и большие и маленькие юркие мухи, прилетают деловитые осы. Все сосут выделяемую растением сладкую жидкость. Когда жуки покрывают весь цветок, тогда ловкие мухи тычут хоботками в тело бронзовок и что-то с них слизывают. Не гнушается этого занятия и грациозная пестрокрылка.

Чем больше жуков, тем больше растение источает сладкий сок. Там, где нет муравьев, бесцеремонные нахлебники терзают татарник.

Вечером возле бивака на нераскрывшемся соцветии татарника я вижу четырех жуков. Один с крошечным белым пятнышком: где-то запачкался. Утром и днем все те же жуки и на том же месте. Что они там делают так долго?

Оказывается, жуки сосут сладкую влагу. Она вспенилась, будто забродившая патока, и без конца выступает на вершинке соцветия, где виднеется розовое пятно нераскрывшегося бутона. Так вот почему жуки так долго сидят на одном месте! Они его обрабатывают, заражают грибком и результат налицо: цветок забродил, выделяет наружу то, что им и надо. Теперь понятно, почему многие соцветия не развиваются. Они служат столовой бронзовкам.

В стороне от зарослей сорняков среди таволги я вижу сухой мощный татарник, сохранившийся с прошлого года. Он широко раскинул в стороны свои ветви с колючими и очень цепкими семянками. На одной из его колючек я вижу чудесную белую бабочку-совку. Черные ее глаза мерцают в глубине огоньком, усики распростерты в стороны, крылья сложены покатой крышей. Что ей, такой красавице, понадобилось на мертвом и сухом растении?

Осторожно приближаюсь к бабочке. Но мои опасения напрасны. Она давно мертва, острые шипики семянок цепко ухватили ее за тело. На колючках татарника нередко гибнут насекомые и даже мелкие птицы. Однажды я нашел в столь же печальном положении трудолюбивого шмеля и бронзовку. Зимой, случайно присев на семена-колючки, гибнут даже маленькие птички.

Крапива, горчак, софора и татарник — эти сорняки овладели ущельем, заменив растительность, стравленную скотом. Им вольготно, местные растения-конкуренты исчезли.

Небо хмурится. Вскоре ветер залетает в ущелье и гуляет по нему. Начинается дождь. Спешно ставим палатку. Через час дождь затих. Сильно похолодало.

Неожиданно к нам в гости пожаловала целая стайка сорок. Расселись поблизости, поглядывают на нас, переговариваются. На высокую скалу усаживается орел и тоже нас разглядывает. Прилетела горихвостка, покрутилась, помахала ярким рыжим хвостиком, улетела. Появился чеканчик, сел рядом, посмотрел черными бусинками глаз, исчез. Жаль, что здесь не стало горных козлов и баранов. И они, наверное, пришли бы тоже поглазеть на нас в этом тихом ущелье. Давно здесь не было человека.

Отовсюду со склонов ущелья черными дырами смотрят на нас опустевшие норы сурков. Кое-где из них торчит проволока, оставленная охотниками.

Неторная тропинка приводит меня на небольшой перевальчик в соседнее короткое ущелье. Возле самой тропинки на черном камне — древние рисунки козлов.

В зарослях мяты, девясила и мордовника порхают бабочки. Забираюсь туда с фотоаппаратом. Стайкой взлетают потревоженные сатиры, бархатницы, нимфалиды, голубянки. А кобылок почти нет, не слышно и их стрекотания. За ними усиленно здесь охотятся кеклики. Горная куропатка их рьяно истребляет, спасает травы зимних пастбищ. Уничтожают они и остроголовых клопов — отъявленных вредителей зерновых культур, которые слетаются в горы на зимовку. Кормятся ими также и более редкие здесь птицы — серые куропатки.

Кеклик — полезнейшая птица. И, как бы в насмешку над приносимым ею добром, каждую осень за сотни верст на автомобилях охотники отправляются на их истребление. Как-то мне удалось добиться запрета охоты на эту птицу на целый год. Сколько посыпалось упреков! Даже со стороны ученых-орнитологов, казалось бы, призванных защищать мир пернатых от несправедливого преследования человеком. И довод-то был удивительным. Кеклики, мол, периодически гибнут в зимы с глубокими снегами от бескормицы. Но никому в голову по приходит простая арифметическая выкладка. Если в каком-либо ущелье из тысячи кекликов в такую зиму погибнет восемьсот, то оставшиеся в живых раз в двести быстрее восстановят численность, нежели два кеклика из ста, уцелевших от охотников.

Солнце недолго балует нас теплом. Вскоре снова небо затягивается серыми облаками, начинает моросить дождь. Погода окончательно портится. Но ненадолго. Вскоре снова становится тепло, потом и жарко. Не переехать ли в другое ущелье!

Мы пробираемся по плохой дороге мимо заброшенной на лето зимовки скота. Вдруг машина резко дернулась и остановилась. Пришлось лезть под нее.

Здесь было еще жарче. Вдобавок, кто-то больно укусил за бок. Уж не скорпион ли? Но его не было видно поблизости, лишь торопливо ползало несколько небольших жуков-чернотелок.

Снова забрался под машину и вскоре опять кто-то больно ущипнул за предплечье. На этот раз успел заметить, что кусает меня чернотелка. Через полчаса повторилось то же.

Никогда не приходилось еще встречаться с кусающими человека чернотелками, и я не мог понять причину такого поведения. Может быть, и на них сказалась засуха.

С неполадками машины было покончено, и мы направляемся в третье ущелье с большими, нависшими над узкой долинкой, черными скалами.

Начало не предвещало ничего хорошего. Там, где раньше струилась вода, было сухо. На дне бывшего родника белели камешки, и травы под жарким солнцем давно высохли. Но чем дальше и выше пробирался «газик», тем зеленее становилось ущелье и вот, наконец, какая радость, мы видим заросли мяты, с цветков взлетела стайка бабочек-сатиров. Здесь уже влажная почва, значит вода доходит сюда ночью, когда нет испарения.

Чем выше, тем зеленее ущелье, гуще заросли трав. Цветущая мята вьется по ущелью широкой сиреневой полосой, с боков ее сопровождают лиловый осот, кое-где встречаются желтая пижма, высокий татарник, синие шары мордовника. Всюду тучи бабочек. Такого изобилия я никогда не видел. И масса птиц. Высоко подняв головки и со страхом поглядывая на машину, бегут по земле горные куропатки, стайками поднимаются полевые воробьи, шумной ватагой проносятся мимо розовые скворцы. С водопоя взлетают стремительные голуби.

Такое множество бабочек не могло здесь вырасти. Их гусеницы объели бы все растения. На каждый квадратный метр зеленой растительности ущелья приходится по меньшей мере по 2–3 бабочки. Между тем, никаких повреждений нет.

Видимо, сюда из сухих соседних ущелий слетелось, сбежалось, сошлось немало жителей гор.

В ущелье легла глубокая тень, кончилась жара, и легкий ветер кажется таким прохладным и милым после долгого изнурительного душного дня. Сейчас же всего лишь около четырех часов дня, и вершины гор противоположного склона золотятся от солнца.

На рассвете вокруг стоянки раздалось множество разных звуков. Кричали кеклики, порхали птицы, со свистом над пологом пролетали скворцы и голуби. Фокстерьер, шевеля ушами, нервничал и настойчиво требовал моего пробуждения, пытался выбраться из-под полога.

Вскоре солнце заглянуло в ущелье и сразу стало усердно припекать. Я собрался побродить по ущелью, как вдруг раздался грохот, и с высокой горы против стоянки в тучах пыли покатилась лавина камней.

Я хорошо знаю горы пустынь Семиречья. Они, хотя местами и круты, особенно в ущельях, камни на них разрушаются постепенно и обвалы в горах необычайно редки. Правда иногда бывают землетрясения и тогда громадные глыбы камней катятся вниз. Но подземные толчки необычайно редки, мне только один раз пришлось их испытать. В такое время грохот обвалов несется со всех сторон. Здесь же было похоже на то, что оторвался один большой камень и, падая вниз, увлек за собой остальные неустойчивые камни.

Еще я вспомнил. Один такой обвал в ущелье Кзыл-Аус гор Чулактау перепугал много козлов. Сейчас же было похоже, будто кто-то умышленно устроил все это эффектное представление.

Пока грохотали камни далеко на самой вершине гор, на фоне неба я увидел силуэты, как мне показалось, двух человек. Еще несколько расположились ниже. Вся эта компания застыла в неподвижности, очевидно, любуясь столь впечатляющим зрелищем.

Меня взяла досада: в таком тихом и глухом месте появились легкомысленные посетители.

Лавина камней была не опасна, так как на ее пути располагалась ложбина. Нарушители покоя, несмотря на далекое расстояние, должны были заметить машину и рядом с нею натянутый белый противокомарный полог. Поэтому их поведение можно было расценить как явное недружелюбие или даже враждебность.

Между тем, лавина камней докатилась до ложбины, пыль улеглась, шум затих, а нарушители покоя все еще стояли неподвижно и лишь один из них чуть пошевелился и изменил положение.

Интересно, кто они, наверное, городская молодежь! Я вынул из футляра бинокль. Каково же было мое изумление, когда вместо людей я увидел грациозные фигурки горных козлов, застывших, подобно изваяниям. На самом верху стояли три самки, чуть пониже — два козленка, еще ниже одна самка лежала, а ниже ее на высоком выступе отвесной большой скалы застыл красавец самец с большими, загнутыми назад, рогами. Другой находился ниже его, в стороне. Животные явно смотрели на нас, редких посетителей этого ущелья.

У меня сразу отлегло от сердца. Обаяние девственной природы возвратилось и еще больше усилилось.

Так мы и стояли неподвижно, разглядывая молча друг друга.

Прежде в горах пустыни было много животных и встреча с ними — обыденное явление. Поэтому я хорошо знал их особенность поведения: застыв в неподвижности, они долго и спокойно изучают своего врага — человека.

Прошло около десяти минут. Наконец, козлы медленно и спокойно двинулись по хребту горы, перевалили за нее и скрылись.

Этот случай поразил меня. Я был убежден, что самец — рогач, предводитель стада, сбросил камень. Возможно, он развлекался подобным образом, и его сородичи привыкли к грохоту летящих вниз камней и относились к нему спокойно. Быть может, таким путем он выражал и свое отношение к человеку, к тому же занявшему водопой.

Раздумывая об увиденном, отправляюсь бродить по ущелью в сопровождении множества насекомых.

Больше всех было бабочек сатиров аретуза. Значительно меньше встречался другой сатир — малая крупноглазка. Выделялись своей окраской редкие южные степные желтушки. Иногда встречались голубянки. Издалека были заметны, благодаря крупным размерам, бабочки-бризеиды. Репные белянки держались небольшой обособленной стайкой на лиловых цветках шалфея. Несколько раз встретилась перламутровка. Один раз пролетели махаон и аполлон. Еще на цветках крутились дикие пчелы: крупные синие ксилокопы, большие мегахиллы, крошечные галикты. Всюду трудились грузные шмели. Немало летало и ос эвмен, сфексов, амофилл. В траве стрекотали кобылки. Меня радовало это многоликое общество насекомых, давно не приходилось видеть такого их изобилия. И главное, никаких следов человека. Скотоводы ушли рано весной, и за лето густая трава покрыла истерзанную за зиму землю.

Я приглядываюсь к самым многочисленным сатирам аретуза и замечаю, что каждая бабочка придерживается определенного участка и, если ее не особенно настойчиво преследовать, то она далеко не улетит и возвращается обратно. Благодаря такому неписанному правилу происходит равномерное их распределение по ущелью и по всем пригодным для них местам. Конечно, это правило не абсолютно и в какой-то мере относительно, но все же существует и помогает поддерживать определенный порядок.

Солнце припекает сильнее и сильнее — последние жаркие дни середины августа. Пчелам-ксилокопам в черной одежде нелегко, и они больше работают с теневой стороны цветков.

Замечаю еще одну особенность поведения сатир аретуз. Кое-где они усаживаются на отцветших мордовниках вместе, тесно прижавшись друг к другу, штук по десять. Их хоботки неподвижны. Понять поведение сатир трудно. Я пытаюсь сфотографировать такую компанию. Но куда там! Попытки заканчиваются неудачно. Бабочки в обществе, оказывается, зорки и осторожны.

Незаметно бежит время, и хотя жарко, невзгоды знойного дня переносятся незаметно. Я давно заметил эту особенность психики человека. Ощущение жары субъективно и при сильном увлечении каким-либо делом — незаметно.

На группке лилового осота я вижу кучку черных пчел-галикт. Почему-то они собрались только на трех соцветиях и больше нигде их нет. Все заняты, тычут головками в цветок, насыщаются нектаром и не теряют из вида друг друга. Я открываю морилку и легко стряхиваю в нее несколько пчелок. Милая компания в испуге разлетается во все стороны, но вскоре вновь собирается вместе. Видимо, пчелки не могут жить друг без друга, быть может, потому, что они очень редки, кое-как встретились в этом спасительном уголке среди обширной пустыни и дорожат своим обществом. Пересмотрев массу цветов, таких черных пчелок я больше не нашел.

Через час на стоянке я вытряхиваю содержимое морилки на бумагу, просматриваю свой улов. И поражаюсь от неожиданности: маленькие черные пчелки особенные. У самок, кроме забавных зазубренных ножек, в общем, нет ничего примечательного. Зато самцы! Голова их большая, вытянута в длинный хобот, с выступами, выглядывающими наружу шипиками и стилетами. Выглядят пчелки странно, и необычное выражение их головы усиливают большие, овальные, косо посаженные глаза. Никогда я не видел такой необыкновенной пчелки, может быть, она известна специалистам, но для себя я сделал открытие. Действительно, почему самцы так сильно отличаются от самок? Может быть, их роль еще и в том, чтобы открывать своим массивным хоботом цветки, облегчая к ним доступ своим подругам, поэтому-то пчелки и держатся вместе стайкой.

Надо бы еще набрать загадочных пчелок для коллекции. И я, превозмогая усталость, плетусь по ущелью, к месту находки. Но пчелок уже нет, мои настойчивые поиски напрасны: пчелки перекочевали сразу всей стайкой.

Рано утром сперва раздалось характерное квохтанье кекликов — птицы шли на водопой, потом совсем рядом послышались громкие звуки какого-то покрякивания. Через капроновую сетку дверки палатки я вижу забавную картинку: на большом камне, в нескольких метрах от нашего бивака, собралась целая стайка этих забавных куропаток. Вытянув шейки, они будто с недоумением разглядывали желтые палатки, нерешительно перебегали с места на место.

Обозрение необычных предметов, столь неожиданно появившихся на хорошо знакомом водопое, продолжалось долго, пока, видимо, мое неосторожное движение не напугало птиц, и они, будто по команде, с громким шумом разлетелись с камня, и, приземлившись, побежали по склону ущелья.

Солнце только взошло, осветило вершины гор ущелья, а на дне его еще лежала глубокая тень и прохлада. Выбираться из постели не особенно хотелось. Наш фокстерьер — любитель поспать в тепле, — дрожа от прохлады, быстро сообразил, где можно погреться и тотчас же помчался к солнечной горе.

Долго и медленно приближалась к нам по склону солнечная полоска, и когда дошла до ручья, неожиданно над зарослями татарника и мяты пробудился многочисленный мир насекомых, зареяли бабочки, загудели шмели и пчелы, стали носиться юркие мухи.

Пора возвращаться домой. Медленно спускаясь по ущелью и лавируя между камнями, я поглядываю по сторонам. Вон по склону горы поскакал зайчишка. Пронеслась стайка молодых розовых скворцов. Розовыми их еще нельзя было назвать — птицы одеты в серое невзрачное оперение. Около десятка сорок опустились в ущелье откуда-то сверху. И не зря. Плутовки увидели стайку кекликов. Курочки что-то усиленно раскалывали и, увидев машину, как всегда, с громким шумом разлетелись в стороны. Там же вместе с кекликами занимались поисками поживы парочка удодов и несколько каменок-плясунь. Потом сверху почти отвесно опустились альпийские галки. Захрюкал на все ущелье сурок и, потряхивая полным тельцем, поскакал неуклюже к своей норе.

Ручей давно кончился, исчезла сочная зелень, вместо нее появилась желтая выгоревшая трава и кое-где сохранившиеся пятна цветов. Среди темно-лиловых васильков сверкали на солнце ярко-белые чашечки. Оказывается, растение созревало не сразу. Некоторые цветы еще были свежи и ароматны, и на них трудились пчелы, другие же поблекли. В третьих уже созревали семена. И, наконец, от некоторых цветов остались одни чашелистики. Они были широко раскрыты, образовав подобие неглубокой, аккуратной и красивой, тщательно отполированной внутри, белой чаши. Она была похожа на строго рассчитанное параболическое зеркало, в центре которого сходились солнечные лучи. Не случайно в белых чашечках я увидел греющегося после ночной прохлады клопа-черепашку, а в другой — большую серую муху. Насекомые нашли теплое местечко. Но не для них же так устроен цветок! Тут какое-то другое назначение. Но какое? Видимо, гладкие чашелистики для того, чтобы семена-пушинки легче соскальзывали в стороны от легкого дуновения ветерка. Кроме того, быть может, отражая теплые лучи солнца, способствовали созреванию семян, расположенных в центре соцветия и запаздывавших в развитии. Как бы там ни было, насекомые недурно использовали это своеобразное параболическое зеркало для того, чтобы скорее согреться после прохладной ночи и поскорее приступить к активной деятельности.

Кончилось наше путешествие по горам Тянь-Шаня и пора возвращаться обратно, домой, в город. По давнему опыту я знаю — недолгой будет городская жизнь, и вскоре же потянет вновь в неведомые края, на природу с неисчерпаемым многообразием ее ландшафтов и сложной жизнью ее многочисленных обитателей.

Иллюстрации

Горный ручей.

Живописен Тянь-Шань.

Осень в горах.

Урочище Ассы.

Пастбище на урочище Ассы.

Изваяние над курганом, изображающее женщину с ребенком.

Древние рисунки на валуне.

Рисунки древности.

Охота лучников на горных баранов.

На рисунке изображены верблюды.

Камни с рисунками постепенно разрушаются.

Этот оползень — свидетельство давнего землетрясения.

Соляная гора — уникальное явление природы.

Горное озеро Тюзкуль.

Каменистая пустыня у подножия гор Турайгыр.

Горные долинки в ущельях Турайгыра.

Содержание

Перевал Каракастек … 3

Горная оплывина … 14

В лесах Тургеня … 18

Ассы — страна курганов … 37

Маленькие жители плоскогорья Ассы … 55

Картинная галерея «Плохого дома» … 69

Урочище Женишке и Таучилик … 74

Соленая гора и горячие озера … 91

Озеро красной лягушки … 101

В ущельях Турайгыра … 110

Примечания

1

Балло — обычно два камня, привязанные на концах недлинной веревки. Брошенная на животное такая веревка обвивала ноги и валила его на землю.

(обратно)

2

На старинных картах начала нашего столетия это озеро называли Бородабосун.

(обратно)

Оглавление

  • Перевал Каракастек
  • Горная оплывина
  • В лесах Тургеня
  • Ассы — страна курганов
  • Маленькие жители плоскогорья Ассы
  • Картинная галерея «Плохого дома»
  • Урочище Женишке и Таучилик
  • Соленая гора и горячие озера
  • Озеро красной лягушки
  • В ущельях Турайгыра
  • Иллюстрации
  • *** Примечания ***