КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Колхозное строительство 7 (СИ) [Андрей Шопперт] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Глава 1

Колхозное строительство 7

Интерлюдия 1

Пришёл клиент к часовому мастеру. Тот развинтил его часы, а из них выпал дохлый таракан. Мастер говорит:

— Тю, браток, так у тебя же машинист помер!

Таракан Ёж не на шутку разозлился. В доме опять появился чужак. Что же это за напасть-то такая — всё время присылают врагов! Этот враг был ещё к тому же и умный: он не бросился в драку сразу, нет. Он решил сначала оторвать от Ежа всех его друзей и слуг. Беседы стал с ними вести, рассказывать, как будет хорошо, если все тараканы отвернутся от Ежа и станут плясать под его, Даллесовскую дудку.

Старые опытные тараканы послушали этого Аллена, плюнули и вернулись к Ежу, а вот часть молодёжи стала крутиться вокруг новенького. Ёж решил и сам послушать, чего же такого мог сказать этот недомерок его тараканам, что те стали задирать нос на своего вождя. «Эта квартира лежит в развалинах. По подсчётам экономистов, хозяевам потребуется от тридцати до пятидесяти лет, чтобы восстановить тут всё, расставить мебель, разбросать крошки, да и вообще всю квартиру в целом обставить. …Тридцать, пятьдесят — оба этих срока нас не устраивают. Надо, чтобы хозяева потратили на восстановление хозяйства в три раза больше времени!»

Ёж задумался. Чем же хороша разруха? Есть место, где прятаться, это да — но за аккуратно расставленной мебелью места тоже хватает. Нет в разрухе ничего хорошего. У бедных не бывает вкусных крошек от печенек и вафель. Мутный тип этот Даллес.

Потом новенький совсем разошёлся.

«Тараканья натура такова, что в беде всегда ищет какую-нибудь отдушину: одни цепляются за религию, другие заливают горе вином, третьи ищут забытья в разгуле. Русским тараканам сейчас приходится туго. Вдова, потерявшая на фронте свою половину… молодая тараканиха, которую бросил любимый… юный таракан, сразу не нашедший себе места в жизни… Натолкнём их на мысль, что они должны уповать на бога, завлечём их в секту, а если таковой не имеется — организуем сами!.. Местные тараканы любят попеть за рюмкой водки. Напомним им, как отлично они чувствовали себя, попробовав пролившееся вино. Пьяному море по колено, говорят местные. Давайте найдём такое море, и пьяный таракан побредёт туда, куда нам нужно.»

Нет! С этим Алленом нужно кончать. Как-то после праздника Ёж подкараулил его, когда тот пробегал мимо небольшой лужицы пролившейся водки, и, схватив всеми шестью лапами, подтащил к ней. А потом сунул туда его треугольную говорливую головку и держал, пока Даллес не перестал сучить своими короткими ножками, покрытыми рыжими волосками.

Отбросив труп очередного засланца, Ёж посмотрел на потолок и пробурчал:

— В следующий раз пришлите кого поумнее. Моих тараканов водкой не испугаешь.

— Хорошо, — сказал потолок — и прислал её.

Да-а-а! Не поскупились. Хороша. Звали новую тараканиху — Мерлин.

— Это рыба, кажется, так называется? — попытался напрячь свои уменьшившиеся мозги Ёж.

— Глупенький! Рыба называется не Мерлин, а марлин, — хохотнула засланка.

— Да без разницы! Иди сюда, рыбка моя! Сейчас будем делать маленьких марлинчиков…

Интермеццо первое

Штирлиц стоял весь в медалях на развалинах Рейхстага. Мимо ехали мрачные гестаповцы на мотоциклах.

«Металлист», — подумали гестаповцы.

«Байкеры», — подумал Штирлиц.

Кадри Лехтла ворочалась на скрипучей панцирной кровати и не могла уснуть. Так всегда бывало при переезде — первую ночь не шёл сон, и всё тут. Хоть что предпринимай. Даже как-то выпросила у санинструктора таблетку димедрола. Ещё хуже стало — голова как ватой набита, глаза слипаются, мысли еле ворочаются, а сон, будь он проклят, так и не идёт. Паршивое состояние.

Где-то услышала, что надо наесться до икоты, и тогда заснёшь без проблем. Попробовала. Почти получилось: глаза стали слипаться, мысли путаться. В таком состоянии промучилась несколько минут — и спишь, и не спишь. Потом прошло, опять всю ночь провертелась, только ещё и с полным животом.

Ещё про тёплое молоко подруги нашептали. Два стакана выдула — а дело зимой было, и туалет не в казарме, а на улице. Несколько раз пришлось по морозу бегать. Чуть не простыла тогда. Какой уж тут сон после пробежки с голыми ногами в тридцатиградусный мороз.

Смирилась. Завтра отоспится — а сегодня придётся повертеться. Их с Дальнего Востока опять перебросили в Восточный Казахстан. Вспомнила вечерний инструктаж. Китайцы не успокоились, тактику сменили.

В районе казахского посёлка Дулаты проходила чабанская тропа. По ней китайцы регулярно прогоняли свои отары, а за передвижением этих отар и стад следили советские пограничники. После конфликта на острове Даманском в ожидании новых военных провокаций к посёлку были выдвинуты усиленные мобильные группы, включавшие бронетранспортёры с пулемётами.

2 мая 1969 года под видом пастухов к посёлку Дулаты проникли военнослужащие НОАК. Надеялись на ослабление внимания пограничников из-за праздника. Они умело маскировались и прятали оружие под куртками. Прогон отар в этот день оказался неожиданным для советских погранцов: «пастухов» оказалось больше обычного, не менее сотни.

Вторжение началось в 8 часов утра на правом фланге заставы Дулаты Бахтинского Краснознамённого погранотряда. Агрессоры смогли вклиниться на советскую территорию на глубину до трёх километров, заняв оборону на фронте в 8 километров.

В ответ на это с советской стороны к месту конфликта отправились мобильные группы. Собрали до трёх десятков бронетехники и до 500 солдат и офицеров, группой командовал майор Иван Бутылкин. В небе появилась советская штурмовая авиация.

Открывать огонь по нарушителям приказа пока не поступало, и китайцы воспользовались этим. Они усиливали свою группировку все дни вплоть до 4 мая. К рассвету 5-го числа в районе атакованной китайцами советской территории уже собрался целый стрелковый полк НОАК. На высоты выдвинулись два батальона, их поддерживали остальные части, которые дислоцировались на китайской земле. Прикрывали стрелков артиллерийские батареи. С китайской стороны вовсю работали агитационные установки, которые вели пропаганду и призывали советских солдат не открывать огонь. Репродукторы хрипели на чистом русском языке, что они находятся на своей территории: «Это вам не остров Даманский!». Хроникёры КНР снимали действия солдат НОАК для пропагандистских фильмов.

Обе роты снайперов перебросили к посёлку Дулаты 4 мая. Вечером командиры шестёрок провели рекогносцировку. Выбрали места для лёжек, обозначили ориентиры. Полковник Игнатьев и командиры рот обговорили с начальником 3-й пограничной заставы действия тех в случае открытия артиллерийского огня по позициям снайперов. «Охота» должна начаться в восемь утра 5 мая.

Что-то Игнатьев намудрил. Кадри прильнула к окуляру прицела. Солнце било прямо в глаза. Нужно было действовать как раз вчера вечером, а сейчас ещё и блики от стёкол прицела засекут вражеские наблюдатели и снайпера. Капитан Лехтла отползла с холма и доложила стоящим внизу офицерам свои соображения.

— Блин, — покрутил головой полковник, — вчера пасмурно было. Думал, что и утром солнце за тучами будет.

— И что будем делать? — майор Бутылкин глянул на небо. Ни облачка.

— Можно попробовать разместить шестёрку вон на том выступе, — Кадри показала на небольшую гряду чуть позади советских пограничников, — и стрелять по холму с противоположной стороны. Тогда солнце почти не будет мешать. Дистанция предельная, но китайцы почти не прячутся. Пока поймут, откуда стреляют — можно пару десятков положить.

— Обработают из гранатомётов или пушек, — почесал двухдневную щетину на щеках майор.

— Точно. Потому вторая группа должна сидеть вон в том самом левом окопчике, и открыть огонь по гранатомётчикам и артиллеристам. Первая же группа сделает по десятку выстрелов и сразу отойдёт.

— Сама хочешь первую возглавить? Думаешь, вторую звезду дадут? — фыркнул Игнатьев.

— Как раз нет, товарищ полковник — лучше я со своей группой в левый окоп пойду. У меня Федька есть, он на дальних дистанциях лучший. Недолго китайцы огонь из пушек будут вести. Кончатся.

— Добро. Я тогда майора Краско с его шестёркой на выступ пошлю. Давай, капитан, не подведи.

— Есть, товарищ полковник.

Получилось чуть хуже: по группе майора начали работать после первых же выстрелов. Ну, может, пуль по пять-шесть успели послать в друзей по соцлагерю ребята. Видно, у китайцев опытные командиры среди артиллеристов нашлись — одна из батарей была развёрнута как раз на этот выступ. К счастью для Краско и его группы, первые снаряды угодили с небольшим недолётом. До второго, более точного залпа снайпера успели высоту покинуть.

Ну а тут и начала работать шестёрка Кадри. Получилось неплохо: та батарея, что обстреливала пустую уже высоту, — как на ладони. По дальним пушкам работал Федька. Кадри же выцелила комбата и успокоила его уже со второго выстрела. Далековато, метров шестьсот. «Товарищи» не сразу поняли, откуда ведётся огонь — а когда развернули гранатомёты и обстреляли их окоп, то от всей батареи, может, пара раненых осталась. Плохо, что земля больно каменистая. Окопчик низкий. Пришлось по-пластунски ретироваться. Опять ручейки страха вместе потом по спине побежали. Вжик! Осколок впился в землю прямо перед носом. Ну, немного ведь осталось — вон до того холмика доползти. Он прикроет. На полминутки раньше нужно было выбраться. Всё жадность! Посчитаться с китайцами за наших пограничников на Даманском хотелось. Доползли. Ещё и погранцы с БТР открыли огонь, прижали китайцев на время к земле — и всё равно без потерь не обошлось. Осколок распорол руку старшему лейтенанту Овчаренко, а с везунчика Федьки каску сорвало. Чуть не час китайцы потом по пустым окопам долбили, пока не подошли вертолёты и не причесали их из крупнокалиберных пулемётов. Стали отходить, флаг белый подняли. Нательную рубаху чью-то за рукава к винтовке привязали и махали ею.

— А чего раньше авиация не подошла? — ворчал Федька, прыгая на одной ноге, будто воду из ушей вытрясая. Совсем ведь рядом мина шарахнула.

— Игнатьев говорит, ждали, чтобы они первыми огонь начали.

— Так мы первые…

— А кто видел?

Герой Советского Союза капитан Кадри Лехтла добавила к своему списку из ста трёх убитых ещё одиннадцать. Эдак, если китайцы не успокоятся, то можно и вправду на вторую «звёздочку» настрелять.

Интерлюдия два

Летят в самолёте русские солдаты. Выходит офицер и говорит: «Ребята, мы летим в Афган воевать». Солдаты погрустнели. Офицер добавил: «Но за голову каждого убитого душмана мы вручаем приз — тысячу долларов». Самолёт садится, все разбегаются врассыпную. Через час возвращаются со связками голов. Офицер, падая в обморок: «Ребята, мы же сели в Ташкенте для дозаправки…»

Политбюро собралось не в полном составе. Не было Гречко, не было Семичастного — ну, Тишкова тоже, понятно. Цинев улетел в Казахстан вместе с Гречко, всё же погранвойска — это его епархия. Докладывал об инциденте начальник Генерального штаба Герой Советского Союза маршал Захаров Матвей Васильевич.

— …в результате переговоров стороны подписали соглашение о выводе китайских войск с советской территории. 6 мая 1969 года с оспариваемой территории ушли китайские военнослужащие. 7 мая вернулись на участок части 18-й армии. На заставе осталось большое количество военнослужащих, а именно: 706 человек, 38 БТРов, 3 танка, 6 миномётов.

— Что думаете, Матвей Васильевич, будут ещё попытки? — Косыгин красными глазами смотрел на военного.

— Без всяких сомнений. Думаю, где-то рядом опять попробуют. Территории там слабозащищённые, граница чуть ли не условная. При желании перейти проблем не возникнет. Мы сопоставили объявленные китайским лидером Мао Цзэдуном спорные территории с местами конфликтов. Картина не радует: все якобы их территории сейчас активно прощупываются. Если так можно сказать — идёт разведка боем, — маршал подошёл к карте Казахстана, что закрепили на шкафах офицеры, пришедшие с ним. — Одним из возможных мест следующей масштабной операции со стороны Китая считаю территорию границы вблизи озера Жаланашколь. Территория тоже отмечена как «спорная».

— Товарищ маршал, а мы всё время будем сидеть в обороне? — Воронов ткнул пальцем в карту, потом им же поправил большие очки. — У нас там нет «спорных» территорий?

Захаров улыбнулся. Снял закреплённую магнитиками карту с планшета, и открылась другая. Монголия.

— Генеральным штабом разработан удар моторизированной дивизией армии Монгольской Народной Республики по Местечку Баян-Обо в провинции Внутренняя Монголия. Войск там мало, и территорию точно можно назвать «спорной». В этом месте Китайская Народная Республика нашла большие залежи редкоземельных металлов, сейчас там ведутся предварительные работы. Примерно десять лет назад там был создан небольшой изыскательский посёлок Баян-Обо в составе аймака Уланчаб, сейчас передан в подчинение Баотоу.

— Редкие земли — это очень дорогие и очень трудноизвлекаемые металлы. Вы надеетесь удержать эти территории? — председатель Совета министров РСФСР Геннадий Иванович Воронов с сомнением мотнул головой.

— Для начала нужно, чтобы на эту операцию пошли наши монгольские друзья. Юмжагийн Цеденбал вчера введён командующим Забайкальским военным округом в курс планируемой операции. Пока ответа не последовало.

— Я позвоню Анастасии Ивановне, узнаю, что они решат, — Косыгин встал из-за стола и подошёл к карте. — А вы уверены, Матвей Васильевич, что мы сможем закрепиться там? Пустыня. Проблемы возникнут со снабжением.

— Так точно, Алексей Николаевич. В принципе, можно и отдать потом территорию, но Китай должен понять, что в эту игру можно и вдвоём играть.

— Ладно, после того как позвоню в Монголию, свяжусь с вами. Что по поискам Тишкова?

— Идут третьи сутки. В район, где находилась дача Кунаева, переброшено несколько сапёрных частей. По данным от командира части, слой ила и камней — приблизительно семь метров. Непосредственно к расположению строения переброшены вертолётами Ми-6 и Ми-10 три лёгких дренажных экскаватора ЭТН-171 массой девять тонн, они предназначены для рытья траншей глубиной до двух метров и шириной полметра. Кроме того, доставлены два лёгких семитонных бульдозера ДТ-75 и два больших пятнадцатитонных Т-180. Правда, при приземлении один из бульдозеров Т-180 получил незначительные повреждения — посадка вышла жёсткой. Сейчас доставлены запчасти и ремонтная передвижная мастерская. Опыт переброски тяжёлой техники вертолётами показал, что нужно ускорить работы по созданию более грузоподъёмных вертолётов.

— Ясно. Когда докопаются до нулевого уровня? Местные специалисты утверждают, что в доме был оборудован приличный подвал. Не бомбоубежище, но всё же. Есть надежда, что семейство Тишковых укрылось в нём, — Косыгин сел на стул, ослабил галстук. В помещении становилось душно.

— Думаю, дня три. Работы идут полным ходом, но там такая каша — и очень много крупных камней, которые бульдозерам не по силам.

— Шесть дней… Если они замурованы в подвале, то просто задохнутся, — Воронов снял очки.

— Не паникуйте, Геннадий Иванович. Ещё выпьем за здоровье Петра Мироновича. Этого типа селем не убьёшь. Тут Тунгусский метеорит нужен — и чтобы точно в темечко, а то всё равно выкрутится, — печально улыбнулся предсовмина.

Глава 2

Событие первое

Винни-Пух подходит к розетке и говорит, мотая башкой:

— Пятачок, тебя что, замуровали? Дохрюкался, свинья?

Как там придумали английские учёные? «There are three things you can watch forever: fire, water, and other people working». Нет, аглицкого Пётр не знал. Как все полиглоты, он, безусловно, мог с пафосом сказать: «фейсом об тейбол». Или ещё вот: «компутер» мог без акцента произнести. Однако давно фразу выучил, ввернуть при случае. Вот сейчас — Случай. «Бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода, и как…» Чего там третье? «Как садится солнце»? «Как паркуется женщина»? Точно — как пипл работает. Пипл работал. Двигал стеллажи.

Тихо и мелодично журчит в ущелье маленькая речка, или даже ручей. Можно часами, сидя на камне, без устали любоваться его струями, то обтекающими разбросанные тут и там валуны, то устраивающими возле них пенные водовороты, и не подозревать, что этому мирному ручью ничего не стоит в одну минуту превратиться в беспощадного дракона. Резкий подъем воды, паводок, вызванный проливными дождями или бурным таянием снегов где-то в верховьях — и вот ручей уже не ручей, а ревущий, сметающий всё на своём пути, мутный от ила, песка и почвы поток. Те самые камни и валуны, которые он так ласково обтекал, сорваны со своих мест и с рёвом катятся вниз, сметая походя изыски архитектуры в виде бывшей дачи Кунаева. «Сель» (сайль) — слово арабское, в переводе означает именно то, что сказано выше, то есть бурный поток.

Накрыло, сорвало, замуровало. Чуть не затопило. В подвале находилась вентиляционная труба — ну или как там она называется. Сразу после того, как мигнул и погас свет, из неё стала поступать вода, точнее, мутная серо-коричневая жижа. Подставили замеченное Петром в углу ведро — наполнилось за пару минут. Лия наощупь нашла на стеллаже фонарик. Оказывается, пока их не было, она подвал осмотрела — и приметила. Батарейки были разряжены. Почти. Так, совсем слабый жёлтый кружочек. С помощью этого тусклого кружочка нашли ещё флягу алюминиевую — подставили её. Чуть больше половины набрали. И всё, блага кончились.

В первую пару минут было страшно. Земля ходуном ходила, женщины визжали, Юра плакал, а Пётр пытался с помощью кремальер плотно закрыть дверь. Всё, теперь как в подводной лодке. Получается, что у Кунаева тут настоящее бомбоубежище? Тут свет мигнул и пропал. Понятно, сорвало столбы линии электропередачи. В это время зажурчало, и пришлось водой заниматься. Лия подсказала:

— Нужно воду собрать. Тут нет.

Вот сколько смогли, собрали — а потом тишина наступила. «Замуровали, демоны». Не смешно. Пока в батарейке осталось на донышке электричество, Тишков осмотрел апартаменты. Это не было бомбоубежищем — просто подвал с дверью от того убежища. Вдоль одной стены — стеллажи со всякой дрянью. Нашлись зажигалки. Точно — у Кунаева их огромная коллекция. Все знали о его хобби и дарили. Тут, видно, не ценные экземпляры — но пустые, ни бензина, ни газа. С другой стороны — рыболовные принадлежности и два кресла с лежащими на них тряпками. Одежда — видимо, старая. Ого! Как эта штука называется? Пусть тоже будет стеллаж. Этажерка с наклонными полочками, и на них — пара десятков бутылок вина. Так мусульмане же не пьют? Тьфу ты. Коммунисты — не мусульмане. Вот и всё богатство. Нет, под креслом обнаружился рюкзак. Удачно: три банки тушёнки. Видно, на рыбалку брали. И вилка — одна. Ну, в тесноте — не в обиде. Насчёт тесноты: большой подвал. Судя по всему, под всем домом. И высота приличная, даже очень — метра три. Осталось обследовать только голубую дверь. Открыл. Гротеск какой-то! Два баллона кислородных, один с пропаном, и шланги, скрученные, с резаком. Кунаев что, любил после работы трубы резать? А ведь это подарок! Пётр пошевелил кислородные баллоны. Один — полный. Второй — лёгкий, но тоже не совсем пустой.

Сел в кресло. На соседнее умостился притихший Юрка. Пётр сбросил одежду с обоих кресел, устроил что-то типа лежанки.

— Садитесь. Думать будем.

Девки перестали хлюпать носами и устроились на тряпках — и тут совсем тусклый свет погас окончательно.

— Аааа!

— Всё, Юра, не кричи, — Тишков забрал малыша на колени.

— Задохнёмся? — это Маша-Вика.

— Лия, ты же медик. Химию сдавала. Что там про содержание кислорода в воздухе?

Всхлипнула в темноте, вздохнула, забрала хныкавшего мальчика и села в соседнее кресло.

— Предельное содержание — девять процентов.

— Считаем. У нас где-то восемь метров на восемь, и метра три в высоту. Получается около двухсот кубов. Пятая часть — кислород. Сорок кубов. С института помню, что в сорокалитровом баллоне — шесть кубов. Один неполный. Округлим до десяти. Итого у нас на пятерых — пятьдесят кубов кислорода. Девять — это половина от содержания в воздухе. Значит — двадцать пять.

— Человек до 500 литров в день тратит, — подсказала жена.

— Делим. Нет, сначала на пять умножим. Получим два с половиной куба. Десять дней. Правда, в конце плохо будет — придётся через несколько дней перебираться на стеллаж. Углекислый газ тяжелее воздуха, он будет вниз опускаться. И нужно меньше двигаться. Лежать лежмя и ждать спасения. Спасут, я уверен — так что хватит носами шмыгать. Успокойтесь, — вот ещё бы и самому успокоиться.

— Десять дней не протянуть. От жажды умрём. Пару литров в день на человека, — «успокоила» Лия.

— У нас вон вина пятнадцать литров. Будем день Победы отмечать. Какие ещё праздники в мае?

— День Радио седьмого, — подсказала Цыганова.

— И его отметим. Главное — со счёта не сбиться. Будем на стене чёрточки как Робинзон Крузо рисовать.

Событие второе

— Ой, где это я?

Ангел:

— В раю!

— А почему колючая проволока вокруг?

Ангел строго:

— Разговорчики в раю!

Ищут ведь, наверное?! Не может быть, чтобы не искали. Он ведь Первый Секретарь ЦК компартии Казахстана, и к тому же член Политбюро. Но тихо пока тут, под землёй.

Выполнил своё же указание — отодвинули они стеллажи от стенки и сдвинули вместе. Четыре почти двухметровых конструкции в длину, и около метра в ширину. Получили что-то вроде помоста в середине подвала — два на три метра, может, чуть больше. Там разместились. Спустились только один раз Пётр с Викой, слили всю отстоявшуюся из грязи воду. Получилось около десяти литров — чуть поменьше. Снова отстояли и процедили через шёлковую нижнюю сорочку, скорее всего, жены Кунаева. Помогает бывший глава республики, чем может.

Пётр всю воду жене и детям оставил, сам решил попробовать, чего же за вино хранил Динмухамед Ахмедович. Спустился, вытащил первую попавшуюся — и столкнулся с трудностью. Штопор если в подвале и был, то искать его наощупь — нетривиальный квест. Решил отбить горлышко — вон у гусар в фильме лихо получалось. Опять проблема: шашка, которой он в этой реальности вот уже два года машет, оказалась виртуальной и никак не подходила для задуманного. Так можно и помереть от жажды с бутылкой в руках. Есть кроме штопора ещё специально обученные шурупы: ввинтил отвёрткой и плоскогубцами, да и вытащил его вместе с пробкой. Не хватало малости — шурупа. Ещё с отвёртками беда. И до кучи — нет плоскогубцев. Вот умрут они тут от удушья… Как там термин есть красивый — асфиксия. Гораздо приятнее помирать от красивого слова. Так вот, умрут от асфиксии — и попеняет он товарищу Кунаеву, что штопором не озаботился. Мог и положить рядом с бутылкой.

Хотя вряд ли встретятся. Тот в мусульманский рай попадёт. Что про него известно? Недавно ведь с одним муфтием разговаривал. Описан он, оказывается, в суннах и в хадисах. Ещё бы знать, что это. Самой главной отличительной чертой рая у мусульман, со слов высшего духовного лица Казахстана, является отсутствие нечисти в любом её проявлении. Ещё считается, что правоверные смогут наслаждаться самыми вкусными блюдами из тех, что они могут представить, а переваренная пища трансформируется в лёгкую икоту и пот, имеющий очень приятный запах, напоминающий аромат благовоний. Также в описании исламского рая упоминается, что жизнь правоверных наполнится радостью и богатством. Каждый будет красив и молод, а такие чувства, как усталость и печаль исчезнут навсегда. Называется это место — «джаннат». В переводе — «райский сад». Хм, а у христиан ведь тоже сад. Может, и доведётся свидеться?

Что ещё аксакал говорил? Богословы утверждают, что в раю мусульман ждёт вечное блаженство. Их жизнь будет похожа на мечту, которая стала явью. Каждый праведник получит все то, чего ему хотелось иметь в жизни. Он будет иметь золото и украшения с драгоценными камнями, одежды из шелка и парчи, а рядом будут сидеть философы и те, кто также своей жизнью заслужил право находиться в раю.

Лучше в мусульманском раю. У православных вон даже поговорка есть, что золото с собой не заберёшь. Зачем тогда наживать? Ну, в смысле, все сказки ведь заканчиваются как-то так: «стали жить-поживать и добра наживать». А на кой ляд его наживать, если с собой не забрать?

Так ведь дальше — ещё хлеще. К примеру, мужчина, попавший рай, окажется там не один, а со своими жёнами. С ними он будет иметь интимные отношения, но вот дети от этой связи появиться не смогут. Кроме жён, к праведнику смогут приходить гурии божественной красоты, и запрета на близкие отношения с ними не существует.

Это несправедливо! У нас сидишь и яблоки под деревом трескаешь, а у них — гурии, мать растак за ногу. И опять не конец благам — ещё нате! Мусульмане в раю смогут не только вкушать необычные яства, но и пить вино. Оно не может опьянить, а вкус его сложно сравнить даже с самым изысканным напитком, когда-либо созданным руками человека.

Вот тут нельзя, а там — пожалуйста. Стоит чуть потерпеть. Гуляй потом по садам, сиди на скамейках из чистого золота, винишко вкусное холодненькое попивай с гуриями. Так как рай представляет собой бесконечный и невероятно красивый сад, то само собой разумеется, что он полон рек, прудов, озёр и заводей. Праведники могут выбирать для себя реки с мёдом или вином, а при желании в раю можно отыскать и молочные.

Всё, заканчивать надо. Есть и пить захотелось нестерпимо. Правду тут на востоке говорят — хоть сто раз произнеси «халва», во рту слаще не станет. Пошёл до железной двери и тупо отбил горлышко о зубчатую рейку кремальеры. Попробовал. Что-то типа рислинга или шабли. Чуть кисленькое, и градусов немного. Самое то, что нужно.

Поднялся наверх. Девицы обсуждали, как их разыскивают на верху. Лопатами откапывают.

— Папа Петя, ты бы рассказал какую историю интересную. Писатель ведь, Вика отобрала бутылку и чуть глотнула. — Кислятина.

— А знаете, я вот тут лежал вчера, представлял, что мы на подводной лодке — и вспомнил одну интересную историю. Случилась она во время первой мировой войны. Арабский шейх Мухаммед ибн Али ас-Сенуси, не соврать бы, из Ливии, но точно не помню, был союзником Германии. Так вот, в знак благодарности за то, что немцы на подводной лодке доставили ему деньги и оружие, решил он сделать царский подарок кайзеру Вильгельму. Выбрал самое ценное, что у него было — понятно, белого верблюда — и передал его командиру субмарины. Отказаться принять сей дар немецкий кригсмарин не посмел — это означало бы нанести величайшее оскорбление дарителю. Восток — он и тогда был делом тонким. Чертыхаясь про себя, а потом, за неимением слушателей, и в голос, немецкие подводники привели животное на субмарину и привязали его к орудию на палубе. Тогда на подводные лодки ещё пушки ставили.

В Средиземном море подлодку принялись атаковать английские самолёты. Спрятаться от них на глубине субмарина не могла — утонет ведь горбатый подарок шейха. Однако морякам жить всё же хотелось — и тогда командир лодки принял соломоново решение, приказав боцману «Погружаться под верблюда!» Это значило, что боцман, стоявший на рулях, должен был притапливать субмарину до головы верблюда, а когда самолёты улетали, всплывать в надводное положение, освобождая обалдевшую страха животину. Так вот и топали по морю, периодически то погружаясь «под верблюда», то всплывая…

— Выдумал? — не поверили все три девки, и даже Юра спросонья чего-то пробурчал.

— Да чтоб мне провалиться!

Стеллажи разъехались. Благо падать невысоко — всего полтора метра. Локтём врезался. Больно-то как! Правду ведь рассказал. За что?

Интермеццо второе

— Какой ад лучше — капиталистический или социалистический?

— Конечно, социалистический — то спичек нет, то с топливом перебои, то котёл на ремонт поставят, то у чертей партсобрание.

Вольдемар Петрович Леин, Первый Секретарь ЦК Автономной Немецкой Республики Северного Казахстана, очень хотел заткнуть уши. А ещё лучше — оказаться сейчас в другом месте, потому что от фурии, что орала на него, исходила не только звуковая волна. От неё ещё и эмоциональная хукала прямо под дых, а в довесок по носу била волна запаха. Вот сколько раз говорили Екатерине Алексеевне — духами надо пользоваться аккуратно. Нет! Выльет на себя весь флакон какой-нибудь «Красной Москвы» или «шанели пятой», и сидит прямо рядом с ним на совещании, благоухает на весь Павлодар. «Весна пришла — весне дорогу».

Нет, не «шанель». Знакомый запах — в Латвии делали. Латвия, в которой он был секретарём ЦК до назначения в новую республику, считалась витриной СССР. Почти Запад. Мощёные улицы, древний город, красивые дома, ухоженные садики — и ничего этого не было в Павлодаре. Город металлургов и машиностроителей. Город-труженик. Витрина? Дайте время. Замостим тротуары бехатоном. Построим современный асфальтовый завод. Облагородим дворы и улицы. Посадим корейские кедры, маньчжурские орехи, а вдоль всех заборов — маньчжурский же виноград, ну и девичий, где только можно. И фабрику по производству «шанели», будь она неладна. Вот и будет нам «щастье». Дайте срок. Тишков обещал добиться, чтобы до нуля сократили отпуск Центром денег на старую «витрину» — латыши и сами зарабатывают. А сэкономленные — вложить в новую немецкую республику. Вот вони-то будет! Как сейчас прямо. Анекдот вспомнился. «Девушка! Какими вкусными духами от вас пахнет!» — «Это борщ». Чуть не прыснул. Фурцеву бы родимчик хватил.

— Екатерина Алексеевна, вопрос решённый. В Алма-Ату со спасательным поездом через… — Леин взглянул на свои «Командирские», — два с половиной часа выезжаю я. Вы остаётесь на республике. Жизнь не закончилась. У нас проблем, как блох на барбоске. Да, и не забудьте написать для газеты соболезнование…

— Тишков жив!!! — чуть не с кулаками бросилась, и ручьи слёз из глаз.

— Товарищ Фурцева, а ну отставить! Соболезнование родственникам погибших. Больше ста человек уже, и спасательные работы продолжаются. Без вести всё ещё числится почти две сотни.

— Я Петра Мироновича лучше знаю!

— Не спорю. Как это поможет разгребать завалы? Потом, мне ведь нужно встретиться с Маленковым и Жуковым. Я слышал, что у вас с Георгием Константиновичем натянутые отношения.

— Да он… Да я…

— Екатерина Алексеевна, закончили. Мне ещё предприятия обзванивать. А то отправят сыку… извините, девушек — а там киркой долбить целый день.

— Вольдемар Петрович, может я с вами? — и при заплаканной физиономии ещё и страдальческую улыбку изобразила. — А здесь и Сергей Сергеич Волкенштейн справится — на пару дней ведь.

— Чёрт с вами. В полдень отправка с пятого пути. Только, умоляю, смойте этот ужас! Как рядом с вами люди в купе будут ехать? Это ведь, извините, и в тесноте, и в обиде получится.

— Спасибо!!! — уже из коридора. А ведь почти шестьдесят лет человеку. Москвой руководила. Всей идеологией страны заведовала. Чего это за идеология такая?

Глава 3

Интерлюдия третья

— Какая страна самая независимая в мире?

— Монголия.

— Почему?

— Потому, что от неё ничего не зависит.

Монгольская Народная Республика — это большая страна с маленьким населением. Так уж случилось. Религия отнимает у монголов народ. У них так заведено, что один из сыновей уходит в монастырь, обучается, и, естественно, детей себе не заводит, как и семью. А ведь сын может быть только один — вот и выходит, что размножаться некому.

Хоть духовенство чуть просело в нынешнее время, но все равно влияние религии продолжает сказываться на количестве населения Монголии и жизни людей. Таков порядок: мужчина, чтобы добиться чего-то в жизни, должен принять обед безбрачия в монастыре и не иметь детей!

Какие ещё беды уменьшили ровные ряды монголов? Ещё у них был свой Сталин. Звали сталинёнка Чойбалсаном. Соратник Жукова по войне с японцами на Хасане и Халхин-Голе. Он уменьшил население Монголии почти в два раза. Во-первых, взял и выселил всех китайцев. И правильно — китайцы должны жить в Китае. Потом взял и выселил всех бурят. А чего? Чем они лучше китайцев? Давайте, шуруйте в свою Бурятию.

И это не всё. Есть в Монголии дальний родственник белки, сурок с красивым именем «тарбаган». И живут на его тёплом тельце блохи. И блохи эти заражены бубонной чумой. Люди заболевают, начинается эпидемия, вымирает приличный процент населения — и эпидемия затухает. Проходит несколько лет, и человек забывает про чуму. Она вот не забывает — стучится в двери время от времени. Опять идёт охотник в выжженную монгольским солнцем степь и убивает сурка — и всё по новой. Одно время китайцы, поняв, откуда приходит «чёрная смерть», настрого запретили своим подданным селиться в Монголии и Манчжурии — но опять забылось. Сильнейшая эпидемия вспыхнула в 1910 году, — и, как всегда, основную роль в распространении инфекции сыграл популярный в регионе промысел тарбагана на мясо и шкурку. Мех тарбагана, особенно выкрашенный в чёрный цвет, пользовался большим спросом у скорняков Европы и Китая. В первом десятилетии XX века спрос на тарбагана резко возрос. А что — есть спрос, будет и предложение. Опять взялись за его промысел местные охотники. Первые случаи заражения произошли в начале осени 1910-го — разумеется, среди охотников. Эпидемия прокатилась по Китаю и унесла десятки тысяч жизней. Монголию тоже не минула — выкосила ряды добытчиков сурков. Потом семьи добытчиков. Дальше — больше. Соседи подтянулись. Потом соседи соседей. Произошла демонголизация Монголии.

Конец этому попытались положить советские эпидемиологи, да и вообще Советский Союз. Было вбухано огромное количество денег в создание бесплатного здравоохранения в братской республике.

К этому времени Монголией правила чета Цеденбалов.

Нынешнего правителя Монголии Юмжагийна Цеденбала изображают эдаким подкаблучником, которым рулила его русская жена Анастасия Ивановна Цеденбал-Филатова. Верно только отчасти — это не конкретно Юмжагийн был тихим и покладистым человеком, а вся нация. Началось, может, и раньше — но ключевую роль сыграл, как обычно, Чингисхан. Именно во времена своих великих завоеваний наиболее пассионарная часть монголов погибла или была ассимилирована завоёванными народами. На родине остались самые пассивные. Монголия — это страна вечного покоя. Дело, понятно, в самих монголах, которых на заводы и в шахты не заманишь. Как были они чабанами, кочевым народом, как выращивали и пасли скот — так и остались.

Местный Сталин Чойбалсан решил провести коллективизацию. Плачевно кончилось — впрочем, как и у нас. Монгольская степь не пригодна для занятия сельским хозяйством — плодородный слой очень тонок, даже травяной покров восстанавливается долго. К тому же резко континентальный климат. Монголы питаются исключительно мясо-молочной пищей. Сухая степь не может прокормить большое количество животных. Потому — разобщённость и размеренный спокойный уклад жизни, передаваемый из поколения в поколение.

Так что там с подкаблучником? Не всё так прямолинейно. Цеденбал был бешено ревнив! В самом начале их брака, на отдыхе в Крыму, он чуть было не придушил жену, заметив, что та заболталась с офицером охраны. Насте еле удалось отбиться. Ему дважды приносили списки любовников жены, оба раза они летели в корзину: Анастасия Ивановна грозила забрать детей, уехать в СССР и развестись. Цеденбал веры этим материалам не давал, считал, что они подготовлены их врагами.

В Советском Союзе о «слабостях» Анастасии Ивановны знали — и в меру сил пресекали. Был у неё платонический роман с советским военным представителем в МНР: генерал поцеловал её в щёчку — допущенная вольность стоила ему должности. В Москве с Анастасией дружил знаменитый хирург Вишневский, но и тут все ограничивалось прогулками, походами в театры и задушевными разговорами. Знали в Москве и о жёстком характере «первой леди».

Став во главе страны, Цеденбал долго боролся с противниками в ЦК: их снимали с должностей, отправляли на периферию, причисляли к «антипартийной группе», и за этим часто стояла волевая жена добродушного монгольского премьера. Старый друг Цеденбала, член ЦК, однажды бросил ей в лицо: «Ты пользуешься тем, что стала женой мягкого человека!» — и это ох как недёшево ему обошлось. Все, кто не потрафил Анастасии Ивановне, впадали в немилость. Академик Дамдинсурэн перестал руководить Союзом монгольских писателей. Поэт, написавший о Цеденбале сатирические стихи, был осуждён, отправлен на рудники, а после освобождения умер в нищете. Может, за дело? Поэт вообще, как и художник, должен ходить голодный.

У неё были свои люди и в госучреждениях, и в Министерстве общественной безопасности, она знала всё, что происходит в стране, и калёным железом выжигала малейшую угрозу Цеденбалу. Она пеклась и о его здоровье: когда муж отправлялся «в народ», в поездки по дальним аймакам, за ним по пятам следовал офицер Министерства общественной безопасности с флаконом спирта и полотенцем. Монголы любили своих правителей — и великого хана Богдо-гэгэна, и маршала Чойбалсана, и Цеденбала. Вокруг него толпились люди, и каждый старался дотронуться до начальника-дарги, веря, что это приносит удачу. Цеденбал пожимал протянутые руки, но после каждого рукопожатия сотрудник охраны поливал правую ладонь дарги спиртом и вытирал её полотенцем. Цеденбалу это не нравилось, он пытался возражать, однако жена настояла на своём: разве можно тащить в дом микробов, у них же дети! Принимая во внимание жуткую антисанитарию, Настю можно понять.

И всё же одному мужчине удалось завоевать сердце этой женщины. И этот человек сейчас волею судьбы вознёсся на Олимп. Был Генеральным Секретарём ЦК КПСС. Началось давно. Относительно.

Приехавший в Монголию с официальным визитом зампредсовмина Александр Шелепин, известный сердцеед, влюбил жену Цеденбала в себя по уши! Ради него она была готова на многое. В Москве Анастасия Ивановна предложила Шелепину встретиться, но тот сразу пошёл на попятный — обоих просматривали и прослушивали, карьера была ему дороже.

До этого был ужин в доме Цеденбалов, злополучный для Шелепина и его друзей. Кричали здравицы за будущего Генсека, «железного Шурика» — и все за это поплатятся. Сейчас, правда, колесо истории опять назад крутанулось. Большая часть «комсомольцев» снова в строю.

Ужин запомнился Анастасии Ивановне как один из самых чудесных в её жизни. Перед приездом гостей первая леди послала машину за парикмахером из советского посольства, он сделал ей причёску, гладко зачесав назад её льняные волосы и водрузив на них высокий накладной шиньон с завитушками.

Анастасия Ивановна самой себе затруднялась объяснить, какое сумасшествие нашло на неё в тот вечер, почему за столом один только Шелепин привлекал её внимание. Он был вежлив, красив, статен, остроумно поддерживал разговор…

Характер Анастасии Ивановны, способный к мгновенному куражу, уживался с доверчивым сердцем, беззащитным перед грубоватой мужской лестью. «Ты посмотри, какие у неё глаза! Посмотри, какие волосы!» — шептал Шелепин сидевшему рядом Месяцеву, не привлекая чужого внимания. Бедная Настя делала вид, что не слышит, сосредоточенно ухаживала за другими гостями, но Шелепин останавливал проходившего мимо Майдара, давнего Настиного воздыхателя, брал его под локоть и указывал глазами на хозяйку дома: «Скажи, ты видел где-нибудь ещё такие глаза?!»

Наутро Месяцев сказал Анастасии Ивановне: «Слушай, Шурик всю ночь о тебе говорил, ты его сразила…»

На следующий день они с Шелепиным о чем-то разговаривали. Он рассказывал, как снимали Хрущева, и смотрел ей в глаза. Настя считала, что у них начался красивый роман. Ездили на рыбалку, фотографировались. Шелепин сказал как-то: «Зачем нам деньги давать Египту? Мы должны поднять Монголию, она нам ближе и нужнее». Вернувшись в Москву, он написал положительный отчёт о поездке и добился для монголов новых кредитов. Потом говорил Анастасии: «Знаешь, сколько ты стоила России?!»

Их роман проходил на людях, они ни разу не были наедине. Продолжения «Железный Шурик» боялся. «Нас застукают…» — говорил. «У вас же друг Семичастный…» — «Нет, — вздохнул Шурик, — я ему не доверяю».

Сейчас всё изменилось. Не в смысле флирта — он стал только опасней. В смысле того, что нужна была Анастасия Ивановна Цеденбал-Филатова для продавливания очень непростого решения. Нужно было подвигнуть Монголию напасть на Китай. И Шелепин позвонил тайной возлюбленной.

Событие третье

Идёт торговое судно. Рядом всплывает подводная лодка. Из открывшегося люка появляется пьяный подводник и кричит:

— Эй кэп, где здесь Дарданеллы?

— Зюйд-зюйд-вест держи.

— Что ты мне зюзюкаешь, ты пальцем покажи.

— Лия, как начинается-то? — дети спали, Пётр себя хреново чувствовал.

— Что начинается? — тоже как спросонья голос.

— Ну, кислородное голодание. Как там называется. Гипоксия? Асфиксия?

— Началось уже. Симптомы простые: головокружения, головные боли, сонливость, вялость, слабость, повышенная раздражительность и плаксивость, тошнота, тремор рук и ног.

— Тремор?

— Это — непроизвольные, быстрые, ритмичные колебательные движения частей тела, — как наизусть.

— Меня вроде пока не трясёт. Ну, чего ждать — пойду, выпущу кислород из баллонов.

Пётр спустился вниз. Так вот и никакой разницы — воздух и воздух. Голова, и правда, уже сутки болела — и за анальгином не пошлёшь. Пять суток утром будет. Какого чёрта их до сих пор не откопали? За пять дней могли бы тут кольскую скважину на десять километров пробурить. Дверь еле открыл. С домом, вернее с подвалом, что-то происходит. Масса грязи и камней, что принёс сель, скорее всего, давит на перекрытие подвала, и плиты проседают — вот дверь и заклинило. Могут ведь и не выдержать! Тогда похоронят не заживо, а расплющенными.

Вентиль одного баллона подался легко. Зашипел, выходя, кислород — даже не зашипел, засвистел. Пётр чуть прикрутил, а то замёрзнет. Второй не поддавался. Хотел уже поползать, молоток какой поискать — что-то ведь падало со стеллажей, когда их двигали. Решил последний раз попробовать — получилось. Теперь в две ноздри шипели. Запаха свежести не почувствовал — не «Тайд». Дальше испытывать судьбу не стал — не хватало отравиться углекислым газом, скопившимся внизу. Лёг опять на краю сдвинутых стеллажей. Детей в центр поместили, чтобы не грохнулись с такой высоты во сне.

Лежал, вспоминал обе жизни. Ну, может и не зря прожил. Деревьев несколько десятков миллионов насадил. Домов построил тоже несколько сотен. Или это всё надо своими руками?.. Сыновья? Там остался. Редко о той жизни думал, сразу старался мысли отогнать. Что толку? Если он здесь уже кучу всего наменял, то там ведь теперь тоже всё по-другому. Или никакого «там» теперь нет? Брэдбери со своей бабочкой в голову лезет. В фильме изменения ни к чему хорошему не привели. Обезьяны какие-то зверские расплодились.

Об этой жизни тоже не сильно думалось. Перебрал мысленно, чего не доделал, и понял, что рано на покой. Не раскачал ещё лодку как следует. Нет Брежнева? Так Шелепин лучше ли? Чуть толкнул экономику и сельское хозяйство, разогнал диссидентов. Всё это хорошо, но главное ведь — люди, а они ещё и не думали меняться. Что для такой страны — два года? С пионерами и комсомольцами вон не успел разобраться. Ждал Дня Пионерии, чтобы начать. Теперь с этой подводной лодки уже не покомандуешь.

Неожиданно вспомнился «Курск». Тогда начал писать стихотворение, да так и не закончил. Лучше, чем у Высоцкого, не получится. А сейчас вот делать нечего. Не спится. Нужно попробовать. Как там начиналось?

Мы тонем, спасите, а SOS не подать,

Задраены перегородки,

Нам только осталось руками стучать

В титановый корпус подлодки.

Кончается воздух, слабеет рука,

И нам не добраться до суши,

Стучатся сердца, леденеет рука,

И стуки о корпус всё глуше.

В отсеках уже начинают молчать,

Радист не приносит нам сводки,

И только сердца продолжают стучать

В титановый корпус подлодки.

Увидеть бы маму, увидеть отца

И выпить в последний раз водки,

Всё глуше и глуше стучатся сердца

В титановый корпус подлодки.

Всё глуше и глуше стучатся сердца

В титановый корпус подлодки.

— Папа Петя, мне кажется, или что-то сверху скребётся?

Прислушался. Тишина.

— Спи. Экскаватор услышим. Немного осталось потерпеть.

— Пить хочу.

— Ну, ты взрослая девочка. С водой плохо. Держи вот мерло это.

И Таня проснулась.

— Костёр приснился. А на нём — котелок с ухой. Папа, а огонь — это что?

— В смысле? Что — «что»?

— Ну, мы в школе проходили. Огонь — это энергия или материя?

— А вам не объяснили?

— Да там один дебил начал в Машу из трубочки рисом стрелять. Она встала и врезала ему по уху. Нас, всех троих, и выгнали с урока.

— Дела! а тебя-то за что? — и не сказали ведь.

— Дак я ему тоже учебником физики по башке дала.

— Значит, за правду пострадали. Ладно, тогда скажу. Огонь — это светящийся дым. Получается, что это материя.

То есть это не некая субстанция «огонь». Это дым, частицы которого разогреты так сильно, что светятся.

Понаблюдайте за дымящим без огня костром. Все, что отличает этот дым от огня — это только более низкая температура.

— Папа Петя, а вроде опять сверху кто-то скребётся.

Глава 4

Интермеццо третье

В одесском порту стоит пароход, на борту надпись: «На Израиль». Евреи идут на него сутки, вторые. На третьи сутки один пожилой еврей подошёл и спрашивает матроса:

— Он у вас что, безразмерный?

— Нет, он у нас бездонный.

— Вольф Исаакиевич Эйдельштейн? — мужчина посмотрел на паспорт (израильский), но назвал того на русском языке, по имени и отчеству.

— Да, — Вольф Эйдельштейн уже и язык этот забывать стал.

— Премьер-министр поручила мне встретиться с вами и переговорить о, как это называют русские, «командировке» в СССР.

— Неожиданно.

— Тут вот написано, что у вас в Советском Союзе осталась жена и сын. Тут вообще много о вас написано, — мужчина был почти лыс, а в кабинете, куда вызвали Вольфа, было жарко, и капельки пота выступили на лысине. Не очень приятное зрелище. Незнакомец перехватил взгляд и заметил чуть скривившиеся губы Эйдельштейна. Вынул из кармана серого, чуть мешковатого, чуть помятого пиджака носовой платок и промокнул пот. — Жарко. Ходят слухи, что для управления закупили во Франции кондиционеры. Значит, привезут к осени, когда жара спадёт. Так вот: в этой папке собрано небольшое досье на вас.

Не представившийся ещё сотрудник «Моссада» закрыл папку. Нарочито отодвинул её, потом посмотрел на Эйдельштейна, взял в руку и, открыв ящик стола, засунул папку туда. С такой же нарочитостью громко задвинул ящик.

— Лучше вы мне сами о себе расскажите.

— Простите, а как мне к вам обращаться? — Вольф поправил очки, потом снял их и тоже достал платок — запотели. И жара, и волнение.

Сюда, на бульвар Шауль Ха-Мелех, его выдернули посреди рабочего дня. Он сидел у себя в кабинете и оформлял документы на поставку кальциевой селитры в киббуц Хефци-Ба, один из старейших в Израиле, когда за ним приехали двое в похожих серых пиджаках. По большому счёту, Вольфу Эйдельштейну опасаться было нечего. Да, он состоял членом движения «Херут», но вступил в него после того, как Иргун Цваи Леуми, сокращённо Эцель — еврейская организация, действовавшая на территории Палестины — вышла из подполья и стала этим самым политическим движением. Активистом не был — просто считал, что мужчина должен защищать свой дом и свою семью.

Чуть успокаивало, что на двери, в которую его завели, было написано «Учебный отдел». Это лучше, чем печально известное Управление психологической войны и дезинформационных акций (Лохама психологит).

— Называйте меня — Михаил Соломонович, — сделал вид, что улыбнулся, лысый.

— Родился я в 1907 году, — сколько раз ему приходилось уже рассказывать свою биографию. Непростую. Так ведь Израиль! Тут, наверное, и не существует людей с простой биографией. — В городе Костополь. Это — Западная Украина, тогда Польша, сейчас Ровненская область. Отец — Ицхак Эйдельштейн. Мать — Ривка Эйдельштейн. Они владели фабрикой по производству мебели и стройматериалов, работало на ней двести человек. Была даже железная дорога, отправляли по ней в Европу готовую продукцию. Дела шли хорошо до тех пор, когда началась первая мировая война, а затем и революция в России. В 1918 году немецкие войска, занявшие Костополь, нашу фабрику сожгли.

Позднее, когда Западная Украина отошла к Польше, отец восстановил бизнес — но содержать фабрику стало крайне убыточно. Сложные времена — в Европе разруха, и желающих покупать новую мебель было немного. Я получил среднее образование в родном городе, в 1925-м году поступил в Гренобльский университет во Франции. Решил учиться на коммерческом отделении юридического факультета. Там я жил до 1932-го. Мог бы стать французским эмигрантом, но известие о плохом здоровье матери заставило вернуться в Костополь.

Через семь лет после этого Западную Украину заняла Красная армия. Наша фабрика была национализирована, та же участь постигла и дом, где мы жили. Началась полная советизация украинских земель. Закончилось она насильственной коллективизацией и репрессиями. Меня, как члена зажиточной семьи, в 1941 году отправили в трудовой лагерь в Алма-Ату. Там присвоили статус свободного поселенца и устроили на работу.

— Тут, — лысый Михаил Соломонович ткнул пальцем в стол, — написано: «вместе с братом».

— Так и есть, вместе с братом Аароном. Он сейчас тоже в Тель-Авиве.

— Мы навели справки. Продолжайте. И поподробнее о семье.

Эйдельштейн чуть напрягся. Семья? Нда. Как там в поговорке: «Не мы такие, жизнь такая».

— Одно уточнение. А вы эти семь лет чем занимались? — Соломонович, взял оранжевую шариковую ручку и подвинул к себе блокнот.

— Наша семья владела приличным наделом земли. Я выращивал хмель, а также руководил работой трёх цехов, которые проводили первичную обработку дерева для изготовления фанеры на фабрике отца. Забегу чуть вперёд. Отец закупил в Италии оборудование для одного из цехов. Ну, я, как вернулся, навёл справки, где оно сейчас — оказалось, что эти земли в сорок первом захватили не немцы, а итальянские фашисты. И почти всё оборудование вывезли в Италию. «На Родину».

Михаил Соломонович оторвался от писанины и скривил тонкие губы.

— Вернёмся попозже к этому вопросу. Посмотрим, что можно сделать. Давайте снова к пребыванию в Алма-Ате.

— По привычке все Верным называли ещё. Меня устроили на работу в лесной отдел Туркестано-Сибирской железной дороги. Моим начальником был Андрей Владимирович Жириновский. У него была большая семья — жена и пятеро детей, а вот здоровье было не очень, туберкулёз в последней стадии. Работали вместе, он приглашал на праздники. Я-то один жил, так что довольно часто приходил к ним. В июле 1944 года Андрей умер, его жена Александра осталась одна с маленькими детьми, без работы и денег. Я поддерживал её, стали ещё чаще общаться — и, в конце концов, поженились. В 1946 году у нас родился сын Владимир, только я его не увидел. Нас с братом в это время запихивали в вагон. Депортировали в Польшу. На вокзал прибежали родственники жены, сказали, что родился сын. Скорая не успела приехать, и пуповину перерезал брат Александры.

— Знаете, Вольф Исаакиевич, я точно так же родился. Не успели врачи, дядя принимал роды, хоть был раввином, а не врачом. Извините. Продолжайте, — сотрудник «Моссада» снова за ручку взялся.

— Александра в июне 1946 года поехала ко мне в Польшу, чтобы показать мне Володю, малышу тогда было всего три месяца. Она со мной прожила несколько недель, но в советском посольстве ей запретили долго оставаться. Александре пришлось вернуться в Казахстан. Я очень хотел с ней уехать, но не пустили. Следующие несколько месяцев мы вели переписку, но в сентябре 1946-го я написал жене о том, что в СССР плохо относятся к тем, кто контактирует с заграницей. Сообщил, что не хочу её подводить, а поэтому переписываться больше не буду. Больше об Александре и Владимире я ничего не слышал. В 1949 году репатриировался в Израиль.

— Спасибо, господин Эйдельштейн. Дальнейшую вашу судьбу мы изучили.

— Михаил Соломонович, а можно хоть узнать, зачем вам я понадобился?

Лысый ещё раз промокнул макушку от пота, и каким-то извиняющимся жестом развёл руками.

— Понятия не имею. Может, слышали — тут приезжала делегация из СССР во главе с членом Политбюро и первым секретарём ЦК компартии Казахстана. Чисто экономические вопросы, никакой политики. Так вот: потом меня вызвали к Премьер-министру, и Голда Меир мне сказала, что господин Тишков, глава делегации, просил проработать вопрос о подборе и поставке удобрений для некоторых колхозов вблизи Алма-Аты, занимающихся выращиванием табака. Ну, это ладно — хотя и сомнительно, что в СССР нет таких специалистов. А вот дальше… Он попросил, чтобы этим занялся некий агроном Вольф, который был женат на Жириновской. Неделю вас разыскивали. Есть соображения? Что у вас общего с этим человеком, и почему он не знает вашей фамилии?

— Загадка. Ничего не слышал про Тишкова. А вы знаете… есть общее.

— Вот как? — напрягся лысый.

— В Алма-Ате живёт жена с сыном. Ну, может, жили.

— Ничего не объясняет. Загадка — это вы, «товарищ» Эйдельштейн. Ладно, собирайтесь — вы летите в СССР.

Интермеццо четвёртое

Известного фокусника Дэвида Копперфилда заковали в наручники, связали, зашили в мешок, поместили в металлический ящик и заварили. Всю эту конструкцию c вертолёта скинули в Ниагарский водопад…

К сожалению, секрет фокуса Дэвид унёс с собой.

Жизнь Джина Минго сделала столько крутых поворотов, что он уже перестал удивляться. Простой чернокожий парень из Акрона, штат Огайо, в детстве ни на что особенно не надеялся. Нищая семья, крохотная съёмная хибарка, школа от случая к случаю — её он так и не закончил. Пробовал играть в американский футбол, но для серьёзных занятий нужны были хоть какие-то деньги, а их не было — скопить удалось только на самый дешёвый мяч, и он часами бил по нему, стараясь перекинуть через крышу родного домишки. Как известно, в американский футбол играют в основном руками, а бьют по мячу, только когда исполняют так называемые «реализации», и для этого в каждой команде есть специалист. НФЛ в те годы была ещё в основном лигой белых спортсменов, а уж «кикеры» все поголовно были парнями из приличных семей европейского происхождения, обычно из тех, кто занимался футболом традиционным. Надеяться на подобную карьеру молодому негру было бы просто глупо — и тем не менее, он усердно занимался любимой забавой, а в свободное время околачивался в автомастерской соседа и научился кой-что делать руками.

Не зная, куда податься к восемнадцати, Джин решил пойти служить и завербовался в морской флот, надеясь пристроиться куда-нибудь к мотористам или боцманам — но там его случайно приметил тренер футбольной команды и оценил его необычное мастерство. Уже скоро он представлял флот в армейских турнирах, а после дембеля наудачу написал письмо в команду НФЛ из Колорадо и неожиданно получил профессиональный контракт. К тридцати годам Джин Минго так и оставался первым и единственным негром-кикером во всей НФЛ, но человеком он был легкомысленным, особенных сбережений не сделал, а впереди уже маячила спортивная старость — и тут в США начались волнения среди чернокожих. Джину не предложили нового контракта, и вообще будущее профессионального спорта на ближайшую пару лет казалось окутанным густыми тучами. Не до развлекухи будет в издёрганной восстанием стране.

В этот момент Джин и услышал от кого-то, что в Джорджии негры организовали своё фермерское хозяйство, куда принимают всех желающих честно работать на земле, собрал свои скудные манатки вместе с пожитками и направился на Юг, надеясь устроиться трактористом или шофёром. Только он успел приступить к работе, как ферму New Communities разорили «Чёрные Пантеры». И опять вопрос: куда деваться? Казалось, что на этом континенте уже нет места, где мирные негры могли бы спокойно жить и трудиться, ни с кем не ругаясь и не воюя. Минго вспоминал свою жизнь на флоте и в спорте — там к нему зачастую относились презрительно даже «товарищи» по команде и соседи по кубрику. Среди всех белых футболистов только одного он мог назвать другом — это был звёздный ресивер «Окленда» Фред Билетникофф. Фред был русским, его семья жила в Пенсильвании, где Минго последнее время играл за «Питтсбург», Джин даже пару раз бывал у них в гостях и знал, что отец Фреда Снуки — важная фигура среди русских американцев. Именно Минго подкинул Чарльзу Шерроду идею податься со всеми колхозниками к русским, потому что знал, что его друзья никогда не обижали негров, и надеялся, что другие русские, которых в Пенсильвании много, не будут против таких соседей. И всё же он даже не подозревал, чем в итоге обернётся эта затея и куда она его занесёт.

Через месяц Джин с раскрытым ртом ходил по огромному городу Сент-Питерсберг, как его звал Снуки, или Ленинград, как он назывался здесь теперь. Это был самый красивый город, который Минго видел в своей жизни, но тут было ужасно холодно — слава богу, что жить им предстоит где-то намного дальше на юг. Наивный — он даже не предполагал, что в Средней Азии зимы бывают ещё похлеще балтийских. Ещё месяц, и вот он уже слоняется по заснеженным улицам Алма-Аты в белом бараньем полушубке и лохматой шапке, начал привыкать к сытным мясным кушаньям, которыми славятся казахи. Джин сначала думал, что жить придётся среди казаков, и очень удивился, когда его новыми соседями вместо огромных бородатых мужиков в папахах и с ножами в зубах стали невысокие восточные люди. Джин видел в жизни не так много азиатов, все местные казались ему похожими на известного актёра Джорджа Такеи, и голова от этого порой шла кругом. Впрочем, его чёрная физиономия удивляла их намного больше, но они были весьма дружелюбными ребятами.

Американских колхозников расселили по пустующим из-за зимнего времени санаториям и лагерям в пригородах Алма-Аты, а по весне обещали каждой семье собственный домик и работу в новом хозяйстве, где-то в местечке со странным названием Choonjah. Непривычные к холодам и шокированные новыми впечатлениями негры в основном безвылазно сидели по своим номерам, выбираясь только поесть и посмотреть на снег, но немало повидавший в сравнении с другими Джин не мог столько бездельничать — ему было интересно узнать, куда на этот раз его занесло. Так далеко от родных краёв он ещё никогда не забирался, и всё здесь казалось поразительным. Как-то, дотопав пешком от санатория до предместья Алма-Аты, Минго встал как вкопанный: на его глазах из-за здания большой автомастерской с громким тарахтением взмыла в небо смешная стрекоза, как будто связанная из тонких прутьев. Этим странным сооружением правил сидящий в открытой кабине — да нет, пожалуй, просто на лёгком стульчике — пожилой мужчина. Увидев негра, который, задрав голову и не заметив, что с неё свалилась шапка, с разинутым ртом наблюдал за полётом, пилот приветливо помахал ему рукой.

Ещё через месяц Джин Минго напрочь забыл о том, что хотел работать трактористом на ферме. Оказавшийся, вот ведь история, русским американцем мистер Бенсен предложил ему немного поработать помощником в мастерской, раз делать экс-футболисту пока всё равно нечего, и Джин не раздумывал ни минуты. Он, конечно, ничего не понимал в таких вещах, как «подъемная сила» или «автомат перекоса» — он и читал-то не слишком уверенно, — но управляться с инструментами и чётко выполнять, что сказано, он привык ещё на флоте. Кроме того, талантливый спортсмен имел прекрасную координацию и вестибулярный аппарат, и Бенсен стал учить его управлять «стрекозой». Путешествие в таинственный Казахстан обернулось для Джина чудесным сном, и он больше всего на свете боялся проснуться в своей квартирке в Питтсбурге и услышать очередной звонок от бывшей жены, решившей от скуки ещё немного попилить его за поломанную на взлёте молодую жизнь. Интересно, а тут, в Советском Союзе, бабы такие же дуры? Нет, наверное, всё-таки другие. Может быть, даже и не дуры. Вся жизнь впереди — доведётся ещё узнать.

К весне на Бенсена стали поругиваться жители окрестных домов — тарахтение его вертолёта над головами совершенно не вписывалось в их взгляды на то, как должна идти размеренная восточная жизнь. К тому же становилось жарковато, а в жару лопасти вертолёта, особенно такого маломощного, плохо цепляются за ставший менее плотным воздух. Тогда Игорь Васильевич и Джин стали выезжать на испытания подальше в горы — там воздух хоть и разрежённый, но хотя бы относительно прохладный, к тому же можно летать хоть ночью — никого не разбудишь. Президент Тишкофф (американцы так и обзывали Петра президентом, как он ни ругался и ни возмущался) даже помог им купить у военных списанный грузовичок, который назывался смешным словом «шишига». Машинка имела ужасно неудобную и тесную для здоровяка Джина кабину, но проходимость у неё была потрясающая, и на ней можно было без труда завезти вертолётик на высокий холм и стартовать оттуда. Тот же Тишкофф отбил испытателей у офицеров местного ФБР, которые почему-то решили, что авиаторы собираются непременно улететь на своём сооружении в Китай, и добился того, что им разрешили хоть до посинения летать на своей кофемолке над предгорьями Алатау.

В тот день Игорь Васильевич и Джин выехали в горы затемно. В Алма-Ате третий день отмечали какой-то большой русский праздник. Было очень здорово — везде флаги, шары, весёлые нарядные люди. Джину хотелось отдохнуть вместе со всеми, но Бенсен всё-таки уговорил его поехать полетать. «Шишига» взобралась на невысокую горку, под которой текла быстрая речка. С горки виднелся стоявший недалеко от берега небольшой коттедж, а рядом с ним стояла очень красивая машина — Джин уже знал, что это авто самого президента, другой такой в городе не было. Он даже испугался и предложил Бенсену полетать где-нибудь в другом месте, но Игорь Васильевич засмеялся и заверил его, что мистер Тишкофф на них не обидится. Он даже задумал слетать к президенту в гости, когда рассветёт.

Всё случилось очень быстро, и это было ужасно. Светало, Бенсен и Минго готовили «стрекозу» к полёту, когда до них донёсся сначала негромкий «бум», а потом, почти сразу — нарастающий, грозный, пугающий грохот и рёв. И тут они увидели сель. Масса камней и грязной воды мчалась по руслу реки, сметая всё на её берегах. Схватив друг друга за руки, Игорь Васильевич и Джин с ужасом смотрели, как эта громада неумолимо несётся к дому президента. Минго поднял к глазам морской бинокль, который когда-то купил ещё матросом, для форсу, и увидел, как от берега реки к дому бегут две фигурки — большая и маленькая. Какой кошмар! Их же сейчас снесёт! И никак не успеть долететь и спасти, даже если бы мотор уже был запущен!

Джин издал вопль отчаяния и заметался. В чувство его привела только оплеуха и яростный крик Бенсена. Босс за руку подвёл его к «стрекозе», влепил еще пару пощёчин и проорал:

— Да соберись ты, чёртова размазня! Живо лети в город, расскажи, что случилось, и приведи помощь! Это сель! Место запомнил? Склоны осыпались, спасателям трудно будет найти!

— Сэр, а как же вы?!

— Плевать на меня! «Стрекоза» двоих всё равно до города не донесёт, гробанёмся по дороге! Я буду ждать здесь, и только попробуй не вернуться с подмогой! Давай, go, go, go!

Заливаясь слезами, Джин кое-как натянул шлем и застегнул ремни. Бенсен дёрнул стартёр, отбежал и замахал руками. Через несколько секунд «стрекоза» взлетела и, болтаясь в воздухе, как пьяная, направилась в сторону Алма-Аты. Держась за сердце, Игорь Васильевич осел на камень, перекрестился и посмотрел вниз. Маленькая равнинка, на которой стояла дача Тишкова, перестала существовать. На её месте громоздились валуны, и Бенсен даже не представлял себе, сколько футов их навалило. Метров? Аршин? Тьфу, пропасть, о какой ерунде думается в такую минуту! И ведь что самое дикое: сметя дом президента, сель будто насытился, раздался в ширину, прокатился лишь немного дальше и успокоился. До города беда не дошла. «Спасибо и на этом, Господи! — пробормотал авиатор, в детстве мечтавший стать священником. — Но, молю Тебя, не попусти гибели этого удивительного человека — он столько ещё не сделал!»

Утром 3 мая 1969 года возле Дома Правительства на Комсомольской случился небывалый переполох. С неба на газон возле здания ЦК Компартии Казахстана рухнул несуразного вида летательный аппарат, с пилотского места соскочил здоровенный негр и, размахивая руками, побежал ко входу с криком:

— Мэйдэй! Мэйдэй! Президент Тишкофф! Бьеда! Дизастер! Лэндслайд! Помогите! Лэндслайд! Лэндслайд!

Навстречу удивительному посетителю из вестибюля бросились охранники, но остановить разогнавшуюся экс-звезду НФЛ было непросто. Поймать нарушителя и повалить на землю смогли только впятером. Пока ему крутили руки, негр плачущим голосом продолжал голосить:

— Мэйдэй! Президент Тишкофф коттедж! Лэндс… Сьел! Сьел! Бьеда!

— Кто съел? Кого съел? Да ты что несешь-то такое?

— Ноу сьел! Ноу сьел… С-Э-Л! Упал с гора! Вода, стоунс… Надо хелп! Президент будет умер! Дэд!

— Сель?!!! Где? Когда? Так вот что за шум был! Товарищи, беда! Сель сошёл!

Джина отпустили, отряхнули, провели в здание, дали воды. Прибежал кто-то владеющий английским. Через пару минут, после того как первый шок сошёл, ЦК разразился вихрем бурной деятельности. Джин успел попросить человека, который переводил, дать ему позвонить по телефону. В новом колхозе в Чундже связь уже была.

— Алло! Кто это? Уэлчел? Это Джин! Что?!! К чёрту твою пахоту! К чёрту твой долбаный арахис, жопа ты козья! Да, и тебя самого к чёрту, я тебя тоже нежно люблю! Собирай всех парней покрепче, и живо в Аламэду! Кирки, лопаты возьмите! Президента завалило в горах!

Через четыре часа в Алма-Ату с востока на полном газу ворвалась удивительная автоколонна. Состояла она из замызганных колхозных «газиков», а кузова их были, как горохом, набиты неграми в соломенных шляпах и драных джинсовых комбинезонах. Колонна отчаянно бибикала, улюлюкала и вопила на тарабарской смеси трёх языков. Впереди на пикапе с украшенным рогатым черепом яка радиатором гнал во всю железку председатель колхоза «Атланта» Уэлчел Лонг. Колхозники вместе с алма-атинским отрядом пожарной охраны первыми отправились на ликвидацию последствий стихийного бедствия.

Глава 5

Событие четвёртое

— У нас вчера землетрясение было!

— Ну и как?

— Потрясающе.

В ту минуту, когда в долине Малой Алматинки сошёл сель, на посадку в аэропорту Алма-Аты уже заходил правительственный борт. На нём прибыл в Казахстан член Политбюро ЦК КПСС Георгий Максимилианович Маленков — инспектировать строительство Капчагайской ГЭС.

За те десять лет, что Маленков пробыл вне большой политики на вынужденной пенсии, он утратил полноту и жовиальность, которые придавали ему вид добродушного и даже где-то легкомысленного человека. Теперь это был старик с длинными седыми волосами и пронизывающим взглядом выцветших глаз. В новом составе Политбюро у него не было какой-то определённой должности — фактически, он стал личным порученцем Косыгина с почти безграничными полномочиями. Алексей Николаевич использовал это оружие массового поражения только на самых ответственных направлениях — одно появление человека, который твёрдо ассоциировался со Сталиным, заставляло руководителей на местах судорожно сглотнуть, вытянуться по струнке и начать перебирать в уме все свои реальные и даже только ещё планируемые грешки. Его не на шутку боялись — но мало кто знал, что Маленков в своё время пытался проводить линию на независимость правительства от изгибов партийной линии, и был в итоге вычищен Хрущёвым сперва с должности предсовмина, а потом и вовсе из власти. Человек, который и в войну, и после неё тянул на себе гигантские, критически важные для страны проекты, был выброшен на свалку истории. Косыгин воспользовался моментом смятения после инфаркта Брежнева и почти походя привлёк в Политбюро этого ископаемого, но, как выяснилось, вполне живого и деятельного мастодонта с колоссальным авторитетом. Шелепин потом не мог понять, как согласился на это, почему не почуял подвоха — но было поздно. Хозяйственники и примкнувшие к ним силовики получили несокрушимый вес в ЦК.

И вот теперь Георгий Максимилианович сидел в кабинете Первого Секретаря ЦК Компартии Казахстана и буравил глазами стоявших перед ним навытяжку строителей, взрывников, геологов и прочих ответственных за работы над селеплотиной. Временно принять дела в Алма-Ате, пока не выяснится, что с Тишковым, ему поручил Шелепин, но Маленков явственно слышал, что подрагивающий голос «Шурика» в трубке «вертушки» звучит на фоне знакомого ворчливого бормотания Косыгина.

— Ну, и как же вы это объясните, товарищи? Как так вышло, что вы вели взрывные работы в праздничный день, не обеспечив безопасность людей, не посчитавшись с возможными рисками, не оповестив ответственные органы и не согласовав свои действия? Потрудитесь объяснить эту дикую, немыслимую халатность!

— Товарищ Пе… Ге… эээ… Товарищ Маленков! Этого не должно было произойти! — как в прорубь, ухнул управляющий трестом «Казахвзрывпром» Израиль Яковлевич Иттер.

— Не удивили! Ещё не хватало, чтоб подобные бедствия случались по плану! А конкретику какую-то можете предложить?

— Это рутинная работа… Понимаете, мы запланировали и успешно провели совсем небольшой подрыв! Как вы знаете, нам дали добро на проработку операции по наращению высоты селезащитной плотины. После завершения предыдущего этапа наброса на склонах образовались выступы… такие утёсы. Они очень неудачно расположены, их необходимо аккуратно обрушить, чтобы при взрыве на плановую мощность они не полетели куда не надо. И именно такую операцию мы выполняли!

— Так вот же он и полетел у вас куда не надо! Я не геолог — объясните мне, как мог образоваться сель, если, как вы говорите, работа была незначительных масштабов?

— Мне неловко и… страшно говорить такие слова, но, товарищ Маленков, — заговорил президент Академии наук Казахстана Шахмардан Есенович Есенов, — это чудовищное, невероятное совпадение. Стечение обстоятельств, которое случается раз в миллион лет. Мы получили данные с Алма-атинской и Илийской геофизических станций… Если сопоставить их и информацию от взрывников, то получается, что через две-три секунды после подрыва и обрушения скальной породы в районе селеплотины произошёл подземный толчок. Естественного происхождения, не из-за взрыва. Не более трёх баллов — такое даже человек обычно не может отчётливо ощутить. Плотина рассчитана на гораздо более сильные землетрясения, но…

— Ну, ну? — Маленков совершенно не был настроен спускать этот вопрос на тормозах. Для Капчагайской ГЭС тоже в это время строилась плотина, и было недопустимо теперь где-то ошибиться. Уже было понятно, что с этим селем городу очень повезло, пострадали только турбазы и спортплощадки выше в горах, но… погибли люди. И Тишков. Что с Тишковым? Неужели этот человек, разворошивший своими странными и непонятными делами всю верхушку страны, вот так глупо, дико погиб? Георгий Максимилианович был с ним едва знаком, но его энергия поражала. Есть ли шанс, что?..

— Это не все совпадения. Вы, наверное, не знаете, но эта зима в Казахстане была самой холодной за всю историю наблюдений. В горах накопилось много снега и льда, они долго не таяли. Потом дождливая весна. Вот буквально неделю назад установилась жаркая погода, и водоёмы в горах снова стали наполняться. Раньше моренные озёра над городом выкачивали, а после того, как построили плотину, почему-то перестали…

— Это мы выясним — почему. Продолжайте.

— В плотину пошла вода, была даже замечена небольшая фильтрация по другую сторону. Ничего опасного, она на это рассчитана — но тело плотины из-за этого стало немного пластичнее. Потом импульс от обрушенного утеса… и почти одновременно с ним — подземный толчок… Если бы не было хоть одного из этих факторов, ничего бы не случилось! Поймите, мы пока не умеем предсказывать землетрясения!

— И в итоге…

— И в итоге оползла часть склона плотины, направленного в сторону города. Не более полутора-двух процентов общего объема. Оползень прошёл вниз, по дороге частично уничтожил сооружения старого стадиона «Медео», который сейчас готовится к реконструкции, масса породы и грязи дошла до реки, и всё это превратилось в сель. Совсем небольшой сель… но…

— Хорошо, допустим. Но как получилось, что товарищ Тишков не был оповещён о ваших планах? Нельзя поверить, чтобы он повёз семью туда, где хотя бы теоретически возможно такое! Да и людей бы он наверняка приказал в долину реки вообще не пускать — а тут сотня погибших! Ответьте! Это уже вопрос государственной важности!

— По-по-нима-а-а-е-те… — заблеял кто-то из высокопоставленных строителей. — Ещё Димаш Ахмедович… товарищ Кунаев… он держал всё наше строительство под контролем, но очень возмущался, когда мы его дёргали по рутинным вопросам. Пётр Миронович был у нас на объекте. Он сразу сказал, что в нашей области ничего не понимает, и что готов все профессиональные вопросы оставить полностью на наше усмотрение… кроме финансовых. Он продвигал все наши требования ещё быстрее, чем товарищ Кунаев, царс… эээ… вот. Товарищ Тишков даже купил нам немецкий грейдер! Дорога на стройку наконец нормальная появилась, не как на чёртовой телеге! Мы не могли… не смели его беспокоить. Правду говорит товарищ Иттер — это же абсолютно рядовая операция! Если бы мы хоть знали, что Петр Миронович там будет отдыхать! Но ведь и Димаш Ахмедович почти не бывал на этой даче — он любил Северный Казахстан, мы ему там построили чудесный дом на озере под Целиноградом.

— Ну хорошо, а что на этой-то даче с матчастью? Это же правительственный объект, там должно быть бомбоубежище, незаваливаемые выходы, система автономности. Это есть? Каков шанс, что Тишковы спаслись?

— Да нет там ничего! Это просто летний домик, товарищ Кунаев туда изредка выезжал на вечер подышать, и всё! Из неучтённых фондов построили, не то, чтобы тяп-ляп, но быстро, просто, без изысков. Только пока ремонт на северной даче шёл, он туда свои трофеи перевёз, а так почти не бывал… вот и обратно вернуть уже не успел.

— Да-а-а, товарищи… Ну что ж, свободны пока. Каждый час докладывать. Нет, подождите — вы мне скажите, как так получилось, что весь город уже знает про Тишкова? Откуда это утекло? Тут у вас за малым не паника!

— Ох, это целая история… трагикомическая.

Событие пятое

Ответ на вопрос «Будет ли объект сдан в срок?» был написан прямо на заборе стройки.

Как любит повторять один мой знакомый маляр: «Не одежда красит человека, а человек — одежду».

— Так, тихо все! — Пётр цыкнул на заговоривших одновременно девок, и прислушался.

Никто не скрёбся. Полежали молча пару минут — тихо всё. Как в подземном бункере. Стоп! Точно, на пределе слышимости какой-то звук.

— Вот! Слышали?! — Маша-Вика, наверное, подняла руку с поднятым указательным пальцем. Не видно.

— Слышали, — Пётр уже совсем было обрадовался, но тут мелькнула в голове пугающая мысль.

— Стандартная длина плиты перекрытия — двенадцать метров.

— И что? — в три голоса, даже Юра потом пискнул: «И сто?»

— Длина подвала — около восьми метров. И лежат точно промышленные плиты.

— Папа Петя, не пугай. Зачем нам эта информация?

— Плиты обломали. Отрезали. Ну, в общем, укоротили.

— И что?!! — опять в три голоса.

— Нарушили целостность. Это не скребутся снаружи — это плиты трещат. Я сейчас не смог открыть дверь в кладовку.

— Нас завалит? — Лия одна. Умолк хор.

— Посветить бы, — вот зачем курить бросил?

— Надо побить батарейки, — вдруг выдала Таня. — Мы так в школе в Москве делали.

— Точно! — Пётр схватил фонарик, лежавший на углу помоста, и вытащил из него две толстенькие батарейки в алюминиевом корпусе.

— Осторожно, стержень не сломай, — брякнула под руку жена.

— Лия!

— Всё-всё.

Аккуратно стал бить их об железный уголок стеллажа. Хотел после нескольких ударов попробовать, но остановил себя. Ещё постучал, пока чётко не стали прощупываться вмятины. Стал вставлять — понял, что переусердствовал. Вторая батарейка не хотела залезать в трубку фонарика. Снова постучал, стараясь придать ей цилиндрическую форму. Влезла. Пётр нажал на кнопку. Мигнул, а потом загорелся. Получился хоть и довольно тусклый, но лучик света. Направил вверх.

Твою ж! Прямо над ними вся плита была в трещинах — и продольных, и, что самое паршивое, в поперечных. Посветил на соседнюю — та цела. А вот с другой стороны — опять вся в трещинах.

— Плохо дело, девочки и мальчики.

— Обрушится? — ну вот, уже слёзы. А чего ждал — звонкого детского смеха?

— Спокойно, Таня. Не реви. Сейчас перебазируемся вон в тот угол. Давайте, потихоньку спускаемся. Лия, ты последняя, я фонарик включу, Юру мне подашь.

Спустились и стали двигать стеллажи в угол. Пётр сначала ещё раз, в опять меркнущем свете, осмотрел плиты. Две целые были с краю — как раз на противоположной стороне от кладовки. Туда совместными усилиями, даже без помощи чьей-то матери — дети ведь, — через пять минут все стеллажи и оттолкали. Пётр при этом умудрился грохнуться — наступил на одну из свалившихся зажигалок Кунаева, и нога проскользнула. Опять тем же невезучим локтём в кафель пола впечатался. И только что сам ведь сокрушался, что не курит, а тут снова так захотелось курильщиков «отблагодарить»! Пошипел.

Залезли. Ворочались, устраиваясь поудобнее. И только угомонились, как тут же и вправду услышали скребущие звуки. И даже через пару минут вроде бы рёв двигателя. Нашли! Нашли!!!

И сразу треск. Плиты всё же не выдержали.

Событие шестое

Мальчик в песочнице тихо играл,

Сзади бульдозер к нему подползал.

Мальчик не стал дожидаться чудес,

Сам подбежал и под трактор залез.

Оторвать Джина Минго от рычагов бульдозера было непросто. Трактором-то он и так мог управлять, и довольно неплохо. Есть, понятно, разница. Так и хочется руками в руль вцепиться. А нету! Ну, научился. Дядья Ванья, что управлял большим бульдозером Т-180, даже пару раз по рукам Джину бил, а один раз, когда тот вместо того, чтобы поднять нож, начал разворачивать тяжеленного пятнадцатитонного рычащего монстра в сторону полевой кухни, так и оплеуху отвесил.

Не обидно, за дело ведь. Повар-сержант, тоже Ванья, попятился и обжёг руку о котёл. Потом, когда насыпал улыбающемуся всеми двадцатью двумя белыми зубами бывшему футболисту (остальные на поле оставил) перловой каши с мясом, покачал головой и продемонстрировал перевязанную руку. Но кашей не обделил — как и всем, два полных черпака в котелок бухнул. На флоте их почти не кормили кашами — картошка, хлеб, котлеты, жареные колбаски. Не умрёшь с голоду. Каши Джин вообще недолюбливал, но вот эту, приготовленную Ваньей, ел с удовольствием, тем более — после работы на свежем воздухе. Ещё Минго после смены на бульдозере шёл и ковырял землю лопатой вместе с колхозниками под руководством Уэлчела Лонга.

Вообще к Джину здесь относились хорошо. Даже порой тот или иной большой начальник в генеральском мундире или красивом костюме, проходя мимо, похлопает по плечу (если дотянется) и палец покажет. Молоток, мол. Дядья Ванья потом показал молоток. Почему они его этим обзывали, не понятно. Наверное, из-за формы головы — они у всех в их семье вытянутые, отличительная черта клана Минго.

Работали на бульдозере по два часа, потом менялись. Нелёгкая работёнка. Ещё хорошо, когда участок без больших валунов — а в основном как раз их монстра использовали там, где нужно убрать огромный камень. Тяжёлое занятие, даже у их громадной машины часто не хватало силёнок. Тогда пытались сдвинуть камень двумя бульдозерами. Второй два дня ремонтировали, совсем в это время тяжко было. Повредили ходовую серьёзно, когда вертолётом его сюда забрасывали. День и ночь слесаря вокруг него ползали. Вот, на второй день завели, и с огромными валунами стало легче справляться.

Уже на вторые сутки после начала работ от первоначального плана — откопать экскаватором фундамент дома, где находился президент Тишкофф — отказались. Полужидкая смесь ила, земли и камней стекала в выкопанную яму, и нужно было начинать всё с начала. Тогда стали снимать пластами — и вот тут остро встала проблема больших валунов. Кабы лежали себе на поверхности — и проблем бы не было, оттолкал бульдозером — и можно опять эти смешные экскаваторы запускать. Так нет! Взрывники определили, что слой селя — от пяти до семи метров, и эти каменюки закопаны на разных глубинах. А ещё, хоть Джин и указал точно место, где видел смешной домик президента, но всё так изменилось, что на сто процентов военные не были уверены, и размер участка, где снимали слой за слоем жидкую грязь и камни, увеличили раза в три.

И каждый день к спасателям добавлялись всё новые и новые добровольцы. Люди прилетали на вертолётах, приезжали на машинах, и даже приходили пешком из Аламэды с лопатой или киркой. На третий день, когда карьер, что они копали, углубился метров на пять, ночью случилось несчастье. Одна из стенок обрушилась и погребла под завалом бульдозер ДТ — 75 и человека, что им управлял. На счастье, его быстро достали. Перелом обоих ног и руки — но жив. Вертолётом доставили в город. Пришлось ещё чуть увеличить размеры котлована и делать стены более пологими.

Сегодня шёл уже шестой день. Вернее, сейчас была ночь, и шли шестые сутки. В одном месте, почти в центре котлована, смешные экскаваторы уже докопались до земли. Джин отработал свои два часа и поехал меняться. Что-то дёрнуло его, и он взял чуть левее, по нечищеной сегодня территории. Уже почти проехал до пологого подъёма, как вдруг его железный дракон начал проседать. В первое мгновение бывший футболист подумал, что бульдозер заехал на камень — однако, несмотря на добавленный газ, наклон не выровнялся, а лишь увеличился. Что случилось, Джин понял, когда уровень земли оказался у него прямо перед глазами.

А потом огромный бульдозер рыкнул и полетел вниз. Недолго — почти сразу он ударился обо что-то твёрдое и стал заваливаться на бок. Джин рванулся наверх, но не успел. Лишь одну ногу выдернул. Вторую тут же пронзила острая боль. Рука автоматически повернула стартер, и монстр заглох, лёжа на боку, а Джин Минго потерял сознание.

Глава 6

Интермеццо пятое

Серьёзные перестановки в Кабинете Министров: теперь кактус стоит справа от входа.

Косыгин снова засиделся на работе за полночь. Удивительное дело: чем сильнее устаёшь, тем труднее оторваться от работы, чтобы наконец пойти отдыхать. Так вот иногда и придёшь в себя среди ночи, держа в деревянных руках документ, смотря сквозь него и ничего не понимая, и думаешь: не успел ли чего-нибудь наприказывать и наподписывать, пока не соображал, что вокруг происходит? Секретаршу, что ли, найти, как у Тишкова, чтобы в случае чего пинками гнала с работы спать? Ведь и до беды недалеко этак-то.

У Тишкова. Где сейчас этот Тишков? Известно, где — под многометровым слоем камней и грязи. Жив ли? Цел ли? Думать об этом уже не было сил, но и не думать не получалось. Обрадовали было — сель не катастрофический, больших разрушений и жертв нет. Камень с души? Хрен. Лежит. Давит. Да уж был бы Тишков жив, от грязи отмоем.

Закрыл папку, поводил пальцем по сукну, помял в ладони подбородок. Выдвинул ящик стола — убрать до завтра недоразобранную пачку сводок, и увидел бумажку. Бумажек этих в кабинете Председателя Совета министров СССР — без счёта, но эту узнал сразу. Тишков. Его работа. Подавал перед отлётом в Казахстан. Необычное предложение — в фирменном тишковском духе, интересное, но больно уж смелое. Прочёл, убрал, решил дать вылежаться, да и забыл почти — а вот она. Передёрнуло — не из могилы ли привет: мол, помнишь меня, старик? Не закостенела ли твоя премьер-министерская задница в высоком кресле? Не забыл ли, куда дышло реформ повернуть хотел?

И ведь только на прошлой неделе этот неугомонный Пётр опять заставил Косыгина вертеться, как плевок на сковородке. Едва успели с ужасным скрипом свести смету по автозаводу в Павлодаре — два месяца каждый день слушал матюги и стенания Гарбузова, которому пришлось «родить» нигде не запланированные деньги на строительство цехов и прочей инфраструктуры. Приличные деньги. Где взять? Крутитесь, дядя Лёша и дядя Вася. Или народному хозяйству хорошие машины не нужны? Технологии отработанные, по которым их печь как блины можно — знай стальку с люминькой в миске замешивай?

Нужны. Чертям фиатовским ведь тогда переплатили чуть не вдвое — никто больше продавать не хотел, нос воротили, санкций опасаясь. Так то — легковушки, жён с тёщами на дачу катать, и то если дача не очень далеко, и дорога до неё какая-то есть. А тут — пирог сам в рот лезет, аж подпрыгивает. «Джипы»! И полный цикл почти — пёс его знает, как, но Тишков вымудрил даже линии по производству коробок передач, которые Кайзеры сами не делали, а заказывали у фирмы «Борг-Уорнер». Приходил автомобильный министр Тарасов — Липгарт с Кригером и каким-то третьим импортным мудрецом уже полный проект составили: электрику и всякие мелкие приборы от других отечественных машин приспособят, а всё железо грозятся производить своими силами. Это, понятно, ещё на штатной американской оснастке — три модели, «Виллис», «Джипстер» и «Гладиатор», все — в вариантах «пикап» и «вагон». Все полноприводные, мечта колхозника. Названия даже новые выдумали: «Иртыш», «Ишим» и «Тобол». Пока — всё на старых штампах, которые поставят вместе с заводом, но уже начали прикидывать, как модели в скором времени освежить, всё-таки «Виллис» — машина уже немолодая. Деловые люди. Косыгин таких любил и уважал.

Ну, это ладно, с этим кое-как разобрались, начали строительство — но тут Тишков, чёрт бы его уволок, прилетел из Германии и опять обрадовал: ещё цеха нужны! И опять непонятно, как отказать: купил не что-нибудь, а производство лучшего, мать его разэтак, автомобиля Европы 1968 года! NSU, чтоб ему ни дна ни покрышки, Ro 80. Кто у них там призы эти присуждает? Что за лучший автомобиль, когда его через год на корню продают каким-то раздолбаям Петьке и Марсельке чуть ли не за мелочь, за подкладку завалившуюся? Роторный двигатель! Что такое? На чём этот ротор вертеть? Повезло, однако: встреча была в тот же день с Дементьевым из Минавиапрома — посетовал на новую головную боль, а тот проникся и рассказал. Пробовали с этими моторами пару десятков лет тому — перспективно, но ненадёжно, материалы не те были. А у немцев вон теперь чего-то получилось, и если с умом подойти, то большая польза может для малой авиации выйти. Опять Бога за бороду Тишков ухватил? А не выскажет ему Бог при встрече за то, что руки больно распускает? Тьфу, пропасть. Хоть бы нескоро ещё встретились. Самому охота сперва уши этому хватателю оборвать. Лишь бы откопали живого.

«Марсельке»? Нужно будет с Подгорным поговорить. Почему не дать Бику орден. «Дружбы», маловато будет. Орден «Ленина». Всё же с его помощью в страну уже чуть не десяток заводов Тишков затащил. Одни мотороллеры денег принесли больше, чем трактора.

И тут Косыгину вспомнился протеже Тишкова Высоцкий. Ещё до Тишкова было. Песенку дали ему послушать:

Потеряю истинную веру -

Больно мне за наш СССР:

Отберите орден у Насера -

Не подходит к ордену Насер!

Гад, ведь. До чего талантлив. Не в бровь… Но Бик не Насер. Нужно дать орден. А Высоцкий пусть поёт. Прав ведь.

А ты, Алексей Николаич, сиди пока и предвкушай, как Гарбузов тебя вместо ротора этого кое на чём вертеть будет, когда опять с протянутой рукой к нему заявишься. И вот тут лезет в руки эта тишковская бумажка! Нет, надо пробовать. Что теряем? Всё равно колхозы потом за эти же машины платить будут. Кому хуже, если заплатят пораньше? Мда. Как там было-то у него?

«В качестве пилотного проекта для программы «Народного финансирования» предлагаю новый автозавод в Павлодаре. Начать можно с простого распространения по самым богатым колхозам страны грамотно подготовленных информационных листков с предложением принять участие в софинансировании строительства цехов завода и монтажа оборудования в обмен на первоочередное выделение продукции завода сразу после его запуска, в объёме вложенных средств. Чем больше колхоз вложил, тем выше он будет в очереди, и тем ниже для него будет расчётная цена автомобилей, отпускаемых в пределах вложенного. Привлекательность предложения в том, что завод начнёт выпускать продукцию уже достаточно скоро, и колхозы могут ожидать возвращения средств в сравнительно небольшой срок, причём в форме отличных автомобилей, которые не только полезны в хозяйстве, но и представляют собой высоколиквидный товар, который колхозы в случае необходимости смогут быстро и выгодно реализовать. Народному же хозяйству это позволит сэкономить как минимум часть средств, отпускаемых на строительство, и использовать их в других целях.

Если первый этап проекта окажется успешным, то после широкого освещения удачного эксперимента предлагаю образовать Совет по Народному Финансированию, составленный из представителей успешных колхозов. В этот совет предприятия, желающие запустить производство новых товаров, но испытывающие сложности со средствами, смогут подавать свои предложения с экономическим обоснованием. Совет будет рассматривать эти предложения, проводить консультации и принимать решение об открытии сбора на тот или иной новый товар. Разумеется, необходимо предусмотреть и санкции за неисполнение взятых предприятиями обязательств. Кроме того, Совет сможет собирать мнения и самостоятельно заказывать на предприятиях и в научных организациях новые разработки на условиях широкого софинансирования. Возможно будет предложить или заказать всё, что угодно — от новой модели сепаратора до комплекта качественного сборно-щитового дома, от малой линии для производства пельменей до специализированного спутника для исследования климатических, водных и прочих ресурсов, важных в сельскохозяйственном планировании. Не исключаются и товары народного потребления. Требуется только инициатива с той или иной стороны.

Важный момент: для участия в проекте колхоз не должен иметь долгов или систематически не выплачиваемых кредитов, также колхоз не имеет права брать дополнительные кредиты для целей участия в финансировании. Если участие в проекте будет открывать доступ к высоковостребованным товарам ограниченного выпуска, это должно послужить для руководителей отстающих хозяйств стимулом исправлять ситуацию.

Далее, при условии успеха проекта на уровне колхозов, возможно подключить к Совету в качестве участников софинансирования и получателей итогового продукта организации любого другого профиля — от школ до атомных электростанций. В итоге должна образоваться широчайшая сетевая структура, в которой любое предприятие сможет участвовать с любой стороны. Важно, что каждый рубль, вложенный посредством этой программы, неизбежно пройдёт через реальный сектор; и даже если предположить, что какой-то подпольный миллионер вздумает легализовать свои накопления, обменяв их на автомобили или телевизоры через какой-либо колхоз или детский сад, то эти деньги всё равно послужат развитию народного хозяйства, поскольку народное финансирование будет возможно только для новых товаров, ещё не находящихся в производстве и продаже. В противном же случае за эти средства были бы спекулятивными методами приобретены товары из запланированных партий и вынуты из оборота торговых сетей; это только усиливало бы дефицит, и никак не способствовало бы расширению производства.

В дальнейшей перспективе поучаствовать в подобном финансировании, официально вложив средства через свою организацию, а впоследствии — и напрямую, сможет и персонально каждый гражданин.»

Косыгин ещё и раз, и два, и три перечитывал бумажку. Вроде бы ничего нового тут нет — финансирование различных затей, от церквей до научных экспедиций, «по подписке» было в ходу ещё в царские времена — и, что интересно, неплохо работало. Да чего там царские времена — разве сейчас не предоплачивают так же точно печать книг и газет советские читатели? Но почему-то пока никто не додумался попробовать этот подход в других областях. Интересно? Ещё бы. Боязно? А как же! Это ведь приличные средства, которыми будет фактически распоряжаться какая-то невиданная распределённая структура. Возможны ли злоупотребления? Разумеется, возможны — где деньги, там и гешефтмахеры. Однако почему-то успокаивает тот факт, что программу предлагается реализовывать на первых порах через руководителей богатых и успешных колхозов. Взять вот хотя бы Геринга, который сейчас министром в Немецкой республике. Это же глыба! Умище! Мужик спиной чует, где найти деньги — и, что главное, где их не потерять. И ведь таких по стране пусть и не сотни, но они есть, и им такое дело доверить не страшно. Хотя бы в порядке эксперимента. Что, разве им не нужны маленькие ползучие грузовички, летучки для механиков и полеводов, да просто хорошие недорогие машины для премирования ударников? Да с руками оторвут! А если для этого ещё и не надо унижаться, оттаптывать пороги, слоняться по инстанциям, а надо просто перевести честно заработанные деньги и сколько-то подождать? Ого! А дай им возможность самим решать, что им нужно, чтобы лучше работать на земле и радовать людей? Поливальная машина на новых физических принципах? Телевизор со встроенной картофелекопалкой? Джинсовые трусы с подтяжками? Опять тишковская фразочка вспомнилась: «Любой каприз за ваши деньги»! И ну-ка, кто скажет, что это плохо?

С Гарбузовым всё равно придётся долго и мерзко ругаться — уж очень он не любит, когда какие-то деньги в стране проходят не через его руки. А всё же затея стоит хлопот. Авось, и наэкономим Петьке-выдумщику на цех для его роторно-муторных антимоний. Получится — заслужил.

Только бы выбрался.

Событие седьмое

Врач, осмотрев больного священника:

— Не вешайте носа, Ваше преподобие, скоро мы Вас поставим на колени.

— Я вам пятый раз русским языком объясняю: идут процедуры, и я вас не пущу! — ну, насчёт русского можно было бы и поспорить. Китаянка, уйгурка, джунгарка — одним словом, не совсем русская толстенная тётка небольшого роста (квадратик эдакий) говорила с жутким акцентом, проглатывая не только гласные, но и целые слога.

— Я только взглянуть…

— Ты невидь голый поп мужк? — и руки раскинула в дверном проёме.

— Как там Пётр Миронович?

— Ты жен? Нет, вон, жен в палт двойк. Ты кто?

— Я второй секретарь ЦК.

— Буд первый — продти. Второй ннет.

Фурцева заглянула через голову носителя великого и могучего, но увидела только закрашенное белой краской стекло двери.

— Пойду к главврачу, — сообщила она убийственную новость кирпичику и пошла искать того.

— Два таж! — донеслось в спину.

Спустилась на «два таж». Коридор с облупленным кое-где, крашеным в зелёный цвет полом привёл Екатерину Алексеевну к двери, на которой на двух языках было написано одно и то же: «Главный врач. Канат Серикович Тезекбаев».

— Лучше уж с немцами, — проворчала Фурцева и толкнула дверь.

— Женщина, вас стучать не учили? А если бы здесь был голый мужчина? Вы ведь в больнице, — пухлые щёчки, пухлые ручки, пухлый второй подбородок.

— Извините, доктор, злая. Кипит внутри всё. Я — Фурцева Екатерина Алексеевна, а меня ваша санитарка на чистом русском не пускает к Петру Мироновичу! — плюхнулась на стул перед снявшим очки пухленьким. Жарко. Как тут люди живут?

— Кровь хотите сдать? — сощурился, хотя куда уж дальше.

— Кровь? — Фурцева ругаться пришла.

— Ну да — во время селя пострадало больше сотни человек.

— Ну, нужно — берите. Что с Тишковым? — нет, верных ленинцев с дороги не сбить.

— Перелом ноги. Перелом ключицы. Вызвали по его просьбе доктора Илизарова из Кургана. Общее состояние — нормальное. Немного обезвожен. Сейчас прокапаем, подлечим. Не переживайте. Как вас? Товарищ Фурченко? — а глаза хитрые, азиатские. Знает же, как звать, и кто такая. Ещё недавно ведь членом Политбюро была.

— Ладно, доктор. Извините за бесцеремонное вторжение. Ничья. Можно мне повидать Петра Мироновича? — сдулась. — И стакан водички, а то тоже будет обезвоживание.

— Конечно. У меня обход через десять минут. Возьму вас с собой. Всех пострадавших посмотрим.

— А может, его нужно самолётом в Кремлёвскую больницу? — жадно выхлебала поданный стакан с тёплой водой из графина. Гадость. И пахнет больницей. Хлорку, что ли, сыплют вёдрами в воду эту?

— Ваше право. Не советую. Илизаров сюда, Тишков туда — так и не встретятся.

— Смешной вы. И нянечка с чисто русским языком — смешная.

— Бувинур — медсестра.

— Пойдёмте уже! — вскочила со стула Фурцева.

— Конечно. Обход в одиннадцать. Через восемь минут и пойдём.

— Р-р-р…

Событие восьмое

Девушка у врача.

— Доктор, вы можете сделать мне ноги от ушей?

— Можно попробовать. Пришить вам уши к ягодицам?

Болеть хорошо. Лежишь себе весь белый (в бинтах же!) на белой простынке, и белой простынкой же укрыт. Хорошо — не с головой. Люди в белых халатах вокруг тебя ходють. В белые журналы чего-то там пишуть. Посмотрють в белый потолок и попишуть. Ещё белое полотенце на голове. Мокрое. Холодное. Вместо аспирина — ну ладно, вместе с аспирином.

Болеть хорошо. Больным быть плохо. На Пётра целый бульдозер рухнул. Одна лепёшка осталась бы, не оттащи они помост. А так пустяком отделался: раздроблена кость — как тут правильно? В правой голени? На правой голени? Кирдык ноге. Даже ампутировать предлагали чуть ниже колена.

— Хрен вам, дорогие товарищи доктора, за воротник, и крапивы в штаны. Лечите. Чего нужно? Антибиотики из-за границы? Сейчас самолёт пошлём. Чего ещё? Стоп! Можно пригласить на консультацию доктора Илизарова. Кто такой? Куда звонить? Плохо-то как всё. А! Вот! Министром спорта в немецкой республике — Брумель. Он вас с ним свяжет. Туда тоже самолёт, и телефон мне, чтобы за границу звонить.

Первым дозвонился до Бика.

— Марсель привет.

— О, Петья, живой! Мне радио сказаль — пропаль совсем. Все новостьи — враки.

— Чуть побитый. Марсель, я пошлю самолёт в Париж. Купи много хороших и дорогих антибиотиков, и кондиционеров штук тридцать. Тепло тут в больнице.

— Корошо. Что ещё, говорий! — забубнили, прикрыв рукой трубку.

— Потом всё. Как у тёзки дела? — в прошлый раз звонил, малыш простыл. Испанка ходит по Европе, скоро и до СССР доберётся. Много людей умрёт. Нужно чего-то придумать.

— Уже лучше. О, Петья, Шик завоньял.

— Чего? Одеколон выпустил? — голова как ватой набита. Температура. Воспаление идёт.

— Ньет. Завоньял. Издохнит.

— Умер? Так он вроде давно умер.

— Ти плохой рускознай! — смеётся там.

— Знаток русского.

— Да. Знатьек тоже плохой. Фирма Шик объявил о банкротстве. Сдохлый.

— А ты?

— Я не сдохлый, — опять ржёт. Голова раскалывается.

— Так чего делать будешь? Покупаем?

— Фига им с маслём, — прямо воочию видно, как крутит фигу свою здоровенную.

— Хотели же забрать себе их заводы.

— Да, часть возьмём. А всякий туалетный вода, одеколон и духи — не берьём.

— Подожди. Я плохой рускознай, а ты плохой бизнесзнай. Смотри. У нас есть Мишель.

— Нет. У тебья Лия, у менья Мишель.

— Хорошо. У тебья. Тьфу. У тебя есть Мишель. Отелло тут выискался! Итак. У тебя — Дездемона. Вот чёрт! Температура. У тебя — Мишель. Ещё есть Керту Дирир. Есть Джанетта, есть эта чертовка Сиомара Леаль, есть Маша. Если их фото выставить на духах, и назвать одеколоны и духи их именами, и магазин сделать специализированный — со шмотками от, них с косметикой и духами, то можно кучу денег заработать. Обязательно бери весь Шик, и ещё поузнавай там про парфюмерные и косметические заводы. В США сейчас могут быть банкроты. Людям не до помад.

— Я поньял тебья. Как Шанель. Я напрягайт бухгальтер, пусть считают. Много деньгья. Столько ньет.

— Возьми кредит. Это быстро окупится. «Адидас» подключим с коллекцией одежды. Заводы парфюмерные лучше перевезти в СССР. Там, в Штатах, всё дорого — электричество, рабочая сила. Вот химию нужно посмотреть. Ну, ты разберёшься. Если правильно подойти, то мы всю парфюмерную промышленность Европы под себя подомнём. Всё, Марсель, тут доктора пришли колоть меня. Прошу, не тяни с антибиотиками и кондиционерами. Тут кроме меня ещё несколько десятков пострадавших.

— Поньял. Лечу.

Глава 7

Событие девятое

После операции больной в палате орёт:

— До-о-октор!

Прибегает врач:

— Что случилось??!!

— Доктор, что-то странное… Я не могу нащупать свои ноги.

— Ну, это понятно — мы же ампутировали вам руки.

Можно ведь сказать, что один пострадал. Лия — цела-целёхонька, Юрка — тоже. Маша-Вика несколько царапин на правой руке заимела — обработали и на следующий день домой отвезли. Таня ночь провела в больнице, как всё семейство. Обезвоживание — всех положили под капельницу. У Тани ещё и два пальца сломаны на левой руке — держалась за стеллаж, когда тот стал заваливаться. Загипсовали, прокапали физраствором и отправили тоже домой. Больница переполнена. Несколько десятков с переломами и сильными ушибами лежат в палатах и коридоре.

Пётр решил, как выберется отсюда, пробить денег на строительство большой современной клиники. Теперь вот и кондиционеры у Бика заказал. Как люди без них в такую жару в больнице? А как доктора операции делают? Бардак! И все ведь молчат. Вот вылетело из головы — а что там с Бакинским заводом кондиционеров? Нужно будет по выходу из больницы тоже провентилировать. А, хотя нет. Нужно по французской лицензии где-нибудь в Павлодаре или Караганде немцам поручить строить завод. Сборочный же — ни огромных помещений, ни заумного оборудования. А свои пусть изучают пока.

В соседней палате лежат два бульдозериста. Один из них — не хухры-мухры. Негр-авиатор! Да ещё, как оказалось, футболист. Жаль, футбол не тот. Регби начинать осваивать разве? Что-то там у СССР особых успехов не будет. Перевелись богатыри на земле русской?

Негра зовут Джин, как водку можжевеловую. Но негр не пьёт почти — моряк и футболист. Даже не поприкалываешься над ним: «Ей, Джин, джин будешь»? Зато вот второе значение своего имени оправдал на сто процентов. Ну, типа не просите помощи у джинов — помогут, но будет ещё хуже. Вот и этот раскопал — и чуть не угробил. На пару минут разошлись, а всё семейство забульдозерил бы. Сам сломал ногу почти — трещина в какой-то берцовой кости. На костылях уже два раза Петра навещал.

— Мистер Президент, я не нарочно. Я старался вас быстрей откопать. Позвал всех на помощь.

Ну, это не он сам так по-русски чешет. Это с ним Бенсен возится, как с сыном. Вот вдвоём первый раз зашли.

Как в мультике? Делай добрые дела и кидай их в воду. Вот и с Петром то же самое получилось. Помогал конструктору построить стрекозу смешную — и пожалуйста. Джин его заметил и помощь привёл. И самое главное — место точно указал. Могли ведь и не дождаться помощи, если Фурцеву послушать. Еле обратно в Павлодар вытолкал — тоже материнской любовью воспылала, кровь хотела сдать. Шестьдесят лет бабушке, а ветер в голове.

Не очень обрадованного Гавриила Абрамовича Илизарова привезли на «Боинге», и сразу же отправили самолёт в Париж за кондиционерами и лекарствами. Операцию по собиранию костей и настраиванию своего аппарата курганский доктор провёл за какие-то восемнадцать часов, и, снова поругавшись, остался на неделю — понаблюдать за пациентом и набросать список чудес из-за рубежа и от наших умельцев.

Он и сам пробьётся. Да уже почти пробился — но с помощью денег и чьей-то матери точно быстрее и лучше получится. Смотришь, нога Петра Тишкова поможет спасти ноги нескольким сотням, а то и тысячам людей в стране.

Делай добрые дела и кидай их в воду.

Событие десятое

— Я на днях открываю новое дело и очень скоро разбогатею.

— Вы бизнесмен?

— Нет, прокурор!

Георгий Максимилианович Маленков сидел в палате у Петра Тишкова в маленьком кресле, что стояло в углу, и проглядывал газету «Правду». Заметив, что Пётр отложил документ, который читал, полусяди в специальной кровати с поднимающейся частью, он аккуратно свернул газету и положил на тумбочку.

— Хреновый из тебя Пётр партийный руководитель республики. Не дорос. Вот министром был, наверное, на своём месте. Много полезного сделал. Хотя тоже всё щипками какими-то. Масштаба не хватало.

— Туркменский канал не начал строить? — Пётр кисло улыбнулся. Давно его не отчитывали.

— Я прочитал про Аральское море. Не знаю. Может, ты прав, может, те, кто за спасение Каспия. Тоже ведь мелеет и как бы не быстрее Арала. Но я ведь остановил тогда строительство Туркменского канала не из-за морей. Просто денег на такой масштабный проект в стране не было. Разруха послевоенная. Дома и заводы нужно было строить, а не закапывать деньги в землю.

— Вот этим и занимался.

— Да не ерепенься, а выслушай, что тебе старшие товарищи говорят. Ты не этим должен заниматься. Тут есть предсовмина. Вот это его работа, а ты подменил его и порученцем сделал. Ты — Первый Секретарь ЦК. Вот и занимайся своей работой. Наведи порядок среди коммунистов. Тут у тебя ни чем не лучше, чем у Цвигуна. Нужно сажать каждого второго за приписки и каждого первого за взятки. А ты, что сделал? Сменил пару министров и пару первых секретарей обкома и ездишь по стране, как свадебный генерал. Самолёт себе личный купил. Самый большой в мире! Ни у кого такого нет! А люди, что о тебе скажут? Что о коммунистах подумают? Смотрят на тебя и говорят, вон, Тишкову можно воровать у государства и на ворованные деньги личные самолёты покупать, а я чем хуже?

— Так…

— Помолчи уж. Я знаю, что не воровал, а наоборот всё в страну тянешь, прочитал отчёт Цинева. Так это я знаю, Косыгин и ещё пару человек. А в стране не четверо нас живёт, а двести сорок миллионов. И двести из них считают тебя вором.

— Григорий Максимилианович…

— Умолкни. Лежи и слушай. Пока ты тут болеть будешь, я назначен исполняющим. Хлопок трогать не буду. Тут мне твои бредовые идеи понятны. Хотя, у Цвигуна ведь всё то же самое, он ряды взяточников и любителей ордена за приписки получать проредил. А ты статьёй в газетке отделался. Назвал-то ещё как красиво: «Головокружение от успехов». Кто только подсказал?

— В кавычках же было…

— Молчи уж. Сталин выискался. Знаешь, что в вас общего?

— У нас…

— У вас. Тоже всё тянул из-за границы. Сейчас с высоты-то прожитых, понятно, что не было другого пути. И темп этот бешеный понятен, словно знал. И не бабка нашептала, а будто побывал в будущем и вернулся, зная, что делать.

— Мы…

— Обожди, и не мыкай, я тебя с Вождём не ровняю. После него сапоги стоптанные остались и шинель старая, а ты — самолёты, дома огромные. Машины чудные напокупал. По заграницам катаешься. Перерожденец. Самолёт сдай государству. Дома был. Знаешь, я в последний год в доме матери жил в Подмосковье, так домишко, хоть и пятистенок, так ходил по твоему и всё думал, зачем человеку три туалета и три ванных. Жрёшь много и до одного добежать не успеваешь.

— Это…

— Да, молчи уж, засранец. Ты, кстати раз про взятки заговорили, знаешь, почему выжил?

— В смысле?

— Ну, кислородные баллоны откуда в подвале.

— Чего-то резать собрались? — Пётр вопрос себе задавал, не соединялись вместе Кунаев и «резчик по металлу».

— Взятки. Кунаев дал указание мебельной фабрике себе резные стеллажи из красного дерева сделать. А старые убрать. Их попробовали, в дверь не лезут, на месте варили. Вот хотели срезать, а тут и пуля прилетела, — Маленков встал с кресла, совершил вращательное движение тазом, — Не могу сидеть в такой позе. Позвоночник. Старость.

— Может массажиста…

— Я не жаловаться к тебе на болячки пришёл, а на путь истинный тебя дурака наставить. Не безнадёжен же, — сел, ещё и шеей повращал.

— Всё же…

— Потом. Вот почищу за тебя эти конюшни и подлечусь. На воды в Кисловодск. Значит, так. Прожект твой по пионерам я одобряю. Цвет вот только у галстука. Но другого тоже не придумал. По комсомолу…Хрен с ним, пусть будет такой значок. Считай, тоже одобряю. Шелепину сам скажу. Визгу будет. За массовость они. Комсомольцы! По каналу…Думаешь так будет, как в том докладе?

— Чего думать, если написано.

— Ложка в море-то. Два процента. А деньги не малые.

— Индусы должны приехать с более современными сортами хлопка, евреи обещали с капельным поливом помочь.

— Читал. И дебильный проект по Оби читал. Ни какую Обь сюда поворачивать не будем.

— Я так и написал.

— Вот, как с тобой разговаривать. Хотел про коммунистов переговорить, про чистку рядов, про казнокрадство и приписки, а тут на твои рельсы сам встал, теперь я буду за предсовмина, — хмыкнул, изобразил улыбку.

— Вот…

— Помолчи. По детскому спорту. Всё правильно. Буду денег у Алексея Николаевича просить. По столице. Точно переносить не хочешь.

— Нет. Построим плотину. Не будем больше заводы строить и эти потихоньку выводить начнём. А здесь город вузов, наука, студенты, кинематограф.

— Есть здравое зерно. Ладно, выздоравливай. Дня через три появлюсь. Расскажу, чем «хлопковое дело» закончится.

— Так…

— А, нет, пока сажать не будем, я про индусов. Завтра прилетает самолёт твой из Дели с агрономами ихними, хлопкоробами и прочими мелиораторами. Опять на свои деньги всех купил. Дурак ты, Пётр. Нет, я не про то, что личные деньги на помощь республике тратишь, я про то, что надеешься чужими руками коммунизм построить у нас. Нужно наводить порядок у себя и науку у себя поднимать. Воспитанием людей заниматься. Ты ведь вот Шелепину правильно сказал, нельзя арабам построить социализм за наши деньги. А здесь сам на эти же грабли. Ну, понастроишь тут. Рай, блин, на земле! А как тащили всё из колхозов и заводов домой, так и будут тащить, как вырубали лесополосы на дрова, так и будут вырубать. В последний раз тебе говорю. Выздоровеешь и бросай чудить. Занимайся воспитанием людей. Тебе партия это доверила, а не автозавод у немцев красть. Бывай!

Подошёл, хлопнул ладонью по лбу и вышел, чему-то криво улыбаясь.

Получил, фашист, гранату. Вот она старая гвардия.

Событие одиннадцатое

Без бухла не вытащишь и дятла из дупла!

Будешь много знать — не дадим состариться! (Коза Ностра).

Варвара краса — длинна и коса.

Граната не воробей, вылетит — не поймаешь!

Комсомольские боги припёрлись вчетвером. Главным был круглолицый, совсем не комсомольского возраста мужик с залысинами и в золотых очках. Белый сталинский френч, такие же брюки. Словно прислали на машине времени из тридцатых годов. Толстоват немного — значит, не из тридцатых, там ведь голодомор и по Казахстану прокатился. Не зря название этого очередного подвига комсомольцев добровольцев называлось: «Освоение целинных и залежных земель». Жили люди, а потом сгинули — кто сбежал, кого унесли. Вот землица и залежалась. Ладно, пусть Сталина в другом месте обсуждают. Прошло уже, сейчас надо не повторить. Всё ближе 1972 год, а про «Лунную Аферу» — ни слуху не духу. «Аполлон-8» всё ещё не запустили. Негритянские войны почти закончились, а вот протестное движение набирает обороты. Теперь негры в США разделились на две группы: одни пытаются грабежами и насилием заставить пойти белых на уступки, другие формируют партии. Хотят в выборах поучаствовать. Пусть. Просто лишней пшеницы у США не будет — тут промелькнуло в газетах, что за госрезерв взялись пиндосы. Если бы не засуха, то просто замечательно б. А так? А так непонятно. Справимся без зерновой интервенции? Или весь скот погубим?

— Айсултан Аблязов, — потянул руку мужчина в очках.

— Что-то я вас не помню, Айсултан Аблязов, — вроде раньше комсомольский вождь был повыше и похудее этого улыбчивого товарища. Правда, тоже не шибко юный.

— Три дня как на внеочередном пленуме избрали Первым Секретарём, — руками развёл.

Блин, у Петра вылетела из головы фамилия «бывшего».

— А…

— Узбекали Джанибеков попал под сель. Он ведь вёл группу старшеклассников к плотине — тринадцать человек. Все погибли.

Точно. Он ещё приходил с завиральной идеей: сформировать группу для штурма Эвереста. Там бы погибли. Не уйдёшь от судьбы.

— Ладно, ребята, мне скоро на процедуры, потому я коротко, тезисами, свои мысли озвучу, вы их потом проработаете, углубите, расширите — и через два дня снова встретимся, только на часик раньше приходите.

С тёзкой внука-наркомана Нурсултана Назарбаева пришли двое русских, парень и девушка, и один казах с изъеденным оспой лицом. Точно черти горох молотили.

Представились, но Пётр только имена запомнил — фамилии у всех с выкрутасами. Вертушенкова Надежда. Как запомнить? Пусть будет просто Надеждой.

— Сразу оговорюсь, что с товарищем Шелепиным этот вопрос я не обсуждал, только с Георгием Максимилиановичем Маленковым. Однако он обещал убедить Александра Николаевича в правильности наших с вами будущих действий. Начнём с октябрят: в первом классе всех поголовно загоняют. Потом, так же поголовно — в пионеры, и практически то же самое с комсомолом. Уравниловка. Как думаете, это правильно? И ещё ведь боремся за стопроцентный охват! Не отвечайте. Я и сам знаю, что так было сверху спущено. Вот теперь верх другой, и спущено будет вот что. В октябрята принимать только тех, кто в четверти имеет четвёрки и пятёрки, и значков будет две разновидности: обычная звёздочка и особая, в два раза больше. Её в начале второго класса первого сентября получат круглые отличники. Есть оговорка: её также может получить октябрёнок, имеющий правительственную награду.

— Награду в восемь лет? — Надежда с заковыристой фамилией прыснула.

— Конечно. Спас тонущего друга. Вынес из огня грудную сестру. Для этого существуют правительственные награды, и там нет ограничения по возрасту.

Пётр оглядел комсомольцев. Сидят пока с почти безразличными лицами. Ну, кто вопрос задаст? Задал главный.

— А что с теми, кого уже приняли в октябрята?

— Молодец, Айсултан. Ничего. Они кончатся через два года. Единственное исключение — для второгодников. Их нужно исключить, и сообщить об этом на работу родителям. Пусть проработают их на собрании трудового коллектива.

— Домой придут — побьют ведь детей, — нахмурилась Надежда.

— Думаете, так не бьют, и дети ни с того ни с сего двоечниками стали? Нужно создать комсомольский штаб по надзору за семьями с такими детьми. Ходить с преподавателем, проверять, как живут и чем дышат. Записали?

Мотнули головами — и правда, записали. Карандашами? Нету шариковых ручек? Нужно в пригороде Алма-Аты… нет, лучше в Павлодаре, открыть новый завод пластмасс. Пусть Бик напряжётся.

— Идём дальше. Пионеры.

— Тоже отличников и хорошистов? — вылез русский юноша, Сергей — вот фамилию уже забыл.

— Точно. Октябрят. Ну, или если человек за ум взялся. Отличительной чертой отличников и суперактивистов, например, председателей совета школы, ну и награждённых госнаградами, будет малиновый галстук.

— И опять ничего не делать с теми, кто уже вступил? — опять товарищ Аблязов.

—Да, та же схема — если грозит ребёнку остаться на второй год, то сообщение на производство родителям. И опять шефство над такими семьями. Если ребёнка избивают, то можно и милицию привлечь. Вернее, не можно, а нужно. Естественно те, кто курят, не могут быть пионерами.

— Боюсь услышать, что же с комсомольцами, — снова Сергей. Напалков? Намалков? Напридумывают.

— Слушайте. Всё то же. Только пионеры и те, кто одумался и стал хорошистом. С наградами — то же самое. И плюсом, спортсмены уровня республики и выше. Отличительной чертой будет комсомольский значок в виде медали. Я надеюсь, понятно, зачем это всё нужно?

— Значки? — улыбается Надежда.

— Значки. Дети должны завидовать и стремиться в пионеры и комсомольцы, а не быть туда загнанными палками. Идёт мальчик в пионерском галстуке, а девчонки оглядываются. «Зубрила» или «ботаник» прошёл — так сейчас Надежда подумала.

— И ничего…

— Стоп. Подумала, не подумала… Лучше подумайте, как сделать так, чтобы стремились стать пионерами и комсомольцами. Вот вам два дня. Думайте. Придёте, расскажете. Всех, кого можно, подключите — одна голова хорошо, а два сапога пара. А три — повод выпить. Всё, ребята, вон притопали эскулапы, сейчас потрошить начнут.

Глава 8

Событие двенадцатое

Повар говорит официанту:

— Перестань выталкивать клиентов на улицу! Ты, видимо, забыл, что работаешь в вагоне-ресторане!

Ого. Прикольно. Не смешно, а именно прикольно. Студент прибыл. Ну, мало ли студентов в стране? Не-е, таких колоритных — мало. Этот был на Камо, что ли, похож. В кургузом клетчатом пиджачке и с бородой. Не с мочалкой до пупа, а с бородкой — правда, во всю харю. Нет, всё-таки смешно.

— Садись, Володя, вон в кресло. Сейчас покормят, и поговорим. Стоп. А ты не голодный?

— Ну, это…

— Таня, принеси нам ещё одну порцию блинов и стакан чаю.

Сегодня в больнице на завтрак и в самом деле давали блины. Нечастое явление. Праздник какой? Так и от жизни отстать можно. Тут прибыл деятель на днях из ЦК, и давай распоряжаться — дескать, сейчас погрузим вас в самолёт и в Кремлёвскую больницу отправим, Шелепин поручил. Там условия лучше. На беду товарища и на счастье Петра, в кресле в это время сидел Маленков. Чтобы создать видимость интима, палату разгородили ширмой, и вошедший сидевшего в кресле не видел.

Услышав про условия, Георгий Максимилианович сморщился.

— И врачи там не чета местным.

Совсем скривился.

— Да и кормят тут, наверное, всякими кашами на воде.

Корёжить начало.

— Мне в коридоре медсестра попалась — это ужас просто. От одного её вида заболеешь.

Всё, кирдык котёнку. Маленков дёрнул себя за нос и встал с кресла. Пётр в предвкушении улыбнулся. Эх, зря! Увидел Максимилианович. Увидел, глянул на себя в круглое зеркало на стене и заржал.

— А ты, мать твою, коммунизм всё строишь в отдельно взятой республике! Не там строишь, вон они в Москве себе уже построили. Доктора у них лучше, медсёстры с крутыми бюстами, еда как в ресторане, — Маленков вышел из-за ширмы и, чуть наклонив голову, снизу вверх посмотрел на посланца.

Товарищ из ЦК вздрогнул и взбледнул.

— Здравст…

— Спасибо. Павел…

— Семёнович, Георгий Максимилианович, — ниже не стал. С Петра ростом, под метр восемьдесят, но сдулся точно.

— Ты, Павел Семёнович, ехай назад и передай Александру Николаевичу, что кормить нужно хорошо во всех больницах страны. До свидания.

Вжик, и нету Семёновича. Питание лучше не стало. И правда — каши на воде. Но вот сегодня блины.

— Ну что, подкрепился? — Жириновский вытер руки носовым платком и заозирался — раковину, поди ищет.

— Не умеют у вас блины готовить. Я вот…

— Подожди. Сестра! Бувинур! — крикнул в полуоткрытую дверь. Кондиционер поставили, разломав раму, потом починили и подкрасили. Стало прохладно — и нечем дышать. Из чего эту краску делали? Приходилось открывать двери в коридор — однако кондиционеры поставили на всю больницу, и везде ломали рамы. Смрад от краски и в коридоре был силён. Ну, хоть сквозняк.

— Мирнч, чта звл? — кирпичик просунул голову.

— Позови повара, пожалуйста.

— Жирн? Не мог! Одн ног.

Пришёл повар. Казах, в чистом белом халате, и с полотенцем. Как половой в ресторане. Не больница, а цирк.

— Вот теперь, Володя, жги.

— Что сделать? — и за бороду схватился.

— Ты хотел рецепт блинов рассказать. Ругал вот эти, что наш повар сделал.

— Конечно. Жирные и невкусные. Записывайте! — точно Жириновский, не подменили. За бородой не спрячешься.

— Запомню, — губы повар поджал.

— Запоминай! Берёшь триста грамм кефира, разбиваешь туда одно яйцо, солишь чуть, и сахара тоже немного, и перчику чёрного на острие ножа. Запомнил? — красота. Сколько положительных эмоций человек вызывает.

— Запомнил, так и делал — без перца только.

— Слушай, не перебивай. Дальше через сито триста грамм муки, и хорошо взбить. Запомнил?

— Так и делал.

— Ты слушай давай, а не комментируй. Потом берёшь перья лука, мелко режешь, и тоже вмешиваешь в тесто. Следом то же самое делаешь с большим пучком укропа. Не с пучочком! С пучком, я сказал, — словно повар уже совершил непоправимую ошибку и пожалел укропа.

— Как скажешь, — вот как поймёшь по их лицам, издевается или внимает?

— Скажу. Не всё! Главный теперь ингредиент. Ты запоминай! Взять сыра сто пятьдесят граммов и на тёрке настрогать. И тоже в тесто, и хорошо перемешать. Понял?

Мотнул головой в колпаке.

— Теперь выкладываешь на сухую сковороду чугунную, разравниваешь и ставишь на медленный огонь. И периодически проверяешь. Как схватится — переворачиваешь и крышкой закрываешь. Только огонь не сильный — сожжёшь. Теперь понял, как блины русские делать? Учить вас всему надо.

Ай, как здорово. Повар вопросительно глянул на Петра.

— Достанешь «ингредиенты»? — поощрительно улыбнулся.

— Сколько?

— Нам с Володей, и Бувинур пусть оценит.

— Через полчасика занесу. Пётр Миронович, вы скажите строителям, пусть в столовой краской не мажут. Еда провоняет.

— И в самом деле. Пошли ко мне главного. Всё хочу его спросить, почему он так людей не любит.

Повар ушёл делать блины по рецепту Жириновского.

— Мать научила?

— Мать — она не много чему может научить сына, потому что она сама не была мальчиком, — ох уж Владимир Вольфович.

— Так я ж про готовку…

— Правильно. Женщина должна сидеть дома, плакать, штопать и готовить.

— Как кайзер прямо. Ладно, Володя, садись вон в кресло. Хочу тебе одну работу поручить.

Событие тринадцатое

Почему наши министры не могут вывести страну из кризиса? Ведь у них есть для этого все необходимое — шикарная мебель в кабинетах, часы за 500 тысяч евро, айфоны, люксовые авто, умелые любовницы…

Был пацан — и нет пацана. Без него на земле весна. И шапки долой…

Ну, рано. Пётр смотрел на сидевшего в кресле невысокого крепкого мужичка и знал теперь, кто и зачем застрелил Кунаева. Нет, конечно, не мужичок сказал. Навеяло. Убрали — высшие силы, чтобы вот его не смог будущий трижды Герой Социалистического Труда Динмухамед Ахмедович в могилу свести. Не важно, кто стрелял. Получил своё. Не правы Аркадий и Георгий Вайнеры в своей «Эре милосердия» — не в тюрьме должен сидеть вор, а в земле лежать. Вот, положили. В реальной истории через год министр сельского хозяйства Казахской ССР Михаил Георгиевич Рогинец и начальник управления министерства Виктор Меркулов на мужичка откроют охоту, с ведома Кунаева. Потом помощник сидящего с тоской в глазах гражданина напишет: «Все было похоже на разбойное нападение. В середине дня наряд конной милиции окружил наш завод по производству травяной муки. Людей в буквальном смысле слова стаскивали с тракторов, отгоняли от работавших на заводе агрегатов. Со стороны могло показаться, что идёт облава на крупных преступников. Совхоз закрыли в разгар сезона, не заплатив рабочим денег и не вернув сделанных ими капиталовложений, а в построенные колхозниками коттеджи въехали представители местной партийной элиты».

Ладно, министерство сельского хозяйства уже почистили слегка, в том числе и министра отправили в Темиртау. Пусть строит новый плодоовощной совхоз. Будет томатный сок консервировать.

Иван Никифорович Худенко, экономист-бухгалтер созданного на голом месте небольшого совхоза «Акчи», официально именовавшегося «Опытным хозяйством по производству витаминной травяной муки».

Пётр в той жизни молод был, и история с товарищем Худенко никак его не затронула. Ну, умер зек в тюремной больничке. Да и бог с ним.

А вот тут затронула, и произошло это месяц назад. Охрана привела под светлы очи Петра Мироновича вот этого мужичка, и сказали молодцы, что пару дней околачивается около дома.

— А чего на приём-то не запишешься, дорогой товарищ?

— Не пускают, — свесил буйну голову.

— Хорошо. Поведай.

Поведал. Капиталист хренов. Хозрасчёт? Не всех пассионариев в войну выбило, вот этот уцелел. В тылах работал. Снабженцем.

— А этот, как себя он любит называть, «друг Брежнева», министр сельского хозяйства Рогинец — заявился в наш «Акчи», увидел построенные звеном Филатова коттеджи с электроплитами и давай орать: «Во дворцах жить захотели! Не по чину берете!» Директор наш Михаил Ли и говорит, что в стране строится коммунизм, при котором все будут работать по способностям, а получать по потребностям. А он опять в крик: «Но потребности будут разные. У меня — одни, а у вас — другие». И был с ним ещё начальник управления министерства Виктор Меркулов, так тот говорит: «У вас тракторист получает 360 рэ, это больше, чем у завотделом в нашем министерстве! Где же здесь справедливость?» Боюсь, опять прикроют нас.

— Филатов? Знакомая фамилия.

— Алма-атинский архитектор Владислав Филатов. Он и строит со своим звеном комфортабельные дома для совхозников.

— Не открыл ты мне, Иван Никифорович, никаких новых новостей ни о природе человека, ни о роли денег. Давай посмотрим на твой совхоз с моей точки зрения. Дали тебе этих денег — немерено. Пригнали новую технику, закупили новейшее импортное оборудование и разрешили платить людям огромные с точки зрения рядового колхозника деньги. Ты из кучи народа выбрал работящих рвачей и поставил работу так, что хорошо и много работать им выгодно. Ничего не упустил?

— Вы, значит, тоже разгонять будете. Последняя надежда была. Другое о вас слышал.

— Ну, выше нос. Разгонять буду обязательно. Давно собирался. Рогинец ваш — просто горлопан. Всё какими-то методами двадцатипятитысячников руководит, и окружение вокруг себя такое же собрал. Разгоню. Есть у меня на примете товарищ. Бывший знатный табаковод.

— Председатель агропромышленного комитета республики Темнов Александр Михайлович? Знаю. Замечательный человек. Этот сможет. Его бы чуть усилить местным товарищем. У нас в Акчи есть бывший председатель совхоза Владимир Хван — вот советую ему в помощники.

— А чего сам-то, Иван Никифорович, в кусты?

— Не моё. Мне поближе к народу. К делу.

Так и сделал тогда. Поставил Темнова министром, а замом Хвана. А сейчас вот и до «легендарного подвижника» руки дошли.

— Товарищ Худенко, есть мнение: нужно создавать в Павлодаре на базе колхоза «Имени 30-летия Казахстана» учебный комбинат. Слышали, небось, о Геринге? Будем через него председателей и директоров прогонять. Год там работают, потом берут отстающий колхоз или совхоз и пытаются на ноги поставить. Вам и учить — только не тому, как по пять комбайнов на звено из пяти человек иметь. Это любой дурак сможет, дай только. Учите, как людей подбирать, чтоб эти веялки с молотилками дураку не достались, и не гнили через год развинченные под забором. Правильно воспитанные рвачи для народного хозяйства — огромное благо, так что надо их поиск и грамотное применение поставить на поток. Ну и широте мышления тоже надо учить, чтобы у председателя в голове не одна пшеница, в крайнем случае силос, были, а чтобы он интересовался новым, хотел и умел ставить эксперименты, считать, планировать. Заодно и у Геринга поучитесь, как с другими дураками правильно дело иметь — миллионами ведь ворочал мужик, колхозники у него только что не с золота ели, а рогинцы всякие его трогать и не думали. Тоже уметь надо. Как идея?

— Павлодар… Там ведь подземные воды, сплошное орошение. Почти пустыня.

— Точно. Геодезисты говорят, что подо всем Казахстаном вода. И ещё: завтра прилетают три человека из Израиля. Агроном, дока по удобрениям, и двое специалистов по капельному поливу и орошению. Будут вам хорошим подспорьем на первых порах. И от сердца отрываю Владимира Вольфовича Жириновского, в помощники к вам. Потом поймёте, насколько это ценный подарок. Всё, Иван Никифорович, врачи идут, давайте прощаться. В Павлодаре подойдёте к председателю горисполкома Матвееву, он вас в курс дела введёт.

Интермеццо шестое

Горячие эстонские парни в зоопарке очень любят наблюдать, как на ветвях деревьев резвятся ленивцы.

Фахир Бектуров сидел на лавочке под большим деревом и пытался взять в руки книгу. Вытянет руку, почти коснётся пальцами грязно-коричневого переплёта — и, подумав пару секунд, обратно руку на колено положит. Посидит, покрутит головой — опять книга в поле зрения попадёт. Снова руку к ней протянет. Нет, не хочется читать, хоть книга, наверное, и интересная. Вчера в библиотеке у бабы Шуры выклянчил, про рыцарей. «Квентин Дорвард» называется. Писатель Вальтер Скотт. Интересно вот: почти во всех иностранных фамилиях согласные двойные. Они там зачем так изгаляются? Чем просто «Скот» хуже? Нет — Скотт. Спросил у бабы Шуры. Ветераны говорят, что она знает всё. И правда — ответила.

— Лет десять назад даже полемика была в журналах и газетах на эту тему.

— Что было?

— Ругались учёные. Решили писать, как они там пишут, с двойной согласной, за редким исключением — и исключения эти в словари записывать. Ну, вот слово «кристальный», например, — с одной «л». Хоть и «кристалл».

— Понятно. Специально это, чтоб детям в школе тяжелее было учиться, — сделал вывод Федька.

— Точно, — захихикала библиотекарша.

— А сама фамилия переводится? Это корова по-ихнему?

— Скотт-то? Нет, не корова. Это переводится как «шотландец». Мы называем — Шотландия, а они — Скотландия.

— То есть, всех шотландцев скотами зовут? Как же они там друг друга отличают?

— Ох, горе ты моё. Сама виновата. Знаешь, как украинцы русских зовут?

— Как?

— Москали. От слова «Москва». Вот и англичане шотландцев зовут скоттами, а так у них, как и у нас, фамилии есть. И у нас вон тоже ведь есть фамилии от слова Москва — Москвин, Москаленко. Или там, например, — Узбеков.

— Так то — не от Узбекистана, то от имени — Узбек-хан такой был.

— Ишь! Век живи, век учись. Иди уже, читай, хан.

Взял всё же книгу, раскрыл на пятой странице, до которой дочитал, и даже ещё пару строчек прочёл.

— Федька, твою дивизию! Ты чего прячешься?

К нему подходило насколько человек из их снайперского взвода.

— Привет! Не выписывают врачи. Товарищ майор, вы им скажите, — пожаловался Фахир майору Краско, как командиру взвода.

— А чего говорят? — обнял Федьку, прижав к своей огромной груди, капитан Андреев.

— Ну, у меня-то всё нормально — только уши опять закладывает, как через вату слышу. Я им говорю, что для снайпера слух — не самое важное, а главный, что меня лечит, подполковник Истомин, ругается. «Тебя, — говорит, — глухого там убьют, а меня в рай потом не пустят».

— Спрошу у твоего Истомина, — пообещал майор.

Кадри тоже пожала ладошку балагуру Федьке. Без него скучно во взводе стало.

— Вы всё там, на заставе? — Фахир махнул рукой на восход.

— Там. Неймётся китайским товарищам. Через две недели у посёлка появилась новая отара. Пастуха задержали пограничники наши. Отбивать отару бросились солдаты с китайской стороны. Пограничники стали отстреливаться, потеряли несколько бойцов ранеными. Тут и нас в ружьё. За сорок минут китайцы понесли ощутимые потери и отошли, своих раненых оттащили. Кадри вон опять больше всех насбивала — семерых к счёту добавила. После этого инцидента больше не повторялось пока.

— Вот гады. А тут-то вы как оказались? — Федька тяжело вздохнул. Так всех врагов перестреляют, и не станет он Героем Советского Союза.

— Перебрасывают нас чуть южнее, к какому-то озеру Жаланашколь. Карту показывали, там с китайской территории в это озеро речка впадает. Кусак называется. Вот день дали по Алма-Ате походить — мы и решили тебя навестить. Слушай, Федька, а чего тут одни стариканы? — Кадри огляделась. На скамейках, и правда, сидели пожилые люди в больничных халатах.

— А ты что, название госпиталя не прочитала? Малограмотная? — Федька указал на главный корпус пятиэтажный. Одни окна. Да и весь госпиталь был построен так же — огромные окна везде. — Это госпиталь ветеранов Великой Отечественной Войны.

— Растёшь. С интересными людьми вместе болеешь, — хлопнул Федьку по плечу Краско. — Ладно. Держи вот — мы тебе конфет и шоколадок разных купили. Пойдём. Собирались ещё в зоопарк сходить. Вон Кадри целую истерику закатила.

— Ничего не истерику. Просто не была ни разу в зоопарке.

— Я был. Воняет там, — Федька заглянул в бумажный кулёк. — Ого! «Кара-Кум». Дорогие. Спасибо, ребята.

— Ты давай выздоравливай. А то без тебя всех китайцев перестреляем, — майор ещё раз хлопнул Федьку по плечу, и они пошли по тротуару к выходу.

Фахир Бектуров, вдыхая щекочущий ноздри запах шоколада, смотрел, улыбаясь, им вслед и не знал, что большую часть он уже не увидит. Погибнут в очередном конфликте у озера Жаланашколь. Накроет миной. Погибнет и их командир, майор Краско.

Глава 9

Событие четырнадцатое.

Дочка (любознательно):

— Мам! А куда тампоны вставляют?

Мама (подавившись яблоком):

— Ну… как тебе сказать… в общем, туда, откуда берутся дети.

Дочка (офигев):

— В аиста, что ли?!

Вот лежит он на кровати, или как этот робот недоделанный называется — а всякие лейкоциты его усиленно регенерируют. Так смотришь, через две недели уже гопака отплясывать будет. Представил себе картину, как на местном сабантуе член Политбюро этого самого гопака приседает, и хмыкнул. Не статусный танец. Вальс? Не, вальс и дурак станцует. Во! Ламбаду. Там как раз нужно ногами шебуршать усиленно.

А чем ещё заняться? Только вот мечтать. Утром до обеда хоть посетителей пускают — министры всякие приходят, и даже члены. Одни хотят чего-то, другие требуют защиты от Маленкова. Третьи воют. Этак, пока он выйдет на работу, в ЦК и правительстве никого не останется — всех сталинский сокол исклюёт. А ещё обещал не трогать сильно никого. Если это «не трогать», то разреши ему — и тридцать седьмой начнётся.

Вечером — только семья.

И самое плохое, что неправильный он попаданец. Смартфона, ладно, не дали — но вместо него хоть Вику послали, немногим хуже. А вот с регенерацией учёные, или боги, конкретно кинули. Ничего не заживает. Две недели прошло, а нога болит. Голова болит. Душа болит. А ну как не срастутся? Без мизинцев-то хоть ходить можно, а без ноги? Летать? Самолёт не отдал, послал Максимилиановича. И так ильюшинцы весь по запчастям расковыряли. Половину, наверное, аналогов сунули — уже и летать нужно будет с опаской. Легче и в самом деле новый купить, а этот сдать на опыты. Только денег нет.

Денег не стало час назад. Пришло семейство. Таня всё ещё в гипсе, остальные здоровые, только Маша-Вика хмурая. Покормили голубцами и засобирались, а через пару минут входит Вика одна.

— Забыла чего?

— Поговорить надо. Здесь не пишут? — огляделась.

— Вопрос. Пишут, скорее всего, — тоже осмотрелся, до этого не задумывался. Ну, вроде главной тайны не выдал. — Давай в коридор выпрыгну, пробовал уже.

— Да ладно. Вопрос непростой, но не секретный, — показала язык зеркалу. Ну нет, до такого ещё технологии не доросли. В соседней палате Джин лежит из сказки. А камер таких маленьких нет. Или есть? Ну, блин, Вика! Теперь и ветры пускать будешь с опаской. Вдруг и запах пишут.

— Говори. Эзоповским.

— Папа Петя, у тебя деньги есть? — вопрос не в бровь, а в глаз.

— На мороженое?

— Много, — опять язык зеркалу показала.

Пётр приподнялся на руках, сел, свесил здоровую ногу, потом больную в аппарате Илизарова. Пропрыгал два метра до зеркала. Тоже показал ему язык. Потом снял. Зеркало как зеркало. Хотя, может, и тяжеловатое.

— Вынеси в коридор. И телефон тоже.

Подождал, пока Вика вернётся.

— Много денег? На завод мороженого?

— У меня началось…

Чего началось? Мутация? Ясновидение? Чего там у попаданцев начинается?

— Не понял.

— Ну, это началось…

— Маша, ты меня не пугай. Что случилось? — чего может начаться?

— Дебил ты, папа Петя! Потому и страна раз…

— Маша!

— А! Семён Семёныч! Месячные начались.

— Не рано? — сейчас специалиста только корчить не хватало.

— Нормально. Плюс стресс в подвале. Нужны тампоны и прокладки. Почему бы не построить завод? Самая востребованная продукция во все века. Заработала я за два с половиной года на завод? — решительная. Не Маша. Вика Цыганова.

— Без базара. Сколько там у тебя в паспорте лет полных?

— В каком паспорте?

— И я про что. И это — мы в СССР живём.

— Во Франции построить. Пусть Марсель подключится, — чуть менее решительно.

— Можно. А что делать с таким монстром, как «Джонсон и Джонсон»?

— Не надо «Джонсона». Это немецкая тема. Помнишь дурацкий лозунг — «Окей, О-би»? Так вот, o.b. — это аббревиатура от «ohne Binde», что в переводе с немецкого означает «без прокладок». Точно знаю. Как-то предлагали рекламировать. Отказалась.

— Немецкая. Немецкая? Слушай, Маша, — палец к губам поднёс. Кто предлагал рекламировать? Чего несёт! Сморщилась. — Помню этих дураков — лезли и к Керту, и к Сенчиной. И тебя, выходит, не минули. Немцы, значит.

— Ну да, — развела руками.

— Давай так. Я сейчас позвоню Бику и пошлю самолёт — пусть скупит все возможные варианты и про немцев узнает. Себя-то обеспечим. Гель, поди, и не выдумали ещё, а если выдумали, то не догадались туда «накласть». Про завод подумаю. Знаешь, главное какое будет препятствие? Сырьё. Хлопок. Ну, вата. Это стратегический ресурс. Порох делают. Весь почти идёт на армию — потому и с одеждой беда. Полстраны выращивает, а в итоге ходим с голой задницей. И просто увеличить площадь посевов — не решение. Вопрос этот — комплексный. Много выращивают хлопка в Африке, но ведь куда-то сбывают. Индия, скорее всего, тоже более-менее весь на военные нужды тратит — у них тут вялотекущий конфликт с Китаем. И Китай — на порох. Но я тебя услышал, всё, что от меня зависит, сделаю. Ты, главное, не обижайся. Пойми, деньги не всегда могут решить проблему. А вот такую сложносочинённую точно в лоб не решат. Нужно и разоружаться, и выводить новые сорта, нужно перестраивать производство десятков, а то и сотен заводов. Первые шаги сделал — вызвал кучу индусов. У них и сорта лучше, и производительность выше, и урожаи выше чуть не в два раза. Вот бы выйти на их уровень — тогда хлопка на всех хватит.

— Сегодня зашла в аптеку, а там простой ваты нет…

— Стой! Не реви! Сестра! Бувинур! — притопала. Слонёнок добродушный.

— Мирнч, чта звл? — весь проём дверной перегородила.

— Принеси ваты, вот столько, — руки раздвинул, как рыбак, хвастающий сазаном. «И это между глаз».

— Дктр зла.

— Скажи — я попросил.

— Ха! Дктр нэ верт.

— Мать вашу. Пусть сюда придёт!

Тыгыдым. Тыгыдым.

Виновато улыбнулся Вике.

— Хороший, наверное, доктор. Экономный. А ты говоришь — завод.

Событие пятнадцатое

Приходит Моня из школы домой:

— Мама, меня назвали жидовской мордой!

— Привыкай, сынок. Ты будешь жидовской мордой в школе, в институте, в аспирантуре… Зато, когда ты получишь Нобелевскую премию, тебя назовут великим русским учёным!

Товарищи влезли в окно. На третьем этаже. Ну, почти — не пускали. Тогда один переоделся врачом и зашёл в здание. Дальше коридора третьего этажа пробраться бесталанному актёру провинциального театра не удалось. «Девяточники» его скрутили, он принялся кричать: «Пётр Миронович! Это я, Мицкевич! Пётр Миронович! Это Артур Иосифович Мицкевич»!

Пётр вместе с доктором Илизаровым, который прилетел проверить результаты месячного лечения своими железяками, прогуливался по палате туда-сюда. Когда шум поднялся, был как раз у двери. Открыл. Трое мордоворотов схватили небольшого круглолицего человечка в очках и ткнули этими очками в зелёный пол коридора.

— Отпустите дедушку. Он пацифист, — ухмыльнулся Тишков, когда товарища подняли и стали проверять на наличие оружия.

— Товарищ Первый Секретарь…

— Да ладно, Миша, отпустите. И вообще, кто там решает, кого ко мне пускать, а кого нет? Где Филипповна? Давайте её в соседнюю палату. Так не пойдёт. Хотя нет! Всё, съезжаю. Миша, ты главврача позови через десять минут. Я пока тут с заместителем Генерального Секретаря пообщаюсь. Заходите, Артур Иосифович. Что-то случилось? Чего это вы в маскарадном костюме?

Человечек поправил халат и поднял с пола очки. Одна дужка отвалилась — тем не менее, он водрузил конструкцию на нос. Зрелище то ещё. А не пытайся бороться с товарищами из «девятки», не Чак Норрис ведь. Очки не только лишились дужки, но ещё и одна половинка теперь смотрела вниз, а вторая вверх, и верхняя бликовала в пробивающихся в коридор лучах солнца. В общем, красавец.

— Там наши внизу.

— Миша, давай сюда «наших». Сколько там?

— Все десять членов Совета.

— Не войдут, Артур Иосифович. Спуститесь, жребий киньте, или по-другому решите. Пятерых хватит. Остальных я дам команду отвести в столовую и покормить. Нормально так будет? Ну вот и хорошо.

Человечек вышел, а Пётр переговорил с Илизаровым. Можно домой? Пусть уколы делать и осматривать к нему приезжают. Кровать если нужна, то перевезут.

— Конечно. Чего вы тут место занимаете. Здоровый бугай, уже бегать надо. За девками, — скривился недовольно уральский новатор.

— Ну правда, надоело тут.

— Хозяин — барин. Ногу пока сильно не нагружайте. Ещё пару неделек — щадящий режим.

Пятеро баптистов-евангелистов встали стройными рядами у двери. Так и пяти стульев ведь нет — кресло за ширмой да табуретка у тумбочки. Пока собирался народ, Пётр вспоминал историю знакомства с заместителем Генерального Секретаря Артуром Иосифовичем Мицкевичем. Генеральный тоже был на встрече — и это был не Шелепин. Звали Генерального Секретаря Карев Александр Васильевич. Чего это за параллельная реальность?

Всё просто: никакого отношения к коммунистической партии товарищи не имели. Не антагонисты — но и не почитатели-то уж точно. Все от неё пострадавшие. Главный вот у них — Александр Васильевич Карев, семидесятипятилетний деятель евангельско-баптистского движения в СССР, генеральный секретарь ВСЕХБ, главный редактор журнала «Братский вестник», пастор, проповедник, духовный писатель. Член правления Фонда Мира и совета Института советско-американских отношений, член Всемирного Совета Мира и Советского комитета защиты мира, представитель советского баптизма во Всемирном совете церквей.

А ВСЕХБ расшифровывается как Всесоюзный совет евангельских христиан-баптистов.

Встреча произошла в Павлодаре, где-то недели через две после нового года. Пётр тогда налаживал там деятельность вновь созданной немецкой республики. И записались эти товарищи к нему на приём. Жаловаться? Нет. Просить помощи? Опять нет. Правды искать? Дудки! Предложили помощь. Для СССР явление неординарное. Не любят у нас сектантов. В каких-то случаях — за дело, но в основном потому, что так велела Москва. Пётр ещё в Краснотурьинске столкнулся с активистами-комсомольцами, что боролись с немцами-баптистами. Пришлось раскрыть конституцию и мордочкой комсомольской натыкать в некоторые её статьи, потом открыть уголовный кодекс и ещё раз натыкать. «Не уймётесь — посажу за разжигание межнациональной розни. А за все предыдущие ваши самоуправства попросите прощения, и добудете для них помещение, где люди могут собираться и молиться. Есть вопросы? Или пойдём по второму варианту?» Нашли во дворце Строителей комнатку. Потом пришлось всё же вмешиваться — нужно было побольше помещение.

Ну да бог с ними. Про Генерального. Оказывается, в Немецкой республике ныне проживает несколько тысяч, а может, даже десятков тысяч меннонитов, которые в настоящее время практически слились с евангельскими христианами-баптистами, евангельскими христианами (прохановцами) и баптистами. Совет предлагал в деревнях с преобладанием меннонитов построить школы и молельные дома.

— Шутите, ребята? Церковь у нас отделена от государства, если память не изменяет. Строить церкви, мечети, синагоги и прочие молельные дома верующим нужно за свои деньги. В чём помощь-то?

— Кроме того, мы ведь построим начальные школы.

— Опять шутите. А кто будет преподавать, и, самое главное, — ЧТО? Слово божие?

— Ну, мы можем найти на несколько десятков школ на первое время учителей.

— А по окончании школы все дети тоже заделаются меннонитами? Нет. Давайте так. Кирхи, или чего у вас, строить никто не запрещает. Я с Екатериной Алексеевной отдельно переговорю. Школы стройте, если в этих деревнях или сёлах проблема со старыми — либо ветхие, либо вообще нет, и дети в другое село ходят. Ну, или школа маленькая совсем. Учителей найдём. Дальше — вот это обязательное условие — рядом со школой должна быть построена спортивная площадка и футбольное поле. А зимой — хоккейный корт. Всё. Договорились?

— Пётр Миронович, есть одна просьба. Наболевший вопрос. Служба в армии.

Нда, вот и мышеловка, а то сыра густо насыпали. В той России ввели альтернативную службу. Здесь Гречко раскричится. Да и закон ещё и не Гречко-то принимает. Верховный совет. Подгорный. Но ведь оно же было уже в СССР — только перед войной отменили. Была не была.

— Я попробую. Есть такое понятие — альтернативная служба. Чаще всего имеется в виду изучение основ медицины и работа в больницах медбратьями. Как вы на это посмотрите?

Даже шушукаться и обсуждать не стали.

— Мы вносили уже такое предложение, — Генеральный — старенький совсем. Лысый почти, только на затылке волосы курчавятся. В ссылке побывал. Всю жизнь борется за своих людей. Отменили коммунисты бога, ввели принципы строителя коммунизма. Наивные.

— Хорошо. Непростое действо, и мне не по плечу одному — но я попробую. А что, заграница нам поможет?

— Не пожалеете.

Вот теперь стоят. Что-то пошло не так, раз все припё… приехали? Закон об альтернативной службе примут в июне. Этот призыв пролетает, но в армии всем командирам дано указание — товарищей использовать во всяких медсанчастях и прочая. Оружия не выдавать. Присяга? Ну, на присягу. Не заставлять. Уговаривать.

— Что случилось-то, товар… братья во Христе? — вроде чуть походил, а нога разболелась. Скривился. Эти приняли на свой счёт, скуксились.

— Пётр Миронович, мы от имени Всесоюзного совета евангельских христиан-баптистов через Всемирный Совета Мира и Всемирный Совет Церквей подали вашу кандидатуру на присвоение вам Нобелевской премии мира. Обе организации подтвердили своё мнение в Нобелевском комитете. Самое неожиданное, что вы уже есть в списке — заявку подала Премьер-министр Израиля Голда Меир.

И правда — неожиданно.

Интермеццо седьмое

— Дедушка, это правда, что на зло нужно отвечать добром?

— Да, внучек, правда.

— Тогда дай мне, пожалуйста, денег на мороженое, а то я разбил твои очки…

Председатель Комитета государственной безопасности СССР генерал-полковник Георгий Карпович Цинев слушал доклад и морщился. Не от доклада — зуб болел. Ныл тут несколько дней, а сегодня дёргать начал. Не ходи к семи гадалкам — рвать нужно. Седьмой. Так и не останется. Мосты и коронки пока генерал не ставил — теперь вот придётся.

Его кривую рожу докладчик принимал на свой счёт и потел. Так ведь и удар беднягу хватит.

— Зуб болит. Вы покороче. К врачу пойду, — не просиял докладчик, но духом воспрял.

— Ноги всей этой истории растут из Международного отдела, от Пономарёва. У него там такие доки религиоведения! В их понимании что евангелисты, что евреи — одно и то же. И слушать ничего не хотят, если пытаешься что-то растолковать. Вы же знаете, Георгий Карпович, уж извините за прямоту — Леониду Ильичу ужасно нравилось, что коммунисты из всех зарубежных стран в очередь вставали ему туфлю поцеловать, как к Папе Римскому. В этом отношении между ним и Хрущёвым разницы никакой. Ну а Пономарёв эти депутации обеспечивал, а лучше сказать — покупал. Какой, к чёрту, из египетского или йеменского царька секретарь компартии? Он и не знает, что такое Ленин — фасон пиджака или рецепт шашлыка. Зато барашков в бумажке любит отменно, вот Международный отдел и выбивал для них этих барашков. А раз надо мусульман обхаживать, то всё, евреи — враги без разговоров, а баптисты, штундисты и все прочие протестанты — туда же, в кучу. Даже у нас в совете дурь — отдел по иудеям и сектам общий. Понятия не имею, кто там до такого додумался из этих объедков Коминтерна, но факт — сотни тысяч работящих, смирных людей из-за чьего-то вопиющего невежества ещё недавно держали на положении скота. Ведь не бунтуют, никакой активной антисоветчиной не занимаются — учат себе свою Библию. Как бы не аукнулось нам, когда на этот товар умный купец найдётся, — о, к концу речи даже пафос прорезался.

Цинев вспоминал беседу со специалистом из совета по делам религий Евлампием Алексеевичем Тарасовым. В этом ведомстве Тарасов ведал протестантским отделом. Зачем председателю КГБ понадобился знаток в такой неожиданной области? Всё Тишков. С ним не соскучишься. Этот неугомонный решил, что народу у него в Казахстане маловато, и надо добыть ещё. А заодно попросил помочь реэмигрантов из США вывезти, новый «философский самолёт» организовать. Стали прикидывать то да сё — накрутили такой клубок из разных хитрых затей, что непонятно теперь, с какого конца его начинать разматывать, за что дёргать. Ну, по порядку.

После того, как «старики-разбойники» из Штатов сбежали, да не просто так, а с подарками, к местным русским отношение в Америке стало чуть лучше, чем к неграм. Комми! Присматривать за ними принялись крепко, за самыми заметными чуть ли не в открытую ФБРовские топтуны таскались — и не скажешь, что без причины, желающие вернуться на родину среди них очень даже нашлись. Ещё бы — такой пример Сикорский с друзьями подали! Да и негры достали уже всех. И ведь конца-то и не видно. Бузят.

Эйзенхауэр обещал перед выборами, что не будет никакой охоты на ведьм — так Эйзенхауэр в могиле, да и чего не наобещаешь избирателям, дело житейское. Кто спросит потом, кто больно смелый? Ладно, бес с ними, с политиками. Надо дело делать — придумывать, как людей вывезти. Придумали просто: граница с Мексикой дырявая, там общевойсковую армию можно тайком протащить, не то, что несколько человек, или пусть даже десятков, стариков. Позвали Александра Михайловича Сахаровского — главу Первого главного управления (внешней разведки) КГБ, стали выяснять, какие есть контакты и возможности, чтобы в Мексике людей принять.

ПГУ — организация серьёзная, сам Цинев со своей военной контрразведкой в «тройке» о таком размахе и не мечтал. Если спросить, то у Сахаровского агентура наверняка найдётся даже среди пингвинов, а уж в Мексике, у главного вероятного противника под боком — на все вкусы и случаи жизни. Есть даже целая община завербованная — только они сами об этом не знают. Внедренец у них там давний, чуть ли не со времён увлекательной операции под забавным названием «Утка», под религиозного авторитета играет. Меннониты. Тишков как про этих меннонитов услышал — аж подскочил.

— А я всё думаю, где мне народ в Немецкую республику ещё добыть! Уже всех, кого мог, по Средней Азии соскрёб. Меня в Таджикистане и Киргизии скоро сыном Иблиса называть будут, и так промышленность и сельхоз — смех один, а тут ещё и Тишков, сволочь эдакая, лучших спецов ворует. Ворую, а что делать? Вот теперь знаю, что. А вы знаете, кто такие меннониты и откуда они взялись в Мексике?

— Ну давай, Пётр Миронович, порази.

— Это же тоже бывшие наши русские… ну, русские немецкие люди. Такие очень консервативные протестанты, которых Екатерина Вторая из Германии и Голландии в своё время завозила десятками тысяч и селила в колониях в Малороссии и в Поволжье. Люди трудолюбивые и грамотные до ужаса, одно в них плохо — пацифисты они, в солдаты идти отказываются и вообще оружие в руках держать. Екатерина-то им обещала особое положение, лишь бы хлеба растили побольше, а вот после неё цари к ним присматриваться стали совсем иначе. И так, и сяк рекрутчину у них ввести пытались, и допытались до того, что те отчаялись и уезжать стали. Что самое удивительное: люди от налогов никогда не уклонялись, как война — добровольно тысячами в санитары, в возчики, лишь бы стрелять не пришлось. Нет, надо было обязательно под ружьё загнать, чтоб много о себе не думали. Вот и уезжали помаленьку, а после Октября, когда Керенского, который им все льготы вернуть обещал, выгнали на мороз в одном платье, поехали уже массово — сперва по большей части в Канаду, а там дальше и в Латинскую Америку, где нравы попатриархальней. Да и то ведь не все уехали: в республике немцев Поволжья этих меннонитов было очень много. Что с ними дальше сталось — сами уж знаете. Теперь у меня вот в Казахстане живут остатки. Георгий Карпович, мы же прикидывали в Политбюро, как антирелигиозную кампанию притормозить. Устал народ, злиться начинает на перегибы. Как бы нам так устроить, чтобы эти меннониты захотели к нам в Казахстан к родне и единоверцам переехать? А родня у них найдётся — это я вам гарантирую, у них церковные записи хранятся на полтыщи лет назад. Затравку я вам даже сам подкину — я ведь был в Мексике недавно. Там, особенно в северной части страны, хреново дела складываются в принципе. Сильный рост преступности, бандиты из Штатов туда сбегают. Грабят магазины, фермы. Если так пойдёт дальше, то меннонитам этим придётся, чтобы выживать, себе на горло наступить и вооружаться — но на это они не пойдут. Скорее снова всей стаей с места снимутся и уедут в следующую страну. Закольцевать бы, а? Они ведь хоть и немцы по крови, а своей коренной землёй не Германию даже считают — Россию. Пускай едут теперь к Екатерине Третьей.

Слово за слово, мысль за мыслью — начал вырисовываться какой-то примерный план действий. И не был бы Тишков Тишковым, кабы не задвинул идейку ещё похлеще. Ещё и русских, в разные годы и даже века с государством в вопросах религии не сошедшихся, обратно на родную землю собирать предложил — мол, пример возвращения меннонитов должен и духоборов со старообрядцами, и штундистов-баптистов разных вдохновить. Нда. Некое разумное зерно в этом есть — вон молокан из Турции ведь принимали, те рады-радёхоньки были. Лучше при коммунистах, чем без головы, а то очень уж турки полюбили опять иноверцев на эту голову укорачивать, национальный вид спорта у них такой. Только вот придётся сперва со своими, местными как-то отношения наладить — а с этим как-то уж очень неудачно последние годы складывалось, сильно тех же баптистов с евангелистами прижимать стали. Пока ещё более-менее терпят, гнутся — и надо что-то придумать, чтоб ломаться не начали. Знаем ведь, кто эти обломки потом подберёт и нам в задницу воткнёт. Злых и деятельных диссидентов себе на ровном месте придумаем.

Вот тогда-то Цинев и затеял консультации со специалистами по религиозным вопросам — надо было хорошенько разобраться, чтобы не наломать дров по недостатку знаний.

Ещё ведь и закон об альтернативной службе обсуждать на Политбюро. Загнали Тишкова в Казахстан — так он и оттуда воду мутит.

Глава 10

Событие шестнадцатое

Наблюдаю из кухни картину: мой полуторагодовалый сын грызёт провода от телевизора под столом; мой тридцатилетний муж машет палкой от детской кроватки и выкрикивает «эксперлиамус!»; мой двухмесячный котёнок ссыт под кровать.

Бляяяя… Да я многодетная мать.

Барон Марсель Бик приехал в Алма-Ату не один — привёз двоих детей. Этот Казанова наплодил их уже десять человек (штук) — от двух жён и двух любовниц. Нет, теперь — от трёх жён. Вот интересно, сколько он в сумме отстёгивает денег этим четырём женщинам? В прошлом году компания Bic декларировала доход от всемирных продаж более 2 миллиардов долларов США и 400 миллионов чистого дохода. А ведь ещё есть несколько совместных предприятий. Одно «Лего» на полмиллиарда потянет. И всем матерям Биков-младших проценты капают. Удачно замуж вышли. Ну да их дело.

Марсель привёз двух дочерей. Хочет пристроить их в ансамбль «Крылья Родины», на лето, пусть помелькают в клипах и на концертах. Одной девочке тринадцать лет, как и Тишковым. Ровесницы, но гены — они и во Франции не Пети. Почти на голову выше Тишковы. Маша хоть и не унаследовала рост папы Пети, но, видно, её родной отец тоже был высоким человеком. А вот ни Марсель, ни его вторая жена Луиза — мама Луизы — младшей, ростом не вышли. Вторая дочь постарше, ещё от первой жены Жаклин. Зовут девушку Анна-Мария, и ей восемнадцать лет. Собирается осенью в Сорбонну поступать, на экономиста будет учиться, как и её единокровный брат Клод.

Приехал — и создал столько проблем, что одноногому Тишкову их и не решить. Вот построил себе большой дом на севере Алма-Аты, поближе к лесу и горам, и оказалось вдруг, что дом-то маленький. Бику комнату, и бибикам по комнате — всё, а где самим жить? Хорошо, квартиру не сдал. Так, мебель вывез. Отправил Петра Оберина на мебельную фабрику — нашли три кровати и два дивана, и срочно шкафы начали делать встроенные. Пока же отдали французам половину дома, а сами ужались в двух комнатах.

Бибики носы морщат. Ох, и придётся с ними горя хапнуть — это ведь СССР, тут не всё так просто. Есть деньги, купил дворец? Ну вот — есть деньги, построил небольшой дом из шести комнат — и Маленков час воспитывал. Так ведь и правда, люди шушукаются за спиной. Ротшильдом обзывают. И в то же время Марселю не откажешь — он тупо не поймёт. Ведь по его представлению, у Тишкова капитал в миллиард долларов — что там какой-то маленький домик в предгорье! Купил — и всё, это мизерная часть твоего капитала.

У самого Марселя одна лодка стоит, как десяток таких домиков. Любимым хобби Марселя Бика были морские яхты, он страстно желал выиграть престижную регату на Кубок Америки. Он потратил на это миллионы долларов, построил несколько шикарных шлюпов, сам научился неплохо ходить под парусом и нанимал других яхтсменов, но эта мечта пока не покорилась ему. Лучшим результатом стало участие шлюпа «Франс III» в полуфинале. Сейчас строит новый, привёз чертежи и рисунки похвастать. Будет называться «Барон Клод», ведь титул, что больше ста лет назад был получен предком Марселя ещё в 1848 от Герцога Савойского, перейдёт по наследству к старшему сыну Клоду.

Кроме двух расфуфыренных девиц привёз самый богатый человек Франции и договор на покупку интересного предприятия, а заодно и бренда, и до кучи всей фирмы одного немецкого herrа. Инженер Карл Хан доктором не был. Он вместе с юристом Хайнцем Миттагом и с гинекологом Юдит Эссер Миттаг организовали в 1950 году компанию Dr. Carl Hahn KG по выпуску тампонов o.b. В этом году благодаря провокационной рекламе в журнале Bunte Illustrierte (изображение девушки было ретушировано цензурой) компания за год увеличила продажи на до 28 миллионов марок и стала монополистом на рынке тампонов, с долей рынка 77 % против 22 % у Tampax. Одно «но»: Tampax — это Procter & Gamble. Монстр. Монстров злить не надо — чревато. Начались войны и суды. Не смотря на суперудачный год, почва под херами задрожала. Тут-то Бик после звонка Тишкова и нарисовался.

— Сколько-сколько? Тридцать миллионов марок? Да не проблема — если вы останетесь руководить компанией. Зачем это вам? А не хотите поквитаться с

Tampax? Ну вот. У нас уже есть общие интересы. Кто ещё на горизонте?

— А вы знаете, herr Бик! Если у вас такие планы, то не подмять ли нам сначала Kotex? Производит их компания Kimberly-Clark Corporation. Это американская корпорация, которая специализируется по выпуску продукции для здравоохранения, личной, профессиональной и промышленной гигиены. Штаб-квартира в городе Ирвинг, штат Техас. Эта корпорация первой изобрела туалетную бумагу в рулонах, бумажные полотенца и одноразовую специальную одежду — по крайней мере так написано в их буклете. Вот, держите.

— А по зубам нам этот кусок? — хмыкнул Бик от перспектив, разглядывая пёструю обложку

— Сегодня — да! Там была забастовка, потом негритянский погром, а сейчас они не могут погасить большой кредит на модернизацию. Несколько миллионов долларов. Оборудование заказали и даже установили, а тут пожар. Прямо сегодня нужно ехать, — немец потёр руки.

— Мне нужно скататься до России.

— Тишкофф? Наслышан. Я лечу с вами.

Не прилетел. Аппендицит. Но мысль ведь вручил в нужные руки — Kotex и o.b. Порвём Tampax через пару лет. Как бумажное полотенце порвём.

Интермеццо восьмое

В Музее революции гид демонстрирует скелет Чапаева.

— А это что за маленький скелетик рядом с ним?

— А это скелет Чапаева в детстве.

Шпионские игры — они суеты не терпят. Лучше восемь раз чихнуть дома, чем один раз за границей вынуть носовой платок с серпами и молотками. Ну ладно, без молотков — всё равно продумать нужно всё до мелочей. Три месяца подготовки даром не прошли. Маховик раскрутили.

И вот теперь разработка большой многоходовой операции в основном завершилась. Начали вызывать будущих главных действующих лиц, вводить в курс дела, ставить задачи. Одно лицо было такого масштаба, что пришлось браться самому Председателю КГБ. Этот товарищ от кого-то помельче выслушивать подобные непристойные предложения не стал бы. Встретились на Ближней даче — там теперь временно обосновался неугомонный кубинец с «молодой» и не менее неугомонной женой — Светланой Аллилуевой.

— Товарищ Цинев, я в общих чертах понял смысл вашей операции. Впечатляет. Но скажите, зачем вам в ней я? Ни за что не поверю, что у вас нет в распоряжении кого-то менее… гм… заметного. Меня же в Мексике моментально раскроют!

— Товарищ Эрнесто, а вы нам нужны не в Мексике. На Кубе.

— Зачем?

— Кубу мы хотели бы сделать опорным и перевалочным пунктом для операции. Людей внедрять нужно будет достаточно много, и желательно, не по официальным каналам. То есть, не самолётами, не пароходами. Рыбацкие суда — самое то, уверен, что вы знаете, как с их помощью забросить в Мексику хоть батальон агентов. А кроме того, вы же не можете не понимать, что на Кубе агентов ЦРУ нет разве что в сортире у товарища Кастро. И то, у Фиделя — насчёт Рауля уже не поручусь. А у вас наверняка должны быть и связи, и возможности, чтобы организовать заброску, не ставя в известность официальную Гавану. Ведь правда?

— Ссссс… правда. И про ЦРУ, как ни неловко это признавать, — тоже. Хм, а знаете, что? Давайте задействуем в этой операции товарища Меркадера. За двадцать лет в мексиканской тюрьме он успел завести массу очень полезных знакомств.

— Вербовать будете? — печально вопросил молодой человек крайне смиренного и благообразного вида. Разное он успел в жизни повидать, в том числе и связанное с КГБ, а еще больше — услышать от старших товарищей, но такой психической атаки он ожидать не мог. Даже в страшном сне не мог себе подобного представить. Перед ним сидели двое явных Сотрудников — солидного вида мужчины, в летах, и, что самое дикое, похожие друг на друга как две капли воды. Разве что галстуки чуть по-разному завязаны, да у одного вроде бы очки только для вида, без диоптрий. Кроме того, в кабинете кроме них было двое православных священников — довольно молодые, чернобородые, энергичного вида. Ещё один удивительный момент заключался в том, что все четверо не были похожи на уроженцев России или Советского Союза — лица были скорее западного типа. Георгий Петрович Винс не знал, кто его будет вербовать и в каких целях, но почему-то был уверен, что пригласили его в этот день именно с такой целью.

— Зачем же вербовать? Мы, Георгий Петрович, будем приглашать вас к честному и взаимовыгодному сотрудничеству. А вот вербовать будете вы, — растянул губы в улыбке один из «близнецов». Говорил он совершенно без акцента. — Меня зовут Эрвин Эрвинович, вот это, — показал он на своего двойника, — Рамон Иванович, а это — Алексей Михайлович и Алексей Яковлевич.

Священники, которых назвали не по канону, неудовольствия этим фактом не выказали. Видный деятель движения евангельских христиан-баптистов совсем перестал понимать, что происходит.

— Георгий Петрович, скажите, вы за последний год, с тех пор как вас выпустили из заключения, подвергались притеснениям или гонениям?

— Ну… честно говоря, ничего такого, на что стоило бы жаловаться. Конечно, на беседы вызывали, но с тем, что было до того, никакого сравнения.

— А слышали ли вы, чтобы где-то на местах ваших единоверцев разгоняли, арестовывали, наказывали?

— Нет… почти нет. Мы в союзе не знали, с чем это и связывать. Нам даже разрешили печатать для общины небольшой новостной листок.

— В вашем деле, как и в делах многих других ранее осуждённых по причинам, связанным с религиозной деятельностью, разбиралась лично член Политбюро ЦК КПСС Екатерина Алексеевна Фурцева. Должен заверить вас, что за прошедшие два года отношение партии к религиозным вопросам претерпело заметные изменения. Людей больше не будут преследовать только за то, что они верят и хотят отправлять определённые обряды — если, конечно, они при этом не нарушают законов. В первую очередь, — солидный обжёг взглядом из-под приподнятых очков, — законов, связанных с сотрудничеством с зарубежными разведками.

— Но я никогда…

— Мы знаем это. И надеемся, что и впредь.

— Нет, вы не понимаете. Моего отца перед войной пытались выдворить из страны. Он не согласился, он хотел жить в России, среди своих братьев и сестёр во Христе, никогда не искал для себя другой доли, никогда не стал бы помогать врагам нашей Родины. Мы не можем служить ей с оружием в руках, но мы её верные дети! Мой дед умер на чужбине, он завещал, если только будет такая возможность, перевезти его прах в Россию и похоронить здесь.

— Полагаю, вам представится такая возможность, — вступил в разговор священник с панагией на груди.

— И что, вы с вашим Синодом тоже больше не собираетесь нас преследовать? — с вызовом бросил Винс.

— Сын мо… Георгий Петрович. Вы бы сбавили немного градус мессианства. Мы, как и вы, верим в Бога, пусть и по-своему, и мы, церковь, за это тоже предостаточно пострадали. Вы разве видите в этом кабинете господина Победоносцева? Или, может быть, вы видите у меня петлицы и револьвер? Я — Алексий Ридигер, митрополит Таллинский и Эстонский, член Президиума Конференции Европейских Церквей. Больше всего я хочу, чтобы все верующие в Господа нашего Иисуса Христа во всём мире спокойно жили и верили, и не имели из-за этого проблем со своими государствами и другими людьми, их населяющими. Вы ведь заметили, что ваша духовная и мирская жизнь стала налаживаться? Так вот теперь мы хотим предложить вам помочь убедить других ваших братьев и сестёр, что они теперь могут вернуться на родную землю, мирно жить здесь, работать на благо Родины и отправлять потребности своей веры так, как они этого желают. Условие одно — не работать против Родины, будь то из обиды, мести, каких бы то ни было других чувств. Руководство Советского Союза намерено призвать всех, кто имеет духовную связь с русской землёй, возвращаться домой, пусть даже покидали дом когда-то не они сами, а их родители, деды, прадеды. Вы, Георгий Петрович, уникальный человек — вы принадлежите по крови сразу и к молоканам, и к меннонитам, а по вероисповеданию — баптист. Вы могли бы стать посланником и к тем, и к другим, и к третьим. Мы хотели бы предложить вам для начала поработать среди единоверцев вашего прадеда по отцу — меннонитов Мексики.

— Но я не говорю ни по-испански, ни по-немецки…

— Ну, во-первых, если вы решитесь, то мы вас подготовим, — слегка улыбнулся Эрвин Эрвинович. — А во-вторых, вы будете там не один. Вот как раз для этого здесь Рамон Иванович и Алексей Яковлевич. Рамон Иванович будет решать в Мексике свои задачи, но сможет помочь вам освоиться. Ну а для Алексея Яковлевича Воухта нижненемецкий язык, на котором русские меннониты разговаривают даже в Мексике и Австралии — вообще родной, он у нас родился и вырос в Нидерландах, совсем недавно при Московском престоле. Кроме того, он, как действующий священник Русской Православной Церкви, сможет вести переговоры со старейшинами и заверит их, что никаких препятствий к их возвращению на родную землю, а именно — в Автономную Немецкую Республику Северного Казахстана, где уже действует ряд меннонитских общин, русская церковь со своей стороны чинить не будет.

— Да, времена единой государственной религии позади… и едва ли когда-то вернутся, — вздохнул Ридигер. — Теперь будем честно конкурировать с вами и всеми остальными за умы и сердца верующих.

Интермеццо девятое

Папа — сыну-школьнику:

— Ты что же думаешь: если выпил водки с пивом, то я не учую, что ты курил?

Самолёт чуть качнул крыльями над самой землёй, потом коснулся её шасси, неуклюже подпрыгнул, снова плюхнулся и, чуть поскакав, уверенно побежал по взлётной полосе. Со стороны немного страшновато — а внутри дак и не заметно почти. Так, чуть тряханёт, и чувствуешь всем телом, что скорость резко падает. Прибыли.

Владимир Жириновский был среди встречавших. Вместе с ним были заместитель министра сельского хозяйства Казахстана Владимир Александрович Хван и непонятный невысокий плотный человечек лет пятидесяти, который теперь будет начальником у Володи. Зовут его Иван Никифорович Худенко. Тот самый — Жириновский видел фильм про него. Вот теперь вместе уезжают в Павлодар, на время, пока в Институте восточных языков при МГУ имени М. В. Ломоносова каникулы. Не мог понять Володя: если человек такой заслуженный, что про него даже фильмы снимают, то почему опять едет простым председателем колхоза «30 лет Казахской ССР» в Успенском районе? Почему не поставят руководителем выше? Вон ведь как у него здорово получается. Даже спросил об этом Ивана Никифоровича.

— Человек хорош там, где он нужен. А ты ведь местный, Володя? — сразу перевёл разговор председатель.

— Окончил среднюю школу № 25 имени Дзержинского города Алма-Аты.

— От ведь, прямо имени Дзержинского. А родители кто? — самолёт стал выруливать на полосу, что ведёт к зданию аэропорта.

— Отца не видел никогда. Вольф Исаакович Эйдельштейн. Он был родом из Восточной Польши. Депортировали в 1946 году.

— Печально. А мать?

Маму Володи звали Жириновская Александра Павловна. Она носила фамилию своего первого мужа и работала в центре Алма-Аты в городской столовой. Шестерых детей одна поднимала — сейчас Владимир понимал, как ей было тяжело. Маме приходилось приносить с работы домой остатки еды, ведь только так она могла прокормить ораву малышей. И ведь вытянула всех. Неожиданно вспомнилось детство. Он всё время страдал от того, что его обзывали евреем. А ещё он вслед за матерью боялся, что органы могут ими заинтересоваться из-за отца-еврея, живущего за границей.

Школа № 25. В 1953 году, 1 сентября, в первый класс пришёл малыш, которого звали Эйдельштейн Владимир Вольфович. До третьего класса он учился весьма средне — троек было многовато. В списках за четвёртый класс значился уже другой ученик — Жириновский Владимир Андреевич. Правда, оценки были не многим лучше… Прошло пять лет, и в школьных бумагах этот ученик уже значился как Владимир Владимирович. А аттестат зрелости пришёл получать Владимир Вольфович Жириновский! Зачем он менял отчества и фамилию? Володя боялся того, что отцовская фамилия создаст ему в жизни непреодолимые трудности, поэтому при получении паспорта фамилию первого супруга мамы, которого тоже никогда не видел, Володя взял с удовольствием — тем более что тот служил в КГБ. А Володя сам всегда очень хотел работать в органах.

Тишков его при встрече авантюристом обозвал — уж и не вспомнить, из-за чего. Правда ведь — всё время во что-то да влезет. Как с этой тюрьмой в Турции. Откуда это в нём? Мать говорит, что от бабушки. Тоже была та ещё авантюристка. Звали её Фиона Макарова, в девичестве Сергучева. Она долго боролась за своё семейное счастье. Когда ей было 16 лет, родители сосватали её за престарелого жениха по фамилии Кудрявов. Молодой девушке это не понравилось настолько, что она сбежала прямо со свадьбы.

Ей пришлось уехать в другой город, Краснослободск, и там она в скором времени встретила солдата русской армии Павла Макарова. Они поженились в 1906 году. У Макаровых родилось пятеро детей, в том числе и Александра — мать Жириновского. Во время Гражданской войны Павел Макаров — его дедушка — умер от тифа, так что бабушка тоже одна воспитывала целую ораву.

Между тем, самолёт остановился, и к нему поехал трап. Людей, которых они встречали, можно было не бояться пропустить. Не смешивались они с другими пассажирами, выделялись. Даже и не одеждой. Ну нет, одеждой, конечно, выделялись — но вот на Володе был сейчас костюм от Дольче Габанова, и он был уж точно не хуже, чем на троице. Кучерявые волосы? Нет, один был вообще блондин, и с прямыми волосами. Вот в очках все трое! Это не отличительная черта иностранца — тем не менее, выделялись. Головами вертели. Жались друг к другу, но головы держали высоко поднятыми. Боялись показаться растерянными. Защитная реакция.

— Пошли знакомиться, — подтолкнул всех Хван.

Вперёд из троицы выступил невысокий человек с большими очками на носу, почти лысый. Протянул руку стоящему справа Жириновскому:

— Вольф Эйдельштейн…

Глава 11

Интермеццо десятое

Плакат в Одесском артиллерийском училище (1987 г.): «Наша цель — коммунизм».

Западный ветер нёс жару и пыль. Только утром и уж совсем вечером можно было выйти из большой армейской палатки и посидеть, привалившись к каменистому склону. Булыжники, нагретые за день уже, немного остыли, но ещё чуть тёплые, а ветерок — вполне себе прохладный, и напоён ароматом цветов. Сидишь, подставив ему лицо, закрыв глаза, и думаешь: вот успокоятся китайцы, и съездишь ты к Чёрному морю в Сочи, будешь ходить в дендрарий и вдыхать там такие же вот ароматы южных цветов. Кадри была в Сочи с мамой лет пятнадцать назад, совсем ещё девчонкой. Почти все воспоминания уже и выветрились. Осталось море — и вот запахи из дендрария. Тогда тоже был июнь. Чуть холодновато было море, сколько градусов — теперь уже и не помнила, но одно вот воспоминание впечаталось. Выбегает Кадри из воды на пляж, вся в мурашках от холода, а мама заворачивает её в полотенце и прижимает её к себе. Тёплая она. И начинает Кадри согреваться. Хорошо.

— Капитан, вы бы вот чуть правее сели. Там у них тоже снайпера есть, а вон с той сопочки отличный вид.

Нет, ну вот надо же. Всё испортил. Начальник заставы «Родниковая» подполковник Никитенко подкрался незаметно, так что Кадри даже вздрогнула от неожиданности.

— Всё, иду спать.

После боёв за остров Даманский и у посёлка Дулаты Китай не оставлял попыток пересмотреть границу. В мае-июне 1969 года китайцы неоднократно принимали попытки нарушить границу на казахстанском участке в районе Джунгарских ворот. 12 июня пограничники заметили большое количество китайских военнослужащих недалеко от застав. Советская сторона предложила им провести переговоры, однако ответа не дождалась. Заставы «Родниковая» и «Жаланашколь» были приведены в состояние повышенной боевой готовности. Советские пограничники вырыли окопы, создали траншеи и ходы сообщения, а также разместили на флангах 2 БТР.

Утром не от звука горна проснулись — от автоматных очередей.

Может, и не за то время, что спичка в руке у старшины горит, но оделась Кадри быстро. Они-то со Светкой вдвоём в палатке жили — раздолье. Это мужики ютились по десять человек в одной. Там повернуться-то негде — какие спички! Построились на плацу. Кроме полковника Игнатьева был и начальник местной заставы подполковник Никитенко. Он и прояснил стрельбу.

— Утром китайские военнослужащие двумя группами в количестве около ста человек в одном месте и около пятидесяти-шестидесяти человек в другом нарушили границу в районе заставы «Жаланашколь».

Углубившись в советскую территорию на четыреста и сто метров, китайцы стали к 7 часам утра демонстративно окапываться. Кроме того, на этот момент за линией границы успели сосредоточиться больше сотни солдат противника. Приказ был по возможности не доводить конфликт до кровопролития, однако китайцы на предупреждения не реагировали. Подполковник взглянул на часы и что-то шепнул стоящему рядом командиру их снайперской роты. Дождавшись кивка от полковника, продолжил:

— На левом фланге со стороны пограничного поста «Теректы» группа из 12 китайских солдат тоже нарушила границу. Двигались они вдоль контрольно-следовой полосы на сопку Каменная. По моему приказу младший лейтенант Пучков вместе с пограничниками на двух БТР перерезал путь китайским солдатам и потребовал, чтобы они возвратились на свою территорию. В 7:40 БТРы под прикрытием пограничников двинулись в сторону высот. Китайские военнослужащие в ответ открыли огонь из автоматов, наши вынуждены были ответить. Сейчас там чуть потише. Младший лейтенант Пучков по рации передал, что китайцы стали окапываться. Вашу задачу товарищ полковник сейчас доложит, — Никитенко вновь взглянул на часы и сделал шаг назад.

— Товарищи офицеры! — а ведь и правда, Федьки нет — теперь одни офицеры. — Первый взвод сейчас на трёх БТР выдвигается к заставе «Жаланашколь», второй остаётся здесь, на заставе «Родниковая». Майор Краско, рассредоточьте людей по позициям. Я с первым взводом на Жаланашколь. Патронов не жалеть, прикрывать пограничников. И смотрите внимательней! По Даманскому помните: у китайцев много ручных гранатомётов. Разойтись. Майор, ко мне.

Кадри со Светкой попали в неудобный окопчик. Он был глубоковат для невысокой Светы, да и Кадри, хоть и была ростом сто семьдесят пять, но тоже чуть не на цыпочки вставала. Китайцев видно не было, и решили они на дно немного камней сбросить — благо этого добра тут хватало. К тому же между ними и местом, где залегли братья по соцлагерю, были два наших БТРа. Только вылезли — и тут началось.

Видимо, получив по рации команду, солдаты мгновенно выбрались из БТР и, рассредоточившись с интервалом шесть-семь метров, побежали к сопке. Китайцы же вели огонь не только с Каменной, но и с линии границы. У одного погранца был ручной пулемёт. Увидев небольшой бугорок, тот залёг за ним, дал по окопам «соседей» несколько очередей. В это время солдаты совершали перебежку. Когда залегли они и открыли автоматический огонь, побежал пулемётчик. Так, поддерживая друг друга, и двигались. Кадри быстро сбросила приличных размеров камень в окопчик и вниз головой нырнула в него. Светка камень сбросить не успела, юркнула следом.

Кадри прильнула к окуляру. Ага, вон там кто-то руками машет. Бах! Промазала, но командир пролетевшую мимо смерть не заметил. Бах! Ну вот — другое дело. Далековато, метров четыреста. Нужно чуть выше брать, утром воздух влажный.

Бум. Китайцы всё же влепили из ручного гранатомёта по головному БТРу. Сволочи! Удачно, в корму попали. Задымился. И никто не выскакивает. А ведь водитель там должен был остаться, и радист. Ну, сволочи!

Светка как-то приспособилась и тоже открыла огонь. Кадри осмотрелась, где у них гранатомётчики — и увидела. Вон с того холмика бьют. Бум! И второй загорелся, но из этого человек выбрался в клубах чёрного дыма. Она выцелила окоп, где сидел гранатомётчик. Бум! Ну, всё. Плавно потянула за крючок. Бах! Отстрелялся. И тут земля вздрогнула. С китайской стороны. Открыли огонь станковые гранатомёты. Откуда — не видно. Вон та сопочка, которую штурмуют погранцы, обзор закрывает полностью.

Снова задрожала земля. Второй залп. Да что… В том месте, где сидел майор Краско со здоровяком Андреевым, зияла большая воронка. Гады! Кадри выпорхнула из окопа и устремилась вслед за пограничниками на сопку Каменная. Метров двести. Мины продолжали рваться, но уже позади. Добежав до бугорка, что облюбовал пулемётчик, она залегла и огляделась. Вон она, батарея. Далеко. Нужно на саму сопку взобраться.

Там шёл бой. Кадри прицелилась. Один. Второй. Третий. Кончились патроны в магазине. Пока перезаряжала, погранцов почти всех положили. Китайцев тьма! Бах. Бах. Бах. Ну, вот на три «нарушителя границы» меньше. И тут ей обожгло левое плечо, Кадри крутанулась через правое, и прямо в то место, где она только что лежала, воткнулась пуля, подняв фонтанчик мелких камешков. Снайпер! Примерно определив траекторию, сразу и китайца увидела. Этот дебил стрелял с колена. Бессмертный?! Бах Да, нет, завалился на бок.

Рукав комбеза стал пропитываться кровью. Кадри достала бинт и, как могла, перетянула выше локтя. Демаскирует белый бинт. Нельзя, что ли, их зелёными делать? Точно — вон заметили, открыли автоматный огонь. Откатилась ещё правее и тремя выстрелами успокоила особо ретивых. Китайцы то ли совсем очумелые, то ли на самом деле бесстрашные такие. Сами под пули лезут.

И тут её снова ранили. Пуля вошла в ногу. В бедро. Плохо — там артерий полно. Бабах! Где-то рядом взорвалась очередная мина, и мир погрузился во тьму.

Событие семнадцатое

Бесплатный совет свидетелям Иеговы: ходите по квартирам прям с утреца, и с минералкой на продажу. Люди и денег дадут, и в Бога уверуют.

На кой хрен сбежал из больницы? Почти не донимали ведь — а тут как галопом понеслись приключения. Всем понадобился. Ладно, Бик. Выпили — он коньяку, а Пётр кефиру. Антибиотики ведь горстями ест. Нога посредственно заживает. Сахара, может, много? Нужно потом на диабет провериться — хотя реципиент совсем ведь стареньким помер. Марсель уже через два дня усвистал назад в Париж, забрал потом из больницы в Германии выздоравливающего Карла Хана вместе с юристом Хайнцем Миттагом, и отбыли в Штаты, покупать компанию Kimberly-Clark. Техас теперь для путешествий безопасен. Не надеясь на национальную гвардию, местный нефтяные магнаты и ковбои негров повывели, чисто физически уничтожив почти поголовно мужское население и депортировав в Мексику женщин и детей. Тем не менее, Пётр просил Бика звонить почаще. Ещё волноваться за них не хватало! И так есть о чём.

Вызвали в Москву — заседание Политбюро. Шелепин, гад, проконсультировался с Илизаровым: можно, если осторожно. Полетел. Последний рейс — отдаёт «Боинг» ильюшинцам. Себе сразу с Биком и заказал поменьше, 727-й — а то этот горбатый топлива жрёт как целая танковая армия.

На Политбюро куча вопросов, и все имеют один первоисточник. Петра, мать его, Тишкова. Во-первых, альтернативная служба. Вопрос ведь не в количестве призывников — ну, пару-то процентов выдержит непобедимая и легендарная. Учебки нужно строить. И не простые, а золотые… Ну, почти. По существу, нужно строить медучилища — и ведь с полным циклом. И казармы, и столовая с кухней, и учебное здание с оборудованными кабинетами. Так ведь ещё и жильё преподавателям, учебные пособия, деньги.

Во-вторых, под натиском Тишкова и примкнувшего к нему Косыгина с молчаливого одобрения Шелепина решено провести эксперимент по переформированию армии. Для эксперимента выбрали 137-й парашютно-десантный кубанский казачий ордена Красной Звезды полк, который будет расширен до Рязанской дивизии ВДВ, и 106-ю Гвардейскую Краснознамённую ордена Кутузова II степени воздушно-десантную дивизию в городе Тула. В качестве поставщика кадров в состав экспериментальных частей включили и ещё одних рязанцев — высшее воздушно-десантное командное училище им. Маргелова. В новых дивизиях будут только контрактники — офицеры и сержанты со старшинами. Им в противовес, две дивизии на Урале переводят в учебные.

В-третьих, вопрос о прекращении дискриминации населения по религиозному признаку. Ограничение только одно: отправление культа не должно вредить здоровью. Кроме того, запрещена агитация школьников. За нарушение Пётр предложил самое суровое наказание: вернуться к передовому сталинскому опыту и накручивать четвертной. Ну, и запрет после отбытия на жительство в Европейской части страны.

В-четвёртых — тут Пётр немного сбоку, но припомнили ему Еврейскую автономную республику. Идёт массовый отток народа с некоторых территорий. Условия и уровень жизни населения многих районов в исторически сложившейся центральной зоне страны, в том числе — в обширной полосе Нечерноземья, заметно отстают от соответствующих показателей в ряде республик и районов, прежде всего — западных и южных. Это служит одной из причин усиливающейся миграции, направления и масштабы которой не совпадают с интересами государства, в том числе — с экономическими и оборонными. Происходит — и это особенно существенно — отток населения из малообеспеченных рабочей силой перспективных районов (Дальний Восток и Сибирь) в и без того трудоизбыточные районы, такие, например, как Северный Кавказ и Кубань, Туркмения, Узбекистан, Молдавия, южные районы Украины. Характерно, что Сибирь за последние 5 лет потеряла в миграционном обмене 1,2 млн. человек. Вот единственный островок благополучия — Биробиджан.

— А ты ещё из Омска нацелился немцев вывозить! — зарычал на него Подгорный.

— А чего? Стоп! Есть завиральная идея. Присоединить нужно Омскую область и Краснотурьинск к Немецкой республике.

— Омск передать в Казахстан? — крякнул в трубку Председатель Президиума Верховного Совета — по существу, президент.

— На пару лет. Потом вообще выделить Немецкую республику в союзные.

— Не соскучишься с тобой, Пётр Миронович. Не перебор?

— Немцев почти в два раза больше, чем эстонцев. Давайте Эстонию автономией РСФСР сделаем.

— Дебил ты. Прилетай давай. Без тебя шушукаться бесполезно.

Так вот и пришлось лететь в столицу.

Событие восемнадцатое

Путин слушает доклад директора ФСБ:

— Владимир Владимирович, неизвестные пытались подорвать Чубайса. Покушение не удалось, неизвестные скрылись! Какие будут приказы?

— Неизвестных уволить, операцию повторить!

Одним заседанием не кончилось — да и не те вопросы, чтобы сели, проголосовали, и потопали по домам. Вот утром третьего дня, пока готовили справки, состоялась другая встреча в верхах.

— Ну что, Эрвин Эрвинович, как прошло?

В кабинете Цинева кроме самого Председателя КГБ сидел с нагромождением спиц и болтиков на ноге Пётр Миронович Тишков, и ему явно не терпелось. Тут же рядом с низеньким Георгием Карповичем громоздился словно высеченный из целой горы начальник ПГУ Александр Михайлович Сахаровский.

— Клиент готов, Георгий Карпович, — ослепительно улыбнулся Эрвин Эрвинович Кнаусмюллер — старый коминтерновец, опытный разведчик-нелегал, негласный куратор советского кинематографа от КГБ и, конечно, прекрасный актёр — что за последние годы уже смогли оценить советские зрители, неоднократно видевшие его на экране в ролях иностранных злодеев, фашистов и прочих негодяев.

Много лет назад Кнаусмюллера готовили дублёром Рамона Меркадера на ответственнейшую операцию по хирургическому удалению опухоли под названием «Троцкий». Эйтингон сразу заметил, что молодые австриец и каталонец очень похожи друг на друга, и даже сочинил хитрый сценарий, по которому присутствие Эрвина на футбольном матче в Мехико должно было обеспечить алиби для Рамона, но всё пошло не так. Вместо хирургии получилась мясницкая работа, Меркадер загремел в тюрьму, а Кнаусмюллеру пришлось менять профиль деятельности, поскольку его внешность уже была засвечена. Вот так бывает: морда твоя, а сидит с ней другой. Даже не родственник. Ну, слава богу, теперь обоим уж за пятьдесят, можно и снова в Мексику прокатиться — не узнают. Наложила бурная жизнь отпечаток.

— Я вам, товарищи, подготовил список людей, которых вы должны будете в Мексике встретить, устроить на какое-то время, а затем одной группой переправить в Париж, — Тишков помахал извлечённой из папки бумагой. — Переходить границу они будут в Техасе, у Георгия Георгиевича Козьмецкого там остались кое-какие полезные контакты. Он в прошлом году вывозил в Мексику — а фактически, конечно, сюда — свой завод транзисторов, и не всё оборудование можно было провозить через границу официально. Джексоны с Вениками рыщут, сами понимаете.

— С какими вениками?

— Ну, эта… поправка. Эээ… — Тишков явно смутился, как будто ляпнул что-то лишнее. — Неважно, товарищи. Важно то, что мистер Козметцки — уважающий себя техасский бизнесмен, пусть и бывший. А значит, у него имеются не совсем официальные контакты с соседями по ту сторону границы — и он с нами этими контактами поделился. Вот эти люди и будут переводить через границу наших фигурантов, а вы будете их встречать. В качестве базы для вас приобретена небольшая гостиница в городке… — Тишков почему-то ухмыльнулся, — Зихуатанехо.

— Сиуатанехо, наверное? — вскинул брови на такой сомнительный прононс Меркадер.

— Наверное. Вот, на бумажке написано. Кодовое название операции будет такое: «Побег из Шоушенка».

— А что такое «шоушенк»?

— Эээмх… неважно.

— Знаешь, Пётр Миронович, а ты ведь своей суетой очень здорово помог Комитету, — загудел Сахаровский, когда Меркадер и Кнаусмюллер вышли.

— Это чем же?

— А тем, что у нас появилась новая прекрасная агентурная сеть в Западной Европе.

— Это откуда же? На Биковские заводы внедряете, что ли?! Да вы в своём уме? Сломаете мне весь бизнес! Валюты у страны слишком много стало, что ли?!

— Не кричи, послушай хоть. Был у Александра Николаевича Прокофьева-Северского в Первую Мировую сослуживец, тоже лётчик, Тарасов Георгий Васильевич. В шестнадцатом году уехал во Францию опыт перенимать, да так там и остался. А потом из авиаторов ушёл в церковники, и сейчас ни много ни мало — управляющий Архиепископией православных русских церквей в Западной Европе.

— Ого. Какие лихие попы, оказывается, бывают.

— Не то слово. И ходил этот отец Георгий до недавнего времени под Константинопольским патриархатом — а это, сам понимаешь, гнездо турецкой агентуры. Но пару лет назад вышла у них какая-то размолвка, и объявил Тарасов свою архиепископию независимой. Видимо, надеялся какие-то выгоды для себя добыть, ведь такая крепкая организация в Европе — это ох какой сладкий кусок для церкви. Тот, кому она подчиняется, приличный плюсик к статусу имеет. Пожертвования, опять же, гребёт, а прихожане в тех краях очень даже небедные.

— А я…

— А ты стариканов к себе заманил. Жена Сикорского, когда к мужу через Европу добиралась, к архиепископу в Париж заглянула, исповедовалась, рассказала, какие у нас интересные дела творятся. Он уж старый дед, сентиментальный, проникся, воспылал. Отписал послание патриарху Алексию, попросил принять его епархию в лоно родной матери, Русской церкви Московского патриархата. Смекаешь?

— Чего не смекнуть. Теперь своих подготовленных ребят туда отправлять сможете.

— Соображаешь. Еще Воухта этого вон отправил к нам, сильно пригодится такой необычный специалист в твоей затее.

— Дела! Вот это я нахулиганил. А скажите, товарищи — Ридигер Алексей Михайлович у вас в каком звании?

— Много будешь знать — епитимью наложит. Кадилом.

Глава 12

Событие девятнадцатое

Лежат на витрине две курицы, импортная и наша. Импортная:

— Смотри, какое ты убожество! Тощая, синяя, кожа да кости, буэээ…

Наша:

— Зато я своей смертью умерла!

На Дальний Восток летел обычным рейсом. Пассажирский самолёт сделал кучу посадок на дозаправку или для смены пассажиров. Мало кто добирался, как и Пётр, до Владивостока. Вот десять охранников — точно с ним, а ещё, может, и зашифрованных пара есть.

После огромного «Боинга», да ещё и с больной ногой, лететь почти целые сутки — то ещё удовольствие. Самое главное — запах. Ведь в основном вражеский монстр и покупал, чтобы понять, почему воняет в наших самолётах. Купил, собрал кучу учёных — и нашёл. И это ни к чему не привело. Не один фактор — вся промышленность замешана. Надо половину страны заменить, чтобы избавиться всего лишь от неприятного запаха в самолётах.

Итак, в чём же собака порылась? Где источники запаха? Собранные со всей страны химики три штуки выделили сразу. Самый мощный был из разряда «сиди и не вякай». Для обеззараживания всех внутренних обивок самолёта использовался лизол, вот поэтому им и пахло везде. Дал команду найти замену — и тут один старичок с серебряными кудряшками заявляет полушёпотом.

— Лизол запрещён ВОЗ как биологический яд. Он опасен для жизни в высоких концентрациях.

— Вот вечно Швейцария нам жить мешает. Какое дело им там, в Женеве, как мы своих людей травим, — поддержал седовласого толстяк в бледно-зелёной нейлоновой рубашке. Третий подбородок затрясся. Только так можно было понять, что это юмор. А может, не юмор?

— А заменить на что-то более приятное можно?

— На противогаз! — теперь и второй подбородок запрыгал.

— Ладно. Будем искать, как сказал Семён Семёнович Горбунков. Что ещё нашли?

— Специфический запах в салоне самолётов принадлежит смазке ЦИАТИМ-201, которой смазывается система управления, в том числе и тросы, — на этот раз высказался тоже преклонного возраста товарищ с медалью сталинской премии на груди и в форменной авиационной рубашке под расстёгнутым пиджаком.

— А в «Боинге»?

— Поизучаем. Так вам проще купить в упаковке у них — сделаем аналог.

— Ещё есть рецепты?

— Конечно, я думаю, товарищи не в курсе, не их дело — но уверен, что львиную долю неприятных ощущений получаем от использования жидкости для туалетов СТ-2.

— А в «Боинге»-то что? — специально, что ли, нашли три особо вонючие жидкости?

— Товарищ правильно сказал. Просто купите.

— Спасибо, что не послали. Это всё? За это я заплатил много миллионов долларов?

— Добавьте сюда запах бортового питания. Пища подвозится на борт уже в готовом виде, расфасованная по порциям. Чтобы она не успела испортиться самостоятельно, её портят заморозкой и последующей разморозкой, от чего вкусовые качества, естественно, не улучшаются. Извините, отвлёкся. Разогрев пищи на борту производился паром. Так вот, насчёт пара: помните физику? Температура закипания воды при уменьшении атмосферного давления понижается. В салоне ¾ обычного атмосферного давления. Были попытки создания герметичных самолётов, но их быстро разрывало, как хомячка каплей никотина, из-за постоянных перепадов внешнего давления и усталости металла, поэтому все лайнеры наддуваются процентов до 70, и уши закладывает именно из-за этого.

— Да бросьте, коллега. Запах курочки на самом деле не настолько ужасен. Загвоздка в том, что в салоне всегда и без того присутствует довольно неприятный запах: смесь авиакеросина, авиасортира, элементов отделки салона, кроме того, добавляют свою лепту смазка, пластик, моторное масло, запах из ручной клади… Что важно: дабы этот запах никуда не улетучивался, самолёт специально герметизируют (не полностью, но всё же). А чтобы 186 человек в герметичном салоне за время перелёта не задохнулись, система кондиционирования того же Ту-134 обеспечивает полную замену воздуха в салоне каждые 2 минуты (до 32 смен в час). Воздух ветерком летает туда-сюда, усиленно собирая всё больше и больше запахов. Курочка попросту примешивается к этой симфонии запахов; в результате салон превращается в фановую трубу, что аппетиту никак не способствует.

Кроме того, медики выяснили, что аппетит отбивается шумом двигателей, а уж его в наших самолётах хватает. Дополнительно те же учёные говорят, что в условиях пониженного давления воздуха, а на борту самолёта его приходится понижать с 1000 миллибар до 700, чтобы самолёт не лопнул изнутри, еда кажется пресной из-за особенностей работы вкусовых рецепторов, отвечающих за солёный вкус.

Курица — это да. Пётр Штелле как-то похаял уже через пару десятков лет после перестройки бывших в те времена синих птиц — и неожиданно получил отлуп от специалиста. Запомнил. Сейчас вот хотел озвучить, поддержав «повара» — передумал. Не поймут. Да и не объяснишь. Нет ведь, и правда, ничего привлекательного в том, что подают на обед в советских самолётах.

Так вот, отлуп был такой: естественно, что для нужд бортового питания никто качественных кур не поставлял — они и до магазина-то добирались не всегда. На борт шла птица низшего сорта, отвратительно тощая, синюшная. Синий цвет возникал вследствие того, что из бедных птиц при забое попросту не сливали как следует кровь, как полагается по современным нормам. И ощипывали кое-как. Впрочем… любой современный птицевод скажет вам, что перья у современных кур выпадают сами из-за специальной добавки в корм, а синюшность выводится химической обработкой трупиков. Так что, выходит, та синяя птица была ещё ничего, да и мягких кур в СССР до пришествия ножек Буша и окорочков «Союзконтракта» особо не водилось — в основном, продавали жёстких птиц бульонного назначения. Чудеса селекции! Сейчас из бройлера такого наваристого бульона не получить. Ни вкуса, ни запаха.

— Давайте итог подведём, товарищи. Нужен просто хороший фильтр?

— Ну да! — хором.

И эта информация обошлась более чем в шесть миллионов долларов! Пару консервных заводов можно было купить. А то и пару пар.

Событие двадцатое

Один кореец мне признался, что мечтает попробовать Карлсона.

— Почему?

— Потому что, Малыш уверяет, он лучше собаки.

Владивосток, к несчастью, — ещё и не конечная цель маршрута. Ещё дальше надо — в Пхеньян. Совпало. Ну, не совсем, чтобы совпало — сам ведь руку приложил. Только это когда было! Тогда ещё относился к двуногим и прямоходящим. Сейчас другие времена. Биоробот. Аппарат Илизарова, расхваленный в кино про Брумеля, на самом деле, та ещё морока — и к этому нельзя привыкнуть. Нет, ходить, точнее, ползать, он позволяет и при сломанной ноге, но вот спать в нём… Пока приноровишься, весь сон пройдёт. Пришлось привыкать к димедролу. Быстрее бы всё закончилось. Ну чего высшие силы при переносе сознания поскупились? Могли бы улучшенную регенерацию и дать в качестве бонуса. А они, гады, решили наоборот — ноги по кусочкам забирать. Сначала мизинцы, теперь вот осколки костей лишними оказались. Обычное явление при сборке — всегда куча лишних деталей.

В Пхеньяне нужно было сообщить «Вечному лидеру» позавчерашние новости. Израиль согласился принять участие в футбольном турнире в Биробиджане. Израиль же уговорил ФИФА на перенос матча. ФИФА зачтёт первый матч с участием команд КНДР и Израиля в качестве отборочного. Почему первый? Так могут ведь и в каком-нибудь финале или полуфинале ещё раз встретиться. Жребий же — мало ли как фишки лягут. Вторая уж совсем старенькая новость. Тренера Андрюху Пётр отправил в Пхеньян сразу по прилёту из Земли Обетованной. Андрей Буирович Чен Ир Сон собирался с тяжёлым сердцем. Почти вся сборная в трудовых лагерях или в тюрьмах. Опозорили страну, напились после победы над Италией. Буирович сомневался — там адекватные люди, фанатично любящие футбол. Вообще, если Петра упрекают в излишнем махании шашкой, то вот товарищ Цзинь Жичэн, он же Хан Бер (Единственная Звезда), он же Ким Ир Сен (Восходящее Солнце), он же Ким Сон Чжу, он же Гога, он же Жора (тьфу, увлёкся), махал шашкой не по-детски. Головы там направо и налево летят.

Этот новоявленный Сталин корейского народа приведёт страну к голоду и массовым смертям от этого голода. Не хуже нашего так называемого «Голодомора», а на самом деле, катастрофического бедствия, которое прошлось железной метлой не только по Украине, но и по России, и по Казахстану. В Корее, по некоторым данным, погибнет больше трёх миллионов человек — это при населении в двадцать пять. Больше двенадцати процентов. Сам, можно сказать, не доживёт — отойдёт от дел, сын в наследство получит. Там на ужасную социальную катастрофу наложатся изоляция, развал Союза и хреновая организация дел в колхозах. Ну и Буш, мать его, будет их голодом морить.

Это было поводом приехать. Не голод, а футбол. На самом деле отправило в Корею с больной ногой всё Политбюро — решили всё же ущипнуть Китай со стороны Монголии. Цеденбала жена «уговорила». Монгольская дивизия захватит «спорную» территорию. А как к этому отнесутся в Пхеньяне? Вот время «Че» совсем близко, уже танки моторы прогревают, некогда ждать, пока нога заживёт. Есть и повод: Ким Ир Сен прислал приглашение Тишкову. Посетите, «дорогой советский друг», нашу страну, мы вас отблагодарим за помощь в разрешении этого футбольного недоразумения.

Вводные озвучил Громыко. Посмотрел с сомнением на Петра, вздохнул, переложил папки с важными, наверное, государственными делами с одного угла стола зелёного на другой, снова вздохнул и начал:

— Пётр Миронович, там всё плохо. Сначала чуть истории. Северная Корея экономически зависит как от СССР, так и от Китая, поэтому с началом советско-китайского конфликта перед Ким Ир Сеном встала сложная задача. С одной стороны, он должен, лавируя между Москвой и Пекином, создать возможность для проведения независимого политического курса, а с другой — сделать это так, чтобы ни СССР, ни Китай не прекратили помощь КНДР. В пятидесятых он склонялся к союзу с Китаем — этому способствовали культурная близость стран, связи китайских революционеров с корейскими в прошлом, а также недовольство Ким Ир Сена критикой Сталина, развернувшейся в СССР. Вообще говоря, Хрущёв много разных дров наломал по всему миру. Вот КНДР — одна из таких расколотых чурок. Только как оказалось, эта болезнь заразна: Мао сейчас сто очков Никите Сергеевичу форы даст. Вернёмся к Ким Ир Сену. Ориентация на Китай вызвала осложнения — Хрущёв дал команду резко сократить помощь. Кроме того, начавшаяся в Китае «культурная революция» заставила северокорейское руководство дистанцироваться также и от КНР, и вот уже несколько лет в КНДР проводится политика последовательного нейтралитета в советско-китайском конфликте. Порой эта линия вызывает острое недовольство и в Китае, и у нас, но Ким Ир Сену удавалось пока вести дела так, что это недовольство ни разу не приводило к прекращению помощи. Брежнев несколько раз порывался кулаком стукнуть, но вы же знаете Леонида Ильича — мягкий и отходчивый человек, если дело не касается лично его.

Андрей Андреевич сейчас подстригся как Косыгин, и носы одинаковые — не точная, понятно, копия, но похожи. И манера замолкать в середине разговора. Ждут, чего собеседник брякнет. Пётр их раскусил давно и выбрал беспроигрышную тактику. Во время этих мхатовских пауз нужно ковырять в носу. Не прямо пальцем, а изображая усиленную работу мозга. Нос почешет, ухо потеребит, затылок приголубит. Думает оппонент! Смирившись, что игра идёт не по их правилам, политические монстры тяжело вздыхали и продолжали.

— Сейчас в КНДР происходит насаждение идей чучхе. В промышленности утверждается Тэанская система. В результате руководство предприятиями взяли на себя партийные комитеты. Корейская народная армия сейчас стала одной из самых больших по численности в мире, у них при населении около двадцати миллионов почти миллион человек под ружьём. Сами понимаете — этот миллион кормить надо. Одевать, вооружать. Неподъёмная ноша. И в сельском хозяйстве всё не радужно — приусадебные участки и рыночная торговля объявляются буржуазно-феодальным пережитком и ликвидируются. А колхозы не справляются с поставленной задачей. Тут, может, и не только человеческий фактор — в Северной Корее всего пятнадцать процентов территории пригодно для выращивания каких-либо сельхозкультур. Это очень мало. Всё плохо и с механизацией — пашут в основном на животных. Дороги плохие, почти нет асфальта.

— Андрей Андреевич, да вы нашу страну описываете! — хмыкнул Пётр, не сдержался. Плохой политик.

— Нда, — не улыбнулся, — только в кубе все проблемы.

Так хотелось сказать: «Дождёмся 1972 года». Не сказал, понятно. Да и готовился, и продолжает готовиться к засухе. Закупаются озимые рожь и пшеница в Канаде и Европе. Запасы запасаются. Зернохранилища строят с новыми элеваторами. Может, и прорвёмся. Сейчас ещё в Казахстане скважин набурят. Худенко, Геринг — есть на кого опереться. Израиль шажок вперёд сделал. Если его прислали безболезненно перенести 1972 год, то он этим уже два года и занимается. Медленно, со скрипом — ну ничего, ещё два с половиной года впереди.

— Я-то чего конкретно должен сделать? Уговорить Ким Ир Сена отвернуться от Китая и ринуться в наши объятия? Так могу сразу сказать вам его уклончивый ответ: «Дайте нам много миллиардов, и много нефти, и много продовольствия, и много оружия — и мы подумаем». И тут же ринется в Китай, расскажет об этом разговоре и выбьет «много» из них тоже. Повторю вопрос. Чего надо нам?

— Вам ведь рассказали о готовящейся операции, скажем так, по переходу от обороны в Советско-Китайском конфликте к небольшому наступлению?

— Хоть безумная идея, не рубите сгоряча.

— Что, простите?

Дебил! Не Громыко. Высоцкий лет через семь-восемь только напишет — сейчас и передачи такой нет.

— Говорю, спорная инициатива. Там в Китае сумасшедший у руля, под ним сильно трон качается. Вроде и утвердился немного после IX съезда, но всё равно не всех недовольных вычистили. Может с перепугу и хлопнуть тапком по наглым тараканам. Однако большинством голосов прошло — так что да, я в курсе готовящегося наступления монгольской армии при поддержке наших ограниченных сил. И опять повторю — нет, как там: «третирую», «утрирую», «утрою»? Всё не то. В третий раз озвучу. Каковы мои функции и максимум того, чего бы мы хотели получить от этого «чучхе»? Как переводится-то?

— Это не слово в нашем понимание. «Чу» означает «хозяин», а «чхе» — «тело, сущность, природа». Получается, «чучхе» — это такая ситуация, когда человек является хозяином и себя самого, и всего окружающего мира. Можно ещё попытаться перевести как «самобытность». Ладно, там вам сам основоположник нового учения объяснит. Ваша задача-минимум — добиться всё того же нейтралитета. Максимум — осуждение на международной арене агрессии Китая.

— Понятно. Это нерешаемые задачи. Ласковое теля двух мамок сосёт. Они без помощи Китая совсем загнутся — Ким Ир Сен не дурак. Вот нейтралитет… Андрей Андреевич, а как вы думаете, если я у него в командировку людей попрошу, даст? Всё меньше кормить. В Казахстане ведь и так прилично корейцев, выселили перед войной из Приморья. Как там: «кувыркаться — с королевой, а украсть, так миллион»? Миллион и попросим. Он и так ведь к нам посылает, правда, всё больше уголовников всяких, которых только и рад с пайка снять. А тут попросим самые нищие крестьянские семьи, которые с тяпками едва себя самих прокормить в состоянии, а взамен немного техники предложим, чтобы остальные поэффективнее работали. Ежевского попрошу, пусть старья какого-нибудь насобирает и подлатает. Ну и продуктов, но тоже чуть-чуть, чтоб себя не ограбить. Сухари там каменные из Госрезерва, ещё что-нибудь такое. Потом, у меня Жуков систему гражданской обороны перелопачивает сейчас, так там на складах ещё чуть не дореволюционные запасы всякого барахла нашлись, про которое и забыли давно. Можно что-то для них подобрать, чтобы хоть немного голую задницу прикрыли. Нам вся эта дрянь почти ничего стоить не будет, а для них — богатство. Однако пусть привыкают, что и за это чем-то платить надо. Хоть людьми.

— А вот это попробуйте, — тоже фильму смотрел. Улыбнулся впервые за три года знакомства.

Глава 13

Событие двадцать первое

Портье парижского отеля с гордостью говорит очередному постояльцу:

— Это знаменитая кровать: на ней спали Наполеон, Бальзак и Гете!

— Так она узкая! Как только они все на ней уместились?

Из Владика в Пхеньян вылетели вообще военным бортом. Наверное, в мирной жизни это что-то типа Як-40. Вход сзади по откидывающейся лестнице, а сидений не было как таковых — лавки вдоль борта. Из-за этого смотрелся просторно, но всё равно игрушечный, особенно по сравнению с «горбатым» 747-м «Боингом». Эдакий совсем маленький ТУ-134.

Охранники занесли Пётра внутрь. С аппаратом Илизарова на ноге вскарабкиваться по этой лесенке — приключение не из простых. Военные спешили. Запихали людей — кроме охраны оказался ещё кто-то из дипломатов, ну и переводчик, наверное. Русский. Спросил, почему, у пожилого мидовца в коричневом, как и положено, пиджаке.

— У нас ведь полно корейцев — они, наверное, лучше язык соплеменников знают.

— Нет, товарищ Первый Секретарь. Они или вообще не знают язык или знают корё-мар. Это название языка советских корейцев. Он существенно отличается от стандартов современного корейского языка, это архаичный диалект северной провинции Хамгён. Они поймут друг друга с трудом, ну как вы — чешский. Легче выучить нормального переводчика, чем позориться.

— Понятно. А что там со «страной утренней свежести»? Тоже заблуждение? Кстати, а как переводится Пхеньян? — летел всю дорогу и даже не думал об этом — все прикидывал, а чем может этот демарш Монголии закончиться. Ничего хорошего на ум не приходило.

— Название города в переводе означает «уютная местность», что вполне справедливо. Окрестности там очень живописные и красивые. Реки, рощи.

— А по «свежести»?

— Это скорее игра слов. Тут ведь иероглифы, у них всегда несколько значений. Они их заимствовали у китайцев и несколько доработали. Современное слово Корея происходит от одной из исторических династий (Корё), правивших на полуострове. Если название страны написать иероглифами, то первый из иероглифов означает, в числе прочих «утро», второй — в частности, «свежий». Именно отсюда и поэтическое название — «Страна утренней свежести». А вообще государство, в которое мы летим, называется «Чосон минджуджуи инмин конхвагук», то есть «Демократическая Народная Республика Чосон». Южане называют его Пукхан, «Северный Хан». Менее формально — Ибук, «Север».

Так под исторический рассказ и задремал. Прилетели вечером, садилось солнце. Насчёт утренней свежести стоит проверить, а сейчас вполне комфортная температура. Нежарко, и в то же время можно ходить в рубашке.

Делегацию встречали — военный парад прямо. Самое прикольное — это рота, не меньше, морячек (матросок?). Прямо наша морская форма у девчонок, только вместо чёрных штанов — чёрные юбки выше колена. Все титьки в медалях и орденах. Прошли, довольно высоко поднимая ногу. Автоматы на груди. Грозная сила. А потом вообще красота: прошагали в серо-зелёной форме солдаты в фуражках-кастрюльках, как у французов. Дак и чёрт с ними, с фуражками. Кстати, точно удобнее, чем у нас. Почему в СССР так цепляются за этот аэродром? Ну, ладно — генералам на параде, а вот солдатам и офицерам? Неудобно ведь. Нужно предложить Гречко кепку из двадцать первого века. Не согласится? Стоять, бояться! А фуражки оставить генералам и маршалам. Отличительная черта, кроме лампасов.

Эти корейские солдаты удивили. Они шагали, делая практически вертикальный шпагат. Ногу уж точно выше головы вздымали. Насчёт красоты можно посомневаться, но что необычно, так сто процентов.

Встречали три генерала. Мать же ж твою же ж! Это что? Самых главных героев войны послали? Десятки орденов! На обеих сторонах груди, почти до самого низа кителей, стройные ряды орденов. Блестящих, золотых. Красота! Мечта Брежнева.

Командир с большими звёздами на погонах прорычал приветствие, при этом делая титанические усилия, чтобы смотреть на Петра, а не на его ногу. Да, такого они ещё не видели. Терминатор раньше прибыл. Пётр, чтобы ещё усугубить картину, штанину отрезал — голой голенью светил с шикарным видом на спицы, пронзающие плоть. Сюр.

В ответ Пётр пожелал генералам свершений и поздравил с приближающимся праздником 27 июля — днём победы в Отечественной освободительной войне. Также пожелал здоровья товарищу Ким Ир Сену.

После этого все засуетились, корейцы подогнали автобус и отвезли в гостиницу — по дороге и стемнело почти. Быстро это на юге. Отель «Рюгён» («Ивушка») ещё не построили — да даже и в мыслях нет. Это хайтек даже для XXI века. Пока отвезли в гостиницу «Кэсон». Это как показывают про американские ущербные районы — длинный одноэтажный барак, и вход в каждый номер отдельный. Вот и тут то же самое. Внутри номера — сундук со стопкой одеял, шкаф с аппликациями и лежанка. А, нет, ещё вентилятор из СССР. Царские апартаменты! На стенах — обои в китайско-японском стиле. Света нет. Веерное включение — сейчас этот район ждёт подачи. Работник МИД откланялся, поехал на доклад к послу. Зато приехали мужчины и, не напрягаясь играми в прятки, стояли чуть не навытяжку вдоль здания. КГБ их местный?

«Нас утро встречает прохладой…»

Правда ведь, не всё врут календари. Корея — «Страна Утренней Свежести», это точно. С утра очень холодно, и туман. Пришёл врач, померил температуру, сделал укол обезболивающего и выдал горсть таблеток. И не ушёл — проследил, чтобы все в желудке оказались. Бдит! Хорошо хоть рот не заставляет открывать и показывать, что проглотил. Эскулап.

Пётр на удивление качественно выспался. Хоть и на полу, и часовые пояса, и перелёт, а лёг — и вырубило.

Пришёл Миша-охранник и сказал, что через десять минут повезут завтракать.

— А встреча когда? — Пётр, конечно, не первое лицо государства, но всё же.

— Понятия не имею, Пётр Миронович. На завтраке в посольстве и скажут, я думаю.

Эта нищая попрошайка Чосон, в отличие от мирового донора СССР, построила себе замечательные широкие дороги — и по ним никто не ездил. Блин, не просто широкие, а широченные. Пять наших. И деревья по краям, и парки везде, и река в граните. Вдоль дороги ровными рядами — пятиэтажки-хрущёвки. Как будет по-местному — КимИрСенки? Вон даже и брежневка одна — девятиэтажка из непривычно большого кирпича с лоджиями. Но вот и следы бедности: казармы с тростниковой крышей прямо на берегу Тэдонгана. Река местная, и на ней — несколько барж в разных местах.

— Это они дно углубляют, а гравий и ил на строительство идёт, — пояснил вчерашний мидовец Константин Иванович. — Военные на улицах — не военные в прямом смысле. Это стройбат. В стране нет гражданских строительных организаций, всё строят военные, от ядерных объектов до детских садиков.

— Запомнить надо.

— Что, простите? — Пётр махнул рукой, мол, продолжайте экскурсию. — Регулировщицы — одна из визитных карточек города.

И правда, красота. Стоит девушка в яркой форме цвета морской волны и разводит все машины — легко, потому что машин нет. Вымер город.

— Днём все на работе, кому ездить? Да и немного машин, в основном люди ходят пешком и ездят на велосипедах. Вон пхеньянская ТЭЦ. Дымит углём нещадно, пару раз в день свет вырубается, но ненадолго.

— Здания с местным колоритом хоть остались?

— Так вот. Тэдон — восточные ворота Пхеньянской крепости. Красиво, правда?

— Правда. Надо в Алма-Ате себе такие отгрохать. О, а трамвай — наш. Пионеры?

— Точно, товарищ Первый Секретарь. Начались тренировки к празднику. Пионерки тренируются в синхронном размахивании флагами на привокзальной площади.

Одни девочки. Мальчики, небось, работают в колхозе.

Посол, насупленный дядька, долго уговаривал Петра вести себя с Ким Ир Сеном крайне уважительно. Зазвездился капитан РККА.

Чрезвычайный и полномочный посол СССР в КНДР Николай Георгиевич Судариков. Боевые ордена. Воевал. Нестарый ещё — лет пятьдесят пять.

— Пётр Миронович, может, ногу вам прикрыть? В дрожь бросает.

— Дополнительный стимул в предстоящей схватке.

— Схватке? Вас же награждать будут?

— Есть у меня шкурный интерес.

— Ради бога, аккуратней!

— С козырем прорвёмся, — покрутил ногой, играя зайчиками от хрома.

Интермеццо одиннадцатое

Концерты, гастроли. Питаешься нерегулярно, и тем, что попадётся под руку. В результате зрители в первых рядах часто испытывают дискомфорт.

Они там, в Москве, совсем с ума сошли! Человека, который скрипит зубами от боли в ноге и горстями ест антибиотики, отправили через половину мира. Папа Петя что, незаменим? И сам тоже хорош! Послал бы. Что, прибежали бы силой в самолёт заталкивать? Политика! Здоровье-то одно. Маша-Вика вздохнула, смотря вслед улетающему самолёту, погладила по руке плачущую маму Лию.

— Нормально всё будет. Получит очередной орден и вернётся.

— Вот что за человек? Больше всех надо? — тут платком не обойдёшься. Полотенце надо.

Сама Цыганова, ругая Тишкова, усмехнулась. И у неё жизнь весёлая. А вчера стала ещё веселей.

В Алма-Ату приехала звезда. Даже две звезды — но одна сильно пригасшая, а вторая — пока ещё не разгоревшаяся. Гарринча пожаловал к Кашпировскому на плановые процедуры, а с ним — жена. Перед отъездом из Бразилии Элза, уже известная на родине певица, записала три новых альбома в стиле самба, но большого успеха они не имели — в народе её считали виновницей всех бед, которые случились со всеобщим любимцем Манэ, и прозвали «ведьмой». Никто не хотел верить, что на самом деле всё наоборот — это не дама из богемы спаивает безвольного мужа, а он сам всячески сопротивляется её попыткам вывести его из штопора. Теперь жизнь пары сделала крутой поворот, Манэ совершенно счастлив в команде второй лиги, где легко даже почти в сорок быть королём и кумиром, его мутит даже от запаха пива, и при этом он по-бразильски весел и беззаботен. Кусочек улыбчивого жаркого солнца в сером уральском небе. Элза же немного заскучала — муж доставлять проблемы почти перестал, мама тоже довольна новой жизнью, но куда ей самой приложить вновь разгоревшийся пусть уже и не девичий, но вполне ещё молодой задор?

Как на удачу, в столице Казахстана к этому времени как раз открылась музыкальная студия под эгидой ансамбля «Крылья Родины». Молодые артисты со всего Союза приезжали туда на стажировку — поучиться у мировых звёзд, как правильно работать на сцене, поиграть на обалденных новых инструментах, которые начали выпускать в Алма-Ате, да просто людей посмотреть и себя показать. Сами «Крылья» работали в это время над обновлением программы, но студия регулярно проводила в разных дворцах культуры по всей республике сводные концерты, от которых неизменно трещали по швам залы. Хоть собирай по примеру «Миража» и «Ласкового Мая» сто коллективов и пускай чесать по стране — от кандидатов отбоя нет, однако неофициальный художественный руководитель проекта «Крылья Родины» Маша-Вика Нааб-Тишкова-Цыганова такой пошлый трюк даже не рассматривала. Шестидесятилетнюю семиклассницу захватила идея воспитать десятки и сотни грамотных музыкантов и авторов, которые будут самостоятельными, оригинальными и актуальными на протяжении многих лет и даже десятилетий. Иногда для этого достаточно в самый подходящий момент дать молодым ребятам пару советов и наиграть пару мотивов, а дальше талант, если он есть, возьмёт своё.

Первой ласточкой, которая встала на крыло в «Крыльях», стала одиннадцатилетняя девочка из Семипалатинской области Роза Рымбаева, которую привела за руку знаменитая оперная певица Багланова, тоже Роза — в её честь, оказывается, родители и назвали юное дарование. У маленькой круглолицей школьницы обнаружился голосина впору небольшому пароходику. Маша заскрипела зубами — «написать» для неё песню «Алия», с которой Рымбаева гремела на весь Союз в реальной истории, не было никакой возможности, поскольку песня, вот незадача, была на казахском. Кроме того, до трясения в коленках хотелось пообниматься и по-девичьи посекретничать с Розой, которую Вика Цыганова прекрасно знала в прошлой-будущей жизни! Но нет — это ещё не та Роза, а Маша сейчас — не просто ровесница, девчонка с косичками, а знаменитый композитор и строгий экзаменатор. Тут уже коленки тряслись у Розы. Тем не менее, Рымбаеву одобрили, перевели в школу-интернат в Алма-Ате, зачислили в студию, и за какой-то месяц с помощью опытных преподавателей Маша подготовила её к дебюту на большой сцене. Первым хитом для Розы стала песня «Расскажите, птицы» — придётся Игорю Николаеву потом написать для Пугачёвой что-нибудь другое. Кроме того, невероятным усилием воли Цыганова выдрала из памяти фамилию «Байтереков». Молодого композитора нашли в Чимкенте, выдали в соавторы нескольких молодых поэтов, намычали примерный мотив и нагрузили коллектив задачей сочинить песню про Героя Советского Союза Алию Молдагулову. Авось да выйдет не хуже, чем в реальной истории.

Ещё один зверь прибежал на ловца сам — вернее, прилетел. Летел издалека, аж из Франции. Певец и композитор Клод Нугаро был молод и отравлен сладким ядом бунтарства. В другой истории он будет активно участвовать в студенческих выступлениях мая 68-го в Париже, напишет об этом знаменитую песню, которую будут запрещать, и по-настоящему расцветёт уже после заката эпохи де Голля. В этой же парень едва не угодил в кутузку, ужасно обозлился на поросшего мхом вечного душителя свобод и высоких помыслов у руля Бель Франс и впал в небывалый революционный угар с красным оттенком. Кабы ему знать, кто на самом деле нашептал генералу-не генералу идею превентивно воспользоваться растоптанным президентским тапком — однако фактическую роль месье Тишкофф в тех событиях во Франции не афишировали. Куда ж тогда подался бы пламенный искатель правды?

Как бы то ни было, Нугаро добрался до Алма-Аты и припал к стопам кумиров, взыскуя просветления и вдохновения. Из кумиров на месте оказалась только Маша-Вика. О Нугаро она знала — в Реальной истории он так и остался хоть и звездой, но исключительно для внутреннего французского употребления. Талант невероятный, классная музыка, острые тексты, необычные ритмы, опередившие время — но продать миру песни на французском было задачей почти нерешаемой. И Джо Дассен не смог. Ну, это там. Здесь — и эти продадим, и переведём, и ещё раз продадим, только дороже. Прослушав привезённые Клодом плёнки и освежив в памяти его творчество, Цыганова немедленно зачислила его в студию преподавателем. Пришлось уговорить папу Петю перетащить из Краснотурьинска Горбаневскую Наталью Евгеньевну. Будет исправляющаяся диссидентка двойным переводчиком. Песни — с французского на русский, лозунги, что выдаёт месье Нугаро, — тоже на великий и могучий. А самого революсьонера приобщить к языку Ленина и Бакунина. Будет месье Клод учить молодёжь писать остро и на грани фола — через десяток лет такое как раз войдёт в моду, да и сейчас этот товар уже вполне можно поставлять на экспорт.

Эх, жизнь-то идёт интересная! Школа не особенно и утомляет, синглы и гиганты продаются, в студии всё прибавляется молодого увлечённого народа. Из Минска вот приехали тощие усатые пацаны — группа под странным названием «Лявоны». Впрочем, всё стало понятно, когда представился их лидер — почти земляк, свердловский парень Володя Мулявин. Ну, этих учить — только портить. Сразу же заявила — никаких «Лявонов», тут не Минская филармония. Мулявинцы поскребли в затылках, посмотрели в окно и решили назваться «Джигитами». Маша похмыкала и предложила не торопиться с таким важным решением. Додумаются. Пока что подкинем им что-нибудь из их же собственного, но позднего. А заодно сведём с парнями из «Фламинго» — чувствуется, им найдётся что друг другу сказать с Родионом, бывшим Роджером, Уотерсом. «Крик птицы» вон, например, пусть сочинят пораньше. Оба брата Мулявиных под Машины измышления ели глазами новенький яблоневый «Космос» в самом роскошном исполнении, висевший на стене, и жадно ловили каждое слово малокалиберной небожительницы.

Ох и неловко день за днём общаться с людьми, которых вроде бы знаешь сто лет, а они уверены, что видят тебя впервые. При этом многим в своём нынешнем теле годишься в дочери, а они считают тебя чем-то вроде ожившей статуи Свободы. Нет, не все ещё поверили в то, что вот прямо тут, прямо у нас — передний край мировой поп-культуры, всё ещё оглядываются на Запад, пытаются подражать тому, что и в том мире, и в этом уже обречено отмереть. Не укореняется мысль, что можно уже самим начинать законодать моды. Вот как заставить людей поверить, что мы тут сами с усами, что нисколько не слабее тех, кто там, особенно с таким-то багажом послезнания? Много таких мыслей передумала Маша-Вика в душном подвале кунаевской дачи. Всё казалось, что где-то есть ключик к этой дверце, но она его не нашла, и уже не найдёт. Плакала тихонько, чтобы никто не слышал — но как не услышать, когда все рядом, руку протяни? Папа Петя и мама Лия протягивали в темноте руки, гладили по голове, обнимали. Таня и Юрка лезли поближе, шептали что-то на ухо. Не объясняла, чего плачет. Какая разница, почему именно не хочется умирать?

И как всё-таки хорошо быть девочкой тринадцати лет от роду! В шестьдесят могла бы и с ума свихнуться после такого испытания, а тут — пара дней после спасения, и опять хочется бегать, играть, есть мороженое, качаться на качелях… и работать, работать, работать. Искать. В папы-Петиных книжках много про ключик написано — найти его теперь надо обязательно.

Вот тут и заявился в Алма-Ату роскошный подарок — Элза Суарес, профессиональная исполнительница самбы и босса-новы. Конечно, Элза сразу же прискакала в студию, села верхом на стул и заявила, что шагу отсюда не ступит, пока Машья не примет её в свою тусовку. От напора жгучей бразильянки Маша-Вика сперва оторопела — было совершенно непонятно, где брать для неё материал по профилю. В СССР, конечно, можно было найти любителей и знатоков любой музыки, хоть горлового пения, хоть фри-джаза, хоть боевых гимнов коренных племён бассейна Конго — но надо знать, где искать. В студию уже приходили мешки писем и бандеролей от таких энтузиастов — люди предлагали сотрудничество, слали ноты, тексты и бобины, просили разрешения приехать. Пока ещё всё переберёшь, отсортируешь, отбросишь явный мусор и творчество душевнобольных! А кому передоверить? Папа Петя мог бы помочь, но ему разве что можно иногда вечерком уже отобранное подсунуть, чтобы лишний раз оценил опытным ухом из другого времени. Первый Секретарь всё-таки, хоть и «папа». Нет времени. Что делать — стала натаскивать Таню себе в секретари. Та хоть уже более-менее «наслушанная», явную ерунду отсеять сумеет. А если какой талант не смог сам выбрать из своих творений перспективное — так всех ведь не осчастливишь. Ладно, это всё лирика — а суровая правда жизни в том, что пока ещё ни одного творца в латинском стиле Маше на заметку не попалось. Стала копаться в памяти — докопалась только до мысли, что неплохо было бы найти на далёких Островах Зелёного Мыса босоногую рыбачку Сезарию Эвору. Пока Элза листала альбом с фото с концертов «Крыльев», Вика сняла со стены гитару, не подключая, взяла пару джазовых аккордов, что-то помычала. Жарко! Эскимо бы сейчас. А лучше всего — в ящик со льдом, как тот Дед Мороз из мультика. Ещё не сняли, наверное…

Эврика!!! Вика как наяву увидела концерт знакомых питерских джазменов Вадика Лебедева и Димы Сереброва, на котором побывала лет так под двадцать тому, если считать обе жизни. Эти замечательные экспериментаторы собрали целую программу из советских песен, от старых-престарых, ещё довоенных, до суперхитов развитого социализма. Лебедев, чудной человек, который всю жизнь старался привить в России любовь к музыке беззаботных тропиков, придумал переделать эти песни в стиле босса-нова, а Серебров сделал восхитительные приджазованные аранжировки. Вика потом заслушала эти записи до дыр, и помнила наизусть чуть ли не каждую ноту. Вот там была и та самая «Песенка о лете» из того самого мультика про Деда Мороза — да и вообще все песни были выбраны очень добрые и светлые. Ну просто самое то для души, которая тянется прикоснуться к мифическому, но такому притягательному образу страны, где всегда светит солнышко, и все ходят в белых штанах. «Далёко, далёко за морем», «Весёлый ветер», «Летите, голуби», «Услышь меня, хорошая», «Три года ты мне снилась». Почти два десятка прекрасных вещей — написаны ещё не все, но недостающие быстренько «сочиним», а те, что уже есть и любимы народом, с разрешения авторов «освежим», заработаем им денег. Вызовем Раймонда Паулса, чтобы помог с оркестровкой — у него босса в прошлом-будущем тоже получалась очень прилично. Покажем людям, что весь мир готов скакать и реветь от удовольствия, слушая те же самые песни, под которые много лет улыбались и плакали они. Что прогибаться не надо — надо творить.

Как бы ни убеждала себя Маша-Вика, что «воровать» из будущего то, чего ещё не существует — это никакое не воровство, и авторы тех песен теперь обязательно напишут много других, ничуть не хуже — какой-то осадок в душе от этого был. Особенно потому, что ни одну из своих собственных она пока что так в народ и не запустила — время для них пока явно неподходящее. А вот теперь нашёлся способ как-то косвенно, опосредованно отплатить всему миру музыки за то, что у него набрала в долг — вернуть на сцены полузабытое, ещё сильнее раскрутить актуальное, заставить весь мир узнать имена других прекрасных поэтов и композиторов СССР. Волна популярности музыки в латинских стилях как раз недавно начала катиться по миру, а «Макарена» подлила в неё несколько кубокилометров бурной солёной водицы. Да, с этим можно работать! Может, это ещё не сам ключик — но, кажется, промелькнул перед глазами его отблеск.

Глава 14

Событие двадцать второе

Больной — официантке:

— Почему мне вилку и нож не дали?

— У вас, больной, стол диетический, острое вам не положено.

Едем в Святые места — на родину Ким Ир Сена. Пётр с больной ногой еле в «Чайку» влез. Такая машина в стране одна, и вот её дорогому советскому гостю выделили. Покататься. Ещё выделили самое дорогое — младшего брата и дочь. В сопровождение. Если в СССР был прижизненный культ Сталина, и даже города называли в его честь, то тут называют в честь товарища Кима вообще всё. Вот представляют невысокую худенькую девочку, ту самую дочь Ким Гён Хи. Говорят: «В 1963-м поступила в университет имени Ким Ир Сена, где изучала политическую экономию, в 1966-м продолжила обучение в Высшей партийной школе имени Ким Ир Сена, а в 1968-м была направлена на обучение в МГУ имени… обломайтесь — имени Ломоносова. Стоп! То есть ей больше двадцати? На вид пятнадцать. А вот братьев не спутать. Одно лицо? Конечно, но у старшего очки, а младшенький ещё смотрит на мир незамутнённым взглядом — хотя уже является секретарём ЦК, членом Политбюро и вице-премьером Административного Совета. Зовут братика Ким Ён Чжу.

Оба сносно лопочут по-русски. Едет машина, а родственники на два голоса рассказывают, что раньше Ким Ир Сен жил очень бедно. Даже почти нищ был. Шляпа рваная — да вы сами увидите, кувшин мятый для воды, а спал бедный братик и папа прямо на полу. Вот как? Пётр сегодня тоже провёл ночь на полу. Приравняли! Посол шёпотом пояснил на немой вопрос, какая разница с тем, как спит богатая часть населения. На полу у Кима было, по-корейски говоря, «сито» — ни подстилки, ни циновки, ни одеяла.

Приехали, посмотрели. Музей! Из тростниковой хижины сделали музей. К нему огромная очередь. Дорохих советских гостей и родственников пустили, скрепя сердце, без очереди. Всё новое — даже тростник и смятый кувшин. Не аутентично. И, по словам гида, что по-русски говорил без акцента даже, миллион человек стремится в год припасть к истокам. Заодно интересная особенность выяснилась: очаг у корейцев устроен так, что дымоход сначала проходит под полом дома. Понятно, почему вождь спал на полу — там теплее. И везде минимализм. Бедно жил. И вы пока поживите в бедности — а уж потом мы вам два кувшина дадим, и оба не сильно помятые. Да чего уж, один вообще не помятый. И вентилятор. Электричества нет? Будет! Вот приехали советские друзья — дадут денег на электростанцию. Да даже больше — саму электростанцию тоже дадут.

На Петра девчушка смотрела с ужасом. Из ноги у него торчат железки, а вокруг — страшная сверкающая конструкция из всяких кривых. Не человек. «Квищин». Только и слышно за спиной.

— Кто это — «кувшин»? — поинтересовался у посла.

Николай Георгиевич, в жару — в генеральском мундире с кучей золотого шитья и орденов, выбрал секундочку между потоками славословия из уст родственников и гида и пояснил.

— Согласно легенде, эти злобные и коварные существа появляются на свет каждый раз, когда кто-то из людей покидает мир насильственной смертью или становится жертвой несправедливого приговора. В этих случаях его душа не находит упокоения. Обретя сверхъестественные силы, она мстит всем, оставшимся на земле. Не «кувшин», «квищин».

Твою ж дивизию!!! Что-то с горлом у посла. Кашлянул, и последнее слово произнёс громко, и при этом чуть наклонился к Петру, как бы обращаясь. Народ порскнул во все стороны. Гид, судя по всему, обделался. Убежал. Старенький.

Спасла ситуацию дочь. Подошла и потрогала за рукав. Осторожно, пальчиками. Типа вот, всё нормально — это живчик. Ну, живой. Потом потрогал брат, но позеленел, и глаза кругловатые. Гид не появился, да и закончилась экскурсия. Пора баиньки. Встреча с самим «Сталиным корейского разлива» назначена на завтрашнее утро. В здании ЦК Трудовой партии Кореи.

Главная площадь города, естественно, носит имя Ким Ир Сена. Монументальный ансамбль на западном берегу реки Тэдонган. Площадь просто безразмерная. Наша Красная — просто улочка, да даже переулок. Нет — заулок. Тут как бы не квадратный километр.

Вождь и главный министр пополнел — кругляшок такой. Наверное, у него теперь много кувшинов. Сначала была торжественная часть, где Петра Мироновича Тишкова наградили орденом. Приличных размеров золотая звезда, в которую вписана ещё одна звезда, только вниз головой. Называется «Орден Государственного флага 1-й степени». Такой же вон на груди у товарища Кима. Вот видно сразу, что они не истинные ленинцы — взяли и звезду перевернули. Это сатанисты распятие переворачивают, а эти киминисты — звёзды.

Потом был обед. Вкусно! Свинина под острым соусом с пресным рисом. И салат прикольный. Сначала понять не мог — эдакие зелёные червячки, и привкус чеснока. Потом объяснили, и рецепт даже рассказали. Редкое сезонное угощение. Зелёные червячки — это стрелки чеснока. Называется «хе». Нужно будет дома попробовать сбацать.

Беседа на сытый желудок получилась тяжёлая. Нейтралитет? Да пожалуйста. Сами не хотим вмешиваться, страдаем от вражды двух друзей. А и правда ведь страдают — то наши кран начнут перекрывать, то китайцы. Осудить агрессию? Кто прислушается к тонкому голоску маленькой Чосон?

Кедры???

— Да, товарищ Ким, нужно много корейских кедров. Нет, не тысяча — миллион. Понимаю, что нет. Осенью — сколько будет, а вы создайте десятки питомников и посадите семечки. Года через три у вас будет этот миллион, но питомники не закрывайте, снова сажайте. Сколько вырастите, столько и купим, хоть миллиард. То же самое — по маньчжурскому ореху и женьшеню.

Договорились. Вот теперь самое сложное, как думал Пётр. Люди. Оказалось — ничего сложного. Правда, начал с довольно сладкой плюшки: люди будут получать зарплату, но подоходный налог с них брать не будем. Вернее, брать будем — и перечислять в ваш госбанк. Кроме того, раз у нас сейчас общая валюта — рубли, то работающие в СССР корейцы ведь могут отправлять родственникам в Страну Утренней Свежести и переводы денежные. Ну и плюшки почерствее в виде материальной помощи из всяких госрезервов времён Второй Мировой. Да что вы, всё свежее, сам пробовал! Правда ведь — пробовали с Жуковым вместе тушёнку. Тушёнка как тушёнка, и не скажешь, что ей почти тридцать лет. Ну ладно, двадцать пять.

— Сколько людей?

— А можно сначала тысяч сто-сто пятьдесят стройбатовцев? Нужно ведь дома строить для переселенцев вдоль рек Урал и Иртыш.

— Можно, но тогда мы замедлим строительство у себя.

— А мы вам тракторов и бульдозеров с экскаваторами подкинем. Не новых, но ТО прошедших.

Одним словом, ездил не зря. Договорились обо всём, что хотел, кроме осуждения агрессии Китая. Так и не надеялся. Договорились в следующий раз увидеться в Биробиджане, в октябре, на футбольном турнире.

Событие двадцать третье

— Сколько у нас всего евреев? — спрашивает Брежнев Косыгина.

— Миллиона три-четыре.

— А если мы им всем разрешим уехать, многие захотят?

— Миллионов десять-пятнадцать.

От постоянного хождения нога разнылась, и даже две таблетки какой-то мощной импортной гадости лишь притупляли боль. А ведь ещё нужно заглянуть в Биробиджан на обратном пути. Кому нужно? Да себе. Всё же чувствовал себя теперь за новую республику ответственным.

Из Пхеньяна отправились тем же военным бортом, но на этот раз летели скачками. Дальность полёта этой мелкой птички 700 километров, а страна моя — широка. Сделали посадку во Владивостоке, перекусили — и дальше в Хабаровск, а потом — ещё дальше, в сам Биробиджан. Построить успели только полосу и домик для всяких диспетчеров. На месте будущего аэровокзала — яма. Только котлован рыть начали, даже фундамента ещё нет. Неспешно дела делаются в стране победившего социализма. В город тряслись по грунтовке, и высадили Петра у другого вокзала. Железнодорожного. Там в ста метрах гостиница — сгрузили и отнесли в номер. Всё, наглотался таблеток и отрубился почти на сутки. Чтоб ещё раз…

Не будили, сам проснулся к обеду. В вестибюле все боссы уже с утра дожидаются. Первый Секретарь Еврейской Автономной республики Аарон Давидович Кац и предсовмина Яков Григорьевич Крейзер в парадных генеральских мундирах с кучей орденов и медалей. Не так давно Яков Григорьевич вернулся. Сначала пару месяцев в Израиле лечился, сделали операцию на сердце. Потом ещё месяц в Швейцарии за деньги Петра восстанавливался.

Зато сейчас бодро вышагивает по новой аллее к строящемуся дворцу бракосочетаний. Вообще в городе всё строится. Чудес не бывает — всего год прошёл. Пока деньги выделили, пока комсомольцы приехали, пока чехи с поляками подоспели. Вот интересно, все евреи, а выходцев из Польши называют поляками, из Чехословакии — чехами, а из небратской Америки — угадайте с трёх раз… На самом деле американцев немного, пара десятков семей всего.

Главная сила на стройке — стройбат. Скорее всего, Пётр своими прожектами сильно планы министерства Обороны нарушил. В Казахстан военных строителей нагнали, в Краснотурьинск, теперь вот сюда.

Единственное, что закончить успели, так это приличный кусок набережной. Одели Биру в гранит и выложили тропинки из жёлтого бехатона. Посадили сотни этих самых пушистых корейских кедров. Маленькие ещё, но вырастут ведь. Уж точно лучше тополей. Ещё построили пять шестиэтажек. Вообще, сейчас дома в СССР почти все строят пятиэтажными — не надо лифта и специальных огромных кранов. И только в нескольких городах, к которым Тишков успел руку приложить, стоят шестиэтажные дома. Первый — под магазины и прочие кафетерии с ателье. Ведь жил в те времена, когда предприниматели скупили в городах практически все квартиры на первых этажах и переделали их в магазинчики. Потом бросили. Пришли всякие «Пятёрочки» с «Магнитами», построили торговые центры, а квартиры на первых этажах никто уже не восстановил, попереходили десяток раз из рук в руки и стоят пустыми, напоминанием о девяностых. В аренду сдаются. Задавили малый бизнес.

Дома отгрохали красивые — цветные, и с лоджиями по кругу. Причём, чтобы потом хозяева не портили красоту самодельными рамами, их сразу застеклили. По пяти домам впечатление не составишь, но во дворах сделали детские площадки и разбили скверики, лавочки со столами для доминошников и шахматистов поставили. Можно жить. Правда, Пётр бы тут поселиться не хотел. Стройка огромная. Весь город. Ревут бульдозеры, скрежещут экскаваторы, бибикают грузовики. Шумно. Сейчас одновременно строят семнадцать шестиэтажек, две школы, три садика, дворец пионеров и стадион. А на высоком холме невдалеке высится ещё недостроенная местная Эйфелева башня. Пришлось купить у французов проект. Пусть в городе будет настоящая достопримечательность — всё одно телевышку строить, так почему не эксклюзив. Ну, чуть пониже. Да и дым пожиже…

На следующий день проехались по колхозам и совхозам. Даже есть два киббуца. Тоже шум: трактора ревут, машины рычат, собаки лают, коровы мычат. Жизнь бьёт ключом. Вечером ещё сходил, послушал юных дарований из местной музыкальной школы. Евреи же — половина детей играет на скрипке. Молодцы детишки.

Голда Меир прислала наблюдателей, семейную пару. Не из СССР — тамошние аборигены, живут и раз в неделю сливают информацию. Спросил у разведчиков, как впечатление. Вежливо покивали. Ну, не сморщились же.

— Помощь-то планируется?

— Осенью приедут агрономы, а весной, когда построят коровники, завезём десяток коров на племя.

Ну, жизнь-то налаживается. Целых десять коров пришлют.

Всё, пора домой. Не так ведь и далеко. Дудки! Дозвонился из Москвы Цинев. Есть важные новости, срочно нужен в столице.

— Георгий Карпович, я устал. Нога болит.

— Дело важное. Касается Кунаева и Лии.

— Мать вашу! С этого и надо было начинать. Лечу.

Событие двадцать четвёртое

Идёт партизан по лесу. Слышит кукушку.

— Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?

Сверху падает граната. Голос с дерева:

— Айн… Цвай… Драй…

— Это абсолютно анекдотическая история, только анекдот вышел на редкость скверный. В Мексике наш внедренец разрабатывал художника Владимира Кибальчича — это сын известного писателя-троцкиста Виктора Сержа, который был секретарём самого Льва Давидовича. Да, да, того самого Лейба Давидовича Бронштейна. А, вы, Пётр Миронович, знаете, откуда взялось само слово «Троцкий»?

— Нет, как-то не входило это в сферу моих интересов, — Пётр вытянул синюю железистую ногу. Ныла.

— Лейб Давидович взял фамилию Троцкий, когда бежал с каторги. Нужны были поддельные документы. Подпольщики-революционеры спросили, как хочет зваться Бронштейн, и Лейб Давидович долго не думая назвал фамилию своего надзирателя в Одессе из царской охранки — Троцкий. А вот имя Лев, судя по всему, выбрал из художественных соображений: коротко, звучно и напрямую совпадает с названием известного животного.

— То есть, существуют и другие Троцкие? И у нас в стране? Не легко, наверное, живётся людям.

— Не в курсе. Извините, отвлёкся. Так вот, по художнику. Разрабатывали его без какой-то определённой цели, просто человек заметный, и теоретически мог иметь контакты с кем-нибудь интересным для нас. Всё-таки троцкистов в мире развелось предостаточно, и многие из них спят и видят, как бы сделать какую-нибудь гадость СССР. Кроме того, троцкисты обычно очень нечистоплотны и готовы брать деньги от кого угодно в обмен на разные услуги — например, они часто консультируют разного рода киношников и писак, подсказывая им, как поотвратительней изобразить в своих творениях коммунистов, в особенности русских. В общем, мышеловку поставили, ни на что особенно не надеясь, но в неё неожиданно угодила не маленькая мышка, а целая капибара. Это, знаете, водится в латинской Америке такая тварь — вроде грызун, но размером с доброго поросёнка. Гадость.

Штелле снова заявился в КГБ сразу по прилёту. И новости обещанные узнать, да и по вопросам своего мексиканского прожекта ясность навести. Его встретил милейший Эрвин Эрвинович Кнаусмюллер, который, очевидно, ещё не выехал на операцию — а может, и вовсе не собирался, бес его знает, какой конкретики они тут себе напланировали, да и лучше подальше от неё. Крепче спать будешь. Актёр с многоэтажным дном провёл его не к Циневу, а в пустой кабинет, сел напротив него, уколол глазами и заявил, что ему поручили ознакомить уважаемого Петра Мироновича с информацией по одному известному ему делу. Преамбула показалась больному на го… на ногу абсолютно туманной, но виду он не подавал.

— Знаю такую. По-моему, довольно милая зверюга…

— Это вы не видели, какие у неё зубы. Так вот, к Кибальчичу заявились некие американцы. Надо понимать, что этот сеньор Влади — так его мексиканцы зовут — человек творческий, и большой любитель, так сказать, расширить сознание. Постоянно трескает какие-то гадостные кактусы и большую часть времени пребывает умом где-то не здесь. В общем, нашему человеку он рассказал какую-то абсолютно дикую историю, но затем нам удалось отследить связи и кое-кого взять — получается, что и сам Кибальчич в неё поверил, и смог заставить поверить в неё тех, кто отправился в СССР и натворил у нас поганых дел. Представляете, там всё вертится вокруг безумной идеи, будто бы вы, Пётр Миронович, затеяли проект по… фальсификации высадки на Луну, и додумались нанять для этого не кого-нибудь, а режиссёра Стэнли Кубрика! Я даже не представляю себе, какого размера кактус надо было сожрать, чтобы до такого додуматься. Смешно, правда?

— Хе, хе… Да, Эрвин Эрвинович, действительно… смешно. Американца. Снимать поддельную лунную высадку. Это же клиническим идиотом надо быть, — вот, а всё американцев умными изображают. Купились. Ай да Пётр, ай да… сынуля. Спалили тебя, Пётр Миронович, как есть спалили! Не зря сумасшедшие деньги в «Кубика» вбухал. — А что за американцы-то были? И были ли они вообще, или этот Влади их тоже придумал?

— Американцы, как ни странно, были. И даже с определённой уверенностью можно заявить, что один из них — плохо, по-дилетантски загримированный Джеймс Уэбб, директор НАСА. Он в отставку недавно ушёл, какие-то там у них сложности с проектом «Аполлон», то ли перерасход, то ли ещё что — но приезжал он ещё до того, как уволился. Кстати, он сам не учёный, не конструктор, а обычный администратор, но послужной список у него очень занятный. Он был одно время даже помощником госсекретаря, а тогда штатовцы как раз радио «Голос Америки» запустили. Наши, конечно, глушилки скоро придумали, а Уэбб тогда собрал кучу профессоров, чтобы те ему нарожали идей, как эти глушилки обходить. Профессора увлеклись, не только по поставленному вопросу высказались, но и набросали всяких удивительных идей, как ещё можно пропаганду улучшить. Написали целый талмуд — это 51-й год был, так они принялись поучать дипломатов, что делать, когда Сталин умрёт, да как перебежчиков из СССР на воздушных шарах вывозить, и всякое такое прочее. Когда учёный увлекается чем-то — только держись, фантазия там побогаче, чем у Беляева с Брэдбери на пару. Уэбб отчего-то этим документом проникся, перепечатал, переплёл, назвал красиво — «Операция Троянский Конь», и начальству отдал. Те только пальцем у виска покрутили, и забыли — но можно заметку сделать, что разные дурацкие гипотезы и выдумки сердцу господина Уэбба явно милы. В общем, есть основания предполагать, что именно он эту историю про Стенли Кубрика Кибальчичу в уши влил, да предложил ему приличную сумму, если тот поможет разузнать насчёт того, правда ли это. Обещал ещё нас на весь мир ославить, если вдруг окажется правдой — а троцкиста-то хлебом не корми, дай над Советами поглумиться. Тем более такого, наследственного, которого сам «дядя Лёва» на коленке катал. К тому же, он ведь у нас и посидеть успел немного, вместе с тятенькой. Знатные коминтерновцы впряглись, настояли, чтобы их отпустили. Не простил, затаил.

— В общем, даже можно где-то понять человека. А дальше-то что?

— А дальше он вышел на своего родного дядюшку. Такой Поль Марсель — знаете песенку «Когда простым и нежным взором»? Вот, он сочинил. Тоже троцкист. Сидел, потом, как Сталин умер, амнистировали, живёт в Ленинграде, заведует ансамблем «Цирк на сцене». Чем-то он дядю прижал, тот и согласился организовать приезд в СССР труппы мексиканских циркачей, а в качестве сопровождения при них отправили группу старых троцкистских агентов, таких старых, что у нас даже оперативок по ним не сохранилось, ну или кто-то в пятидесятых выкинул сдуру. Вы ведь, Пётр Миронович, очень непопулярная среди этой публики фигура после того трюка с «Интернационалом», который вы в Лондоне выкинули. Они искренне считают, что вы опошлили святое на потребу человеческому стаду. Превратили строки священного текста в строки в банковском счёте. Фетишисты чёртовы. Не добавься этот фактор, наверняка среди них нашёлся бы хоть один достаточно вменяемый человек, который сказал бы: «это бред сумасшедшего», и прекратил бы всю эту идиотскую клоунаду. Однако нет — имя Тишкова подействовало на них как красная тряпка.

— Чёрт возьми… Но кто мог подумать? Троцкисты… У нас почти семидесятый год на дворе! Они же сами — как цирковая труппа. Побираются, клянчат под глупые лозунги шиллинги и песо у студентов и прочего не очень опытного или умного народа.

— Иногда и одного инициативного дурака достаточно, чтоб наломать целую машину дров, а тут их было целых пять человек. К тому же, абсолютные дилетанты, или близко к тому! Если кто-то из них чему-то и учился в плане диверсий и вообще работы разведчика, это было ещё годах в двадцатых — думаю, вы представляете, как далеко с тех пор зашёл прогресс, и в этом деле тоже. К тому же, эти осколки эпохи революционного террора решили, раз уж ввязались в это дело и пробрались в СССР, побить всю посуду, которая под руку попадётся — это уже им никто не подсказывал, сами инициативу проявили. У одного рак, скоро должен был слечь, так дверью на тот свет хлопнуть решил, тварь. Сели вдвоём ещё с одним на поезд и отправились в Алма-Ату. Знаете, почему в Алма-Ату?

— Тут за своими мыслями не угонишься, куда уж за чужими.

— Туда сослали Троцкого перед высылкой из страны, и там его морили голодом и унижали всячески. Так вот. Прощённых троцкистов у нас в стране предостаточно, иные даже очень неплохо устроились, так что с деньгами у этих горе-диверсантов проблем не было никаких. Сами понимаете, в Средней Азии, наверное, можно даже космическую ракету с Байконура в личное пользование раздобыть, если найти достаточно жадного человека, согласного её достать. Чего уж там говорить о «козлике» и винтовке с коробкой патронов. Дураки, а умные сволочи, грамотно выбрали цель — до Кунаева добраться несложно, а его смерть хлестнула по всей системе. Спасибо, наши с военными сразу определились, а то ведь могло и до свары на самом верху дойти! С непредсказуемыми, знаете ли, последствиями. Никто же не планирует всерьёз действия в случае смерти первого лица — так, мысли, идеи. А мысли кому-нибудь могли и очень неприятные в голову прийти.

— А Лия? К ней тоже они приходили?

— Точно так. Тот господинчик, который её пугал, оказался членом РСДРП с дореволюционным стажем. Он проворовался и сбежал за границу ещё в конце двадцатых. Жил где-то в Бельгии под чужим именем, примазался к тамошним буржуазным социалистам, а потом и к Четвёртому Интернационалу. По-русски за сорок лет ни слова не сказал, потому и акцент такой. А говорил грамотно, родной язык-то не забудешь. Я вот тоже по-немецки сейчас редко изъясняюсь — разве что, когда фашистов играю, но этот навык утратить почти невозможно. Немножко практики, и всё приходит в норму, но времени для этой практики у них не было.

— Дела…

Да, Пётр Миронович, чуть не вступил ты двумя ногами в дерьмо. Что же этого Уэбба так дёрнуло, почему он так заистерил — не к профессионалам кинулся, а придумал такую дурацкую схему? Или не дурацкую? Ведь испытанная уловка шулера — успеть первым обвинить соперника, что мухлюет он, а дальше опрокинуть стол, кинуть в морду подсвечник и под шумок задать лататы. В отставку он подал, понимаешь. Да не задумал ли мистер Уэбб надуть и своё правительство? Полетит — не полетит, это ещё бабка надвое сказала, а коли вдруг не полетит — извините, господа, профукал я ваши деньги, но вот вам отличная подстраховочка! Лучшая и самая достоверная кинокартина тысячелетия. И ведь в случае чего с него взятки гладки — никаких фальсификаций, ничего не докажете, сплошная самодеятельность исполнителей. Всегда можно отбояриться, что художник-наркоман выдумал что-то, и вообще он чёртов коммунист, и веру ему давать — себя не уважать, господа присяжные! Как, говорите? Троцкист? Какая, право, разница! В сортах коммунистов приличный человек разбираться не должен!

Ну ладно, слава богу, попытка эта провалилась. Кубрика они отследить так и не смогли — Пётр ввёз его в СССР, не тяготясь разными дурацкими формальностями, как разновидность дипломатической почты. Пограничники в аэропорту широко раскрывали глаза, но мрачный генерал-майор КГБ, которого Тишков выпросил у Цинева для прикрытия, одним взглядом гасил их интерес к необычному новоприбывшему. Правда, выхлопа от того, что Стэнли уже почти год тусуется на Байконуре, пока тоже немного. Далеко ещё до полнометражной картины о высадке советских космонавтов на Луне. Только к новому году маэстро обещал. Хотя ведь и не мыльная опера — весь цимес как раз в достоверности.

Впрочем, если задуматься — Уэбб ушёл из НАСА, вероятно, из-за каких-то вставших остро денежных проблем. Кошелёк у штатовского правительства сейчас напоминает сдутый воздушный шарик, а надо восстанавливать несколько городов почти из руин. К тому же требуется как-то поддерживать видимость активных действий во Вьетнаме, чтобы президент Стассен не начал срок с признания, что Америка вляпалась в авантюру и обкакалась жиденько. Не сумела справиться с какими-то лесными обезьянами, которых грозила вбомбить в каменный век. Сократить финансирование программы «Аполлон» — вроде бы выглядит в этой ситуации полностью логичным шагом. Ну не просто так же восьмая миссия не состоялась пока? Конечно, если посмотреть на вопрос глубже, то это будет означать, что немало образованных, квалифицированных, благополучных белых людей, занятых в космической промышленности, попадут под сокращения. А ведь они — из тех самых людей, которые проголосовали за Стассена и привели его в Белый Дом. Но разве будет лучше, если Америка попробует бежать сразу во все стороны, надорвёт интимную часть организма, называемую в обиходе экономикой, и без работы останутся миллионы?

Эх, вот кто б дал кочанчик того кактуса и американского президента сюда на вечерок! Или хоть какую его секретаршу. Поспрошать бы задушевно, что они там себе думают — а то угадывать устал, да и херня иногда получается из этой самодеятельности. Ещё и с жертвами. Как Циневу теперь будешь в глаза смотреть, Мироныч? Комбинатор, мать твою. Стыдно-то как. Хорошо ещё, Эрвинович видимо не знает, что собеседник и вправду такой ударенный, даже без кактусов, думает — грязные выдумки беспринципного врага. А то б прямо здесь со сраму самовозгорелся. А Цинев, получается, дисциплинку подтянул в конторе, уже не «течёт» из всех щелей. То есть, видны и плюсы от его самодеятельности.

P. S.

Добрый день, уважаемые читатели.

Всё как всегда. За день три комментария. И те врагами написанные на ранние книги. Хоть смайлики ставьте. Или там предложения куда ГГ послать. Вот как «убиваю» его, так сразу хоть немного активности, но не убивать же в каждой главе.

Одним словом, комментируйте, нажимайте на сердечки.

Глава 15

Интермеццо двенадцатое

Обход в больнице. Главврач:

— Каково состояние больного?

— Примерно 50 миллионов.

— Вижу, предстоит долгое лечение.

Побелка на потолке была в трещинках — мелких, словно ручейки, но иногда пару ручейков сливались в одну небольшую речушку, и трещинка становилась уже трещиной. А возле угла, в котором и стояла кровать, соединялись три таких трещины, и уже совсем большая получалась. Прямо река полноводная.

Кадри Лехтла лежала на этой кровати и смотрела в потолок. Цеплялась взглядом за один из ручейков и провожала его до полноводной реки. Всё тело болело — а так вот уйдёшь мыслями в трещинки, и чуть отпустит. До этого у неё было два лёгких ранения. Одна пуля пробила икру на левой ноге, и один маленький осколочек через год впился неглубоко в ту же икру. Теперь вся будет в шрамах — как в Сочи на пляж выйти? На руке — шрам, на ноге — тоже, и на правом боку — несколько швов, осколки на излёте посекли. Ребро сломано. Одно радовало — жива! Их командир, майор Краско, и здоровяк-балагур капитан Андреев погибли. Даже хоронить нечего. Прямо в окопчик, где их двойка сидела, попала стодвадцатимиллиметровая мина.

Её вынесли отступающие с высотки пограничники. Сами израненные, но не бросили. Нужно будет потом ребят навестить. в соседнем корпусе они, там, где Федька всё ещё лежит. Что-то плохо у него с головой. Боли не проходят, и со слухом беда — то нормально, то почти и не слышит ничего, кричать приходится. А ведь несильная, кажется, контузия была. Сложная штука голова, хоть на кочан капусты и похожа.

Лежала Кадри в госпитале ветеранов войны в Алма-Ате. Сюда вертолётом доставили, вместе с пятью другими ранеными. Неделя уже, как операцию сделали — вернее, операции. Крови она много потеряла, и второй этап с извлечением пули из ноги был не сразу, а через пять часов. Теперь вот лежит с подвешенной к сложной конструкции на спинке кровати ногой. Пуля сломала кость, и ей сделали не обычную операцию, а из области фантастики. Прилетел доктор с Урала и насверлил в ноге дырок, вставил туда спиц, и всё это снаружи обручами соединил. Ужас! Сама Кадри, понятно, не видела, как над её ногой издеваются — под наркозом была, это ей сестричка медицинская рассказала. Оказывается, пуля сломала кость и кусок раздробила. Если бы обычный гипс наложили, то одна нога короче бы у неё получилась, а теперь вот есть надежда, что хромать не будет.

Федька каждый день приходит, сидит, чего-то говорит. Кадри сначала слушает, но мысли в голове от огромного количества болеутоляющих путаются, и через какое-то время она понимает, что потеряла суть рассказа. Что там с сержантом Дудкиным случилось при обходе вчера? Уходит Фахир Бектуров, косясь на ногу. Жутко.

Сегодня утром полковник заходил — не их ротный, другой. Сказал, что присвоили ей звание майора и написали представление на орден Красной Звезды. Кадри прикрыла глаза. Радости сообщение не вызвало, наоборот — тревогу.

— А что с полковником Игнатьевым, с нашими? — неужели и он погиб?

— Кхм, ну, как сказать. Я сам точно не знаю. Игнатьев жив, в Москве, а роту перебросили назад в Новосибирск. Другой информацией не располагаю.

Видно было по лицу посетителя, что чего-то не договаривает.

— А что с заставой, выбили китайцев?

— Кхм, ну, как сказать. Ты выздоравливай, майор, китайцев выбили. Большего тебе знать не положено.

— Как на Даманском?

— Кхм, ну, как сказать. Пошёл я. Вот, от части тебе конфет прислали. Выздоравливай, и про Даманский забудь пока.

Ушёл этот непонятный полковник. Вот навёл тень на плетень — но догадаться-то можно, что, значит, опять китайцев причесали. Снова у них земля под ногами горела. Слухи ходят про какие-то лазеры. Непонятно только: если есть такое оружие, то зачем ребята головы там, на границе, сложили, почему нельзя было сразу из этих лазеров по соседям жахнуть?

— О! Конфетки! — опять Федька.

— Угощайся.

— Этот чего приходил? — зашуршал фантиками. Сладкоежка.

— Звёзды майорские принёс, — Кадри скосила глаза на тумбочку, куда полковник положил новые погоны.

— Везёт тебе, Кадри. И погоны майорские, и конфеты, и нога вон какая красивая, блестит вся.

— Дурак ты.

— А меня на комиссию завтра.

Событие двадцать пятое

О любви немало песен сложено, я слажаю вам сейчас ещё одну.

Валерия записала новую песню. Согласитесь, весьма странно для госпожи Новодворской.

Замминистра сельскохозяйственной промышленности СССР Юрий Алексеевич Гагарин прилетел в Алма-Ату по приглашению Петра Мироновича Тишкова — посмотреть на сверхлёгкие вертолёты и гирокоптеры конструкции Игоря Васильевича Бенсена и оценить их возможную пользу для своих целей. Узнав, что Юра летит в столицу Казахстана, с Байконура заявился его добрый друг и коллега — Володя Комаров. Любители всего нового в авиации, космонавты вместе поехали смотреть интересные летательные аппараты. Познакомились с Игорем Васильевичем и его помощником, немного прихрамывающим, но улыбающимся во весь рот Джином Минго. Юра уже знал, что одна из этих несерьёзного вида «стрекоз», вполне возможно, спасла Тишкову жизнь. Бенсен и Минго не только сделали вертолётик, который сейчас выделывал в небе над ними кренделя, но ещё и привели помощь, когда селевой поток чуть не убил Петра Мироновича и его семью. Юра успел привязаться к Миронычу, когда работал с ним в министерстве, бывал у него в гостях, подружился с его дочками, запускал в полёт под потолок маленького тёзку со склеенным из картона космонавтским шлемом на голове. Его собственные дочери Лена и Галя ходили с Машей и Таней в одну школу и часто бегали вместе в кино, нашли общий язык и жёны Лия с Валей. Гагарин жал авиаторам руки и твердил «спасибо вам, товарищи», даже не пытаясь объяснить, за что. Впрочем, вертолётики ему тоже понравились — после некоторой доработки они без труда могли таскать над полями и чащами пилота и наблюдателя — агронома или лесовода, а новая модель с мощным роторным двигателем даже была способна поднять небольшой бункер с удобрениями. Гагарин пообещал пробить по линии Минсельхоза финансирование для строительства завода. Делать «стрекоз» Тишков предложил в Павлодаре, где не так жарко и высоко, и меньше будет сложностей с доводкой и облётом. Бенсену было всё равно, где работать, и он был только счастлив, что скоро его машинки начнут выпускать. Джин же слегка расстроился, что придётся уезжать из Алма-Аты — у него уже почти перестала болеть нога, и он успел познакомиться здесь с футболистами, которые звали его постукать в мячик. Впрочем, Тишков успокоил его, что в Павлодаре футбол тоже есть. Когда прощались, Пётр Миронович предложил всем встретиться этим вечером снова, уже на концерте студии «Крылья Родины» с новой программой. Маша Тишкова очень просила, чтобы Юра и Володя обязательно пришли послушать — и конечно, Гагарин и Комаров никак не могли отказаться.

Для премьеры новой программы «Босса-Нова СССР» мелочиться не стали — заказали сразу Большой зал филармонии на улице 8 марта. Пусть в Алма-Ате по пальцам рук можно было сосчитать людей, которые знали, что такое босса-нова, и певица Элза Суарес ещё никому не была известна, но за концерт отвечала студия «Крылья Родины» — а это было покруче, чем Знак Качества. Никто не сомневался и в столь же неизвестном певце Сергее Захарове, которого привезли из своей ссылки-командировки на Байконур Таня и Лия. Вернее, привезли восторженный рассказ о конкурсе солдатской песни, на котором их поразил голосистый молодой запевала из местной части, а дальше уже подсуетилась Маша-Вика — упросила папу Петю организовать перевод таланта в Алма-Ату. В общем, концерт обещал быть отличным. Очень может быть, что контрамарок на премьеру не смогли бы достать и Гагарин с Комаровым, не будь у них волосатой лапы в виде самого Первого Секретаря. Зал был большой — на шесть с лишним сотен мест, но везде в проходах стояли дополнительные стулья. Народ оживлённо переговаривался, пытаясь выяснить друг у друга, что же такое сегодня будут играть. Наконец свет погас, на сцене появились музыканты, пианист в больших очках поклонился и дал первые аккорды. Вступил контрабас, ударные, затем — очень необычно, как-то колюче звучащая гитара. Пока играло вступление, на сцену вышла красивая смуглая певица в блестящем коротком платье, ослепительно улыбнулась и сильным, но нежным голосом с чудным акцентом запела:

Ты говоришь мне о любви,

Но разговор напрасно начат…

Припев про снежинку, которая ещё не снег, уже на второй-третий раз вполголоса подпевал весь зал. Петь громко было неловко — такая трогательная была песня, так тепло смотрела из-под длинных ресниц девушка на сцене. Когда Элза допела, а музыканты после долгого виртуозного проигрыша взяли последнюю ноту, зал на секунду замер, а потом грянула буря. Космонавты вместе со всеми вскочили с мест, хлопали до боли в руках и вопили, надсаживая горло. Зал не мог успокоиться с пару минут, а когда все устали хлопать и наконец расселись по местам, музыканты грянули что-то в весёлом, рваном ритме, Элза хихикнула и игриво начала:

А ну-ка, песню нам пропой, весёлый ветер,

Весёлый ветер, весёлый ветер!

Давно всем известная, всеми любимая песня из фильма «Дети капитана Гранта» зазвучала так зажигательно, что хотелось пуститься в пляс. Между куплетами музыканты — гитарист, пианист, скрипачи — делали долгие проигрыши, а Элза танцевала. Блестящие лоскутки, которыми было расшито её платье, развевались и сверкали. Девушка-карнавал пела, смеялась, размахивала руками и кричала, музыканты встряхивали тяжёлыми от пота чёлками и виртуозили. После третьей песни зал уже больше не садился. На ура пошли и «Три года ты мне снилась», и «Ничего на свете лучше нету» в исполнении тощего глазастого пацана с роскошным баритоном, который, однако, звучал не помпезно, а задорно. Когда ушастый и длинношеий чернявый рядовой прибыл в Алма-Ату и объявился в студии, Маша-Вика не сразу поняла, что это Тот Самый Захаров, секс-символ, мечта и Золотой Голос. Мало ли в Союзе Сергеев Захаровых? Но стоило ему запеть, в голове щелкнуло, и всё встало на свои места. Надо поскорее познакомить с ним Люду Сенчину, уж здесь никакой Романов до них не дотянется.

А тем временем концерт продолжался, Элза и Сергей царили на сцене, ансамбль высекал из инструментов искры. Кто-то из зрителей вылез в проход и пытался танцевать, хоть никто и не имел понятия, как полагается танцевать под ЭТО. Такого филармония, принимавшая лучших классических музыкантов Союза, ещё не видывала. В антракте зрители сами вынесли все приставные стулья в фойе, чтобы не запинаться. Во время второго отделения между рядами неуклюже топтались, пытаясь попасть в ритм, предсовмина республики Масымхан Бейсебаевич Бейсебаев, известный дирижёр Семён Осипович Дунаевский, знаменитый поэт Михаил Васильевич Исаковский. Лучше получалось у лётчика-космонавта Владимира Комарова, футболиста Юрия Севидова, начинающего хозяйственника Володи Жириновского. Больше всех повезло тем, кто был с жёнами — можно было просто обняться и потихоньку или побыстрее кружиться или приплясывать. Среди таких пар были, к примеру, Александра Пахмутова и Николай Добронравов. Всем было ужасно весело, но к середине второй части концерта многие с непривычки утомились. Элза заметила, что публика рассаживается по креслам и, похоже, готова немного погрустить. Знак ансамблю, и начинается тихое, страстное, с тревожными нотами вступление. Первой плачущую песню завела скрипка, а за ней вступил полный печали голос:

Опустела без тебя земля…

Это была любимая песня Владимира Комарова. Бесстрашного космонавта будто схватила прямо за сердце холодная, колючая лапа. Уж на что трогательно пела «Нежность» Майя Кристалинская — но сейчас ему казалось, что он снова на орбите, и ему поёт вся планета, как любящая и любимая женщина, мама, дочка. Электрогитара в руках молодого усатого парня рыдала — он и не представлял себе, что такие звуки вообще существуют на свете. Когда песня закончилась, Володя схватил за плечо Юру. Друг посмотрел на него — всё лицо у Гагарина было мокрое.

— Юрка… Я как представил себе, что вот все здесь, на земле, и нас ждут, и надеются. А нас нет…

В соседнем кресле, смотря перед собой невидящими глазами, сидел Пётр Миронович Тишков. У него что-то мешалось в горле, и он никак не мог это проглотить. «Письмо от Якова». Маша… Вика. Спасибо тебе, Вика, что заставила дурака. Спасибо, что они есть.

Интермеццо тринадцатое

В маршрутке:

— Передайте на билет.

— А волшебное слово?

— Снип снап снурре, снурре базилюрре.

— Нет лишнего билетика? — всем надо. Тысяча человек столпилась на лестницах перед колоннами стадиона «Динамо» в Москве.

Нет лишних билетов. Правда, вон какой-то жучило попытался продать — толпа нахлынула, но билет «товарищ» реализовать не успел. Ему умело завернули руки и под недовольный гул болельщиков потащили к стоящему внизу «воронку».

— Спекулянт, — сплюнул парень в футболке. Динамовской.

— А ты чего не там? Динамовец ведь?

— Так я борец, — парень махнул рукой и огляделся — может, всё же кто передумал идти и продаст билетик.

Матч, на который билеты были проданы чуть не за один день, был кубковый. Рядовой. 1/8 финала. Один из лидеров советского футбола должен был выиграть у случайно прошедшей так далеко команды второй лиги класса Б во второй зоне РСФСР. Тогда из-за чего такой ажиотаж?

— Домой надо идти. Там у Виктора Палыча из второго подъезда телевизор есть новый, вот такенный экран.

— Врёшь! Это линза небось.

— Сам ты линза. «Рекорд-67». Экран 35 сантиметров.

— Ну, иди, а я попытаю счастья.

Так из-за чего шум? И по телевизору покажут. Со второй лигой. Дворовой командой. Посмотреть на двузначное количество голов?

— Они же, гады, вратаря нашего забрали. Хотя чего уж, он супротив Яшина никто. Выходил-то один раз.

— Это который?

— Баужа Йонас, который в прошлом году из ЦСКА перешёл.

— А, литовец! Видел один раз. Не, Льву Иванычу не соперник.

— Ещё Понедельник у них, и Сарай.

— Старики. Весь матч не выстоят.

— А те не старики?

— И те старики. А чё, думаешь, заруба будет? Команда-то дворовая.

— Хм, дворовая! Я вот слышал, что за них и Сабо играл и Ворона. Немцы эти из «Уралмаша», фердинанды, мать их.

— Бери выше. Тигры!

— Точно. Так нет сейчас.

— Там ещё, слышал, молодой бразилец играет. Сократ.

— Не, наши им наваляют. Посмотреть, однако, хочется. Когда ещё Гарринчу увидишь. А Вава! Как он Яшину заколачивал.

— Когда было! Старики одни.

Всеми правдами и неправдами на тридцатишеститысячный стадион в этот день прошло почти пятьдесят тысяч человек. Все проходы были заполнены стоящими «счастливцами».

Вроде не бездельники, и могли бы жить,

Им бы понедельники взять и отменить.

Неслась над стадионом песня. А ведь и правда: игра состоялась в понедельник, 16 июня, в шесть вечера.

Глава 16

Событие двадцать шестое

— А правда ли, что все войны на Земле из-за женщин?

— Конечно, правда. Нарожали дураков!

— Деда, а ты ходил в штыковую атаку?

— Ходил, конечно! Я вообще любил ходить в штыковую атаку, ага. Все бегут, а я иду.

— Операцию готовили в двух вариантах. Первый назывался «Пощёчина». Суть в следующем. Общевойсковая дивизия Монгольской Народной Республики, сосредоточенная сейчас возле городка Даланзадгад, выдвигается к государственной границе по имеющейся грунтовой дороге. Пройдя по территории Внутренней Монголии порядка ста километров, дивизия поворачивает на восток. До местечка Баян-Обо ещё приблизительно сто пятьдесят километров. Всё это расстояние планируется преодолеть за два дня. Дивизия усилена автотранспортом, переданным монгольской армии. Порядка ста автомобилей «Урал». Собирали со всей страны, — начальник Генерального штаба Герой Советского Союза маршал Захаров Матвей Васильевич кривовато усмехнулся. На самом деле именно это «собирание» автотехники отняло больше всего сил. Не больно-то стремились командиры подразделений оторвать от сердца именно самую новую и находящуюся в лучшем состоянии технику.

— А напрямую не короче? — вылез, понятно, Тишков.

— Там, конечно, пустыня солончаковая — но дорога есть дорога, получится быстрее, чем напрямую. Да и не слишком большой крюк. Продолжу. В это же время по другой дороге от монгольского Зунбаяна до Байлинмяо, это уже в КНР, выдвигается наш сводный полк. В основном средства ПВО, усиленные танковым батальоном и батальоном мотопехоты на бронетранспортёрах. Также в этом полку находится приданная мотострелковому батальону сводная рота снайперов. Пройдя около ста километров по дороге на юг, полк поворачивает на запад и одновременно с дивизией Монгольской Народной Республики входит в местечко Баян-Обо. По данным разведки, в городке Байлинмяо расквартирован отряд пограничников Китайской народно-освободительной армии (НАОК) численностью порядка ста человек. Без сомнения, они выдвинутся к Баян-Обо. Задача полка — уничтожить этот отряд.

— А у китайцев там что, вообще нет войск? — оторвался от карты Косыгин.

— Нет. Ближайшая нормальная воинская часть расположена по ту сторону гор, в районе городка Хух-Хото. Примерно дивизия. Это более чем в двухстах километрах. Рядом расположен небольшой военный аэродром, но там из самолётов — только кукурузники древние. В городе Джанцзякоу, что в двухстах километрах в сторону Пекина, расквартирована танковая дивизия, и тоже есть военный аэродром, но о имеющихся там самолётах сведения отрывочные и непроверенные. Предположительно полк реактивных истребителей. Машины далеко не новые. Наши, пятидесятых годов — МиГ-15бис и МиГ-17.

— Матвей Васильевич, а почему пощёчина? — оторвался от разглядывания карты Подгорный.

— Как я уже говорил, операция разработана в двух вариантах. В первой части, которую я озвучил, все происходит одинаково со вторым вариантом, различия — в завершающей стадии. При проведении операции в варианте «Пощёчина» наши и монгольские части ждут первые атаки НОАК, уничтожают их и отходят. Второй вариант называется «Оплеуха». Из названия следует, что после первой отбитой атаки войска ждут подхода более серьёзных сих противника. Когда руководство Китая сосредоточит в районе Баян-Обо значительные силы, как техники, так и людей, то три батареи установок «Град» нанесут по ним массированный удар спецбоекомплектом. После этого, как и в варианте «Пощёчина», предусмотрен отход на свою территорию.

— Что с авиацией, Матвей Васильевич? — На этот раз вопрос задал Маленков.

— С нашими силами в виде прикрытия будет вертолётный полк. Базироваться будет в районе госграницы Монголии и Китая, в девяноста километрах от Баян-Обо.

— А самолёты?

— Ближайший аэродром находится около города Мандалгоби. Это пятьсот километров, так, что возможны только дальние бомбардировщики. Вообще, это практически пустыня, там нет ни населённых пунктов, ни воды, ну кроме редких солончаковых озёр. Плюс жара в сорок градусов в тени. Непростые условия. Как для нас, так и для НОАК.

— А что с редкоземельными металлами? — кто о чём, а Воронин о промышленности.

— Если там есть концентрат, то вывезем, а если просто руда, то сами понимаете — везти в Монголию землю, в планы военной операции не входит.

— Жалко, — Тишков посмотрел на Воронина. Ну, даже концентрат, привезут десяток тонн. Кому это поможет? Нужно свои месторождения разведывать и разрабатывать.

— Матвей Васильевич, а как по-вашему, что предпримет Китай на границе с СССР? Мы готовы? — вот, Косыгин правильный вопрос задал.

Ответил не начальник Генерального штаба. Гречко встал со своего места и подошёл к развешанным рядом с картой Монголии другим картам.

— В настоящее время по возможности скрытно к границе на всем протяжении перебрасываются мобильные части ПВО. На аэродромы вблизи границы происходит перебазирование самолётов, как штурмовиков с истребителями, так и бомбардировщиков. Кроме того, вот в эти места, — министр указал на карте несколько точек, — переброшены дивизионы батарей «Град», снабжённых спецбоекомплектом. Ну и, само собой разумеется, все части Дальневосточного и Туркестанского военного округов приведены в состояние боевой готовности.

— Ох, Андрей Антонович, понятно, что сами решили тигра этого за усы дёрнуть, но хотелось бы руки при этом сохранить. Каковы ваши прогнозы? — Маленков хлопнул ладошкой по карте Монголии.

— Думаю, что надо хоть раз да ответить на несколько лет и тысячи провокаций. Зачем вообще нужна армия, если у нас пограничники десятками уже гибнут?

— Согласен с министром, — Цинев тоже хлопнул ладонью. — Хватит. Обнаглели! Сил уже нет. Они ведь понимают, что раз мы не предпринимаем активных действий, значит, слабые — боимся.

Пётр не знал, чем закончится эта провокация. Знал, чем закончится в реальной истории. Совсем скоро умрёт Хо Ши Мин, и Косыгин полетит на похороны, а на обратном пути сядет в Пекине и договорится о прекращении провокаций с Чжоу Эньлаем. И произойдёт это в середине сентября. Чуть-чуть осталось. Точно поменял он уже историю — или в той реальности тоже планировали, да Брежнев удержал «ястребов»? Теперь почти сплошь в Политбюро. Эти не только влезут в Афган, они и Пакистан за помощь моджахедам вбомбят в каменный век. И мировой жандарм сейчас не тот. Наменял историю. Люди пока лучше жить не стали, а вот новая и серьёзная война на носу. Прогрессор, твою дивизию.

— Ладно, товарищи, Давайте подводить итоги. Не будем из пустого в порожнее переливать. Давайте голосовать, — Шелепин оглядел собравшихся. — Кто за проведение операции?

— Подождите. А за «Оплеуху» или «Пощёчину»? — вскинулся Подгорный.

— Понятно, за «Оплеуху». Стоит ли гонять сотни тысяч человек и жечь миллионы тонн горючего для того, чтобы отделаться тремя выстрелами? — Шелепин грозно оглядел членов Политбюро.

Семичастный кивнул и первым поднял руку. Вздохнув, его примеру последовал и Тишков.

Событие двадцать седьмое

Приезжает мужик из недельной командировки, а у него семь штрафов за курение на балконе…

Была весна, цвели в садах знатных сеньоров абрикосы розовым великолепием, да уже и белоснежные шапки груш и яблонь кое-где виднелись. Испания — южная страна, туда тепло добирается раньше. Это был особенный для Кастилии и для всего мира день. В середине марта 1493 года от восточных берегов Индии вернулся итальянец Коломбо. Кристофоро вышел на трёх кораблях, назад привёл два, а из обломков своего флагмана сделал форт и бросил там треть команды. Не о них речь.

В конце марта 1493 года моряк Родриго де Херес вернулся в родной городок Аямонте из плавания на каравелле «Нинья» к богатой чудесами и золотом Индии. Вечером вся улица собралась послушать рассказы о приключениях де Хереса в составе экспедиции Кристобаля Колона, или Колумбуса, как на латинский манер называл моряк своего предводителя. После нескольких стаканов хереса де Херес попросил принести ему головёшку из камина, достал из кармана продолговатый круглый коричневый предмет, сунул его в рот, наклонился к головне… И в следующую секунду гости ахнули: изо рта и носа Родриго повалил густой белый дым. Кто-то громко прошептал молитву, кто-то не менее громко испортил воздух. А затем испанцы в ужасе бросились вон из дома одержимого дьяволом моряка. Так в Европе появился первый курильщик.

А уже утречком страдающего с похмелья моряка взяли под локотки парни с тонзурами. Родриго де Херес был арестован стражей инквизиции, предан скорому суду и приговорён за колдовство к бессрочному заключению. Ещё по-божески, так и суд ведь божий. Следующие семь лет до того момента, когда курение табака было легализовано в Испании, моряк провёл в тюрьме.

Однако дело его продолжило жить. Удовольствие было недешёвым, а запретный или недоступный плод всегда сладок — так и тут. Курили сеньоры, а собирали чинарики слуги. И перед челядью гордо пускали из ноздрей струйки дыма, выражая харей удовольствие. Почти богач! Окурок есть.

Кольт уровнял забияк — а мистер Бонсак уравнял сословия. Теперь и бедняки тоже могли дымить. Он, мать его, изобрёл машину, заменяющую труд крутильщиц. За одну десятичасовую смену машина производила 120 тысяч сигарет. Помимо менее высоких требований к табачному сырью — теперь можно было курить и всякий мусор — сигареты имели ещё одно «преимущество»: курить их было проще и быстрее, чем сигары или трубку.

Пётр Миронович вернулся в столицу Казахстана и попал с корабля на бал. Танцевали пиндосы. Унюхали. Осознали. Захотели.

Представителей древней профессии было трое. Не, не три шалавы, и не три щелкопёра. Приехали три торговца. Тоже ведь древняя профессия, почему об этом забывают? Приехали не просто так. Ну, во-первых, пригласили, а во-вторых… Во-вторых, не очень хороши были дела у товарищей. Нет, не разорялись — сводили концы с концами. А тут почти выход. Чего с делами?

В 1964-м министр здравоохранения США впервые признал, что курение опасно для здоровья. В 1966-м от рака умер один всемирно известный курильщик — Уолт Дисней. После смерти основателя его кинокомпания приняла решение отказаться от показа сигарет в своих фильмах. На телевидении США началась антитабачная пропаганда. А ещё корпорация Philip Morris купила огромную ферму Mission Viejo в Южной Калифорнии, решила инвестировать в строительство. Хозяйство приобреталось за 52 миллиона долларов, а уже через несколько месяцев эти деньги в трубу вылетели. В Калифорнии совсем серьёзные бои шли — всё, что можно сжечь, негры сожгли.

Хотели представители «Филип Моррис Интернэшнл» купить весь табак сорта Дюбек. Он относится к ароматической группе табаков экстра-класса, но в Америке известен мало. И вот товарищи решили попробовать делать из него сигареты для своего рынка.

— Не, ребята-демократы, только чай, — сидели у Петра в кабинете, он их коньяком потчевал и сигаретами. Экспериментальные образцы выпустила Алма-Атинская табачная фабрика специально к приезду высоких гостей. Гости, что интересно, были все трое высокими, с Петра двое, а один вообще под два метра — бывший баскетболист.

Спросили, почему не пьёт хозяин. Пётр им ногу под нос сунул и объяснил, что горстями принимает таблетки разные, и спиртного нельзя. Подымили, покачали головами, показали фиксы и пальцы. Гут. Всё купим, сколько есть.

— Не так. Я вам идею и рекламу в исполнении «Крыльев Родины», Эндрю Олдема. Да даже Марселя Бика. Плюс весь дюбечный табак Казахстана.

— А мы?

— Вы переносите производство сюда. У нас дешевле электроэнергия, бумага, труд тоже в два-три раза дешевле. И налоги меньше в разы. Сплошные выгоды.

— А в чём подвох? — это баскетболист подачу принял.

— Оборудование. Самое новое, плюс техники по обслуживанию на первое время, ну и негры для обучения наших рабочих.

— Негры?

— Ну да, с десяток. И здесь останутся. Можно с жёнами, и лучше не очень молодых.

— Транспортные расходы…

— Мы сделаем контейнеры, и я куплю свой флот контейнеровозов. Получится даже дешевле, чем возить табачные листья.

— А что за идея? — опять длинный, он, похоже, главный.

— У вас ведь компания идёт антиникотиновая. Вы начинаете выпуск сигарет с пометкой «Light» — «Облегчённые», и пишете везде, что они гораздо меньше вредят здоровью.

— А какие марки? «Мальборо»? «Честерфилд»?

— Мне без разницы, но лучше — жёсткие пачки, и подумайте о дамских сигаретах, более тонких, изящных.

— А почему вам без разницы?

— Потому, что в СССР они продаваться не будут.

— Почему? — хором.

— Мы тоже начали борьбу с курением. На днях в газетах напечатают постановление правительства. Договорились?

— Окей.

Интерлюдия четвёртая

Блондинка утром встаёт и подходит к окну. Муж спрашивает:

— Какая сегодня погода?

— Как я могу увидеть? Там такой дождь стеной, что ничего не разглядеть!

— В те далёкие времена…

— Когда деревья были большими?

— Не. В те далёкие времена…

— Когда колбасу делали из мяса?

— Да нет. В те далёкие времена…

— Когда молоко скисало на второй день и превращалось в простоквашу, а не стояло месяц, как свежее, даже без холодильника?

— Да нет, чёрт побери! В те далёкие времена…

— Когда был ещё жив Бернард Воннегут?

— Бинго! В те далёкие времена, когда проклятые американцы засеивали облака над Вьетнамом твёрдой углекислотой и дымом йодистого серебра, (спасибо товарищу Воннегуту за наше безоблачное детство), чтобы вызвать ливневые дожди и смыть не менее проклятых «чарли» в океан, а заодно лишить их продовольствия, в СССР над Москвой тучи ещё не разгоняли.

— Почему?

— Дай мне бог собраться с мыслями!

— Потому, что Ирина Аллегрова ещё не спела песню «Я тучи разгоню руками»?

— Щас в прошлое закрою дверь!

— Ну деда!

— Всё, не перебивать. В тот день на стадионе «Динамо» в районе Аэропорт…

— Тот, который называется «Ареной Льва Ящина»?

— Эх… На нём. Посмотреть матч с участием того самого Льва Иваныча, а также небезызвестных Вава и Гарринчи на стадионе собралось полста тысяч человек. Небо с утра было хмурым. Потом Аллегрова почти разогнала тучи руками, но к шести они собрались снова.

— А Аллегрова?

— Руки ей отрезали. Сейчас точно не буду рассказывать.

— Ну деда!

— Эх… К шести вечера небо затянуло грозовыми тучами, и…

— Пошёл дождь?

— Эх… Пошёл дождь, да с градом. Крупные такие градины…

— С куриное яйцо?

— Не, внучка, помельче…

— С голубиное?

— Эх … С воробьиное!

— Всёёё, всё, не уходи, не буду больше перебивать, рассказывай.

— Дождь с градом начался, когда команды выходили на поле. Вышли, получили по кумполу градинами с… голубиное яйцо и зашли назад.

— А матч?

— А матч состоится при любой погоде, потому через пять минут, когда град прекратился, а дождь чуть ослаб, команды снова вышли на поле под хрип громкоговорителей.

— А чего хрип?

— Из бумаги делали.

— А люди?

— Чего — люди? А, на стадионе. Не, болельщики — не люди.

— А кто???

— Сумасшедшие. Подожди, как там по-вашему… «фанаты». Фанаты прикрылись газетами «Советский спорт» и спокойно переждали град. Советский спорт градом не возьмёшь. Тут шрапнель нужна.

— Почему???

— Да там руководители все деревянные… по пояс… с обеих сторон.

— Как Буратины?

— Точно, как Буратины! Слушай, внучка, а давай тебе чупа-чупс в рот сунем, и тогда он у тебя занят будет, и ты не будешь меня перебивать, и я тебе расскажу историю про замечательный футбольный матч.

— Два! Один не справится!

— Два так два. Два раза судья подкидывал монетку. Первый раз она упала на траву и воткнулась ребром.

— Р… б… р… б.

— В воротах у бело-голубых играл Чёрный паук. Защитники жались к воротам, и их было четверо — Виктор Аничкин, Владимир Долбоносов, Валерий Зыков и Георгий Рябов. Полузащитники решали, защищаться или нападать. Оба-двое — и Валерий Маслов, и Сам Геннадий Еврюжихин. Нападающих тоже четверо — два Юрия, Сёмин и Авруцкий, Владимир Ларин, ну и Численко Игорь. Тоже Сам.

Получило «Динамо» право на первый удар. Ударили. Еврюжихин со всей дури послал его в свои ворота. Мяч не долетал, мокрый, тяжёлый. Попал в ноги Виктору Аничкину, тот перепасовал Сёмину. Сёмин побежал. Недалеко убежал — Сарай удачно подкатился, ничейный мяч сунулся под ноги Самого Еврюжихина, и тот снова под крики болельщиков и Чёрного паука послал его в свои ворота. Ещё ведь дальше — но опять круглый не долетел. Проскользнул по мокрой траве и ушёл в аут. Выкинул его на поле Понедельник, прямо под ноги Сократеса. Мальчик легко перебросил его через набегавшего Долбоносова, потом — мимо бегущего выпучив глаза Зыкова, и отдал неизвестно откуда взявшемуся Вава. Чёрная смерть Чёрного паука не стала огорчать ветерана советского футбола. Она остановилась метрах в двадцати от ворот и перевела мяч на правый фланг. Вторая чёрная смерть «Чёрного паука» обогнула по касательной, или даже по эвольвенте, последнего защитника Валерия Зыкина и вышла один на один с вратарём.

— Деда, а ты где был?

— Кхм… Я-то? Ну, недалеко. Видел всё.

— А того мальчика, который перебросил мяч, почти как тебя зовут. Только ты Сократ Оливейро. А у того как фамилия была?

— Ди Соуза Виейра.

— Длинная.

— Так ты хочешь узнать, что дальше было? Или вопросы будешь задавать?

— Не решила пока. Ты рассказывай. Чего там Чёрный паук?

— Он бросился на Гарринчу и почти достал до мяча — вернее, даже достал, коснулся кончиками пальцев. Но Манэ в тот день был в ударе. Ударил не в девятку, как думал паук, а пониже.

— В восьмёрку?

— Пусть в восьмёрку. Мячик залетел в ворота, ударился о заднюю штангу и выкатился назад, прямо под ноги пауку. И тот со всей силы запулил его на трибуну. Прямо в руки твоей бабушки.

— Чего она? Отдала пауку? Брр.

— Нет, она никому не отдала, билась за него как лев. Тьфу, как львица.

— Мы такие, Оливейры.

— Баба Маша потом пришла на пресс-конференцию и попросила меня расписаться на мяче.

— Вон на том, коричневом?

— Да, так мы и познакомились.

— А она сейчас где?

— Ну, они с твоей мамой поехали добивать Англию.

— Добьют?

— Кто бы сомневался.

— Хорошо! Давай дальше про паука.

— Дальше мяч пинали все кому не лень. А потом меня сбили в штрафной «Динамо».

— И ты забил?

— Нет. Забил вратарю Яшину наш вратарь Йонас Баужа.

— Как так? Перебил через всё поле?

— Нет, он бил пенальти. Вратарь вратарю. Представляешь?

— Представляешь.

— Забил и гордым пошёл назад, а по дороге сальто сделал.

— И вы выиграли?

— Нет. Это только начало игры. Потом они нам два мяча забили. Один — Численко, второй — Сёмин.

— Ничья?

— Нет, матч ведь кубковый был. Пенальти били.

— Победили?

— К сожалению нет. Там ведь паук.

— Да. А ты, деда, ведь чемпион?

— Чемпион.

— Правильно! Мы, Оливейры, такие.

Глава 17

Событие двадцать восьмое

Старики на демонстрации несут плакат: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство».

— Вы что, рехнулись? Когда у вас было детство, товарища Cталина ещё на свете не было!

— За то и спасибо.

— Ты, Пётр, знаешь, что сказал Хрущёв авиаконструктору Яковлеву, когда тот опубликовал мемуары о своих встречах со Сталиным?

— А должен? — нехороший вопрос.

— Должен. Вот что сказал: «Вы кто, конструктор или писатель? Зачем книжки пишете?», — погрозил пальцем и добавил: — «Вы конструктор — вот и занимайтесь конструкциями. Для книг есть писатели, пусть они и пишут. А ваше дело — конструкции…»

— Так Хру…

— Оставь болезного. О тебе разговор. Ты — конструктор человеков. Ты, бля, должен создавать людей завтрашних. Коммунистов, патриотов, пахарей. Вот с детей правильно начал. И преступников канал рыть тоже правильно отправил. И всё! Ты тут больше полугода — да год скоро уже. И что, чего сделал? Поднял производство железобетонных конструкций в два раза, увеличил производство кирпича в три раза, в полтора раза увеличил производство тракторов, построил пятьдесят домостроительных предприятий с нуля, сейчас вот табачное производство совместное с пиндосами, как ты их называешь, организовал. Да, в Павлодаре организовал производство «виллисов». Тут производство музыкальных инструментов, опять с этими пиндосами, наладил. Вертолёты вон производить будешь. Какое слово чаще других сейчас в моей хвалебной речи звучало? Сиди, молчи! «Производство»!!! Опять тебе говорю в третий раз: бросай подменять предсовмина. Замечательный у тебя предсовмина республики, Масымхан Бейсебаевич Бейсебаев. У него опыта в пять раз больше, чем у тебя. Шестьдесят лет. Разы — скажешь? Да, при тебе тут всё крутится. Всё в разы растёт. Возможности у тебя другие, да и с головой вроде дружишь. Потому и разы. Молодец. Орден буду рекомендовать дать тебе к годовщине.

— Спасибо, скоро вешать некуда будет, — Пётр и вправду в третий раз уже слушал эту отповедь от мамонта.

— Заслужил — носи. Потом отнимут, как у меня, да и ещё у кучи народу. Вот. Реабилитацией займись. Есть ведь у тебя тут всякие раскулаченные несправедливо, за «колоски» отбывшие — это твоё. Партия виновата — партия исправит. И про тех, кто не дожил, вспомни. Им всё равно, если того света нет — а дети сейчас думают: стыдно, отец-то враг народа. А будут знать, что хороший человек.

— Да, Георгий Максимилианыч, сам собирался! Но нельзя же в одной республике. Во всём Союзе надо, и очень аккуратно. Ведь и настоящих врагов хватало — и они живы до сих пор. Семичастный и Шелепин с Хрущёвым многих зря освободили.

— Тяжёлый вопрос. Слышал про твои стычки с Шелепиным по этому делу. Я сам из таких. Захотели — наградили, захотели — врагом объявили, потом снова наградят. Вот и занимайся, найди людей. Организуй. Можешь ведь. Нужное дело.

— Молотова дадите на это дело?

— Ух ты! С козырей зашёл. Почти восемьдесят ведь ему. Старый. Но живчик, видел недавно. Да чего уж! Уговоришь — забирай. Просит в партии восстановить — восстанавливай. С Шелепиным сам разберусь, если зудеть будет. Только Вячеслав Михайлович — фигура…

— Создам комитет при ЦК по реабилитации. Секретарём ЦК. Пойдёт?

— «Создам»! Новый культ личности тут развёл. Знаешь, что Карл Маркс про это написал?

— Карл Маркс писал про культ личности?

— Темнота! Вот все вы, нынешние, такие — классиков не читаете. Карл Маркс про всё писал. Глыба.

Маленков хитро улыбнулся.

— В докладе у меня было, потому запомнил. Карл Маркс говорил в письме известному социал-демократу Вильгельму Блосу о неприязни своей ко всякому культу личности. Он писал, что никогда не допускал огласки многочисленных посланий, в которых превозносились его заслуги, и которыми ему надоедали из разных стран, — и даже никогда не отвечал на них, разве только изредка за них отчитывал. А ты говоришь. Глыба!

— Георгий Максимилианович, с репрессированными — понятно. Займусь. На самом деле ведь, по всей стране пора. Только очень тщательно — не огульно, как Шелепин с Хрущёвым. А, может, чего подскажете по воспитанию людей? Нет у Маркса?

— Дурак ты, Пётр! У него всё есть. Читай. Но вопрос твой оценил. С тройным дном вопросец. Наслышан про твои методы — пороть и к позорному столбу привязывать. А пори! И привязывай. Тут Азия, привыкли тут люди к этому. Только с умом. Мусульмане-то и так не шибко пьют. Ты смотри только, палку не перегни, национальную рознь не устрой. Будут милиционеры-казахи пороть алкашей-русских, слухи поползут. Аккуратней. Ты вообще-то знаешь, почему беседы с тобой такие веду?

— Ну, старшие товарищи…

— Опять дурак. Да потому, что ты лучший. Чуть тебя подучить и подправить — и цены тебе нет. Остальные в республиках, да и половина в самом Политбюро — карьеристы и горлопаны. Потому и вожусь тут с тобой. Всё, Пётр Миронович, завтра улетаю в Монголию. Теперь сам. Долго ещё будешь железом блестеть?

— Месяцев пять.

— Ох, ни… себе! Ну, держись. Самолёт правильно отдал.

— Так ведь…

— И правильно купил. Время — самое ценное. Дашь до Монголии долететь?

Событие двадцать девятое

Сидят два наркомана, курят косяк, один спрашивает:

— Слышь, Митяй, а что будет, если я всю эту травку сам выкурю?

— У тебя из носа кровь пойдёт!

— Чего это?

— Потому что я его тебе разобью.

В кабинете у Петра — не на Комсомольской, в домике — сидели втроём. Нога, будь она неладна, разболелась, потому пригласил товарищей домой. Титов Виталий Николаевич, второй секретарь ЦК Компартии Казахстана, сверкал новыми затемнёнными очками. Надо будет позвонить Андрюхе Олдему, поблагодарить его и попросить прислать такие себе. Без диоптрий, понятно. Сидишь на совещание, прикрыв глаза, уйдя в нирвану (главное не захрапеть), а оратор с пафосом рассказывает, что число коммунистов в Семипалатинской области выросло на три целых пятьдесят три сотых процента. Ещё бы не захлопать спросонья. Такая победа!

Третьим был Председатель Совета Министров Казахской ССР товарищ Масымхан Бейсебаевич Бейсебаев. Вопрос был один — борьба с вредностями. Пока, к сожалению, не про промышленные фильтры. Три вредности в Казахстане. На Руси-матушке — две, а тут — три. Ещё и наркотики, мать их итить. По более поздним временам Пётр отлично знал, что вырубанием и выжиганием конопли проблему не решить. И даже усугубить болезнь можно, ведь, как всегда, запретный плод сладок.

— Давайте начнём с водки, — Тишков посмотрел на зеркальные очки.

— Хорошо бы пива.

— Нет, только вино! — веселятся, гады.

Посмеялись. Великая комедия — «Бриллиантовая рука».

— Товарищи! Виталий Николаевич.

— По данным правоохранительных органов города Краснотурьинска, количество преступлений, связанных с алкогольным опьянением, снизилось в восемь раз. В первые несколько месяцев увеличилось почти впятеро количество преступлений и административных правонарушений, связанных с производством и сбытом алкогольсодержащей продукции. Сейчас, по прошествии двух лет, эта цифра лишь чуть превышает средний уровень по стране.

— А минусы? — сделал вид, что улыбается, Бейсебаев.

— Да, Масымхан Бейсебаевич, есть очереди в вино-водочные магазины, и есть заметное снижение выручки этих магазинов.

— Неизбежное зло.

— Неужели нет другого пути? — предсовмина оглядел заговорщиков.

— Ну, я его не знаю. Кроме того, никто ведь водку и прочие вина не запрещает. Сдвигается график работы магазинов — нельзя купить в обеденный перерыв. Значит, не будут пить на рабочем месте — ну ладно, меньше будут. Свинья грязь найдёт. И вечером неуравновешенные граждане не побегут за второй бутылкой. Придут на работу не с бодуна. Тоже одни плюсы, — Пётр выпил очередную болеутоляющую таблетку. Неужели ещё полгода так маяться?

— Кроме того, нужно развернуть в газетах и в кинотеатрах антиалкогольную кампанию. Я предлагаю в вытрезвителях наснимать сюжетов, и показывать эти зарисовки с натуры в кинотеатрах перед показом фильма. Кто-то себя увидит, кто-то — знакомых. Общественное порицание — это серьёзный стимул, — поддержал Титов.

— Хорошо. Давайте будем начинать. Статьи в прессе, картинки с выставки, изменение графика работы вино-водочных магазинов и отделов — ещё есть предложения? Лекции на производстве?

— А есть данные по рождению уродов или больных детей в связи с алкоголизмом? — Пётр пытался вспомнить, чем ещё Горбачёв народ пугал.

— Поищем. Думаете это доводить на рабочих собраниях?

— Хуже ведь не будет.

— По кухонным «боксёрам» — вы серьёзно, Пётр Миронович? «Доски почёта» — это я понимаю, но телесные наказания… А если человек трезвый?

— Трезвый человек бьёт слабую женщину и беззащитного ребёнка? — Тишков мотнул головой.

— Ремнём и воспитывает ребёнка.

— Ремнём — тоже не очень хорошо, но согласен, возможно такое, и можно «не заметить» несколько раз. А если это садизм? Просто нужно разбираться.

— Виталий Николаевич, а что в этом «городе мечты»? — Бейсебаев повернулся ко второму секретарю.

— Вы ведь понимаете, что часть проблемы загнана, так сказать, в подполье. А цифры, что лежат на поверхности, вполне говорящие… — снял очки, протёр платочком, явно паузу мхатовскую выдерживая. — Снижение в три с лишним раза. И это уже достоверная информация. Тщательно расследуется в школах каждый синяк у детей, сообщается участковым о следах побоев у женщин. Поощряется разбор на собраниях жильцов дома фактов ругани в семье. Я готов проголосовать за все эти нововведения. Письма и прямые обращения в прокуратуру были. По каждому письму и обращению проведена проверка — сами понимаете, что ничего не подтвердилось, и на заявителей возбуждены материалы за ложный донос. Эти случаи опубликованы в местной газете. Вот уже больше года ни одному кухонному «боксёру» и в голову не приходит жаловаться на «профилактическую работу» милиции. Есть небольшой минус: количество разводов увеличилось, но не катастрофически. Укладывается в средний показатель по стране. Добавлю, что «доски почёта» стоят почти пустые. На каждую новую фотографию народ бросается. Теперь экзотика.

— Ну, если партия считает, что самоуправство милиции…

— Масымхан Бейсебаевич, — Пётр откинулся в кресле, — а вы считаете, что лучше пусть пьяная скотина избивает детей и жену, чем его попотчуют ремешком по попке трезвые милиционеры?

— Не вернёмся к сталинским временам? Так ведь и с врагами некоторые попробуют бороться. И можно ли всегда верить женщине? Кто решает?

— На самом деле, Пётр Миронович? — Титов тоже на Петра уставился.

— Ну, насколько я знаю, там профилактическая беседа проводится только при явном подтверждении факта истязания.

— Есть статья в Уголовном Кодексе, — предсовмина развёл руками.

— Так её и не отменял никто. Если женщина напишет заявление, или, в случае истязания, запротоколированы три факта, то суд может — вернее, должен принять к боксёру все возможные меры борьбы.

— Может, начнём хотя бы с Алма-Аты? — Бейсебаев явно опасался принимать такое решение. — И уже потом распространим на всю республику.

— Конечно, пусть в Караганде и Павлодаре бьют женщин и детей, зато в столице будем наблюдать за экспериментом, — тяжело вздохнул Тишков.

— Ну, хоть три месяца?

— Договорились. Давайте к курению перейдём. Рассказывайте, Виталий Николаевич.

— Общался я с вашим Григорием Каётой. Серьёзный парнишка. Одно могу сказать точно: в школах дети не курят, и рядом со школой — тоже. Да и из здания во время уроков и перемен не выйдешь. Комсомольский патруль. В магазине попросил провести эксперимент с продажей ребёнку сигарет — так продавщица ринулась в милицию звонить. Ещё один провели: выбрали парня семнадцати лет, комсомольца, и с паспортом он пошёл покупать пачку папирос. Не прошло. Кассир проверила дату рождения. А в очереди такой хай подняли, что бедняга не знал, как из магазина сбежать. То есть однозначно: в Краснотурьинске продажа сигарет детям невозможна. Статистики по курильщикам-школьникам нет. Тут Каёта предложил обнюхивать перед уроками потенциальных нарушителей, но не поддержали его. Не потому, что невыполнимо — как раз ничего сложного. Не решён вопрос с тем, что делать с выявленными курильщиками. Родителям сообщать — а родители что, сами понюхать не могут? Думают пока. Да, чуть не забыл! Печальный факт для вас, Масымхан Бейсебаевич: продажа папирос и сигарет в Краснотурьинске за два года снизилась в процентах к количеству жителей на треть. Так-то выросла, но количество жителей удвоилось. За сто тысяч перевалило. Не город, а сплошная стройка — десятки кранов торчат.

— Товарищ Председатель, что думаете? — Пётр посмотрел на Бейсебаева.

— Тут полностью поддерживаю, детям курить нельзя. А взрослых нужно постепенно отучать. Как вот только?

Штелле усмехнулся:

— Ну, несколько тузов в рукаве у меня есть…

Событие тридцатое

С какой стороны тарелки должен лежать телефон, согласно правилам этикета?

Это неловкое чувство, когда читаешь книгу в телефоне, а мать говорит: «Опять ты в своём телефоне. Лучше б книжку почитала».

— Товарищ Козьмецкий, я тут вам выписал из Москвы одного человечка. Зовут его Леонид Иванович Куприянович. Он радиоинженер. Создал мобильный радиотелефон.

— Так мы с фирмой Bell Telephone Laboratories ещё в 1964 году создали переносной радиотелефон, в нём использовался диапазон 150 МГц. И это уже была автоматическая дуплексная система. До этого выпускали симплексные системы, и в них использовалась ручная коммутация. Система была 11-канальная. Практически все полицейские машины в Сент-Луисе оборудованы такими телефонами.

— Ну вот и хорошо. Приедет товарищ Куприянович, и вместе с ним болгарин Христо Бачваров — они там тоже разработали карманные радиотелефоны и станции к ним. И самые главные гости будут из Воронежа. В конце 50-х годов в Воронежском НИИ Связи разработали первую в мире систему полностью автоматической мобильной связи «Алтай». Сейчас в некоторых городах она введена в опытную эксплуатацию. Система «Алтай» тоже работает на частоте 150 МГц.

— Я слышал об этой системе, фирма Bell даже пыталась получить образцы ваших станций и телефонов.

— Пусть. Обгоним. Они не знают главного. Итак. Принцип связи таков: город обслуживала одна базовая станция. Оборудование устанавливается, на одном из самых высоких зданий в городе. Можно и приподнять специальной вышкой ажурной, типа нашей Шухова или Эйфеля. В зависимости от высоты, рельефа и этажности застройки, устойчивый сигнал в городе осуществляется в радиусе до 50–60 км, а кое-где и до 100 км вокруг базовой станции. В этом радиусе и можно звонить, как с «Алтая» на «Алтай», так и на городские номера АТС, и даже по межгороду и за рубеж.

— Пока ничего нового. Вся проблема в малой пропускной способности, — Козьмецкий сочувственно улыбнулся — чего может знать про связь колхозник.

— Точно. Эта связь явно не успевает за быстро растущими потребностями, при ограниченном числе каналов в жёстко определённых полосах частот.

— И…

— Выход найден. Нужно использовать системы сотовой связи, что позволит резко увеличить ёмкость за счёт повторного использования частот в системе с ячеистой структурой.

— Не совсем понял.

Пришлось Петру нарисовать медовые соты, и в центр каждой ячейки поставить телевышку. Основные составляющие сотовой сети — это сами телефоны и базовые станции. Будучи включённым, сотовый телефон прослушивает эфир, находя сигнал базовой станции. После этого телефон посылает станции свой уникальный идентификационный код. Телефон и станция поддерживают постоянный радиоконтакт, периодически обмениваясь пакетами. Если телефон выходит из поля действия базовой станции, он автоматически налаживает связь с другой.

— И это придумал ваш Куприянович?

— Конечно же, нет. Это придумал наш Куприянович. А вы с ним, и с Христо Бачваровым, и с товарищами из Воронежа доведёте всё до ума и организуете выпуск телефонов и станций. Главное — сотовую связь запатентовать, и фирме Bell Telephone Laboratories не продавать. Пусть организует производство у нас, и покупает у нашего с ней совместного предприятия уже готовые станции и телефоны, — так хотелось почесать ногу — просто сил не было. И это радовало: где-то слышал, что раз чешется, значит, заживает.

— А если Bell не согласятся? — Козьмецкий уже что-то чиркал в блокнотике. Формулы. Есть ведь умные люди! Чего их в прошлое не отправили? Петру чуть не два года понадобилось, чтобы всех этих персонажей вычислить. Ведь вся информация, которой он обладал — что собираются на правительственные машины в следующем году устанавливать этот самый «Алтай» в Москве, и что была публикация про маленькие радиотелефоны в журнале «Юный техник». Так пришлось чуть не за пятнадцать лет журнал перелопатить. Искомая статья и фамилия Куприянович нашлась аж в номере за февраль 1958 года. Десять лет коту под хвост.

Почему Советский Союз отставал от Запада? А чего не отставать? Десять лет назад в детском журнале. И через двенадцать лет в правительственные машины. Прогресс! Радовало одно: «Беллы» ещё до сотовой связи не додумались. Будут в США пользоваться русскими мобильниками.

Обязательно на задней крышке нужно будет серп и молот нарисовать.

Глава 18

Интерлюдия пятая

Зашёл в магазин, подошёл к кондитерскому отделу, так как хотелось сладкого — но здоровье дороже. Взял себя в руки, перешёл в другой отдел и взял полусладкого.

— Юджин, я не хотел! Это всё чёртов капустник Рудольф. Ну, ты же знаешь его, он же был твоим начальником. И его собственный босс, этот жуткий наци фон Браун. Они никогда не признавали своих просчётов! И за все их выдумки отвечал перед Конгрессом я, на мне висели все эти огромные траты, это меня бы четвертовали или утопили в Потомаке, если бы это идиотское трёхсотфутовое ведро не полетело на Луну! Какого чёрта мы там вообще забыли? Проклятые коммунисты, втянули нас в эту гонку, а старый Джим должен за всё это отдуваться…

Юджин, он же Евгений Михайлович Глухарёв, инженер-ракетчик компании «Дуглас» и один из создателей «идиотского ведра», сочувственно кивал. Ему было ужасно неловко и неприятно смотреть, как бывший директор НАСА, опытный и циничный чиновник Джеймс Уэбб сбивчиво фонтанирует признаниями пополам с соплями, явно под воздействием какого-то наркотика. Он и встречал-то Уэбба всего пару раз за всё время работы в проекте «Аполлон» — чего там, какой-то рядовой инженер-двигателист и сам директор мощнейшего государственного агентства, ворочавший миллиардами долларов. Однако, когда обитателей виллы в Сиуатанехо наконец оповестили, что приехал автобус, на котором они в самом скором времени отправятся в Мехико, а дальше — на самолёт, и на Родину, и возле двери Глухарёв столкнулся с пребывающим в полном неадеквате Уэббом, американец, увидев смутно знакомое лицо, вцепился в него как клещ и больше не отходил ни на минуту. На соседних сиденьях расположились два солидных господина, очень похожих друг на друга — беглецы из Америки знали их как мистера Эм и мистера Кей. Близнецы, время от времени переглядываясь, что-то быстро-быстро строчили в блокнотах и одними глазами подбадривали Евгения Михайловича, намекая, чтобы тот помогал Уэббу как можно свободнее изливать поток покаянного сознания. Глухарёв только вздыхал, хлопал старину Джима по плечу и украдкой стирал с рукава слюни.

Два года как не стало его отца — Михаила Евгеньевича, одного из ближайших соратников Игоря Ивановича Сикорского. Эти две глыбы всегда были примерами для Евгения-Юджина. Оглядываясь на отца и его знаменитого друга, он сам стал авиаконструктором, и благодаря им же не смог забыть о своих русских корнях, хоть и жил в Америке с младенчества. Сикорский у Евгения Михайловича всегда ассоциировался с его любимой шуткой. Подходит он к маленькому ещё Женьке и спрашивает:

— Глядя на стрекозу, люди, ну, и я в том числе, придумали вертолёт. А что придумали люди, глядя на муху?

— Что? — Чесал затылок Глухарёв-младший.

— Мухобойку! — и заливается смехом, громко, на весь дом.

Когда Сикорский и его команда совершили дерзкий побег в Россию, многочисленная русская диаспора в США просто взорвалась. Многие не приняли решения стариков бежать к коммунистам и сыпали язвительными комментариями — в основном, народ помоложе, те, кто уже родился в Америке или попал туда ребёнком. Люди же старшего поколения, несмотря на то что многие из них даже повоевали против красных в Гражданскую, почти единодушно прославляли новоявленных героев, особенно после того, как остросюжетную историю побега пятерых дедов через океан на дряхлом транспортном самолётике в деталях расписала американская жёлтая пресса. Конечно, акценты в газетных статьях были расставлены по-своему, но русские отлично умеют читать между строк. Очень скоро американцы русского происхождения, в первую очередь те, кто работал на государственных или оборонных предприятиях, стали чувствовать спиной колючие взгляды. Кое за кем, не исключая и Глухарёва, важного участника проекта «Аполлон», почти в открытую принялись следить федеральные агенты, хоть Юджин ни разу в жизни не давал повода усомниться в своей порядочности и честности. Это оскорбляло и заставляло задуматься — а так ли верно сложившееся за годы ощущение, что в этой «стране мечты» он стал своим? А что, если бы он не был таким классным специалистом, чей ум и опыт сейчас так нужны Лунной программе США? Евгений Михайлович успел совершенно задёргаться от этих мыслей, и испытал огромное облегчение, когда в один вечер к нему на улице подошёл неприметный человек и передал письмо от Сикорского. Родина звала его. Пятьдесят лет на чужбине так и не сделали из него американца.

Уже через четыре дня, после гонки через половину страны на арендованных машинах и даже, в самом конце пути, на лошадях, Глухарёв перешёл мексиканскую границу в Техасе, а ещё через два заселился в номер в уютном пансионе на тихоокеанском побережье. Сиуатанехо оказался истинным уголком рая на земле: синий океан, золотой песок, сочные фрукты и множество замечательных людей, которые собрались здесь в ожидании перелёта в Россию. Его обещали очень скоро организовать безупречно вежливые и приятные господа Эм и Кей, заправлявшие здесь всеми делами. Судя по всему, они представляли Кей-Джи-Би. У этой организации была жутковатая слава, но аббревиатура Эф-Би-Ай пугала будущих реэмигрантов всё-таки больше. Мало к кому из них за последние месяцы не приходили люди оттуда, и некоторых незваные гости откровенно и беззастенчиво запугивали. Русским пытались запретить быть русскими — для большинства беглецов именно это стало последней каплей.

Кое с кем из обитателей пансиона Глухарёв — больше не Юджин, а теперь уже совершенно точно и навсегда Евгений Михайлович — был знаком и раньше. Среди прочих здесь были коллеги-авиаконструкторы Константин Захарченко и Михаил Ваттер, которые тоже принимали участие в американской космической программе. Хорошо был ему знаком и экономист Игорь Ансов, работавший в своё время в корпорации RAND над вопросами стратегии развития американской авиации. Самым молодым из всех рвущихся в Россию был математик и программист Виктор Высоцкий — он решился бросить перспективную работу в компании Bell, потому что никак не хотел отпускать в далёкое путешествие в один конец своих престарелых родителей-астрономов — Александра Николаевича и Эмму, американку из протестантской семьи квакеров. В итоге собрались ехать все втроём. Высоцкий-младший целыми днями пропадал взаперти в компании крупнейшего специалиста по антеннам Сергея Александровича Щелкунова, тоже бывшего сотрудника «Белла» — они обсуждали какую-то интересную информацию, полученную от всеобщего благодетеля Георгия Георгиевича Козьмецкого, и предвкушали плодотворную совместную работу. Что интересно, к ним время от времени присоединялись и двое патриархов — Владимир Козьмич Зворыкин и Александр Матвеевич Понятов. Чёрт его знает, что они задумали, но явно что-то поинтереснее уже давно пройденных этапов — телевизоров и магнитофонов.

Ещё из учёных дожидались «философского самолёта» знаменитый биолог и генетик Феодосий Григорьевич Добржанский, оптик Олег Борисович Померанцев — эти двое в основном обсуждали с тем же Зворыкиным новые медицинские и научные электронные приборы, и даже, кажется, успели за это время что-то этакое соединёнными усилиями изобрести. К их тусовке примкнул и известный врач-невролог Павел Иванович Яковлев, лечивший многих американских президентов. Неугомонные люди — нет бы отдохнуть, когда вокруг такая красота! Наслаждались этой красотой в основном создатель калифорнийской школы виноделия Андрей Викторович Челищев со своим старым другом князем Василием Александровичем Романовым — они ковырялись в саду и за этим делом строили планы по устроению новых виноградников и виноделен буквально везде, где в России для них достаточно тепло. За ними по пятам ходил с альбомом для зарисовок знаменитый кинохудожник, трёхкратный обладатель «Оскара» и по совместительству шурин князя, а также обладатель очень винной фамилии Александр Александрович Голицын. Этот по вечерам сидел с кинокомпозитором и продюсером Дмитрием Зиновьевичем Тёмкиным (у этого «Оскаров» было аж четыре) и актёром Фёдором Фёдоровичем Шаляпиным — всем им поступило предложение поучаствовать в создании киноэпопеи о русских авиаторах «Крылья Родины».

Евгений Михайлович Глухарёв как-то затесался вечером в их компанию. Разговор шёл о винах — понятно, богема и виноделы, о чём ещё им разговаривать.

— Василий Александрович, а ведь у вас ресторан есть — ну, был. Вы там только своё вино гостям предлагали? — играя бокалом с красным, то подставляя его лучам заходящего солнца, то убирая в тень, спросил Шаляпин у князя.

— Ну почему же. А хотите, случай расскажу? Сам стоял рядом и наблюдал. Распорядителем у меня в ресторанчике был одно время Еремей Антуков. Здоровущий мужик! Казак уральский. Так вот, как-то поговорили мы с ним, и я спустился с крыльца ресторана к авто своему. Тут к Еремею подходит торговый агент.

«Купите это замечательное вино!» — и суёт ему бутылку под нос.

«Красное вино мне не нужно», — отмахивается Антуков, благодушно так, с улыбкой в бороде.

«Ну хоть попробуйте…»

«У меня и так вина больше, чем надо!» — уже чуть менее приветливо.

«Тогда хотя бы понюхайте — прямо из бутылки», — и опять ему под нос.

«Ещё одно слово, и я спущу вас с лестницы!» — Еремей уж и закипать начал, попытался отмахнуться от бутылки, но коммивояжёр этот перехватил её другой рукой — и опять под нос:

«Но это такой замечательный купаж…»

Антуков почесал залитую разбрызгавшимся вином бороду и выполнил свою угрозу.

Агент, скатившись по ступенькам, долго лежит внизу. Кряхтит, ножками дрыгает. Я уже на помощь собрался, но обошлось.

С трудом поднявшись на ноги, субчик отряхивается и вновь взбегает вверх по лестнице, говоря:

«С красным вином теперь мне всё ясно. А что вы скажете насчёт белого?»

—Придумали! — отсмеявшись, помотал головой Андрей Челищев.

— Вот вам истинный крест. А если вам придумок надо, то пожалуйста. Захожу как-то на Бродвее в ресторан, заказал мясо и красного вина бокал. Принесли, по привычке посмотрел вино на свет. Боже святый!

— Официант! — кричу. — Вы принесли мне совершенно мутное вино!

Подошёл. Посмотрел. Говорит:

— Ви таки ошибаетесь, милейший! Вино прозрачное, аки слеза ребёнка. Скорее, это бокал грязный!

Весело с ними вечер провёл.

Многие из собравшихся здесь в ожидании рейса на Москву были людьми в прошлом военными, и оттого питали слабость к лошадям. К их удовольствию, при пансионе имелось небольшое ранчо — целыми днями там пропадал именитый коневод, гусар и спортсмен Владимир Станиславович Литтауэр. Он мечтал поскорее встретиться с другим фанатиком скаковых лошадей и знатоком иппологии маршалом Будённым. Инженеры-строители Егор Павлович Попов и Степан Прокофьевич Тимошенко вместе с архитектором Борисом Ивановичем Рябовым, одним из создателей зданий вашингтонского Капитолия и Библиотеки Конгресса, с интересом изучали лёгкие и красивые здания в колониальном испанском стиле и делали наброски — им тоже уже поступили заказы на различные сооружения в южных регионах СССР. Инициатор всей этой грандиозной суеты, нынешний руководитель Советского Казахстана Пётр Миронович Тишков, как оказалось, имел большие планы по части улучшения облика своей столицы Алма-Аты, больше знакомой эмигрантам под названием Верный.

Вечерами обитатели пансиона собирались в большой гостиной, развлекали друг друга песнями, музыкой и стихами, а иногда читали различные лекции или просто обсуждали происходящее в мире. Многие учёные, хоть и прямо или косвенно были связаны с оборонной промышленностью, твёрдо стояли за мир и разоружение, участвовали в международных антивоенных комиссиях и организациях, протестовали против ядерных испытаний и вооружённых конфликтов. Среди таких активистов был ботаник и биохимик Евгений Исаакович Раич-Рабинович, и даже сам знаменитый Георгий Богданович Кистяковский, звезда химии, один из создателей атомной бомбы в рамках Манхэттенского проекта. За пару лет до этих событий в знак протеста против войны во Вьетнаме он отошёл от дел и подал в отставку из американской Академии Наук. За предложение вернуться на родину, где плодотворно работал его родной брат, биолог Александр Богданович, Кистяковский ухватился сразу и дожидался «философского самолёта» с нетерпением.

Самую неожиданную группировку реэмигрантов составили экономисты. Казалось бы, в социалистической системе хозяйствования им, обученным и воспитанным в совершенно другой традиции, делать было совершенно нечего — однако Георгий Георгиевич Козьмецкий, ставший министром экономического развития Казахской ССР, обещал, что каждому специалисту найдётся подходящая работа. И стратег Ансов, и аналитик Василий Васильевич Леонтьев, и, что особенно удивительно, крупнейший специалист по экономике сельского хозяйства в форме мелких частных хозяйств Вольф Исаакович Ладежинский уже получили материалы для рассмотрения и изучения. В других обстоятельствах Ладежинский, собаку съевший на вопросах свободного фермерства, даже не принял бы всерьёз предложение переехать работать в СССР — но однажды он уже пострадал в США от антикоммунистической истерии, вовсе не будучи коммунистом, просто за то, что занимался исследованиями советской экономики и бывал в командировках в Союзе. Перспектива потерпеть ещё и от русофобов, будучи русским только по месту рождения, но никак не по национальности, его совершенно не радовала, и Вольф Исаакович, скрепя сердце, согласился на предложение почитать советским колхозникам те же лекции, которые раньше читал японским и тайваньским фермерам.

Его разговор с мистером Эм Евгений Михайлович Глухарёв невольно подслушал:

— Товарищ комиссар, а скажите, что сейчас в СССР — не преследуют по религиозному признаку?

— Знаете, я хоть и коммунист с тридцатилетним стажем, ещё с гражданской войны в Испании, но всё одно католик. Никто меня не трогает. Хожу иногда в Храм Святого Людовика Французского. Там служат мессы даже на испанском. Одно время власть, скажем так, недолюбливала баптистов, но сейчас и с ними помирилась. Так что вам совершенно нечего опасаться.

— Прямо рай на земле?! — не поверил Ладежинский.

— Нет. Не рай. Хватало у власти дураков, но сейчас, кажется, вполне адекватные люди руководят государством.

— Что ж, будем надеяться, они задержатся во власти.

— Анекдот вам про надежду рассказать?

— Анекдот?

— Ну да — а то вы так переживаете… Расслабьтесь. Всё будет нормально. Слушайте. Больной спрашивает врача:

«Доктор, у меня надежда есть?»

«Надежда? Есть… Шансов нет.»

Значительно меньше среди желающих вернуться в Россию было представителей так называемой творческой интеллигенции — те запросто могли перебраться на свои виллы и гасиенды где-нибудь в Провансе или в Аргентине, если бы дело пошло совсем плохо. На них у Тишкова тоже были определённые планы, но они могли и подождать. Пока что предложение потрудиться в СССР пришло только писателю Юрию Петровичу Миролюбову. Репутация у него была довольно скандальная — он опубликовал весьма сомнительное творение под названием «Велесова книга», якобы памятник славянской культуры и истории сильно дохристианских времён, причём исследователи по большей части были уверены, что сочинил он её сам. Миролюбов держался загадочно, только ухмылялся и утверждал, что все присутствующие о нём ещё услышат. Глухарёв с его творчеством практически не был знаком, но знал, что дело касается какой-то эзотерики. Так бы и махнул на неё рукой — в круг его интересов она никогда не входила, да и был он православным, никакого любопытства к язычеству и суевериям не испытывал. Однако вспомнить о разных поганых чудесах пришлось довольно скоро — когда в их компании откуда-то нарисовался Джеймс Уэбб с наркоманскими историями про подделку высадки на Луну вперемешку с описаниями огромных розовых чупакабр, цветущих кактусов, растущих у окружающих из глазниц и койотов, воющих на три голоса гимн СССР.

Рамон Иванович Лопес-Меркадер продолжал держать связь с агентом, который выполнял роль садовника у художника-троцкиста Кибальчича, и в самый разгар операции «Побег из Шоушенка» в эту паутинку с размаху влепилась букашка размером с вертолёт Сикорского «Си Кинг». Экс-директор НАСА Джеймс Уэбб явно запаниковал — похоже, в проекте «Аполлон» наконец обнаружились громадные финансовые дыры, и к заду отставного администратора стал уверенно приближаться хорошо разогретый паяльник. Он не придумал ничего лучше, чем самолично явиться к Кибальчичу, чтобы спросить, нет ли новостей из СССР. Садовник подсуетился, сумел подлить гостю в стакан что-то из любимых снадобий сеньора Влади, и срочно сформированная группа захвата вывезла пускающего слюни в счастливом наркотическом трансе Уэбба на базу в Сиуатанехо. Эвакуацию было решено провести немедленно, тем более что почти все лица из списка уже были в наличии. Пётр Миронович Тишков связался с президентом Мексики Ордасом, который был ему кое-что должен после того, как «Крылья Родины» помогли унять намечавшиеся во время Олимпиады народные волнения, и попросил посодействовать в отправке на Родину советского гражданина, с коим случилось неожиданное психическое расстройство. По ручательству самого президента для Уэбба выписали временные документы, не утруждаясь установлением его личности, и «философский самолёт» в виде подвернувшегося чартерного рейса, срочно зафрахтованного у «Эр Франс», вылетел из Мехико в Париж.

В эти дни проходил официальный советский дипломатический визит во Францию — первая международная встреча на высшем уровне для нового генсека Шелепина. В июне на авиасалоне в Ле-Бурже был показан сверхзвуковой авиалайнер «Конкорд», а вот Ту-144 туда не отправили — машина была ещё слишком сырой, и Андрей Николаевич Туполев наотрез отказался нести ответственность, если из-за желания политиков покрасоваться огромный самолёт грохнется парижанам на головы. Всё же позднее Шелепин сумел его продавить, и было решено, что «тушка» посетит французскую столицу во время его визита, чтоб продемонстрировать, что Советы тоже не лыком шиты. И надо же было такому случиться, что «философский самолёт» с особо ценным наркоманом и несколькими десятками возвращенцев на борту и советская «золотая птица» одновременно оказались в аэропорту Ле-Бурже! Уэбба требовалось доставить в Москву как можно быстрее и без огласки. Решение вывозить его на экспериментальном самолёте было принято со скрипом, но без проволочек. Туполеву никто не посмел сообщить, что намечается первый полёт Ту-144 не с балластом, а с настоящими пассажирами. Сажать машину решили в Воронеже, чтобы, в случае чего, сразу же засунуть её обратно на завод, где она и была построена. Эмигранты, которым, разумеется, тоже никто не сказал, с каким риском будет сопряжена заключительная часть их путешествия на Родину, пришли в восторг — почти никто из них и понятия не имел, что в Советской России умеют делать такие вещи, как сверхзвуковые авиалайнеры. Ведь подобных машин не было даже в Америке! Без прохождения паспортного контроля и всяких прочих формальностей всех перегрузили из одного самолёта в другой, и громадная алюминиевая стрела взмыла в парижское небо.

Планировалось, что «тушка» проведёт при отлёте несколько пилотажных манёвров, чтобы показать, что наш пострел не хуже франко-английского, который успел немного повыделываться в воздухе во время показа на авиасалоне. Лётчики-испытатели были абсолютно не в восторге из-за того, что плохо облётанную машину придётся загонять в подобные перегрузки, и на всякий случай написали перед вылетом во Францию завещания. Когда выяснилось, что виртуозить не придётся, зато придётся везти живых людей, второй пилот Молчанов заявил, что лучше сейчас кинется на какого-нибудь ажана, отнимет у него пистолет и застрелится. Командир корабля Козлов насилу успокоил разнервничавшегося напарника, но и у него самого сердце было не на месте. Парижские диспетчеры сперва ни в какую не хотели выпускать советский самолёт раньше согласованного изначально времени, однако после просьбы Шелепина к де Голлю вопрос быстро решился. Французские военные запланировали пролёт разведчика «Мираж» параллельно Ту-144 с целью съёмки, но из-за переноса вылета он не состоялся. Менее чем через два часа инженер-испытатель КБ Туполева Первухин, которому поручили выполнять непривычную роль стюарда, вышел в салон и объявил:

— Прошу всех пристегнуться! Наш самолёт готовится к посадке на аэродроме Балтимор.

Инженер не знал, что за люди летят вместе с ними, и на всякий случай повторил объявление на английском. Внезапно в салоне поднялся страшный шум:

— Как «Балтимор»?! Нам же сказали, что мы летим в Россию!!!

— Да что же это такое творится, Господи?!

— Ох, проклятые большевики, перед смертью и то обманули!

Первухин даже не подумал, что название военного аэродрома в Воронеже кто-то может понять превратно. Тем более не мог он представить, что кто-то вообразит, будто за два часа можно долететь от Франции до Америки — но он недооценил психологическое влияние футуристично выглядящего самолёта на умы и сердца пожилых людей. Пришлось перекрикивать галдящих стариков и объяснять, что всё в порядке, и Балтимор — это таки уже Россия, причём вовсе не потому, что за последнюю пару часов кто-то перекроил политическую карту мира.

Безмятежнее всех во время этой переделки был экс-директор НАСА Джеймс Уэбб. Действие отборного аризонского пейотля ослабевало, и американец начал было подозревать, что вокруг творится какая-то ерунда, но объявление о предстоящей посадке в Балтиморе успокоило его. Он совсем забыл, что больше не работает в Аэрокосмическом агентстве, и теперь прикидывал в уме, стоит ли ему взять такси, или лучше позвонить, чтобы за ним прислали машину.

Глава 19

Событие тридцать первое

— У нас во дворе собака живёт. Умная такая!

— Как определил?

— По глазам видно.

— Очки, что ли, носит?

— Пап, вставай, ну вставай! — Таня трясла Петра за плечо.

— Что такое? — заснул вечером в кресле, точнее, отключился — читал доклад о начавшейся жатве озимой ржи на юге Казахстана.

— Наши Луноход на Луну запустили.

— Может, спустили? — точно, генерал Каманин три дня назад говорил об успешном старте ракеты-носителя 8К78К «Протон-К» с разгонным блоком D. Запустили аппарат «Луна Э-8-5».

Пошёл в зал — сон как рукой сняло. Телевизор-«сонька» показывает замечательную картинку. Твою ж налево! «Луноход-1» съезжает со спускаемого аппарата и откидывает крышку.

Что получается? На год раньше запустили? Нет. Получается совсем другое. Даже кардинально другое! Что уж тому причиной — болезнь Брежнева и, как следствие, замена половины Политбюро, афроамериканские бунты, а по сути, гражданская война в США, похищение Петром Стэнли Кубрика, устранение с помощью всё того же Петра, он же Яков Сталин, целой кучи предателей в КГБ — неизвестно. Однако выстраивается интересная цепочка.

Во-первых, на рождество США не запустили «Аполлон-8» с миссией облёта Луны. Борман со товарищи, более того, всё ещё на Земле.

Во-вторых, вот эта самая несчастливая Н-1 с космическим аппаратом «Зонд-7Б», а на самом деле почти обычным кораблём «Союз» в автоматическом режиме, которая в реальной истории взорвалась на старте 21.02.1969.

Ничего и не взорвалась. Совершила облёт Луны, а СА (спускаемый аппарат) благополучно возвратился на Землю.

И вот, в-третьих: ракета-носитель 8К78К «Протон-К» с разгонным блоком D запустила аппарат «Луна Э-8-5». И Луноход доставлен на Луну, а опять не взорвался на старте. А где пиндосы? Тишина. Мёртвая тишина.

Штелле копаясь в материалах по битве «могликов» и «немогликов», натолкнулся на ряд интересных и мало афишируемых фактов. Космонавт Алексей Леонов говорил на одной из комиссий по поводу взрыва ракеты на старте следующее — дословно Пётр не помнил, конечно, да и не важно. Факт-то на лице.

…Носителем была проверенная ракета «Протон», однако несколько пусков завершились неудачей. Самым обидным оказался срыв, когда в топливный тракт ракеты попала заглушка от совсем другого двигателя из совсем другого цеха. Это была прямая диверсия. Дознались, кто собирал. Сборщик показал, как ставил деталь. Выходило, что незаметно ему подсунули ту, другую заглушку. Он и вставил её: она ведь только диаметром поменьше. Кто ему в тот раз подсунул её и сыграл на руку американцам? Сама же ракета была ни при чём. Надо было просто установить должный контроль.

Получается, что в этот раз заглушку из другого цеха не принесли и «дурачку» не подсунули. Некому было, или некому стало команду давать? Нет Брежнева. Некому радеть за Лунную Аферу.

Так это один запуск — а что со вторым? Там, бля, ещё хуже! Ответ дал враг Королёва Челомей, именно вот про этот запуск. Вот что произошло в РИ с Н1 во время запуска 3 июня 1969 года: «За 0,25 секунды до отрыва от стартового стола взорвался периферийный двигатель № 8. Остальные двигатели некоторое время работали, ракета успела взлететь на 200 метров… Собрали разлетевшиеся остатки. Турбонасосный агрегат двигателя № 8 по сравнению с другими двадцатью девятью, сохранившими внешние формы, был разворочен внутренним взрывом. Создатель двигателя Кузнецов и вся его команда, и даже военные представители хором доказывали, что взрыв возможен только по вине вмешательства «постороннего предмета».

То есть, либо наша падла, либо американская, специально чего-то сунула в двигатель, чтобы дать «Аполлону-11» обогнать нас в Лунной гонке и сделать «гиганский шаг», не улетая даже с орбиты Земли! И, скорее всего, наша. Дорогой Леонид Ильич уже договорился о плюшках от Америки в обмен на прикрытие Лунной Аферы и прекращение Лунной программы у нас. Кто там всё курировал? Устинов? Гречко? Нет, Гречко просто был, точнее есть, радетель за армию свою — и деньги, которые шли на космос, по его мнению, лишали войска кучи ракет, которыми можно запулить, ну, или хоть попугать Штаты.

А ещё куча аварий на наших ракетах? Что получается? После целой серии успешных пусков четыре «Протона» подряд взорвались на старте, как только их загружали «луночерпалками». Выходит, сами ракеты были не при делах? Всё дело в том, что нельзя раньше пиндосов привезти на землю лунный грунт? Нужно вытащить Устинова с дачи и сунуть ему «Терморектальный криптоанализатор» в этот самый ректум.

— Пап, тебе по белому телефону звонят, — задумался. Стратег.

Где Леонид Куприянович? Почему он с больной ногой должен по дому скакать на костылях? Почему нельзя сделать радиотелефон?

— Да. Тишков слушает.

— «Обзовись».

— «Век воли не видать». Шутка.

— Кодовое слово.

— Антей.

— Пётр Миронович, это Цинев.

— Узнал, Георгий Карпыч, не будешь богатым.

— Тьфу на тебя! Садись на самолёт свой, и через четыре часа чтобы в Москве был.

— Гевюр цузаммен! Сейчас ночь уже. Почти десять часов.

— Это у вас. Кончай стонать! Дело сверхважное. Всё Политбюро собирается. Всё, отбой.

— Стой, Георгий Карпыч — что за дело-то?

— Космос, — забибикала трубка.

С мысли важной сбил. А, вот! Получается, что сейчас у СССР есть два супермощных носителя — и «Протон», и «Н-1». Можно отправить Леонова и компанию облетать Луну на «Протоне» и готовить высадку людей на спутник. Правда, есть нюанс. Два нюанса. Одного зовут Уголёк, а второго Ветерок. Все знают про Белку и Стрелку, и почти никто — про эту парочку. И не потому, что они были не первые. По совсем другой причине.

Маленький Ветерок и более крупный и тёмный Уголёк прошли длительную подготовку. 22 февраля в полвторого ночи биоспутник «Космос-110» взлетел с космодрома Байконур и вышел на орбиту. Животные были зафиксированы в костюмчики, в которых можно свободно шевелить лапами.

Собакам отрезали хвосты, чтобы не мешали. Питание поступало через фистулу в желудке раз в сутки. Собачки первые дни проявляли беспокойство, потом смирились с неизбежностью. Кроме собак в кабине находились различные биологические объекты: хлорелла, дрожжи, образцы сывороток крови, препараты различных белков, лизогенные бактерии. 17 марта, через 22 дня, космическая капсула пошла на сближение с Землёй. Приземление прошло по плану.

Брякнулись где-то возле Саратова. Состояние Уголька и Ветерка было очень плохим — произошла атрофия мышц, шерсть местами выпала, обнаружились пролежни. Даже стоять на ногах пёсики не могли, падали. У обоих были сильное сердцебиение и постоянная жажда. Правда, потом поправились, и даже потомство принесли.

Так вот: орбита «Космоса-110» была рассчитана так, чтобы он на непродолжительное время нырял в «радиационный пояс Ван Аллена». И, видно, радиация и невесомость здоровью собачек серьёзно навредили.

Американцы не знали. Наши сняли и показали фильм, что собачки вернулись здоровые и весёлые. Потому все участники Лунной программы, сами, на своих ногах и с нормальными шевелюрами, бодро поднимались по трапу корабля после приводнения. Улыбались, ручками махали. Сплоховал Кубрик. А вот стоит ли рисковать здоровьем наших космонавтов?

И чего там опять в Москве с космосом случилось?

Инопланетяне?!!

Событие тридцать второе

Первое, что Армстронг увидел на Луне — следы Фёдора Конюхова.

Когда NASA опубликовала цветное фото Плутона, Роскосмос в ответ опубликовал цветное фото Рогозина.

— Пётр Миронович, вы там уснули? — Шелепин стукнул ладонью по столу.

Не уснул. Третий раз перечитывал протокол допроса (нет, опроса) мистера Уэбба, бывшего директора Национального Аэрокосмического Агентства. Воды полно — опрашивали не специалисты. А если вычленить зёрна, что получится?

Получится сказка.

Лунный модуль, созданный в октябре 1964 года корпорацией Bell Aircraft Corporation и принятый НАСА после неполноценных испытаний как «тренажёр», ни за какие коврижки не хотел летать над поверхностью Земли при направлении струи маршевого двигателя с любым вектором относительно поверхности Земли. В общем, до Карлсона далеко. А почему? Тупые! Это не Пётр, это Задорнов сказал. Ладно, шутка. На самом деле в США в 1969 г. ещё не имелось самолёта с вертикальным взлётом, потому надо было всё делать с нуля. И не смогли. Только через десятки лет американцы, наконец, создали такой, он полетел, и даже Шварценеггер чего-то там на нём крушил. Создали — скопировав наш, советский «Як-141». Не только в области балета мы впереди планеты всей. Самое приятное, что теперь это знают все.

А что с Лунными Модулями (ЛМ)? Три из пяти построенных ЛМ разбились при малейших попытках перейти к полёту с направлением газовой струи вдоль поверхности Земли. Ориентирующие двигатели малой тяги не успевали компенсировать критическое изменение положения корпуса ЛМ.

Полноценно тренировать отряд астронавтов НАСА на таких «тренажёрах» невозможно — не покатаешься. К тому же в США совершенно не представляли себе условий работы реальных астронавтов у Луны:

— перед лунной посадкой предстояло работать в условиях значительного пылевого облака, а пилот летал на тренажёре над чистыми плитами полигона;

— обоим астронавтам после отсоединения от КСМ пришлось бы лежать на панели управления или стоять на узком клочке жилого пространства ЛМ (сидений в ЛМ не имелось).

Получается, этот вариант не устраивал. Кроме того, он был слишком лёгок, ненадёжен, не обеспечивал полётов в любой проекции относительно поверхности и в более тяжёлых условиях прилунения. Когда в 1962 г. стало ясно, что проект «Белла» зашел в тупик, то проект по созданию другого ЛМ были заказан на фирме «Грумман». Работы над созданием этого тяжёлого ЛМ весом аж в пятнадцать тонн успешно провалились уже на стадии компоновки узлов и агрегатов. Запредельный по массе, он не мог стартовать из-за слишком слабого двигателя — всего 5/6 нужной тяги. К тому же он имел чрезвычайно маленький объем жилого отсека приблизительно в 4,6 м³, работать в котором двоим и даже пролезть в люк в накачанном скафандре с ранцем жизнеобеспечения за плечами, было невозможно.

Топливные баки, которые по проекту должны были нести в себе 10,5 тонн топлива при общем весе ЛМ в 15 тонн, оказались слишком малообъёмны, сопло основного двигателя взлётной платформы упиралось прямо в посадочную без необходимого зазора, а кожух его — практически прямо в зады астронавтов, находящихся в жилом отсеке.

Вот вывод опрашиватели мистера Джеймса Уэбба сделали правильный: американцы, судя по всему, не могут сесть на Луну. Не на чем. При этом потрачены миллиарды. Ну а дальше — про Лунную Аферу. Вот теперь нет ни Брежнева, ни Устинова, ни Джонсона, ни Кеннеди — кто не при делах, а кто и в могиле, или на краешке оной. С нашей стороны Келдыш Мстислав Всеволодович остался. Он в нынешних условиях — фигура ведомая. А вот с той стороны сейчас в кресле руководителя НАСА сидит доктор металлургических наук Томас Оттен Пейн, и он в курсе всех телодвижений бывшей администрации США и мистера Уэбба.

— Пётр Миронович, вы живы там?

— А чего я? Что я должен сделать, и при чём тут вообще я? — оторвался от протокола.

Почему все смотрят на него? Ну да, «философский самолёт» — его детище. И это он спрашивал Шелепина про попытки администрации США втянуть того в Лунную Аферу. Ну ведь есть Косыгин. Он что, не в курсе был?

— Всё же «озвучьте» своё мнение, как вы выражаетесь.

— Думаю, надо поговорить с товарищем Устиновым. Ну и с Келдышем.

— Поговорите. Вот вместе с Георгием Карповичем и поговорите, — Косыгин оторвался от бумаг. — Товарищи! Вопрос по космосу важен. Тут даже спорить не о чем. А что у нас с «Оплеухой»? Она ведь уже два часа как началась, — Предсовмина повернулся к маршалу Гречко. — Андрей Антонович, доложите нам.

Интерлюдия шестая

Офицер читает лекцию солдатам:

— Атомная бомба всегда взрывается в эпицентре.

Ядерная ракета «Сызрань» превратит любой город США в Сызрань.

С давних времён, при всех династиях и правителях, у Китая были две отличительные черты. Первая из них — раздолбайство. Практически всё, что делалось в Поднебесной, если не находилось на прямом и постоянном контроле из самого центра, делалось кое-как. Вторая черта — созвучная с первой: байство. Всякий чиновник, едва получив право носить на шапке шарик из драгоценного камня, считал, что теперь заслуживает жить если не как сам Император, то по крайней мере пропорционально своему положению на карьерной лестнице. А если учитывать, что наверху этой лестницы золотом разве что не подтирались, да и то, вероятно, лишь потому, что это некомфортно, то можно заключить, что даже начинающий крючкотвор уже был уверен в своём праве пребывать в пошлейшей роскоши и декадансе. Разумеется, меры к улучшению своего положения чиновники принимали все возможные. Как бы ни декларировал Мао в ходе своей Культурной революции борьбу с привилегиями как одну из главных целей, сколько бы ни выкидывали хунвэйбины облеченных властью товарищей из окон, проблема эта не была в полной мере решена и в двадцать первом веке. Вот так и ответственные партийные работники, отвечавшие за район Баотоу, совершенно классически считали солдат, приставленных охранять в том числе и завод по обогащению урана, своим персональным стройбатом, пажами и чуть ли не гаремом. Служивые занимались чем угодно, только не несением службы по уставу, офицеры закрывали на это глаза, и никто не заметил, как в одну из казарм прибыла колонна грузовиков, в которую погрузили роту и куда-то увезли.

В составе армейского соединения, которое в своё время дезертировало из НОАК и сбежало через границу в Казахстан, были не только уйгуры и ойраты. Имелись там и вполне себе ханьцы, в основном офицеры, которых сразу же и взяли в разработку советские армейские разведчики. Эти самые товарищи, заброшенные на родину, и действовали в тот день «в тылу врага». Они повели ни хрена не понимающих китайских солдатиков в оружейку, потом распихали по тентованным «Юцзиням», и через несколько часов выпихнули из кузовов где-то в пустыне, дав приказ провести разведку боем во-он в том направлении. Во-он там за холмом обнаружились монгольские пограничники, которые сперва тщательно задокументировали и зафиксировали на плёнку факт вторжения, а потом сделали ноги, позволив китайцам занять их импровизированную заставу.

Теперь относительно раздолбайства. После масштабнейших чисток, проведённых маоистами, в генштабе НОАК все было, мягко говоря, не очень стройно. Если за линиями соприкосновения с советскими войсками и, особенно, точками, в которых проводились провокации, ещё худо-бедно вёлся контроль, то китайско-монгольская граница, несмотря на то, что совсем недалеко от неё находились весьма важные для Китая объекты, была откровенно третьестепенной в текущем списке забот китайских военных. В силу этого «Оплеуха» получилась совсем не громкой — пришлась она чуть ли не в пустоту. Об ответе «монголов» на китайское «вторжение» в Центре узнали с сильным запозданием, да и потом ещё несколько часов ломали голову, как сообщить об этом товарищу Мао. Когда наконец в район прилетела на разведку пара бомбардировщиков «Сиань», группа вторжения уже успела полностью занять Баян-Обо, расположиться и окопаться. Разве что портянки над кострами не сушили. Мышей, однако, вражеская солдатня ловила чётко: один из «Сианей» развалился в воздухе, размётанный в клочья, а второй смог уйти только из-за того, что у советской зенитной ракеты в последний момент забарахлила система самонаведения.

Генерал Су Юй, с лицом мертвеца подавший Мао рапорт и фотографии, ждал чего угодно, в том числе, что его прямо здесь и сейчас прислонят к стенке. Таких скверных вестей Председателю ЦК КПК не приносили очень, очень давно. Мао прочитал рапорт и, не шевельнув ни единым мускулом, произнёс:

— Благодарю, вы свободны.

В следующие несколько секунд генерал, в своё время много повоевавший с гоминьдановцами и японцами, испытал самый сильный перепад эмоций в своей жизни. Сперва — невероятное облегчение, а затем… Уже выходя из огромного кабинета Председателя, он услышал, как тот снимает трубку телефона и говорит:

— Дайте Шуанчэнцзы и генерала Не Жунчжэня.

Шуанчэнцзы был базой баллистических ракет. В ближайшее время ему предстояло стать также и космодромом. Единственная готовая ракета «Чанчжэн» межконтинентальной дальности была потеряна буквально на днях в ходе неудачной попытки запуска первого китайского спутника, потихоньку собиралась вторая, но там всё ещё стояли на боевом дежурстве старые ракеты «Дунфэн» второго поколения с дальностью до восьмисот километров. Примерно столько и было от Шуанчэнцзы до Баян-Обо. При этом точность «Дунфэн-2С» оставляла желать много лучшего — с уверенностью можно было говорить разве что о попадании в круг пятикилометрового радиуса. Что же касается генерала Не Жунчжэня, то он был руководителем китайской ядерной программы. Су Юй почувствовал, как по спине скользнула мерзкая холодная струйка. На секунду генерала охватило желание вернуться, но затем он вспомнил, что табельный пистолет сдал при входе в приёмную.

Сунь Цзы говорил: государь не должен поднимать оружие из-за своего гнева. Кажется, пришла пора и этому классику полететь на свалку Культурной революции.

Глава 20

Интерлюдия седьмая

Смешно наблюдать за человеком, который хочет тебя обидеть. Как обезьяна, которая кидается какашками. Ты за стеклом, а у неё все лапы в говне.

Конгрессмен-республиканец Барбер Бенджамин Конэбл смотрел на этого фашиста с таким пренебрежением, что фон Браун должен был бы тут же превратиться в слизняка или пупырчатую жабу. Но Вернер не превращался. Стоял, чуть опустив голову, за трибуной и держал руку на Библии.

— Что вы, мист… что вы можете сказать о готовности НАСА запустить ракету на Луну?

— На Луну уже запущена ракета. Если надо, можем повторить, — член Национального управления США по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA) и директор Центра космических полётов, руководитель разработок ракет-носителей серии «Сатурн» и космических кораблей серии «Аполлон», а теперь ещё и руководитель лунной программы США улыбнулся про себя. Его поражала готовность всех этих конгрессменов и сенаторов США лезть в дела, в которых они совершенно ничего не понимали. Дебилы! Сначала пятнадцать лет продержали его в этой вонючей дыре, Форт-Блисс, штат Техас, на крупной базе американской армии к северу от Эль-Пасо. Вместо космических исследований заставляли делать игрушки. Фон Брауну и его группе поручили разработку только ракет малой дальности. Контракт на космический спутник получили конкуренты армии — ВМС США.

В 1956 году фон Браун стал руководителем программы разработки межконтинентальной баллистической ракеты «Редстоун», а также ракет на его основе — «Юпитер-С» и «Юнона», и спутника серии «Эксплорер». После выхода на орбиту советских спутников ему было разрешено запустить свою «Юнону», но только после пробного пуска ракеты от ВМС, которая смогла подняться лишь на один метр. Из-за этих придурков с их феодальными замашками получилось, что спутник фон Брауна был запущен с опозданием на целый год.

Власти США стали больше внимание уделять космическим полётам, особенно после запуска СССР первого искусственного спутника Земли в 1957 году. Только догонять всегда тяжело, и первым человеком в космосе в 1961-м стал не американец. Снова поражение. Полёт Юрия Гагарина подтолкнул Джона Кеннеди к программной речи, в которой он заявил, что для престижа нации необходимо обеспечить высадку американского астронавта на Луну до 1970 года.

Потеряно пятнадцать лет. Лучшие годы жизни! Теперь ему почти шестьдесят — а этот мальчишка будет воспитывать его за чужие грехи.

— Я имел в виду высадку американца на Луну.

— Знаете, конгрессмен, что сделали русские?

— Надрали вам задницы? — заржал. Весёлый человек.

— И это тоже, — бывший штурмбаннфюрер СС чуть скривился — наступил-таки засранец на больную мозоль. — Они последовательно и совершенно незаметно для вас втянули США в гонки, которые вы не сможете выиграть.

— Что это за пропаганда коммунизма фашистом? Выражайтесь яснее, и не забывайте, что вы под присягой, и каждое ваше слово записывается.

— Да ради Бога. Начнём с гонки вооружений. Советы вооружаются. Они тратят на это огромную часть своего бюджета, и скоро надорвутся. Это выдержки из газет, а не моё мнение.

— И что? Всё верно! — республиканец заёрзал на своём резном королевском стуле.

— Всё наоборот. Они тратят на вооружение столько, сколько могут себе позволить, а мы — столько, сколько пролоббируют военно-промышленные корпорации. Первыми надорвёмся мы. Можете мне не верить, но проверить динамику — ведь это не сложно. Подождите, мистер Конэбл, есть ведь и второй пункт. Они втравили США в космическую гонку, имея фору в пятнадцать лет. Теперь нам приходится срочно тратить колоссальные деньги, что они растянули на всё это время, и совершать из-за спешки массу ошибок. Кроме того, при их плановой экономике, их траты на одно и то же не соизмеримы с нашими. И ещё не всё — они совершенно незаметно для нас втравили вас — ну, хорошо, нас — в войну во Вьетнаме. Они там воюют чужими руками — да даже не воюют, а опробуют на нас новую технику. Испытывают. А мы тратим миллиарды и губим там своих парней, чтобы большевики совершенствовали своё оружие, которое и так лучше нашего.

— Да у них нет ни одного авианосца! — вскочил, но тут же сел конгрессмен, устыдившись порыва.

— Нет. И это их очередная победа над нами. Вы ведь слышали, мистер Конэбл, об операции «Перекрёсток», где две маленькие атомные бомбы уничтожили сотню кораблей, в том числе и первого ранга? Сколько стоит Шестой флот? И сколько стоит одна небольшая атомная бомба на ракете, пусть даже баллистической? В сто раз меньше. Надводный флот нужен для устрашения банановых республик — так и то не получается. «Чарли» бьют вас — простите, нас — и в хвост и в гриву со всем нашим флотом.

— Пока мы воюем на их территории…

— Сколько наших парней уже погибло? И зачем вообще нам эта территория — там конгрессмены себе будут ранчо строить? Расскажите о целях этой войны.

— Да вы не фашист, а комми! Убирайтесь! Комиссия Конгресса США будет ходатайствовать об вашем увольнении и всеобъемлющей проверке вашей деятельности. Стойте! Где сейчас Джеймс Уэбб?! Стойте, я вам сказал!

— Я не знаю, где сейчас мистер Уэбб. Он ведь уже почти полгода как уволился.

— Э, мист… а что с шимпанзе Бонни?

— Бонни не шимпанзе. Бонни макак свинохвостый и он околел. Всего через 9 часов после приземления.

— А остальные?

— Ну, это дело прошлое. Энос умер еще в 62-м. Хэм жив, но его здоровье сильно подорвано. Постоянно болеет.

— А причины?

— Насчёт Бонни — могу предположить. В лунный скафандр A7L не удалось вставить ни одного слоя, предназначенного для предотвращения жёсткого облучения гамма-лучами, а сам он напоминает накачанный воздухом химкомплект, состоящий из резины и тряпок. В условиях незащищенности астронавтов от солнечных вспышек скафандр на Луне, да и вообще дальше двухсот километров от Земли, бесполезен. Как и тонкая, в 0,2–1 миллиметра, профилированная металлическая стенка командного модуля «Аполлона», и похожая оболочка лунного модуля, которая даже в самом прочном месте не превышает 1,5 миллиметров в толщину.

— Но ведь за всё это отвечали вы?! — конгрессмен опять вскочил со стула, нависнув над столом.

— За всё это отвечают законы физики и деньги — ну и вечная спешка по вашей вине.

— То есть вы нанесли бюджету США ущерб в несколько десятков миллиардов долларов, да ещё нас во всём и обвиняете! Теперь свободны. Не переживайте, мы разберёмся — и все получат по заслугам.

Вернер фон Браун двинулся к выходу из зала. Хотелось обернуться и посмотреть, на мистера Барбера Конэбла. Посмотреть с презрением. Нация торгашей. В космос лезут! Дырка от бублика вам, а не космос. Пока не отобрали пропуск, нужно попасть в свой кабинет и уничтожить часть документов. Они украли у него мечту! Что ж. Действие в его мире — мире физики — равно противодействию.

Событие тридцать второе

Как-то Виктор Гюго отправился в Пруссию.

— Чем вы занимаетесь? — спросил у него жандарм, заполняя анкету.

— Пишу.

— Я спрашиваю, чем вы зарабатываете на жизнь?

— Пером.

— Так и запишем: «Гюго. Торговец перьями».

Пётр Тишков сидел на своей даче в Переделкино и принимал гостей. После заседания Политбюро уехать домой не дали. Шелепин «попросил» всех находиться в прямом доступе. Ну, по крайней мере до тех пор, пока всё не станет ясно с результатами операции «Оплеуха».

Лето — не сидеть же в душной гостинице без кондиционеров, тем более что дача есть. А на соседней живёт Пётр Оберин — караулит оба дома и огромное количество материальных ценностей.

После ночного заседания Политбюро Пётр решил заскочить в министерство Культуры — там хотелось напрячь Демичева с быстрейшим заключением договора со студией DEFA. Хотели ведь фильмы про индейцев снимать в Казахстане. Демичев, скользкий, как только что вытащенный из воды карась, уже третий месяц кормил завтраками. Попытался и в этот раз — не получилось. Прямо при Тишкове позвонил в ГДР и договорился, что немецкие товарищи в августе пожалуют с дружеским визитом в Казахстан — природу посмотреть и оценить лица казахов, походят ли они на индейцев. Ну, на Гойко Митича, может и не сильно — но Пётр помнил, что часть фильмов про индейцев снимали в Монголии, и в массовку брали местных, так чем казахи хуже? Тем более что в республике встречаются совершенно разные типы лиц. Вспомнить хоть того же Кунаева. Похоже, когда создавали казахский народ, туда согнали несколько различных этнических групп. Ну, это пока его не сильно беспокоило — открытой вражды и национализма вообще не было заметно.

Уходя от Ниловны, Пётр в коридоре столкнулся с Эдмондом Кеосаяном. Были знакомы ведь, Тишков помогал ему, как и Гайдаю, выдав бывшего чекиста в помощники — двери в неуступчивые кабинеты ногой открывать. Осенью в кинотеатрах отгремели бои в Ялте, показали вторую часть «Неуловимых» — теперь по идее Кеосаян должен был снимать «Корону Российской Империи». Спросил.

— Пишем сценарий, — как-то неуверенно ответил.

— А поподробней?

— Вместе с Александром Михайловичем Червинским пишем сценарий.

Ну, не сильно подробней получилось. Что-то не так! Из детства помнил, что между второй и третьей частью пройдёт больше трёх лет.

— И много написали? — надо подтолкнуть ребят.

— Работаем. Треть, наверное.

— Эдмонд, давай так — завтра в десять утра к подъезду этого здания подъедет моя «Чайка» с шофёром и отвезёт тебя и товарища Червинского ко мне на дачу в Переделкино. Расскажете всё поподробнее. Может, смогу вам чем помочь.

Вот приехали. Червинский оказался молодым совсем, и, судя по лицу, вовсе не Михайловичем. Так и есть — Мойшевич. Усики, курчавая шевелюра, очки золотые. Настоящий писатель.

Тишков угостил творческую интеллигенцию вином из Казахстана. Рассказали про сценарий, и как пишут. Получается, что далеко им до победы коммунизма — и не очень-то этот рассказ походил на знакомый с детства фильм. Пришлось изображать на лице задумчивость и рассказать, как видит эту картину бывший министр культуры. Оба двое сидели, строчили. Надо будет потом у Цинева поинтересоваться, а нет ли приличных диктофонов в его ведомстве.

После рассказа начали обсуждать эпизоды. Пётру опять пришлось направлять ребят на путь истинный. Блин, да проще самому сесть и этот сценарий написать! Потом ещё настропалил творцов, чтобы параллельно думали и об четвёртой серии.

— Будем снимать у нас в Казахстане. Отправляют туда ребят бороться с бандой неуловимых басмачей, что затерроризировали целую область.

— И со сценарием поможете?

Да в лёгкую. Чуть из «Белого Солнца», чуть из «Офицеров». Нет, не воровать из этих шедевров, а то могут и не получиться культовые ленты — а общий колорит и антураж. Одним словом, хорошо посидели. И будет у детей в СССР на одних «Неуловимых» больше. Маленький шажок к счастью.

Уже прощались, когда Пётр вспомнил про прочитанный году в 2000-м, или чуть позже, приквел к «Неуловимым». Там убивают отца Ксанки и Даньки, там все герои знакомятся и попадают в этот партизанский отряд, где командиром как раз отец двоих из «Неуловимых», там и прозвище получают — «Красные дьяволята».

Стоя у калитки, пересказал творцам сюжет.

— Так ведь выросли артисты, — но глаза у Кеосаяна загорелись.

— Широка страна моя родная. Объявите по телевизору конкурс на похожих мальчиков и девочек, пусть фото шлют в киностудию. Хотя нет — вы занимайтесь «Короной», а я сегодня же Демичеву позвоню.

— Что-то вы навешали на меня, Пётр Миронович. Я ведь и второй-то фильм снимал уже по многочисленным просьбам зрителей, совершенно не имея сценария.

— Ну, трудности закаляют.

На самом деле в СССР режиссёры снимут фильм раз в два-три года и почивают на лаврах. Как там в поговорке: «Мастерство приходит во время еды»? Вот и аппетит нагулял. Нужно подкрепиться.

— Пётр Мироныч, там правительственный надрывается, — высунулся из окна тёзка-танкист.

Началось!

Событие тридцать третье

В связи с хроническим недофинансированием министерство обороны РФ приняло решение о ликвидации 30 ядерных боеголовок и о сокращении штатов. Штаты сокращаются на 10 штук, то есть по 3 боеголовки на каждый сокращаемый штат.

Политбюро собралось в расширенном составе. Плюсом были министр иностранных дел Громыко Андрей Андреевич, начальник Генерального Штаба маршал Матвей Васильевич Захаров и начальник войск гражданской обороны СССР маршал Василий Иванович Чуйков. Чуть поодаль толпилась ещё пара генералов, но их Пётр не знал.

Даже гадать не приходилось, что с «Оплеухой» что-то пошло не так — вон сколько военных нагнали. Уже расселись все, а Шелепина, Подгорного и Косыгина не было. Пётр со своей ногой, как обычно, фурор произвёл. Не видевший его ещё с этим украшением Цвигун (отсутствовал на прошлом заседании Политбюро) даже постучал ручкой шариковой по железякам.

— Завидую тебе…

— Чего вдруг? — не понял Пётр.

— Идёшь по улице, и все женщины на тебя оборачиваются! — и ржёт, самка собаки.

— Что у тебя с индусами, лучше расскажи! — спрятал ногу под стол Тишков.

— Обещают тридцать-тридцать пять процентов плюсом. И ухватились за зелёный и красный хлопок, прямо визжат от восторга.

— Товарищи, потише можно?! — С другого угла стола зыркнул на них Воронов.

— Спать мешаем? — выставил руки ладонями вперёд Семён Кузьмич.

— Товарищ…

Не успел обругать — заявились опоздуны. Лица у всех перекошены.

— Давайте начинать, — Железный Шурик растерянно обвёл глазами собравшихся. — Алексей Николаевич…

— Алексей Николаевич! Шестьдесят пять лет Алексей Николаевич…

— Алексей Николаевич! — Шелепин чуть приподнялся с места.

— Всё! Вывел меня этот пенёк из себя. В общем так, товарищи! В ответ на нашу неудачную «Оплеуху» Китай ответил совершенно непонятной «Затрещиной».

— Алексей Николаевич! — опять Генсек.

— А! Мать вашу! Сейчас. Стассен — перестраховщик чёртов, вывел из себя. Хорошо, всё, давайте по порядку. Будем считать, что операция «Оплеуха» провалилась. Три десятка китайцев перебили снайперы, и один самолёт сбили ПВОшники. Кстати, Андрей Антонович, вы бы разобрались, почему второй самолёт не сбили. Ладно, отвлёкся. Вместо дивизии, которую мы ждали, наши китайские товарищи послали ракету с ядерной боеголовкой. Ракета запущена с базы баллистических ракет Шуанчэнцзы. Американцы определили её как «Дунфэн-2А». Андрей Антонович? — Косыгин повернулся к Гречко.

Тот посмотрел на Захарова. Матвей Васильевич перевёл стрелку на стоящего у карты Монголии генерала.

— «Дун фэн дао дань», буквально, «Восточный Ветер» — серия китайских баллистических ракет средней и межконтинентальной дальности. В 1950 году Советский Союз активно помогал китайским военным разработчикам в обучении и предоставлении технической документации, а также организации лицензионного производства советского оружия. Среди прочего, СССР передал Китаю технологии создания и применения оперативно-тактических ракет наземного базирования Р-1 и Р-2. Первые китайские баллистические ракеты, в том числе «Дунфэн-2А», произведены на основе конструкций советских ракет. «Дунфэн-2» — это первая китайская баллистическая ракета средней дальности, с предельной дальностью 1250 км и ядерной боевой частью мощностью 15–20 килотонн.

— Ну, всё, как всегда. Нашим же оружием — и по нам. Так вот, эпицентр взрыва пришёлся прямо на границу Китая и Монголии. Андрей Антонович, а мы её сбить могли? — Косыгин вновь повернулся к министру обороны.

— Анатолий Васильевич, — маршал кивнул генералу, что рассказал о ракете.

— Так точно. Ещё б пару километров — и наша ПВО бы отреагировала. По уточнённым данным, эпицентр находится на территории Монгольской Народной Республики. Севернее границы с Китаем на пять-шесть километров.

— И что там? — Вскинулся Громыко.

— Голая степь. По предположению наших противоракетчиков, старт у китайцев прошёл нештатно. Надо полагать, хотели ударить по занятому нашими и монгольскими войсками местечку Баян-Обо.

— А что с людьми? — напрягся Подгорный.

— Начата эвакуация. Наши отступают гораздо восточнее эпицентра, а монгольская дивизия — на сто километров западнее. На её пути будет небольшое поселение и погранпост НОАК. Связь налажена. Есть несколько пострадавших. Смотрели на «красивый ядерный гриб». Ожог роговицы.

— А в эпицентре?

— Пока данных нет. Возможно, пострадали несколько семей кочевников, пасущих там яков и верблюдов.

— Товарищи! Потише! — остановил нарастающий гул Предсовмина.

— А что США? Что они сказали? — Гречко перехватил инициативу.

— Пока только вопят, но из их воплей можно сделать три вывода. Первый: они двинули седьмой флот к берегам Китая и объявили у себя по всем флотам и базам боевую тревогу. Второй: они двинули часть кораблей третьего и пятого флотов — тоже в сторону Китая. И третий: они собираются бомбить ядерные объекты Китая.

— Ну ни хрена себе! — Министр обороны вскочил с места и кинулся к карте.

— Андрей Антонович, давайте мы не будем суетиться. Пусть американцы и суетятся. Мы должны решить — что нам-то делать. Андрей Андреевич, ваши предложения? — все повернулись к Громыко.

Громыко вздрогнул. Был умом где-то уже на переговорах. Осмотрел зал и остановил взгляд на Косыгине. Потом вздохнул и перевёл его на Тишкова. Тот аж подпрыгнул — но министр иностранных дел на Петре не задержался и, скользнув глазами по Шелепину, уткнулся в Чуйкова.

— Нужно лететь на Тайвань.

— Неожиданно.

Глава 21

Событие тридцать четвёртое

В 1975 году академик Сахаров получил Нобелевскую премию мира. То есть, человек, придумавший водородную бомбу, получил премию мира имени человека, придумавшего динамит. Логично.

— Поясните, пожалуйста, товарищ Громыко! — плюхнулся на стул подскочивший при слове «Тайвань» Шелепин.

— Да просто всё. Китай — это ведь и не Китай вовсе. В ООН и, самое главное, в Совете Безопасности, Китай представляет Гоминьдановское правительство. Нам нужно, чтобы Китай осудила мировая общественность — и в то же время как бы дистанцироваться самим. Если одна социалистическая страна станет призывать побить, а то и побомбить другую социалистическую страну, то это будет на руку только США и их союзникам. А вот если этого потребует президент Чан Кайши, то это совсем другая история. Причём не забывайте, что правительство Гоминьдана считает Монголию своей территорией. Впрочем, как и Туву — но это другой разговор. Подвожу итог: нам нужно отправить в Тайбэй человека, который убедит Чан Кайши выступить на Совете Безопасности с осуждением агрессии КНР против Монголии и потребовать лишить Китай ядерного оружия, пока это самостоятельно не сделали США. И такой человек, у нас только один. Это — Василий Иванович Чуйков. Он в начале сороковых гонял Чан Кайши ссаными тряпками, будучи его главным военным советником. Помог ему расправиться с Японией и захватить власть в Китае на целое десятилетие. Президент должен его помнить.

Громыко замолчал. Потом уже собрался продолжить, но его опередил Шелепин.

— Но ведь на Тайване самые отпетые антикоммунисты. Видный деятель Гоминьдана Гу Чжэнган уже почти двадцати лет является президентом Всемирной антикоммунистической лиги (ВАКЛ) — с самого момента её создания в 1950 году. Да они просто не пустят к себе самолёт с коммунистом, даже если это и будет маршал Чуйков.

— Точно, Александр Николаевич, — Громыко развёл руками, — в этом главная сложность. Но это был бы идеальный вариант.

— Что толку…

— У меня есть идея.

Все обернулись к сказавшему это Тишкову.

— Идея, не идейка? — хмыкнул Семичастный.

— Пусть идейка. Нужно вместе с маршалом послать к Чан Кайши племянника. Ну, почти племянника.

— В СССР живёт племянник Чан Кайши? — в десятый, наверное, раз за недолгое совещание подпрыгнул Генсек. Повышенная сегодня у Вождя прыгучесть.

— Мне в должности министра Культуры пришлось общаться с ближайшим родственником Ленина.

— Пётр Миронович?.. Владимира Ильича Ленина? — опять прыжок.

— Как будто есть другой Ленин. Ко мне приходили целых два родственника. Один — Георгий Яковлевич Лозгачёв-Елизаров, наш советский писатель. Он приёмный сын Анны Ильиничны Ульяновой-Елизаровой — старшей сестры Ленина, ну и её мужа Марка Елизарова — первого народного комиссара путей сообщения РСФСР. С ним приходила Ольга Дмитриевна Ульянова — племянница Владимира Ильича Ленина, дочь его брата Дмитрия. Приходили они по поводу переиздания работы Георгия Яковлевича. Это книга его воспоминаний «Незабываемое» — в ней он вводил в научный оборот материалы из своего личного архива, неизвестные ранее фотографии. Есть там и несколько воспоминаний Дмитрия Ульянова, рассказанных его дочерью Ольгой.

— Пётр Миронович, это всё безумно интересно, но…

— Подождите, Алексей Николаевич, я уже подошёл к сути — сейчас поймёте, что я не просто воздух сотрясал, — перебил Косыгина Пётр.

— Слушаем.

— Так вот, во время нескольких встреч с Георгием Яковлевичем я узнал одну интересную штуковину. У Анны Ильиничны Ульяновой-Елизаровой кроме приёмного сына одновременно был ещё и воспитанник. И звали его — пабам — Николай Владимирович Елизаров.

— Ерунда какая! А при чём тут племянник Чан Кайши? — злобно уставился на Петра «Железный Шурик».

Его примеру последовала большинство членов Политбюро. Тёмные. Историю не изучали. Ага, всё же один «историк» есть.

— Бог ты мой. А ведь точно! — теперь подпрыгнул Цинев. — Цзян Цзинго — старший сын Чан Кайши.

— Точно, Георгий Карпыч. Сводный почти брат Георгия Елизарова — и, если чуть абстрагироваться, то Георгий — сводный племянник Чан Кайши. Юноши росли и чего там студенты делаю? Бегали по девкам, вместе. Василия Иваныча, понятно, в Тайбэй могут не пустить, а вот Василия Ивановича с Георгием Яковлевичем пустят. Ну, до кучи можно и Ольгу Дмитриевну отправить. Она с Коленькой Елизаровым тоже хорошо знакома.

— Стратег, мать твою, — заржал Гречко.

— Пётр Миронович, регулярно вы нас своими знаниями и связями поражаете. Прямо монстр какой. Только в этот раз жар чужими руками загребать у вас не получится. Вы делегацию возглавите, — сделал вид, что аплодирует Косыгин.

— Нога…

— Ну, не помешала вам нога до Пхеньяна добраться орден получать — не помешает и до Тайбэя. Там не очень и далеко. И самолёт у вас свой есть. К тому же, одно дело, когда едет маршал главой делегации, и совсем другое — когда номинант на Нобелевскую премию Мира. Согласитесь — разные величины в политике. Дак ещё вас и там, может, наградят. Посмертно! Как сейчас помню, там есть цацка с красивым названием: Орден Благожелательных облаков, — все фильму посмотрели. Шутники.

— Может, и мне кто расскажет про этого Цзинь Цзанга? — спросил в наступившей тишине Шелепин.

Событие тридцать пятое

Ходил в отпуск. Цены на нефть упали, биткоин упал — я смотрю, мировая экономика вообще не вывозит без меня.

Только-только жизнь наладилась — вдруг бац! Отпуск кончился…

— Как государство-то называется? — Пётр тяжело вздохнул.

— Китайская Республика, — охотно ответствовал Громыко, при этом состроив сочувственную харю.

— Так что с Цзангом? — напомнил о себе Генсек.

— Александр Николаевич, не Цзангом, а Цзян Цзинго. Одно время Чан Кайши был нашим лучшим другом. В году так 1925-м, если память не изменяет, на фоне всё укреплявшихся отношений между Китаем и Советским Союзом, он отправил своего сына учиться в Москву, где тот некоторое время жил у старшей сестры Ленина, Анны Ильиничны Елизаровой-Ульяновой, фамилию которой, Елизаров, он и взял.

Окончил Коммунистический университет трудящихся Китая — был такой в Москве, коминтерновцы заправляли. Потом принимал участие в коллективизации где-то в Московской области, кулаков гонял, а вот дальше уехал в Свердловск, на родину Петра Мироновича.

— Я из Рязанской области, а Краснотурьинск в пятистах почти километрах от Свердловска, — начал было Штелле, но КГБшник рукой махнул — мол, неважно.

— Земляк — и ладно, чего уточнять, — хихикает. — В Свердловске «земляк» работал на «Уралмаше» — токарем, кажется, а потом стал редактором заводской газеты. Там и женился. Фамилию не помню, но справку для Петра Мироновича подготовлю. Зовут женщину Фаина, как Раневскую. Легко запомнить. А там, в Китайской Республике, она получила имя Цзян Фанлян. Мы пытались наладить с ней связь, но она на контакт не пошла — хоть оперативника и не сдала. В начале 1937 года Николай Владимирович Елизаров был арестован, а чуть позже вместе с женой выслан на родину. Вот дальше хуже — после эвакуации правительства Чан Кайши на Тайвань «земляк» Петра Мироновича возглавил министерство внутренних дел, подавил попытки прокоммунистических мятежей. Потом был министром обороны. Сейчас он вице-президент Гоминьдана. У вашей землячки четверо детей — три сына и дочь. Вот всё, что помню. Повторюсь, подробнейшую справку для Петра Мироновича к отлёту подготовлю. Когда отправляетесь?

— Когда? — все сначала посмотрели на Косыгина, а потом перевели взгляд на Громыко.

— Постараюсь до завтра управиться. Контакты мне дадите на родственников Ленина?

— Конечно, Андрей Андреевич. Считайте, уже у вас. Извините, товарищи, мне нужно позвонить, — Цинев быстрым шагом покинул зал.

— Пётр Миронович, а вам нужно подготовиться? — Косыгин взглянул на часы.

— Дырку для ордена на пиджаке проковырять? — невесело хмыкнул Тишков.

— Ну, может, стоит какой проект им совместный предложить. У вас такие дела неплохо получаются.

— Нет, спасибо, с Тайванем нам пока не по пути. Там, думаю, и правда антикоммунистическая истерия. Выполнить бы намеченное, — Пётр уже и сам пару минут об этом думал, но ничего кроме электроники далёкого будущего на ум не приходило. Обойдёмся. Микросхемы самим надо учиться делать. Кстати, а чего это на «философском самолёте» не было чуть ли не главного земляка? Как там, в Штатах, поживает гарный украинский хлопчик Стефан Возняк? Нужно будет Олдема настропалить. Стив сейчас телефонный хакер. Дурь такая у молодёжи — вот забыл, как это называется. Учится в университете, но нищий и не может собрать денег на учёбу. Нет, этого нужно немедленно в Алма-Ату! Пусть вместе с монстрами от электроники создаёт мобильную связь и интернет.

— Нет так нет. Завещание напишите.

— Алексей Николаевич! И так тошно. Правда ведь нога болит. Горстями таблетки глотаю.

— В последний раз. Сам видишь, что всё хреново складывается — а больше некого на эту амбразуру отправлять. Вернёшься Героем Советского Союза.

— Посмертно.

— Сплюнь. Тут без тебя столько дел встанет! Отставить упаднические настроения. Завтра улетишь, через три дня вернёшься — и иди в отпуск. Лечись. Снова Маленкова на месяц пошлю.

— Он там половину Казахстана пересажает. С кем потом работать? А он где, кстати?

— В Монголии, чету Цеденбалов валидолом кормит. Не хочешь в отпуск? Ну, смотри. Дело хозяйское. Хотя ведь нужно кого-то и в Штаты отправлять. Андрей Андреевич?

— Сейчас уже думал. Нужно срочно вызывать из Франции нашего посла.

— Не понял, а Франция тут с какого боку? — нахмурил лоб Косыгин, то же и Шелепин проделал, только что оттуда вернувшийся. Правда, без ордена «Почётного Легиона».

— Франция ни при чём — хотя, конечно, позвонить и попытаться выстроить общую линию поведения, вам, Александр Николаевич, и стоит. Де Голль человек непростой, он может возбудиться — а Франция тоже в Совбезе.

— Конечно, позвоню, как только совещание закончим. Так что там с послом? — вскакивать со стула Вождь перестал. Отпустило. Вроде выход намечается.

— Там послом Валериан Зорин, тот самый, что был в ООН во время Карибского кризиса. Так вот, он в своё время тесно взаимодействовал с нынешним президентом Стассеном. Договор по разоружению вместе пытались сочинять.

— Ну, это замечательно. Пусть летит — и чем быстрее, тем лучше. Отзывать не надо. Пока сюда, пока тут, да пока в США — те уже отбомбятся по Китаю. Нужно этих бомбовозов притормозить, до выработки общей позиции с Гоминьданом. Пусть из Парижа сразу в Вашингтон летит. Проконсультируй по телефону.

— Понятно. Можно быть свободным?

— Да, товарищи, давайте заканчивать. Цели намечены, фигуранты определены. Давайте за работу.

Событие тридцать шестое

— Запомни, сынок, у каждой женщины есть три слабых места: цветы, украшения и переносица.

— Милый, я забыла в ресторане твои цветы.

— Ну не возвращаться же теперь! Я вот тоже забыл… по счёту заплатить.

Пётр лежал ночью в кресле-кровати на даче в Переделкино и смотрел в начинающее светлеть окно. Почему не просто на кровати? Аппарат Илизарова. С ним на нормальной кровати валяться неудобно, а тут — свесил ногу через подлокотник… и почти он не мешает. А чего не спал? Чего в окно пялился? Так ночные заседания Политбюро сломали режим. Вот проснулся в четыре ночи — и даже не поворочаться в надежде очередной сон увидеть.

Сон был странный. Он, как всегда, сразу убежал. Да и чёрт бы с ним — не первый и не последний. Вот маленькая только вишенка на торте осталась. Цветок, точнее, а не вишенка. Цветок орхидеи. Потянул за ниточку, к чему бы эта экзотика — и вытащил из памяти, казалось, давно позабытые знания. И знания эти про Тайвань — и совсем не про электронику. Как-то в прошлой жизни подарили родственнице орхидею. Красиво, ничего не скажешь — и в коробочку упакована симпатичную, а на коробочке производитель: Тайвань. Ну, орхидея — растение южное, Тайвань на Юге — всё вроде логично? Дудки. Дело не в Юге.

Через какое-то время, разыскивая в интернете чего-то по садоводству, Пётр наткнулся на примечательную статью. Оказывается, после Чан Кайши там, на Тайване, принялись раскручивать забуксовавшую в его последние годы экономику, и одним из локомотивов стали именно орхидеи. Вся Азия от них без ума, и не только. Выращивали их в огромных количествах, выводили сотни новых сортов и продавали по всему миру. И нефти не надо! Древесная кора да вода. А, ну да — ещё умение.

Вот сейчас ещё толком не умеют. Козырь это знание, или нет? Ну а сам-то он чего знает про орхидеи??? Да вообще ничего. Один маленький нюансик: на даче, вот прямо руку протяни, на полке лежит книжица. В зелёной суперобложке. «Орхидеи и их культура». Авторы — В. А. Поддубная-Арнольди, В. А. Селезнева. Академия наук СССР, Главный ботанический сад, Москва, 1957 год. Как-то листал — осталась книга от старых хозяев. Наверное, подарили, так как никаких «Венериных башмачков» в саду не произрастало.

Эти две тётечки вполне ещё могут быть живы! Самое интересное было прямо в предисловии. Сердце так и радовалось! «Новая история орхидей начинается в послевоенной Москве. Сюда из поверженной фашистской Германии привозят в качестве контрибуции оранжереи, принадлежавшие Герингу, и уникальные коллекции растений». В том числе орхидеи.

Вот, а то — «Толстый Герман»! Палач! Фашист! Милый, душевный человечек. Цветочки редкие разводил. Сейчас в раю, поди, продолжает этим заниматься. А, нет — самоубийцы в рай не попадают. Да и фашисты тоже. И вообще, жалко, что не повесили. Хотя равноценная ли это расплата за миллионы погибших советских граждан, детей, под бомбами лётчиков Геринга? Ладно, теперь не исправить — не в то время попал. Своя есть работа.

Итак, орхидеи. Нужно срочно найти этих тётечек. Научный подход — великая вещь. А ещё у Петра, ну совершенно случайно, есть рояль в кустах, будто специально спроектированный под нынешнюю ситуёвину. Зовут рояль, однако, не «Стейнвей», а Вольф Исаакович Ладежинский — и привезли его на том самом Ту-144, теперь вошедшем в историю СССР как второй «философский самолёт». Удивительное везение, надо сказать! Именно господин Ладежинский является одним из авторов тайваньского экономического чуда — он им там сельское хозяйство с колен поднял на уровень значительно выше среднемирового. Голландцы плакают.

Господин-товарищ сейчас в пансионате у Кашпировского под Алма-Атой, адаптацию проходит — семьдесят лет всё-таки. Да пассажиры всего «второго философского» там, молодых-то среди них нет. Молодёжь сейчас очень аккуратно агитируют на третий самолёт. Остались ещё таланты в «незалежной» — тьфу, в «пиндосии». Чего там будет после развала Союза в РИ — утечка мозгов? Дожить надо. Пока же мозги требуется вернуть на Родину. Ждёт. Соскучилась.

Можно и чуть чужих прихватить. Вот приехали же «Пинк Флойды» — песни с помощью Маши-Вики пишут свои же. До «Стены» ещё не доросли, да и мир не дорос. Мирей Матье недавно заявлялась в Алма-Ату, просилась в Машин балаган. А жена Гарринчи? У них там Голливуд в Калифорнии, а в Казахстане будет «Машевуд» музыкальный.

Чего делать-то? С цветочками? С цветочницами. А чего не взять-то с собой? И Вольфа Исааковича Ладежинского. Самолёт, один чёрт, летит через Алма-Ату. На Тайване его знают ого-го как хорошо — он тамошним фермерам лекции читал, а те на убогом островке не шутя экономику подняли. Серьёзный козырь в переговорах.

А есть ещё? Есть. Есть фильм «Пираты ХХ века». Ну, то есть, пока нет — но есть в уме. СССР в том кино закупает опиум на Филиппинах. Почему? Другая и долгая история. Сейчас и не важная. А важно то, что Тайвань фактически контролирует дела на довольно обширном куске материка, где всё население занимается производством опия. Надо немножко ускорить ход истории и начать покупать оный не в восьмидесятых, как в фильме, а на десяток лет раньше. Спасти страну от наркомании.

Огромные деньги, и в валюте? Конечно. Вот тут и будет пущен в ход «рояль в кустах». Не будет валюты — будет бартер. У них — опий, а у нас — знания и цветочки, и не только орхидеи. Но это тоже уже совсем другая история.

Глава 22

Событие тридцать седьмое

Когда Бог велел Ною построить большой ковчег и взять на него каждой твари по паре, у Ноя возникла одна лишь маленькая проблема — где взять две тёщи…

На самом деле ковчег называли Ноевым потому, что многие на нём ныли, мол, в пару досталась некрасивая тварь.

Boeing 727-100C — конвертируемая грузопассажирская версия. Так его задумали в Boeing Commercial Airplanes. Должен был вмещать 106 пассажиров. Зачем столько? Бик сделал спецзаказ и чуть доплатил, пошушукавшись с лётчиками и инженерами. В результате Тишков получил тридцатиместный самолёт с баром-буфетом в центре и небольшим отделением на четыре кровати в хвосте. Лётчики пожаловались, что машина шумная. Инженеры пожаловались на низкую зарплату. Одноразовые вливания, и Марсель получил экспериментальный Boeing с двигателем JT8D-200, который можно использовать на двух боковых пилонах.

Уверяли товарищи, что двигатели JT8D-200 намного тише, чем оригинальные двигатели JT8D-1-17. Пётр предыдущих не слышал. А вот что его самолёт был тише, чем Ту-134 — так даже не о чём спорить. И не вонял. Все масла, смазки и прочую жидкость для туалетов покупали у «тупых» пиндосов. Может, не такие и тупые? Самолёт точно лучше сделали, чем умные русские.

К чему это? А не влезли все. Набралось тридцать два желающих. Во-первых, трое американских лётчиков. Точнее, двое пилотов и инженер, он же радист. Облазили все Штаты, но нашли с русскими корнями — правда, ни один не ботал на великом и могучем. Потом трое наших — ученики, и переводчик к ним со знанием технического американского. Две стюардессы — одна их, одна наша, тоже ученица. Сестра одного из лётчиков. Потом десять охранников из девятки — как, блин, у президента США. Потом врач — не дай бог, что в чужой и враждебной стране случится. С ним медбрат, но с высшим медицинским образованием. Интерн. Даже внешне немного на Лобанова похож, а внутри так копия. Прозвище — «А чё».

Потом два пожилых родственника Владимира Ильича Ленина. Ольга Дмитриевна в своих неизменных больших затемнённых очках, которые носила, чтобы скрыть косоглазие. Взяла с собой дочь. Племяннице Ленина было сорок семь лет, а дочери Надежде (назвали в честь Крупской) — двадцать два, она только закончила филфак МГУ и сейчас устроилась работать в музей-заповедник «Московский Кремль». Зачем её везли старшие потомки — Ильича непонятно. Для пиара? Продвигают по лестнице к вершинам коммунизма? Петру девушка понравилась — у неё ни на приличной довольно груди, ни в глазах не было написано, что она почти внучка Ленина. Ну, внучатая племянница. Простая и скромная серая мышка. Нет, не серая — чёрная, с косой толстенной, но короткой. Надежда Алексеевна Мальцева. Ну, хотят — пусть везут. Братик Коленька поручился за безопасность русских друзей.

Потом были ботаники. Вместо двух тётечек пришлось везти четверых. Оказывается, наука и практика в данном случае не идут рука об руку — одни книги пишут и выводят новые сорта, в пробирках в основном, а другие в земле, пардон, в коре ковыряются. Ну да не жалко, самолёт большой — так Пётр думал. Ошибался.

С тётечками вздумал лететь парторг Главного Ботанического сада. Пётр хотел послать этого товарища далеко и надолго, но потом узнал, что тот в сороковых воевал в Китае с Чуйковым и несколько раз защищал самого товарища генералиссимуса, также известного как Чан Чун-ченг, он же — Чан Кай-ши, он же — Цзян Цзеши. Парторг Слесаренко Василий Иванович и фамилию генералиссимуса перевёл. Правильно назвали — «Тот, кто как скала».

А ещё дядечка разъяснил, что вообще за звание такое генералиссимус. Сто раз слышал Пётр и знал, что Сталин у нас — генералиссимус, и Суворов тоже. Думал, что это звание следующее за маршалом — оказалось, что ошибался. У нас данный термин использовали для обозначения главнокомандующего вооружёнными силами и командующего армией государства или нескольких государств, находящихся в военном союзе. Всего на наших просторах получили такие погоны аж восемь человек. Щедрее всех был Пётр Первый, он их наплодил аж пятерых. Во Франции все герцоги и короли себе присваивали. Чан Кайши прицепил себе погоны с бахромой 1 июля 1938 года. Тогда конгресс Гоминьдана провозгласил Чан Кайши «вождём» Китая и присвоил ему это громкое звание, хотя его войска постоянно терпели поражения от японцев.

Но вернёмся к путешественникам. Феодосий Григорьевич Добржанский перебрался в Союз один — жена умерла всего за несколько месяцев до «философского самолёта». Известный генетик и энтомолог уже в первый день после прилёта в Алма-Ату позвонил дочери, пригласил в гости, и София вместе с мужем, одним из самых известных археологов современности

Майклом Дугласом Ко прилетели первым же рейсом. Получилось с корабля на бал — Добржанский решил лететь в Китай с Ладежинским, проверить одну из своих теорий по эволюции бабочек. Ну а археологи отца решили сопроводить. Уселись в самолёт и всю дорогу через переводчика приставали к Петру с рассказами, что на Тайване живёт племя хака, которые и есть настоящие китайцы. И они оберегают чистоту своей крови — женятся только на таких же хака, и язык у них свой. Потом окажется, что вполне себе своевременная и полезная информация.

Кроме этого, был присланный Циневым специалист по наркотикам. Химик. Звали товарища Андрей Андреевич Сергеев, но Пётр сильно сомневался в том, что это настоящие имя и фамилия. При посадке окликнул:

— Андрей, руку подай, — а тот дальше взбирается по трапу.

Плюсом маршал Чуйков с ординарцем. Ещё одного прислал Громыко. Переводчик, сотрудник министерства Иностранных дел. Вот и набралось: кроме американского экипажа тридцать два человека на тридцать посадочных мест. Ну, кровати есть. Почти весь полёт на ней и провёл. Читал бумаги, вручённые Циневым и Громыко. Читал и ужасался. Куда летят? К человеку, который целью своей жизни сделал борьбу с коммунистами.

Событие тридцать восьмое

Все, что нас не убивает, делает наши мемуары длиннее.

Свои мемуары Роза Наумовна Кац начала так: «В молодости у мине было гладкое лицо и мятая юбка, а теперь… таки наоборот!»

Георгий Яковлевич Лозгачёв-Елизаров если и не тяготился тем фактом, что был племянником Ленина, то и не пользовался этой привилегией никогда. Более того, как только не стало Анны Ильиничны, приёмной матери, то вернулся в свой родной Саратов. В 1941-м ушёл на фронт. В составе 357-й Алма-Атинской дивизии дошёл до Праги. Там он был серьёзно ранен и до конца жизни ходил с палочкой. После войны Георгий Яковлевич снова вернулся в Саратов, где работал сначала следователем, потом стал журналистом. Вместе с супругой они проживали в доме на улице Коммунистической. Жили скромно, в однокомнатной квартирке. В 50-х племянник Ленина начал писать книги. В 1959 году Саратовское книжное издательство выпустило книгу его воспоминаний «Незабываемое», где он рассказал и показал немало нового о семье Ульяновых.

Так бы тихо и скончался, забытый всеми, но неугомонная другая племянница Ленина — Ольга Дмитриевна притащила его к Петру, когда тот был министром культуры. Нужно переиздать книгу. Тишков «Незабываемое» прочитал — не шедевр, если честно. Тяжёлый слог у товарища. Однако куча интересных фактов! Пусть будет. Бестселлером не станет — но поможет, наверное, в будущем историкам точнее написать портрет этой эпохи.

Вот и в самолёте поведал Георгий Яковлевич Петру несколько интересных фактов из жизни второго воспитанника Анны Ильиничны. Точнее, об отце и отношениях между ними.

Всем известна фраза Сталина про Якова: «Я рядовых на фельдмаршалов не меняю». Не первый, оказывается.

После того, как отец второго воспитанника старшей сестры Ленина, а именно Чан Кайши, отделился от Первого объединённого фронта в 1927 году, Чин-куо, он же Николай Владимирович Елизаров, он же Цзян Цзинго, он же по версии Шелепина «Цзинг-Цзанг», был вынужден оставаться в СССР в качестве заложника до 1937 года. Чан Кайши лупил коммунистов, те лупили гоминьдановцев, и время от времени обоим доставалось от японцев. Сталину эта ситуация не нравилась — пытался воздействовать на мятежного лидера «антикоммунистов» с помощью сына. Не пошёл Чан на сделку — даже отказался вести переговоры об обмене пленными, в том числе своего сына в обмен на лидера коммунистической партии Китая. Чан написал в своём дневнике: «Не стоит жертвовать интересами страны ради моего сына». Его позиция оставалась неизменной, и к 1937 году он продолжал утверждать, что «лучше не иметь потомства, чем жертвовать интересами нашей страны».

Надо отдать и Сталину должное: поняв, что у Чанга нет абсолютно никакого намерения прекращать войну против коммунистов и «выкупать» сына, Иосиф Виссарионович отпустил «красного генерала» Чанга из СССР на родину, вместе с русской женой. По словам Георгия Яковлевича, к этому времени Коленька, прожив двенадцать лет в СССР, уже и язык китайский забыл.

Boeing-727 — самолётик маленький, и максимальная дальность полёта у него без дозаправки — всего четыре тысячи километров. Через Китай лететь нельзя, потому скакали по необъятной родной стране. Сначала прыгнули в Иркутск, потом — в Хабаровск, и вот только потом совершили самый длинный прыжок в Тайбэй — столицу Китайской Республики. Долго добирались, все страшно устали. Пётр больше даже морально, чем физически. Читал материалы про Чан Кайши и содрогался. По некоторым, пусть даже и чуть завышенным данным, на счету этого палача больше восемнадцати миллионов жизней.

Что говорить, если одна из самых известных цитат Чана говорит о том, что он предпочёл бы по ошибке убить 1000 невинных людей, чем позволить одному коммунисту сбежать. Называлось это «Белый террор».

Вот американские данные, переданные Громыко. От 1,75 до 2,5 миллионов мирных жителей провинции Хэнань умерли от голода из-за того, что зерно было конфисковано и продано другим крестьянам, дабы получить деньги на вооружение армии.

Вот данные Цвигуна. Считается, что Чан Кайши виновен в искусственном наводнении реки Хуанхэ в 1938 году, в результате которого погибли сотни тысяч китайских мирных жителей, чтобы отразить наступление японцев.

Когда Мао с помощью СССР разбил в 1949 году войска Гоминьдана и сбросил их в море с материка, то Чан Кайши перебрался с двумя миллионами сторонников на Тайвань. И чем занялся? Он сконцентрировал силы на сопротивление коммунизму, продолжил «Белый террор», во время которого около 140 000 тайваньцев были заключены в тюрьмы за свою реальную или предполагаемую оппозицию Гоминьдану. Генералиссимус назвал бедолаг «бандитскими шпионами», имея в виду шпионов китайских коммунистов.

А ещё «товарищ» не смирился с поражением. Он продолжал требовать суверенитета над всем Китаем, включая территории, принадлежащие его правительству и Народной Республике, а также земли, которые последняя уступила иностранным правительствам, такие как Тыва и Внешняя Монголия. В контексте холодной войны большая часть западного мира признала эту позицию, и Китайская республика представляла Китай в Организации Объединённых Наций и других международных организациях до 1970-х годов.

Сволочь капиталистическая! Дудки. Опять выдержка от Громыко по данным американцев: «Чан противостоял капиталистам Шанхая, часто нападая на них и конфисковывая их капитал и активы для использования правительством. Чан конфисковал богатство капиталистов, даже когда он осуждал коммунистов и боролся с ними».

И на острове, по словам Вольфа Исааковича Ладежинского, поступил «красный генерал» так же. Частично конфисковал, частично выкупил землю у помещиков и раздал её крестьянам. Тайваньская аграрная реформа регулировалась законом 1953 года, получившим название «Земля — пахарю». Уж не антикоммунист Ладежинский ли подсказал это антикоммунисту Чан Кайши?

В реальной истории для Китайской республики через два года всё кончится. В конце 1971 года будет принята Резолюция Генассамблеи ООН «Восстановление законных прав Китайской Народной Республики в Организации Объединённых Наций». За членство в ООН официального Пекина проголосуют две трети представителей организации, включая СССР, Индию, Великобританию, Францию и большинство европейских государств. Против будут около тридцати стран во главе с США. И это будет Генеральная ассамблея, а не Совбез. Там нет права «вето» ни у кого.

В аэропорту встречали. И сам Чан Кайши и будущий творец тайваньского экономического чуда Коленька.

Событие тридцать девятое

Садиться за стол переговоров с врагами лучше, чем ложиться с ними в могилу.

Переговоры прошли очень успешно. Никто друг друга не слушал, и все разошлись с уверенностью в согласии по всем пунктам.

Переговоры шли трудно. Как ни странно, но с основной частью миссии справились за минуту.

— Нужно заклеймить «материк» и потребовать лишить их ядерного оружия? С удовольствием, прямо сейчас позвоню в Нью-Йорк своему другу У Тану. Считайте, уже сделано, — старенький, но боевой, в парадной форме с кучей орденов. Что сказать — генералиссимус!

— Не допустить бомбёжки этих бандитов нашими друзьями-американцами? Погибнут ни в чём не повинные китайцы? Да накакать с большой высоты. Там погибнут коммунисты и предатели, туда им и дорога! — сидит, улыбается.

— Заражение территории на десятки лет? И в случае распространения власти Китайской республики я получу огромную проблему? — перестал улыбаться, — Ничего, китайский народ меня поймёт. Главное, выжечь эту заразу с корнем.

— Не погибнет, думаете?! Весь Пекин — сплошное бомбоубежище с подземными ходами в тысячи километров? — посмотрел на Чуйкова. Кивнул Василий Иванович. — Думаете, этот сумасшедший будет слушать ваши угрозы? СССР и США вместе? Да он до двух-то и считать не умеет! Советники? Чжоу Эньлай — Премьер Госсовета КНР? Нет никакой КНР! Китай один. И я его Президент!

Пётр в тупик зашёл. Может, ну его — пусть отбомбятся пиндосы? СССР же лучше будет, и можно будет занять место Китая в будущем миропорядке. Стать мировой фабрикой. Ан нет — не получится. Населения не хватит, а у имеющегося населения — трудолюбия. Ну и на самом деле, о каком лидерстве в строительстве социализма тогда говорить, если США бомбит соцстрану, пусть даже и повод есть? Повод-то найти всегда можно. Ладно, зайдём с другого конца.

— С 1950-х годов официальный Пекин ведёт политику планомерного расширения круга государств, согласных установить с ним дипломатические отношения и поддержать идею членства КНР в ООН, — начал Пётр, когда генералисимус отхлебнул чая и успокоился. — Даётся это Пекину непросто. Несмотря на тяжёлые экономические проблемы, КНР изыскивает ресурсы для оказания помощи беднейшим государствам Африки и Азии, заручаясь при этом их признанием и международной поддержкой. Кроме того, сейчас изменилось отношение Запада к КНР из-за охлаждения между Пекином и Москвой. По существу, это является необъявленной вялотекущей войной. К этому моменту КНР имеет уже критическую базу международной поддержки. Если они сейчас подадут заявку в ООН, то Генассамблея проголосует за них.

— Нет никакой КНР, последний раз говорю! Американцы этого не допустят!

— На Генеральной ассамблее у США всего один голос. У СССР — три. Плюс соцстраны.

Притих вояка, снова взглянул на Чуйкова. А ведь и правда — боится и прислушивается.

— А с чего это США будет меня слушать?

— Вы — глава государства.

— Я фанатик, а не дурак. И нечего из меня этого дурака делать, — но не зло. Устало. Восемьдесят один год.

— СССР выступит с вами единым фронтом.

— И будет против принятия этих предателей в ООН? — оппа, а вот и у Коленьки голос прорезался. И сразу не в бровь…

— Какое-то время. Всё зависит от наших дальнейших взаимоотношений.

— Взаимоотношений???

Не, ну а что, зря летели и такую банду собирали?

P. S.

Опять ведь нет комментариев и сердечки никто не нажимает.

Обидно.

Глава 23

Интермеццо четырнадцатое

— Слышали — в нашем парке открылся новый аттракцион «Девушка с веслом». За умеренную плату любая женщина, взяв в руки весло, может снова почувствовать себя девушкой.

Ветер гнал по небу редкие облака. Они возникали на западе, на горизонте, бесформенными клубами ваты и медленно тянулись к городу, а над Павлодаром вдруг ускорялись и проносились над ним — коняшками, рожицами, лебедями. Потом вдруг на этом западе их появилось много — и к городу уже не лошадки подскакали, а тучи дождевые подползли. Нечастое явление летом. Почему степь-то вокруг? Да просто всё — не хватает здесь дождей для того, чтобы выросли настоящие леса.

Но вот сегодня, похоже, будет праздник — прольётся на иссохшую землю дождь, и пожухлая уже трава снова зазеленеет, да и школьникам дождь этот даст день отдыха. Не надо ехать в молодые посадки за город и поливать беззащитные ещё деревца. Только уж пошёл бы дождик-то, а то покрутит тучи ветер над городом, поманит надеждой — и унесёт так и не пролившие ни капли живительной влаги тучи дальше на восток, в Китай. Там-то, зацепившись за горы, они и прольются дождём. Чёрт бы побрал этих китайцев — всё для них, даже вон ветер и то на их стороне играет.

Ан нет. По пыльной улице, сначала редко, по одной, застучали большие капли, потом чаще — и вот уже надежда появилась, что точно будет нормальный дождь. «Началось!» — взвизгнули гуляющие по улице девчонки и понеслись к подъездам, заторопились со своих лавочек и старушки. Хуже всех вон тем, что сидели за столиками в летнем кафе, — надо бросить вазочку с мороженым и лимонад, да бежать, но очередь ведь выстояли — жалко мороженое. Убежали. Только одна пожилая женщина осталось. Даже её сосед ускакал, прикрываясь портфелем. Высокая, начинающая седеть женщина с некрасивым, но запоминающимся лицом, чуть скривила губы, когда её спутник чирикнул: «Звиняйте», и галопом унёсся внутрь кафе, одной рукой держа над головой портфель, а другой пытаясь удержать розетку с мороженым и стакан с молочным коктейлем одновременно. Не получилось — стакан наклонился, и вкуснятина пролилась на дорогие серые штаны. А потом ещё и пиджаку досталось… и на орехи. Ну, в смысле, потом ещё и перед штанов с ширинкой намочил. А всё жадность. Ну оставил бы уж полупустой-то стакан. Хохол!

Екатерина Алексеевна задрала голову и посмотрела на наливающееся чернотой небо.

— Хорошо. Не хватало тебя. Как там? Дождик, дождик, пуще, дам тебе гущи…

Фурцева встала, сняла туфли и босиком пошла по тротуару. Вымокнет? Ничего. Высохнет платье. Когда ещё в следующий раз прогуляешься под тёплым летним дождём.

Шла по улице Толстого. Недлинная — но самая красивая в городе, пока всего две таких. Тротуары — не серый асфальт, а жёлтые кирпичики бехатона. Разные все по размеру эти красавчики. Ну, не все — но их пять или шесть разновидностей, от полноценных кирпичей до малюсеньких брусочков. И всё это без всяких узоров уложено — идёшь вот по ним, и взгляд цепляется за непредсказуемость эту. И, по замыслу архитекторов, изредка вставлены кирпичики красного и белого цветов — тоже без узора и стремления к симметрии. Как бог на душу укладчику положил. Загадка. Красиво. Через каждые десять метров тротуар расширялся и обволакивал собой закрытую красивой чугунной решёткой клумбочку с посаженным в центре кедром и васильками по периметру. Маленькие пока пушистики — только привезли из Кореи. Десять тысяч деревьев на самолёте доставили, рядом с каждым — табличка, кто отвечает. Пока кедры не посадили, можно было под решёткой окурки увидеть — лень три метра до красивой чугунной урны дойти. Теперь нет, ведь горисполком принял с подачи Тишкова просто сумасшедшее постановление: за фотографию курильщика, выбросившего окурок мимо урны, фотографу полагается сто рублей, если при этом видно лицо. Нарушителю же — два штрафа: сто рублей пойдут фотографу, и пятьдесят — на благоустройство города. Плюсом десять часов отработки по наведению чистоты на той улице, где запечатлён на века. И фотография месяц будет висеть на стенде, что рядом с кухонными «боксёрами» расположился.

Теперь просто увидеть на улице человека с горящей папиросой или сигаретой можно реже, чем инопланетян. За таким сразу выстраиваются школьники с фотоаппаратами. Человек сначала оборачивается, а потом гасит чинарик и, сунув в карман, или аккуратно опустив в урну, — а ну как промажет — убегает. Можно, оказывается, порядок навести! Было бы желание.

Всего-то с десяток премий выплатили — и всё, как отрезало. Теперь то же самое депутаты хотят и по брошенным фантикам ввести. Тут сложнее: бросил ребёнок, а платить родителям. Что потом этот родитель сделает с ребёнком? Пришли к такому выводу: завтра, в понедельник, и опубликуют постановление. С родителей штраф не будут брать — премию выплачивает горисполком, а отрабатывает сам бросивший бумажку, и его фото на пустующий сейчас стенд повесят. Сто рублей — большие деньги. Все фотоаппараты в один день в магазинах с полок смели.

На улице Толстого и ещё одно нововведение горисполкома проверяют. Изготовили на заводе большие, по паре кубов, перфорированные квадратные ящики из железа и оббили их красивой дощечкой. Выставили эти «вазочки» вдоль улицы через двадцать пять метров, и посадили в них пальмы. Привезли тоже тишковским самолётом из Египта. Не просто первые попавшиеся, а финиковые! Пока лето — вот повергают в шок приезжих. Местные-то попривыкли, но всё одно — маршруты теперь горожане выстраивают так, чтобы эту улицу не миновать. Немцы прозвали теперь улицу — Unter den Palmen. В Берлине раньше была знаменитая «под липами», сейчас в Карла Либкнехта переименовали — а тут вот так будет. За городом строится огромная тёплая оранжерея — туда пальмы уберут погрузчиками на зиму.

Не всё ещё: вокруг ящика с пальмами стоит четыре выполненных в таком же стиле, но гораздо меньших размеров — эти для роз. Уже всю прошлую неделю и сажали. Их привезли из Франции — целую тысячу. Не маленькие росточки, как кедры — а огромные, цветущие кусты. Идёшь вот по улице и думаешь — куда же это попал? Павлодар ли это, или Тулуза какая? И на всех балконах пятиэтажек в ящиках цветы высажены. Тоже по совету Тишкова конкурс объявили на самый красивый балкон и огромную премию — пятьсот рублей за первое место, и по сто ещё за пять красавцев. Так-то пятьсот рублей не каждый и за год заработает! Все балконы города просто утопают в цветах. Завтра вот пойдёт комиссия выбирать, во главе с министром культуры Берггольц Ольгой Фёдоровной. Лорх Александр Георгиевич вот тоже не только в картофельных цветках толк понимает — радуется старик как маленький, ходит по улице что ни вечер, лекции стихийные читает. Толпы сбегаются послушать, записывают, на ус мотают.

И ещё одно нововведение глаз радует — тоже пока только на этой улице: вырезанные из дерева фигурки. Тут за первое место вообще пять тысяч рублей полагается, и напечатали объявление в газете «Труд». Так всякие скульпторы и просто умельцы чуть не со всего Союза понавезли фигур! Около некоторых так и хочется остановиться. Красота! Мастерство. Даже центральное телевидение приезжало — фильм сняли. Называется: «Самая красивая улица Мира». Дак ведь так и есть, без всякого сомнения. Ну, может ещё в Алма-Ате похожая есть — но там не деревянные фигуры, а бронзовые, и не умельцы привезли, а купил Тишков чуть не сотню по заграницам и расставил на улицах города. Тоже красота. Но там чужое — а тут наше, родное. Мишки всякие, бабы Яги. Рапунцель с Румпельштильцхеном тоже есть. А что? Тоже наше теперь. Сказка!

И правда: свернёшь на улицу Толстого и попадаешь в сказку. А на следующий год и сворачивать не надо будет — всю столицу немецкой республики в сказку превратим.

— Екатерина Алексеевна, ну куда же вы? — догнал снабженец гарный.

— Тарас Ефимович! Где же вы пропадали? Скоро дождь кончится, не насладитесь.

— Шуткуете, товарищ второй секретарь, — мокрый, общипанный.

— Шуткую. Всё, Тарас Ефимович, это моё последнее слово. Пятьдесят тысяч рублей за детский городок по утверждённому плану — со всеми качелями-каруселями и прочими водными аттракционами. А, чёрт с ним — и вам премия от ЦК в тысячу рублей.

— Оце дило. Дякую.

— Вы дякуйте, конечно — но до конца лета городок чтобы построили! Сами понимаете, что в своём Львове от Тишкова не спрячетесь. Найдёт.

— Та хиба ж мы не розумиемо! — и перейдя на чистейший русский: — Не переживайте, Екатерина Алексеевна, все будет выполнено в срок и с высочайшим качеством. Это будет нашей выставочной площадкой. Нужно же продукцию нашего завода рекламировать.

— Как там, говорите? Оце дило!

Событие сороковое

Была в Китае. Пока шла экскурсия, китайский мальчонка лет пяти бежал перед нашей группой, громко ржал, катался по земле и болтал что-то на своём. По нашим просьбам гид перевёл. Он орал:

— Офигеееть! Все на одну морду, глаза как у коровы!

Смена караула перед президентским дворцом — это целая картина маслом. Аттракцион. Солдатики в красивой форме и блестящих хромом фашистских касках не менее красиво маршируют, потом начинают вращать винтовку, а в конце вообще перекидывают их друг другу. На Красной площади зеваки ждут смены караула солдатиков из кремлёвского полка — те тоже маршируют. И всё. Убого. Потом меняются. Стрёмно! Вот как надо.

— Николай Владимирович, а можно мы с собой парочку заберём? Пусть наших научат, — Пётр на своих костылях с железной сюрреалистической ногой специально прогулялся это чудо посмотреть с сыном Чан Кайши. Слышал про этот красивый обычай в будущем, и даже как-то по ящику видел, но одно дело — телевизор, и другое — вот так, рядом, стоять.

На следующий день, пока улетевший срочно в Нью Йорк Чжан Цунь — заместитель Председателя Исполнительного Юаня Китайской Республики — договаривался об экстренном созыве Совета Безопасности и наказании «материка» за бомбёжку ядерным зарядом временно отторгнутой части Китайской республики (Внешней Монголии), советскую делегацию водили по разным достопримечательностям. Больше всех Петру понравилась вот эта смена караула, а запомнилось чаепитие.

Завели его в кафешку и сказали, что сейчас будут поить зелёным чаем. Ну, в такую жару может и неплохо. Принесли. Суп в чашке! Пётр с утра ничего не ел, и быстренько его выхлебал. Так себе. Пресный — что-то на основе орехов и риса. Для голодного сойдёт. Посолили бы — вообще б вкусно получилось. Или, наоборот, сладким сделали — тогда на ореховую пасту для бутербродов из будущего был бы похож.

— А чай где? — спросил у Коленьки.

— Это и есть хакский чай.

— Хака… — точно! Вспомнил, как американцы его в самолёте просвещали про настоящих китайцев. Напрягся, и выдал всё это Цзян Цзинго.

— Ну ни хрена себе у вас познания, дорогой товарищ! — открыл рот будущий творец экономического чуда.

Знай наших! Попросил из вежливости рецепт. Хрена с два! Нет, рецепт-то дали — но не бумажку жёваную, а фильму показали. Опять не так — фильму снимали, а его заставили участвовать. Крошил рис и орехи в ступке, ягоды ещё какие-то сушёные. Ступа непростая — типа большого глиняного казана, и пестом не стучать надо, а перетирать. Убогие эти хаки — не могли до нормальной ступки додуматься? Нужно будет им потом в подарок послать. Чугунную, с «Уралмаша».

Чан Кайши больше своей персоной коммуняк не радовал — отдал их на растерзание помощникам и специалистам. Пётр вот, можно сказать, один не при делах остался. Ну, с охраной, врачом и лётчиками. Добржанский с дочерью и зятем лазил по храмам и ловил бабочек. Родственников Ульянова-Ленина водили по музеям. Вольф Исаакович Ладежинский с московскими ботаниками и местным министром сельского хозяйства, притащившим на помощь полсотни экспертов, разрабатывали практические шаги по заваливанию азиатского, да и мирового рынка орхидеями и другими дорогими декоративными цветами. Чуйков с тёзкой-парторгом давал советы военным по обустройству бомбоубежищ. Мидовец пытался заключить договор о взаимных поставках: мы им гераниевое масло, ну и прочие — кориандровое, мятное, а они нам — опий самой высшей очистки. Оборудование? Да поставим! Только уж перерабатывайте у себя. Может, вскоре и «Байер» подключим — будем и лекарства прямо у вас делать. Нечего эту заразу в страну тянуть. Воровство же пойдёт! Чего там сделает капиталист за триста процентов? Тут тысячи, и не процентов, а рублей. У вас тут просто — за наркоманию высшая мера. У нас, нахер, гуманизм. Ничего. И до гуманистов доберёмся.

С Коленькой Пётр все эти вопросы предварительно ещё вчера обсудил. Никакого отторжения — на всё согласился. Молодец, понимает, что для Тайваня это как манна небесная. Такие огромные деньги в этих бизнесах крутятся! Пытался сначала бывший редактор уралмашевской газеты, «земляк», из себя Цзян Цзинго строить. Политику приплетать.

— Николай Владимирович, хватит ерундой заниматься! Я не уполномочен даже разговаривать о таких вещах. Есть конкретные темы. Вы поднимете у себя экономику, мы получим опий, который не надо будет выращивать и перерабатывать. Спасём Киргизию и Казахстан от наркомании. У вас поставим совместное парфюмерное производство, и будем совместно же обеспечивать сырьём. Ладежинский мне всю голову просверлил, пока сюда летели — расхваливал ваших фермеров и кустарей, обещал, что и растения, и коробочки с флакончиками красивыми представят дёшево и в наилучшем виде, дай только заказ. Что же до политических предложений — если есть конкретные, реальные, а не сотрясания воздуха — то милости прошу в Москву. Никто, как в 37-м, вас арестовывать не будет. Другая страна. По местам юности прокатитесь, жена с родственниками пообщается. Приезжайте.

Сузил глазки. Потом ещё сузил — улыбнулся.

— Конечино, так и поступим. Ну а теперь — культурная программа.

Вот ходют, приобщаются.

Событие сорок первое

Всемирная организация «За сохранение жизней животных» вручила высшую награду российской колбасной промышленности.

Николай Валуев прогулялся по олимпийской деревне и принёс нашей сборной ещё несколько медалей.

Перед отлётом аксакал всё же удостоил аудиенцией.

— А что будет, если Материк (нельзя про них говорить — «Китай», даже для президента табу!) категорически откажется ликвидировать у себя ядерное оружие? У них ведь даже термоядерное есть, — сидит прямой жилистый старикашечка, почти мумия.

— Тогда и правда придётся бомбить, — ну очень бы не хотелось.

— Американцы? Хотите навсегда их поссорить? — старый, но далеко не выживший из ума.

— И это тоже. Всё же, я полагаю, Мао одумается.

— Даже не надейтесь. Вы не знаете китайцев. У нас с вами разные религии и разное отношение к жизни.

— А здравый смысл? Вот мы ведь договорились.

— Да, мы договорились. Он — нет, — рожицу скорчил. Наверное, улыбнулся, или презрение изобразил.

— Но Чжоу Эньлай, Премьер Госсовета КНР…

— Опять! Нет никакой КНР! Предатели и сепаратисты, — точно фанатик.

— Хорошо, премьер предателей.

— Выходит, надо убивать Мао.

— Это уж пусть у них голова болит.

— Подарок вам сделаю. Вот карта провинций Китая с указанием спорных территорий. Внимательно посмотрите на Внешнюю Монголию.

— Границы?

— Границы.

— Спасибо.

— Не за что. Ну, давайте прощаться. Хотя нет — я тут разговаривал с Василием Ивановичем. Спросил его, чем вас отблагодарить за участие к нам. Сейчас вас торжественно наградят Орденом Благожелательных Облаков первого класса, и Китайская республика поддержит вашу кандидатуру в Нобелевском комитете.

Чем запомнился Тайвань? Практически непрерывным дождём. Сезон сейчас. Только вот и успел на солдатиков Пётр полюбоваться — так Коленька ещё его успокоил, типа — да разве это дожди, вот на юге острова в это время на самом деле ДОЖДИ. А тут моросит. Как из ведра — это у них «моросит»? Всё познаётся в сравнении.

Перед отлётом пришли долгожданные новости из ООН. Совбез собирается — и поступит с максимальной жёсткостью. Американцы флоты не остановили, продолжают подтягивать. Пока согласились подождать с бомбёжкой — но Пётр прямо видел за сотни километров, как пропеллеры с вентиляторами на бомбардировщиках раскручиваются. Хотя чего там — за сотни? Прямо в аэропорту и видел, там американский аэродром за забором.

Тоже неплохо. Мао будет о чём подумать.

Улетали с подарками. Не про ордена — их, кстати, Чуйкову с Ладежинским тоже дали. Цзян Цзинго, он же Коленька, шуточную просьбу Петра об учителях для почётного караула воспринял всерьёз — выделил лейтенанта, обучать. Теперь и поздно объяснять, что пошутить хотел. Не умеешь, не… В общем, держи язык за зубами. Пока не выбили. А ещё дали иглоукалывателя — ногу лечить, и с ним кучу лекарств. Вот за это спасибо. Провёл Хоттабыч пока всего один сеанс, но сразу болеть перестало. Может, нужно сотню этих акупунктурщиков, или как они там называются, просить? Сколько страна на анальгине сэкономит?

Глава 24

Интермеццо пятнадцатое

Американская партия Зелёных предлагает запретить клеймящее, презрительное слово «животное» и заменить его политкорректным «скотоамериканец».

Окинава? База Корпуса морской пехоты США Футенма, расположенная в городе Гинован. 3-го экспедиционного корпуса морской пехоты США. Используется в качестве воздушного распределительного узла Организации Объединённых Наций для ликвидации последствий стихийных бедствий или других кризисных ситуаций, требующего воздушной поддержки из-за длины взлётно-посадочной полосы и высоты.

Почему там?

— Ну, ладно — мистер Банч. А мистер Стассен? О чём тогда речь? Хорошо, договорились.

Андрей Андреевич Громыко положил трубку и долго ещё глядел на телефон. Как-то неспокойно стало жить в последнее время. Нет, ну, жизнь у министра иностранных дел такой страны, как СССР, и раньше вялотекущей не была. Один Карибский кризис чего стоил — но вот сейчас что-то сломалось в мировой политике, как-то не так всё развивается. Уже практически невозможно предугадать действия противников, да и союзников тоже. Да ладно! Какие союзники?! Прихлебатели и подпевалы, а ещё затаившиеся враги, готовые ржавый окровавленный нож из-за своей спины вытащить в любой момент и всадить в твою. Всё, как всегда. Только два союзника — армия и флот. Хоть Россией обзови, хоть СССР.

А у США? Да всё то же самое. Тоже подпевалы и прикормленные главы ничего не решающих государств. Упади любой из колоссов — и шавки тут же набросятся. И если честным быть самим с собой, то вероятность падения СССР выше, чем у США. Всё дело в экономике. Не ядерные бомбы определяют сейчас, кто сильней. ВВП. Хоть со скрипом и догоняем, но ведь пока далеко ещё.

И вот — история решила чуть подыграть Союзу. Устроила там негритянскую заварушку, а ещё этот демарш де Голля. Треснул Альянс. Посыпались блохи с шерсти захромавшего пса. Теперь ещё и Китай номер выкинул.

Очень бы хотелось, чтобы США кроме Вьетнама ещё одну глупость сделали — разбомбили все ядерные объекты КНР. Ну, и чтобы те объявили им войну. Тогда точно Штаты надорвутся. Один нюанс: кто пойдёт за СССР, кто выберет социалистический путь развития в мире, если лидер — а СССР, без сомнения, лидер — позволяет капиталистической стране бомбить ядерными бомбами пусть и заблудшую овечку, но тоже одного из ударников социалистического лагеря? США будут выглядеть силой, способной разбить противника. Идут всегда за сильным — и тогда миллионы и миллиарды рублей, затраченных на сколачивание соцблока, можно списать в пассив.

И потому нужно сделать всё, чтобы США не разбомбили ядерные объекты Китая, а Китай этих объектов и ядерного оружия лишился. А ещё желательно сильно поссорить США и КНР.

Стассен неожиданно пошёл на переговоры. Понятно, что обещать — ещё не значит жениться, но хоть что-то. Странное место выбрал для переговоров. Оккупированный ещё в ходе Второй Мировой и так и не переданный Японии остров Окинава. А на нём — военная база США.

Правда, есть и «за» аргументы. От Владивостока не так далеко, и от Китая тоже. Нужно лететь — и чем быстрее, тем лучше. Мало ли! Ещё погодные условия вмешаются. Вице-президент США, а в недавнем прошлом заместитель Генерального секретаря ООН, лауреат Нобелевской премии Мира Ральф Банч, сказал, что там сейчас сезон дождей. Зонтик, мол, господин министр, не забудьте.

Тишков прилетает через пару часов. Может, самолёт у него попросить? Не до конца понятный Андрею Громыко человек. Махровый капиталист в Политбюро. Выверт какой-то.

Однако не до Тишкова теперь, хоть он и сделал возможными эти переговоры. 37-й президент США Гарольд Стассен решил встретиться с Громыко лично. Не с Шелепиным, и даже не с Косыгиным. С ним — Андреем Андреевичем Громыко, министром Иностранных дел СССР. Почему? Что опять за игры??? Зачем вести переговоры с человеком, который окончательное решение принять не может?

Как там, у китайцев, «чтоб тебе родиться в эпоху перемен»? Родился.

И всё же Громыко смущала Окинава. Ведь он окажется всего в километре от аэродрома, где сидят на гнёздах из атомных бомб огромные «птички» Б-52. Что-то вот прямо сердце щемило.

Событие сорок второе

Немецкий турист в теплоходном баре.

— Чивирзднеркильмаскишбрунгальдмерк с лимоном, пожалуйста.

— Чивирзднеркильмаскишбрунгальдмерк с чем? — уточняет бармен.

Марсель Зарипов оборзел. Пётр только с самолёта слез, а этот, с позволения сказать, «товарищ» уже тут как тут — нарисовался. Приехал на дачу в Переделкино, где Пётр решил переночевать. Тишков только телевизор выключил. Посмотрел новости вечерние — весь мир впервые после Второй Мировой объединился и тявкает на Китай. Тьфу, на «Материк». Требует разоружить проклятых. Капиталистические страны во главе с США настаивают, что нужно отобрать опасные игрушки у проклятых комми, а социалистические и всякие неприсоединившиеся — у проклятых маоистов. Самое интересное узнал в аэропорту: Громыко летит на Окинаву, на встречу сразу и с президентом, и с вице-президентом США. У них это законами разрешено, чтобы оба одновременно покидали страну? Или Окинава сейчас — это США? Отобрал Андрей Андреевич самолёт. Вернее, отобрал Косыгин — позвонил и попросил «поспособствовать». Американские пилоты отказались. Спросил наших — нет, боятся ещё сами. Снова пошёл к русским пиндосам. Пять тысяч баксов? Окей! Сволочи. Нет, они уже нашими не станут. А может, так и надо? Может, мы не такие? «Я кака-то не така, два бидона молока, сзади два окорока…». Наши насупились и сказали: «Хоть выспаться дадите?». На том свете? Партия вас не забудет. Лично представлю к наградам. «Ну, раз надо». Улетели.

А кто этому хитрому татарину сказал, что Пётр вернулся, и сейчас в Переделкино? Ну, только тёзка-танкист.

— Так у него дело важное! Сто раз звонил, просил, как вернётесь, сообщить, — развёл руками майор.

Пришлось спать не ложиться — сидел на лавочке с бокалом красного винишка и ждал. Приехал и огорошил. Хочет колхоз купить себе круизный лайнер. Заслуженных колхозников будет катать по Чёрному и Азовскому морям. Сюр.

— А самолёт не нужен? До Адлера ведь тоже добираться надо?

— Нет, самолёт сразу не потянем. Через год, — вот сволочь.

Давно, в той реальности, читал про председатели такого же вырвавшегося вперёд колхоза из Подмосковья. И как раз про это время.

Было громкое дело председателя подмосковного колхоза имени Кирова (деревня Черная Балашихинского района) Ивана Снимщикова. В 1952 году он был избран шестнадцатым за пять лет председателем развалившегося хозяйства в восемьдесят работников, занимавшего последнее место в области по всем возможным показателям. За следующие семнадцать лет Снимщиков сумел вывести колхоз в передовики. Самые, бляха-муха, передовые передовики. Его колхозники брались за любое дело, которое могло принести деньги. Расплетали старые канаты, валявшиеся в портах Риги, Архангельска и Владивостока, и делали из них каболку для строителей и электриков, шили матрасы, делали соки и джемы из загубленных овощебазами фруктов и овощей, штамповали пластмассовую тару для парфюмерных фабрик. Все это продавали по «договорным ценам», что давало средства на развитие основного бизнеса (животноводство и растениеводство), строительство и благоустройство. В колхоз вернулись люди, к 1969 году у Снимщикова работало полторы тысячи человек, а общий объем реализованной продукции составлял 12 миллионов рублей.

И все бы замечательно. Пример для подражания. Вот он — социализм! Каждому по труду его. Только вот люди Снимщикова жили вызывающе хорошо — председатель платил своим двойную зарплату и катал доярок по Чёрному морю на теплоходах. В итоге Снимщикова обвинили в «нэпманстве», частнособственнических настроениях и отдали под суд. Колхоз забурлил, трактористы кричали: «Сейчас заведём трактора и поедем на Красную площадь с демонстрацией». Не поехали. Иван Снимщиков получил шесть лет с конфискацией имущества (на 900 рублей, по описи суда), был амнистирован через пять годков, ослеп и умер в крошечной «хрущобной» квартирке. А не высовывайся! НЭПман проклятый!

Пётр Ивана Андреевича забрал с собой в Казахстан. Еле-еле уговорил. Как объяснить таким подвижникам, что без него ведь заклюют? Это Зарипова трогать нельзя, за ним министры стоят — а кто такой Снимщиков? Найдут коммунисты повод. Сейчас председателем колхоза в Неметчине под Павлодаром. Рядом с Герингом и Иваном Худенко. Вместе отобьются.

— Не перебор? — Марсель вот не понимает. А чего — ЗАРАБОТАЛИ!!! — Так может, просто билеты покупать? Как обслуживать, ремонтировать? Зимой чего?

— Пётр Миронович, вы не мутите воду. Скажите — нет, и отстану. Мы вот построили в этом году у себя завод по производству бехатона. Деньги миллионами текут. Отберут ведь.

— А корабль не отберут?

— Корабль сложней.

— А хрен с вами. Помогу. Пусть будет у людей перед глазами знамя. Ну, и красная тряпка для быков. Вы там вокруг Захарьинских Двориков начинайте на всякий случай окопы рыть.

Интермеццо шестнадцатое

Вопреки советам по технике безопасности, при ядерном взрыве ни в коем случае не падайте на землю лицом вниз, ибо такое потрясающее зрелище вы увидите первый и последний раз в жизни!

— Андрей Антонович, начинайте.

Гречко осмотрел членов и кандидатов в члены Политбюро, что теперь, можно сказать, в этом зале прописались. Не хватало Тишкова, Громыко, недавно ставшего кандидатом, и Маленкова. Последний сиднем сидит в Улан-Баторе. Правильно, там сейчас неспокойно. Тишков улетел в Алма-Ату — ну, пусть болеет. Заслужил. Подгорный лично ему медаль Героя Советского Союза приколол и орден Ленина вручил. Заслужил — в столицу к врагу слетал и нужный результат получил. Так ещё и интересную карту привёз. По ней выходило, что границы Внешней Монголии, или сейчас Монгольской Народной Республики, проходить должны чуть южнее, и район с этим небольшим изыскательским посёлком Баян-Обо в составе аймака Баотоу должен быть монгольским, а не китайским. Не просто спорная территория, а прямо-таки «бесспорная». Карта-то китайская.

— По нашим данным, взорвалась ядерная бомба мощностью около 15 килотонн. Очень похожая по устройству на пресловутый американский «Малыш». В это время дул серьёзный северо-западный ветер, до семи-восьми метров в секунду, в порывах — и до пятнадцати. В силу этого основная масса радиоактивных отходов была унесена на территорию Китая. К востоку от этого самого Баян-Обо. Определить размеры радиоактивного следа не представляется возможным. Китайцы подтянули туда массу народу — по данным авиаразведки и спутников, там сейчас сконцентрировано до трёх мотопехотных дивизий. Из них одна — прямо на заражённой территории. Границу не пересекают. Полевые лагеря развёрнуты километрах в пятнадцати от границы. «Градами» не достать, — маршал перешёл к карте Монголии.

— Андрей Антонович, а что с жертвами среди мирного населения Монголии? — поинтересовался Цвигун.

— Данные уточняются. Там кочевало четыре семьи — или как это у них называется? В общем, было четыре стойбища. С воздуха живых не видно. Естественно, никто людей туда посылать не будет. В сумме эти четыре семьи насчитывают пятьдесят три человека. Район оцеплен нашими и монгольскими частями, всех животных стараются отстреливать. По данным из космоса, китайский «малыш» угодил точно в небольшое солончаковое озеро.

— А мы там своих солдат не облучим? — Шелепин мотнул головой на карту Монголии.

— Дозиметры есть. Оцепление выставлено на безопасном расстоянии в двадцать пять километров. Ветер продолжает дуть с северо-востока и северо-запада. Всё летит в Китай. Сейчас по данным оперативного штаба ветер усиливается. Возможно, перерастёт в пыльную бурю.

— А китайцы? — усмехнулся Генсек.

— Их проблемы.

— На самом деле. Андрей Антонович, — Косыгин вышел из-за стола и ткнул пальцем в злосчастный посёлок, — там сейчас что?

— Там как раз расположена одна из дивизий. Точных данных, конечно, нет, но радиация там должна быть не выше предельно допустимой.

— Наши войска вдоль границы.

— Боевая тревога отменена, но части ПВО и авиация в любую секунду готовы к отражению атаки со стороны Китая.

— Подождём. Громыко уже, наверное, долетел.

Интермеццо семнадцатое

Голосом Ефима Копеляна:

Информация к размышлению:

Ричард Брэнсон. Стал миллиардером, занялся освоением космоса.

Дмитрий Рогозин. Занялся освоением космоса, стал миллиардером.

— Ваше Превосходительство, вы можете прояснить нам судьбу бывшего Администратора, или главного исполнительного директора Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства мистера Джеймса Эдвина Уэбба? — Ральф Банч — темнокожий, высокий, коротко стриженный человек с седеющими висками и в больших очках — чуть наклонил голову к правому плечу, как бы выражая сомнение, что товарищ «превосходительство» ответит правдиво.

Ошибался. Это был чуть ли не единственный козырь в рукаве у Громыко, и он решил зайти именно с него — а тут партнёры сами напрашиваются.

— Бывший администратор НАСА товарищ Джеймс Уэбб попросил в СССР политического убежища.

— Сам попросил? — Гарольд Эдвард Стассен, благообразный мужчина ну очень намного выше среднего роста с серьёзной такой залысиной (волосы остались только на затылке и висках), тяжело вздохнул. Не спросил. Так, поддержать разговор. Ждал плохих новостей.

— Вот заявление. Написано рукой товарища Уэбба, можете взять для графологической экспертизы. А вот напечатанный для удобства — но есть и рукописный — вариант рассказа, если хотите, нашего нового гражданина об некой операции, готовящейся правительством США. Это о высадке астронавтов на Луне в ближайшем будущем.

И президент, и вице-президент получили по два печатных листка. Ознакомились. Синхронно вздохнули.

— Давние дела. Нынешняя администрация не имеет к этому никакого отношения, — наконец раскусив эту кислую, противную ягоду, произнёс Стассен.

— Вот и хорошо. Тогда мы не будем предавать это огласке, — Громыко сделал вид, что сейчас махнёт рукой — мол, хрен бы с ним, с этим документом. — И это, — он наполовину вытянул из папки ещё одну бумагу, в шапке которой была большая надпись «Эйзенхауэр. Рейнвизенлагер». Стассен икнул, выпучил глаза и, кажется, перестал дышать. Андрей Андреевич сделал вид, что смущён невольной ошибкой, извинился и раскрыл папку, поворошив лежавшие в ней документы. На верх стопки сперва легла бумага под названием «Сиро Исии». Громыко скривился и накрыл её другой — эта была озаглавлена «Операция Скрепка. Артур Рудольф». — Ах да, вот оно. Ну, это тоже не будем.

— И… — Ральф Банч, сумевший сохранить непроницаемый вид, сделал жест рукой, означающий подсчёт денег.

— Ну что вы, какие счёты между партнёрами. Нам ведь сейчас вместе нужно лишить Китай ядерного и термоядерного оружия — и чтобы при этом, желательно, самим это же самое ядерное оружие на бедных заблудших китайцев не сбрасывать.

— А Мао будет плясать джигу под наши дудки? — Банч всё же главный у них, по сути. Не освоился ещё Мистер «37».

— Вдвоём попробуем заставить. Плюс Совет Безопасности, плюс остальные члены ООН. Ну, и конечно, плюс Б-52 прямо у границ.

— Стоит попробовать, за спрос ведь денег не берут — правильно я перевёл вашу поговорку? — вице-президент посмотрел на Стассена.

— Мистер Громыко, а что с космосом? — «37» всё же глава государства — о престиже думать надо, а от бодания с Пекином какой престиж?

— Давайте устроим несколько совместных проектов. Стыковка кораблей. Орбитальная станция. Луноходы. Потом, по мере развития, и полёт на Луну людей — наших и ваших. Гонку развязали другие люди, вас в нынешних условиях никто не упрекнёт, если решите спустить её на тормозах. Даже и объявлений сейчас никаких делать не надо — все потом, в рабочем порядке.

— И… — опять деньги считает вице-президент.

— Почему бы вам не поддержать проект «Газ в обмен на трубы» для Европы? Естественно, со строительством завода по изготовлению таких больших труб у нас, — на этом настаивал Косыгин.

— Мы строим?

— Конечно. Плюс бетонная обкладка по технологии фирмы «Браун и Рут» — класть трубу мы бы хотели через Балтийское море, — Тишков на Политбюро аж весь на крик изошёлся, настаивал, что газопровод нужно вести напрямик в Германию, не через Польшу. Под водой. Вот всё у него не как у людей! Ну, раз платят американцы — можно и удовлетворить этот каприз. К тому же — новые технологии. Будем мотать на ус.

— Давайте встретимся завтра для более детального разговора, — поднялся, протягивая руку, Стассен.

Глава 25

Событие сорок третье

Воспитательница детского сада на родительском собрании:

— Я не знаю, чем вы там занимаетесь в выходные, но в понедельник за завтраком все дети чокаются кружками с чаем.

Завтракали в беседке под старой яблоней. Готовили дочки — не очень умело, но с душой. Ну, яичницу и поджаренный хлеб испортить сложно — желтки только растеклись. Лия-то спозаранку уехала — Фрейдлина прилетает, какие-то у них дела образовались.

Когда Пётр выбирал место, то этот старый, заваливающийся домик на краю ему сразу понравился. Не тем, понятно, что заваливался, а тем, что крайний, и вот этими двумя огромными дикими яблонями. Просто гиганты. Такие только тополя в городах будут через тридцать-сорок лет. Потом и там не будет — начнут с ними бороться. Подрезать. Правильно — пух аллергиков с ума сводит, да и нормального человека раздражает. Вроде есть мужские особи, которые не дают пуха — однако больше это похоже на сказку или городскую легенду: «А вы знаете — Мамыкина снимают, за разврат его, за пьянство, за дебош…». Вот, а тут: «Есть мужские тополя, и они не цветут». Посмотрел Пётр в энциклопедию. Точно, мать их за ногу! Тополь — двудомное растение. Есть мальчики и девочки. Тогда почему города просто утопают в пуху — специально одни женские особи высаживают? Работники питомников всей страны очень хотели отомстить проклятым горожанам за свои низкие зарплаты? Потом узнал, что бесполезный это шаг с посадкой мужских тополей. Становятся они с возрастом пед… Одним словом, пол меняют. Вот даже тополя — а мы Борюсика Моисеева ругали.

Будучи министром сельского хозяйства, Пётр дал команду прекратить этот шабаш. Сажать только мужские, и по возможности заменять на липы, берёзы и прочие осины с кедрами. Тополь ведь ещё один минус имеет — он очень хрупкий. Чуть ветер посильнее — и валятся на новенькие «жигулёнки» огромные отломанные ветки. «Волга» с толстенным железом ещё выдержит, хоть и сомнётся, а вот новые машины погубят владельца. Кричали некоторые, мол, тополь кислорода в пять раз больше липы даёт. Флаг вам, товарищи, в руки — посадите на четыре липы больше. И барабан на шею, под музыку сажайте.

Так вот, о деревьях. Развалюху строители снесли, а обе огромные яблони дикие сохранили, как и три настоящих Апорта. Тоже старых, но не таких огромных. Весной хорошо цвели, а сейчас, в конце июля, уже бы банда Мишки Квакина совершила налёт — но Мишка где-то в Подмосковье. А здесь начинают краснеть бока у наливающихся на глазах красавцев. А вот запаха ещё нет. Жалко. В Алма-Ате тоже успели немного тополей насажать. Вырубили, не занимаясь гендерным анализом. Посадили дикие яблони и корейские кедры. А ещё с Дальнего Востока завезли — пусть немного, но всё же — накопанного по лесам маньчжурского ореха. Это почти тот же самый грецкий, только зимостойкий, до тридцати градусов мороза выдерживает. Будут лет через десять квакинцы не в сады чужие лазать, а стоять под орехами на улице Фурманова или Тулебаева и ждать, пока орех упадёт.

Сидели под яблоней, пили чай и разговаривали. На балкон дома выставили дойчевский магнитофон и слушали новую концертную программу «Крыльев Родины». Решили устроить чёс по Пятой Республике. Раз подвернулась под руку Мирей Матьё, то записали с ней шесть песен, и шесть своих новых Маша-Вика на французском соорудила. Нужно же Горбаневскую работой загрузить, а то опять за какую Венгрию в бой полезет. Или вон — все диссиденты как рисковали здоровьем и карьерой из-за Чехословакии в реальной истории, и чем чехи отплатили? Стали самым русофобским членом НАТО. Прямо яд с клыков капает. Впрочем, как и у всех остальных братушек.

В турне уезжают через три дня. В смысле — в чёс. Десять самых крупных городов, по два-три концерта в каждом. Билеты уже все проданы, доход «Крыльев» составит три миллиона франков. Таня едет тоже бэк-вокалисткой, и ещё принимает участие в некоторых танцах. Родной дочери, к сожалению, бог такого голоса, как Маше, не дал.

Цинев двоих Тишковых без сопровождения, естественно, не отпустил — приставил к каждой по два телохранителя. Сегодня с самого с ранья приходили представляться. Умеют же делать мужиков в русских селеньях! Шварценеггер со своими метром семьюдесятью тут же и лужу бы наделал. Просто заглянув в глаза. А если его ещё дружески облапит такой «фанат», то всё — не будет у Калифорнии губернатора.

Сам Пётр тоже на месяц этих тринадцатилетних див отпускать без дополнительной страховки побоялся. «Бурильщики» пусть будут, но ещё и свой человек не помешает. Позвонил Вадиму Кошкину — сейчас каникулы, и в секции его в Краснотурьинске почти нет борцов. Все борются с ленью. Лень с утра вставать, можно и до двенадцати в кровати поваляться. Да и самому ветерану неплохо: и по заграницам покатается, подарков родне накупит, и от него дети отдохнут. Затренировал. Фанатик.

Всё хорошо — ветерок с гор прохладный утром, лилии, специально из Франции Биком присланные, головокружительно пахнут. Умеют же делать капиталисты. Наши вон саранки рядом — и блёклые, и не пахнут. Так вот хорошо всё — да только зудит где-то под ложечкой.

Политика, мать её итить. Китай. Ах, да, «Материк». Прошло заседание Совбеза — осудили и топнули ножкой, мол, давайте-ка уничтожайте ядрёны батоны, а то утю-тю. Собралась Генассамблея ООН — тоже пальцем пригрозила проклятым маоистам.

А что материковые маоисты? Сидят тихо, и ни ответа от них, ни привета. Комиссию по обследованию ядерных объектов не пустили. Опять Совбез собрался — теперь не только ножкой топнули, но и ручкой хлопнули. Не утю-тю уже пообещали, а целое ата-та. Америкосы даже дальше пошли — подняли с Тайваня и Окинавы Б-52 и вдоль границ полетали. Думали, поди, что испугаются «макаки узкоглазые». Дудки! «А в ответ тишина». Вот через — сколько там до полуночи времени осталось? — да, через пятнадцать часов… А, нет. Это же по Гринвичу. Ну, через… В общем, скоро. Заканчивается в полночь по Гринвичу срок ультиматума, и полетят бомбардировщики уже всерьёз пугать материковцев. Наши посла отозвать не смогли. Последнее, что он сообщил — посольства всех стран в Пекине оцеплены местными вояками. Потом связь прервалась.

Выходит, почти зря летал на Тайвань. Не получается пока политическими методами китайцев в позу «зю» поставить. Маленький, но гордый народ. Ну, маленький в смысле роста — Чан Кайши вот ровно на две головы ниже Петра. Чтобы орден на шею повесить, пришлось Тишкову чуть не в три погибели согнуться. И это с аппаратом Илизарова. Интересный орден! Два даже дали: один на шею вешается, и такой же, но побольше, на грудь прикалывается. Много звёзд, вписанных одна в другую, и маленькая голубая серединка с белыми, малюсенькими, точками кривоватыми — это и есть облака. Носится либо тот, либо другой. Ну, на шее уже есть «Почётный Легион». Придётся, как Брежневу, делать операцию по расширению грудной клетки.

Через пять часов вылетать в Москву — очередное собрание. Политбюро. Решать будут — а чего делать, если Китай упрётся. А Пётр сам не знал. По нему, дак пусть США ввяжется ещё в одну войну. Престиж? Ну, вот зная будущее — на кой он? Все отвернутся. Нужны такие социалисты? Сказал Сталин — строить социализм в отдельно взятой стране, вот и нужно совету или завету умного человека следовать. Но сейчас в Политбюро одни троцкисты сменили других. Даже Косыгин не видит будущего без СЭВ.

Из дома высунулась рожа Миши, главного охранника.

— Пётр Миронович, правительственный надрывается.

Блин, чего опять-то?

Событие сорок четвёртое

В то время, как перед предполагаемым концом света народ запасался спичками и свечками, я купил только десять пачек туалетной бумаги. Ну, боялся…

Конец света оказался таким же, как и построение коммунизма: подорожала водка.

— Пётр Миронович, говорит командующий Среднеазиатским военным округом генерал армии Лященко Николай Григорьевич.

— Слушаю.

— Беда! Объявлена воздушная тревога! В направлении Алма-Аты летит китайский бомбардировщик, предположительно со спецбоеприпасом, бомбой, на борту.

— А ПВО? — ерунда какая, недавно же были учения, всех синих сбили.

— Границу пересекли в районе озера Жаланашколь семнадцать самолётов противника. Шестнадцать сбили, а последний шёл очень низко и чуть отстав от остальных. Пропустили.

— А 7-я дивизия ПВО? Алма-Атинская? — чего с вояками? Как всегда, войну проспали?

— Она только называется Алма-Атинская. 9-й гвардейский Одесский Краснознамённый ордена Суворова истребительный авиационный полк базируется около города Андижан. Там современные истребители — Су-15, но далеко, не успеют, хоть и вылетели. Второй полк, 737-й, расквартирован в Сары-Шагане, это на северном берегу озера Балхаш. Там устаревшие Су-9. Тоже вылетели, и тоже не успеют. У вас около десяти минут, немедленно следуйте в бомбоубежище. Это приказ.

Забибикала трубка.

Твою ж дивизию. Доигрались. Сумасшедший Мао начал ядерную войну. Блин! Тут собираться только десять минут, да ехать ещё столько же. Подвал? В доме есть лишь небольшой погребок для всяких солений-варений. Ну, хоть что-то.

Пётр выбежал во двор — и тут наткнулся взглядом на поспешавших к нему «девяточников». Мать вашу! Все даже штабелями не влезут.

— Девочки! Тревога воздушная, самолёт с ядерной бомбой летит. Быстрее собирайтесь, и в подвал…

— Нет! — взвизгнула Таня и побежала от дома. Остановилась метрах в десяти и завыла в голос: — Я больше ни в какие подвалы не полезу!

— Таня! Это не шутки, — как можно более спокойно сказал Пётр и поковылял к ней.

Не вышло — девочка отбежала ещё на пять метров. Ну, с его-то ногой в салочки играть только.

— Таня, все погибнем.

— Папа Петя, я тоже в подвал не пойду — хватило и одного раза, — Вика махнула рукой в сторону гор. — Там, метрах в двухстах овраг глубокий есть. Давайте туда!

Пётр мог сказать бойцам, чтобы поймали пигалиц и запихали в подвал, но сам туда не хотел, до одури и спазмов в желудке. А сами КГБшники? Чёрт! Всё, допрогрессорствовался! До ядерной войны! Самый лучший попаданец всех времён и народов!

«Что ты будешь делать, если настанет ядерная зима?»

«Буду в снежки играть!»

«Ядерная!»

«Щупальцами!»

Тут бежать надо, а ему юморок в голову приходит. Хотя, куда бежать? Зачем? Центр города, он же будущий эпицентр — в двух с половиной, от силы трёх километрах.

— Пётр Миронович! — Миша хлопнул себе пальцами по часам.

— Несите меня и Юру в овраг. Маша, показывай. Миша, возьмите пару вёдер воды и чего найдёте в холодильнике. Артём, там, в сарайке, листы железа, от крыши остались. Возьми с собой. Парочку. Нет, все возьми. Всё! Время! Гоу-гоу.

Конец седьмой книги.

Краснотурьинск. 2021.



Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25