КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Новые записи Ци Се, или о чем не говорил Конфуций (fb2)


Настройки текста:



Юань Мэй Новые [записи] Ци Се (Синь Ци Се) или О чем не говорил Конфуций (Цзы Бу Юй)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга, знакомящая читателя с коллекцией коротких прозаических произведений известного китайского поэта и писателя Юань Мэя, новеллиста XVIII в., тесно связана с нашей публикацией коллекции произведений современника Юань Мэя — писателя и ученого Цзи Юня[1].

Значительная близость этих двух коллекций, обусловленная их принадлежность не только к одной эпохе, но и — главное — к одному жанру — бицзи, позволила нам использовать при их анализе единый метод, основанный на представлении о коллекции такого типа как о цельном тексте. Специфика подобных коллекций, составленных из большого количества коротких рассказов и заметок, заставляет прибегнуть к статистическим методам табличной росписи и иным сходным приемам, обоснованным нами в специальной работе[2]. Для такого анализа оказались необходимыми классификация и систематизация материала (всех повествовательных единиц, составляющих «цельный текст»), осуществленные с помощью Указателя сюжетов. Интерпретация результатов проведена в сравнительном аспекте (Юань Мэй и Цзи Юнь). Некоторая сознательная незавершенность ее, отсутствие окончательных дефиниций и решений обусловлены тем, что многие из вопросов, возникающих в связи с собранным и рассмотренным в этой книге материалом, могут получить свое разрешение лишь при изучении на более широком фоне[3].

Перевод выполнен по изданию Суй-юань сань ши ба чжун, бэнь 22-26, [б. м.], 1892 (типографская печать).

Из 1023 произведений, содержащихся в коллекции Юань Мэя, нами переведено около 360 рассказов и заметок. Переводы перемежаются кратким изложением содержания непереведенных произведений с соблюдением последовательности оригинала (порядковые номера в переводе проставлены для удобства ссылок и составления Указателя сюжетов). Решающим моментом при отборе материала для перевода была его репрезентативность: мы старались представить максимальное количество сюжетов, избегая по возможности их повторений (сама повторяемость, которую легко увидеть, обратившись к Указателю сюжетов, оправдывает прием выборочного перевода). Достаточно важной представлялась и занимательность рассказов, выбираемых для перевода, если учесть, что, как подчеркивал Юань Мэй, рассказы были написаны им «от безделья — для развлечения себя и друзей».

I. ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО ЮАНЬ МЭЯ[4]

Юань Мэй (второе имя — Цзы-цай, прозвища — Цзянь-ци, Цунь-чжай, Суй-юань) родился в местности Цяньтан[5] (провинция Чжэцзян) 2 марта 1716 г.[6]. Отец его Юань Пин (1678-1752) был (как и дед и прадед поэта) инспектором императорских мастерских и часто находился в разъездах. Юань Мэй воспитывался у своей тетки — вдовы Шэнь[7]. Шести лет он начал учиться у частного преподавателя Ши Чжуна.

Экзамен на первую ученую степень сюцая Юань Мэй сдал в 1727 г. (двенадцати лет)[8]. В 1735 г., участвуя в экзаменах босюэ хун-цы в Ханчжоу, он написал блестящие стихи па заданную тему «Весенний снег». Когда его дядя, Юань Хун, поступивший секретарем к Цзинь Хуну — губернатору провинции Гуанси, пригласил его к себе, Юань Мэй был представлен губернатору как подающий надежды молодой ученый и одаренный поэт. Цзинь Хун предложил юноше написать экспромт, указав ему на стоявший в ямыне большой бронзовый барабан. Быстрота, с какой были написаны стихи, и блеск импровизации Юань Мэя произвели такое впечатление, что Цзинь Хун рекомендовал его для участия в экзамене босюэ хун-цы, назначенном на осень 1736 г. в столице, и финансировал его поездку.

В столичном экзамене участвовало около 200 человек, среди них — крупные писатели того времени. Юань Мэй экзамена не сдал. По мнению Ян Хун-ле, старые экзаменаторы, завидовавшие одаренному юноше, не присудили ему заслуженного им места. Сам Юань Мэй объясняет это иначе: «С детства я ненавидел сочинения на темы „Четверокнижия“. Хотя я и был допущен как студент-стипендиат и хотя меня очень рекомендовали прежние мои экзаменаторы, в глубине души я не чувствовал, что поступаю правильно. То, что я в душе презирал это, полностью обнаруживала моя кисть: как только раздавали экзаменационные темы и я брался за кисть, я не мог подчиниться требованиям, диктуемым общими правилами. Так я сражался на подобных экзаменах четыре осени, не удовлетворяя ни себя, ни экзаменаторов»[9].

Не сдав экзамена и оставшись без средств к существованию, Юань Мэй начал зарабатывать на жизнь сочинением эпитафий. Затем ему удалось устроиться частным учителем в семье сановника Ван Ваня, но тот вскоре переехал на новое место службы, и Юань Мэй снова принялся за подготовку к экзаменам. В 1738 г. он сдал экзамен на вторую ученую степень цзюйжэня, а в 1739 г. — на степень цзиньши. Пройдя одним из первых в списке выдержавших «дворцовые экзамены», Юань Мэй получил назначение в Академию — Ханьлинь. Ему было приказано заняться изучением маньчжурского языка, учителем его был назначен глава палаты наказаний Ши И-чжи (1682-1763). В том же, 1739 г. Юань Мэй ездил домой в Ханчжоу, где женился на девушке из рода Ван. Когда он вернулся в Пекин, частым гостем в его доме стал его старший друг — художник и крупный государственный деятель Цзян Пу (1708-1761)[10].

Цзян Пу поощрял интерес Юань Мэя к истории и новым методам исторического исследования. Для Юань Мэя, как и для ряда других ученых его времени, было характерно критическое отношение к неоконфуцианской традиции, увлечение «поисками доказательств» (као чжэн), стремление выяснять конкретные исторические факты, а не позднейшие их интерпретации конфуцианскими комментаторами.

На взглядах Юань Мэя безусловно отразилось и близкое знакомство с Дай Чжэнем, который пропагандировал научные методы исследований[11].

Юань Мэй считал, что назначение истории — сохранить истинный, а не фальсифицированный облик прошлого. «Книга исторических деяний» (Шуцзин), по его мнению, была источником исторических произведений, не навязывавшим читателю каких-либо интерпретаций фактов, а просто сообщавшим эти факты, позволяя их значению выявиться самому. Что же касается хроники «Весны и осени» (Чунъцю), то, по мнению Юань Мэя, эти записи существовали до Конфуция; в них содержалась критика исторических деятелей, а историк не должен заниматься похвалами и порицаниями, его обязанность — объективно излагать факты, честно записывая события, чтобы сохранить их для потомков[12].

Юань Мэй, привлекавший к своим работам материалы записей на бронзе, камне и т. п., пользовавшийся средствами филологического анализа, выражал сомнение в аутентичности некоторых частей «Книги исторических деяний» и других книг конфуцианского канона (кроме «Бесед и суждений» и «Книги перемен» (Ицзин)). Он оставил много заметок о разных исторических персонажах, нередко высказывая о них суждения, расходившиеся с традиционной оценкой деятельности этих персонажей официальной историографией.

Занятия маньчжурским языком мало интересовали Юань Мэя. Экзамена, устроенного ему в 1742 г., он не выдержал. Следствием этого было получение не слишком высокой должности — начальника уезда Лишуй (вблизи Нанкина). В 1743г. его перевели на должность начальника уезда Цзянпу (тоже под Нанкином), затем — уезда Шуян (в той же провинции Цзянсу). В 1744 г. он был одним из помощников главного экзаменатора на экзаменах в Нанкине.

Юань Мэй хорошо знал юриспруденцию, имел репутацию умелого, опытного, энергичного и объективного администратора, пользовавшегося популярностью у населения. В «Рассуждениях о стихах» он упоминает о некоторых случаях из своей административной практики[13]. Наиболее любопытным, пожалуй, является следующий рассказ:

«В году и-чоу (1745 г. — О. Ф.) я управлял Цзяннином. В десятый день пятой луны поднялся ураган, среди бела дня наступила тьма. Одну девушку восемнадцати лет по фамилии Хань ветром отнесло в деревню Тунцзин в девяноста ли от города. Жители деревни узнали, как ее зовут, и на следующий день отвезли домой. Девушка была невестой сына некоего Ли, сюцая, что жил у восточной стены города. Ли усомнился в том, что ветер мог унести девушку за девяносто ли, и, подозревая, что она была с кем-то на свидании, потащил ее в суд для расторжения брачного договора. Ознакомившись с делом, я сказал Ли:

— Некогда ветер унес девушку на шесть тысяч ли. Знаете ли вы об этом?

Ли не поверил. Тогда я достал „Сочинения из Линчуаня“ кисти Хао Вэнь-чжуна[14] и показал ему, сказав при этом:

— Господин Хао был верным сановником династии. Мог ли он солгать? Девушка из Умэня (совр. г. Сучжоу. — О. Ф.), которую унесло ветром, впоследствии вышла замуж за первого министра. Боюсь, что ваш сын такого счастья иметь не будет!

Ли прочитал стихи Хао Цзиня и обрадовался. Брак его сына с той девушкой состоялся.

Услыхав об этом, губернатор Инь[15] сказал:

— Из этого ясно, как важно для начальников областей быть начитанными»[16].

Инь Цзи-шань покровительствовал Юань Мэю и сообщил о его административных успехах императору. Казалось, молодого чиновника ждет блестящая карьера. Но в 1748 г. Юань Мэй неожиданно попросил «отпуск по болезни»[17]. Узнав об этом, его друг, провинциальный казначей Тао Ши-хуан, проезжавший осенью 1748 г. через Нанкин, написал ему письмо с упреками. В ответном письме Юань Мэй объясняет, что решение его вызвано не обидой на то, что ему не дали должность начальника области Гаоюй (как полагал Тао)[18], но тем, что его не удовлетворяет служба: начальник уезда вынужден прислуживать высшим, на что он не способен, а не помогать разрешать трудности жизни простого народа, что он умеет делать хорошо.

«Все, что я прошу, — писал Юань Мэй, — это деревня в десяток домов, где я, употребляя в дело все мои знания и замыслы, прославлял бы пути древних государей, управляя людьми так, чтобы даже бродящий с дозором деревенский сторож мог бы жить в мире и спокойно достичь конца своих дней. Сейчас я седлаю горячих скакунов и гоняюсь за соблазнами на городских улицах. Но даже [силачи Мэн] Бэнь и [Ся] Юй должны когда-то отдохнуть под сенью деревьев. И я тоже хочу получить позволение вот так же отдохнуть, и вы не должны винить меня за это»[19].

Поселился Юань Мэй в только что приобретенном им саду Суйюань, расположенном на холме Сяоцаншань в Нанкине. Раньше этот сад принадлежал Цао Иню (1658-1712) — ученому и литератору, который служил текстильным комиссаром Нанкина в годы Кан-си[20]. Цао Инь был дедом Цао Сюэ-циня — автора знаменитого романа «Сон в красном тереме», и Юань Мэй, основываясь на высказывании друга Цао Сюэ-циня, с гордостью утверждал, что Суйюань был парком, описанным в «Сне в красном тереме» под названием Дагуаньюань. Ряд произведений Юань Мэя посвящен описанию красот этого сада.

В 1751 г. император Цянь-лун предпринял поездку по южным провинциям Китая, это вызвало большие экономические трудности и тяжелым бременем легло на население юга. Губернатором провинций Цзянси и Цзяннань в то время был Хуан Тин-гуй (1691 — 1759), который, готовясь к приезду императора, начал усиленное строительство триумфальных арок, походных дворцов, расходуя колоссальные средства и рабочую силу[21]. Юань Мэй написал ему большое письмо, полное возмущения тем, что Хуан Тин-гую безразлична судьба народа, что он окружил себя «ничтожными людьми», а те чиновники, которые «по-настоящему любят народ и обеспокоены судьбами государства, стоят в стороне от управления». Отдавая должное военным заслугам Хуан Тин-гуя, его мужеству и честности, Юань Мэй в то же время прямо заявлял: «Ваш авторитет способен внести умиротворение на рубежах страны, но не внутри ее. Вы прекрасно разбираетесь в дальних, но ближние для вас темны... Когда император совершал инспекционную поездку по южным районам страны, то при постройке мостов, возведении арок, приведении в порядок дорог каждое хозяйство обложили специальным налогом. А ведь в высочайшем указе многократно повторялось, что император боится, как бы его поездка не оказалась обременительной для народа. Вы же поступили наперекор ему, считая, что Сын Неба говорит не то, что думает»[22].

Как ни странно, это смелое письмо не привело к тяжелым для Юань Мэя последствиям. Его вызвали в Пекин и назначили в Сиань. Но смерть отца в 1752 г. помешала ему занять новый пост. Три года траура он провел в своем саду Суйюань; семью он перевез туда в 1755 г., когда его уход в отставку стал уже реальным фактом.

Чэнь Шоу-и выразительно пишет об этом решении поэта: «Он прослужил одиннадцать лет, и с него этого хватило»[23]. Уход Юань Мэя с государственной службы нельзя рассматривать ни как протест политический или социальный, ни даже как стремление даоса слиться с природой в постижении великого дао. Этот уход был вызван желанием поэта быть свободным и жить так, как ему хочется, чтобы иметь время и настроение для творчества[24].

Интересные соображения о причинах ухода Юань Мэя «в горы» (как называл этот шаг сам поэт) приводил Ли Цзи. Он говорил, что Юань Мэй ушел в отставку для того, чтобы жить свободной жизнью и наслаждаться любовью к природе и поэзией[25]: «Недоброжелатели называли его лисой и лицемером. Но следует помнить, что только под видом отшельника мог он добиться своей цели, поскольку пути, открытые ученому, были ограничены»[26].

Постепенно сад Суйюань стал местом встреч литераторов, своего рода литературной академией, в которой Юань Мэй собирал друзей, чтобы за вином беседовать о поэзии и читать стихи. Там бывали не только местные литераторы и ученые: поэты, приезжавшие в Нанкин или бывшие там проездом, считали честью для себя нанести визит Юань Мэю, быть принятыми на дружеских сборищах в его саду. Ряд талантливых поэтов, живших в Нанкине, объявили себя учениками Юань Мэя, почетные места в его кружке занимали и некоторые родственники поэта. Жизнь поэта проходила в литературных занятиях, спорах, чтении стихов. Мечта его — посвятить себя творчеству — осуществилась[27].

Но конец 60-х годов принес много горестей Юань Мэю: в 1767 г. умерла его дочь; в 1768 г. пал жертвой литературной инквизиции старый друг Юань Мэя — крупный сановник Цзи Шао-нань (1706-1768), ушедший в отставку в 1765 г. Двоюродный брат Шао-наня — Цзи Чжоу-хуа был обвинен в 1767 г. в том, что за 43 года до этого он непочтительно отзывался в своих произведениях о маньчжурах и, в частности, об императоре, правившем под девизом Юн-чжэн. У Цзи Шао-наня, написавшего предисловие к одному из сборников Чжоу-хуа, было конфисковано имущество; он тяжело заболел и вскоре скончался[28].

В 1772 г. Юань Мэй прожил некоторое время в маленьком имении на другом берегу Янцзы. Уэйли предполагает, что это было связано с приказом Чжун Гуан-ю (нового начальника Нанкина) покинуть город[29].

В 1773 г. умерла любимая наложница поэта — Фан Цзун-лян, которую он взял к себе в дом в 1748 г.

Юань Мэй умел быть верным другом и оставаться им и тогда, когда это грозило ему серьезными неприятностями. Так, в 1778 г., после того как в тюрьме скончался его друг Тао И (привлеченный к ответственности за «небрежное отношение» к делу по обвинению поэта Сю Шу-куя в оскорблении в его стихах маньчжурского двора[30]), Юань Мэй составил подробный отчет о ряде судебных дел, решенных Тао И с необычайной мудростью и объективностью, рискуя сам попасть в тюрьму за эту дань памяти друга.

В том же, 1778 г. умерла мать Юань Мэя. После ее смерти Юань Мэй много ездил по стране. В 1778 г. он побывал в Сучжоу, в 1779 г. — в родных краях — в Ханчжоу, в 1781 г. поднимался на гору Тяньтай в Чжэцзяне (место паломничества буддистов), посетил Вэньчжоу (провинция Чжэцзян), осмотрел пещеру Гуань-инь. В 1783 г. побывал на горе Хуашань (к юго-западу от Нанкина), в 1784 г. ездил к своему брату Юань Шу в Кантон, оттуда — в Гуйлинь. Во время поездок Юань Мэй писал множество стихов о местах, которые проезжал.

Несмотря на интерес Юань Мэя к местам буддийских паломничеств, было бы неправильным считать, что в старости он стал увлекаться буддизмом. Хотя в его письме к Чэн Тин-цзо и есть фраза: «Я готов воспринимать правду, откуда бы она ни исходила, — из конфуцианства или из буддизма»[31], но в других письмах Юань Мэй четче формулирует свое отношение к буддизму. Так, в письме к своему другу Цэн Шао-шэну (1740-1790) он говорит: «...вообще все эти россказни о Будде — бессмысленные выдумки, ведь он неуловим, как ветер; гляди, но не увидишь его, слушай, но не услышишь его, молись, но ответа не последует. Будда Жулай ничем не отличается от обычных бесов»[32].

В 1795 г. торжественно праздновалось восьмидесятилетие Юань Мэя[33]. Он получил более 1300 поздравлений и выбрал из них 200 стихотворений, которые (в виде отдельного томика) включены в собрание его сочинений[34]. «Маньчжурские принцы и вельможи, генералы, крупнейшие государственные деятели, знаменитые ученые и собратья-поэты — все были представлены; за исключением самого императора Цянь-луна, вряд ли отсутствовало хоть одно знаменитое имя»[35].

В начале 1797 г. он тяжело заболел. Во время болезни он перечитывал собственные произведения и писал стихи о старости[36].

В завещании, адресованном сыну и племяннику (лето 1797 г.), Юань Мэй дает указания относительно перепечатки с досок его произведений, о хранении картин, о похоронах (которые должны быть скромными), о могильной надписи следующего содержания: «Могила Юаня из Суйюаня, династии Цин. В течение тысячи осеней и десяти тысяч поколений наверняка найдутся те, кто оценит меня»[37].

Умер Юань Мэй в 17-й день 11-й луны года дин-сы (17 ноября 1797 г.)[38].

Собрание сочинений Юань Мэя включает 183 цзюани (без учета опубликованных им в этом собрании чужих произведений). Здесь более 450 произведений в жанрах гувэнь, около 50 экзаменационных сочинений, 300 с лишним писем, множество путевых заметок, свыше 4200 стихотворений (среди которых большое место занимают великолепная пейзажная лирика и стихи о любви). Над некоторыми своими произведениями Юань Мэй работал десятки лет; в частности, это относится к его «Рассуждениям о стихах» (Ши хуа в 16 цз юанях и 10 цзюаней «Дополнений»[39]) и к «Случайным заметкам» (Суй би — 28 цзюаней), постоянно пополнявшимся все новыми и новыми записями; первые 15 цзюаней Юань Мэй завершил в 1777 г., но продолжал их писать почти до конца своей жизни.

Состав заметок интересен по многообразию их тематики, свидетельствующей о широте научных интересов Юань Мэя, его разносторонних знаниях, превосходном знакомстве с историческими источниками.

В «Случайных заметках» есть записи о комментариях к «Историческим запискам» Сыма Цяня, об ошибках, содержащихся в «Истории династии Сун»; много места отведено заметкам об экзаменах, о принципе отбора чиновников в разные времена[40], об экзаменационных сочинениях, о назначении экзаменаторов, о лицах, занявших первое место на экзаменах (часто встречаются ссылки на сочинение Гу Янь-у «Записки о знании, накапливаемом день ото дня» — Жи чжи лу).

Есть несколько серий заметок, в которых Юань Мэй исправляет исторические неточности[41]. Так, он пишет, что слово ямынь впервые встречается уже в «Троецарствии» (Сань го чжи) (IV в. н. э.), а не в биографии Хоу Цзиня (502 — 555), как принято думать. Считалось, что учение Будды проникло в Китай при императоре Мин-ди (58-76), по мнению же Юань Мэя, Китай узнал о буддизме во времена Цинь Ши хуан-ди (246-209 гг. до н. э.) и при У-ди (140-87 гг. до н. э.)[42]. Кун Ин-да считал, что географические карты появились в Китае при династии Восточная Хань (I в. н. э.), а Юань Мэй доказывал, что упоминание о них есть уже при У-ди (II-I в. до н. э.). Гу Янь-у в «Записках о знании» полагал, что термин «тринадцать классических книг» появился при династии Мин, Юань Мэй же доказывал, что при Сун. Изменение девизов правления вопреки принятому мнению началось раньше, чем при ханьском императоре Вэнь-ди (179 — 156 гг. до н. э.). Морские перевозки начались не при династии Юань, а при Тан (как свидетельствуют стихи Ду Фу). Обычай бинтования ног укоренился значительно раньше периода Пяти династий (упоминания о нем есть уже в юэфу[43]). Дворцовые экзамены были введены не при императрице У-хоу. Государственное училище появилось при династии Суй.

Целый ряд заметок посвящен характеристике различных литературных жанров, рассуждениям о тонах, рифмах, происхождении различных стихотворных форм, жанрах гувэнь, об использовании диалектных выражений и т. и.[44].

В «Случайных заметках» Юань Мэй писал и о древних государях, их родичах, о древнем законодательстве, о девизах правления императоров, о штампах в произведениях сунских неоконфуцианцев, о лечении болезней. Здесь же (цз. 27) имеются наброски, которые потом, видимо, дали начало сборнику «Новые [записи] Ци Се» — об удивительных людях (женщина-чиновник, люди, славившиеся своим гигантским ростом, семидесятисемилетний старик, у которого родился сын), удивительных животных и растениях, заметки о гаданиях, геомантии, физиономистике; размышления о том, что небесные предзнаменования не очень надежны, снам трудно верить, духи и бесы — «порождение человеческой души» и др.

Множество произведений написано Юань Мэем в жанрах гувэнь: предисловия к сборникам чужих произведений (сюй), записи (цзи) о поездках, о храмах и монастырях, могильных надписях и других достопримечательностях, эпитафии (бэй), рассуждения на различные темы (лунь), среди них, например, «Рассуждение о сунских конфуцианцах» (Сун жу лунь), где Юань Мэй говорит, что в своих разъяснениях учения Конфуция сунские неоконфуцианцы занимались метафизическими рассуждениями о сердце и природе человека, они свели к этике все: и философию, и политику, и экономику, и литературу. Произведения Чэн И, Чэн Хао и Чжу Си вытеснили все остальные и стали основой государственных экзаменов; экзамены превратились в формальность, вместо того чтобы служить основным способом проверки знаний кандидатов на административные должности[45].

В разделе «Жизнеописания» (чжуанъ) Юань Мэй помещал не только биографии крупных сановников, военачальников, ученых и литераторов, но и повествования о необычных людях: «Жизнеописание повара», «Жизнеописание карлика», «Жизнеописание отшельника из Чжэньчжоу»[46], тоже явившиеся предвестниками рассказов коллекции «Новые [записи] Ци Се».

Если подобного рода жизнеописания и нельзя считать пародией в подлинном смысле этого слова (особенно если сравнивать их не с биографиями, помещаемыми в династийных историях, а с заведомой пародией типа «Биографии кисти» Хань Юя), то все-таки можно предположить, что Юань Мэй сознательно снижал жанр, традиционная функция которого сводилась к фиксации определенных событий на жизненном пути выдающихся людей, событий, которые могли и должны были служить потомкам образцом для подражания[47].

Не всегда по «прямому назначению» использовал Юань Мэй и жанр ши хуа — рассуждений о стихах. Наряду с заметками о стихах, анекдотами о поэтах, рассказами о том, при каких обстоятельствах было написано то или иное стихотворение, свое или кого-либо из его современников, наряду с чужими суждениями о поэзии и собственными оценками чужих произведений здесь много чисто автобиографических записей[48], иногда не имеющих никакого отношения к проблемам поэтического творчества. Так, Юань Мэй описывает свадебные обычаи в Вэньчжоу, где он побывал на крестьянской свадьбе, рассказывает о посещении живописной горной деревушки Баньчжоу в пятидесяти ли от горы Тяньтай, приводит анекдотический случай, происшедший с его молодым приятелем Чжан Сян-янем[49], и т. п.

Мацумура Такаси пишет, что в Ши хуа Юань Мэя содержится более 4800 стихотворений или стихотворных строк, принадлежащих примерно 1700 поэтам, причем Юань Мэй цитирует не только «сановных поэтов», но и стихи женщин, слуг и служанок, рабов, кузнеца, портного, батрака[50]. Как в собственном творчестве Юань Мэя, так и в выборе им произведений других поэтов, говорит Мацумура Такаси, проявился его интерес к жизни, житейским мелочам, будничным деталям, смешным случаям. «Так в мир классической поэзии вторгались новые, буржуазные отношения»[51].

С нашей точки зрения, представляется чрезвычайно важным, что, широко цитируя своих современников, Юань Мэй тем самым сохранил для будущих поколений многие образцы творчества малоизвестных поэтов своего времени, причем он не ограничивался стихотворными цитатами, а приводил и их высказывания о поэзии.

Юань Мэй решительно возражал против подражаний древним поэтам, которые были так распространены в его время: «Исключительно уподобляясь древним людям, / Где положу место для „я“?» — спрашивал он в своем «Продолжении Категорий стихотворений» (Сюй Ши-пинь)[52]; а в «Рассуждениях о стихах» писал: «Деление стихов на танские и сунские продолжается и в наши дни. Это означает непонимание того, что стихи — это отражение человеческого характера и чувств, а Тан и Сун — просто названия династий. Разве человеческие чувства меняются вслед за изменениями династий?»[53].

Возражая против распространенного утверждения, что стихи Тан и Сун превосходны, а поэзия поздних периодов уступает им, Юань Мэй писал: «Рассуждая о стихах, нужно думать только о том, искусны они или грубы, а не о династиях. Ведь золото или яшма, вырытые сейчас из земли, не перестанут считаться драгоценностями, так же как кирпич или черепица, дошедшие от древних времен, не могут считаться драгоценными»[54].

«Некто спросил, кого я считаю первым поэтом нашей династии. Я повернул вопрос и спросил его, какое стихотворение из „Трехсот“ (т. е. стихи из «Книги песен». — О. Ф.) он считает лучшим. Он не смог ответить. Тогда я пояснил: стихи подобны рождению цветов: весной — орхидея, осенью — хризантема, каждый цветок прекрасен в свой сезон без того, чтобы люди спорили об оценке. Если рифмы и тона, настроение и манера могут тронуть сердце и глаза человека, то это — прекрасные стихи, не нуждающиеся в [присуждении им] первого или второго места»[55].

«Когда сочиняешь стихи, описывать пейзаж легко, говорить же о чувстве трудно. Почему? Пейзаж приходит извне, бросается в глаза и остается в сердце. Чувство же приходит из самого сердца... Ду Фу умел говорить о чувстве, а Ли Бо не мог»[56].

Из этих и других высказываний Юань Мэя видно, что «умение тронуть сердце и глаза человека» выражением в стихах «чувств и характера» поэта он считал главным в поэзии. «Поэзия, — писал он, — это описание природного характера и чувства»[57], т. е. выражение авторской индивидуальности.

Литература сильна не дидактикой, а непреходящими, чисто художественными ценностями. Цель поэзии — не поучать людей, а давать им радость; функция стихов — вызывать восторг читателя свободным выражением эмоций поэта. Когда разум и эмоции приводятся в идеальное сочетание, тогда и возникают прекрасные стихи[58]. Юань Мэй настаивал на том, что литература имеет самостоятельную ценность, она не просто инструмент для передачи дао — истины, сформулированной древними государями[59].

По мнению Юань Мэя, поэт нс «мудрец» (как считал теоретик тунчэнской школы Яо Най), не «способный человек» (термин тунчэнцев Лю Да-куя и Фан Дун-шу), а «гений» (цай)[60], творец, который не «излагает», а творит, не подчиняя своего творчества конфуцианской идеологии, не «неся дао» в своих стихах.

В XVII-XVIII вв. в Китае среди поэтов все еще господствовал дух подражаний танским образцам. Считалось, что, сочиняя стихи, надо стараться быть «древним». Поэты имитировали рифмы танских поэтов, копировали употреблявшиеся ими фразы и отдельные выражения, подчеркивали форму, стиль своих произведений, но им не хватало непосредственного чувства, того, что было самым существенным в творчестве Ван Вэя, Ду Фу, Во Цзюй-и. Вот почему теория Ван Ши-чжэня (1634-1711) (шэнь-юнь[61]), придававшего большое значение вдохновению поэта, а не внешней форме его произведений, привлекала его современников своим вниманием к индивидуальности поэта, творца неповторимых произведений.

Ван Ши-чжэнь трактовал поэзию как мистическую, непостижимую духовную гармонию, как «тайну», которая не может быть выражена в словах, но может быть постигнута как вспышка интуитивного прозрения. Его теория продолжала концепцию Сыкун Ту, рассматривавшего поэзию как непознаваемое, непостижимое и неповторимое таинство; в основу своей теории Ван Ши-чжэнь положил строку из XII станса «Поэмы о поэте» Сыкун Ту (Ши-пинь), где говорится: «Не ставя ни одного знака, исчерпать могу дуновенье — текучесть»[62]. Переводчик и исследователь поэмы Сыкун Ту академик В. М. Алексеев перефразирует эту строку следующим образом: «Поэт, ни единым словом того не обозначая, может целиком выразить весь живой ток своего вдохновения» — и объясняет, что настроение поэта — это нечто невыраженное, не расчлененное на элементы, не требующее «слов для своего выражения; настроение сквозит между строк. Читателю сообщается и жизнь поэтического духа, и его тайные томления вне слов»[63].

Юань Мэй не только не был противником положений Ван Ши-чжэня, но даже подчеркивал важность шэнъ-юнъ в поэзии; поэтому он резко выступал против взглядов поэта и каллиграфа Чжао Чжи-синя (1662-1744), который критиковал положения Ван Ши-чжэня и придавал исключительное значение роли музыкального эффекта тонов в стихах[64]. Юань Мэй, считавший, что поэзия сама диктует поэту слова, насмехался над теорией Чжао, заключавшего поэзию в жесткие рамки правил чередования тонов и требовавшего от поэта чуть ли не исследовательских усилий.

По мнению Юань Мэя, главное в поэзии — син-лин[65] — спонтанность поэзии, прямое выражение чувств поэта, усиливаемое моментами вдохновения, которое поднимает стихи на высший эмоциональный уровень. В своих «Рассуждениях о стихах» Юань Мэй часто употребляет выражение син-лин, применяя его как к своим стихам, так и к чужим.

Для наглядной демонстрации своей теории син-лин Юань Мэй в 1767 г. написал 32 станса — «Продолжения Категорий стихотворений» (Сыкун Ту. — О. Ф.) Сюй Ши-пинь сань ши эр шоу. Каждый станс имеет свой заголовок: «Важность значения», «Выбор материала», «Выбор рифмы», «Важность знания», «Духовное понимание», «Наличие индивидуальности» и т. п.

В качестве примера приведем станс XXIV — «Духовное понимание»:

Пение птиц и опадание цветов —
Непостижимая тайна,
Люди не успеют их заметить,
[Как] их уже унес ветер.
Только у нас, людей стиха,
Все чары извлекает [из души] мудрость.
Только показывай природу-чувство,
Не сочиняя слов и знаков[66].
Природа (птицы, цветы, ветер) и чувство поэта и составляют син-лин.

Юань Мэй считал, что в стихах можно говорить обо всем, поэзия не знает запретных тем. Поскольку всякое эмоциональное содержание человеческого разума — это естественный голос личности и поэзия должна быть отражением этого естественного голоса, то и такие эмоции, как ненависть, злоба, ярость, тоже достойные объекты поэзии[67]. В этом он расходился с поэтом Шэнь Дэ-цянем (1673-1769), считавшим, что поэзии должно быть чуждо обличение, в ней не должно быть никаких крайностей, в стихах может быть «скорбь, а не гнев», чувства должны быть умеренными, мягкими, сдержанными, как бы иллюстрирующими традиционную мораль, являющуюся содержанием поэзии. Юань Мэй, говоривший, что отношение к поэзии как к средству повышения нравственности — выдумка педантов, в письме к Шэнь Дэ-цяню упрекал его за то, что тот не включил в составленную им антологию ранней цинской поэзии любовные стихи: «Конфуций не исключал любовные песни из „Книги песен“... Составитель антологии подобен историку и должен учитывать все жанры поэзии, созданные в период, с которым он имеет дело. Любовная поэзия, стихи о придворных красавицах — признанные категории литературы, и историк литературы не имеет права исключать их»[68].

При всей виртуозности стихов Юань Мэя они всегда — плод напряженной работы. Обвинения его критиками в легковесности, поверхностности его произведений несправедливы. Юань Мэй говорил, что стихи новичка могут быть поверхностны, но дальше идет напряженная работа и учеба. Поэтическое произведение должно быть безыскусственным, но за этим должны стоять работа, труд поэта, его подлинное мастерство; стихи должны быть простыми, но за этой простотой должны скрываться глубина мысли и богатство воображения.

Кредо поэта, пожалуй, лучше всего выражено в следующем стихотворении:

Поэзия подобна игре на лютне,
Каждый звук обнаруживает мысль,
А мысль, являясь музыкальным инструментом,
Выражает то, что чувствуешь в душе.
Когда мое сердце полно покоя,
В словах моих нет ни дыма, ни огня,
Когда же сердце переполнено чувствами,
Читатель будет проливать слезы...[69]
Для Юань Мэя чрезвычайно важна мысль о свободе выражения настроений, чувств и желаний поэта. Многие передовые мыслители его времени критиковали сунских неоконфуцианцев с их неизменным, стоящим надо всем нравственным принципом (или законом) ли, сковывавшим свободное развитие личности. Последователи Чжу Си идентифицировали Путь мудрецов древности — дао с этим метафизическим принципом ли, присущим, по их мнению, всем вещам в мире. Чжу Си считал, что человек получает свою «природу» от небесного принципа (тянь ли) и по природе он добр, но его природную доброту затмевают желания, происходящие от избытка земных чувств. Нужно приглушить свои желания и «очищать свою природу» путем личного самосовершенствования. Философ-просветитель Дай Чжэнь в противовес ли выдвигал в качестве основного философского понятия категорию цин (чувства, эмоции), утверждая, что именно чувства играют основную роль в жизни людей. Дай Чжэнь рассматривал человека не как отвлеченное понятие, а как создание из плоти и крови, рожденное с желаниями, ищущее радости, расширяющее свои познания и — на основе познаний и желаний — делающее выбор между добром и злом. «Когда миром управляет благородный муж, он дает возможность каждому выражать свои чувства и удовлетворять свои желания, не противореча Пути Истины. Зло от подавления желаний больше, чем от потопа: оно убивает разум и подавляет человеколюбие»[70].

Лян Ци-чао говорил, что содержание работы Дай Чжэня «Критическое толкование терминов у Мэн-цзы» можно суммировать как попытку заменить философию рационалистического принципа (ли) философией чувства (цин)[71].

Философия Дай Чжэня близка Юань Мэю, чей гуманизм и гедонизм — своего рода реакция на ригоризм и ханжество современных ему начетчиков. Вслед за Дай Чжэнем он выступал против неоконфуцианской теории, игнорировавшей эмоции и желания людей, пропагандировал свободу выражения любых эмоций, нападал на буддизм с его теорией отказа от желаний. Особенно ярко свои гуманистические взгляды он сформулировал в «Слове о любви к вещам» (Ай у шо), где развивал мысль о том, что человек — самая большая ценность в мире и что Конфуций, говоря о человеколюбии (жэнь), имел в виду любовь именно к людям, а не к вещам[72].

Пожалуй, не будет натяжкой сравнение эстетических взглядов Юань Мэя с концепцией его современника — японского ученого и литератора Мотоори Норинага (1730-1801), одного из руководителей движения кокугаку[73]. Норинага считал, что поэзия «должна выражать то, что человек чувствует в душе»[74].

Сочинение стихов, по Мотоори Норинага, это «акт, совершаемый человеком, когда он не может больше вынести переполняющих его эмоций моно-но аварэ[75]... В результате — он дает им выражение в словах. Слова, выходящие из опыта моно-но аварэ, стремятся быть произнесенными нараспев и рифмоваться. Это и есть поэзия»[76].

Сигэру Мацумото пишет, что идеи Мотоори Норинага были свежи и оригинальны не только как теория литературы, но и как взгляд на человеческую природу. Представления Норинага о человеке были радикальной антитезой к преобладающему конфуцианскому представлению, настаивавшему на самосовершенствовании путем подавления земных желаний и естественных чувств. Взгляды Мотоори Норинага «были репрезентативны для нового представления, о человеке, которое начиная с XVII в. разделялось все большим числом людей...»[77].

Любопытно, что, как и Юань Мэй, Мотоори Норинага увлекался чудесами, рассказами о необычном. Примечательно и отношение Мотоори Норинага к традиции: сравнивая древнюю поэзию с более поздней, он говорил, что не всегда старые стихи лучше новых, и так как во многих отношениях поздние периоды могут превосходить древность, не следует всегда презрительно отзываться о творениях позднейшего времени[78].

Совпадение взглядов Дай Чжэня, Юань Мэя и крупного японского мыслителя Мотоори Норинага представляется не случайностью, а веянием времени, явлением, характерным для второй половины XVIII в., когда многие мыслящие люди восставали против официальных норм и установок.

Юань Мэй противопоставил официальной идеологии, консерватизму мышления реабилитацию земной чувственной природы человека, признание за ним права на наслаждение, гедонистическую уверенность в том, что человек рожден для счастья, для того, чтобы получать удовольствие от всего, что может это удовольствие доставить.

Когда человек стар,
Он дорожит каждым мгновеньем,
День дорог ему, словно целый год.
Но как редко даже за год
Приходит сердечное опьянение.
Человек рожден, чтобы получать радость,
Каждый радуется по-своему, разным вещам,
Но главное — это вовремя обнаружить каждому для себя,
Чему он радуется по-настоящему.
Я родился со множеством желаний,
Теперь же, достигнув старости,
Я постепенно теряю их, остались лишь две-три вещи,
Которые радуют меня по-прежнему:
Разложить книги у реки, среди бамбуков,
Провести рукой по прекрасной яшме,
Опираясь на палку, бродить по знаменитым горам,
Пить вино среди прекрасных цветов,
Говорить о литературе, обсуждая ее сладость и горечь,
Беседовать о бесах и чудесах, как бы ни были они странны,
Это — излишества, которые может позволить себе человек,
Переваливший за семьдесят лет[79].
Характерно, что восьмидесятилетним стариком, незадолго дл смерти, Юань Мэй закончил «Трактат о пище» (опубликован в 1797 г.), содержащий в себе около 300 рецептов различных блюд, рассказы и анекдоты об обедах, на которых довелось ему бывать, рассуждения о приготовлении пищи, о сортах вин и т. п.

Очень показательны письма Юань Мэя, которые бросают свет на многие обстоятельства его жизни, на его отношения с современными ему литераторами, учеными, сановниками, а также сохраняют для нас его оценки литературных произведений, его взгляды на литературу, науку, призвание поэта.

А. Уэйли делает интересное наблюдение: «У китайцев в XVIII веке не было научных журналов. До известной степени их место заняли письма, которыми обменивались друзья-ученые и которые часто копировались и распространялись. Юань Мэй вел обширную переписку такого рода, и мы часто обнаруживаем, что он использовал ее в своих заметках в Суй би»[80].

В собрание сочинений Юань Мэя включено свыше трехсот писем (72 — в соответствующем разделе его произведений в жанрах гувэнъ и 247 — в разделе Чи ду)[81].

Большинство писем Юань Мэя написано по серьезным поводам, на важные для поэта темы, но есть и шутливые письма, и именно в них, как наиболее интимных, ярче вырисовывается облик Юань Мэя.

Иногда шутливая форма скрывает волнение поэта, столкнувшегося с несправедливостью властей или глупостью обывателей. Иногда под видом шутки Юань Мэй обращается с просьбой о помощи человеку, незаслуженно сурово наказанному. Так, в «Прошении Ли Тану, начальнику Цзяннина» он заступается за девушку, которую подвергли наказанию за то, что она играла в азартные игры[82].

Ярким примером непринужденного шутливого тона писем Юань Мэя является его письмо к художнику Ло Пиню, славившемуся своими рисунками бесов («В шутку пишу Ло Лян-фэну, нарисовавшему мой портрет»):

«Господин Ло Лян-фэн нарисовал мой портрет. Лян-фэн считал, что он нарисовал меня, мои домашние считали, что это не я, и две эти точки зрения невозможно примирить. Цзы-цай, подсмеиваясь над собой, скажет: „Мудрец имеет два „я“... Я тоже имею два „я“: одно „я“ — то, каким я являюсь в глазах моей семьи, другое „я“ — то, каким я представлен на картине Лян-фэна. Человеку трудно познать себя и представить себе самого себя. Я не могу оценить свой облик, так же как Лян-фэн не может оценить свою картину... Так как мои домашние говорят, что это не я, то если мы оставим дома [портрет], его обязательно примут по ошибке за портрет кухонного мужика или продавца, принесшего прохладительный напиток, и тогда его порвут или сожгут. Лян-фэн считает, что это я, поэтому я не решаюсь оставить его у себя, а посылаю обратно Лян-фэну, чтобы он сохранил его для меня. Пусть каждый, кто знает меня и кто знает Лян-фэна, хорошенько присмотрится к нему»[83].

Мы уже отмечали, что в использовании Юань Мэем жанров гувэнь происходило некоторое «смещение системы»[84]. Подобные явления на материале русской литературы привлекали пристальное внимание Ю. Н. Тынянова, который сделал важное и интересное наблюдение о том, что в первой половине XVIII в. переписка была «исключительно явлением быта. Письма не вмешивались в литературу. Они многое заимствовали от литературного прозаического стиля, но были далеки от литературы, это были записки, расписки, прошения, дружеские уведомления и т. д.»[85]. Позже, с утратой интереса к «грандиозной» эмоции, с упадком оды, ораторского слова, с культом малой формы, меняется роль и функция писем: «Здесь, в письмах, были найдены самые податливые, самые легкие и нужные явления, выдвигавшие новые принципы конструкции с необычайной силой: недоговоренность, фрагментарность, намеки, „домашняя“ малая форма письма мотивировали ввод мелочей и стилистических приемов, противоположных „грандиозным“ приемам XVIII в. Этот нужный материал стоял вне литературы, в быту. И из бытового документа письмо поднимается в самый центр литературы», становится «литературным фактом»[86]. Исследовательница русского дружеского письма второй половины XVIII в. P. М. Лазарчук пишет, что, «преодолевая узость и замкнутость сферы частного документа, переставая жить только своей камерной жизнью... письмо тем самым оказывалось причастным к важнейшим историко-литературным процессам своего времени»[87]. В Китае второй половины XVIII в. мы наблюдаем обратное явление: письмо там всегда было «литературным фактом», строго определенным жанром со своими канонами и функциями; письма же Юань Мэя, оставаясь функционально «литературой», стилистически сближались с «бытовым письмом», «частной перепиской». В своих письмах Юань Мэй шутит, иронизирует, острит, отвечает на просьбы, сам обращается с просьбами... Многие его письма — бытовые документы, со своей непринужденной (близкой к устной) интонацией, своей реакцией на интимные события жизни.

Юань Мэй был одним из немногих литераторов XVIII в., в чьих произведениях так открыто и ярко вырисовывался облик их автора. Его письма, как и большинство других прозаических произведений самых различных жанров, а тем более его стихи, позволяют увидеть живого человека с его нонконформизмом («житейским» и «литературным»), стремлением к «самовыражению», вольнодумием и скепсисом по отношению к традиции, авторитетам и принятым в обществе установлениям (скепсисом, который иногда оборачивался неприкрытым цинизмом, иногда прикрывался шуткой); стремление к свободному выражению чувств, желаний, воспевание чувственной любви, гедонизм Юань Мэя и его тяга к «следованию природе», выразившаяся в противопоставлении «частной жизни» человека казенной жизни бюрократического традиционалистского общества и приведшая поэта к уходу в отставку в расцвете его чиновничьей карьеры, наконец, его независимый образ жизни — все это делает Юань Мэя необычной для его века фигурой.

Взгляды Юань Мэя, его стихи и сама необычайная личность поэта не могли оставить современников равнодушными, и история китайской литературы знает мало поэтов, у которых было бы такое великое множество друзей, поклонников и учеников. Среди друзей и последователей Юань Мэя были такие крупные поэты его времени, как Чжэн Се (1693 — 1765), Чжао И (1727-1814), Хуан Цзин-жэнь (1749-1783), Чжан Вэнь-тао (1764-1814), поэт и драматург Цзян Ши-цюань (1725-1784). Их объединяло не только преклонение перед Юань Мэем, но и стремление следовать его заветам — выражать в поэзии правдивые чувства, сокровеннейшие мечты поэта. Эта группа поэтов сыграла значительную роль в борьбе с подражаниями древности, для утверждения поэзии на современном им живом языке.

И в то же время, пожалуй, ни один китайский поэт не вызывал к себе такой страстной ненависти, как Юань Мэй. «Его превозносили как поэта, писателя, литературного критика. Его критиковали как лицемера, мелкого человека, человека „без сердца“. Многие ортодоксальные ученые и суровые моралисты критиковали (особенно после смерти Юань Мэя) его стихи, его литературную теорию, его высказывания о поэзии»[88].

Юань Мэй был прямым и смелым человеком, не боявшимся откровенно говорить то, что он думал (цитированное выше его письмо к Хуан Тин-гую — очевидный пример этого). С точки зрения ученых-традиционалистов, Юань Мэй не знал меры ни в своем поведении, ни в своих высказываниях, особенно касавшихся лицемерия и ханжества современного ему общества или проявлений трусости перед общественным мнением[89]. Конфуцианских моралистов возмущало то, что Юань Мэй отстаивал право поэта говорить о чувственной любви и подчеркивал важное место, которое эта тема занимает в литературе, особенно в поэзии (даже в «Книге песен»). Он открыто выступал против традиционной точки зрения о том, что «отсутствие таланта в женщине — синоним ее добродетели», ратовал за женское образование, среди его учеников было множество поэтесс, и он публиковал их стихи (последнее обстоятельство вызвало град нападок на него)[90]. Он выступал против бинтования ног в то время, когда борьба против этого обычая была составной частью борьбы за женские права[91].

Возмущение традиционалистов вызывало и то, что Юань Мэй выступал против самоубийства вдов и отстаивал право женщины на второй брак[92], приводя исторические факты в доказательство того, что безбрачие вдов — выдумка позднейших времен.

Шокировала общественное мнение и дружба Юань Мэя с актерами[93] — париями в традиционалистском китайском обществе[94].

Особенно ненавидел Юань Мэя крупный историк, эссеист, литературный критик и библиограф Чжан Сюэ-чэн (1738 — 1804). Сразу же после смерти Юань Мэя, в 1798 г., Чжан писал: «Был в последнее время один бесстыдный дурак, который гордился своим распутством, отравлял умы молодых людей и дурачил всех, нанимая актеров и ставя пьесы о героях и красавицах. К югу от Янцзы многие женщины из знатных семей были соблазнены им. Он повышал свою репутацию, выманивая у них стихи и печатая их сочинения. Он перестал уважать различия между мужчинами и женщинами...»[95].

Еще до этого, в 1796 г., Чжан Сюэ-чэн, возмущенный выходом в свет «Рассуждений о стихах» Юань Мэя, писал, что Юань Мэй пренебрегал всеми книгами конфуцианского канона, кроме «Книги песен», да и в ней он ценил лишь те песни, «что касаются любви между мужчинами и женщинами... высказывая мысль, будто в подобных песнях выражены плотские чувства... Никогда еще не было таких, [как он], кто бы при свете дня и под ясным солнцем посмел дойти до такой крайности, отрицая и священное, и закон и занимая свой ум такими извращенными, безнравственными, грязными идеями»[96].

Негодовал Чжан и по поводу писем Юань Мэя, содержание которых, по его мнению, сводилось к «рассуждениям о женской красоте, оценке чужих наложниц, хитрой лести... сводничеству, возврату беглых наложниц»[97]; он называл Юань Мэя бесстыдным хвастуном, лгуном и льстецом.

Характерно, что большинство авторов, осуждавших Юань Мэя, были учениками Чжан Сюэ-чэна[98].

В известной мере ненависть Чжан Сюэ-чэна можно объяснить завистью: к нему слава пришла слишком поздно, многое из его наследия было напечатано более чем через сто лет после его смерти (в 1922 г.), а Юань Мэй был знаменит при жизни, наслаждался успехом и славой, его общества искали, его произведения печатали, и они расходились по рукам[99].

Но негодование Чжана объясняется не только личными мотивами. По мнению В. П. Лю, конфуцианских ученых раздражало в Юань Мэе присущее ему чувство юмора, экстравагантность, фраппантность его поведения.

Возмущение буддистов вызвало «Завещание» Юань Мэя, адресованное сыну и племяннику, где он писал: «Что касается чтения сутр, пения молитв и приглашения монахов на седьмой день, это я всегда презирал. Можете сказать своим сестрам, чтобы они приготовили мне жертвоприношение, его я, конечно, приму. Один раз они могут прийти поплакать, я буду этим очень тронут, но если придут монахи, то при первом же звуке их деревянных колотушек моя душа заткнет уши и убежит, что вам наверняка не понравится...»[100].

Если еще можно понять критиков Юань Мэя, живших в его время и исходивших в своих оценках поэта из «конфуцианских норм», которые Юань Мэй постоянно нарушал, то приходится признать, что критика Юань Мэя современными китайскими литературоведами носит уже чисто конъюнктурный характер. Особенно ярко это проявляется в книжке То Мо-жо «Заметки по прочтении „Рассуждений о стихах Суй-юаня“», написанной, видимо, специально для того, чтобы подвергнуть уничтожающей критике любые, даже самые бесспорные рассуждения Юань Мэя о поэзии. Иногда заявления Го Мо-жо производят просто комическое впечатление. Так, цитируя уже приводившееся нами место из «Рассуждений», где Юань Мэй говорит: «Ведь золото или яшма, вырытые сейчас из земли, не перестанут считаться драгоценностями, так же как кирпич или черепица, дошедшие от древних времен, не могут считаться драгоценными»[101], Го Мо-жо критикует «ненаучность» аргументации Юань Мэя на том основании, что «кирпич и черепица не могли дойти до нас от древности»[102]. В другом месте, возражая против метафорически употребленного Юань Мэем сравнения литературных произведений после Сун и Юань со сплавом золота, серебра и бронзы, Го Мо-жо приводит точные данные (полученные им «от специалистов») о температуре плавления драгоценных металлов и проценте содержания одного металла в другом[103]. Почти на каждой странице своей книге Го Мо-жо разоблачает «классовую ограниченность» и «феодальную идеологию» Юань Мэя, его «суеверность», «хвастливость» и «самолюбование»[104].

В историях китайской литературы, выходивших во множестве в КНР в 50-х — начале 60-х годов нашего века, рассмотрению творчества Юань Мэя, за редкими исключениями, отводится крайне мало места. Как правило, положительно оцениваются его литературная теория, выступления против подражаний древним поэтам, высказывания о поэзии как выражении индивидуальности поэта, но тут же добавляется, что «он выражал позицию вельмож», у него было мало «произведений, отражающих тяжкую жизнь народа», он не испытывал «глубокого сочувствия к народным бедствиям», «если его литературная теория и была в известной мере прогрессивной, то стихи его не представляли ценности»[105], «его философия жизни была неглубокой, а потому и стихи его неизбежно оказывались поверхностными, и даже лучшие из них отличались юмором, пикантностью, и только»[106]. О прозе Юань Мэя в историях китайской литературы, как правило, не упоминается, в тех же случаях, когда в перечислениях сборников цинской прозы и называется коллекция «Новые [записи] Ци Се», о ней говорится буквально несколько слов, причем в совершенно уничтожающем тоне[107].

В историях китайской литературы, созданных японскими синологами, творчеству Юань Мэя отводится немного места, но довольно подробно рассматривается литературная теория Юань Мэя, особенно его концепция син-лин, в работах, например, Утида Сэнноскэ[108] и Кураиси Такэсиро, который, упоминая о сборнике рассказов Юань Мэя, отмечал, что писатель «использует буддийскую идею наград и наказаний за добрые и злые поступки для осуждения отрицательных сторон современного ему общества, подражая таким образом Ляо Чжаю»[109]. Большой интерес представляет уже упоминавшаяся статья японского литературоведа Мацумура Такаси, специально посвященная «Рассуждениям о стихах» Юань Мэя[110].

Европейского читателя с жизнью и творчеством Юань Мэя знакомит превосходная книга А. Уэйли, неоднократно упоминавшаяся нами. В ней очень подробно изложены обстоятельства жизни поэта, обильно цитируются его стихи, приводятся образцы его прозы, в частности несколько рассказов из сборника «Новые [записи] Ци Се».

Довольно много переводов из этого сборника Юань Мэя включено в работы Де Грота[111] и Л. Вигера[112], использовавших рассказы Юань Мэя как «ценный источник для ознакомления с современным китайским фольклором»[113].

Анализу этого сборника (на материале двух его цзюаней) посвящена глава в книге Эберхарда[114], о которой мы будем подробно говорить ниже.

II. КОЛЛЕКЦИЯ «НОВЫЕ [ЗАПИСИ] ЦИ СЕ»

Рассматриваемая нами коллекция рассказов и заметок Юань Мэя известна под двумя названиями: «О чем не говорил Конфуций» (Цзы бу юй) и «Новые [записи] Ци Се» (Синь Ци Се). Первоначально Юань Мэй назвал свой сборник «О чем не говорил Конфуций», но, узнав, что под этим названием выпустил сборник рассказов один писатель, живший при династии Юань, изменил наименование своей коллекции на «Новые [записи] Ци Се»[115]. Сочетание ци се встречается в гл. 1 книги Чжуан-цзы. Некоторые китайские комментаторы считают это сочетание названием книги, в котором се значит «шутки»[116], другие комментаторы, а также известный лингвист Ван Ли считают, что Ци Се — имя автора рассказов о чудесах, вымышленного Чжуан-цзы. Мы разделяем последнюю точку зрения, исходя из следующих соображений (частично подсказанных нам С. Е. Яхонтовым): в тексте Чжуан-цзы встречается фраза Се чжи янь юэ — «Се говорил, повествуя [о чудесах]...»; усечение фамилии (Ци) — явление обычное, усечение же части названия книги — необычно. Кроме того, если се в этой фразе означает «шутки», то это могло быть только жанровым определением сборника шуток, но подобных сборников в период Чжоу не существовало. Имя Ци Се впоследствии включалось в названия сборников о чудесах (к которым, кстати, определение «шутки» вряд ли подходит); но в этих случаях оно, как правило, сопровождалось названием жанра — цзи «записи» (ср., например, название сборника У И из Дунъяна — «Записи Ци Се» (Ци Се цзи) или сборника писателя V в. У Цзюня — «Продолжение записей Ци Се» (Сюй Ци Се цзи), что было бы излишним, если бы се означало сборник шуток. Следует также отметить, что в период Чжоу ци и се рифмовались, а у вымышленных персонажей Чжуан-цзы фамилия и имя часто рифмуются.

В каталогах[117] и историях китайской литературы коллекция Юань Мэя чаще называется «О чем не говорил Конфуций», чем «Новые [записи] Ци Се». Сам Юань Мэй явно оказывал предпочтение этому первоначально выбранному им названию: говоря о своей коллекции в письмах к друзьям[118] или в своих стихах, он неизменно называл ее «О чем не говорил Конфуций». Так, например, в стихотворной надписи, сделанной Юань Мэем на картине его друга — художника Ло Пиня, славившегося своими рисунками бесов, говорится:

Я сочиняю книгу о бесах и чудесах,
Дав ей название «О чем не говорил Конфуций».
Увидев нарисованное вами изображение беса,
Только теперь понял многое, чего раньше не знал,
Думаю, что ныне нет никого на свете, кто бы так много знал о них,
Как знаем мы с вами[119].
Думается, что Юань Мэя привлекал в этом названии подтекст: это был вызов ортодоксальным конфуцианцам, твердо помнившим, что Конфуций «не говорил о чудесах, применении физической силы, смутах и сверхъестественных существах»[120]. Именно о чудесах и сверхъестественных существах, о которых избегал говорить Конфуций, и повествует в своем сборнике Юань Мэй. В печатном издании полного собрания сочинений Юань Мэя, с которого сделан перевод, даны оба названия коллекции, чем и объясняется то, что на титульном листе нашей книги тоже помещены оба этих названия.

Из 1023 произведений, включенных Юань Мэем в коллекцию, 937 (т. е. 91,58%) так или иначе связаны с темой сверхъестественного; процент настолько высокий (если учесть, что даже в коллекции Цзи Юня, использующего фантастику для морализующих выводов, доля таких рассказов составляет только 86%), что это обстоятельство не может не привлечь внимание исследователя.

Безусловно, интерес Юань Мэя к чудесному и сверхъестественному в большой мере разделялся его современниками: XVIII век дал множество сборников рассказов о чудесах; но в то время как для Пу Сун-лина, например, фантастика служила своеобразным коррективом к действительности, скрывая обличение социальных порядков и критику общественных институтов, а для Цзи Юня, мыслившего не социальными, а этическими категориями, фантастика была средством поучения читателя, попыткой исправить общественные нравы, Юань Мэй в основном[121] использует сверхъестественную тематику и персонажей в развлекательных целях; он сам забавляется, повествуя о всяческих чудесах, необычайных происшествиях, встречах людей с бесами и трупами и эпатируя серьезного читателя, искавшего в этих рассказах скрытый смысл, обличение или поучение. В известной мере тональность некоторых рассказов Юань Мэя напоминает ироническую трактовку «стихийных духов» в волшебно-сатирических сказках Виланда, гротескные образы которых исследователь этих сказок уподобляет «пестрым маскам и разряженным карликам, участникам феерий и карнавалов»[122]. Но любопытно, что, давая волю своей фантазии, Юань Мэй как бы сдерживал ее рамками реальных народных верований его эпохи, словно ученый-этнограф в нем брал верх над писателем-рассказчиком странных историй.

Большинство исследователей китайских народных верований (от Де Грота[123] до В. Эберхарда[124]) отмечает удивительное единообразие религиозных представлений, свидетельства которых сохранились в прозе малых форм на протяжении огромного промежутка времени (от Хань до Цин); видимо, это обстоятельство и может служить объяснением той бросающейся в глаза повторяемости сюжетов и сверхъестественных персонажей, которая имеет место не только в сборниках фантастических рассказов различных авторов разных эпох[125], но даже и в пределах сборника рассказов одного автора.

Во многих рассказах Юань Мэя можно обнаружить остатки архаичных представлений китайцев. Если попытаться реконструировать их в некую систему, то при сопоставлении их с древними источниками выясняется, что в целом эта система мало чем отличается от религиозных представлений древнего Китая[126], особенно если речь идет о пантеоне богов я о «ритуализованных формах поведения»[127]. Следует, правда, сразу сделать ту оговорку, что в древности ритуализованные формы поведения относились не столько к отдельному человеку, сколько к коллективу (человек выступал как член этого коллектива), в рассказах же Юань Мэя мы чаще всего имеем дело с отдельным человеком (в меньшей степени связанным с семейным коллективом, чем, например, в рассказах Цзи Юня). В терминах цитированной выше статьи ритуализованные формы поведения преследуют цели «сохранения и продолжения во времени жизни человека»; в частности, эту цель преследуют обряды, связанные с мертвыми: «охранение живых от мертвых, получение надежной уверенности в том, что мертвые не будут мешать живым и даже будут к ним благосклонны»[128].

Эта черта проявляется в одном из самых устойчивых и важных по своей роли в китайской культуре[129] культе, а именно культе предков, согласно которому «забота об умерших и точное исполнение в их честь всех обязательных ритуалов были главной обязанностью потомков, прежде всего главы семьи, главы клана... главная задача живых — это забота об ублаготворении мертвых...»[130].

Значительное большинство рассказов Юань Мэя так или иначе связано с оппозицией живой — мертвый. В ряде рассказов фигурируют духи мертвых (гуй), которые могут вселиться в тело живого человека и говорить его устами, карая тем самым человека за причиненную мертвому обиду (рассказы № 122, 252, 262, 328, 410, 423 и др.) или стремясь добиться наказания другого человека, приведшего мертвого к гибели (№ 21, 24, 96, 345); душа умершего может вселиться в тело другого умершего (№ 26, 165, 306); умерший может возродиться к жизни в своем прежнем облике (№ 13, 74) или в чужом (например, в теле новорожденного — № 68, 87, 288, 335, 337, 820, 1006); души людей, умерших насильственной смертью или безвинно казненных, могут мстить виновникам своей смерти (№ 22, 234, 310, 351, 365, 387, 405, 513, 524, 534) или требовать их наказания властями (№ 17, 53, 149, 317, 388, 415, 615, 640, 687, 697, 1000); души самоубийц могут возродиться к жизни, найдя себе замену (склонив к самоубийству живого человека — № 89, 98, 144, 156, 215, 257, 414, 748 и др.); души умерших следят за жизнью своих близких, сохраняют свои прежние привычки (№ 273), симпатии и антипатии (№ 42, 105, 180, 499, 875), помогают в беде своим родным (№ 82, 115, 144, 373, 390, 535, 543, 632, 774), просят людей о помощи (см. Указатель сюжетов: Б, а, а, ИГ, 9), карают дурных людей (№ 270, 381, 384, 395) и т. п. Мертвецы преследуют живых людей, причиняют им зло (№ 3, 8, 9, 116, 118, 354, 427, 855 и др.). Мир населен злыми духами (гуй), причиняющими людям зло (№ 186, 199, 431, 527, 626, 731), насылающими на них болезни (№ 161, 177, 308, 528, 786), — это души самоубийц, людей, умерших не естественной смертью, непогребенных, а также «голодные» духи, которым никто не приносит жертвы (чаще всего они водятся на пустошах, на заброшенных дорогах, покинутых кладбищах). По сравнению со сборниками Цзи Юня у Юань Мэя много рассказов о духах мертвых, которые жалуются на обиду, несправедливость, просят людей покарать виновника их смерти или убийцу (20 рассказов) или просят помощи иного рода (24 рассказа)[131].

Помимо веры в существование душ мертвых в сборнике можно выделить следующие элементы народных верований:

1. Наличие у человека нескольких душ позволяет одной из них существовать вне тела ее обладателя и являться окружающим людям в форме, совершенно идентичной покинутому ею телу (№ 318).

1а. Человек может выпускать свою душу на волю по своему желанию (№ 413, 422).

1б. Уклоняясь от наказания, человек может спрятать свою душу в сосуд (№ 125).

2. После смерти человека его душа попадает в царство мертвых, где получает новое рождение; варианты возможных рождений являются следствием поступков (добрых дел и проступков), совершенных людьми при жизни (см. Указатель сюжетов: А, а, а, IV, 1 и А, а, а, IV, 4).

3. Человек и при жизни может превратиться в животное, рыбу или птицу (№ 126, 152, 976, 1001, 1008, 1020).

4. Смертная женщина может родить чудесное существо (дракона — № 209, 443, якшу — № 695, цилиня — № 694).

5. Существуют души-оборотни, которые фигурируют чаще всего в облике лисы, реже — тигра и волка, кошки, выдры и других животных (№ 76, 244, 349, 710, 932, 933, 934 и др.).

5а. Лиса-оборотень чаще всего является человеку в виде красавицы, ищущей с ним близости и либо приносящей ему богатство и уда|чу (№ 99, 233, 466, 789, 947 и др.)» либо причиняющей ему физический вред — истощающей его жизненную энергию (№ 447, 480, 488, 529, 807), реже — наносящей ему материальный ущерб (№ 285, 739).

5б. Лиса ведет себя дружественно по отношению к человеку, оказавшему ей услугу (№ 200, 693).

5в. Лиса вредит человеку, причинившему ей вред в этом или прошлом рождении (№ 691, 704).

5г. Лиса может быть агрессивна по отношению к человеку без видимых на то причин (№ 263, 973).

5д. Изгнать лису (или другую нечисть) и устранить вред, причиненный ею человеку, могут маги с помощью различных заклинаний и амулетов (№ 18, 146, 459, 462, 484, 799, 818, 833, 860, 893 и др.).

5е. Лиса (как и бесы — № 10, 41, 42, 57, 129, 197, 383, 504, 648, 828) может быть обуздана смелым (не боящимся ее) человеком (№ 108, 400, 765).

6. Растения часто бывают одухотворены, их духи обычно являются в облике людей, живущих поблизости от дерева или растения (№ 608). Срубив такое дерево, человек вызывает месть его духа (№ 159, 325, 367).

7. Помимо злых духов (гуй) существуют добрые духи (шэнь), помогающие людям в беде, охраняющие их от бесов и оборотней; к ним относятся духи дорог, охраняющие путников (синь шэни), духи-хранители входа в дом, отгоняющие бесов (мэнь шэни), дух домашнего очага и т. п. (№ 181, 327, 465, 1017 и др.).

8. Существует пантеон богов со своей иерархией[132] и своими функциями. К числу высших божеств[133], фигурирующих в рассказах Юань Мэя, относятся: Шан-ди (1 рассказ), Яньло-ван (6 рассказов), Гуань-ди (15 рассказов), Гуань-инь (5), Вэньчан дицзюнь (5), местные божества-покровители городов[134] (чэн-хуаны) и деревень (туди-шэни) (более 30 рассказов), даосские божества — бессмертные (4 рассказа), бог грома (более 20 рассказов), богиня радуги (1 рассказ), царь драконов Лун-ван (2 рассказа), духи рек, озер и гор, божества-патроны и т. д. Боги и духи награждают людей за их добрые дела и карают за злые (см. соответствующие разделы по Указателю сюжетов).

9. Существуют своего рода посредники между сверхъестественными силами и людьми (маги, шаманки, гадатели, вызывающие духов умерших людей, геоманты и т. п. — см. Указатель сюжетов: Б, а, а, IX, 23; Б, а, а, X, 31а).

10. Человек может узнать свою судьбу не только из предсказаний и гаданий, но и из вещих снов (Б, а, а, IX, 24) н предзнаменований (рассказы № 16, 609, 634, 638).

11. В повседневной жизни людей происходят всякие чудесные и странные случаи (Б, а, а, X, 34; Б, а, а, X, 34’).

Суммируя эти элементы религиозных верований и суеверий в рассказах Юань Мэя, можно прийти к выводу, что автора скорее интересовал низший уровень религиозной системы. Культовая практика в Китае сложилась так, что для низших социальных слоев были более существенны низшие уровни религиозной системы (народная религия[135]), почитание же высшего уровня — пантеона — было распространено преимущественно среди образованных людей. Если религиозная практика последних характеризуется почитанием Неба, Земли, предков, основателей религии (Конфуция, Лао-цзы, Будды) и некоторых деифицированных исторических деятелей, отношением к религиозным обрядам как к необходимой формальности (проявление уважения к духам предков, обращение к Небу с изъявлением почтения и благодарности), причем жертвоприношения рассматривались как этико-социальные функции, способствующие регулированию отношений в обществе[136], то для первого (низшего) уровня характерно поклонение бесчисленным божествам, духам и силам природы, отношение к религиозным обрядам как к магии, вера в то, что духи, управляющие судьбами людей, антропоморфны и подражают людям в их поведении[137], а, следовательно, поклонение им и принесение жертв обеспечат их помощь людям[138].

Этот характерный для китайской народной религии утилитарный подход к сверхъестественным силам — установление с ними «„деловых“ связей, базировавшихся на принципе эквивалента (do ut des)»[139], — выражался прежде всего в том, что, принося жертву тому или иному божеству или духу, человек рассчитывал получить за это определенную выгоду или умилостивить злого духа. Рационалистический, конкретный характер просьб, с которыми обращаются к божествам и духам, хорошо продемонстрирован в работе Л. Хейеса, проанализировавшего 500 молитвенных листков, поданных в храмах пяти провинций Китая[140]. К. Б. Дэй, использовавший материалы Хейеса, пришел к выводу, что китайские крестьяне в своей культовой практике «в первую очередь заинтересованы в здоровье и долгой жизни»[141]. К аналогичным выводам пришел и Ян, в работе которого дается функциональная классификация главных храмов Китая — «согласно природе богов в каждом храме»[142]. Ян выделяет следующие функции божеств: обеспечение благополучия общественных институтов (семьи, общины, государства), поддержание нравственного порядка в обществе (награда за добро и наказание за зло), экономические функции (покровительство сельскому хозяйству, ремеслам, искусству, торговле, экономическому процветанию), обеспечение здоровья и общественного благополучия (божества, изгоняющие бесов).

Боги и духи размещаются в некоей иерархии, соответствующей их магическим силам; «в тех нередких случаях, когда божество манкировало своими обязанностями, ему официально предъявлялись претензии», направлявшиеся местной администрации «с просьбой воздействовать на потусторонние силы», причем «административное начальство... нередко действительно карало божество — в лице его идола — за его „прегрешения“, например за длительную засуху, которую оно, несмотря на многократные просьбы и жертвы, не предотвратило»[143].

В сборнике есть ряд рассказов, иллюстрирующих это положение; так, в рассказе № 324 жители деревни разрушают храм духа, не выполняющего своих функций; в рассказе № 142 крестьянин в «Молитвенном и жертвенном обращении к богу грома» упрекает его в том, что бог по ошибке убил его пятнадцатилетнего сына (и бог исправляет свою ошибку, воскрешая мальчика); в рассказе № 809 мудрый сановник разоблачает духа кумирни, который, получая от населения жертвы, не дал дождя во время длительной засухи; в рассказе № 64 ученый в своем донесении жалуется на бога земли, хитростью выманившего у него жертвоприношение. Молния сжигает храм бога земли.

Ряд рассказов Юань Мэя иллюстрирует не только известное положение о том, что в отношениях человека со злыми духами действовал тот же принцип умилостивления, что и в отношениях с богами и добрыми духами, но и наличие в китайской народной религии разработанной, сложной системы оберегов — заклинаний, амулетов, различных охранительных надписей и т. п. Так, в рассказе № 39 гадатель советует родителям, у которых умирали один за другим все новорожденные сыновья, следующего сына назвать женским именем и одевать в платье девочки; в рассказе «Ночная звезда» (№ 692) говорится о народном веровании в то, что, если грудные дети плачут ночи напролет, значит, это дело нечисти, которую может изгнать шаман. Интересна деталь, знакомая нам по европейскому фольклору, — старуха ведьма («ночная звезда») ездит верхом на коте[144].

В рассказах Юань Мэя мы встречаем и другой мотив, широко распространенный в мировом фольклоре: деньги или золото, полученные человеком от сверхъестественных существ, не приносят ему пользы[145] (рассказы № 35, 69, 195, 480 и др.). Ряд рассказов содержит известный фольклорный мотив чудесного рождения или рождения чудовища (monstrous birth[146]) — № 209, 286, 443, 694, 695; в рассказе № 588 человек, поднявшийся на гору Тяньшань и проведший там, как ему показалось, всего полдня, по возвращении домой обнаруживает, что он отсутствовал несколько лет[147]. Среди фольклорных мотивов в рассказах Юань Мэя отметим также мотив «сказочного вредительства»[148] (№ 170 — волосатый великан похищает женщину, № 150 — «Ветер чудит», № 692 — «Ночная звезда» и др.), мотив «волшебного дерева» — связующего звена между небом, где обитает фея, и земным миром, где живет ее возлюбленный (№ 1005)[149], мотив колодца (в европейском фольклоре чаще фигурирует яма — «pit») — связующего звена между царством живых и царством мертвых (№ 7)[150], мотив чудесного помощника (№ 71)[151], чудесной жены-помощницы (№ 693, 789)[152], благодарного животного[153].

Точно так же и часто встречающиеся у Юань Мэя мотивы брака со сверхъестественным существом[154], воскрешения из мертвых[155], путешествия в царство мертвых[156] — широко известны в мировом фольклоре. Более того, казалось бы, специфически буддийская идея воздаяния за грехи перекликается с тематикой религиозных рассказов европейского средневековья[157].

В ряде рассказов отражены народные представления о сверхъестественных силах: так, тело беса не отбрасывает тени (рассказ № 471), в глазах водяного духа нет зрачков (№ 61), при появлении нечисти поднимается холодный ветер (№ 93, 128, 734, 859, 919 и др.), духи мертвых превращаются в мух (№ 90), дух грома имеет петушиный клюв и шпоры (№ 184) или птичьи когти и клюв (№ 195) и т. п.[158].

Неудивительно, что при такой бросающейся в глаза «фольклорности» рассказов Юань Мэя у некоторых исследователей создалось впечатление, что он являлся не автором этих рассказов, а только собирателем или редактором их. Так, С. Imbault-Huart (Un poète chinois, стр. 34) считает, что коллекция Юань Мэя «принадлежала не ему самому, а его друзьям», он же только «редактировал их рассказы». В. Эберхард (Die Chinesische Novelle) утверждает, что все рассматриваемые им коллекции (включая даже коллекцию Пу Сун-лина) собраны из разных районов страны; «чистая фантазия авторов», по его мнению, отсутствует, при этом Эберхард ссылается на то, что авторы коллекций сами пишут, что слышали те или иные истории от своих друзей (но это широко распространенный прием, использовавшийся уже в танских новеллах), и что во многих рассказах приводятся этнографически точные детали или содержащиеся в них мотивы достоверны: большинство новелл Пу Сун-лина имеют местом действия провинции Хэбэй и Шаньдун, а именно на севере Китая и были распространены истории о лисах-оборотнях; на юге же эти истории мало распространены, поэтому подобные рассказы слабо представлены в коллекции Юань Мэя. Против этого можно возразить, что этнографически точные детали могут свидетельствовать о наблюдательности и начитанности писателя, хорошо знакомого с верованиями народа и с системой народных представлений; выбор же тематики свидетельствует о специфике авторских интересов: Пу Сун-лина больше занимали рассказы о лисах-оборотнях и людях, которые умеют творить чудеса, Юань Мэя интересовали гадания, вещие сны, предсказания, Цзи Юня — взаимоотношения людей со сверхъестественными силами. То есть, с нашей точки зрения, речь должна идти об индивидуальных предилекциях авторов; Юань Мэи часто использовал «готовые» мотивы из фольклорного фонда, но особая сюжетная организация этих мотивов, индивидуальность манеры их использования и отбора, специфический подход к материалу — все это говорит за то, что Юань Мэй был создателем, а не передатчиком рассказов, включенных им в свой сборник.

Наличие отдельных персонажей и мотивов, общих с произведениями китайского фольклора, мотивов, находящих типологические параллели в фольклоре и литературе других народов (что заставляет предполагать фольклорный источник), в значительной мере оправдывает такой подход Эберхарда к проблеме авторства Юань Мэя и, во всяком случае, постановку вопроса. Однако ошибка Эберхарда заключается в том, что он подходит к этой (литературной) проблеме с сугубо фольклористических позиций. Вероятность того, что Юань Мэй широко пользовался фольклорными источниками (непосредственно из устного бытования или из литературных текстов, восходящих к фольклору), разумеется, очень велика. Для фольклориста этого заключения было бы достаточно, поскольку для него важна лишь правомочность использования текста Юань Мэя как свидетельства об устном бытовании интересующего его мотива или о наличии письменной традиции, зафиксировавшей его бытование в более раннее время[159]. С точки зрения исследователя литературного текста, дело обстоит иначе: даже если бы нам удалось доказать, что Юань Мэй не «придумал» ни одного рассказа, что все тексты его коллекции являются аутентичными записями, это никак не повлияло бы на оценку коллекции как произведения литературного и авторского, поскольку само включение текста в коллекцию, подписанную индивидуальным именем, определенный выбор текстов и их расположение заставляют читателей воспринимать текст как авторское произведение, связанное с системой взглядов автора (как это было в Европе со сказками Перро или новеллами Боккаччо). Только в очень определенных культурно-исторических условиях сборник записей (независимо от их аутентичности) воспринимается в первую очередь как достоверная запись, как текст, ценный тем, что он сообщает о реально бытующих произведениях. Таковы сборники Гердера, братьев Гримм, Арнима и Брентано, в России — Афанасьева (ср. рядом с последним сказки Казака Луганского — В. И. Даля). Очевидно, что такой установки не было ни у Юань Мэя, ни у его читателей. Очевидно и то, что доказать несамостоятельность, неоригинальность всех рассказов Юань Мэя было бы невозможно, и никто не ставил перед собой такой задачи. Наше рассуждение имело своей целью лишь показать, какое место в исследовании коллекции Юань Мэя должен занимать вопрос о ее фольклорности. Для произведения такого типа это вопрос об источниках, а не о характере самой коллекции.

В связи с вопросом об авторстве и фольклорности находится и проблема жанровой отнесенности ряда произведений в коллекции Юань Мэя. Позиция Эберхарда в этом вопросе не совсем ясна. В составленном им Указателе типов китайских сказок[160] Эберхард ссылается на коллекцию Юань Мэя в двадцати пяти случаях[161]. В гл. XI более поздней работы (Die Chinesische Novelle) Эберхард отмечает, что из тысячи обследованных им рассказов в ряде коллекций XVIII в. «только 10 (1%) являются сказками». В коллекции Юань Мэя он выделяет две сказки (наши № 151 и 654).

Возможно, что Эберхард считает (или считал в 1937 г.) все эти 25 случаев действительными сказками. Возможно, что внесение этих текстов Юань Мэя в Указатель Эберхарда не связано с жанровым определением и должно лишь констатировать наличие сходного мотива в авторской литературе[162]. Если мы примем первое допущение, то возможно, что к 1948 г. Эберхард изменил свой взгляд на эту проблему и считал, что в коллекции Юань Мэя содержатся всего две сказки или что число два — это количество сказок в обследованной Эберхардом части сборника (88 номеров из цз. 2 и 23) и остальные 25[163] номеров Эберхард и в 1948 г. продолжал считать сказками[164]. Дело существенно осложняется тем, что из двух названных рассказов лишь один (№ 654, входящий в состав цз. 23, но не отмеченный в «Typen») входит в число тех 88, которыми Эберхард оперирует во всех остальных местах своей книги, а № 151 (включенный в «Typen») относится к цз. 6, не используемой Эберхардом в этой книге. Это обстоятельство как будто позволяет предположить, что в 1948 г. Эберхард насчитывал две сказки во всей коллекции (а может быть, и в 1937 г., приводя в Указателе несказочные параллели). В этом случае не совсем понятен критерий, по которому признаются сказками № 151 и 654, мало чем отличающиеся от других рассказов Юань Мэя, в которых боги и духи награждают человека, оказавшего им услугу, или помогают больному, спасают от опасности человека, проявившего уважение к сверхъестественным силам.

Одно только наличие сказанного мотива или персонажа, общего и для сказок, и для фантастических рассказов, и для народных верований китайцев[165], еще не делает текст сказкой и не указывает на сказку как на непосредственный источник или образец рассказов Юань Мэя. То же относится к мотивам, взятым per se. Как справедливо указывает Эберхард, «отдельные сказочные мотивы чаще выступают в новеллах, но они не идут из сказки в новеллу: и в сказку, и в новеллу эти мотивы идут из общего фонда народных верований»[166]. В самом деле, мотив посещения живым человеком царства мертвых, чудесного рождения, брака со сверхъестественным существом и т. п. — все это сказочные мотивы (точнее, мотивы сюжетного фольклора, свойственные, в частности, и сказке), но наличие такого мотива еще не составляет сказки. Только когда эти мотивы организованы в повествовательную цепочку, подчиненную специфическим законам морфологии сказки (не обязательно морфологии, разработанной В. Я. Проппом на материале европейской сказки), только тогда мы имеем право говорить о жанре сказки[167] и о неоригинальности всего текста. В тех же случаях, когда эта сюжетная схема отсутствует или когда время действия соотнесено со временем историческим, «авторским»[168], и события излагаются, как имевшие место в действительности[169], мы имеем дело не со сказкой, а с литературным рассказом[170].

Сравнение описания реальных сказок в Указателе Эберхарда и в его работе «Volksmärchen aus Südost-China»[171] с указанными под теми же номерами Указателя рассказами Юань Мэя показывает, насколько сильно последние отличаются от сказок. Если даже эти сказки и служили источником рассказов, то модификации настолько значительны, что препятствуют отождествлению и — главное — отнесению этих рассказов к жанру сказки вообще. Так, например, в сказке, приводимой в книге «Volksmärchen...» под № 30 (с отсылкой на тип № 47 по Указателю — «Потоп»), речь идет о нищем, который в благодарность велит накормившей его старухе сказать ее сыну, чтобы он купил бумагу и муку и изготовил бумажную лодку; когда глаза двух каменных львов, стоящих перед храмом, покраснеют, старуха с сыном должны будут немедленно сесть в лодку, чтобы спастись от потопа. Выполнив указание нищего, старуха с сыном спасаются.

В рассказе Юань Мэя (упомянутом Эберхардом в типе № 47) значительные отклонения от сюжета сказки: министру Туну во время инспекционной поездки снится дух, который велит ему немедленно покинуть уезд, в котором Тун временно остановился. Министр не придает значения сну. На следующую ночь дух является снова, повторяет свой приказ и добавляет, что если министр захочет его поблагодарить за милость, то должен запомнить пять слов. Министр в испуге покидает уезд, население которого через три дня почти целиком погибает от наводнения. Впоследствии оказавшись в другом уезде, министр видит в храме Гуань-ди надпись, состоящую из тех пяти слов, что назвал дух, и понимает, что спасителем его был Гуань-ди. Присущие народной сказке безымянные герои (нищий, старуха, сын) заменены «министром нынешней династии Туном» (реальным историческим лицом) и богом Гуань-ди, указаны вполне реальная цель поездки Туна (инспекция уездов), его точное местопребывание, время действия; сюжет осложнен мотивом неузнавания духа, спасшего Туна. А главное — пропадает «взаимность» действий персонажей, т. е. собственно сюжет; нищий в сказке спасает старуху и ее сына в благодарность за их поступки, явление духа министру не вызвано никакими действиями героя (во всяком случае, в рамках рассказа). По сути дела, здесь просто сообщается факт — спасение министра духом, pointe рассказа ослаблен и перенесен на опознание духа, на то, что он оказывается прав.

Еще более модифицирован у Юань Мэя сюжет рассказа № 919 по сравнению со сказкой № 61 в «Volksmärchen...» (тип № 100 — «Уловка ремесленника»): в тексте, приводимом Эберхардом, каменщик или плотник, обиженный крестьянином, подгоняет строительство с помощью магического предмета, который потом прячет в постройке. Предмет вредит крестьянину, который, обнаружив источник вреда, уничтожает его; уничтожение магического предмета наносит вред ремесленнику. У Юань Мэя рассказ состоит из двух частей (см. перевод). В первой части молодой ученый — правнук сановника Гао Нянь-дуна (т. е. реальное лицо) заболевает, ему видится маленький ребенок, которого не видят остальные люди. С помощью мага удается найти причину болезни — деревянную фигурку ребенка, которую обиженный тестем больного мастеровой запрятал в доме. Фигурку сжигают, мастеровой умирает, но больной так и не может больше ходить. Вторая часть рассказа (дружба больного юноши с девушкой-оборотнем) не имеет отношения к сюжету, рассматриваемому Эберхардом, это дополнительная сюжетная линия, превращающая рассказ в новеллу.

Наконец, в разделе «Шванки» Указателя Эберхарда (подраздел II: «Умники и хитрецы», № 12) зарегистрирован анекдот о художнике Сюй Вэнь-чжане, которого кто-то подговорил съесть вкусное блюдо, затем Сюя убеждают, что блюдо было отравленным, и в качестве противоядия предлагают есть грязь. В рассказе № 395 Юань Мэя отсутствие трикстера делает происходящее с гостями Сюя случайностью, забавным эпизодом, а не остроумной проделкой, характерной для комической сказки.

Среди рассказов Юань Мэя, не упоминаемых Эберхардом, некоторые, на наш взгляд, можно с большим правом отнести к сказкам (или сопоставить с ними), нежели перечисленные выше[172]. Наиболее характерным является № 115 («Моет в реке зародыши»).

Здесь переплетено несколько сказочных мотивов: «благодарный мертвец» (герой по дороге оказывает услугу сверхъестественному существу или животному, которое становится его помощником; в нашем рассказе «помощь» заменена тем, что дух отпускает героя и дает ему волшебное лекарство), мотив «волшебного средства»; сказочной является и ситуация, когда родственница героя (здесь — жена, обычно — сестра) спасает его в ином мире, спрятав его от своего мужа; сказочен мотив «путешествия в иной мир»; чисто фольклорно и то, что царство мертвых и «наш мир» соседствуют друг с другом и, заблудившись, можно незаметно для себя перейти эту границу; река — как граница двух миров — тоже хорошо известна в фольклоре. Находим здесь и постоянно используемый в волшебной сказке прием ретардации: Быкоголовый дух готов помочь человеку вернуться в мир смертных, но откладывает это до следующего дня, чтобы посмотреть в списках царства мертвых, не пришло ли герою «время расставаться с жизнью». Главное же то, что сама последовательность эпизодов, их связи и отношения напоминают сюжетную схему волшебной сказки. Это, кажется, единственный пример, который можно назвать «волшебной сказкой» в корпусе текстов Юань Мэя; несколько шире представлены так называемые новеллистические сказки и анекдоты; примером последнего может служить рассказ № 788.

По традиционным законам жанра бицзи[173] Юань Мэй включил в свою коллекцию не только сюжетные произведения (их 953, т. е. 93,1%), но и заметки («свободную прозу») на самые разнообразные темы (70 заметок, т. е. 6,9%), близкие к записям типа суй би; причем, как и в других сборниках этого типа, заметки этой коллекции не составляют отдельных разделов, а вкраплены в основной корпус текстов без какой-либо определенной последовательности, без логической связи с окружающей их сюжетной прозой.

Эстетическая система жанра бицзи наложила свой отпечаток не только на состав сборника и расположение в нем материала, но и на типы повествований, так же как и на введение «рассказчика» в повествование, способы характеристики персонажей, описания их быта, окружения и другие стилистические средства.

В коллекции Юань Мэя можно условно выделить три типа произведений: короткие рассказы (в том числе близкие к анекдоту или «быличке»); обрамленные повествования; заметки.

В произведениях первого типа (их около 650) содержание, как правило, исчерпывается изложением сюжета, включающего в себя один какой-либо эпизод, одно событие и его результат; персонаж изображается в какой-то определенный момент его жизни или в одной, обычно исключительной ситуации, описание которой и создает желаемый эффект занимательности (усиливаемый иногда неожиданной концовкой). Повествование строится обычно на конфликте, на каком-либо противоречии (например, рассказ № 84 — «Тот, кому суждено сгореть, не должен утонуть»). Рассказ предельно лаконичен: о его герое не сообщено ничего, кроме имени и места рождения, даже профессия упомянута мимоходом («поехал торговать»). Герой не обладает никакими индивидуальными чертами, он мог бы носить другое имя, происходить из другого места, ехать в другой город, а не в Аньцин, — все эти модификации ничего не изменили бы в сюжете, который по существу сформулирован названием рассказа. Эффект неожиданности создается концовкой, противоречием между убежденностью героя в том, что его спасение от участи утонувших в реке его спутников предвещает ему прекрасное будущее, и реальной его судьбой — смертью при пожаре.

В рассказе № 291 повествуется о траве, с помощью которой обнаруживают воров: стоит сжечь эту траву, как у вора начинают дрожать руки. Здесь, как и в первом случае, повествование ориентировано на неожиданную концовку: «вором» оказался не кто-то из челяди, заподозренной барышней, а занавес. Pointe заключается в том, что действие, оказываемое обычно волшебным предметом на людей, проявляется на неодушевленном предмете.

На комизме ситуации строятся рассказы, близкие к анекдоту (№ 704) и плутовские анекдоты — о ловких ворах, о мошеннических проделках (№ 677, 678, 679 и др.).

В рассказе № 788 комический эффект создается не ситуацией, а неожиданным ответом: буддийский монах взял в послушники трехлетнего мальчика, и в течение более чем десяти лет послушник не спускался с горы, где стоял храм. Когда монах впервые взял его с собой в низину, мальчик увидел волов, лошадей, пастухов, собак. Монах объяснил ему, что это за животные; когда же мимо прошла молоденькая девушка, монах на вопрос мальчика ответил, что это тигр, пожирающий людей. По возвращении в храм монах спросил своего послушника, понравилось ли ему какое-либо существо из тех, что они видели днем. «Никто не понравился, — ответил послушник. — Только этот тигр, что пожирает людей, очень понравился. Никак из головы нейдет»[174].

К этому же типу коротких рассказов относятся, например, рассказ № 8 (о человеке, который оскорбил череп и умер в результате его мести), № 15 (о человеке, которым бесы перекидывались, как футбольным мячом), № 432, 487, 489 и другие рассказы о волшебных предметах и т. п.[175].

Сюда же можно отнести и «былички», например, № 742 («Небо раскрывает глаза»), № 517 («Лицо в городских воротах») и № 979 («Зеркало, освещающее море»).

В рассказах, отнесенных нами к «быличкам», впечатление «фактологичности» создается с помощью «точных» деталей. Так, например, в № 979 — размеры «зеркала», его цвет, форма, даже реальная стоимость, в рассказе № 742 — описание двух глаз в трещине, появившейся на небе, подробное для такого короткого рассказа, как № 517, описание лица в городских воротах, ставших «гладкими и мягкими, как человеческая кожа». В большинстве же коротких рассказов детали отсутствуют, если они не являются структурным элементом, «работающим» на движение сюжета.

Характерно, что в рассказах, близких к «анекдотам» и «быличкам», как и в подавляющем большинстве других рассказов первого типа, отличающихся крайним лаконизмом, отсутствуют даже рассказчики, от имени которых велось бы повествование. Сведения о персонажах сведены к минимуму (обычно эти сведения ограничиваются именем и профессией, но иногда, например, в № 291, 413, 788, 517, 970, не сообщается даже имя персонажа, а указывается только его профессия, занятие или социальная принадлежность — барышня, продавец тыкв, буддийский монах, курьер, крестьянин)[176].

В отличие от повествований первого типа второй тип — обрамленное повествование — обычно включает в себя некую предысторию героя или описываемой ситуации; больший объем рассказа обусловливает большую его протяженность во времени, позволяет соблюсти известную временную последовательность, дать несколько эпизодов из жизни персонажа или несколько этапов его жизненного пути; соответственно усложняется структура рассказа[177], появляются экспозиция, или пролог, развязка, иногда эпилог и т. п.

В коллекции Юань Мэя повествований второго типа более двухсот пятидесяти. В качестве примера рассмотрим структуру рассказа № 6.

В нем есть коротенькая завязка (герой засыпает в храме, дух храма приглашает его войти). Действие развивается в нескольких эпизодах: герой слышит беседу двух духов, касающуюся его будущей судьбы; разговор героя с двоюродным братом и переезд с ним в другую область; жизнь героя на новом месте[178]; появление старика, именующего себя «утонченным бесом», беседа с ним; беспокойство двоюродного брата, уговорившего героя уехать, чтобы избежать колдовских чар; встреча со стариком бесом на джонке и иероглифическая загадка, заданная им герою; возвращение домой, советы друзей и родных. Кульминация: ярость беса, в котором герой узнал «упрямца с горы Наньшань», упоминавшегося в разговоре двух духов. Развязка: герой затаскивает беса в храм, бес исчезает в небе. Эпилог: предсказание судьбы героя, сделанное духами, сбывается.

Рассказ № 7 отличается наличием экспозиции и переплетением двух сюжетных линий — основной и побочной, что, усложняя структуру рассказа, приближает его к новелле.

Введение вставных эпизодов, не входящих органически в сюжетную схему, — прием, используемый Юань Мэем в ряде рассказов[179]. В одном случае (рассказ № 72) таким вставным эпизодом можно было бы считать экспозицию — хорошо известный в мировой литературе и фольклоре мотив перепутанных невест. Но если обычно из-за этой путаницы возникают всякие недоразумения, создающие конфликтную ситуацию, которая движет сюжет, то здесь дальнейшее действие никак логически не связано с тем, что герой рассказа, ставший впоследствии духом озера Поян, получил в жены младшую сестру вместо старшей.

Экспозиция либо служит вводом в действие (т. е. является прологом), либо дает краткие сведения о главном действующем лице. Но следует упомянуть и другой тип ее, — в которой сообщается характеристика персонажа, подкрепляемая рассказом о нем; к таким рассказам можно отнести № 41, 240, 500, 584 и др.[180]. Очень редки случаи, когда в экспозиции содержится какое-либо обобщение (№ 505, 792, 819). Это объясняется (так же как и отсутствие эпилогов, содержащих авторскую оценку описываемого события, а тем более назидание[181]), как нам кажется, тем, что рассказам Юань Мэя чужда дидактичность. Поэтому и авторское вмешательство так редко наблюдается в его рассказах. Это особенно важно отметить еще и потому, что в других прозаических произведениях Юань Мэя индивидуальность писателя очень ярко проявляется в его субъективных реакциях и оценках личностей и событий. Нагляднее всего это прослеживается при сравнении одного и того же сюжета, используемого Юань Мэем в разных жанрах. В принадлежащем к типу обрамленного повествования рассказе № 82 («Ли Сян-цзюнь поднимает полог») Юань Мэй повествует о том, как его другу Ян Чао-гуаню, когда тот был экзаменатором, явилась во сне красавица. Приподняв полог его постели, она попросила его обратить внимание на экзаменационное сочинение потомка ее возлюбленного. Повествование ведется в нейтральном тоне, которому Юань Мэй изменяет лишь в заключительной фразе рассказа: «Ян Чао-гуань хвастался перед людьми, что к нему явилась Ли Сян-цзюнь, считая это удивительным происшествием». Однако далеко не нейтрально звучит насмешливый ответ Юань Мэя на резкое письмо Ян Чао-гуаня, обидевшегося на то, что Юань Мэй превратил в своем рассказе приснившуюся Яну неизвестную красавицу древности в знаменитую певичку Ли Сян-цзюнь.

Юань Мэй упрекает Яна в ханжестве и лицемерии и насмешливо утешает его, говоря, что он напрасно испугался: что же страшного в том, что ему приснилась красавица? Ведь сейчас-то ей было бы уже лет двести!

Юань Мэя смешат мелочные поправки Яна (которому в это время было не менее 70 лет) к его рассказу: стремление уточнить, что явившаяся ему во сне красавица была одета просто и держалась скромно и с достоинством. Писатель язвительно спрашивает, откуда это известно Яну, ведь ему, как истинному конфуцианцу, не подобает смотреть на неподходящие объекты. И откуда он знает, что это была «целомудренная душа»? И так ли уж это важно? Ведь если сам Ян — человек целомудренный, то нет беды, если женщина и склонилась к нему и что-то шептала ему на ухо, если же он не таков, каким должен быть ученый муж, то даже и стоявшую перед ним на коленях «целомудренную душу» он мог бы поднять с пола и усадить к себе на колени. Юань Мэй напоминает Яну об одном человеке, который рассказал жене, что ему приснилось, будто он взял в дом наложницу, и жена страшно рассердилась на него. «Неужели вы так боитесь свою жену, что даже и во сне стараетесь избежать скандала?» — спрашивает Юань Мэй и посылает заключительную парфянскую стрелу: «В конце концов это же ваш сон, а не мой, и если бы вы мне его не рассказали, то я бы ничего не узнал об этой истории»[182].

Если иногда бывает трудно сразу определить, к какому типу повествования — короткому рассказу или обрамленному повествованию — следует отнести тот или иной рассказ в коллекции Юань Мэя (например, № 141, который по объему и количеству эпизодов следовало бы отнести к первому типу, имеет экспозицию и эпилог, характерные для второго типа), то третий тип — заметки — выделяется без всякого труда. Этот тип повествования лишен событийного ряда, не имеет сюжетного ядра, он носит информационный характер (даже когда речь идет о сверхъестественных существах)[183].

Среди заметок о сверхъестественном многие посвящены повадкам бесов (№ 369, 370, 626, 797, 858, 949), повадкам трупов (№ 735, 855, 864, 952), категориям бесов (№ 806), категориям трупов (№ 856); Юань Мэй приводит поверья (№ 811, 867), рассказывает о типах гаданий (№ 635, 967), о волшебных предметах, растениях, животных (см. соответствующие разделы по Указателю сюжетов), повествует о чудесных явлениях и местностях.

Заметки, в которых отсутствует элемент фантастики, написаны на философские темы или повествуют о надписях, редкостях, древних могилах; но наибольший интерес представляют этнографические заметки о различии брачных обрядов на севере и на юге Китая, о жителях о-ва Хайнань, изготовляющих губные гармоники, об обычаях других народностей (в этом отношении наиболее интересны заметки № 591, 592, 593, посвященные описанию обычаев народности ли). Следует отметить, что наряду с этнографически достоверными сведениями, сообщаемыми Юань Мэем в заметках такого рода, встречаются ни на чем не основанные выдумки, приписывающие тем или другим народам совершенно не свойственные им обычаи. Так, в заметке № 585 он сообщает, что ни одна сиамская девушка не выйдет замуж за юношу, который до брака с ней не состоял «в брачных отношениях» с ослицей; заметка № 620 кончается таким образом: «Большинство жителей Цейлона ходят голыми. У тех же, кто надевает платье, кожа и мясо обязательно начинают гнить» (см. также № 407 и 622). Сведения, сообщаемые о народностях, живущих на территории Китая («своя» земля — центр цивилизации), достоверны; сведения о «чужих» землях, населенных «варварами», фантастичны и невероятны[184]. Понять, почему Юань Мэй изображает обычаи чужих народов как нелепые, иррациональные, подчас просто непристойные, помогает разработанная Ю. М. Лотманом концепция пространства художественного произведения, как моделирующего «разные связи картины мира: временные, этические и т. п.». Положение о гом, что «в той или иной модели мира категория пространства сложно слита с теми или иными представлениями, существующими в нашей картине мира как раздельные и противоположные», Ю. М. Лотман иллюстрирует примером наличия «в средневековом понятии „русской земли“ признаков не только территориально-географического, но и религиозноэтического характера, дифференциального признака святости, противопоставленного в „чужих землях“ греховности одних и иному иерархическому положению на лестнице святости других»[185]. «Чужая» земля, культура описываются как хаотические, неупорядоченные настолько, что им может быть не свойственна даже целостность организма. Отсюда многочисленные описания уродов, и в частности человеко-зверей, как в средневековых географиях; таковы люди с собачьими головами, встречающиеся, например, в европейском «Романе об Александре»[186]. Эта же черта может прослеживаться в виде «нелепости» чужой культуры (как в № 585 и др.). Противопоставление «чужой» культуры «своей» связано также с оппозицией «природа — культура» (в терминах К. Леви-Стросса); это объясняет роль, которую в заметке № 620 играет такой внешний знак культуры, как одежда.

«Реальное»[187] географическое пространство в коллекции Юань Мэя тесно связано с местами службы писателя или поездок его по стране. Крайне характерно в этой связи, что больше всего рассказов имеют местом действия провинции Чжэцзян (родину писателя), Цзянсу (где он служил и где находился его знаменитый сад — Суйюань) и Хэбэй (Юань Мэй часто бывал в Пекине). Таблица 1 показывает это наглядно; отметим, что место действия указывается в 742 рассказах (77,8% случаев).


Таблица 1

Хорошо известно, что в сборниках рассказов о необычайном указание на место и время действия служило как бы подтверждением достоверности тех странных и невероятных случаев, о которых повествовал автор[188]. В этой связи небезынтересно отметить, что у Юань Мэя процент рассказов, в которых указано время действия, значительно ниже, чем у других современных ему авторов коллекций подобных рассказов[189]: из 953 рассказов время действия обозначено только в 336 (т. е. в 35,2%[190]), причем в ряде случаев оно указывается не прямо, а «выводится» из упоминания какого-либо персонажа или рассказчика, чьи даты жизни известны как современникам писателя, так и исследователю коллекции. Видимо, Юань Мэю не так уж важно было убедить своего читателя, что он рассказывает правду, «быль».

Приводимая таблица временного распределения (табл. 2) в рассказах Юань Мэя показывает, что «сюжетное время» (т. е. время, когда происходили события, о которых идет речь в рассказах) в основном концентрируется во второй половине XVIII в. — время жизни самого Юань Мэя. Таким образом, мы имеем дело с «открытым», по выражению Д. С. Лихачева[191], временем, связанным с временем историческим, соотнесенным с точно обозначенным историческим отрезком времени.


Таблица 2


Как уже отмечалось, Юань Мэй избегал авторского вмешательства в повествование, а тем более авторских оценок описываемых им событий; он вообще довольно редко упоминает о себе в рассказах, но отдельные, хотя и редко встречающиеся даты дают дополнительные сведения о его жизни (см. рассказы № 51, 54, 83, 391, 432, 906, 940).

То, что Юань Мэя не заботила проблема подтверждения «достоверности» описываемых им странных событий и чудесных происшествий, видно также из сравнительно небольшого числа рассказчиков, от имени которых ведется повествование или от которых Юань Мэй слышал об излагаемом им случае. Из 953 произведений повествовательных жанров только в 115 (12,1%) упомянуты рассказчики (у Цзи Юня — 54,4%). Из них: 75 рассказывают по одному разу, 5 — по два, 2 — по три раза, один рассказывает 5 раз и один (сам Юань Мэй) — 19 раз; всего 84 рассказчика (у Цзи Юня — 352).

По социальному статусу и степени близости к автору рассказчиков можно отнести к следующим группам (табл. 3).


Таблица 3


Таким образом, непосредственное отношение к Юань Мэю имеют только 9 из 83 рассказчиков[192].

Существенным является то, что из тех 65 рассказчиков, социальная принадлежность которых известна, 63 принадлежат к кругу чиновников, ученых и литераторов, т. е. к кругу Юань Мэя.

Интересно сопоставить эти данные с социальным составом главных персонажей в рассказах Юань Мэя (табл. 4)[193]. Из 953 сюжетных произведений социальная принадлежность указана в 631 случае; приводимая ниже таблица показывает, что действие большинства рассказов происходит в среде высшего сословия.


Таблица 4

Среди 332 персонажей, принадлежащих к высшему сословию, только 27 имеют непосредственное отношение к Юань Мэю: 11 родственников писателя, пятеро его соучеников, пятеро друзей, три сослуживца, два его экзаменатора и один учитель.

Возвращаясь к вопросу о рассказчиках, отметим, что смена их не отражается пи на языке, ни на тематике рассказов.

Крупные сановники повествуют о тех же сюжетах, что поэты или ученые; сюжеты не дифференцированы по рассказчикам, определенный рассказчик не связан с определенным кругом сюжетов[194]. Так, сановник Ху Цзи-мо (рассказы № 839, 840, 841) повествует о вещем сне, об оборотнях и об удивительном тигре; ученый Чжан Лай (№ 795, 796) рассказывает о духе покойного, просящего помощи у живых, и о том, как нечисть вредит людям; ученый Чжао И-цзи (№ 277, 833, 850, 858, 865) — о чудесном животном, о даосском маге и об удивительном происшествии, о людях, умеющих творить чудеса; литератор Янь Чжан-мин (№ 446, 449, 605) сообщает о стране Черного Тумана (России), о наказании убийцы духом-покровителем местности и о сбывшемся предсказании; ученый Шэнь Юй-тань (№ 669, 670) рассказывает о драконе и о боге грома, которого женщина облила мочой.

Таким образом, можно прийти к выводу, что, как и в ряде других коллекций, рассказчики у Юань Мэя служат для ввода в действие, и этим их роль ограничивается. Функция рассказчика сходна с той, о которой писал Ю. Н. Тынянов: «В разное время в разных национальных литературах замечается тип „рассказа“, где в первых строках выведен рассказчик, далее не играющий никакой сюжетной роли, а рассказ ведется от его имени... Объяснить сюжетную функцию этого рассказчика трудно. Если зачеркнуть первые строки, его рисующие, сюжет не изменится... Думаю, что здесь явление не сюжетного, а жанрового порядка. „Рассказчик“ здесь — ярлык жанра, сигнал жанра „рассказ“ — в известной литературной системе. Эта сигнализация указывает, что жанр, с которым автор соотносит свое произведение, стабилизирован. Поэтому „рассказчик“ здесь жанровый рудимент старого жанра»[195].

Возможно, что введение рассказчиков, установка произведения на «устность» у Юань Мэя, как у многих европейских писателей прошлого, имеют целью снять «официально-казенную форму письменного слова... стать живым человеческим голосом, ведущим непринужденную беседу»[196].

Несмотря на очень незначительное количество рассказчиков, от имени которых повествование ведется более одного раза, можно заметить, что в ряде случаев один и тот же «рассказчик» сообщает два или три следующих друг за другом рассказа, т. е. имя рассказчика служит способом «сцепления» разных рассказов (в № 10-11 — рассказчик Чжао Чжи-юань, в № 369, 370 — рассказчик Ло Пинь, в № 767, 768 — рассказчик Ван Цянь-гуан, в № 669, 670 — Шэнь Юй-тань, в № 839, 840, 841 — Ху Цзи-мо). Иногда эта связь даже подчеркивается Юань Мэем: так, рассказ № 768 начинается словами: «Ван Цянь-гуан еще рассказывал...». В тех случаях, когда рассказы, поданные от имени одного и того же рассказчика, не следуют друг за другом подряд, как, например, рассказы Янь Чжан-мина (№ 446, 449, 605), повторение имен рассказчиков в разных частях коллекции (как и такой прием, когда один и тот же человек является то рассказчиком, то персонажем рассказа) создает эффект «узнавания», связи материала, разбросанного по многим страницам коллекции.

Помимо «сцепления» рассказов с помощью «рассказчиков» Юань Мэй использует ряд других приемов «сцепления». Наиболее часто употребляется тематическое: так, № 158 и 159, 192 и 193, 265 и 266, 361 и 362, 408 и 409, 514, 515 и 516, 577 и 578, 600 и 601 «сцеплены» темой «предсказаний»; № 1, 2 и 3 — темой поисков духом мертвого «замены» себе; № 102 и 103, 451 и 452, 650 и 651 — темой «небо карает»; № 5 и 6, 189 и 190, 925 и 926 — темой вещего сна; № 316 и 317, 328 и 329, 351 и 352, 387 и 388 — темой мести духов мертвых живым; № 579 и 580, 677-680 — темой мошеннических проделок и т. д.[197]. Иногда рассказы сцепляются «местом действия» (так, действие рассказов № 74 и 75, 230 и 231, 236-238 происходит в царстве мертвых; № 129 и 130 — в «ином мире»; № 605 и 606 — в чужих странах и т. п.), есть и «жанровое сцепление»: так, № 900-905 относятся к жанру «заметок», как и № 822-824 (причем здесь есть и тематическая связь — это заметки о чудесных местностях, так же как и в заметках № 591-593 — об обычаях народности ли).

Таким образом, несмотря на явную «случайность», в расположении материала в коллекции Юань Мэя, где рассказ о чудесном происшествии соседствует с этнографической заметкой или анекдотом, все-таки некоторые внутренние связи в ней существуют.

В разделе I довольно подробно говорилось об интересе Юань Мэя к истории и о его записях на различные исторические темы в Суй би. Этот интерес нашел отражение и в «Новых [записях] Ци Се»: в сюжетных рассказах, а также заметках на этнографические, философские и исторические темы (№ 511, 684, 689, 912, 956, 959, 961). Так, в рассказе № 27 Юань Мэй, вопреки традиционной точке зрения[198], утверждает, что потомок чуских князей Хуай-ван, принявший имя И-ди, был убит не по приказу «вана — гегемона Западного Чу» Сян Юя, а по повелению первого императора династии Хань, Гао-цзу, который это преступление «свалил на Сян Юя».

В рассказе № 190 танская императрица У-хоу является во сне человеку, чтобы поблагодарить его за то, что он защищал ее от обвинений в развращенности.

Стремление к выяснению до конца какого-либо обстоятельства, заинтересовавшего самого Юань Мэя, подчас граничащее с ученым педантизмом, отличает и рассказ № 205, где отсутствие в г. Люйчэн храма в честь Гуань-ди объясняется тем, что этот город был построен врагом Гуань Юя — полководцем Люй Мэном (см. также рассказ № 25, где выясняется этимология выражения «торговец контрабандной солью», а также рассказы № 283 и 260).

Иногда рассказы о снах дают возможность Юань Мэю выступить против обычаев его времени (например, № 236 — сановнику снится, что его пригласили в царство мертвых, чтобы он вынес приговор князю древности, который ввел в моду бинтование ног женщинам), или (иногда в крайне фраппантной манере) против общепринятой морали (рассказ № 665), или, наконец, против «священных книг» конфуцианского канона (рассказ № 59, в котором предку Юань Мэя во сне является дух Тун Сяня — любимца ханьского императора Ай-ди, погубленного Ван Маном, и говорит, что Бань Гу в «Истории ранней династии Хань» неправильно осудил его, резко обличает Ван Мана и даже намекает на то, что «Книга чжоуских установлений» (Чжоу-ли) является подделкой Лю Синя, сделанной им в угоду Ван Ману). Если учесть, что пересмотр конфуцианского канона и постановка вопроса о его аутентичности были весьма актуальны для школы Дай Чжэня и других китайских просветителей этого времени (как позднее для реформаторов), то можно согласиться с мнением В. Эберхарда о том, что критика Юань Мэем неточной традиционной историографии, необъективных традиционных исторических оценок и авторитетов носила и политический характер[199].

В нескольких рассказах Юань Мэя содержатся прямые выпады против социальных условий его времени, критика жестоких или нечестных чиновников. Так, в рассказе № 7 мы находим фразу, направленную против правительства, не облегчившего налоги в годы длительной засухи: «В уезде Фэнду много лет подряд засуха, силы народа истощены, он не в состоянии вносить даже установленные двором императора государственные налоги...» В рассказе № 188 говорится: «Кто скажет, что чиновники в царстве мертвых честнее чиновников в царстве живых?»

Очень существенным кажется нам упоминание о жестоко подавленном маньчжурами крестьянском восстании, поднятом в 1661 г., в провинции Шаньдун под предводительством крестьянина Юя Седьмого (рассказ № 682): «Во время мятежа Юя Седьмого в Шаньдуне погибло много людей. После усмирения мятежников соевые бобы, выросшие в поле, напоминали лица различных людей: старых, молодых, мужчин, женщин, красивых, уродливых. Уши, глаза, рты, носы — все у них было. А от шеи вниз — все было в крови. Люди прозвали их „бобы с человеческими лицами“».

В нескольких рассказах Юань Мэй разоблачает коррупцию: взятки берут все, кто может. Так, в рассказе № 645 бес жалуется на служащего палаты наказаний, который обещал смягчить приговор, за что потребовал взятку в 500 золотых («Деньги я отдал сполна, но он не сдержал своего обещания, и меня казнили»). Тот же мотив в рассказе № 496, где вор перед казнью дал тюремщику взятку в 30 золотых, чтобы тот положил в гроб его отрубленную голову, но тюремщик не сдержал своего обещания: «памятуя о том, что лепешки, смоченные человеческой кровью, могут излечить чахотку, отнес кровь вора в дом одного своего родича». В рассказе № 405 уездные курьеры, решив нажиться на чужой беде, «потащили в уездное управление» юношу, который сошелся с девушкой из чайной лавки. «Желая обрести репутацию истинного конфуцианца[200], начальник уезда велел дать Чэню сорок палок. Девушка с воплями и рыданиями бросилась на спину Чэню, чтобы принять удары на себя. Сочтя это бесстыдством, начальник уезда пришел в еще больший гнев и приказал дать и ей сорок палок». Слуги, которым Чэнь успел дать взятку, «лишь слегка били палками по полу рядом [с девушкой]»[201]. В конце концов после очередных побоев Чэнь умер, а девушку продали в наложницы. Когда один ученый упрекнул начальника уезда в жестокости, тот ответил, что девушку он приказал выпороть, чтобы не подумали, что он сластолюбец (ведь она была красива), а юношу приговорил. к жестокому наказанию, чтобы не стали говорить, что Чэнь дал ему взятку. На это ученый ответил: «Допустимо ли, чтобы „родители народа“ терзали кожу и мясо людей, стремясь сохранить свою репутацию?»

Примечателен рассказ № 685, в котором дух мертвого студента Чжу просит своего друга Чжао сжечь бумажные деньги, так как в царстве мертвых ему приходится плохо без денег. На замечание Чжао, что Чжу был богат при жизни, дух мертвого отвечает: «Я только после смерти узнал, что ни одной связки монет, имевшихся при жизни, нельзя взять с собой в царство мертвых»[202]. Чжао недоумевает — ведь деньги, которые сжигают над могилой умершего, сделаны из бумаги, какая же от них польза владыке царства мертвых? Чжу объясняет ему: «Ваш вопрос неверен. Настоящие деньги, которыми пользуются в мире живых, тоже ведь сделаны из меди, голодный не может их съесть, замерзший не может одеться в них, они лишь условно обладают ценностью, и тем не менее и люди, и бесы гонятся за деньгами».

Но подобных рассказов в коллекции немного, и, видимо, прав В. Эберхард, считая, что элементы критики (вернее, скепсиса) выражены у Юань Мэя гораздо менее отчетливо, чем в новеллах Пу Сун-лина. По словам Эберхарда, «Юань Мэй был активным и везучим чиновником и у него не было оснований клеймить общественную систему, сделавшую его богатым, или всерьез ее критиковать»[203]. Можно не соглашаться с причинами, которыми Эберхард объясняет позицию Юань Мэя, но нельзя игнорировать тот факт, что рассказы Юань Мэя носят в своем подавляющем большинстве развлекательный, а не обличительный или поучительный характер.

III. ЮАНЬ МЭЙ И ЦЗИ ЮНЬ: ОБЩЕЕ И ОСОБЕННОЕ

По мнению А. Уэйли, основной корпус коллекции Юань Мэя (составление которого началось около 1770 г.) был завершен к 1781 г. Однако данные самих рассказов опровергают предположение Уэйли: действие рассказа № 432 отнесено Юань Мэем к 1782 г., рассказа № 430 — к 1784 г.; события, описанные в рассказах № 421, 423 и 627, Юань Мэй относит к 1788 г., и, наконец, в рассказе № 660 упоминается 1789 год. Таким образом, исходя из дат, указанных самим автором, можно утверждать, что основной корпус коллекции был завершен не ранее 1789 г. Что же касается «Продолжения» (последние 10 цзюаней коллекции), то самая поздняя дата, упоминаемая в нем, — 1795 год (рассказ № 810) — не противоречит предположению Уэйли, что к 1796 г. оно было полностью закончено.

Уточнение времени завершения основного корпуса памятника подтверждается и косвенными данными: в коллекции Цзи Юня «Заметки из хижины Великое в малом» рассказы Юань Мэя упоминаются пять раз (Цзи Юнь, № 30, 541, 895, 967, 1020). В рассказе № 30 (сборник «Записи, сделанные летом в Луаньяне», опубликован в 1789 г.) Цзи Юнь пишет: «...это странная история. Юань Цзы-цай записал ее в своих „Новых [записях] Ци Се“»[204]. В рассказе № 967 Цзи Юня (сборник «Не принимайте всерьез», опубликован в 1793 г.) упоминается рассказ Юань Мэя «Человека, из-за которого дерутся ищущие себе замену духи, спасают» (Юань Мэй, № 229). Значит, Цзи Юнь знал об основном корпусе коллекции Юань Мэя не только в 1793 г., но уже в 1789 г. Следовательно, он был закончен не позднее 1789 г.

На вопрос, откуда Цзи Юнь в 1789 г. знал о рассказах Юань Мэя, коллекция которого вышла в свет значительно позже, трудно ответить однозначно. Возможно, он видел отдельные рассказы в рукописи; вероятнее же всего, он слышал о них от общих знакомых. Вопрос этот существен только для одного рассказа Юань Мэя — «Дух дерева в фуцзяньском управлении», упоминаемого Цзи Юнем в его рассказе № 30. Рассказ Цзи Юня мог быть кем-то пересказан Юань Мэю, и тот, значительно изменив, включил его в свою коллекцию (см. дальше сравнение текстов); затем кто-то из общих знакомых рассказал об этом Цзи Юню, и тот сделал приписку к своему рассказу: «...запись его (Юань Мэя. — О. Ф.) несколько отличается от моей; видимо, это ошибка того, кто, услыхав от меня, рассказал ему об этом». Возможен и другой вариант: Юань Мэй рассказал кому-то из своих друзей историю, якобы случившуюся с Цзи Юнем; узнав об этом, Цзи Юнь включил в сборник «Записи, сделанные летом в Луаньяне» свою версию этой истории. Правда, этот вариант кажется менее вероятным, если учесть, что у Юань Мэя рассказ (№ 608) помещен в цз. 21 основного корпуса его коллекции, а у Цзи Юня в самом начале его первого сборника. Как бы то ни было, расхождения настолько принципиальны, что сравнение текстов представляет интерес.

Цзи Юнь:
«Перед помещением для экзаменов в Динчжоу, что в провинции Фуцзянь, росло два древних кипариса, посаженных еще при Танах; говорили, что там водится дух. Когда я прибыл туда, служитель сказал мне: „Надо поклониться им“. Я ответил: „Духи деревьев не причиняют вреда людям, не трогающим их. Сановник не обязан им кланяться“. Листья деревьев затрепетали, так что было видно издали. В этот вечер луна светила ярко; когда я поднялся по лестнице и взглянул на вершины деревьев, там было два человека в красных одеждах, которые поклонились мне, а потом исчезли.

Я позвал моего друга посмотреть, и он видел их. На следующий день я поклонился каждому из этих деревьев и повесил на дверях парную надпись: „Всегда, когда небо становится черным,/ Некий господин в красной одежде кивает головой“.

Это странная история. Юань Цзы-цай записал ее в своих „Новых [записях] Ци Се“, запись его несколько отличается от моей, видимо, это была ошибка того, кто, услыхав от меня, рассказал ему об этом»[205].


Юань Мэй:
«Когда академик Цзи Сяо-лань был инспектором училищ в провинции Фуцзянь, у западного кабинета в помещении для экзаменов рос кипарис, устремленный в небо и заслонявший солнечный свет. Как-то глубокой ночью приятель Сяо-ланя увидел расхаживавшего под этим деревом человека в парадной одежде, принятой при нынешней династии, только халат у него был красного цвета.

Подумав, что это злой дух дерева, Цзи Сяо-лань подмел помещение и поставил табличку, чтобы принести жертвы; кроме того, он написал парные строки и повесил их между столбами: „Всегда, когда небо становится черным,/ Некий господин в красном кивает головой“. С тех пор чудеса прекратились».

В изложении Юань Мэя два кипариса превращаются в один, исчезает упоминание о возрасте деревьев; духа дерева видит не сам Цзи Юнь, а его приятель; но самое главное изменение заключается в том, что снят разговор Цзи Юня с предостерегающим его служителем и отказ Цзи Юня поклониться деревьям. Получается, что, испугавшись духа дерева (которого он даже не видел), Цзи Юнь сразу решает принести ему жертву, — таким образом полностью пропадает оттенок самоуважения уверенного в себе ученого и сановника, не считающего себя обязанным кланяться духам деревьев и делающего это только в ответ на их почтительное приветствие.

Отметим, что это единственный рассказ, перекликающийся с коллекцией Цзи Юня, который Юань Мэй включил в основной корпус своей коллекции. В цз. 5 «Продолжения» этой коллекции мы находим десять рассказов, заимствованных Юань Мэем из первого сборника коллекции Цзи Юня; Сравнение текстов (различие между ними, кроме оговариваемых ниже случаев, есть только на уровне грамматических частиц) дает основание утверждать, что мы имеем дело не с совпадением сюжетов (услышанных от одного лица или прочитанных в одном общем источнике), а с прямым заимствованием. То, что именно Юань Мэй заимствовал эти десять рассказов у Цзи Юня, а не Цзи Юнь у Юань Мэя, очевидно, поскольку первый сборник Цзи Юня вышел в 1789 г., когда Юань Мэй вообще не приступал к работе над «Продолжением» своей коллекции, а тем более к его цз. 5. Так что Цзи Юнь просто не мог знать рассказов, которых Юань Мэй еще не написал.

В большинстве случаев Юань Мэй заимствует рассказы Цзи Юня без ссылок на источник; только в трех из одиннадцати заимствованных рассказах — № 608, 877 и 878 (у Цзи Юня соответственно № 30, 219 и 235) — Юань Мэй упоминает имя Цзи Юня в таком контексте: «Когда академик Цзи Сяо-лань был инспектором училищ в провинции Фуцзянь...», «Когда господин Цзи Сяо-лань находился в Урумчи...» и «Когда господин был в Урумчи...», т. е. во всех трех -случаях повествование от лица автора (Цзи Юня) заменено повествованием в третьем лице. Стремлением снять авторское «я» можно объяснить и то, что в рассказе № 876 (Цзи Юнь, № 188) Юань Мэй снимает первую часть фразы Цзи Юня: «Покойный мой дядя, господин И-ань» — и ограничивается упоминанием имени рассказчика с добавлением фамилии: «Цзи И-ань»; этим же, видимо, объясняется и то, что в начале рассказа № 875 (Цзи Юнь, № 154) Юань Мэй снимает упоминание о бабушке Цзи Юня, от лица служанки которой ведется повествование: рассказ дан у него от третьего лица. К такому же роду замен следует отнести и концовки рассказов № 869 (Цзи Юань, № 9) и № 877 (Цзи Юнь, № 219), в которых Юань Мэй отказывается от заключительных фраз Цзи Юня, вводящих автора в повествование.

Текстуальное сравнение рассказов, взятых Юань Мэем из коллекции Цзи Юня, приводит к некоторым любопытным выводам. В тех случаях, когда заимствованный рассказ лишен дидактической нагрузки, Юань Мэй ограничивается незначительными изменениями; так, например, в рассказе № 868 (Цзи Юнь, № 3) Юань Мэй в характеристике персонажа вместо «твердый характер» пишет «прямодушный» и к фразе «Это жилище писателя» добавляет слова: «Нельзя входить». В рассказ № 872 (Цзи Юнь, № 107) Юань Мэй вводит место действия — Баодин, отсутствующее у Цзи Юня.

Иногда Юань Мэй сокращает излишние, с его точки зрения, подробности; так, он снимает библиографические детали в начале и конце заметки № 874 (Цзи Юнь, № 119); в рассказе № 878 (Цзи Юнь, № 235) выбрасывает заключенные у Цзи Юня в скобки пояснения: «Урумчи находится к северу от Тяньшани, поэтому и говорят — Наньшань — Южные горы» — и местное, диалектное наименование разбойников. Кроме того, он снимает заключительную фразу рассказчика («Из всех виденных мною в жизни необычайных вещей эта — самая странная»); заменяет концовку Цзи Юня [«В Тай-пин гуанцзи я нашел запись о старом монахе, который видел бессмертного, поймавшего летающего по небу якшу. Якша был красивой женщиной. Не принадлежали ли те, кого видел Цай, к этой категории?»[206]] фразой: «Некто сказал: Это летающие по небу якши превратились в женщин».

Такой способ цитации[207], элиминирующий географические, этнографические и библиографические детали, носит уже принципиальный, а не случайный характер, так как Юань Мэй, видимо, стремится избавить повествование от излишних «ученых» подробностей[208].

Но наиболее значительными и важными представляются нам те изменения, которые Юань Мэй вносит в заимствованные им дидактические рассказы Цзи Юня. Даже в анекдоте о лисе, побившей своего мужа (Цзи Юнь, № 188 — Юань Мэй, № 876), снята заключительная сентенция рассказчика: «То, что лисы сумели смехом умерить гнев, это прекрасно!»

В рассказе Цзи Юня № 154 (Юань Мэй, № 875) Юань Мэй последовательно снимает психологические подробности в описании внутреннего состояния духа мертвого, который не может забыть жену и ребенка и приходит в полное отчаяние, узнав о решении жены вновь выйти замуж. Не ограничиваясь этими операциями с текстом, Юань Мэй снимает всю концовку, содержавшую двойное назидание (реакцию другой молодой вдовы на рассказ о том, что произошло с покойным мужем ее соседки, и авторскую сентенцию), и тем самым как бы дискредитирует моралистическую концепцию Цзи Юня, лишенную для него всякого интереса.

Еще большие изменения в текст Цзи Юня внесены Юань Мэем в рассказе № 873 (см. перевод); объединив в нем два рассказа Цзи Юня (№ 114 и 118), Юань Мэй дал свою концовку, причем, если Цзи Юнь, по существу, уклоняется от окончательной оценки описываемых им ситуаций, концовка Юань Мэя (составляющая вообще исключение в его рассказах) носит не морализующий, а эмоциональный характер.

Различие установок и целей Юань Мэя и Цзи Юня, наглядно демонстрируемое даже выбранным Юань Мэем способом цитации (не говоря уже о его собственных рассказах в сопоставлении с произведениями Цзи Юня), определяет разную степень авторского вмешательства в рассказ, разное соотношение повествования и «морали» в произведениях двух этих писателей.

Если в коллекции Цзи Юня дидактические произведения составляют 42% всего материала, то в коллекции Юань Мэя процент дидактики значительно ниже (27,31). При этом необходимо учитывать, что выделение дидактических произведений из корпуса коллекции «Новые [записи] Ци Се» гораздо более условно и произвольно, чем из сборников Цзи Юня, так как многие рассказы Цзи Юня содержат морализующие концовки, авторские назидания[209]; у Юань Мэя же нравственный урок, который может извлечь из повествования читатель, заключен в самом сюжете и не бросается в глаза, видимо не являясь существенным в рассказе для его автора.

В рассказах Цзи Юня сверхъестественные персонажи выполняют определенные, устойчивые функции, верша суд над поступками людей, карая дурных, вознаграждая хороших. Сравнение двух рассказов (Цзи Юнь, № 10 и Юань Мэй, № 995), написанных на одну и ту же тему, подтверждает наблюдение о том, что у Цзи Юня сверхъестественные силы постоянно следят за поведением людей, от них никуда не укроешься, и если сами люди (соседи, чиновники) не могут или не хотят реагировать на добрые или злые поступки человека, то есть всевидящие и всезнающие силы, от суда которых человеку никуда не уйти. В рассказе Цзи Юня Яньло-ван, холодно и насмешливо принявший крупного сановника, который всю жизнь думал только о самом себе, выказывает необычайное уважение простой деревенской старухе, потому что эта старуха за всю свою жизнь «никому не причинила вреда ради личной выгоды, а ведь корысть движет всеми, даже мудрецами и вельможами». Рассказ кончается нравоучением автора: «Как бы ни была темна и неясна душа человека, духи и бесы в ней все углядят; и мудрецу, если он думает лишь о своей личной выгоде, не избежать наказания. И разве не верно то, что говорится в „Поучении правителю“!»[210].

А в «Поучении правителю» («Книга песен», III, 3, 2) сказано: «Будь же таким и тогда, как заходишь в покой; /Перед отверстием в крыше своей не красней, / Не говори, что не видно, каков ты под ней, / И что никто за тобой не следит»[211]. Ссылкой на эти слова Цзи Юнь как бы говорит: в месте, где человеку кажется, что его никто не видит, он должен вести себя так, словно за ним непрестанно следят сверхъестественные силы, контролирующие его поведение. Эта точка зрения была вообще широко распространена в старом Китае. Так, например, даосский патриарх Ли Чан-лин (ум. в 1108 г.) писал, что за действиями и мыслями людей постоянно следят духи извне и внутри самих людей (сань ши шэнь — три духа тела, живущих внутри человека), сообщающие Небу о проступках человека; то же делает и бог домашнего очага (Цзао-ван) в последний день каждого месяца[212].

В рассказе Юань Мэя ситуация аналогична изображаемой Цзи Юнем: человек попадает в царство мертвых и с удивлением видит, что Яньло-ван награждает прекрасным новым рождением двух его соседок, которых он знал одну как развратницу, другую как лицемерку. Чиновник царства мертвых объясняет ему, что одна из этих женщин славится своей добротой, вторая — почтительностью к старшим (таким образом, эти качества в глазах судьи царства мертвых перевешивают распутство и лицемерие). Очень знаменательна фраза, которой чиновник царства мертвых завершает свое разъяснение: «Яньло-ван величествен и прямодушен. Неужели же он опустится до того, чтобы прятаться под кроватями людей и подглядывать за ними, когда они находятся у себя дома?» Создается впечатление, что эта фраза непосредственно полемизирует с традиционной установкой Цзи Юня и прямо направлена против того его рассказа, о котором шла речь.

Но, взятый сам по себе, этот рассказ Юань Мэя, как и ряд других, свидетельствует о том, что дидактика не совсем была чужда Юань Мэю. И у него есть рассказы, в которых сверхъестественные силы тем или иным образом реагируют на поведение людей. И у него, как и в сборниках Цзи Юня, эта реакция сильнее и чаще, чем реакция самих людей на поведение их соседей, знакомых или подчиненных.

Приводимая таблица 5 позволяет сравнить частоту реакции сверхъестественных сил с реакцией людей в рассказах сборника.

Таким образом, из 203 случаев, когда сверхъестественные силы в рассказах Юань Мэя реагируют на поведение людей, в 96 случаях (47,2%) эта реакция положительная, в 107 случаях (52,8%) — отрицательная (у Цзи Юня же из 302 подобных случаев положительная реакция дана в 84 рассказах, т. е. в 27,8% случаев, отрицательная — в 218 рассказах, т. е. в 72,2% случаев).


Таблица 5


В тех 13 рассказах Юань Мэя, где люди реагируют на поведение людей, положительная реакция проявляется лишь в одном случае (7,7%), отрицательная — в 12 (92,3%). В дидактических рассказах Цзи Юня о естественном пропорция примерно такая же: из 23 рассказов, дающих реакцию людей, — положительная реакция проявляется в двух случаях (8,7%), отрицательная — в 21 случае (91,3%). И это закономерно, так как Цзи Юню было важно показать остроту и суровость реакции сверхъестественных сил на проступки людей, отсюда и перевес отрицательной реакции над положительной в подобных рассказах, в то время как у Юань Мэя нет такого резкого разрыва (отношение + к — в его рассказах о сверхъестественном примерно равное, а у Цзи Юня — 1:2).

За какие же качества сверхъестественные силы в рассказах Юань Мэя награждают людей, помогают им или проявляют иную положительную реакцию? Ответ на этот вопрос дает таблица 6, показывающая качества людей, к которым благосклонно относятся сверхъестественные силы.


Таблица 6

Если сравнить эту таблицу с данными, полученными при анализе коллекции рассказов Цзи Юня[213], то выясняется, что у Юань Мэя сверхъестественные силы чаще всего вознаграждают добросовестного чиновника (16 случаев), подлинного ученого (10 случаев) или человека, нуждающегося в помощи (строго говоря, последний тип рассказов лишь условно можег быть отнесен к дидактическим); у Цзи Юня же больше всего рассказов, где сверхъестественные силы награждают добродетельных (20 случаев) и почтительных к старшим людей (11 случаев), — эти качества, которые занимают первые места в традиционной шкале этических ценностей[214], Цзи Юнь ценит выше остальных.

Ответ на вопрос о том, какие отрицательные качества или дурные поступки людей влекут за собой наказание со стороны сверхъестественных сил или вызывают их осуждение в рассказах Юань Мэя, дает таблица 7.


Таблица 7

Продолжение табл. 7


Из этой таблицы видно, что самыми отрицательными качествами (по частоте наказаний) являются развращенность (12 случаев), злоба (8 + 4 — «задумавший зло»), непочтительность к сверхъестественным силам (13 случаев); но примечательно, что по сравнению с коллекцией Цзи Юня (в которой за разврат наказывают в 58 случаях, за злые поступки в 26 и т. п.)[215] цифры эти не кажутся внушительными: разнообразие проступков, небольшое число отдельных их примеров создают впечатление случайности, а не целенаправленного выбора «преступлений», как в рассказах Цзи Юня. У Юань Мэя процент рассказов о преступлениях «против веры» вдвое больше, чем у Цзи Юня: у Юань Мэя из 105 случаев, когда провинность известна, таких преступлений 23, т. е. 22% (13 случаев — неуважение к богам или духам, 5 — нарушение запрета, 4 — осквернение могил, 1 — разрушение храма; у Цзи Юня из 218 подобных случаев 25 преступлений «против веры», т. е. 11% (14 случаев — убийство животных, 8 — неверие, 3 — осквернение могил). Думается, что это не случайно, так как Цзи Юнь считал наиболее опасными, а поэтому и наказуемыми, преступления против людей (особенно — семьи), а не против богов и духов; и в этом отношении его взгляд на то, что является грехом, совпадал с традиционными представлениями его времени[216]. Юань Мэя вопросы морали интересуют в значительно меньшей степени; случаи же, когда люди обманывают духов или проявляют неуважение к божествам, дают материал для занимательных рассказов, для всяких неожиданных поворотов сюжета.

В коллекции Цзи Юня мы не найдем таких рассказов, как, например, № 181, 184, 486, 763 и др. из сборника «Новые [записи] Ци Се»[217], где дух, предостерегающий женщину от пожара, требует в благодарность за это жертвоприношений, где слуга из палаты грома шантажом вымогает жертвоприношения, дух берет взятки, дух озера Дунтин грабит торговцев, оставляя у себя их джонки с товарами; или, например, рассказ № 195, в котором человек безнаказанно крадет у бога грома шило; № 452, где сановник позволяет себе осуждать слишком суровый приговор, вынесенный мальчику духом озера Тайху; № 55, в котором человек упрекает бога грома за то, что тот готов был внять молитве бандита и убить честного человека (в № 142 крестьянин письменно выговаривает богу грома, ни за что убившему его сына); № 809, где мудрый сановник изобличает духа кумирни, который, получая жертвоприношения от населения, не послал дождь во время длительной засухи, или, наконец, № 670, в котором женщина безнаказанно обливает мочой бога грома, после чего тот некоторое время не может летать.

Любопытно, что среди дидактических рассказов Цзи Юня довольно большое место занимает группа (59 рассказов), основная тема которой — проявление людьми каких-нибудь определенных качеств или свойств характера. У Юань Мэя подобных рассказов всего девять; таблица 8 показывает, как эти качества распределяются.


Таблица 8


Число этих случаев невелико, но интересно сравнить их с аналогичным материалом в коллекции Цзи Юня, где дано 39 случаев проявления людьми положительных качеств, распределяющихся по 15 подрубрикам (на первом месте верность в любви — 8 случаев, на втором почтительность к старшим — 6 случаев), и 20 случаев проявления людьми отрицательных качеств в 10 подрубриках (на первом месте нечестность — 5 случаев, на втором педантизм и злоба — по 3 случая).

Малочисленность таких рассказов у Юань Мэя объясняется и тем, что они носят дидактический характер, и их принадлежностью к рассказам о естественном, которых у него так немного[218].

«Оптимистический баланс», наблюдаемый в этой группе рассказов Цзи Юня (39 рассказов со знаком + на 20 со знаком — ), соответствует всему замыслу его коллекции, стремящейся убедить читателя, что зло — лишь временное нарушение гармонии, царящей в разумно и хорошо организованном обществе, и что подражание хорошим примерам может благотворно изменить общественные нравы, так же как дурные примеры могут послужить своего рода предостережением читателю (рассказы № 154, 999, 1123 и др. из коллекции Цзи Юня). Юань Мэй же стремился не поучать своего читателя, а развлекать его, и истории из жизни людей давали ему значительно меньше занимательного материала, чем рассказы об общении людей с обитателями «иного» мира. Видимо, этими же соображениями объясняется и то, что группа рассказов, объединяемых нами в Указателе сюжетов под условным названием «Нечисть ведет себя как люди», у Цзи Юня состоит из 56 рассказов, а у Юань Мэя только из 25 (включая раздел «Души мертвых ведут себя как люди»), в то время как дающий большую свободу творческой фантазии раздел «Свойства душ мертвых» (у Цзи Юня — «Свойства нечисти») включает в коллекции Юань Мэя 43 рассказа, а у Цзи Юня — лишь 17.

Цзи Юнь постоянно подчеркивает, что нечисть не страшна человеку праведной жизни, что она отступает перед честными и добродетельными людьми, которые могут победить ее силой своей добродетели. Из 64 рассказов Цзи Юня, в которых люди побеждают или обуздывают нечисть, им помогает в этом добродетель (11 случаев), природный ум (6 случаев), сила убеждения (3 случая), магия (9 случаев), и только в 25% случаев (16 рассказов) человек побеждает нечисть своей смелостью. У Юань Мэя картина обратная: добродетель помогает человеку справиться с нечистью в одном случае, магия — в двух, ум — в девяти, смелость же — в 25 случаях (67%). Характерен рассказ № 10, где генерал обуздывает беса в силу своего положения и военного искусства, а не благодаря добродетели, или рассказ № 57, в котором бес пугается человека, с безрассудной смелостью провоцирующего его на нападение (рассказ так и называется — «Бес пасует перед человеком, готовым рисковать своей жизнью»). Таким образом, хотя и у Цзи Юня и у Юань Мэя есть рассказы, иллюстрирующие мысль о том, что нечисть не страшна, но Юань Мэй переносит акцент с нравственных качеств человека, которому можно не бояться нечисти, на его смелость, ловкость или физическую силу.

Читатель рассказов Цзи Юня убеждается в том, что честные, добродетельные люди могут не бояться нечисти еще и потому, что нечисть в этих рассказах ведет себя разумно, действия ее логически обоснованы и целенаправлены; в рассказах же Юань Мэя в основе действий нечисти лежит, как правило, не причинность, а случайность; нельзя заранее предугадать, как поведет себя в том или ином случае бес или оборотень, можно только априорно предположить, что их действия будут скорее во вред людям, чем на пользу им.

В сборниках Цзи Юня сравнительно мало рассказов, где нечисть вредит людям без видимой на то причины (30 рассказов), у Юань Мэя же таких рассказов вдвое больше (63, среди них 27 рассказов о вреде, который приносят людям трупы, — категория, вообще отсутствующая у Цзи Юня).

Если в сборниках Цзи Юня дух мертвого мстит обидчику своих близких только в одном случае, а в 22 случаях духи мертвых помогают родным или любимым, проявляют заботу о них[219], то в коллекции Юань Мэя духи мертвых помогают своим близким только в 12 случаях, а в 37 рассказах они мстят людям за обиду (причем в большинстве случаев — за обиду, причиненную им самим, а не их близким). Трупы пугают людей, гоняются за ними, пытаются их убить (рассказы № 3, 9, 116, 118, 119 и др.), духи мертвых ищут себе «замену», т. е. толкают людей на самоубийство (№ 2, 44, 89, 98, 156, 174 и др. — всего 18 случаев); даже ветер не просто «чудит» (см. рассказ № 150, который так и называется — «Ветер чудит»), а вредит людям, разрушает их жилища (№ 130, 277, 970 и др.).

Нечисть у Юань Мэя вредит людям не только чаще, чем в рассказах Цзи Юня, но и больше (отличие не только количественное, но и качественное — приносимый ею вред серьезнее). Как правило, вред, который приносит людям нечисть у Цзи Юня, — это реакция нечисти на поведение людей; у Юань Мэя же вредоносность — природа нечисти, т. е. взгляд Юань Мэя на нечисть близок к фольклорной ее трактовке: бесы, духи мертвых, трупы, оборотни — все это «не люди», «чужие» по своему происхождению, вредоносные по своим функциям[220].

Коллекция Цзи Юня создает картину упорядоченного, рационально устроенного мира, где сверхъестественные силы, выполняющие определенные функции «воспитания» человека, действуют не произвольно, а подчиняясь целесообразности, определенному закону отношений в обществе[221]; даже бесы здесь соблюдают «правила игры», не выходя днем на улицу, не показываясь людям, редко задевая тех, кто их сам не трогает.

У Юань Мэя мир хаотичен и не упорядочен; бесы толпятся на дорогах и улицах (№ 444), скапливаются в местах наказаний и публичных казней, задевают людей, вредят им. Да и какой может быть порядок в таком мире, какая целесообразность и справедливость, если даже боги и духи ссорятся между собой (№ 86, 205, 505), мстят друг другу (№ 333), посланцы царства мертвых берут взятки и за это отпускают на свободу людей, которых им было приказано отвести к судье царства мертвых (№ 100, 165), духи берут взятки (№ 64, 181, 184, 186, 763), обворовывают людей (№ 486) и т. п.

В этих условиях может возникнуть либо фаталистическая вера в судьбу, либо скептическое отношение к всесилию мира, населенного сверхъестественными существами. Фатализм в рассказах Юань Мэя начисто отсутствует; скепсис же в ряде случаев проявляется. Так, глиняный чан, стоявший в одном из залов управления уезда Тяньтай, почитался чудотворным, поэтому ему приносили жертвоприношения и отбивали перед ним поклоны. Юань Мэй, не веривший в чудотворность чана, ударил по нему веером и потрогал его дно бамбуковой палочкой. Увидев, в какой ужас это привело начальника уезда, Юань Мэй сказал ему, смеясь: «Я ударил его, я его трогал, и чан должен наслать беду на меня, а не на вас». Но никакой беды с Юань Мэем не произошло (№ 432); цензор Цзян Юн-ань говорит о посланцах царства мертвых, что они шантажом добывают деньги «Кто скажет, что чиновники в царстве мертвых честнее чиновников в царстве живых?» (№ 188); в рассказе № 790 дух мертвого все время чего-то требует; ученый, понимающий язык нечисти, говорит: «Незачем его раскапывать! Этот бес при жизни был крупным сановником и любил, чтобы люди ему льстили. После его смерти никто ему не льстит, поэтому он все время сам себя расхваливает, лежа в гробу». Здесь наряду со скептическим отношением к сверхъестественным силам есть и элемент социальной критики (ср. с № 188).

Очень интересно место в рассказе № 859, где говорится, что за горой Дунмэньшань «так часто показывались горные бесы, что местные жители привыкли к их виду и не считали каким-то дивом». Собственно говоря, здесь содержится та же мысль о том, что привычное перестает казаться страшным, которую за двадцать веков до Юань Мэя высказали авторы трактата Хуайнанъ-цзы: «То, что некоторые явления люди [считают] странными, объясняется тем, что эти явления редки и люди знакомы с ними поверхностно... Эти непонятные вещи... используются как средство для предупреждения и сдерживания народа. Все эти явления используются как иносказания. Народные суеверия становятся средствами воспитания...»[222].

При всем интересе Юань Мэя к предсказаниям и гаданиям с помощью вызова духа, он и тут проявляет свой скепсис: то в его рассказе (№ 268) фигурирует дух. который пытается выдать себя за ученого, но не разбирается в «критических доказательствах», то (№ 602) ученый, присутствующий при гадании, уличает духа в незнании исторических фактов. Дух обещает выяснить истину у историографов сунской эпохи, но не только не выполняет своего обещания, а вообще не является на вызовы гадателя, если на сеансе присутствует разоблачивший его невежество ученый.

Точно так же, несмотря на обилие рассказов о людях, умеющих творить чудеса (34 рассказа), и даосах-магах (30 рассказов), Юань Мэй показывает, что часто за этими чудесами кроется шарлатанство (№ 83, 1015 и др.) или что маги из корыстолюбия или мести приносят людям не пользу, а вред (№ 1, 52, 219, 249, 393, 396, 426, 611, 813). В рассказе № 347 фигурирует даос, отравитель и мошенник; в рассказе же № 7 судья царства мертвых говорит: «В мире есть подлые буддийские монахи и негодные даосы, которые, ссылаясь на духов, заставляют людей поститься, совершать моления с возлияниями и так разоряют людей, что не уступят целому сонму бесов и духов».

Различные творческие «задачи» и цели авторов двух сравниваемых коллекций, так же как и различная функция сверхъестественных сил в их рассказах, определяют, как нам кажется, и различие в манере описания сверхъестественных персонажей и другие стилевые отличия.

В рассказах Цзи Юня, где акцент делается на моральной стороне поведения человека, т. е. на стороне понятийно-воспринимаемой, а не образной, индивидуальной, отсутствуют описания внешности персонажей, по существу неважные для целей, которые ставил перед собой писатель. В ряде случаев портрет заменяется словесной характеристикой персонажа; там же, где портрет присутствует, он выполнен с помощью стандартных формул и эпитетов.

Юань Мэй тоже дает трафаретные описания людей, например: «женщина... лет двадцати с небольшим, чистенькая, красивая» (№ 170); «девушка лет 17-18, красоты необычайной» (№ 490); «Цай Чжан-гуань... был молод и очень красив» (№ 553); «у него было две дочери, обе — красавицы. Был некий ученый Ли, тоже очень красивый юноша» (№ 681); «молодой человек лет двадцати с небольшим, очень красивый и изящный» (№ 892). На этом фоне даже такое скупое описание, как «женщина лет тридцати с лишним, не напудренная, без румян, но редкостной красоты; роста она была невысокого, одета в синевато-лиловую юбку, на голове черная повязка, какие носят в районе Цзяннани» (№ 82), кажется подробным, а тем более портрет-характеристика Е Лао-то: «ходил он с непокрытой головой, босиком, зимой и летом в одном и том же хлопчатобумажном халате, держа в руках бамбуковую циновку» (№ 41).

Зато сверхъестественные персонажи выписаны в рассказах Юань Мэя более подробно и выразительно[223]. Приведем несколько примеров: «из-под земли вылезли два черных человека с зелеными зрачками и глубоко сидящими глазами; все тело у них было покрыто короткой шерстью длиной в одно-два чи, головы большущие, как колеса» (№ 1); «...увидел женщину с веревкой на шее; глаза у нее вылезли из орбит и висели на щеках, язык длиной в несколько чи вывалился изо рта; шла она, волоча ноги. Рядом с ней был бес без головы, несший в руках две головы. Шествие замыкали идущий за ними вплотную бес с черным телом, уши, глаза, рот, нос еле были различимы, и еще один бес с руками и ногами [желтыми, как при] желтухе, огромным животом величиной с тыкву-горлянку в пять даней» (№ 41); «...в глазах [его] нет черных [зрачков]»[224] (№ 61); «...появился человек ростом в чжан с лишним, с зеленым лицом, зелеными усами, в зеленой одежде и обуви; он был так высок, что шапка его доставала до потолка. Затем... вошел маленький человечек, ростом не полных три чи. Голова у него была большущая, лицо, одежда и шапка тоже зеленого цвета... у лежанки его уселся... человек в газовом головном уборе и широком поясе, с лицом, изрытым оспой, и длинной бородой» (№ 264); «...человек.., весь покрытый черным лаком, только глаза и губы у него были белые, как мука» (№ 638).

Женщина «родила якшу, у которого все тело было голубого цвета, рот огромный, изогнутый кверху, глаза круглые, нос узкий, как клюв, волосы красные. У него были петушиные шпоры и конские копыта» (№ 695).

У ожившего трупа «было черное лицо, глубоко запавшие глаза с зелеными зрачками, источавшими свет. Вид у него был необычайно свирепый и устрашающий» (№ 892).

Таких развернутых описаний сверхъестественных персонажей в коллекции Цзи Юня нет.

Характеристики людей Юань Мэй дает реже, чем Цзи Юнь, и, как правило, они так же лаконичны, сжаты и прямолинейны, как в рассказах Цзи Юня; в них выделяется лишь основная черта характера, доминирующая в рассказе. Так, например, о герое рассказа № 8 говорится, что у него был «подлый характер; он любил оскорблять духов и поносить бесов», действия героя подтверждают эту характеристику, и череп, над которым он издевался, приносит ему смерть; в рассказе № 1 фигурирует «старый слуга, искренне ему (хозяину. — О. Ф.) преданный; он горько оплакивал безвременную кончину своего хозяина». Характеристика подтверждается действиями слуги, который готов был принести себя в жертву, чтобы воскресить хозяина; также подтверждается характеристика военного губернатора Сюй Ши-линя, который «по природе своей был человеком высокопорядочным и прямым» (№ 17). Смельчак, испугавший своей безрассудной храбростью беса, характеризуется как «человек смелый до дерзости» (№ 57); о слуге Э-чжэне говорится, что он «был человеком отважным, любителем выпить» (в пьяном виде он вырвал язык у решившего напугать его беса — № 827).

Иногда характеристика дается более развернутая: «Даосу Люю... было более ста лет, он мог дышать с громоподобным шумом, мог десять дней не принимать пищи или в один день съесть 500 кур; дохнет на человека, а того словно огнем опалит; или положит в шутку себе на спину сырой пирожок, а тот тут же испечется, так что его можно есть. Зимой и летом он ходил в холщовом халате, за один день проходил триста ли». Эта характеристика функциональна, так как речь идет о маге, конкретные примеры умения которого приводятся дальше в рассказе (№ 240). Также значима характеристика юноши из знатного маньчжурского рода Ван, который «с детства выделялся своими способностями и умом, умел читать по-китайски», а потом вдруг сбежал из дома и стал носильщиком паланкинов, объясняя это тем, что, «когда он несет на плечах тяжесть, его... кости наполняются умом» (№ 565).

Даже в тех случаях, когда на первый взгляд создается впечатление, что характеристика «не работает», выясняется, что она что-то объясняет в рассказе; так, характеристика Кай Инь-бу: «имел поэтические способности и был человеком, не признававшим никаких оков», не объясняет, почему именно с ним произошла беда, навлеченная глиняным человечком; действительно, это могло произойти с любым другим персонажем Юань Мэя, но приведенная характеристика объясняет следующую за ней фразу: «мы с ним были дружны», которая может быть отнесена далеко не ко всякому человеку, упоминаемому Юань Мэем в его коллекции.

Интересен зачин рассказа № 42, содержащий характеристику главного действующего лица: «В Ханчжоу жил некий Су Дань-лао, насмешник, любивший над всеми подшучивать; люди терпеть его не могли». Чтобы отомстить Су за насмешки, соседи повесили на его дверях изображение духа морового поветрия. У Цзи Юня подобная характеристика героя сопровождалась бы сообщением о несчастье, случившемся с ним (скажем, болезнь, насланная духом морового поветрия). У Юань Мэя герой не только не испугался неминуемой беды, но даже пригласил духа морового поветрия выпить с ним, после чего тот, когда началась повальная эпидемия, потребовал, чтобы люди, приносящие ему жертвы, обязательно приглашали на угощение Су, который таким образом только выгадал от эпидемии (семья его тоже осталась здорова, не забывает сообщить Юань Мэй).

Юань Мэй редко пользуется стандартными, «готовыми» сравнениями; его сравнения неизбитые, оригинальные, заставляющие вспомнить стихи автора: «Постель стала издавать жужжание, словно мальчишки учили уроки вслух» (№ 219), «ветви дерева, напоминавшие птичьи когти» (№ 525), «темное, как панцирь черепахи, небо» (№ 605), следы пальцев «величиной с листья ивы» (№ 19), «шум под столом, словно в бамбуковое ведро льется вода» (№ 35), «лицо, словно оклеенное серой бумагой» (№ 116), «снежинки, крупные, как черепица» (№ 28) и т. п.

При бросающемся в глаза почти полном отсутствии пейзажных зарисовок в рассказах Юань Мэя (в отличие от его стихов) обращает на себя внимание детализация в описаниях «иного мира», служащая усилению художественного впечатления, изобразительности описания. Например: «Мы шли по необъятно широким желтым пескам и белым травам, не встречая ни души» (№ 5); «небо было желтым, и солнце там не светило. Повсюду, куда ни взглянешь, сыпучие пески, так что ноги не касались земли. И ни людей, ни жилья не видно» (№ 28). Аналогичные описания есть в рассказах № 115, 130, 242, 542 и других, в которых человек путешествует в «иной мир».

У Юань Мэя описания внешности персонажей, детали обстановки и т. п. играют роль своего рода орнаментировки, придающей повествованию живость и интерес. Поэтому так точны и живописны его сравнения, так точно подмечены детали. Описывая ощущения человека, уснувшего на заброшенной могиле, Юань Мэй говорит: «Во сне он почувствовал, что роса увлажнила ему нос, а трава щекочет губы» (№ 490).

Любопытная деталь, придающая достоверность рассказу о человеке, который во что бы то ни стало хотел покончить с собой, присутствует в № 553: хотя у него отобрали все, чем можно было порезаться или на чем повеситься, он повесился «на полотнище материи, которое украл в красильне, где оно сушилось на полу».

В заметке № 511 дается детальное описание содержимого разрытой древней могилы: каменная лежанка, на которой стоял красный гроб, «бронзовый меч длиной более чжана, отливавший зеленоватым блеском, и несколько бамбуковых дощечек, на которых, казалось, что-то было написано древним головастиковым письмом», треножник и жертвенный стол с ритуальной утварью.

Очень интересны точные этнографические детали[225] в рассказах и заметках о нравах и обычаях различных китайских племен (см. № 591, 592, 593 — об обычаях народности ли), заметка № 912 — о брачных обрядах в разных районах Китая, заметка № 628 — о туземцах о-ва Хайнань, изготовляющих губные гармоники[226], и др. В рассказах о вымышленных странах (№ 386, 768, 870 и др.) Юань Мэй тоже стремится дать детали, которые делают описываемую им картину более зримой. Так, например, в рассказе № 386 («Страна без дверей») Юань Мэй пишет: «Деды жили на третьем этаже, отцы — на втором, сыновья — на первом, а на самых высоких этажах жили прадеды. В домах имелись проемы для входа и выхода, но дверей для преграды не было. Люди в этой стране были очень богаты, и там не было ни воров, ни разбойников... По обычаям этой страны, день у них делился на два: вставали они с криком петуха, обменивались визитами, в полдень вся страна ложилась спать... в девять же часов вечера снова ложились спать...». В рассказе № 768 («Страна „наказанных небом“») описывается остров, где жили «тысяча мужчин и женщин; все они были толстые, маленькие и безголовые. Глазами им служили соски, сверкавшие при движении, а ртом служил пупок; они подносили к пупку пищу, втягивали ее и ели. Голоса у них были тоненькие и писклявые, речь разобрать невозможно».

Интересные детали описания путешествия человека в «иной мир» мы находим в рассказе № 28: «...далеко впереди смутные очертания дворца. Черепица его была покрыта желтой глазурью, словно в нем жил император. Подойдя ближе, я увидел двух людей в парадных сапогах, шапках и халатах, стоявших перед дворцом, словно актеры в мире живых, исполнявшие роли Гао Ли-ши и Тун Гуаня. На фасаде дворца была золотая вывеска...».

Повествуя о реально существующих странах, Юань Мэй тоже часто сообщает совершенно невероятные подробности об их обычаях (например, о нравах сиамцев — № 585, жителей Индии — № 606, Цейлона — № 620, княжества Тьямпа — № 622 и даже голландцев или англичан — «Красноволосых» — № 407).

Сообщая сведения о жителях других стран (в частности, о «жителях Западного океана», т. е. европейцах), Юань Мэй стремится не к достоверности, а к занимательности (часто весьма фривольного характера); приводимые им сведения так же далеки от действительности, как, скажем, характеристики вымышленных стран в романе Ли Жу-чжэня «Цветы в зеркале». Но если Ли Жу-чжэнь показывает обычаи и нравы выдуманных им стран для критики реальных китайских нравов и государственных институтов (т. е. с теми же целями, с какими использовали этот прием Монтескье и Голдсмит), то Юань Мэй просто рассказывает всякие небылицы, уснащая их подробностями, которые делают рассказ более ярким и запоминающимся.

Такое «вранье с подробностями» имеет место и в произведениях Цзи Юня: изложение необычайного происшествия ведется в его рассказах так, словно оно было в действительности; это ощущение достоверности происходящего (необходимое писателю для того, чтобы преподносимый им нравственный урок оказался действенным) создается благодаря введению черт реального быта эпохи, обрамлению фантастического происшествия временными и пространственными рамками действительности, изложению от лица рассказчика — современника автора (с упоминанием его имени, места рождения или службы, занимаемой должности). Нам уже приходилось подробно писать о том, что коллекция Цзи Юня представляет собой нечто вроде «набора доказательств» определенных нравоучительных идей[227], что, создавая свою модель мира, в которой сверхъестественные силы действуют разумно и целесообразно и выполняют роль «исполнителей нравственного закона», Цзи Юнь как бы творил миф «научными» средствами[228], стремясь не только показать, но и доказать, что есть силы, которые всегда следят за человеком и покарают его за малейшие отклонения от «нравственной нормы». Отдельные рассказы его коллекции — это звенья в цепи «доказательств» основной ее идеи — идеи исправления общественных нравов силой примера и воспитания.

Юань Мэй, в отличие от Цзи Юня, показывает, как много странного, необычного и интересного происходит в этом мире, какие невероятные вещи могут случаться с людьми; поэтому ему так важны эти элементы странного и чудесного, эти невероятные детали и выдуманные подробности; и действие его рассказов потому так часто происходит во сне (а «земное» происшествие — лишь рамка таких рассказов, в отличие от рассказов Цзи Юня, где центром повествования является земля, а сон — лишь средство общения со сверхъестественными силами), что во сне «развязываются» пространство, время и причинность; они не связаны материальными условиями, путешествие не обязательно имеет цель, события не обязательно вызваны обычными причинами и мотивировками[229]. Происходят странные события, и единственное их объяснение в том, что это видёние, сон, т. е. действительность не проясняется, а становится £ще более запутанной, многозначительной, символичной[230]. Вместо обычной трактовки поведения людей в зависимости от их интересов (как в «Неофициальной истории конфуцианцев») или от нравственных правил (как в коллекции Цзи Юня) человек во многих рассказах Юань Мэя действует без причин, утрачивает субстанциональность, им «действуют» какие-то силы, «подсовывающие» человеку события, которые что-то означают, но что — человек не знает. Писатель уходит из действительности в сказку, с земли в «иной мир» или сон, но это противоречит трезвому рационалистическому мышлению читателя XVIII в., и поэтому в «рамке» автор возвращается на землю, сообщая читателю подробности, носящие подчас фарсовый, буффонный характер и связывающие высший, «идеальный» ярус действия с вульгарно-реалистическим ярусом земной жизни. Типичный пример этого — рассказ № 28 «Дворец на краю земли», анализ которого прояснит и проиллюстрирует нашу мысль.

Повествование, начавшееся на земле и вводящее вульгарно-реалистические подробности, переходит в устах героя, рассказывающего о своих приключениях родным, в иной мир; дается описание неземного пейзажа (ранее нами цитировавшееся); светает, и Ли видит большую реку, где трое пастухов пасут овец «белого цвета и тучных, как лошади». Пастухи не отвечают на вопросы Ли, и он бредет дальше. Он видит дворец и любуется им, пока двое стражников не начинают гнать его прочь. Шум драки доносится до обитателей дворца, стражников зовут туда, вернувшись, они велят Ли «ждать повеления». Ждать приходится долго. В описание вводятся реалистические подробности, реальные мотивировки: пастухам лень возиться с Ли, стражники боятся голоса, раздававшегося из дворца, им, как и герою рассказа, холодно. Когда на рассвете Ли отпускают, стражники передают его пастухам, чтобы те проводили его домой. «Пастухи набросились на меня с кулаками; в испуге я свалился в реку; наглотался воды так, что живот распух; помочился и ожил». Подробность, носящая в завязке вульгарно-бытовой характер, здесь приобретает фарсовый характер буффонады: мистическая река проникает герою в живот, и он извергает ее в потоке мочи. Удар, который сбрасывает героя в реку, тоже буффонный, клоунский трюк, отдающий площадным, народным комизмом. Происходит снижение: с одной стороны, высшего яруса действия в низший, а с другой — использование «площадных, карнавальных жестов и образов»[231], снижающих трагический по существу смысл происходящего (судьба человека в ином мире складывается по велению какой-то высшей силы, обитающей во «Дворце на краю земли» и в конце концов лишающей его жизни: через несколько дней Ли снова умирает и на этот раз уже не воскресает).

Рассказ драматизирован: и земная его рамка дана в виде отдельных сцен, и события, происходящие в ином мире, представляют собой отдельные сценки; собственно говоря, мы имеем дело с двумя инсценировками, причем почти без разговоров, напоминающими народные пантомимы.

Пантомиму напоминает и другой, почти лишенный диалога рассказ Юань Мэя (№ 35), «Неваляшка», о студенте Цзяне, заночевавшем на постоялом дворе, где водилась нечисть. В комнате, занятой студентом, неожиданно появились «несколько маленьких человечков, несших на носилках чиновника». Придя в ярость от того, что Цзян не испугался его, маленький чиновник приказал своим слугам схватить студента. «Те стали изо всех сил тянуть Цзяна за туфли и чулки, но не могли сдвинуть его с места». Когда Цзян, взяв в руки крошку-чиновника, положил его на стол и разглядел, то это оказался неваляшка, «какие продаются в мире смертных». Человечки упали на колени перед студентом, умоляя вернуть им их начальника, и Цзян в шутку потребовал выкуп. Через мгновение они принесли ему много головных украшений и убежали, унося своего начальника. Наутро выяснилось, что золотые украшения принадлежали хозяину постоялого двора, который «поднял крик, что его обокрали».

В этом рассказе, видимо, впервые в китайской литературе мотив оживления куклы трактуется в комических тонах[232]: смешно, что в вымышленном мире крошечных людей, которыми командует маленькая кукла-неваляшка, соблюдается та же иерархия отношений, что и в реальном мире, смешны попытки человечков сдвинуть с места студента (ср. Гулливер и лилипуты), смешна напыщенная важность и бессильный гнев маленького чиновника; наконец, смешным оказывается и сам студент, так как он вынужден вернуть хозяину постоялого двора «выкуп», полученный им от слуг куклы-чиновника. Мотив количественного сокращения размеров человека (здесь «работают» все детали, вплоть до голоса — «не громче жужжания пчелы», одну головную шпильку несут четыре человечка, одну головную булавку тащат на плечах еще двое), сохраняющего пропорции нормальной фигуры, в китайской литературе, насколько мы можем судить, также был введен Юань Мэем[233].

В сборниках Цзи Юня, как и в коллекции Юань Мэя, встречаются анекдоты, рассказы о мошеннических проделках, ловких ворах; есть даже несколько рассказов о людях, притворяющихся сверхъестественными существами (в корыстных целях или чтобы подшутить над кем-нибудь)[234], но это — исключение; в целом же тон Цзи Юня серьезно-поучительный. Юань Мэй, напротив, часто смешит своего читателя, стараясь не только развлечь его, но и позабавить.

И, наконец, еще одна черта различия: Цзи Юнь не дает названий своим рассказам: отдельный рассказ (единичный случай) менее важен для него, чем весь сборник (представляющий собой как бы серию случаев, дающих картину жизни, систему норм поведения людей). Сюжеты повторяются из рассказа в рассказ, кочуют из сборника в сборник, черты характера героев, переходя из рассказа в рассказ, как бы накапливаются, складываются в тип (особенно характерен тип начетчика), и это подчеркивает стремление Цзи Юня к цельности, единству впечатления от изображаемой им картины общества и нравов. В коллекции Юань Мэя каждый рассказ имеет свое название. Юань Мэю интересен каждый отдельный случай, каждое необычайное происшествие ценно для него само по себе, а не как звено некоей системы. Писатель стремится не к единству, а к сложности и разнообразию впечатлений.

Таким образом, несмотря на некоторые черты сходства, в первую очередь обусловленные жанровыми особенностями сборников бицзи (включение наряду с сюжетными повествованиями заметок на самые различные темы, способ изображения человека, не предполагающий раскрытия его душевного мира, показа его мыслей и переживаний, лаконизм характеристик персонажей, хронологическая и географическая прикрепленность рассказов, сравнительно простые тропы)[235], рассказы Юань Мэя во многом отличаются от произведений Цзи Юня, и отличия эти объясняются и различием творческих индивидуальностей писателей, и разными их целями и установками.

О. Л. Фишман

НОВЫЕ [ЗАПИСИ] ЦИ СЕ ИЛИ О ЧЕМ НЕ ГОВОРИЛ КОНФУЦИЙ

ЦЗЮАНЬ ПЕРВАЯ

(1.) МЛАДШИЙ ПОМОЩНИК НАЧАЛЬНИКА ОБЛАСТИ ЛИ

Ли из Гуанси, младший помощник начальника области, был очень богат; у него было семь наложниц, а сокровищ — горы несметные. Когда ему исполнилось двадцать семь лет, он заболел и умер. У Ли был старый слуга, искренне ему преданный; он горько оплакивал безвременную кончину своего хозяина. Когда этот слуга вместе с семью наложницами совершал моление, [во дворе] вдруг появился даос[236] с корзинкой для шелковичных червей в руках и попросил подаяния. Слуга прикрикнул на него:

— Моего господина постигла безвременная кончина, недосуг мне милостыню раздавать!

— Тебе хочется, чтобы твой хозяин вернулся к жизни? Ну, так я знаю способ, как приказать его душе возвратиться, — улыбнулся даос.

Потрясенный слуга поспешил сообщить об этом наложницам хозяина; те в изумлении вышли, чтобы поклониться даосу, но его уже не было.

Старый слуга горько каялся в том, что оскорбил бессмертного, прогнав его, а наложницы наперебой его упрекали.

Некоторое время спустя слуга проходил мимо рынка, и по дороге ему повстречался тот самый даос. Слуга испугался и обрадовался, схватил даоса за руку и стал умолять его о прощении.

— Не я помешал твоему господину вернуться к жизни, — сказал даос. — По правилам Царства мертвых, для того чтобы покойный вернулся к жизни, необходимо найти ему замену[237]; вряд ли в вашем доме найдется человек, который заменил бы покойного. Поэтому я и ушел тогда от вас.

— Позвольте мне вернуться домой, чтобы посоветоваться, — сказал слуга.

Он привел даоса с собой и передал его слова наложницам хозяина. Сначала, услыхав о приходе даоса, женщины очень обрадовались, но, узнав, что надо найти замену покойнику, пришли в смятение. Каждая посматривала на других, но никто не произносил ни слова.

— Все госпожи еще молоды, — твердо сказал, старый слуга, — их жалко, старому же вашему рабу осталось немного жить, чего меня жалеть!

Он вышел к даосу и спросил его, может ли старый раб заменить своего господина.

— Если ты способен не пожалеть о своем решении, то можешь, — сказал даос.

— Способен, — ответил слуга.

— За твою преданность разрешаю тебе пойти проститься с близкими и друзьями, а я пока приготовлю необходимое средство. Через три дня оно будет готово, через семь дней мы его применим.

Слуга отвел даоса к наложницам, оказавшим тому все знаки почтения, а сам, проливая слезы, отправился в дома, где жили его родные и друзья, проститься с ними. Некоторые насмехались над ним, некоторые отнеслись с уважением, одни жалели его, другие, не поверив ему, издевались.

Проходя мимо храма Шэн-ди[238], слуга зашел туда, отбил поклоны и вознес молитву: «Для того чтобы раб мог заменить умершего хозяина, молю Шэн-ди помочь даосу вернуть душу покойного». Не успел он это сказать, как перед ним предстал босоногий буддийский монах и стал кричать на него:

— Ты весь опутан чарами, будет большая беда. Я тебя спасу, но ты, смотри, никому не рассказывай, — и дал слуге бумажный сверток, прибавив: — Понадобится, посмотришь, что внутри.

Сказал и исчез, а старый слуга пошел домой, украдкой заглянул в сверток, а там — пять когтей, связанных веревочкой в один пучок. Он положил сверток за пазуху.

Наступил назначенный даосом срок. Даос приказал перенести постель слуги так, чтобы она стояла напротив гроба хозяина, запер двери на железный засов, просверлил в двери отверстие, чтобы передавать еду и питье, и с помощью наложниц соорудил алтарь для чтения заклинаний. Этим и ограничился. Слуга почувствовал недоверие к даосу и очень волновался. Вдруг под его лежанкой послышался свист ветра, из-под земли вылезли два черных человека с зелеными зрачками и глубоко сидящими глазами; все тело у них было покрыто короткой шерстью длиной в одно-два чи, головы большущие, как колеса у телеги. Сверкающими глазами смотрели они на слугу, смотрели и шли; обошли вокруг гроба и стали прогрызать в гробу щель; щель раскрылась, и послышался кашель — точь-в-точь хозяина. Бесы открыли переднюю часть гроба, стали растирать руками покойнику живот; покойник начал издавать звуки. Слуга смотрит — облик хозяина, а голос даоса.

Переменившись в лице, слуга воскликнул:

— Разве это не подтверждение слов Шэн-ди? — и поспешно выхватил лежавший у него за пазухой сверток, оттуда вылетели пять когтей и превратились в золотого дракона длиною в несколько чжанов. Дракон схватил слугу, поднял его в воздух и привязал веревкой к стропилам. У слуги в глазах потемнело. Придя немного в себя, он устремил взгляд вниз и увидел, что те двое бесов, поддерживая хозяина, перевели его из гроба на постель слуги, и он лежал там, как мертвый.

— Способ не увенчался успехом, — с тяжелым вздохом произнес хозяин.

Оба беса в ярости стали обыскивать комнату, но не могли найти слуги. Хозяин страшно рассердился и начал рвать в клочки одеяло и постель слуги. В это время один из бесов поднял голову и увидел слугу, привязанного к стропилам. В дикой радости бесы и хозяин стали подпрыгивать, но не могли достать до него. Внезапно раздался удар грома, и слуга упал на пол. Смотрит: гроб закрыт, как прежде, и бесов не видно.

Услышав раскат грома, наложницы отперли двери, чтобы посмотреть, что случилось. Слуга рассказал им то, что видел, и все поспешили на поиски даоса. А тот лежал убитый молнией, и на трупе его большими желтыми знаками было написано: «Стремившийся к богатству сластолюбец колдовским способом изменил свой вид, Небо покарало его по закону».

(2.) СТУДЕНТ ЦАЙ

В Ханчжоу за воротами Бэйгуань был дом, где водилась нечисть. Люди не решались селиться в нем и заперли его на замки и крепкие засовы. Один студент по фамилии Цай решил купить этот дом. Ему говорили, что от этого добра не будет, но он не слушал и сделал по-своему. Семья его не хотела входить в дом, тогда он один отправился туда, отпер двери, зажег в одной комнате светильник и уселся. В середине ночи к Цаю приблизилась женщина, горло которой было перевязано красным платком[239]. Низко поклонившись студенту, она закинула веревку на балку, вытянула шею и стала лезть наверх. Цай не испугался, тогда женщина стала манить его к себе. Цай схватил ее за ногу [и стащил вниз].

— Господин совершает ошибку, — сказала женщина.

— Ошибку совершаешь ты, — засмеялся Цай. — Как раз сегодня я не ошибаюсь.

Бесовка громко заплакала, распростерлась перед Цаем, отбивая земные поклоны, и вдруг исчезла.

С этих пор нечисть перестала появляться в том доме.

Цай продвинулся по службе, говорят, он даже стал губернатором.

(3.) УЧЕНЫЙ ИЗ НАНЬЧАНА

В уезде Наньчан, что в провинции Цзянси, двое ученых занимались в храме Бэйланьсы, один был пожилой, другой — молодой, они были очень дружны между собою. Старший, вернувшись домой, скоропостижно скончался; младший ничего об этом не знал и продолжал заниматься в храме, как прежде. Однажды, когда наступил вечер, он уснул и увидел, как старший его друг открыл дверь и вошел, сел на лежанку, потрепал его по спине и сказал:

— Не прошло и десяти дней, как мы расстались, и я скоропостижно скончался, теперь я — дух, но дружеские чувства не иссякают сами собой, и я пришел специально для того, чтобы проститься с вами.

От удивления и испуга младший не мог произнести ни слова.

Покойный начал успокаивать его:

— Если бы я хотел причинить вам вред, разве решился бы так прямо объявиться! Вам нечего бояться. Я пришел сюда для того, чтобы поручить вам дела, оставшиеся после моей смерти.

Немного овладев собой, младший спросил, что он хочет ему поручить.

— У меня есть старуха мать, — ответил тот, — ей за семьдесят, а жене моей еще и тридцати нет, несколько ху риса им хватит, чтобы прокормиться. Надеюсь, вы им поможете. Это первое. У меня осталась неизданная рукопись, надеюсь, что вы ее опубликуете, чтобы мое ничтожное имя не совсем исчезло. Это второе. Я задолжал несколько тысяч монет продавцу кистей и не успел возвратить долг. Надеюсь, что вы вернете его за меня. Это третье.

Младший почтительно обещал все сделать. Тогда покойник поднялся и сказал:

— Раз вы взяли все это на себя, я могу удалиться.

Он хотел уйти, но младший, сознавая, что слова покойного выражают человеческие чувства и вид у него такой же, как при жизни, постепенно перестал его бояться и со слезами стал упрашивать задержаться немного:

— Мы расстаемся с вами навсегда, почему же вам не повременить немножко, зачем так спешить с уходом?

Покойник тоже заплакал и снова присел на лежанку. Они стали беседовать о житейских делах, но затем покойник поднялся и сказал:

— Я ухожу.

Однако он стоял на месте и не двигался, пристально глядя на молодого ученого. Постепенно лицо его приняло такой ужасающий вид, что тот в испуге стал торопить его с уходом:

— Вы ведь уже все сказали, теперь можете идти.

Но покойник не уходил. Младший ударил по лежанке и громко закричал, но тот не уходил и упорно стоял, как прежде.

Тогда младший в ужасе вскочил и бросился бежать, покойник погнался за ним. Младший побежал быстрее, покойник тоже побежал быстрее. Пробежав несколько ли, младший перелез через стенку и упал на землю. Покойник не мог перелезть через стенку. Тогда он свесил голову и стал плевать в младшего, так что тот был весь в слюне.

Когда рассвело, прохожие напоили молодого ученого отваром имбиря, и он пришел в себя.

В это время семья покойного стала искать его труп, не зная, что с ним случилось. Они на носилках принесли его домой и положили в гроб.

Узнавшие об этой истории говорили:

Хунь[240] в человеке добрая, а по[241] — злая; хунь — мудрая, а по — глупая. Когда он только пришел, духовное начало в нем еще не погибло, но вскоре по начало вытеснять хунь. Когда он исчерпал свои сокровенные заботы, хунь испарилась, а по — сгустилась. Пока в нем была хунь, он был тем самым человеком, что прежде; с уходом же хунь уже не был тем человеком. Трупы, что свободно двигаются, ходят, а также бродячие тени — все это создания по, обуздать же по может только человек, которому открыт Путь Истины — дао[242].

(4.) ЦЗЭН СЮЙ-ЧЖОУ

В годы правления под девизом Кан-си[243] жил некий Цзэн Сюй-чжоу. Говорили, что родом он из уезда Жунчан, что в провинции Сычуань; бродя в краях между У и Чу, он вел себя, как юродивый. О нем велись всякие удивительные разговоры. Куда бы он ни пришел, старые и малые, мужчины и женщины сбегались отовсюду и окружали его.

Сюй-чжоу то шутил, то бранился, неожиданно раскрывал секреты людей. Он то вдруг ласково говорит с человеком, а тот уходит, громко рыдая, то прибьет и обругает кого-то, а тот уходит радостный. Причем знали, в чем тут дело, лишь те, кто к нему обращался, окружающие же ничего не понимали.

Господин Ван Цзы-цзянь из Ханчжоу был уездным начальником в уезде Луси. Когда он вышел в отставку, кто-то сказал ему, что могила его деда расположена в неблагоприятном месте. Цзы-цзянь хотел перенести могилу, но не успел сделать этого, как услыхал, что появился Цзэн Сюй-чжоу. Цзы-цзянь пошел спросить его; Сюй-чжоу стоял на высоком холме, опершись на дубинку, его окружала толпа народа; Цзы-цзянь не мог пробиться вперед, но Сюй-чжоу издали заметил его и начал размахивать дубинкой.

— Не лезь сюда, не лезь, — сердито закричал он. — Ты собираешься вырыть труп и осквернить кости. Не смей, не смей!

Цзы-цзянь в испуге ушел. Впоследствии сын его — Вэн-сюань[244] — дослужился до должности цензора.

(5.) ЦЗЮИЖЭНЬ[245] ЧЖУН

Мой однокашник Шао Ю-фан в детстве был учеником некоего цзюйжэня Чжуна, который был родом из Чаншу. По характеру своему господин Чжун был человеком прямодушным, не допускал пустой болтовни и смешков; обычно он ложился и вставал одновременно с Ю-фаном, и вот как-то раз он проснулся в середине ночи и, заплакав, сказал:

— Я умру.

Ю-фан стал спрашивать его, что случилось, и Чжун ответил:

— Я увидел во сне двух рабов, которые поднялись из-под земли, подошли к моей лежанке и повели меня с собой.

Мы шли по необъятно широким желтым пескам и белым травам, не встречая ни души. Так прошли мы несколько ли, пока не подошли к какому-то казенному зданию; там сидел, обратясь на юг, какой-то дух в головном уборе из тонкой черной ткани.

Рабы подхватили меня под руки и заставили склонить перед ним колени.

— Знаешь, в чем обвиняешься? — спросил меня дух.

— Не знаю, — ответил я.

— Попробуй вспомнить.

Я Долго думал и наконец сказал:

— Знаю. Я был непочтителен к старшим: мои родители умерли и пролежали в гробу более двадцати лет, я не мог выбрать счастливого места для захоронения и заслуживаю тысячи смертей.

— Это мелкая вина, — сказал дух.

— В юности я развратничал со служанкой, а также заигрывал с певичками.

— Это мелкая вина, — сказал дух.

— Я иногда говорил чего не следует, любил подсмеиваться над чужими экзаменационными сочинениями.

— Это еще меньшая вина, — сказал дух.

— Если так, то другой вины за мной нет.

Взглянув на слуг, дух сказал:

— Пусть он увидит свое отражение.

Тотчас принесли большой таз с водой, я омыл лицо и вдруг словно прозрел. Я понял, что в прежнем своем рождении был человеком по фамилии Ян, имя мое было Чан. Когда-то вместе со своим другом я торговал в Хунани. Позарившись на его добро, я столкнул его в реку, и он утонул. Невольно задрожав, я упал ниц перед духом и сказал:

— Знаю свою вину.

— Ты все еще не прошел превращений[246]! — свирепо крикнул дух и стукнул рукой по столу. Ударил гром, небо обрушилось, земля раскололась, городские стены и здания, духи и бесы — все исчезло. Виден был только разлив вод без конца и края, и лишь я один в этом необъятном водном пространстве. Я плыл на зеленом листке. Не успел я подумать: «Листик легкий, а я тяжелый, почему же я не падаю с него?» — как увидел, что я превратился в личинку мухи: мои уши, глаза, рот, нос — все было меньше горчичного зернышка. Невольно я громко зарыдал и проснулся. Раз мне такое приснилось, могу ли я долго оставаться в живых?

Чтобы успокоить его, Шао Ю-фан сказал:

— Не горюйте, учитель, сны — вещь недостоверная.

Господин Чжун велел срочно приготовить все для похорон. Через три дня он скончался от неукротимой кровавой рвоты.

(6.) УПРЯМЕЦ С ГОРЫ НАНЬШАНЬ

Некий сюцай[247] Чэнь из Хайчана как-то уснул во время молитвы в храме Су-миня и ему приснилось, что Су-минь[248] открыл главные двери и пригласил его войти. Сюцай в нерешительности топтался на месте, но Су-минь сказал ему:

— В минувшие дни ты был моим последователем, и по правилам тебе положено входить в главные двери.

Куда ему сесть, сюцай не знал, поэтому он пропустил вперед духа-покровителя[249] уезда Танси, затем вошел еще какой-то дух в высокой шапке, но Су-минь приказал Чэню отбросить церемонии:

— Ты был моим последователем, и тебе положено сидеть на почетном месте.

Изумленный сюцай уселся. Су-минь и дух-покровитель Танси начали между собой тихий разговор, всего Чэнь разобрать не мог, но несколько фраз расслышал: «Умрет в Гуанси, выдвинется в Танси, упрямец с горы Наньшань прожил десять тысяч лет».

Дух-покровитель Танси сказал, что ему надо уходить, и Су-минь велел Чэню проводить его до дверей.

— Вы кое-что расслышали из моего разговора с достопочтенным Юем[250]? — спросил дух.

— Только несколько таких-то фраз, — ответил Чэнь.

— Настанет день, когда они сбудутся, — сказал дух.

Вернувшись, Чэнь увидел Су-миня, и тот сказал ему то же самое.

В испуге Чэнь проснулся. Он рассказал людям свой сон, но никто не мог понять, в чем тут дело.

Семья Чэня была бедная. Был у него двоюродный браг по фамилии Ли, которого назначили младшим помощником начальника одной области в Гуанси. Он хотел, чтобы Чэнь поехал с ним, но Чэнь не соглашался.

— Приснившийся мне дух сказал, что я умру в Гуанси. Если поеду с тобой, боюсь, будет беда, — сказал он.

— Вы ослышались, — возразил двоюродный брат. — Дух сказал: «начнет в Гуанси», а не «умрет в Гуанси». Если умрете в Гуанси, как же сможете выдвинуться в Танси?

Чэнь согласился с его доводами, и они поехали в Гуанси.

Двери, ведущие в западную часть помещения, отведенного младшему помощнику начальника области, были заперты, и никто не решался туда войти. Чэнь отпер двери, внутри оказался садик, беседка, цветы, камни. Чэнь приказал перенести туда его лежанку. Месяц с лишним все было в порядке, но в восьмую луну, в праздник Середины осени[251], он напился и запел в саду:

Луна светла, как вода, осветила башню —
и вдруг услышал, как в воздухе кто-то захлопал в ладоши, засмеялся и пропел:

Луна светла, как вода, затопила башню,
заменив таким скверным образом слово «осветила». Чэнь очень испугался, поднял голову и увидел старика в шляпе, сплетенной из лиан, в одежде из рогожи. Старик сидел на ветви платана. Весь дрожа от страха, Чэнь побежал к себе, чтобы лечь, но старик спрыгнул на землю и, удерживая Чэня, сказал:

— Не бойся, на свете водятся и утонченные бесы вроде меня.

Чэнь спросил, что он за дух. Старик ответил:

— Не скажу. Давай побеседуем о стихах.

Чэнь, заметив, что прическа и усы у старика такие, каких никто сейчас не носит, постепенно стал понимать, [с кем имеет дело]. Вошли в помещение; стали состязаться в сочинении стихов. Иероглифы, которые писал старик, все были в форме головастикового письма[252], Чэнь не мог как следует разобраться в них.

На его вопрос старик ответил:

— Я с детства привык так писать, а теперь, если бы мне и захотелось перейти на почерк кайшу[253], рука привыкла [к старому письму] и не послушается меня.

Детские годы, о которых упомянул старик, приходились на время еще до Нюй-ва[254].

С этих пор старик стал приходить каждую ночь, как свой человек.

Домашние младшего помощника начальника области Ли часто видели, как Чэнь, держа в руках чашку с вином, пьет будто вместе с кем-то, находящимся в воздухе. Рассказали об этом Ли; тот тоже заметил, что Чэнь в каком-то странном состоянии, и упрекнул его:

— Вас опутали колдовскими чарами, боюсь, как бы не сбылись слова о смерти в Гуанси.

Вняв совету Ли, Чэнь решил вернуться домой, чтобы избавиться от старика. Но когда он поднялся на джонку, оказалось, что старик уже там. Другие люди его не видели. Путь лежал мимо Цзянси, и старик сказал:

— Завтра попадем в пределы Чжэцзяна, здесь наша с вами связь оборвется. Не могу не признаться вам, что я совершенствую свое дао уже десять тысяч лет, но бессмертия еще не достиг. Прошу вас вырезать из сандалового дерева в три тысячи цзиней фигуру женщины, в противном случае мне придется воспользоваться вашим сердцем и легкими.

Испугавшись, Чэнь спросил старика, как он совершенствует свое дао.

— Рублю топором телегу, — ответил старик.

Чэнь сообразил, что знаки «рубить топором» и «телега» составляют вместе[255] слово «казнить» и еще больше перепугался.

— Подождите, пока я вернусь домой и посоветуюсь кое с кем, — сказал он.

Прибыли в Хайчан. Чэнь рассказал обо всем своим родным и друзьям.

— Уж не этот ли оборотень упрямец с горы Наньшань, о котором говорил Су-минь? — решили они.

На следующий день, когда пришел старик, Чэнь спросил его:

— Не на горе ли Наньшань находится ваш дом?

Старик изменился в лице и злобно воскликнул:

— Ты не мог этого сам узнать, наверняка какой-то негодяй тебя научил!

Чэнь рассказал об этом своим друзьям, и те решили: раз так, надо его стащить в храм Су-миня!

Чэнь так и сделал, но, когда дошли до храма, старик переменился в лице и повернул назад. Чэнь схватил его обеими руками и насильно втащил в храм. Старик издал протяжный свист и взмыл в небо.

С тех пор оборотень больше не показывался.

Впоследствии Чэнь указал местом своего рождения Танси[256], в конце концов он получил степень цзиньши[257], на экзаменах в столице ему присвоили звание чжуанъюаня[258].

(7.) НАЧАЛЬНИК УЕЗДА ФЭНДУ

В народе говорили, что уезд Фэнду в Сычуани — пограничное место для людей и бесов[259]. В уезде есть колодец, куда каждый год бросали сжигаемые связки бумажных денег стоимостью три тысячи золотом; это называлось вносить денежный налог Царству мертвых. Те, кто скупился, обязательно заболевали во время эпидемий.

Когда установилась нынешняя династия[260], [в Фэнду] приехал Лю Ган, назначенный на должность начальника уезда. Услыхав [о местном обычае], он запретил его. К нему пришла целая толпа возмущенных людей, но Лю Ган твердо стоял на своем.

— Если сумеете разъяснить это духам и бесам, тогда можно, — говорили ему люди.

— А где же духи и бесы? — спросил Лю Ган.

— Духи и бесы обитают на дне колодца, к ним никто не решается спуститься, — ответили ему люди.

— Для того чтобы сохранить жизнь народу, не жалко и погибнуть. Я должен сам спуститься туда, — решительно заявил Лю Ган.

Он приказал своим слугам принести длинную веревку, обвязать его и спустить в колодец. Все пытались удержать его, но он [никого] не слушал.

Секретарь его, Ли Шэнь, был человеком выдающейся храбрости.

— Я хотел бы сам взглянуть на духов и бесов и понять, что они собой представляют, — сказал он начальнику, — позвольте мне спуститься с вами.

Лю Ган не соглашался, но Ли Шэнь настаивал на своем, и его тоже обвязали веревкой и спустили в колодец. Когда они опустились на глубину более пяти чжанов, стало гораздо светлее, все блестело, как при свете дня. Открывшиеся их взору городские стены и здания точь-в-точь походили на те, что в мире живых; жители же были маленького роста и при солнечном свете не отбрасывали тени; ходили они по воздуху и сами говорили, что те, кто находятся здесь, не знают, что существует земля. Увидев начальника уезда, они низко поклонились ему и спросили:

— Зачем изволил пожаловать Солнечный чиновник[261]?

— Я прошу освободить народ, живущий под солнцем, от денежного налога Царству мертвых, — ответил Лю Ган.

Тут духи зашумели и позвали какого-то мудреца.

Приложив ко лбу руки[262], тот сказал Лю Гану:

— Об этом деле надо посоветоваться с Бао Яньло[263].

— А где господин Бао? — спросил Лю Ган.

— Во дворце.

И Лю Гана повели во дворец. Это было величественное здание, где восседал некто в головном уборе, украшенном жемчужными нитями; лет ему было за семьдесят, держался он с величавым достоинством.

— Прибыл начальник некоего уезда! — закричали духи. Господин Бао спустился по ступенькам навстречу Лю Гану, приветствовал его и усадил на почетное место.

— Пути Света и Тьмы различны, — сказал он. — Зачем вы пожаловали?

Лю Ган поднялся, сложил для приветствия руки и ответил:

— В уезде Фэнду много лет подряд засуха, силы народа истощены, он не в состоянии вносить даже установленные двором императора государственные налоги. Как же может он платить денежный налог Царству мертвых, да еще выплачивать арендную плату? Рискуя жизнью, я, начальник уезда, пришел просить сохранить жизнь народу.

Бао улыбнулся:

— В мире есть подлые буддийские монахи и негодные даосы, которые, ссылаясь на духов, заставляют людей поститься, совершать моления с возлияниями и так разоряют людей, что не уступят целому, сонму бесов и духов. У живых и мертвых пути различны, одни не могут понять других. Разорвите путы клеветы [на нас], объявите открыто, кто причиняет ущерб народу. Даже если бы вы и не пришли сюда, никто не посмел бы пойти вам наперекор, а тем более теперь, когда вы проявили такое человеколюбие и смелость.

Он еще не договорил, как вдруг с неба спустилось красное сияние. Бао поднялся и сказал:

— Прибыл Великий государь, ниспровергающий бесов[264], скройтесь на время.

Лю Ган попятился в соседнее помещение.

Вскоре спустился Гуань, в зеленом халате, с длинной бородой. Он и Бао обменялись приветствиями, приличествующими гостю и хозяину, и начали долгий разговор, который не был слышен [Лю Гану].

— У вас тут пахнет духом живого человека, как это случилось? — спросил вдруг Гуань. Бао объяснил ему.

— Если так, — сказал Гуань, — то это мудрый начальник уезда. Я хочу поглядеть на него.

Лю Ган и его секретарь Ли, испуганные, вышли и низко поклонились. Гуань удостоил их приглашения сесть, вид при этом у него был очень ласковый, и он подробно расспрашивал о современных событиях, только не говорил о путях живых и мертвых. И вдруг Ли по простоте душевной спросил:

— А где князь Юань-дэ[265]?

Гуань не ответил, вид у него стал очень недовольный, даже волосы от ярости поднялись под шапкой дыбом; он попрощался и ушел.

Очень встревоженный Бао сказал Ли:

— Ты непременно будешь убит ударом грома, и я не смогу спасти тебя. Как можно было такое спрашивать! Да еще при людях. Назвал его государя по прозвищу!

Лю Ган стал просить Бао сжалиться над Ли. Бао ответил:

— Я могу только быстрее умертвить его, чтобы молния не сожгла труп. — Он вынул из шкатулки яшмовую печать размером более квадратного чи и на спине халата Ли поставил оттиск печати. Лю Ган и Ли отбили прощальные поклоны, тогда их вытащили [из колодца]. Только они оказались у южных ворот Фэнду, как Ли хватил удар, и он умер. Немного погодя ударил гром, сверкнувшая молния обежала вокруг трупа, вся одежда Ли сгорела дотла, только то место на спине, где стояла печать, уцелело.

(8.) МЕСТЬ ЧЕРЕПА

У Сунь Цзюнь-шу из Чаншу был подлый характер; он любил оскорблять духов и поносить бесов. Как-то раз, гуляя с другими людьми в горах, он почувствовал потребность сходить по большой нужде. Смеха ради присел на заброшенной могиле прямо над черепом, так что черепу пришлось наглотаться извергнутого им.

— Ешь, разве не вкусно, — приговаривал Цзюнь-шу, на что череп, широко раздвинув челюсти, ответил:

— Вкусно.

Охваченный ужасом Цзюнь-шу бросился бежать, череп — за ним, катясь по земле, как колесо. Цзюнь-шу добежал до моста, череп не мог туда подняться; поднявшись на мост, Цзюнь-шу оглянулся и увидел, что череп покатился на свое прежнее место. Цзюнь-шу вернулся домой бледный, как мертвец, и сразу же заболел. Он все время глотал свои испражнения, крича сам себе:

— Ешь, разве не вкусно?

Поев, он извергал съеденное, а извергнутое ел снова. Через три дня он умер.

(9.) ЧЕРЕП ДУЕТ

Минь Мао-цзя из Ханчжоу любил играть в шашки. Его учитель, некий Сунь, часто с ним играл. В шестую луну пятого года правления под девизом Юн-чжэн[266] стояла сильная жара. Минь пригласил к себе Суня и еще четырех приятелей и по очереди играл с ними. Закончив партию, Сунь сказал:

— Я устал, пойду немного посплю в восточном флигеле. А вернусь — и наверняка выиграю.

Прошло немного времени, и из восточного флигеля послышались крики. Минь и четверо его приятелей бросились туда — узнать, в чем дело. Смотрят — а Сунь лежит на полу и по его подбородку течет слюна. Они напоили его имбирным отваром, и Сунь пришел в себя. Тогда они стали спрашивать, что с ним случилось.

— Я прилег на лежанку вздремнуть, — сказал Сунь, — и вдруг почувствовал, что у меня замерз кусочек спины, величиной с грецкий орех. Постепенно место, где ощущался холод, стало длиной со стебель травы, вскоре оно доросло уже до половины циновки, холод пронзил меня до самого сердца, но я не понимал, отчего это. И вот под лежанкой я услышал какое-то недовольное бормотание, нагнулся, чтобы посмотреть, а там череп, широко раздвинув челюсти, дует на меня через циновку. От испуга я свалился с лежанки, а череп стал бодать меня. Только услышав ваши шаги, он исчез.

Приятели Миня предложили раскопать пол, но его домашние, боясь навлечь несчастье, не решились на это и просто заперли накрепко восточный флигель.

(10.) ГЕНЕРАЛ ЧЖАО ПРОНЗАЕТ ТОЛСТОКОЖЕЕ ЧУДИЩЕ

После того как генерал Чжао Лян-дун[267] подавил мятеж «трех дальних»[268], путь его лежал мимо Чэнду в Сычуани; здесь его принял начальник провинции и хотел поселить в доме местного жителя, но, увидев, что там тесно, генерал решил заночевать в резиденции судьи, находящейся к западу от города.

— Говорят, что резиденция заперта уже более ста лет, — сказал начальник провинции, — там водится много нечисти; не смею предоставить ее для вас.

— Во время усмирения мятежников я убивал людей без счета. Если бесы не лишены рассудка, им следует меня бояться, — засмеялся генерал Чжао.

Он послал слуг прибрать помещение, разместил сопровождавших его членов семьи во внутренних покоях, а сам расположился в одиночестве в главном зале и улегся спать, подложив вместо подушки длинный трезубец, которым пользовался в бою.

Наступила вторая стража[269]; крючки на пологе забренчали, и какое-то высокое существо в белой одежде, с большим отвисшим животом возникло перед постелью. Пламя свечей стало голубоватым и холодным. Генерал поднялся и крикнул свирепым голосом; чудище отступило на три шага, и пламя свечей снова стало ярким. Генерал увидел, что голова и лицо [чудища] очень похожи на распространенное в народе изображение Фансян шэня[270]. Он схватил свой трезубец и метнул в [чудище], тот спрятался на балке крыши, генерал снова метнул трезубец, но чудище бросилось бежать. Генерал преследовал его до боковой дороги, где тот исчез.

Возвращаясь домой, генерал почувствовал, что кто-то идет следом за ним, обернулся и увидел, что это то самое чудище, ухмыляясь, идет за ним по пятам.

Генерал пришел в ярость и закричал:

— Да есть ли еще на свете такое толстокожее чудище?!

Тут проснулись слуги и, схватив оружие, выбежали из дома. Чудище снова отступило и побежало по боковой дорожке в пустое помещение. Видно было, как взлетает песок и поднимается пыль, слышался треск, словно сюда собралась целая толпа таких же чудищ.

Добежав до центрального зала, чудище встало там, выпрямившись, и заняло самую выгодную позицию.

Генерал Чжао совсем рассвирепел и вонзил трезубец прямо в пупок чудища. Раздался треск, словно лопнул пузырь, и чудище исчезло; остались только два золотых глаза на стене, величиной с бронзовые тазы, от которых шло сияние, ослеплявшее людей.

Слуги бросились на них с мечами, но глаза превратились в горящие звезды, заполнившие все помещение. Сначала звезды были большими, потом уменьшились, пока совсем не исчезли.

На востоке уже стало светло, наступил день, и генерал Чжао верхом на коне отправился рассказать чиновникам города о том, что видел. Все удивлялись, но что это было за чудище, так и не удалось узнать.

(11.) ЛИС-СТУДЕНТ СОВЕТУЕТ ЧЕЛОВЕКУ СТАТЬ БЕССМЕРТНЫМ

Сын генерала Чжао, господин Сян-минь[271], был генерал-губернатором Баодина. Как-то ночью он сидел и читал в западной башне. Двери были заперты, как вдруг кто-то тонюсенький пролез в оконную щель; дойдя до середины комнаты, начал тереть руками голову, потом руки и ноги и постепенно стал плотнее и круглее; на существе этом была головная повязка, красные туфли; сложив руки для приветствия, оно сказало:

— Я бессмертный лис-студент, живу здесь уже сто лет, меня удостаивали своим посещением многие известные люди, а теперь вот вы вдруг решили устроиться здесь для занятий. Я не смею оказать сопротивление чиновнику императора, поэтому и пришел просить указаний. Если вы обязательно хотите здесь заниматься, я должен буду переселиться, на это мне нужно три дня; если же вы проявите жалость и позволите мне по-прежнему жить здесь, то я попрошу вас запереть за собой двери, как это всегда делается.

Удивленный Чжао сказал с улыбкой:

— Ведь ты лис, как же можешь быть студентом?

— Все лисы, — услышал он в ответ, — удостаиваются права сдавать ежегодные экзамены матушке Тайшань[272]; те, кто овладел литературным стилем, становятся студентами, а недоучки остаются дикими лисами. Студенты могут достичь бессмертия, недоучки же не могут. Вы — знатный человек, и очень жалко, что не научились, как достичь бессмертия. Нам трудно этому научиться. Сначала мы учимся [принимать] человеческий облик, потом изучаем язык людей. Те, кто учится языку людей, сначала учат язык птиц; учащиеся языку птиц обязательно должны выучить язык всех птиц внутри всех девяти областей в пределах четырех морей[273]. Когда они овладеют этим, то могут понимать язык людей и обрести человеческий облик. На это уходит пятьсот лет. Людям легче научиться тому, как стать бессмертными, на это нужно пятьсот лет тяжкого труда, но знатным людям, а также литераторам, если они начнут учиться, как стать бессмертными, труда потребуется на триста лет меньше. Вы могли бы этому научиться; это — непреложная истина.

Господину Чжао понравились рассуждения лиса, и на следующий день он запер западную башню, уступив ее лису.

Обе эти истории[274] я узнал от начальника Чэньюани, чье посмертное имя было Чжао Чжи-юань[275], он был внуком генерала [Чжао Лян-дуна]. И еще он добавил:

— Мой отец потом жалел, что не спросил, какие же экзаменационные темы давала лисам матушка Тайшань.

(12.) НА ДУХА УМЕРШЕГО НАДЕВАЮТ КАНГУ[276]

Некий Ли из Хуайани жил со своей женой в полном душевном согласии, когда же ему перевалило за тридцать лет, он заболел и умер. Его положили в гроб, но жена не могла вынести мысли, что гроб заколотят, с утра до вечера лила слезы и все время открывала гроб, чтобы посмотреть на мужа.

В народе с древности рассказывают, что через семь дней после смерти человека является его дух. Даже самые близкие родственники Ли ушли из дома, только жена его не соглашалась уйти. Оставив сына и дочь в другой комнате, она сидела одна за пологом постели и ждала появления духа.

Когда пробили вторую стражу, налетел порыв холодного ветра, пламя светильника стало зеленоватым, и женщина увидела беса с красными волосами и круглыми глазами. Ростом он был более чжана, в руках у него была железная острога; с помощью веревки он втащил мужа женщины через окно в комнату. Но тут, заметив стоявшие перед гробом жертвенные закуски и вино, он положил острогу, бросил веревку, уселся и целыми пригоршнями стал отправлять еду в рот, запивая большими глотками вина; при каждом глотке в животе его слышался шум. Дух мужа ходил, притрагиваясь к старым, хорошо знакомым вещам, и печально вздыхал. Подойдя к постели, он приподнял полог. Жена, плача, обняла его, но почувствовала такой холод, словно ее обволокло ледяное облако. Красноволосый бес попытался оттащить мужа от жены, тогда она закричала так, что прибежали ее дети. Красноволосый бросился бежать, а жена и дети покойного положили его в гроб, и труп начал дышать. Тогда они перенесли его на постель, напоили рисовым отваром, и, когда наступил рассвет, он ожил. Железная острога, оставленная красноволосым бесом, оказалась бумажной.

Ли и его жена снова зажили вместе и прожили еще двадцать лет.

Когда жене Ли исполнилось шестьдесят лет, она молилась в храме духа-покровителя города и, словно во сне, увидела двух стрелков из лука, которые тащили преступника с кангой на шее. Приглядевшись, она узнала в нем красноволосого беса.

— Из-за моего обжорства тебе удалось засадить меня на двадцать лет в кангу, — крикнул он ей со злостью. — Ну уж теперь, когда мы встретились, я не отпущу тебя!

Придя домой, женщина умерла.

(13.) ЧЖАН ШИ-ГУЙ

Командующий Чжан Ши-гуй из Аньчжоу, что в провинции Чжили, находя, что помещение в присутственном месте слишком тесное, купил дом к востоку от города. В народе говорили, что там водится нечисть. Чжан был человеком упрямым и во что бы то ни стало хотел там поселиться. Семью свою он тоже перевез туда.

Каждую ночь в главном зале слышались удары барабана, и домашние Чжан Ши-гуя были очень испуганы. Взяв с собой лук и стрелы, Чжан уселся в этом зале при свече. Когда воцарилась ночная тишина, на потолочной балке вдруг показалась чья-то голова: смотрит искоса и ухмыляется.

Чжан выпустил в нее стрелу, тогда все тело свалилось на землю; коротенькое, черное, толстое, живот огромный, как тыква-горлянка вместимостью пять даней. Стрела Чжана попала в самый пупок и вошла внутрь на чи с лишним. Бес потер руками живот и сказал со смехом:

— Удачный выстрел. А ну стрельни еще разок, — и продолжал потирать живот и посмеиваться.

Чжан громко крикнул, сбежались домашние. Тогда бес поднялся на балку и исчез, бранясь.

На следующий день, когда рассвело, тяжко заболела жена Чжана и умерла, а к вечеру умер и его сын.

Тела их положили в гробы, Чжан горько оплакивал их и терзался раскаянием. Прошел месяц с лишним, и вдруг Чжан услышал чьи-то стоны внутри второй стены; пошел посмотреть, а там его жена и сын. Чжан напоил их имбирным отваром, и они пришли в себя.

На вопросы Чжана они ответили:

— Мы не умерли, а были в каком-то смутном состоянии, словно во сне, нам привиделись две большие черные руки, втолкнувшие нас сюда.

Чжан открыл гробы, а там — никого.

Тогда он понял, что и в смерти у людей есть своя судьба; даже если злой бес будет несправедливо обижен [человеком], он сможет только насмехаться над ним, но убить не сможет.

(14.) ДУ ИЗ ПАЛАТЫ РАБОТ

Некий Ду из Сычуани в год дин-си правления под девизом Цянь-лун[277] получил степень цзиньши и был назначен на должность начальника отдела палаты [работ]; было ему тогда за пятьдесят лет, и он вторично женился на женщине из Сянъяна.

В вечер их свадьбы собрались сослуживцы Ду из палаты работ. Когда церемония была закончена, Ду хотел войти в комнату, но увидел, что на свадебной свече сидит на корточках мальчик ростом в три-четыре цуня и дует изо всех сил, стараясь потушить свечу. Ду крикнул, мальчик убежал, и обе свечи погасли.

Удивленные гости увидели, что Ду переменился в лице и пот льет с него ручьями. Служанки помогли ему подняться на постель, и он начал показывать рукой то на потолок, то на пол, то направо, то налево.

— Там человеческая голова, — сказал он.

Пот продолжал литься с него еще обильней, язык не повиновался, и в тот же вечер Ду умер.

Когда новобрачная выходила из паланкина, ее встретила женщина с растрепанными волосами и спросила:

— Хочешь вырезать личную печать?

Удивившись столь несообразному вопросу, новобрачная ничего не ответила. Когда же скончался Ду, она поняла, что ей встретилась нечисть. После смерти Ду его душа вошла в тело жены, за едой хватала ее за горло и вопила: «Не могу расстаться!»

Однокашник Ду, Чжоу Хуань, служивший в академии Ханьлинь, приняв строгий вид, выругал душу покойного:

— Господин Ду, как вы можете так нелепо вести себя? Вы умерли, какое теперь имеете касательство к супруге, а вы еще требуете ее жизни!

Дух громко зарыдал и умолк.

И жена сразу поправилась.

(15.) ХУ ЦЮ ДЕЛАЕТСЯ МЯЧОМ ДЛЯ БЕСА

У секретаря государственного совета Фан Бао[278] был слуга Ху Цю лет тридцати с лишним. Он сопровождал Фан Бао в Чжили, где тот редактировал книги в Уиндянь[279]; Ху Цю ночевал в зале Юйдэ. Ночью, когда пробили третью стражу, он увидел, как двое людей, неся носилки, спускаются с лестницы. Луна светила ярко, было светло, как днем, и Ху Цю увидел, что люди эти черного цвета, на них надеты халаты с короткими рукавами и узкими полами.

Ху Цю испугался и бросился бежать, но, повернув к восточному входу, он увидел духа в красном халате и черной головной повязке, ростом выше чжана, и тот подбросил его подошвой своего сапога так, что Ху Цю откатился к западному входу, где уже находился другой дух, точно такого же вида, как первый. Он тоже поддал Ху Цю ногой, и тот откатился к восточному входу; они поступали с Ху Цю так, словно это был мяч, а он изнемогал от боли. Только когда пробили пятую стражу и закричал петух, духи ушли.

Измученный Ху Цю лежал на земле, где его и нашли утром. Все тело его было в синяках, и поправился он только несколько месяцев спустя.

(16.) ТРЕТИЙ СЫН РЕЧНОГО ГОСУДАРЯ

Сучжоуский цзиньши Гу Сань-дянь[280] любил есть морских черепах. Рыбаки знали об этом, и каждый, кому попадалась большая черепаха, обязательно нес ее продавать в дом Гу.

Как-то ночью теще Гу, госпоже Ли, приснилось, что человек в металлическом панцире жалобно молит ее: «Я третий сын речного государя. Некто поймал меня для вашего зятя. Если отпустите меня, то я ни в коем случае не забуду вас отблагодарить».

Утром Ли велела служанке бежать спасать черепаху, но повар уже разрубил ее на куски.

В том же году в доме Гу без всякой причины возник пожар, во время которого погибли картины и книги. В вечер накануне пожара домашний пес вдруг встал на задние лапы, как человек, а передними поднес хозяину чашу с водой. И еще — на стене комнаты вдруг появился облик предка Гу, словно нарисованный.

Понимающие люди говорили: «Это символ того, что сила инь[281] не одолеет силу ян, быть пожару». И так ведь и вышло!

(17.) ДОБРОДЕТЕЛЬНАЯ ВДОВА ТЯНЬ

Господин Сюй Ши-линь[282], военный губернатор провинции Цзянсу, по природе своей был человеком высокопорядочным и прямым. Когда он был начальником области Аньцин, то, войдя однажды вечером в свою канцелярию, увидел при свете луны женщину. Черная повязка закрывала ей голову и спускалась на плечи так, что разглядеть черты ее лица было невозможно. Женщина стояла в почтительной позе на коленях за дверью, словно несправедливо обиженная душа. Господин Сюй понял, что перед ним дух, и приказал писарям возгласить: «Дух несправедливо обиженной может войти!» Женщина нерешительно вошла, стала на колени у ступеней и заговорила слабым, как у ребенка, голосом. Она сказала, что фамилия ее Тянь, когда она осталась вдовой, то строго блюла себя, но брат ее покойного мужа Фан-дэ, надеясь нажить состояние, принуждал ее выйти вторично замуж и довел ее до того, что она повесилась.

Господин Сюй приказал привести брата мужа на очную ставку с духом женщины. В начале допроса тот ни в чем не признавался, но когда он повернул голову и увидел женщину, то страшно испугался и рассказал все, как было. Тогда господин Сюй отдал распоряжение считать ее духом этой области и воздвигнуть мемориальную доску в честь добродетельной вдовы Тянь.

Министр Чжао Го-линь[283] из Тайани в бытность свою военным губернатором упрекал господина Сюя, сказав, что достаточно было допроса и незачем было полагаться на показания духов и бесов.

Господин Сюй был очень смущен, но ведь история эта была достоверная и скрыть ее было невозможно.

Еще до этого случая господин Сюй как-то ехал в столицу. Случайно встреченный им попутчик внезапно закричал, что у него разболелась спина; он упал на колени посреди дороги и, отбивая поклоны, сказал:

— Я — разбойник-конокрад, позарясь на ваше имущество, хотел зарубить вас, но вдруг на меня набросился дух в золотом панцире и стал наносить мне такие удары, что я свалился на землю. Быть вам выдающимся человеком, господин, — сказав это, он испустил дух.

(18.) БЕСОВКА, НАДЕВ ПЛАТЬЕ, ПОПАДАЕТ В СЕТИ

Женой жителя уезда Шучэнь, что в области Лучжоу, некоего Чэня, овладела бесовка; то за горло ее схватит, то затянет веревкой шею. Посторонним это не было видно, а женщина очень мучилась. Однажды, когда та разодрала ей шею под воротником, муж дал жене связку персиковых прутьев и сказал:

— Как заявится, отхлещи ее.

Бесовка рассердилась и стала еще сильнее терзать женщину. Муж не знал, что и придумать. Он отправился в город, отыскал там даоса Е, вручил ему два десятка золотых и привел к себе домой. Даос установил в доме алтарь и приступил к делу; по всем четырем сторонам он развесил восемь триграмм[284], а в середине поставил небольшой кувшин, из пятицветной бумаги вырезал множество разных платьев и положил их по бокам кувшина; потом начал читать заклинания. Прошло часа три, и женщина сказала:

— Бесовка пришла, в руке у нее свиное мясо.

Муж стал хлестать связкой персиковых прутьев, и с воздуха на пол упало несколько кусков свинины.

— Если она согласится надеть [вырезанные] мною из бумаги платья, легче будет ее обуздать, — сказал даос женщине.

Вскоре бесовка стала брать платья, а женщина нарочно крикнула:

— Не дам тебе воровать одежду.

— Такую красивую одежду следует носить мне, — со смехом сказала бесовка и стала все надевать на себя.

Одежда тут же превратилась в сети, которые слой за слоем опутали бесовку, сначала свободно, а потом затянулись, так что она не могла из них выпутаться.

Даос написал амулет, прочел заклинания, затем взял чашку со святой водой и ударил бесовку по голове. Вода вылилась, но чашка не разбилась. Бесовка метнулась на восток[285], но чашка ударила ее с востока; бесовка — на запад, и чашка туда же. Чашка разбилась, и голова бесовки треснула. Тотчас же даос втолкнул ее в кувшин, закрыл ее пятицветной бумагой и запечатал своей печатью[286]; кувшин он зарыл под персиковым деревом, а потом написал еще два амулета, скатал два шарика из красного ароматного порошка и отдал их женщине со словами:

— У этой бесовки еще есть муж. Недели через две он непременно придет, чтобы отомстить за нее. Кинешь в него эти [шарики], и тогда тебе нечего опасаться.

И действительно, через некоторое время явился рассвирепевший муж бесовки. Женщина сделала, как велел даос, и бес обратился в бегство.

(19.) А-ЛУН

Сюй Ши-цю из Сучжоу жил в Муду и в юности занимался в доме Хань Ци-у[287]. У Ханя был слуга по имени А-лун, было ему двадцать лет. Он усердно прислуживал в помещении для занятий. Однажды вечером, когда Сюй занимался в башне, он приказал А-луну спуститься и принести ему чаю. Вскоре А-лун вернулся, весь бледный, и сказал:

— Под башней я [только что] видел человека в белом, который бродит там с видом безумного; я окликнул его, но он не отозвался, наверное, это бес.

Сюй Ши-цю рассмеялся и не поверил.

На следующий вечер А-лун побоялся подняться на башню; Сюй велел слуге Лю заменить его. Когда наступила вторая стража, Лю спустился за чаем, наступил на что-то ногой и растянулся на земле. Поглядел, а это А-лун лежит мертвый под лестницей. На крик Лю и Сюй Ши-цю и Хань Ци-у пришли узнать, в чем дело. На шее А-луна были иссиня-черные, величиной с листья ивы следы пальцев. Уши, глаза, рот и ноздри А-луна были залеплены желтой грязью, но он еще дышал. Его напоили имбирным отваром, и он ожил.

— Когда я спустился с лестницы, — рассказал А-лун, — тот, вчерашний, в белой одежде стоял как раз у меня над головой, на вид ему лет сорок с лишним, короткая борода, лицо черное; он разинул рот и высунул язык длиной больше чи; я хотел крикнуть, а он стал меня бить, схватил руками за горло; а рядом с ним был еще какой-то старик с седой бородой и в высокой шапке. Он почтительно сказал: «Он еще молод, не надо бы его обижать». В это время я уже готов был испустить дух, как вдруг этот Лю споткнулся об меня, и тот в белом бросился прочь.

Сюй приказал слугам отнести А-луна на постель; а на постели сверкало несколько десятков каких-то странных огней, похожих на гигантских светлячков, не исчезавшие до самого рассвета. На следующий день А-лун стал бредить, ничего не ел; тогда господин Хань позвал знахарку, чтобы она осмотрела больного.

— Возьмите красную кисть из кабинета уездного начальника и напишите ею на сердце больного знак «прямой», на шее — знак «нож» и на обеих руках — по знаку «огонь», тогда, может быть, он поправится. — Господин Хань сделал все, как она сказала. Когда кистью на левой руке выводили знак «огонь», А-лун широко открыл рот и закричал:

— Не жгите меня, я уйду и так!

С тех пор чудеса прекратились, и А-лун все еще жив.

(20.) ДА ЛЭ ШАН-ЖЭНЬ

Буддийский монах из обители Шуйлу в Лояне по прозвищу Да Лэ Шан-жэнь был очень богат, а сосед его, некий Чжоу, исполнявший трудовую повинность в уезде, был беден. Налоги и арендная плата совсем его обескровили, и каждый раз, когда подходил срок уплаты, он брал взаймы у Да Лэ Шан-жэня; за несколько лет долг его составил семь ляпов. Шан-жэнь знал, что Чжоу не может расплатиться с ним, и не требовал долг; Чжоу был очень тронут великодушием Шан-жэня и каждый раз, встречаясь с ним, обязательно говорил:

— Я не могу отплатить за ваши милости, но когда умру, то превращусь в осла или лошадь и отблагодарю вас[288].

Шло время, и вот однажды вечером кто-то сильно постучал в двери. Шан-жэнь спросил, кто там.

— Это Чжоу, пришел поблагодарить вас за ваши милости, — ответили ему.

Шан-жэнь открыл дверь, но никого не увидел. Он решил, что над ним кто-то подшутил.

В эту ночь его ослица родила осленка; на следующее утро Шан-жэнь пошел к Чжоу и [узнал, что] тот действительно умер[289]. Когда Шан-жэнь подошел к ослице, новорожденный осленок поднял голову и стал задирать ноги, словно узнал его.

Шан-жэнь уже год как ездил верхом на этом осленке, когда один приезжий из Шаньси заночевал в обители. Ему так полюбился ослик, что он попросил продать его, но Шан-жэнь не согласился, не объяснив причины [отказа].

— Ну если так, — сказал приезжий, — одолжите мне его, чтобы я съездил в такой-то уезд на одну ночь.

Шан-жэнь согласился. Приезжий оседлал ослика, сел на него и засмеялся:

— Я перехитрил монаха. Мне этот осел полюбился, и вряд ли я его верну. Деньги за него я положил на твой стол. Можешь вернуться и взять их.

Не оглядываясь, он уехал.

Не зная, что делать, Шан-жэнь вернулся в обитель, взглянул на стол, а на нем семь лянов — как раз сумма долга.

(21.) ВАН-ЭР ИЗ ШАНЬСИ

Господин Сюн Ди-чжай, член палаты ученых[290], рассказывал мне, что в годы правления под девизом Кан-си[291], прогуливаясь по столице вместе с советником Чэнь И[292] и неким Цзи — помощником начальника цензората, он устроил пирушку в храме Баогосы[293]. Все трое рано достигли высокого положения, любили роскошь и веселье и очень досадовали на то, что с ними нет знаменитых певичек.

Решили послать человека за одной шаманкой, чтобы она украсила их пирушку исполнением песен янгэ[294].

Когда шаманка кончила петь, она вдруг почувствовала, что вся распухла, словно больная водянкой, и вышла помочиться под стену храма. Вскоре она вернулась с выпученными глазами и, упав на колени перед тремя господами, закричала:

— Я — Ван-эр, родом из Шаньси. В такой-то день такой-то луны такого-то года меня убил хозяин постоялого двора Чжао-сань, позарившись на мое имущество. Тело мое он зарыл под стеной этого храма. Молю трех великих сановников сообщить за меня о причиненной мне обиде.

Все трое в испуге переглядывались, не решаясь вымолвить ни слова. Наконец Сюн сказал:

— Это дело подведомственно начальнику городского района Юю, не нам о нем судить.

— Сейчас на должности начальника этого района достопочтенный Юй, — сказала шаманка, — он дружен с господином Сюном, и если господин Сюн передаст ему просьбу, то этого будет достаточно, чтобы достопочтенный Юй прибыл сюда и вырыл останки.

— Это серьезное дело, — возразил Сюн, — голословному утверждению не поверят, как же я могу [взять это на себя]?

— Вообще-то мне самому следовало бы изложить все обстоятельства дела, — сказала шаманка, — но тело мое сгнило, так что мне пришлось воспользоваться устами живого человека. Вы, достопочтенные господа, найдете способ сделать все за меня.

Проговорив это, шаманка упала ничком на землю и долго не приходила в сознание; когда стали ее расспрашивать, она ничего больше не сказала.

Трое сановников стали рассуждать: «Как можем мы за духа погибшего человека жаловаться на несправедливо причиненную ему обиду; да ведь и сама-то жалоба не достоверна. Но все-таки завтра пригласим сюда начальника городского района Юя выпить с нами, позовем и эту женщину. Пусть он допросит ее, тогда и узнает про жалобу».

На следующий день они пригласили на угощение в храм достопочтенного Юя и рассказали ему о причине [приглашения]. Вызвали шаманку, но она очень испугалась и отказалась прийти. Тогда Юй послал за ней слуг, и ее привели. Как только шаманка вошла в храм, она сразу же стала говорить и вести себя, как накануне.

Достопочтенный Юй приказал городским властям копать у стены; там обнаружили труп с раной на шее.

Стали допрашивать местных жителей, и те рассказали, что в прошлом эта стена примыкала к постоялому двору, владельцем которого был Чжао-сань, уроженец области Цзинань, что в Шаньдуне. В таком-то году он вдруг закрыл свой постоялый двор и поспешно уехал в Шаньдун.

В Цзинань была послана официальная бумага со специальным курьером.

Действительно, там был такой человек, но в день прибытия бумаги этот Чжао-сань исчез.

(22.) БОЛЬШОГО СЧАСТЬЯ НЕ ИЗБЫТЬ

В Сучжоу жил некий человек по фамилии Ло, лет ему было двадцать с чем-то. В первый день Нового года ему приснилось, что его покойный дед говорит ему: «В такой-то день десятой луны ты умрешь, этого никак не избежать. Так что поспеши уладить все свои дела».

Проснувшись, Ло рассказал о своем сне домашним, и те перепугались.

Когда подошел назначенный срок, домашние окружили Ло и смотрели на него, но он чувствовал себя совершенно здоровым; наступил вечер, но ничего не случилось, и домашние решили, что сну нельзя верить.

После того как пробило вторую стражу, Ло вышел помочиться у стены. Прошло много времени, а он все не возвращался. Домашние вышли искать его и увидели на земле одежду Ло. Принесли светильники и нашли Ло, лежавшего замертво шагах в десяти от одежды. Дыхание еще как будто теплилось, и они не решились обряжать его как покойника.

На следующий день Ло ожил и рассказал домашним следующее.

— Это дело рук несправедливо обиженной. Я совратил служанку моей жены — Сяо-чунь, а когда она забеременела, отрекся от нее. В результате моя жена забила ее до смерти, допрашивая под палками. Сяо-чунь пожаловалась судье Царства мертвых, и ее послали за мной. В то время, когда я стоял у стены, она сорвала с меня одежду, как это сделал я с ней в свое время, голова у меня закружилась, и я почти лишился чувств. Мы прибыли с ней в Царство мертвых, в канцелярию духа-покровителя города. Там хотели сразу провести дознание, но как раз в это время вскрылось, что в ее прошлой жизни было какое-то другое дело, и ее повели к духу-покровителю Шаньси.

Чиновники Царства мертвых не хотели задерживать меня под стражей и поэтому велели мне вернуться в мир живых. Но боюсь, что мне все равно не удастся спастись.

— Ты спрашивал о том, как будет в этом мире? — спросил Ло его отец.

— Я понял, что мне не избежать смерти, — ответил Ло, — и, боясь, что некому будет кормить моего отца, спросил караулившего меня слугу: «Что же будет с моим отцом?» Тот засмеялся и сказал: «Ну, раз ты такой почтительный сын, так твоему отцу не избыть большого счастья».

Услыхав это, домашние порадовались за старика, и сам старик был очень доволен. Но не прошло и месяца, как он весь распух и умер. Живот у него стал огромный, как тыква-горлянка. Тогда только поняли, что под словами «большое счастье» подразумевался «большой живот»[295]. Прошло три года, и сын его тоже умер.

(23.) КУМИРНЯ ГУАНЬ-ИНЬ[296]

Мой сослуживец, достопочтенный Чжао, которому дали посмертное имя Тянь-цзюе, рассказывал, что, когда он служил начальником Гоужуна, ему пришлось как-то раз поехать в деревню, чтобы осмотреть труп.

Наступил вечер, и Чжао заночевал в старом храме. Ему приснилось, что старуха с растрепанными волосами и с лицом, покрытым пылью, встала перед ним и попросила: «Вань Лань держит меня за горло, вы сановник и должны спасти меня».

Проснувшись в испуге, Чжао широко раскрыл глаза. Перед светильниками мелькнуло что-то неясное, он поспешно вскочил, хотел поймать, но никого не было.

Прогуливаясь следующим утром, Чжао заметил, что рядом с храмом стоит кумирня Гуань-инь. Стоящая слева [от изображения Гуань-инь] статуя была как две капли воды похожа на старуху, явившуюся ему во сне.

Перед кумирней был узенький проулочек, ведший к жилому дому.

Чжао позвал монаха и спросил его:

— Есть в вашей деревне Вань Лань?

— А вот его дом, перед кумирней, — ответил монах.

Позвали Вань Ланя. Чжао спросил его:

— Этот дом оставлен тебе предками в наследство?

— Нет, — ответил Вань Лань. — Прежде этот дом служил входом, ведущим к главным воротам в кумирне Гуань-инь. В первую луну этого года монах из кумирни продал его мне за двадцать золотых.

Чжао ничего не сказал о своем сне, откупил у Вань Ланя дом за двадцать золотых и отдал кумирне. Он приказал еще и отремонтировать дом.

В это время Чжао было уже за сорок лет, но потомства у него не было. Через несколько месяцев его жена понесла.

В вечер перед родами Чжао приснилось, что снова пришла та старуха с ребенком на руках, которого она и передала Чжао.

Когда жена Чжао проснулась, оказалось, что ей приснилось то же самое.

У них родился сын.

(24.) ЧАН-ГЭ ЖАЛУЕТСЯ НА НЕСПРАВЕДЛИВУЮ ОБИДУ

В третий день восьмой луны шестнадцатого года правления под девизом Цянь-лун[297] при инспекции дворца было замечено, что пропало несколько безделушек, выставленных на горе Цзиншань[298]. Чиновник дворцового управления заподозрил в краже рабочих, переносивших землю. Он вызвал несколько десятков надзирателей и стал их допрашивать.

Один из них вдруг упал на колени и сказал:

— Я — Чан-гэ, служил в знаменных войсках, мне было двадцать лет, я приехал в город кое-что купить. Рабочий Чжао-эр сделал мне гнусное предложение и, когда я отказался, зарезал меня своим ножом. Труп мой закопан за воротами, там, куда свозят кучи древесного угля. Дома у меня остались отец и мать, они ничего не знают об этом. Молю высокого сановника выкопать доказательство, чтобы обида моя стала известна.

Сказав это, человек упал ничком на землю. Вскоре он пришел в себя, вскочил на ноги и заявил:

— Я и есть Чжао-эр, я — убийца Чан-гэ.

Посмотрев на него, чиновник дворцового управления понял, что это тот, о ком говорил дух обиженного, и передал дело в палату наказаний.

Труп выкопали, вызвали родителей, те сказали:

— Наш сын уже месяц как пропал, но мы не знали, что он погиб.

Стали допрашивать Чжао-эра, он чистосердечно рассказал обо всех обстоятельствах дела.

Из палаты наказаний доложили:

«Чжао-эр признался в своем злодеянии, и получается так, словно он добровольно пришел с повинной. По обычаю полагается смягчить наказание. Однако, учитывая сказанное духом обиженного, ссылаться на обычай неудобно. Предлагаем казнить немедленно».

Приговор был высочайше утвержден.

(25.) ТОРГОВЕЦ КОНТРАБАНДНОЙ СОЛЬЮ ИЗ ПУЧЖОУ

Юэ Шуй-сюань[299], проезжая мимо соляного пруда в Пучжоу, увидел в храме Гуань-шэня[300] изображение князя Чжан Хуаня[301], сидевшего вместе с Гуанем лицом к югу; сбоку находилась фигура генерала Чжоу[302], взгляд у него был свирепый, в одной руке он держал железную цепь, в другой ветку гнилого дерева, почему — непонятно.

Указав на [изображение], местный житель сказал:

— Это — торговец контрабандной солью.

Юэ попросил объяснения, и тот сказал:

— При династии Сун, в годы правления под девизом Юань-ю[303], воду из соляного пруда кипятили несколько дней, но соль не выпаривалась. Торговец в страхе и смятении стал молиться в храме; ему приснилось, что Гуань-шэнь сказал ему: «Твоим соляным прудом завладел Чи Ю[304], поэтому соль и не выпаривается. Я принимал приносимых мне в жертву животных и должен сам навести порядок, но если с духом Чи Ю я могу справиться, жену его, которую зовут Сяо[305], женщину крайне свирепую, я обуздать не могу. Надо, чтобы пришел мой побратим Чжан И-дэ[306], тогда мы сможем поймать и обуздать их. Я уже послал за ним человека в Ичжоу[307]».

[Торговец] в смятении проснулся. А когда рассвело, [все] увидели, что в храме прибавилось изображение [Чжан] Хуаня. В этот вечер бушевал ветер и гремел гром; гнилое дерево повалилось на железную цепь.

На следующий день соль стала выпариваться из воды, и ее было в десять раз больше, чем обычно.

Тогда [Юэ Шуй-сюань] понял, что нынешнее выражение «торговец контрабандной солью» ведет свое начало от этой истории.

(26.) ДУША ДЕВУШКИ ИЗ ЛИНБИ ВОЗРОЖДАЕТСЯ В ЧУЖОМ ТРУПЕ

Когда Ван Янь-тин был начальником уезда Линби, в одной деревне жила жена крестьянина по фамилии Ли. Лет ей было тридцать, была она уродливая, слепая, да еще и водянкой болела лет десять, живот у нее вздулся, как у свиньи. Однажды вечером она умерла. Муж отправился в город, чтобы купить гроб. Когда гроб доставили и хотели уложить в него женщину, она ожила.

Глаза у нее стали ясные и живот совсем спал. Муж, обрадовавшись, приблизился к ней, но она резко оттолкнула его и, плача, сказала:

— Я — девица Ван из такой-то деревни. Я еще не замужем. Как я оказалась здесь? Где мои родители и сестры?

Объятый испугом, крестьянин поспешил сообщить в ту деревню, а там вся семья оплакивала младшую дочь, тело которой они уже захоронили.

Родители как сумасшедшие примчались в дом Ли. Увидев их, девушка со слезами стала их обнимать, говорила о событиях их обыденной жизни, и все совпадало с действительностью.

Семья ее будущего мужа тоже пришла проведать ее, она покраснела, словно была сильно смущена.

Обе семьи стали спорить из-за нее; обратились к властям. Ван Янь-тин примирил их, вынеся решение, что она вернется в свою деревню.

Произошло это в двадцать первом году правления под девизом Цянь-лун[308].

(27.) ХАНЬСКИЙ ГАО-ЦЗУ[309] УБИЛ И-ДИ[310]

Шаньдунский соляной комиссар Лу Сянь-гуань скоропостижно скончался, но вскоре ожил. Он рассказал, что в прошлой своей жизни был неким Ван Ин-бу, родом из Цзю-цзяна. Он убил И-ди — Государя долга — и сделал это по велению Гао-цзу, а не по приказу Сян Юя[311]. Гао-цзу тайно убил И-ди, свалив это на Сян Юя, который якобы по совету князей убил И-ди. Сян Юй пожаловался верховному владыке[312] и потребовал, чтобы Лу засвидетельствовал правду. А правда состоит в том, что убийцей в действительности был Гао-цзу. Это входило в один из «шести удивительных планов» Чэнь Пина[313].

Поэтому Лу [Сянь-гуань] после смерти снова возродился к жизни.

Его спросили, почему же две тысячи лет медлили и только сейчас пришли к этому решению.

— Верховный владыка пришел в ярость, — ответил он, — из-за того, что [Сян] Юй закопал двести тысяч солдат в Сяньяне[314], предал Юя смерти[315] на горе Иньшань, и только сейчас ему дали возможность принести жалобу на не заслуженную им обиду.

В «Случайной болтовне к северу от пруда» Ван Юань-тина[316] приводится история о том, как наложница Чжан Сюня[317] отплатила за обиду. Произошло это тоже с опозданием на тысячу лет.

Чжан был преданным и верным чиновником, и [все-таки] ему было трудно добиться должного воздаяния. Сян [Юй] же совершил жестокие убийства множества людей, поэтому ему было так трудно добиться, чтобы узнали о его обиде.

(28.) ДВОРЕЦ НА КРАЮ ЗЕМЛИ

Ли Чан-мин, военный чиновник в Баодине, скоропостижно скончался. Прошло три дня, а труп все не остывал, и домашние не решались положить его в гроб. Но вот живог покойника вздулся, словно барабан, полилась моча, и Ли воскрес. Схватив за руки родных, он стал рассказывать:

— Перед смертью я невероятно мучился, все тело — от шеи до ног — болело, даже вздохнуть не мог. Когда же я умер, то почувствовал, что тело мое стало легким и гораздо более красивым, чем при жизни.

В том месте, где я оказался, небо было желтым и солнце не светило. Повсюду, куда ни взглянешь, сыпучие пески, так что ноги не касались земли. И ни людей, ни жилья не видно.

Душа моя, несомая ветром, долго металась в разные стороны, пока постепенно не стало светлее и не улегся песок.

Посмотрев вниз, я увидел в северо-восточном углу какую-то большую реку; трое пастухов пасли там овец, а овцы были белые и тучные, как лошади.

Я спросил, где жилища [пастухов], но они мне не ответили. Я прошел еще несколько десятков ли и увидел далеко впереди смутные очертания дворца. Черепица его была покрыта желтой глазурью, словно в нем жил император. Подойдя ближе, я увидел двух людей в парадных сапогах, шапках и халатах, стоявших перед дворцом, словно актеры в мире живых, исполнявшие роли Гао Ли-ши[318] и Тун Гуаня[319]. На фасаде дворца была золотая вывеска, гласившая: «Дворец на краю земли». Я долго прогуливался, любуясь, пока эти в халатах не подошли ко мне с сердитым видом и не погнали меня прочь, крича: «Кто позволил теОе здесь стоять?»

Я заупрямился и не хотел уходить; тогда началась драка. И вдруг из дворца послышался крик: «Что там за шум?»

Те двое вошли во дворец и довольно долго отсутствовали, когда же вышли, то сказали мне: «Не уходи, подожди повеления».

Став по обе стороны от меня, они сторожили. День уже склонился к вечеру, подул холодный ветер, начали падать снежинки, крупные, как черепица. Я стал дрожать от холода, а у стражников от мороза даже слезы выступили.

«Не затеял бы ты драку, — говорили они мне с досадой, — так разве пришлось бы нам мучиться здесь в такую холодную ночь!»

Постепенно небо посветлело, во дворце ударили в колокол, ветер и снег улеглись. Из дворца вышел еще один человек и сказал: «Проводите оставшегося здесь вчера человека в его края».

Те двое потащили меня за собой. Мы шли по проделанной мною раньше дороге. Я увидел, что пастухи по-прежнему там, где были. Мои провожатые передали меня [пастухам], сказав: «По высочайшему повелению поручаем вам этого человека. Проводите его домой. А мы уходим».

Пастухи набросились на меня с кулаками; в испуге я свалился в реку; наглотался воды так, что живот распух; помочился и ожил.

Закончив свой рассказ, Ли помыл руки и лицо, поел и выпил, как в обычное время.

Прошло дней десять или больше, и Ли снова умер.

А до этого сосед Ли по фамилии Чжан спал, когда же наступила третья стража, он услыхал, как рядом с кроватью кто-то зовет его.

Вскочив в испуге, он увидел четырех человек в черных одеждах, ростом каждый более чжана.

— Покажи нам дорогу к дому военного чиновника Ли, — потребовали они. Чжан отказался, тогда люди в черном хотели наброситься на него; испугавшись, он пошел с ними. Подойдя к дому Ли, он увидел, что у дверей уже сидят на корточках двое каких-то людей еще более свирепого вида.

Те четверо не смели поднять на них глаз. Взяв с собой Чжана, они проломили изгородь, так чтобы можно было войти в дом сбоку. Через мгновение в доме послышался плач.

Эту историю рассказывал Чжо Юань, командующий войсками провинции, он был приятелем Ли.

(29.) КАМЕННЫЙ ЯЩИЧЕК В ТЮРЬМЕ

Чжоу Дао-ли из Юечжоу благодаря наследственным привилегиям был аттестован на должность начальника округа Лунчжоу в провинции Шэньси. Прибыв на место службы, он, по обычаю, отправился инспектировать тюрьму. В тюрьме был каменный ящичек длиною в одно чи с небольшим, крепко запертый на замок.

Чжоу захотел открыть ящичек и посмотреть, что там. Тюремный надзиратель остановил его:

— Говорят, что этот ящичек находится здесь со времен Мин[320]; что в нем, неизвестно, но помню, один даосский монах говорил, что, если ящичек откроют, это принесет беду начальству.

Чжоу стоял на своем: во что бы то ни стало хотел открыть ящичек и заглянуть внутрь. Тогда топором сбили замок; в ящичке оказался свиток с изображением человека — тело красное, все в крови, черты лица расплывчатые, от него веяло холодом, но Чжоу все не мог оторвать от него глаз. Из ящичка поднялись серные пары, окутали свиток и сожгли его. Пепел поднялся в воздух и исчез.

Чжоу очень испугался, заболел и умер в Лунчжоу.

Что это было в ящичке, неизвестно.

Мне рассказывал об этом академик Чжоу Лань-по[321]; начальник округа Чжоу был его внучатым племянником.

ЦЗЮАНЬ ВТОРАЯ

(30.) ЖЕНА ЧЖАН ЮАНЯ

У крестьянина Чжан Юаня из уезда Яньши, что в провинции Хэнань, была жена из рода Би. Погостив в доме родителей, она возвращалась к мужу. Младший брат ее мужа вышел навстречу ей.

Дорога шла мимо старой могилы, скрытой в тени деревьев. Би понадобилось облегчиться. Попросив деверя подержать осла, на котором она ехала, Би повесила на дерево свою красную хлопчатобумажную юбку. Кончив свои дела, она хотела надеть юбку, но та исчезла.

Вернувшись домой, Би легла спать с мужем. Наступило утро, но они не могли подняться. Домашние постучались в дверь, вошли: окно закрыто, тела мужа и жены есть, но голов у них нет.

Сообщили судье, тот не мог понять, в чем дело. Арестовали деверя, допросили его. Тот рассказал, как накануне пропала красная юбка.

Тогда отправились к той могиле. Рядом с ней оказалась пещера, гладкая, словно кто-то часто входил и выходил из нее. Пригляделись внимательно, а за пещерой виднеется красная хлопчатобумажная юбка, принадлежавшая Би. Стали рыть, — обе головы здесь, без гроба, а пещера узенькая, только рука войдет.

Судья так и не смог вынести решения по этому делу.

(31.) ЧУДЕСА С БАБОЧКОЙ

Некий Е из столицы и Ван-сы, уроженец Ичжоу, были большими друзьями. В седьмой день седьмой луны, когда Вану исполнилось шестьдесят лет, Е верхом на осле отправился поздравить его. Когда он проезжал через Фаншань[322], уже смеркалось. Вдруг к нему подъехал какой-то детина на лошади и спросил, куда он едет. Е объяснил ему.

— Ван-сы мой двоюродный брат, — обрадовался тот, — я тоже собрался поздравить его. Поедем вместе, ладно?

Е тоже обрадовался, и они продолжали путь вместе. Детина все время отставал. Е хотел пропустить его вперед, тот сделал вид, что согласен, но тут же начал отставать по-прежнему.

Е подумал, не грабитель ли он, и начал оглядываться. Стало совсем темно. Е не различал облика своего спутника» но тут началась гроза, и при вспышках молнии Е увидел, что тот висит на лошади головой вниз, а обе ноги его двигаются в воздухе, словно он идет быстрым шагом. При каждом таком шаге раздавался удар грома, и изо рта его вылетал черный пар. Язык у него был длиной более целого чжана, красный, как киноварь. Е очень испугался, но — ничего не поделаешь — пришлось ему скрывать [испуг]. Доехали до дома Ван-сы. Ван вышел им навстречу, радостно приветствовал, приказал подать вино. Е отвел его в сторону и спросил, кем ему приходится его спутник.

— Это мой двоюродный брат Чжан, — ответил Ван, — он живет в столице на улице Веревочных мастеров, а сам он серебряных дел мастер.

Е понемногу стал успокаиваться и даже решил, что виденное им в пути ему почудилось. Но когда кончили пить и стали устраиваться на ночлег, он не захотел ночевать вместе с детиной. Тот настаивал, и Е пришлось попросить старого слугу лечь с ними в одной комнате.

Е все никак не мог заснуть, а слуга спал крепким сном. Когда наступила третья стража, светильник погас. Детина уселся на постели, снова высунул язык, и вся комната озарилась ярким светом. Подойдя к постели Е, он начал обнюхивать полог, роняя слюну. Затем он протянул обе руки, схватил старого слугу и начал пожирать его[323], выплевывая кости на пол.

Е закричал, взывая к Гуань-шэню:

— Великий государь, ниспровергающий бесов[324], где ты? Неожиданно послышался гул, похожий на бой барабана, с балки спустился Гуань-ди с огромным мечом в руках, ударил мечом детину, и тот превратился в бабочку величиной с колесо телеги. Бабочка расправила крылья и отражала ими удары меча. Но вот раздался удар грома — бабочка и Гуань-ди исчезли. Е потерял сознание и упал на пол.

Наступил полдень, а он все еще не поднимался. Ван-сы пришел в комнату посмотреть, в чем дело. Е все ему рассказал. На полу было несколько доу свежей крови. Ни Чжана, ни слуги на постели не было, но лошадь по-прежнему стояла в конюшне. Послали человека на улицу Веревочных мастеров узнать про Чжана. Чжан работал в своей мастерской, он не ездил в Ичжоу поздравлять [Вана].

[32. Человек, повстречав приятеля, ночует с ним в одной комнате; ночью видит, как тот, изменив внешний вид, с кем-то борется. Утром на земле валяется труп питона. Посетив этого приятеля, узнает, что тот был тяжело болен от укуса «ядоноса» и выздоровление началось в момент их «встречи».

33. Дух болезни в благодарность за оказанную человеком услугу делает его богатым.

34. Бесы карают жестокого чиновника, заставив его обманным путем перебить всех членов собственной семьи.]

(35.) НЕВАЛЯШКА

Некий студент Цзян на пути в провинцию Хэнань заночевал в уезде Гунсянь. На постоялом дворе был западный павильон, очень чистый, тихий, так понравившийся Цзяну, что он немедленно отнес туда свои вещи.

— А вы, почтеннейший, смелый человек или нет? — с улыбкой спросил хозяин постоялого двора. — А то здесь не очень-то спокойно.

— За себя постоять сумею, — ответил Цзян.

Когда наступила глубокая ночь, Цзян, сидевший при светильнике, услышал какой-то шум под столом, словно в бамбуковое ведро льется вода. Из-под стола выскочил кто-то в синей одежде, черной шапке, похожий на курьера из мира смертных, но ростом не больше трех цуней. Он долго глядел на Цзяна, а потом что-то проворчал и ушел. Вскоре появилось несколько маленьких человечков, несших на носилках чиновника. Знамена, повозка, лошади — все было крошечным, как горошинки. Чиновник в черном головном уборе из тонкой ткани восседал в важной позе. Показав рукой на Цзяна, он выбранился, голос у него был не громче жужжания пчелы. Цзян не испугался. От этого чиновник пришел в еще большую ярость; ударив ручонкой по полу, он приказал человечкам схватить Цзяна. Те стали изо всех сил тянуть Цзяна за туфли и чулки, но не могли сдвинуть его с места. Чиновник, заподозрив их в трусости, засучил рукава и вскочил. Тогда Цзян взял его в руку, поставил на стол, пригляделся и понял, что это неваляшка, какие продаются в мире смертных. Тогда он стал его опрокидывать.

Маленькие человечки упали перед Цзяном на колени, умоляя вернуть им их начальника.

— За это нужно дать выкуп, — пошутил Цзян.

Те согласились. В дырке в стене послышалось жужжание, и четыре человечка внесли одну головную шпильку; еще двое на плечах притащили головную булавку. Через мгновение на полу лежало много головных украшений из золота.

Цзян отдал им неваляшку. Теперь они могли двигаться в прежнем порядке, но ряды смешались, и отряд обратился в беспорядочное бегство.

Когда наступило утро, хозяин поднял крик, что его обокрали.

Расспросив его, Цзян понял, что выкуп, отданный ему человечками за их чиновника, состоял из вещей, украденных ими у хозяина постоялого двора.

[36. Дух предсказателя, случайно обиженный лодочником, вселяется в тело его сестры. Та заболевает, после выздоровления становится грамотной и умеет предсказывать людям судьбу. Брат ее жалуется духу-покровителю местности, тот наказывает духа предсказателя за то, что он отомстил неповинной женщине. После этого она лишается своего дара.

37. В Царстве мертвых наказывают женщину, которая убила многих своих служанок и наложниц мужа.

38. Любитель гаданий верит, что сошелся с духом женщины древности, хранившей верность своему покойному мужу. Оказывается, что его соблазнила современная ему бесовка.

39. Гадатель советует родителям, у которых умирали все новорожденные сыновья, следующего сына назвать женским именем и одевать, как девочку. Тот живет до старости.

40. Небо карает даоса, который выманил у богача все серебро для приготовления эликсира долголетия.]

(41.) Е ЛАО-ТО

Был некий Е Лао-то, откуда родом — не знаю, ходил он с непокрытой головой, босиком, зимой и летом в одном и том же хлопчатобумажном халате, держа в руках бамбуковую циновку. Как-то раз он забрел на постоялый двор в Вэйяне. Недовольный тем, что гости очень шумели, он захотел устроиться в комнате, где было потише. Хозяин показал ему комнатку:

— Здесь самое тихое и уединенное место, но тут водятся бесы, ночевать здесь нельзя.

— В этом нет ничего дурного, — сказал Е Лао-то, подмел комнату, расстелил на полу свою циновку и с наступлением ночи улегся спать.

Когда наступила третья стража, двери внезапно открылись, и он увидел женщину с веревкой на шее; глаза у нее вылезли из орбит и висели на щеках, язык длиной в несколько чи вывалился изо рта, шла она волоча ноги. Рядом с ней был бес без головы, несший в руках две головы. Шествие замыкали идущий за ними вплотную бес с черным телом, уши, глаза, нос, рот были еле различимы, и еще один бес с руками и ногами [желтыми, как при] желтухе, огромным животом величиной с тыкву-горлянку в пять даней.

— Здесь пахнет живым человеком, — сказали они друг другу с удивлением, — надо его поймать.

И они начали шарить повсюду, но не приближались к Е Лао-то.

— Ясно, что он здесь, — сказал один из бесов. — Почему же мы не можем его найти?

— Как правило, — ответил желтушный бес, — нашей породе потому удается ловить людей, что сердце их наполняется страхом и душа выскакивает наружу. А этот человек, наверное, ученый, постигший дао, в сердце его нет страха, и душа не отделилась от тела. Поэтому в суматохе его не легко поймать.

Бесы стали оглядываться по сторонам, тогда Е Лао-то уселся на своей циновке, показал на себя рукой и сказал:

— Я здесь.

Бесы испугались и упали перед ним на колени, а Е начал их допрашивать одного за другим.

Указывая на трех бесов, бесовка сказала:

— Этот погиб в воде, этот умер в огне, а этот был казнен за грабеж и убийства людей. Я же повесилась в этой комнате.

— Согласны покориться мне? — спросил Е.

— Да, — ответили они.

— Если так, то добейтесь нового рождения и больше здесь не появляйтесь в виде нечистой силы.

Поклонившись ему, они ушли.

Утром Е Лао-то рассказал все хозяину. С тех пор в этой комнате все было спокойно.

(42.) СУ ДАНЬ-ЛАО ПЬЕТ С ДУХОМ МОРОВОГО ПОВЕТРИЯ

В Ханчжоу жил некий Су Дань-лао, насмешник, любивший над всеми подшучивать; люди терпеть его не могли. В день Нового года [соседи] прикрепили к его двери бумагу с изображением духа морового поветрия. Выйдя утром из дому, Су увидел [рисунок] и, громко захохотав, пригласил духа войти, сесть на почетное место и выпить с ним вина. Рисунок Су сжег.

В том году был мор; все заболевшие соседи [Су] наперебой стали приносить жертвы духу морового поветрия; устами одного больного дух возвестил: «В день Нового года Су Дань-лао почтил меня угощением, а я его не отблагодарил. Хотите умилостивить меня, пригласите Су составить мне компанию, тогда я уйду».

Теперь те, кто приносил жертвы духу морового поветрия, стали наперебой приглашать к себе Су Дань-лао, и он целыми днями был занят, принимая угощение и вино.

В семье его было больше десяти человек взрослых и детей, и никто из них не заболел.

[43. Человеку снится, что он поймал беса и отвел его в храм Гуань-инь. В храме Гуань-инь объяснила ему, что это — служащий Царства мертвых, которого надо отпустить обратно. С разрешения Гуань-инь человек посещает Царство мертвых, проводником туда (как и в храм Гуань-инь) служит его друг. Проснувшись, человек узнает о смерти этого друга.

44. Двух студентов, занимавшихся в уединенном месте, посещает незнакомый им студент, который рисует магический круг, чтобы вызвать Гуань-инь. Один из студентов (по предложению вновь прибывшего) всовывает в круг голову и чуть не умирает от раны на шее. Незнакомец исчезает. А пострадавший некоторое время спустя вешается.]

(45.) СЮЦАЙ ЛИНЬ ИЗ ШАНЬДУНА

Сюцай Линь из Шаньдуна достиг уже сорока лет, но все не мог никак получить следующую ученую степень. Однажды, когда он задумался о том, чтобы сменить род своих занятий, ему послышался идущий откуда-то сбоку голос:

— Не приходите в отчаяние.

Линь в испуге спросил, кто это говорит.

— Я бес, который на протяжении нескольких лет защищает вас и охраняет, — ответил голос.

Линь захотел увидеть его, но бес отказался [показаться]. Линь продолжал настаивать, тогда бес сказал:

— Если вы обязательно хотите увидеть меня, то не пугайтесь.

Линь обещал. Бес упал перед ним на колени, лицо у него было скорбным и залито кровью.

— Я торговец тканями из Ланьчэнсяня, — сказал он. — Некий Чжан из Есяня убил меня и спрятал мой труп под мельничным жерновом у Дунчэнских ворот. Настанет день, когда вы будете начальником Есяня, прошу вас тогда отомстить за меня.

И еще он сказал:

— В таком-то году вы сдадите экзамен на степень цзюйжэня, а в таком-то году — на степень цзиньши.

Замолчав, бес исчез.

Когда настал названный им срок, Линь действительно сдал экзамен на степень цзюйжэня, но вот экзамен на степень цзиньши он не сумел сдать в указанный бесом срок. Линь сказал со вздохом:

— Видно, и бесы не всегда разбираются в делах смертных, связанных с почестями и славой.

Не успел он произнести эти слова, как из пустоты послышался голос:

— Не я ошибся, а вы сами виноваты. В такой-то день такого-то месяца вы вступили в незаконную связь с некоей вдовой; еще хорошо, что она не забеременела. Никто из людей об этом не знает, но в канцелярии Царства мертвых ваш поступок записан, и карой вам послужит задержка на два срока со сдачей экзамена.

Линь, весь дрожа, обещал исправиться.

Через два срока он сдал экзамен на степень цзиньши и получил назначение на пост начальника Есянь. Прибыв в город, он нашел мельничный жернов. Когда его сдвинули, там действительно оказался труп. Линь велел арестовать Чжана. Когда того допросили, он сознался в убийстве, за что и понес кару по закону.

[46. Заметка о том, как хоронят в районе Цинь, чтобы трупы не причиняли вреда людям.]

(47.) МОГИЛА СЯХОУ ДУНЯ[325]

Когда родился Чжан Юн[326], командующий войсками в районе Сунцзян при нынешней династии, его отцу приснился дух в золотых латах, назвавшийся ханьским генералом Сяхоу. Как только он вошел в дверь, родился Чжан Юн. Впоследствии [Чжан Юн] получил титул хоу[327], хоронили его в родном краю. Когда разрыли землю, там обнаружили древнюю мемориальную надпись, гласившую: «Могила вэйского генерала Сяхоу Дуня». Иероглифы были огромные и написаны стилем лишу[328]. Через две тысячи лет [дух] посетил родные места. Странно!

[48. Казненный генерал становится злым духом, обуздать которого можно, если выкрикнуть имя живого генерала, который не испугался первого появления злого духа.

49. Жена злого человека, доведенная голодом до отчаяния, крадет курицу у соседа. Пьяный муж хочет зарезать жену, она говорит, что украла эту курицу по приказанию деревенского ученого. По настоянию того гадают; три раза жребий показывает, что украл мужчина. Впоследствии дух объясняет человеку, которого напрасно обвинили в краже, что он лишился только места и уважения соседей, а женщина могла лишиться жизни.

50. Человек умирает; воскреснув, говорит, что его призывали в небесный секретариат, так как там не хватает искусных писцов. Через несколько дней хвастун снова умирает.]

(51.) ГУ ЯО-НЯНЬ

В пятнадцатом году правления под девизом Цянь-лун[329] я жил в Сучжоу в доме Цзян Юй-фэна. Его сын Бао-чэн, вернувшись с государственных экзаменов в Цзиньлине, тяжело заболел. Юй-фэн отовсюду приглашал к нему знаменитых врачей, но все они уходили со сконфуженным видом. Зная, что я нахожусь в дружеских отношениях с дипломированным доктором Сюе[330], он заставил меня написать тому письмо с просьбой посетить [больного].

Когда мы с Юй-фэном стояли у ворот в ожидании [врача], больной закричал в своей комнате:

— Гу Яо-нянь пришел! Садитесь, пожалуйста, почтенный Гу!

Гу Яо-нянь был простолюдин из Сучжоу, казненный сучжоуским губернатором Ань-гуном за то, что он возглавил толпу, избившую чиновников во время «рисового бунта».

Усевшись, Гу сказал Бао-чэну:

— Господин Цзян, вы заняли тридцать восьмое место в списке выдержавших экзамены[331]. И болезнь у вас пустяковая. Вы излечитесь от нее, если угостите меня вином и мясом[332]. После этого я сразу же уйду.

Услыхав это, Цзян Юй-фэн бросился в комнату сына и стал его успокаивать:

— Дядюшка Гу скоро уйдет, вот только поднесем ему жертвенное угощение.

— Там, у ворот, — ответил больной[333], — чешет языком этот чиновник Юань из Цяньтана, я боюсь его, не могу уйти. — И добавил: — К воротам подходит господин Сюе, это искуснейший врач, и мне лучше уклониться от встречи с ним.

Цзян Юй-фэн поспешил к воротам. Он потянул меня за руку, чтобы я уступил дорогу [Гу Яо-няню], но в это время подошел доктор Сюе. Узнав, в чем дело, он засмеялся:

— Значит, дух [покойного] не желает встречаться с нами двумя. Пойдемте-ка вместе прогоним его.

Мы вошли в комнату больного. Сюе пощупал его пульс, я подмел перед лежанкой[334]. После одного приема лекарства больному сразу стало лучше.

В этом году Бао-чэн получил степень. Действительно, он прошел тридцать восьмым по списку выдержавших.

(52.) ДАОС-ВОЛШЕБНИК ПРОСИТ РЫБУ

Ван Гун-нань, муж моей младшей сестры, жил у моста Хэнхэцяо в Ханчжоу. Выйдя как-то утром из дому, он встретил у ворот даоса, который, сложив для приветствия руки, сказал ему:

— Прошу у вас, достопочтенный, одну рыбу.

— Вы, монахи, питаетесь вегетарианской пищей, чего ж ты клянчишь рыбу? — возмутился Ван.

— Деревянную рыбу[335], — сказал даос.

Ван отказал ему, и даос ушел, сказав на прощание:

— Сейчас пожадничали, достопочтенный, потом обязательно раскаетесь в этом!

В ту же ночь Ван услышал шум падающей черепицы. Утром пошел посмотреть — куча черепицы лежала на дворе.

На следующую ночь вся его одежда оказалась в отхожем месте.

Ван Гун-нань попросил амулет у сюцая Чжан Ю-ху.

— У меня есть два амулета: один дешевый, другой дорогой, — сказал тот. — С помощью дешевого Чжан Чжи-кэ[336] будет держать [бесов] в уезде днем и ночью; с помощью дорогого Чжан Чжи-сян[337] поймает нечисть.

Гун-нань взял дешевый амулет и, вернувшись домой, повесил его в главном зале. В эту ночь действительно все было спокойно.

Через три дня в ворота постучался старый даос, с необычайной внешностью человека древности. Так как Гун-наня не было дома, то к даосу вышел его второй сын — Хоу-вэнь.

Даос сказал ему:

— Вашей семье на днях причинил неприятности один даос, это мой ученик; вы искали помощи у амулета, лучше бы вам искать помощи у меня. Пусть ваш отец завтра придет в беседку Холодных источников[338] у Западного озера и трижды громко крикнет: «Железная Шапка»[339], я тотчас же приду. В противном случае бесы украдут амулет.

Когда отец вернулся домой, Хоу-вэнь все рассказал ему, и на следующее утро Гун-нань пришел в беседку Холодных источников; несколько сот раз он громко кричал: «Железная Шапка», но никто не отзывался.

Как раз в это время Ван Цзя-цзэн[340], начальник [уезда] Цяньтан, проезжал по дороге, и Гун-нань, преградив дорогу его паланкину, рассказал ему всю эту историю. Решив, что он спятил, Ван обругал его и оскорбил.

В эту ночь все взрослые мужчины семьи Гун-наня сторожили амулет. Но вот наступила пятая стража и вдруг послышался звук, какой бывает, когда рвут бумагу, и амулет исчез; утром на столе обнаружили следы ног огромного человека, величиной более чжана.

С этих пор каждую ночь толпа бесов собиралась у ворот, стучала в них и кидалась всякими черепками. Гун-нань был сильно напуган, за пятьдесят золотых он приобрел у Чжан [Ю-ху] новый амулет, повесил его, и после этого бесы действительно угомонились.

Однажды Гун-нань рассердился на своего старшего сына, Хоу-цзэна, и хотел его побить, но Хоу-цзэн убежал. Он не вернулся и на третий день. Моя младшая сестра плакала, не осушая глаз. Гун-нань сам отправился на поиски сына и нашел его, бродящего у реки; тот собирался утопиться. Поспешно усадили его в паланкин; оказалось, что он стал вдвое тяжелее, чем прежде. Когда привезли его домой, он тупо смотрел перед собой и бормотал что-то неразборчивое. Когда уложили, он вдруг в испуге закричал:

— Хотят расследовать, хотят расследовать, я уйду!

— Куда ты идешь, сынок? — спросил Гун-нань. — Я пойду с тобой!

Хоу-цзэн поднялся, надел халат и шапку, преклонил колени перед амулетом. Остававшийся рядом с ним Гун-нань ничего не видел, а Хоу-цзэн видел духа, сидящего на почетном месте; у духа было три глаза под бровями, золотое лицо и красная борода; рядом стояли на коленях молодые мужчины.

— Ван [Хоу-цзэн], — сказал дух, — твое существование на этом свете еще не окончилось, что же привело тебя в такой ужас, что ты решил искать смерти? — И потом добавил, [обращаясь к молодым мужчинам]: — Вы — слуги пяти сторон[341]. Как же, не получив приказа Верховной чистоты[342], вы стали слугами даоса-волшебника?

Те признали свою вину. Дух приказал дать им по тридцать палок. Бесы вопили и просили пощады; видно было, как их ягодицы становились цвета черной грязи. Когда [экзекуция] кончилась, дух толкнул [Хоу-цзэна] ногой, и тот очнулся, словно от сна. Пот градом катился по его спине.

С тех пор в доме воцарился покой.

(53.) ТРУП ПРИХОДИТ ЖАЛОВАТЬСЯ НА ОБИДУ

В городе Сисян, что в округе Чанчжоу, жил человек по фамилии Гу. Как-то вечером, когда солнце уже село, он шел по предместью и попросился на ночлег в старом монастыре.

— Сегодня вечером мы совершаем похоронную службу в одной семье, — сказал монах, — послушники уже там, в храме нет никого. Приглядите за храмом, почтенный.

Гу согласился. Он запер двери храма, задул светильник и лег. Когда наступила третья стража, кто-то сильно постучал в двери.

— Кто там? — крикнул Гу.

— Это я — Шэнь Дин-лань, — ответил голос из-за двери.

Шэнь Дин-лань был старым приятелем Гу, умершим более десяти лет назад. Гу был в страшном испуге и не стал открывать двери.

— Не бойся, — громко крикнул голос снаружи. — Мне надо кое-что тебе поручить. Если ты сейчас же не откроешь, я обернусь бесом и неужто не сумею выломать двери и войти? Но ведь я — твой старый друг, сохранивший к тебе прежние чувства.

Ничего не поделаешь, Гу пришлось открыть двери; когда он открывал щеколду, послышался глухой стук, словно человек упал на землю.

Руки у Гу дрожали, веки дергались, он хотел взять светильник, но с земли вдруг послышался громкий крик:

— Я не Шэнь Дин-лань, а такой-то, только что умерший _ в доме к востоку отсюда. Злодейка-жена отравила меня. Я потому назвался именем Шэнь Дин-ланя, что хочу просить тебя сделать известной всем мою обиду.

— Но я же не судья, как я могу это сделать? — спросил Гу.

— Доказательства на моем трупе.

— А где ваш труп? — спросил Гу.

— Иди сюда со светильником и погляди. Но когда я вижу свет, я не могу разговаривать.

В этот момент снаружи послышались голоса и стук в двери. Гу пошел открывать. Это монахи вернулись в храм. Все они были перепуганы.

— Когда мы читали сутру над трупом, — объяснили они Гу, — он таинственным образом исчез. Поэтому мы прекратили чтение и вернулись сюда.

Тогда Гу рассказал им, что случилось.

Они осветили труп своими факелами и увидели, что из всех его семи отверстий течет кровь, застывающая на земле.

На следующий день об этом доложили властям и тем самым восстановили истину.

[54. Юань Мэй выносит неправильное решение по делу об убийстве женщины; через десять с лишним лет он видит во сне ее дух, который называет ему имя настоящего убийцы и требует отмщения.

55. Бандит, желая отомстить разоблачившему его человеку, непрерывно молится богу грома, тот является, но, пристыженный упреками разоблачителя, уходит.]

(56.) БЕС, ПРИСВОИВ ЧУЖОЕ ИМЯ, ТРЕБУЕТ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЙ

Некий телохранитель государя очень любил быструю скачку на коне и стрельбу; как-то, гоняясь за зайцем, он налетел у восточных ворот [столицы] на старика, который, стоя на коленях, набирал воду из колодца. Не сумев сдержать лошадь, он столкнул старика в колодец.

В смятении телохранитель поскакал домой.

Этой же ночью он увидел, как тот старик открыл двери, вошел и сердито сказал:

— Хотя ты и не нарочно убил меня, но, если бы, видя, что я упал в колодец, ты позвал на помощь людей, меня удалось бы спасти. Зачем же тебе, бессердечному, понадобилось мчаться домой?

Тому нечего было ответить. Старик стал бить посуду, сломал дверь, творил бесчинства. Вся семья на коленях молила его о прощении, предлагала богатое угощение, но старик сказал:

— Это бесполезно. Хотите, чтобы я успокоился, тогда вырежьте из дерева поминальную табличку[343], напишите на ней мое имя и фамилию, каждый день приносите мне в жертву поросячьи ножки, служите мне как вашему предку, тогда я прощу.

Сделали, как он сказал, и бесчинства прекратились. С этих пор каждый раз, проезжая мимо восточных ворот, телохранитель делал крюк, чтобы объехать тот колодец.

Однажды, сопровождая императора, он ехал мимо восточных ворот и хотел, как всегда сделать крюк, но начальник остановил его:

— А если государь спросит, где ты, что ему ответим? И кроме того, как можно бояться духа мертвого при свете белого дня, находясь среди тысячи колесниц и десятка тысяч всадников?

Телохранителю пришлось проехать мимо колодца, и тотчас же он увидел старика, как тогда стоявшего у колодца. Старик бросился вперед, схватил его за полу одежды и стал ругать:

— Сегодня я нашел тебя! Несколько лет тому назад ты дал своей лошади наехать на меня и не помог мне. Как можно быть таким жестокосердным?

Старик ругался и бил телохранителя, а тот в испуге жалобно просил:

— Как же мне искупить свою вину? Ведь уже несколько лет вы принимаете жертвы, приносимые вам в моем доме, и сами обещали простить меня, почему же вы изменили своему слову?

Еще больше распалясь, старик закричал:

— Я еще не умер, зачем же ты мне приносишь жертвы! Когда твоя лошадь толкнула меня, я хоть и оступился и упал в колодец, но вскоре проходивший мимо человек услышал мои крики о помощи и сразу же вытащил меня. Ты что же это, меня за беса принимаешь?

В смятении телохранитель повел старика в свой дом.

Поглядели на табличку, и оба увидели, что на ней написаны другие имя и фамилия. Старик засучил рукава и с проклятиями сбросил табличку на пол. Домашние телохранителя стояли потрясенные, в ужасе, не понимая, в чем дело. А в воздухе послышался смех и сразу затих.

(57.) БЕС ПАСУЕТ ПЕРЕД ЧЕЛОВЕКОМ, ГОТОВЫМ РИСКОВАТЬ СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ

У помощника министра Цзе был дальний родственник, человек смелый до дерзости. Он ненавидел разговоры о бесах и духах; и где бы он ни жил, всегда старался поселиться в том месте, о котором говорили, что там селиться не к добру.

Проезжая через Шаньдун, он услыхал, что в западном флигеле одного постоялого двора водится нечисть. Цзе очень обрадовался, открыл двери, вошел туда и уселся. Когда наступила вторая стража, с потолочной балки упала черепица. Цзе выругался:

— Ты — бес? Скинь что-нибудь, чего нет на крыше моей комнаты, тогда испугаюсь!

Сверху свалился мельничный жернов.

— Ты что, злой бес? Сумеешь разбить мой стол, вот тогда испугаюсь! — злобно сказал Цзе.

Сверху упал огромный камень, расколовший стол пополам.

— Бес, собака, раб, посмей разбить мне голову, тогда покорюсь тебе! — завопил Цзе в ярости, вскочил с места, швырнул шапку на пол и стал ждать, задрав вверх голову.

С этой минуты воцарилась полная тишина, ни звука не не было слышно; и нечисть там больше не появлялась.

[58. Человек, овладевший искусством ездить верхом на ветре и ходить по воде, после землетрясения попадает на небо, «находящееся за оболочкой обычного неба»; возвращается оттуда весь оборванный и почерневший. Только несколько месяцев спустя он приобретает прежний вид.

59. Совершая моление о дожде, предок Юань Мэя ночует в заброшенном храме, где ему во сне является дух Тун Сяня (любимца императора Ай-ди), которого убил Ван Ман. Дух рассказывает, как было совершено убийство на самом деле (а не как в династийной истории, составленной Бань Гу). Проснувшись, человек жертвует деньги на восстановление храма. С тех пор моления о дожде его и его потомков стали всегда увенчиваться успехом.

60. Трое братьев заблудились и много дней голодали в горах. Они попадают к трехголовому человеку, который кормит их и показывает им дорогу. Его предсказание о гибели двух братьев в случае нарушения ими запрета сбывается.]

(61.) МЕТЛА ВОДЯНОГО ДУХА

Мой двоюродный брат Чжан Хун-е жил в доме некоего Паня, стоявшем у реки Циньхуай. Как-то летней ночью он пошел в отхожее место; вода в клепсидре опустилась до уровня третьей стражи, голоса людей уже смолкли, луна светила ярко, и Чжан оперся на перила, любуясь луной. Тут он услышал какой-то плеск и увидел голову человека, высовывающуюся из воды; удивившись тому, что кто-то плавает в такой поздний час, Чжан присмотрелся внимательнее и увидел, что в глазах его нет черных [зрачков]; когда же [существо] выпрямилось, шея его была неподвижна, как у деревянного изваяния. Чжан бросил в него камень. Тогда оно скрылось в воде.

На следующий день утонул один парень, и Чжан понял, что он видел водяного духа. Когда он рассказал об этом соседям, продавец риса добавил, что водяные духи — это нечисть, жаждущая жизни людей. Как-то в юности он торговал рисом в Цзясине, и ему нужно было перебраться через канал, полный желтой грязи. Канал был очень глубоким, и [ему] пришлось сесть на буйвола. Когда он доехал до середины канала, из грязи протянулась черная рука и схватила торговца за ногу, но ему удалось поджать под себя ноги, так что черная рука ухватила за ногу буйвола, не давая ему двигаться.

Испуганный торговец стал звать на помощь прохожих, те пытались тащить буйвола вперед, но он не мог выбраться из грязи. Тогда они стали поджигать ему хвост. Не в силах вынести боли, буйвол рванулся изо всех сил и вылез. Люди увидели, что под брюхом у него привязана старая метла, да так крепко, что ее никак не удавалось отвязать. Она была такой прогнившей и грязной, что даже приближаться к ней было противно. Стали сбивать ее палками, метла издавала стоны, и из нее лилась жидкость — черная кровь. Люди разрезали метлу ножами, принесли хворосту и сожгли [метлу]. Вонь не проходила в течение месяца. С этих пор уже никто больше не тонул в этом желтом глинистом канале.

[62. Чудовищная птица лоча, выклевывающая людям глаза и пьющая их кровь, обернулась двойником новобрачной и ночью чуть не заклевала ее.]

ЦЗЮАНЬ ТРЕТЬЯ

[63. Человек, брат которого повесился в храме, изрубил на куски изображение духа, подстрекавшего людей к самоубийству. Оскорбленный дух насылает болезнь на ни в чем не повинную девушку. Оскорбивший его человек изгоняет наваждение и женится на выздоровевшей девушке.]

(64.) СЮЦАЙ ЦЮ

Некий сюцай Цю из Наньчана летним днем, чтобы насладиться прохладой, разлегся нагишом в храме бога земли[344], а когда вернулся домой, то сильно заболел. Его жена, решив, что мужа наказал бог земли, принесла жертвы вином и яствами, бумажными деньгами и курениями, прося за сюцая прощения. Действительно, больному стало легче. Жена велела сюцаю пойти в храм и поблагодарить бога земли. Сюцай рассердился и пошел в храм духа-хранителя местности, где сжег написанный им доклад, в котором сообщал, что бог земли хитростью выманил жертвоприношения, наслав на него наваждение.

Прошло десять дней, но ответа не было. Еще больше рассердившись, сюцай сжег новое донесение, в котором прибавилось еще обвинение по адресу самого духа-хранителя местности, якобы присвоившего из корыстолюбия часть жертвоприношений [богу земли].

В эту ночь сюцаю приснилось, что на стене храма духа-хранителя местности наклеено объявление, в котором говорилось: «Бог земли хитростью выманил жертвоприношения, чем опозорил свой ранг. Сместить его с должности. Некий Цю за неуважение к духам и любовь к тяжбам получит тридцать палок в Синьцзяне».

Когда сюцай проснулся, он припомнил свой сон и усомнился: ведь он — житель Наньчана. Даже если он и должен подвергнуться наказанию, то не в уезде Синьцзянь. Значит, сон не обязательно сбудется.

Вскоре храм бога земли разрушило молнией; тут сюцай так забеспокоился, что даже не решался больше выходить из дому.

Через месяц с лишним, когда губернатор Цзянси А-гун пришел в храм, чтобы возжечь курения, его враг зарубил его топором. Собрали всех чиновников, чтобы произвести расследование и арестовать [преступника]. Сюцай, пораженный случившимся, прибежал, чтобы узнать подробности. Начальник уезда Синьцзянь, заметив его странный вид, спросил, кто он такой. Сюцай стал заикаться и не смог произнести ни слова. Одет он был в халат, ни шапки, ни пояса на нем не было[345], и разгневанный начальник приказал тут же на улице дать ему тридцать палок. Только когда порка кончилась, Цю смог произнести: «Я — сюцай, из семьи министра земледелия Цю».

Начальник уезда Синьцзянь в раскаянии добился для него места ведающего образованием в Фэнчэне.

[65. Лекарь, свалившийся в воду, уцепился рукой за речного дракона. С тех пор его рука исцеляла больных людей.

66. Пропавший из дому студент по возвращении рассказал, что человек в черном привел его к озеру и показал дворец водяного духа и красавиц девушек. По приглашению человека в черном юноша собирался броситься в воду, но проходивший мимо бондарь удержал его.

67. Женщина отдает трем приятелям 50 лянов на обновление храма, двое решают присвоить деньги, третий возражает. Через некоторое время те двое умирают. Третий попадает в Царство мертвых и видит, как его приятелей судят. Придя в себя, узнает, что три дня лежал дома как мертвый.

68. Умерший юноша вновь рождается в теле своего новорожденного брата; в три месяца у него уже появляются зубы.]

(69.) ЛИС УДАРЯЕТ В КОЛОКОЛ

Когда достопочтенный Чэнь Шу-чжао[346] приступил к исполнению своих обязанностей в районе Тинчжоу и Чжанчжоу, с моря вдруг прибило к берегу колокол, такой большой, что он мог вместить сотню даней. Люди сочли это благоприятным предзнаменованием, доложили властям, и колокол был повешен на высокую башню к западу от города. Ударили в него — звон был слышен за десять ли вокруг. Старого крестьянина Ли назначили сторожем при колоколе.

Вскоре с моря стал слышаться свист. Достопочтенный Чэнь, решив, что это свистит какой-то морской дух, отвечающий на зов колокола, приказал начальнику уезда запечатать вход в башню и строго предупредил старика Ли, чтобы он никому не позволял больше бить в колокол.

На башню повадился ходить один красивый юноша, он беседовал с Ли, а когда приходила охота поесть и выпить, то появлялись еда и вино. Ли понимал, что это лис-бессмертный, и как-то раз, охваченный внезапной жадностью, упал перед ним на колени и попросил:

— Вы ведь бессмертный, почему же не подарите мне серебро, а ограничиваетесь лишь едой да питьем?

— Богачей имеется определенное число, — ответил юноша. — Тебе судьбой предуготовлено быть бедняком, нельзя тебе получить богатство; а если получишь — быть беде, и тебе придется пожалеть об этом.

Но Ли продолжал упрашивать его.

Наконец юноша с улыбкой согласился. Мгновение спустя на столе оказался большой слиток серебра в пятьдесят лянов. Но с тех пор юноша больше не приходил. Серебро Ли спрятал в сундук.

Однажды уездный начальник проезжал по той дороге и услыхал звон колокола; рассердившись на то, что Ли плохо выполняет обязанности сторожа, он призвал к себе старика, выругал его и велел дать ему пятнадцать палок. Ли ничего не мог понять, а вернувшись назад, увидел, что вход в башню опечатан, как прежде. Но палки-то он ведь уже получил; посетовал, посердился, и все тут.

Вскоре уездный начальник снова проезжал там, и опять на башне зазвонил колокол. Начальник послал слуг посмотреть, но на башне никого не было. Тут он стал догадываться:

— А нет ли на башне нечисти? — спросил он.

Ли пришлось все ему рассказать.

Начальник велел показать ему слиток. Оказалось, что слиток-то из казначейства. Его вернули на место, и колокол больше не звонил.

[70. Человек покупает для своего сада у монаха землю заброшенного храма духа-покровителя местности. Жене его является дух-покровитель местности, нищий и жалкий. По его требованию муж возвращает храму землю и восстанавливает храм.

71. Из-за вредящего людям духа черной рыбы в озере утонул отец одного юноши. Сын просит духа-покровителя местности помочь ему отомстить. По указанию духа ему помогает отысканный им мальчик, отбрасывающий три тени; мальчик бросается в воду и вытаскивает оттуда голову черной рыбы. Теперь на озере все стало спокойно.]

(72.) МАЛЕНЬКИЙ ДУХ ИЗ ПОЯНА

У некоего Чжана из уезда Синьцзянь, что в провинции Цзянси, было две дочери. Они были выданы замуж в один и тот же день. Когда родня несла паланкины с невестами, поднялся сильный ветер, и, сбившись с толку, родственники отнесли младшую сестру в дом, где должна была жить старшая, а старшую доставили к жениху младшей. Только на следующий день после совершения брака стала ясна ошибка. Родители обоих мужей посчитали это судьбой и решили больше не говорить об этом.

Муж младшей сестры, некий Цзинь, поехал продавать товары. Когда он переправлялся на джонке через озеро Поян, он сказал своему компаньону:

— Я буду чиновником и сегодня же вступлю в должность.

Решив, что он шутит, компаньон засмеялся. Когда они проехали еще несколько ли, Цзинь радостно воскликнул:

— Вот и служащие встречают меня с паланкином и лошадьми. Я не могу мешкать! — сказал, прыгнул в воду и утонул.

В этот вечер крестьянин из приозерной деревушки увидел молодого мужчину, идущего с гордо поднятой головой. Остановившись перед деревней, мужчина сказал:

— Я — Маленький дух Пояна и должен получать жертвенную пищу на вашей земле. Надо установить мое изображение и приносить ему жертвы.

Сказал и исчез.

Крестьянин медлил и ничего не предпринимал для строительства кумирни [Маленького духа]. Тогда у него начались сильные головные боли, он весь горел от жара. Стали говорить, что его околдовал Маленький дух. Все перепугались, собрали деньги, воздвигли кумирню и начали приносить там жертвы. На просьбы дух обычно откликался, как эхо.

Некоторое время спустя Маленький дух пришел опять и сказал:

— Разве можно, чтобы у духа не было пары? Вы должны поставить изображение няннян[347] в пару мне. И не медлите с этим!

Крестьяне сделали, как он сказал.

В доме Цзиня узнали о его смерти, выловили из озера труп и положили в гроб. Вся семья носила траур. И вдруг однажды жена Цзиня сняла с себя траурную одежду, заменив ее нарядной, нарумянилась, напудрилась и выглядела очень довольной собой.

Свекровь сердито одернула ее:

— Вдове не подобает так делать!

— А мой муж не умер. Сейчас он исполняет чиновничьи обязанности на озере за Пояном, он прислал слуг с паланкином пригласить меня занять мое место. Все они уже ждут меня на улице. Почему же мне не надеть праздничную одежду? — Сказав это, она приняла позу женщины, поднимающейся в паланкин, и умерла.

С этих пор имя Маленького духа из Пояна стало настолько известно и в ближних и в дальних местах, что от желающих возжечь [перед ним] курения отбою не было.

[73. Дух помогает человеку, который постоянно проявлял к нему большое уважение, изгнать нечисть, принуждающую к сожительству соседскую девушку.

74. Человек перед смертью просит жену не класть его тело в гроб, так как ему надо поговорить с судьей Царства мертвых. Ожив через три дня после смерти, он рассказывает, как жаловался в Царстве мертвых на несправедливость. Он прожил честную жизнь, но был беден и не имел сына. Судьи перекладывают вину друг на друга. В награду ему даруют еще двенадцать лет жизни.

75. Игрок в азартные игры, ожив после смерти, рассказывает, что он проигрался богу богатства, который тоже азартно играет в Царстве мертвых. Чтобы вернуть долг, надо сжечь бумажные деньги, после чего он сможет спокойно умереть.]

(76.) ОБОРОТЕНЬ БАРАНЬЕЙ КОСТИ

Ли Юань-гуй, уроженец Ханчжоу, служил в канцелярии достопочтенного Ханя в уезде Пэйсянь, занимался делопроизводством и докладывал о делах.

Узнав, что один его земляк возвращается в Ханчжоу, Ли поручил ему передать письмо семье и велел мальчику, прислуживавшему в канцелярии, заварить из муки клей и заклеить письмо. Мальчик заварил полную пиалу. Ли взял сколько ему нужно, а оставшийся клей поставил на стол.

Ночью он услышал какие-то звуки. Решив, что это мыши воруют еду, он поднял полог и стал караулить. При свете светильника он увидел маленького белого барашка не выше двух цуней. Барашек съел клей и ушел. Ли подумал, что это ему померещилось.

Однако на следующий день он специально приготовил еще порцию клея и стал ждать. Ночью маленький барашек снова пришел. Ли внимательно следил за ним, чтобы заметить, куда тот уйдет. Барашек скрылся под деревом, что росло за окном.

На следующий день Ли рассказал об этом своему начальнику. Стали копать под деревом и нашли там сгнившую баранью косточку. В полой ее части еще оставался клей. Косточку сожгли, и после этого оборотень больше не появлялся.

(77.) ЯКША[348] ВОРУЕТ ВИНО

На Желтой реке, у города Луаньчжоу, что в округе Шуй-пин провинции Чжили, царь драконов[349] каждый год строит дворец. Есть два дракона — желтый и белый. С древних времен у северного устья выкорчевывают деревья и сплавляют их сюда. На каждом дереве по сто ветвей, сторожит их один якша. Все эти деревья стоят торчком в воде и так движутся, а на вершины вешают красный фонарь как опознавательный знак. За заставой продавцы и перекупщики деревьев каждый год поджидают, пока дракон вздует реку, чтобы воспользоваться этим для сплава своих деревьев.

Если пропадет хоть одна ветка, дракон приходит в ярость и посылает якшу разыскивать пропажу. Поднимается сильный ветер, льет проливной дождь, летят камни с гор.

Один крестьянин заготовил восемь жбанов вина, а якша однажды ночью выпил их все дочиста. Боясь, что это принесет ему беду, якша срубил дерево и спустил его в реку. Той же ночью все утихло.

Мне рассказал это начальник уезда Шидай, достопочтенный Чжэн Шоу-ин. Чжэн был родом из Луаньчжоу.

[78. Бес убивает новобрачную. Люди считают, что это произошло потому, что был выбран неблагоприятный для свадьбы день.

79. Бес прогоняет душу мертвой женщины, которая, ища себе замену, хотела задушить девушку; потом бес требует, чтобы за это семья девушки приносила ему жертвы.]

(80) МОГИЛА ЦЗЕ-СИ

Янь Цзе-си с помощью гадания выбирал место для могилы своей жены, урожденной Оуян. Он пригласил к себе несколько десятков геомантов[350] и обратился к ним с такой просьбой:

— Я нахожусь в самом зените богатства и знатности, так что мне больше нечего желать. Хотел бы только, чтобы вы, достопочтенные, выбрали место, которое принесло бы моим потомкам не меньше удачи, чем мне.

Геоманты почтительно поддакивали ему.

Не прошло и месяца, как один геомант пришел к Цзе-сп и сказал:

— На такой-то горе есть пещера; если похороните там, то положение и долголетие ваших потомков не уступят вашим.

Цзе-си попросил всех геомантов отправиться посмотреть [указанное] место. Один из них сказал:

— Если похороните здесь, то ваши потомки хоть и будут знатны, но продвигаться дальше не будут, а в шестом или седьмом поколении [род] кончится.

Остальные же геоманты считали, что место подходящее, и Цзе-си купил эту землю и велел раскопать вход в пещеру. Внутри оказалась древняя могила. Когда очистили надпись, то оказалось, что это — могила предка семьи Янь в седьмом колене. Цзе-си очень испугался[351], поспешно велел снова-закрыть вход в пещеру. Но с тех пор род Янь пришел в упадок, а потом и совсем исчез из списков [чиновников]. Эту историю мне рассказал Бин-лянь[352], далекий потомок Яня.

[81. Предсказания гадателя сбываются.]

(82). ЛИ СЯН-ЦЗЮНЬ[353] ПРИПОДНИМАЕТ ПОЛОГ

Мой приятель Ян Чао-гуань[354] по прозвищу Хун-ду, уроженец города Уси, получив степень цзюйжэня, был назначен на должность начальника уезда Гуши в провинции Хэнань. В год жэнь-шэнь правления под девизом Цянь-лун[355] во время экзаменов в области[356] Ян был назначен одним из экзаменаторов.

Закончив проверку экзаменационных сочинений и составив список выдержавших экзамен, Ян обнаружил сочинение, оставшееся непроверенным, по которому надо было вынести суждение. Он был утомлен и решил прилечь.

Во сне Яну явилась женщина лет тридцати с лишним, не напудренная, без румян, но редкостной красоты; роста она была невысокого, одета в синевато-лиловую юбку, на голове черная повязка, какие носят в районе Цзяннани. Приподняв полог постели, она тихо сказала: «Почтительнейше прошу вас, достопочтенный, отнеситесь внимательно и поддержите того, кто написал о благоухании цветов корицы[357]».

Проснувшись в испуге, Ян Чао-гуань рассказал о своем сне товарищам-экзаменаторам. Те, смеясь, сказали:

— Какой ужас! Да разве бывает такое, чтобы списки были уже готовы и вдруг еще кого-то выдвинут?

Ян Чао-гуань согласился с ними.

Просматривая оставшееся случайно непроверенным сочинение, он увидел в нем параллельную фразу: «Сезон цветенья абрикоса, / благоухают цветы корицы». Тема эта была дана во вторую луну года жэнь-шэнь, когда подготовка к экзаменам на степень цзюйжэня была закончена.

Ян в большом удивлении стал читать сочинение с особым вниманием. Изложение было цветистым, ответы на вопросы точные, обнаруживающие большую эрудицию, но с цитатами из классиков дело обстояло не так хорошо. Поэтому Ян поместил сочинение в число не отвечающих требованиям. Памятуя о своем сне, Ян не решился обратиться к главному экзаменатору, долго колебался, не зная, рекомендовать это сочинение или нет. Как раз в это время главный экзаменатор достопочтенный Цянь Дун-лу[358], помощник начальника палаты финансов, боясь, что кто-нибудь талантливый не будет замечен и выдвинут, велел тщательно обыскать все помещения [в поисках незамеченных сочинений]. Ян обрадовался и рекомендовал его вниманию сочинение о благоухании цветов корицы. Достопочтенный Цянь отнесся к сочинению как к драгоценности и включил в список восьмидесяти трех лиц, выдержавших экзамены. Когда же выяснилось имя автора, то оказалось, что это был студент второго разряда Хоу Шэн-бяо из города Шанцю, предком которого был Хоу Чжао-цзун[359].

Тогда поняли, что женщина, явившаяся просить за него, была Ли Сян-цзюнь. Ян Чао-гуань хвастался перед людьми тем, что к нему явилась Ли Сян-цзюнь, считая это удивительным происшествием[360].

(83.) ДАОС ОТБИРАЕТ ТЫКВУ-ГОРЛЯНКУ

Чжу Сюань-чэнь[361] из Сюшуя был моим однокашником в год моу-у[362]. Женившись, он очень разбогател. Однажды в его дом постучался даосский монах и попросил разрешения повидать хозяина. На вопрос, зачем он пришел, даос ответил:

— У меня есть друг, который сейчас обитает в вашем доме, я пришел повидать его.

— Но у нас тут нет даосов, — возразил Чжу. — Кто такой ваш друг?

— Он сейчас в вашем кабинете, — ответил даос. — Если вы не верите, не сочтите за труд пойти со мною туда поискать его.

Чжу пошел с даосом. В его кабинете висело изображение Люй Чунь-яна[363], и даос, с улыбкой показав на него, сказал:

— Это и есть мой наставник и друг. Он украл у меня тыкву-горлянку и очень долго ее не отдавал. Вот я и пришел потребовать, чтобы ее вернули.

Сказав это, даос сделал жест рукой по направлению к картине, словно забирая [тыкву].

Бессмертный Люй тоже улыбнулся и бросил ему тыкву.

Чжу увидел, что на картине действительно не стало тыквы-горлянки. Потрясенный, он спросил:

— А зачем вам понадобилось забирать тыкву?

— В четырех уездах здешней области, — ответил даос, — летом будет такой большой мор, что даже собак и кур не останется. Я забрал тыкву-горлянку, чтобы плавить в ней пилюли бессмертия и спасти ими местных жителей. Я приготовлю лекарство для того, кто может творить благие дела и купит у меня его за тысячу золотых. Он не только сам останется жив, но сможет еще спасти и других и тем самым приобретет большие заслуги.

Вынув из мешка несколько пилюль, он показал их Чжу. Аромат от них ударял в ноздри.

— В восьмую луну этого года, — добавил даос, — в праздник Середины осени, когда будет очень ярко светить луна, я снова приду в ваш дом, можете приготовить угощение и ждать меня. Боюсь только, что народу здесь поубавится наполовину.

В сильном волнении Чжу спросил:

— А мне можно совершить благое дело?

— Можно, — ответил даос.

Тогда Чжу приказал мальчику-слуге принести тысячу золотых и вручил их даосу. Тот повесил кошель с золотом на пояс, как кусок материи, словно не чувствуя тяжести. Оставив Чжу десяток пилюль, он откланялся и ушел.

Вся семья Чжу, [видя в нем своего спасителя], прониклась к нему таким уважением, словно он был божеством, утром и вечером отбивала ему поклоны.

Летом того года никакого мора не было. В праздник Середины осени луна не светила, а был сильный дождь и ветер. Даос так больше и не приходил.

(84.) ТОТ, КОМУ СУЖДЕНО СГОРЕТЬ, НЕ ДОЛЖЕН УТОНУТЬ

Некий Е из Цзинсяня с другими людьми поехал торговать в город Аньцин. На реке поднялся сильный ветер, и более десяти человек, бывших на джонке, утонуло. Только Е, упав в воду, увидел человека в красном, который поднял его на руки и спас.

Е решил, что ему помог бессмертный дух и это означает, что ему предстоит стать знатным человеком.

Но вскоре после этого в доме Е не убереглись от пожара, и Е погиб в огне.

[85. Дух-покровитель местности карает смертью беса, насильственно заставлявшего сожительствовать с ним замужнюю женщину.]

ЦЗЮАНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

(86.) ЛЮЙ МЭН[364] ИСПАЧКАЛ ЛИЦО

Некий сюцай Чжун из Хубэя приходился родственником по женской линии Тан Чи-цзы[365] — советнику императора. Когда он отправлялся на осенние экзамены[366], ему приснилось, что его позвал дух Вэньчан[367]. Сюцай склонил перед ним колени, не произнеся ни слова, но ему было приказано подойти поближе. Взяв кисть, он так густо напитал ее тушью, что забрызгал лицо. В испуге он проснулся и, подумав, что [сон его предвещает] испачканное экзаменационное сочинение, сильно огорчился.

Во время экзаменов Чжун устал и заснул в своей экзаменационной комнатушке. Ему привиделось, что туда вошел огромный детина с длинной бородой, в зеленой одежде. Это был Гуань-ди[368].

«Старый разбойник Люй Мэн, — заорал он сердито, — как ты посмел испачкать [мне] лицо! Думаешь, я не узнал тебя?» — Сказал это и исчез.

Чжун понял тогда, что в прошлом своем рождении он был Люй Мэном.

Сердце у него колотилось от испуга.

На экзамене в этом году он достиг большого успеха. Через десять лет был назначен начальником уезда Цзелян в провинции Шаньси. Через три дня после прибытия на место службы он пошел поклониться [Гуань-ди] в храме Умяо[369]. Отвесил один земной поклон и больше не поднялся. Домашние пришли его искать, а он мертв.

(87.) ЧЖЭН СИ ДЕВЯТЫЙ

В Янчжоу [домашним] рабам часто дают имя Си; Си Девятый был рабом в доме торговца Чжэна. Мать Чжэна была при смерти, но вдруг пришла в себя, села на постели, огляделась по сторонам и сказала:

— Вот уж смешная история вышла! Что бы вы думали помешало мне умереть? Необходимость возродиться в теле ребенка, который родится у Си Девятого. Из-за этого мою душу, которая уже покинула труп и на полпути получила это известие, вернули обратно.

Сказав это, она пожаловалась на жажду и попросила овощного супа.

Домашние сварили суп и принесли ей. Она отпила немного, откинулась на постель, закрыла глаза и испустила дух.

Мгновение спустя прибежал Си Девятый и сообщил, что у него родился мальчик с листком зелени во рту и очень громко кричит.

Впоследствии Чжэн очень заботился о мальчике, не решаясь относиться к нему, как к сыну раба.

[88. Душа мертвого мужа пытается задушить жену, вышедшую снова замуж. Душа покойной жены ее второго мужа тоже хочет отомстить мужу, забывшему ее. По совету ученого живые празднуют свадьбу мертвых, после этого те оставляют их в покое.]

(89.) ТРИ УЛОВКИ, ИМЕВШИЕСЯ У БЕСА, ИСТОЩИЛИСЬ

Цзюйжэнь Цай Вэй-гун как-то сказал, что у бесов есть три уловки: одна — завлечь, вторая — препятствовать, третья — запугивать. На вопрос, что это значит, он ответил:

— Мой двоюродный брат Люй был студентом-стипендиатом[370] в уезде Сунцзян; человек он был широкой натуры и несдержанный, сам себе дал прозвище Великодушный Господин. Однажды он проходил мимо деревни Сисян, что у озера Маоху; уже вечерело, и он увидел женщину, напудренную, с насурмленными бровями, которая, не разбирая пути, бежала с веревкой в руках. Заметив издали Люя, она спряталась за большое дерево, а веревку уронила на землю.

Люй поднял веревку — она оказалась сплетенной из соломы, и от нее шел какой-то затхлый запах. Люй понял, что перед ним дух повесившейся женщины. Положив веревку за пазуху, он продолжал свой путь. Женщина вышла из-за дерева и преградила Люю дорогу. Он — направо, и она — направо, он свернул влево, и она — влево. Тогда Люй понял, что это то, что в народе именуют «бесовской стеной», и пошел прямо на нее, пока она не издала громкого вопля и не начала прыгать на него, приняв вид женщины с растрепанными волосами, с которых капала кровь, и высунутым на целый чи языком.

— Сначала накрасила брови и размалевала лицо, — сказал Люй, — чтобы завлечь меня, затем преградила мне путь, а теперь, приняв страшный вид, пугаешь меня. [Все твои] три уловки использованы до конца, а я так и не испугался. Думаю, что в запасе у тебя других уловок нет; да и разве тебе не известно, что я зовусь Великодушным Господином?

Тогда бесовка приняла свой первоначальный вид и, упав на колени, сказала:

— Я была женщиной из города, фамилия моя Ши. Поссорившись с мужем, повесилась. Теперь я узнала, что к востоку от Маоху живет женщина, которая не в ладу со своим мужем. Я и пошла искать себе замену. Но вы остановили меня на полпути, да еще забрали мою веревку. Так что план мой не осуществится, и я могу только умолять вас, господин, спасти меня.

Люй спросил, как можно спасти ее.

— Вы должны вместо меня известить семью Ши в городе, чтобы они попросили настоятеля буддийского храма усиленно молиться о моем перевоплощении. Тогда я смогу снова родиться.

Люй сказал со смехом:

— А я и есть настоятель! Сейчас спою тебе молитву о твоем новом рождении.

И он громко запел:

В мире огромном нет ни преград, ни помех.
Мертвым уйти иль живым возвратиться, —
К чему тут замена? Хочешь идти, так иди.
Чего ж еще легче?
Бесовка слушала его и вдруг словно прозрела. Упав на колени, она поклонилась Люю в ноги, а потом бросилась бежать.

Впоследствии местные жители говорили:

— Раньше здесь было неспокойно, а с тех пор как прошел Великодушный Господин, вся нечисть вывелась.

(90.) ДУШИ МЕРТВЫХ ЧАСТО ПРЕВРАЩАЮТСЯ В МУХ

Дай Ю-ци[371], чжуанъюань из города Хойчжоу, вместе со своим приятелем пил вино, любуясь луной. Выйдя из города, он направился к мосту Хойлунцяо и увидел человека в синей одежде, тот шел из западного предместья, держа в руке зонт. Заметив достопочтенного Дая, он заколебался, не решаясь идти вперед.

Подумав, что это грабитель, Дай пошел прямо на него, схватил его и спросил, кто он такой.

— Я — курьер, послан начальником произвести аресты, — ответил человек.

— В мире существует правило, по которому городского курьера можно послать произвести арест за городом, но не бывает, чтобы курьера из предместья посылали арестовать человека из города, — возразил Дай.

Тот в синем бросился на колени и признался:

— Я не человек, я бес. Меня действительно послал чиновник Царства мертвых арестовать людей в городе.

Дай спросил, есть ли у него при себе список, тот ответил:

— Есть.

Дай взял список, посмотрел, а там стояло имя его двоюродного брата.

Даю хотелось спасти двоюродного брата, но он не поверил словам человека в синем и отпустил его. А сам остался сидеть на мосту.

Когда наступила четвертая стража, человек в синей одежде вернулся.

— Всех сумел арестовать? — спросил Дай.

— Всех, — ответил тот.

— Где же они? — спросил Дай.

— На зонте, который я несу.

Дай поглядел и увидел пять связанных ниткой мух, которые громко жужжали.

Захохотав, Дай взял и отпустил мух. Человек в синем в ужасе бросился вдогонку за ними.

Уже наступил, рассвет, н Дай пошел в город; он зашел проведать двоюродного брата, и там домашние рассказали ему:

— Хозяин давно болел и в третью стражу умер. Когда наступила четвертая стража, он ожил, а когда рассвело, снова умер.

У некоего Лю, семилетнего мальчика из Цзянина, на мошонке вскочил красный фурункул. Ни врачи, ни лекарства — ничто не помогало. По соседству жила женщина из рода Жао, которая служила посыльной у судьи Царства мертвых. Когда подходил ее срок, она не могла делить ложе с мужем, не пила, не ела и вела себя как помешанная.

Мать мальчика Лю попросила ее пойти к судье Царства мертвых и спросить у него [о мальчике]. Через три дня Жао пришла и сказала:

— Это не опасно. Второй барич в прошлом рождении любил есть лягушек; он сдирал с них кожу и очень многих убил, поэтому нынешние лягушки собираются целой стаей и кусают его в отместку. Однако небо породило лягушек для того, чтобы они шли людям в пищу. Пресмыкающиеся и рыбы находятся под началом у духов ба-ча[372]. Тебе надо пойти туда, где находится [изображение] генерала Люй Мэна[373], возжечь курения и обратиться к нему с молитвой. Тогда они больше не смогут причинять боль [мальчику].

Мать сделала, как ей было сказано, и мальчик действительно выздоровел.

Однажды эта самая Жао проснулась только после того, как беспробудным сном проспала два дня и две ночи. Она вся была в поту и все время разевала рот, задыхаясь. Невестка спросила, что с ней.

— Соседская женщина — злодейка, ее трудно было схватить, — ответила Жао. — Повелитель Царства мертвых велел мне взять ее, но у нее после смерти оставалось еще столько сил, что пришлось очень долго с ней бороться. К счастью, она ослабела, а я сняла с ног бинты[374], связала ей руки и притащила ее.

— А где она сейчас? — спросила невестка.

— На дереве платана за окном, — ответила Жао.

Невестка пошла поглядеть, но ничего не увидела, кроме синей мухи, связанной волоском. Она решила позабавиться, поймала муху и положила ее в коробку с иголками и нитками.

Вскоре она услышала, как Жао, лежавшая в постели, стала кричать. Прошло много времени, пока Жао очнулась.

— Ты своей шуткой причинила большой вред, — сказала она. — Судья Царства мертвых приказал дать мне тридцать палок за то, что, поймав эту женщину, я не доставила ее к нему. Он дал мне срок, чтобы я ее снова поймала. Отдай мне скорее муху, чтобы я избежала нового наказания.

Невестка увидела, что на ягодицах Жао действительно видны следы палок, и раскаялась в своем поступке. Она отдала Жао муху, та спрятала ее во рту и заснула.

Потом все было спокойно, но с тех пор Жао не соглашалась выяснять что-нибудь в Царстве мертвых для других людей.

(91.) ЯНЬ БИН-ЦЗЕ

Янь Бин-цзе был назначен начальником уезда Луцюань провинции Юньнань. В восточной части уездного управления были три комнаты, накрепко запертые. Рассказывали, что там живет бессмертная лиса, которой вновь прибывший на должность чиновник должен обязательно поклониться.

Следуя этому обычаю, Янь Бин-цзе пришел поклониться [лисе], жена его во что бы то ни стало хотела взглянуть [на лису], заглядывала много раз в щелочки, но так ничего и не смогла увидеть.

Однажды [жена Янь Бин-цзе] заметила у окна красивую женщину, которая расчесывала гребнем волосы. Будучи от природы злой и ревнивой, жена заподозрила мужа [в измене]; ведя за собой вооруженных палками слуг и служанок, она ворвалась в комнату и набросилась на красавицу; та обернулась белым гусем и жалобно закричала.

Янь Бин-цзе приложил к спине гуся свою печать. Тогда, приняв свой изначальный вид, [лиса] упала на пол, скинула двух новорожденных лисят и умерла. Янь взял кисть и красной краской пометил им лбы. Лисята тоже испустили дух. Их вместе с лисой бросили в огонь, и с тех пор в уездном управлении лисы больше не водились, а у семьи Янь не было никаких несчастий.

Через некоторое время жена Яня родила двойню. На лобиках у детей было по красному пятнышку, словно поставленных кистью, напитанной киноварью. От испуга жена Яня умерла. Янь так горевал по ней, что вскоре заболел и умер, а младенцев некому было кормить.

(92.) УДИВИТЕЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В ФЭНСИНЕ

В деревне Фэнсинь, что в провинции Цзянси, крестьянка Ли рожала три дня и все никак не могла родить. Ее свекровь привела помогать при родах трех женщин, а когда те устали, попросила трех других соседок сменить их. У одной из этих женщин, некоей Сунь, был грудной ребенок, которого она не могла взять с собой, поэтому она отнесла его в дом своей матери. В дом Ли ее провожал ее старший сын Чжун. Этому сыну было уже двадцать лет, он принадлежал к среде ученых; решив позаниматься в ночной тиши, он взял с собой книгу.

На следующий день, когда наступил полдень, а за дверьми не было слышно ни звука, родня заподозрила [неладное] и взломала дверь. Вошли — на кровати лежит мертвая роженица, на полу семеро мертвецов. У шестерых из них вид был такой же, как обычно, только что дыхания нет, и вся [разница]. Лишь один сюцай Сунь Чжун сидел выпрямившись и по-прежнему держал в правой руке книгу; левая его рука от плеча до кисти и все тело обгорели так, что он до подошв был черный как уголь.

В деревне поднялся шум. Вызвали судью. Он срочно провел дознание и приказал похоронить [трупы], не сообщив об этом [властям].

Эту историю мне рассказал Пэн Юнь-мэй[375], младший помощник начальника области.

(93.) МОНАХ ЧЖИ-ХЭН

Чэнь Го-хун из Сучжоу, учитель Пэн Юнь-мэя, получил степень цзюйжэня в год дин-ю[376]. Он очень любил древние безделушки; в саду у него была ваза, в которой были посажены водяные лилии. Ее много лет не поднимали с места, когда же Чэнь приказал поднять ее, чтобы посмотреть имя мастера, то под ней обнаружили горшок желто-голубых тонов с очень древним орнаментом; внутри оказалась тина и несколько сгнивших костей. Чэнь приказал бросить кости в воду, а вазу внести в дом.

Ночью Чэню приснилось, что к нему явился буддийский монах и сказал:

— Я танский монах Чжи-хэн. В фарфоровом горшке, который ты забрал, были захоронены мои кости. Немедленно верни их и зарой.

Чэнь был человеком смелым; не придав этому [сну] серьезного значения, он рассказал о нем своим приятелям. Но через три дня его матери во сне явился монах с косматыми от старости бровями, который привел с собой еще одного монаха, очень безобразного на вид, и сказал:

— Твой сын не знает приличий, он позарился на мою фарфоровую вазу и раскидал мои кости. Я пожаловался на несправедливость и оскорбление моей старости. Мой наставник, услыхав об этом, возмутился и пришел со мной, чтобы убить твоего сына.

Проснувшись в испуге, мать [Чэня] велела домашним отыскать выброшенные кости, но найти удалось только одну косточку. Когда она пришла к сыну, тот уже бредил. Не прошло и десяти дней, как он умер от тяжелой болезни.

[94. Рассказ об обжоре-нищем, обладавшем колоссальной силой.]

(95.) СУ НАНЬ-ЦУНЬ

В Тунъи некий Су Нань-цунь тяжело заболел. В полузабытьи он спросил домашних:

— Ли Гэн-е и Вэй Чжао-фан еще не прибыли?

Домашние, ничего не понимая, не ответили ему.

Через несколько минут он снова спросил, тогда ему ответили, что никто не приходил.

— Пошлите кого-нибудь, чтобы их поторопили, — сказал Су Нань-цунь.

Домашние решили, что он бредит, и ничего не ответили. Тут у него началась агония, и домашние поспешно отправили скорохода на рынок, чтобы он купил бумажный паланкин [с носильщиками][377]. Когда покупка была принесена, увидели, что на спинах носильщиков написаны иероглифы: «Ли Гэн-е» и «Вэй Чжао-фан». Поняв, в чем дело, поспешно сожгли [изображения паланкина и носильщиков], и Су Нань-цунь испустил наконец дух.

Имена носильщиков написал в шутку какой-то забавник, но совпадение это удивительно!

[96. Устами жены арендатора говорит вселившийся в нее дух повесившейся женщины, которая разоблачает виновника гибели всей ее семьи.

97. Увидев ночью семерых обезглавленных духов, ученый умирает. Ненадолго воскреснув, рассказывает жене о своем посещении Царства мертвых, куда его доставили, чтобы обвинить в том, что в своем прошлом рождении он послужил причиной гибели этих семи человек.]

(98.) ДОСТОПОЧТЕННЫЙ ЧЭНЬ КЭ-ЦИНЬ ДУЕТ, ЧТОБЫ ПРОГНАТЬ ДУХА

Когда Чэнь Пэн-нянь[378] еще не достиг известности, он дружил со своим односельчанином Ли Фу. Осенним вечером, прогуливаясь при луне, он зашел поболтать на досуге к Ли Фу. Тот был бедным ученым и сказал Чэню:

— Я как раз хотел выпить, спросил жену; оказалось, что вино кончилось. Вы посидите немножко, я схожу куплю вина, и мы вместе будем любоваться луной.

Чэнь сел и в ожидании Ли Фу стал читать свиток со стихами.

За воротами появилась женщина в голубой одежде с растрепанными волосами. Открыв дверь, она вошла в комнату, но, увидев Чэня, тотчас же попятилась назад. Решив, что это родственница Ли, которая хочет избежать встречи с чужим человеком и поэтому не входит, Чэнь отодвинулся, чтобы не смущать ее. Женщина вынула из рукава какую-то вещь, спрятала ее под порог и ушла в женские покои. Заинтересовавшись, Чэнь пошел к порогу посмотреть, что она там спрятала, и увидел веревку, испачканную кровью и издающую вонь. Чэнь понял, что это — дух повесившейся женщины, взял веревку, спрятал ее в свою туфлю и снова уселся как прежде.

Через некоторое время женщина с растрепанными волосами вышла из дома и начала шарить под порогом. Не найдя веревки, она пришла в ярость и накинулась на Чэня с криком:

— Отдай мою вещь!

— Какую вещь? — спросил Чэнь.

Женщина не ответила; выпрямившись во весь рост, она раскрыла рот и выдула струю ледяного воздуха на Чэня, так что у него волосы встали дыбом и застучали зубы. Пламя лампы стало зеленым и дрожало, словно собираясь погаснуть.

«Даже у духов мертвых есть дыхание, — подумал Чэнь, — что же у меня одного его нет?» — И он изо всех сил дунул на женщину. В том месте, где дыхание Чэня коснулось женщины, образовалась дыра. Сначала был пробит ее живот, затем грудь, наконец, исчезла и голова; через мгновение она превратилась в легкую дымку, которая тут же испарилась и больше не появлялась.

Вскоре пришел Ли Фу с вином. Войдя, он закричал, что его жена повесилась у постели.

— Вреда она себе не причинила, — улыбнулся Чэнь, — веревка духа все еще у меня в туфле.

Чэнь рассказал Ли Фу о том, что произошло, и они вместе пошли и сняли жену с веревки, влили ей в рот имбирный настой, а когда она пришла в себя, спросили, почему она искала смерти.

— Дом наш очень беден, а муж любит принимать гостей, — ответила жена Ли Фу, — единственную оставшуюся у меня головную шпильку он забрал, чтобы купить на нее вина. Сердце у меня разрывалось от обиды, а я не могла плакать, так как в доме сидел гость. Но в это время вошла женщина с растрепанными волосами, назвалась соседкой, живущей слева от нас, и сказала, что муж забрал мою шпильку не из-за гостя, а чтобы пойти в игорный дом. Мне стало еще обиднее, и я подумала, что если муж и ночью не вернется, то гость не уйдет, так как я не могу выйти к нему, чтобы предупредить. Тут женщина с растрепанными волосами сделала из своих рук кольцо и сказала: «Отсюда ты попадешь в царство Будды, где радости бесконечны». Я вложила голову в кольцо, но руки ее не могли удержать меня и размыкались. Тогда женщина сказала: «Я принесу шнур Будды, и ты сама станешь Буддой». Она пошла за шнуром и не вернулась. Голова моя шла кругом, словно я была во сне, и тут пришли вы и спасли меня.

Когда расспросили соседей, то оказалось, что за несколько месяцев до этого, действительно, одна женщина из их деревни повесилась.

[99. Человек сходится с лисой-оборотнем, живет с ней как с женой, богатеет, но, когда его сын убивает юношу, сына лисы, дом, богатство, слуги исчезают, и человек оказывается таким же бедняком, каким был раньше.

100. Человек устраивает угощение голодным посланцам Царства мертвых, спасая этим от смерти своего друга, за которым они приходили.

101. Двое молодых людей ночью встречают красавицу, которая оказывается лисой-оборотнем и пугает их чуть не до смерти.]

(102.) ГРОМ КАЗНИТ ГАРНИЗОННОГО СОЛДАТА

вторую луну третьего года под девизом Цянь-лун громом убило одного гарнизонного солдата. Так как ничего дурного за ним не водилось, то люди сочли это удивительным.

Старый солдат, служивший вместе с покойным, рассказал:

— Он уже давно стал хорошо себя вести, а вот лет двадцать назад, когда он только что надел латы, была с ним одна история. Мы служили в одном отряде, и я хорошо знал его.

Наш командующий охотился у подножия горы Гаотиншань, а тот солдат поставил палатку у дороги. Уже смеркалось, когда мимо палатки прошла молоденькая монахиня. Увидев, что поблизости никого нет, солдат втащил ее в палатку и хотел надругаться над ней. Монахиня сопротивлялась изо всех сил; оставив у него [в руках] свои штаны, она вырвалась; солдат гнался за ней больше пол-ли, но она вбежала в дом какой-то крестьянской семьи, и он, раздосадованный, вернулся ни с чем.

В доме, куда забежала монашка, были только молодая женщина и ее маленький сын; муж ушел на заработки. Женщина хотела прогнать монашку, но когда та рассказала, что с ней случилось, и стала умолять позволить ей переночевать, женщина пожалела ее и позволила остаться. Она одолжила монашке свои штаны и договорилась, что та через три дня вернет их. Еще до рассвета монашка ушла.

Вернулся муж, снял с себя грязную одежду, захотел переодеться. Жена открыла сундук, стала искать, ничего не нашла — только штаны ее лежат. Тогда она поняла, что в суматохе дала монашке по ошибке мужнины штаны, но побоялась признаться. А ребенок возьми да и скажи:

— Вчера ночью приходил монах, он надел штаны и ушел.

Муж заподозрил неладное, стал расспрашивать сынишку, а тот все подробно рассказал: как ночью пришел монах, как жалобно просил маму, как остался ночевать, как мать одолжила ему штаны и как он еще затемно ушел.

Жена уверяла, что это была монашка, а не монах, но муж не поверил. Сначала он обругал ее, а потом избил, да еще пошел рассказал соседям, а те передали другим, так что все узнали об этой истории. Жена не стерпела обиды и повесилась.

На следующее утро муж открыл двери и увидел, что пришла монашка вернуть штаны, да еще в благодарность принесла корзинку с печеньем.

Указав на монашку, мальчик сказал:

— Вот монах, что позавчера ночевал у нас.

Муж в раскаянии стал бить мальчика, да так и забил его до смерти перед гробом матери, а потом и сам повесился. Соседи не хотели вмешивать власти, сами похоронили покойников, не дав делу хода.

В следующую зиму наш командующий снова охотился в этих местах, и кто-то из местных жителей рассказал об этой истории. Я знал, что [виновник] — этот солдат, но дело заглохло, и я не стал никому ничего говорить, только ему самому рассказал. На него это очень подействовало, и с тех пор он изменился к лучшему. Он надеялся, что добрым поведением искупил свою вину, и никак не предполагал, что не сможет избежать небесной кары.

[103. Молнией убивает предводителя разбойничьей шайки, несмотря на все его попытки спастись от гибели, предсказанной ему во сне.

104. Двое студентов селятся в запертом помещении, где, по слухам, водится нечисть; ночью видят беса, который исчезает с криком петуха.

105. Человек ночует на постоялом дворе, видит множество военных, которые снимают с себя голову, ноги, руки. Утром оказывается в заброшенном поле. Дойдя до настоящего постоялого двора, узнает, что там, где он провел ночь, некогда было поле боя.

106. Человек в доме своего родственника видит духа мертвого, пришедшего поблагодарить бывшего хозяина за спасение сына.]

(107.) ДВЕ ИСТОРИИ, РАССКАЗАННЫЕ ЦЗЯН ВЭНЬ-КЭ[379]

Когда мой экзаменатор достопочтенный Цзян Вэнь-кэ жил в доме Ли Гуан-цяо, он сам рассказывал, что в юности учился в Пинтае и занимался в доме, находившемся вдали от других жилищ. Каждый вечер, стоило ему усесться за книги, слышался голос, зовущий кого-то, но никто не появлялся. Однажды ночью Цзян Вэнь-кэ понадобилось сходить по малой нужде. Луна за окном светила не очень ярко, товарища по занятиям у него не было, и он позвал сопровождавшего его мальчишку-слугу; тот отозвался. Цзян велел ему войти в дом, но того все не было. Цзян открыл дверь и выглянул наружу. Он увидел, что, положив голову на порог, лежит человек и отвечает ему. Цзян заподозрил, что слуга напился, и обругал его, но человек продолжал лежать. Тогда Цзян рассердился и хотел ударить лежащего, но увидел, что это человек ростом в три чи, в квадратной шапке, черной одежде, с седыми волосами, похожий на глиняного божка. Цзян окликнул его, но тот исчез.

Отец Цзян Вэнь-кэ, достопочтенный Вэнь-су[380], предостерегал своих сыновей и внуков от сближения с актерами, поэтому, пока Вэнь-су был жив, ни один актер не бывал в гостях в его доме. Через десять лет после смерти отца Цзян Вэнь-кэ стал приглашать актеров играть у него в доме, но поселить у себя труппу не решался. Старый слуга Гу Шэн, как-то прислуживая Вэнь-кэ за едой, заговорил о театральных представлениях и начал подстрекать Вэнь-кэ:

— Актеры со стороны никогда не сравнятся с труппой, обученной дома, — сказал он. — К тому же [домашние актеры] всегда под рукой. У многих ваших слуг есть сыновья, почему бы вам не подыскать учителя, чтобы он отобрал нескольких и обучил их?

Вэнь-кэ это предложение понравилось, но не успел он ответить, как вдруг увидел, что лицо Гу Шэна исказилось от ужаса. Держа руки так, словно на них надеты колодки, Гу Шэн упал на пол. Голову он просунул между ножками кресла и стал протискиваться от одной ножки к другой, от второй к третьей, пока весь не оказался иод креслом, словно накрытый ящиком. Цзян окликнул его, но тот не отозвался.

Цзян немедленно послал за колдуном и доктором, те перепробовали множество средств, но ничто не помогло. В середине ночи Гу Шэн стал приходить в себя.

— Чуть не умер со страху! Чуть не умер со страху! — воскликнул он. — Не успел я договорить вам последнюю фразу, как вдруг увидел перед собой огромного человека, который вытащил меня в зал, где сидел покойный хозяин. Свирепым, голосом хозяин сказал: «Ты столько лет был слугой в моем доме, разве тебе не известен мой предсмертный завет, что ты посмел подговорить Пятого Господина завести труппу актеров?»

Меня связали и дали сорок палок, а потом живым уложили в гроб. Я задыхался и не знал, что мне делать. Потом издалека послышался зовущий меня голос. Лежа в гробу, я хотел отозваться, но не мог. Наконец я постепенно начал приходить в себя, но все еще не знал, как выбраться.

Посмотрели на его спину — на ней действительно были иссиня-черные рубцы.

[108. Лисы занимают помещение в доме богача, изгнать их не могут самые знаменитые маги. Охотники выстрелами изгоняют нечисть.]

ЦЗЮАНЬ ПЯТАЯ

[109. Почтительный сын жалуется духу-покровителю местности на дурное отношение его жены к свекрови. Ему снится, что жену подвергают жестокой казни в Царстве мертвых. Жене снится то же самое, и она становится почтительной невесткой.

110. Человеку снится, что его обвиняют в том, что в одной из прошлых жизней он велел казнить пятьсот солдат; но его бывший слуга доказывает, что в гибели солдат виноват не он.

111. Дух-покровитель местности карает смертью человека, который шантажом довел до разорения своего соседа.

112. В умирающую женщину вселяется дух несправедливо обиженного человека, который умер много лет назад насильственной смертью.

113. О волшебном животном, которое карает преступников в Царстве мертвых.

114. Человек, приучавший лис-оборотней выполнять все его желания, сходится с лисой, которая рожает ему четырех мальчиков с хвостами. По просьбе лисы он обрубает им хвосты.]

(115.) МОЕТ В РЕКЕ ЗАРОДЫШИ

Дин Кай, курьер из уезда Фэнду, что в Сычуани, был послан с депешей в Куйчжоу. Проходя мимо заставы Гуймэньгуань[381], он увидел впереди каменную стелу с надписью «Граница миров инь и ян». Подойдя к основанию стелы, Дин долго глядел на нее и незаметно для себя оказался за пределами этого мира. Он хотел вернуться, но потерял дорогу, и ему пришлось пойти куда несли ноги. Так он дошел до какого-то древнего храма; изображение духа валялось разбитым, а стоявшее сбоку изображение духа с коровьей головой[382] было покрыто пылью и паутиной. Дин понял, что в храме нет монаха, и стал стирать рукавом пыль и паутину с изображения.

Снова пустившись в путь, он прошел еще два с чем-то ли и услышал журчание воды. Дорогу преграждала большая река, в которой какая-то женщина мыла овощи; овощи были лиловатого цвета, стебли и листья круглые, как у лотоса. Дин подошел поближе, чтобы разглядеть, и узнал свою покойную жену. Увидев Дина, она очень испугалась.

— Как вы попали сюда? — спросила она. — Здесь не должны появляться живые.

Дин ей все рассказал и спросил, где она живет и что за овощи она моет.

— После моей смерти, — сказала жена, — меня отдали в жены прислужнику Яньло-вана, духу с коровьей головой. Дом наш под ясенем к западу от реки. А мою я зародыши. Если вымыть зародыш десять раз, то родится здоровый и красивый мальчик. Если вымыть два-три раза, то родится обычный человек, а если совсем не мыть, то родится глупый и грязный человек. Яньло-ван распределил эти обязанности между всеми своими прислужниками, поэтому я вместо мужа и мою зародыши.

— Можешь ли ты помочь мне вернуться в мир смертных? — спросил Дин.

— Надо подождать, пока вернется мой муж, и посоветоваться с ним, — ответила женщина. — Но я — ваша жена и жена духа. Мне будет очень неловко при разговоре старого мужа с новым.

Она привела Дина к себе домой, стала расспрашивать о домашних новостях и о родне. Вскоре послышался стук в дверь. Дин с испугу залез под кровать, жена открыла, вошел дух с коровьей головой. Он снял свою коровью голову и положил ее на стол, — это была маска. Когда он снял ее, то лицо его, улыбка, речь — все было, как у обычных людей.

— Очень устал, — сказал он жене. — Сегодня прислуживал Яньло-вану, когда он рассматривал несколько десятков дел, пришлось очень долго стоять и падать ниц, все тело ноет. Дай-ка побыстрее вина. — Затем он добавил с удивлением: — Пахнет живым человеком, — и, втягивая носом воздух, принялся искать.

Жена, понимая, что больше скрывать нельзя, вытащила Дина из-под кровати, поклонилась духу в ноги, рассказала обо всем и стала просить спасти ее прежнего мужа.

— Я помогу ему не только ради жены, — сказал дух, — он и сам заслужил это своим добрым поступком. Мое изображение в храме покрылось пылью и паутиной, а он его почистил. Это — большая заслуга, но я пока не знаю, сколько ему уготовано жить. Завтра пойду в судейскую канцелярию, потихоньку погляжу в списки. Так будет лучше.

Он велел Дину сесть за стол, и они втроем выпили. Когда принесли еду, Дин хотел взять палочки, но дух и жена поспешно остановили его:

— Бесовское вино не причинит вреда, а вот бесовскую пищу вам есть нельзя. Если поедите, то навсегда останетесь здесь.

На следующий день дух ушел из дому и вернулся только вечером. Очень довольный, он поздравил Дина:

— По спискам Царства мертвых вам еще не пришло время расстаться с жизнью. Кроме того, меня посылают за наши пределы, и я смогу сам вывести вас из нашего мира.

Взяв в руку кусочек мяса красного цвета, от которого шла вонь, дух сказал:

— Это я дарю вам, на этом сможете разбогатеть.

Дин спросил, что это такое.

— Это мясо из спины некоего Чжана — богача из Хэнани. Он совершил злой поступок, Яньло-ван велел вбить ему крюк в спину и подвесить на горе Течжуйшань[383]. Полночи он висел, мясо порвалось, ему удалось сорваться с крюка и бежать. Сейчас он в мире смертных, но на спине у него язва, которую и тысяча врачей не сможет вылечить. Если вы принесете ему этот кусочек его мяса, растертый в порошок, и вотрете его в язву, то он выздоровеет и щедро вознаградит вас.

Дин кланялся и благодарил, мясо он завернул в бумагу и хорошенько спрятал. Когда вышли за заставу, дух исчез.

Дин прибыл в Хэнань. Действительно, у некоего Чжана была на спине язва. Дин вылечил его и получил пятьсот золотых.

(116.) ТРУП ИЗ ШИМЭНЯ

Сельский писец Ли Нянь-сян, родом из Шимэня, что в провинции Чжэцзян, чтобы поторопить людей с уплатой арендной платы, отправился в округ. Ночью он попал в заброшенную деревню, где не было постоялого двора. Оглядевшись, Ли заметил вдалеке свет в какой-то лачуге и пошел туда. Подойдя поближе, он увидел сломанную бамбуковую изгородь, калитка была закрыта, из-за нее слышались чьи-то стоны. Ли громко крикнул:

— Сельский писец такой-то просит пустить его на ночлег, откройте поскорее двери.

Никто не ответил. Ли заглянул за изгородь — вся земля была покрыта соломой, а в ней лежал человек, худой, как скелет, лицо, словно оклеенное серой бумагой, длиной цуней в пять с лишним, шириной больше трех цуней; он еле дышал и весь извивался. Ли понял, что это тяжело больной, и несколько раз окликнул его, пока тот наконец не отозвался тихим голосом:

— Пусть гость сам толкнет калитку.

Ли послушался и вошел. Больной сказал, что он заразился во время морового поветрия и что все его домашние умерли. Говорил он очень грустно, но все же стал настаивать на том, чтобы пойти купить вина. Ли всячески его отговаривал, но тот так настаивал, что отказать было невозможно, и Ли пришлось дать ему двести цяней. Тот с большим трудом поднялся и, взяв деньги, ушел. Свет в доме потух. Ли очень устал и повалился на солому.

Вдруг он услышал какой-то свистящий звук, словно в соломе кто-то поднялся во весь рост. Забеспокоившись, Ли высек огонь из кремня и увидел худого человека с растрепанными волосами и лицом шириной цуня в три. Человек стоял с закрытыми глазами, как одеревеневший труп. Привстав, Ли окликнул его, но тот не отвечал. Ли испугался, снова высек огонь и заметил, что с каждой вспышкой огня лицо мертвого все приближалось к нему. Ли решил бежать отсюда. Согнувшись, он начал отступать; отступит на шаг, а труп приблизится па шаг. Еще больше испугавшись, Ли вырвал кусок изгороди и бросился наутек — труп за ним. Топча солому, задыхаясь, Ли как сумасшедший пробежал более ли, ворвался в винную лавку и с громким криком повалился на пол. Труп тоже упал. Хозяин винной лавки влил Ли в рот имбирного отвара, и тот пришел в себя. Когда он рассказал, что с ним случилось, то узнал, что моровое поветрие охватило всю деревню; преследовавший его труп был женой того больного человека. После смерти она еще не была положена в гроб; ощутив приближение мужского начала, душа хунь[384] покинула ее. Деревенские жители пошли искать больного, который ушел за вином. Он упал замертво около моста, не дойдя шагов пятьдесят до винной лавки. Деньги были зажаты в его руке.

[117. В доме больного человека появляется бес, у которого нет сердца и грудная клетка просвечивает. Бес хочет отравить больного, чтобы воспользоваться его сердцем, но изображение Чжун Куя прогоняет беса.]

(118.) ХУДОЖНИК РИСУЕТ ПОРТРЕТ ТРУПА

Лю И-сянь из Ханчжоу был искусным каллиграфом и портретистом. По соседству с ним жили отец и сын. Отец умер, и сын, отправившись покупать гроб, через другого соседа попросил Лю И-сяня написать портрет его отца.

И-сянь пошел к ним в дом. Там никого не было. Подумав, что покойник лежит наверху, И-сянь поднялся по лестнице, присел на постель покойника, вынул кисти, и вдруг труп вскочил. И-сянь понял, что это ходячий труп, и сидел, не шевелясь. Труп тоже не двигался; закрыв глаза и нахмурившись, он все время разевал рот. И-сянь подумал, что если он бросится бежать, то труп погонится за ним, и решил, что лучше уж заняться рисованием. Взяв кисти и развернув бумагу, он начал рисовать труп, а тот передразнивал каждое его движение. И-сянь стал громко звать, но никто ему не отвечал. Вскоре пришел сын умершего и поднялся наверх; увидев, что труп отца поднялся, он в ужасе грохнулся на пол, а шедший за ним сосед, увидев поднявшийся труп, так испугался, что свалился с лестницы. И-сяню пришлось напрячь всю свою волю, чтобы оставаться на месте, пока не пришли носильщики с гробом. Вспомнив, что ходячие трупы боятся метлы, И-сянь закричал:

— Принесите метлу!

Носильщики гроба поняли, что речь идет о ходячем трупе, взяли метлу, поднялись наверх и ударами метлы повалили труп на пол. Влив в рот лежавшего на полу сына имбирный отвар, они привели его в чувство, а труп уложили в гроб.

(119.) ИН-ЦЗЯО

Янчжоуская певичка Ин-цзяо в двадцать четыре года твердо решила выйти замуж. Был человек по имени Чай, который хотел взять ее в жены. Срок свадьбы уже был назначен, как в Ин-цзяо влюбился некий студент Чжу и за десять золотых попросил ее подарить ему радость. Певичка взяла деньги и сказала:

— В такой-то вечер приходите, и мы проведем ночь вместе.

Когда студент в назначенное время пришел, Ин-цзяо уже поднялась в паланкин, который должен был доставить ее в дом мужа. Чжу понял, что она обманула его, и раздосадованный ушел.

Через год Ин-цзяо заболела чахоткой и умерла. Чжу неожиданно увидел во сне, что Ин-цзяо вся в черном вошла к нему в дом и сказала: «Я пришла вернуть долг». Чжу в испуге проснулся. На следующий день в его доме родился черный теленок, который, словно привязанный, всюду ходил следом за Чжу. Когда его продали, за него выручили десять золотых. Деньги, потраченные на распутство, были возвращены вот таким ни на что не похожим способом.

[120. Оставшийся безучастным свидетель убийства лишается сына, которого убивают таким же способом, как первого убитого.

121. Вернувшись неожиданно домой, муж убивает женщину, лежавшую в объятиях соседского сына, приняв ее за свою жену.

122. Человек, случайно вспугнувший брачующихся барана и овцу, падает без чувств на пол, а потом его устами говорит женщина, чью связь с любимым он в прошлом перевоплощении также грубо прервал.]

(123.) СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫЕ СИЛЫ, ОБМАНУВ ЛЮДЕЙ, В НАКАЗАНИЕ ГУБЯТ ИХ

После того как нынешняя династия воцарилась во всей империи[385], некий Гу безрассудно решил поднять население двух уездных городов, Чаншу и Уси, на мятеж. Был там некий Дянь, который понимал, что нельзя рассчитывать на успех, но и отговорить Гу невозможно, поэтому он обратился к людям с такими словами:

— В нашей деревне есть чудотворный храм Гуань-ди, почему бы не помолиться Гуаню и не устроить гадание, бросив в реку железный меч генерала Чжоу[386]? Если меч потонет, значит, нас ждет поражение, если же поплывет, значит, нас ждет победа и можно поднимать мятеж.

Человек этот был уверен, что меч обязательно потонет, поэтому и решил попробовать таким способом удержать народ.

Сначала вознесли моления Гуань-ди, а затем всей толпой пошли и бросили меч в воду. Меч поплыл по воде, как банановый лист. Все изумились и обрадовались. В тот же день был поднят мятеж, в котором участвовало несколько десятков тысяч человек. Но неожиданно прибыли правительственные войска и истребили всех до единого.

[124. Дух покойника преследует человека, мстя ему за обиду.]

(125.) СПРЯТАЛ ДУШУ В КУВШИН

В Юньнани и Гуйчжоу очень распространены магические талисманы и заклинания нечисти. Когда Фэй Юань-лун[387], служивший чиновником в суде, ехал в Юньнань, раб его семьи Чжан, ехавший верхом на лошади, вдруг громко закричал и свалился с лошади, а левая нога его исчезла. Фэй понял, что это дело нечисти, и объявил во всеуслышание:

— Тот, кто сможет вернуть ногу Чжану, получит награду.

Вскоре пришел какой-то старик и сказал:

— Я могу помочь. Когда Чжан был в родных местах, он, используя власть своего хозяина, держал всех в страхе, поэтому с ним и сыграли такую злую шутку.

Чжан стал умолять старика помочь ему. Старик развязал подвесной кошель и вынул оттуда ногу, крошечную, как у лягушки, подышал на нее, прочел заклинание и прилепил на место. Обе ноги у Чжана стали такими, как прежде, а старик, получив награду, ушел.

Кто-то спросил у достопочтенного Фэя, почему он не припугнул старика законом. Фэй ответил:

— Не принесло бы пользы.

Когда Фэй Юань-лун жил в Гуйчжоу, там был один негодяй, на которого было заведено столько судебных дел, что они высились словно гора. В суде его забили палками и труп бросили в воду, но по прошествии трех дней душа его вернулась в тело, а через пять дней он снова принялся за свои дурные дела. Так повторялось несколько раз, пока наконец не доложили об этом начальнику области. Тот сильно разгневался и попросил у трона разрешения отрубить преступнику голову. Тело и голова [казненного] находились в разных местах, но через три дня он снова ожил, голова и тело соединились, только на шее остался тонкий след, как красная нить. И снова он принялся за свои злые дела. Дошел даже до того, что избил свою старуху мать. Она обратилась с жалобой в суд. В руках она держала кувшин.

— Дурной сын, — сказала она чиновнику, — прячет свою душу в этом кувшине. Когда он сам понимает, что совершил серьезное преступление или очень дурной поступок, он остается дома, вынимает душу из тела, омывает ее и прячет в кувшин. И то, что власти карают или казнят, — это лишь его тело из плоти и крови. С помощью закаленной длительной практикой души он исцеляет свое разрубленное тело, и оно уже через три дня может вернуться к прежнему образу жизни. Но сейчас преступления его достигли предела — он избил меня, старуху, этого я снести не могу. Прошу вас, разбейте этот кувшин, развейте по ветру его душу с помощью ветрового колеса, и если после этого вы казните его снова, то можно надеяться, что мой дурной сын действительно умрет.

Сделали так, как она сказала. Его забили насмерть, а когда осмотрели труп, то увидели, что он уже начал разлагаться, хотя прошло меньше десяти дней.

(126). СТАРУХА ПРЕВРАЩАЕТСЯ В НЕЧИСТЬ

В двадцатом году правления под девизом Цянь-лун[388] в семье одного столичного жителя родился сын, у которого все время были судороги, так что, не прожив и года, он умер. Когда у ребенка бывали приступы, появлялось какое-то черное существо, похожее на филина. Оно порхало вокруг лампы, и чем быстрее оно летало, тем сильнее задыхался ребенок. Когда же ребенок испустил последний вздох, черное существо исчезло.

Некоторое время спустя в другой семье ребенок заболел той же болезнью. Об этом услыхал некий Ао из императорской охраны, человек суровый и смелый. Он пришел в ярость, взял лук и стрелы и стал ждать. Когда черное существо появилось, Ао выстрелил в него. Раздался крик, и на землю закапала кровь. Пойдя по кровавому следу, Ао дошел до двойной стены, перелез через нее и дошел до дома Ли — начальника военной палаты. След исчез под кухонным очагом в доме. Ао вошел со своим луком на кухню, удивленный Ли вышел к нему и спросил, в чем дело. Они были родней, и Ао все ему рассказал.

Ли приказал поискать под очагом. В соседней комнате увидели старуху с зелеными глазами, в пояснице у нее застряла стрела, с которой капала кровь. По виду старуха напоминала обезьяну. Когда начальник военной палаты Ли вернулся из Юньнани, где он служил, он привез с собой эту старуху из племени мяо, она была очень стара и сама говорила, что не помнит, сколько ей лет. Заподозрив, что она и есть та нечисть, стали ее допрашивать под пыткой. Старуха призналась, что умеет читать заклинания, с помощью которых может превращаться в необычных птиц. Дождавшись второй стражи, она вылетала из дому и пожирала мозги маленьких детей. Так она погубила несколько сотен детей. Достопочтенный Ли пришел в страшную ярость, велел связать ее и заживо сжечь на костре.

После этого все стало спокойно и судороги у маленьких детей прекратились.

[127. Бог грома убивает женщину, плохо обращавшуюся со свекровью.]

(128.) ПОЙМАЛ БЕСА

Ван Ци-мин из Уюаня переехал в дом некоего цзиньши в Шанхэ; это было старое жилье родственника Вана — цзиньши Ван Бо. В год цзя-у правления под девизом Цянь-лун[389] ночью в первый день четвертой луны Ван Ци-мнну приснился какой-то злой дух, а когда он проснулся, то увидел этого духа, ростом с целый дом, стоявшего у его постели. Ван был человеком смелым, он вскочил и кинулся на беса, тот бросился к дверям, выбежал, но налетел на стену. Вид у него был очень растерянный. Ван догнал его, схватил за пояс. Но вдруг подул холодный ветер, лампа погасла, лица беса не было видно, а на ощупь он был очень холодным, и тело у него стало как бочка. Ван хотел позвать на помощь домашних, но голос застрял у него в глотке. Прошло много времени, пока ему удалось наконец закричать. Домашние отозвались. Тотчас же бес стал маленьким, как грудной ребенок, и когда люди прибежали с факелами, в руках у Вана был лишь клочок истлевшей ваты. За окном начали дождем сыпаться черепица и кирпичи. Домашние Вана в страхе стали просить его отпустить беса, но Ван засмеялся и сказал:

— Бесы напрасно пугают людей. Что они могут сделать? Если я его отпущу, то этим помогу творить зло. Лучше убить одного в назидание сотне других!

Левой рукой зажав беса, он взял принесенный домашними факел и стал поджаривать беса. Раздался треск, брызнула кровь, которая воняла так, что, когда прибежали перепуганные соседи, им пришлось зажать носы. Кровь стояла на земле больше чем на цунь в высоту, вонючая, жирная, как клей.

Так и осталось неизвестно, что это был за бес. Мой родственник Ван Фэн-тин увековечил эту историю в стихотворении «Поймал беса».

[129. Человеку снится, что он попал за реку и увидел покойную мать и жену. По просьбе жены монах помогает ему вернуться в мир смертных, но вскоре, как и предсказывала жена, он умирает.

130. Ветром относит джонку туда, где живет Паньгу, из тела которого, по преданиям, произошел мир.]

ЦЗЮАНЬ ШЕСТАЯ

[131. Монах из буддийского храма ухаживает за живущей при храме свиньей, как за человеком: в прошлой жизни свинья была крупным чиновником.

132. Разбойник притворяется магом и выманивает у семьи богача драгоценности, обещая приготовить из них эликсир долголетия.]

(133.) ВОЛОСАТЫЕ ЛЮДИ ВРЕМЕН ЦИНЬ[390]

В уезде Фансянь, что в области Юньян в Хугуане, есть гора Фаншань, высокая и неприступная, уединенная и далекая; в ней есть пещеры, похожие на комнатушки. В этих пещерах живет множество волосатых людей. Ростом они более чжана, все их тело покрыто волосами; они выходят из пещер, чтобы поедать людей, кур, собак.

Тот, кто сопротивлялся, выхватывал огнестрельное оружие и стрелял в них, не мог их даже ранить: пули падали на землю. Говорят, что единственный способ справиться с ними — это схватиться врукопашную и кричать: «Воздвигают Великую стену! Воздвигают Великую стену!» Тогда волосатые люди немедленно обращаются в бегство.

У меня был старый друг, господин Чжан Юй. Когда-то он служил в тех местах и сам убедился, что это правда.

Местные жители говорят, что во времена династии Цинь, когда воздвигали Великую стену, многие попрятались в горах. Они долго не умирали, а превратились в этих волосатых людей. Увидав людей, они обязательно спрашивают, закончилось ли уже строительство Великой стены, благодаря этому их узнают и пугают. Прошло уже несколько тысяч лет, но они все еще боятся циньских законов; отсюда видно, какой страх внушил император Ши хуан[391].

(134.) ЗВЕРЬ МО

На горе Фаншань водится зверь мо, он любит поедать медь и железо, а людям вреда на причиняет. Как только завидит плуги, мотыги, ножи, топоры местных жителей, у него даже слюни текут и он ест их, как мясо. Эти звери сожрали все железо на городских воротах.

(135.) ЧЕЛОВЕКОПОДОБНОЕ

В районе Халхи есть животное, похожее на обезьяну, но не обезьяна. Китайцы называют его человекоподобным, а инородцы — гэли. Оно постоянно подглядывает за [живущими] в хижинах, клянчит у людей еду и питье или просит табак. Когда человек позовет его, оно идет на зов.

Был один генерал, который приручил такое животное, заставлял его резать солому, собирать хворост, таскать воду из колодца... Животное оказалось очень способным и послушным. Через год у генерала истек срок службы в этих краях, и он собрался домой; человекоподобное стало перед генеральским конем, и слезы его лились дождем. Оно бежало за конем более десяти ли и все не отставало. Тогда генерал сказал ему:

— Ты не можешь сопровождать меня до Китая, так же как я не могу остаться с тобой в этих краях. Ты проводил меня, а теперь хватит.

Человекоподобное жалобно вздохнуло и пошло прочь, все время оглядываясь и провожая генерала глазами.

(136.) ЧЕЛОВЕК-КРЕВЕТКА

Когда установилась нынешняя династия, один старик, верный династии Мин[392], хотел погибнуть за родину, но не соглашался умереть от ножа, веревки, огня и воды, а мечтал весело умереть, как синьлинский правитель[393]. Он губил себя вином и женщинами, у него было множество жен и наложниц, и он целыми днями предавался разврату. Так прошло несколько лет, но он все не умирал, а лишь подорвал свое здоровье. Голова его скривилась набок, спина сгорбилась, он весь скрючился, как вареная креветка, и люди в насмешку прозвали его «человек-креветка».

[137. Красивого юношу, которого утка ущипнула за ягодицу, прозвали «любовником утки».

138. Студент, сошедшийся с красавицей-оборотнем, заболевает от истощения, никакие амулеты не помогают, пока даосский маг не превращает красавицу в черный пар.

139. Юноше предсказано духом, что он получит должность, он умирает после сдачи экзамена, дух его, вызванный гадателем, сообщает, что получил должность в Царстве мертвых, и жалуется на занятость делами.

140. Повар вступает врукопашную с бесом, который превращается в крошечный кусочек мяса и исчезает.]

(141.) В ВОРОТАХ ПРИЩЕМИЛИ БЕСУ НОГУ

Инь Юэ-хэн жил за воротами Гэншань[394] в Ханчжоу. Возвращаясь как-то домой с порогов реки Ша, он нес за пазухой полцзиня водяных орехов. Дорога шла мимо пруда Воюй[395], люди здесь встречались редко, место было заброшенное, неподалеку находилось несколько общественных могил.

Инь вдруг почувствовал, что сверток за пазухой стал совсем легким, пощупал — а орехов нет. Тогда он повернул назад, чтобы поискать свои орехи, дошел до могил и на одной из них увидел орехи, уже расколотые и очищенные. Инь поднял орехи, положил их за пазуху и поспешил домой.

Не успел он съесть все орехи, как заболел и стал громко кричать:

— Мы давно не ели водяных орехов, хотели одолжить у тебя и насладиться ими, а тебе обязательно потребовалось возвращаться за ними. Раз ты такой жадный, мы пришли в твой дом и пока не наедимся до отвала, не уйдем!

Домашние Иня перепугались и выставили угощение, чтобы искупить вину хозяина дома.

У жителей Ханчжоу есть обычай: когда выпроваживают беса, то человек, идущий впереди, провожает беса за ворота, а идущий сзади запирает ворота. Эта семья последовала обычаю, но ворота закрыли слишком поспешно, и Инь громко закричал:

— Если вы пригласили гостей, так надо принимать их с должными почестями. Мы еще не вышли, а вы уже заперли ворота и прищемили мне ногу. Боль непереносимая! Если вы не приготовите снова большое угощение, то я вообще не выйду за ворота!

Пришлось снова изгонять бесов молитвами и приношениями, и только тогда Инь пришел в себя. Ему становилось то лучше, то хуже, болезнь не оставляла его, и в конце концов он умер.

(142.) МОЛИТВЕННОЕ И ЖЕРТВЕННОЕ ОБРАЩЕНИЕ К БОГУ ГРОМА[396]

Хуан Сян-чжоу рассказывал:

У одного крестьянина, жившего поблизости от меня, был сын. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, его убило громом. Отец его сочинил молитвенное и жертвенное обращение к грому, в котором говорилось: «Кто посмеет оскорбить бога грома? Кто посмеет воспрепятствовать богу грома? И все-таки у меня есть вопрос к богу грома: если это наказание моему сыну за грехи, совершенные в этой жизни, то ведь ему только-только исполнилось пятнадцать лет; если же это наказание за грехи, совершенные в прошлой жизни, то почему ему вообще была дарована эта жизнь? Бог грома! Бог грома! Что ты скажешь на это?»

Сочинив это обращение, он написал его на желтой бумаге и сжег.

Внезапно раздался удар грома, и сын ожил.

[143. Юноше во сне является древний историк, который говорит, что юноша будет продолжать его труды.]

(144.) ЧЖОУ ЖО-СЮЙ

Чжоу Жо-сюй долго бедствовал, сорок с лишним лет он учительствовал в деревне Сецзядянь. Все местные жители, и старые и малые, учились у него.

Однажды вечером, после ужина, когда он сидел один в школе, пришел его ученик, некий Фэн, поклонился и попросил Жо-сюя срочно пойти к нему домой по очень важному делу. Сказав это, Фэн попрощался; вид у него был встревоженный и огорченный.

Жо-сюй вспомнил, что Фэн давно уже умер, значит, тот, кого он видел, был бес; он сильно испугался.

Когда Жо-сюй пришел в дом Фэна, отец того, [Фэн] Мэн-лань, стоял за воротами; увидев Жо-сюя, он пригласил его зайти в дом, выпить. Жо-сюй не стал объяснять ему, почему он пришел, а начал разговор о будничных делах. Подошло уже к третьей страже, возвращаться домой было невозможно, и Мэн-лань оставил гостя ночевать в верхнем помещении. Ему поставили там лежанку, а за стеной спала госпожа Ван — жена покойного Фэна. Оттуда слышались какие-то звуки, похожие на рыдания.

Жо-сюй зажег свечу и не стал ложиться спать. Вскоре он увидел, что по лестнице поднимается женщина в черном; вытянув шею, она заглянула в комнату. Сначала была видна только часть ее лица, потом и вся фигура.

— Кто это? — спросил Жо-сюй.

— Господину Чжоу в такое время следовало бы спать, — злобно ответила женщина.

— Сплю я или нет, какое вам до этого дело? — сказал Жо-сюй.

— А какое дело вам до того, кто я такая? — спросила женщина.

Волосы у нее были растрепаны, по лицу лилась кровь; взмахнув веревкой[397], она бросилась вперед. Жо-сюй закричал. Старый [Фэн] Мэн-лань с факелом в руках поднялся наверх. Жо-сюй рассказал ему, что видел. Тогда старик крикнул невестке, чтобы открыла двери. Та не откликалась. Взломали дверь, вошли — а невестка висит на балке. Жо-сюй и старик сняли ее, стали приводить в чувство. Через некоторое время женщина пришла в себя. Так как утром она поссорилась с младшей сестрой мужа, а свекор выбранил ее, она решила покончить с собой. Злая бесовка воспользовалась этим и пришла [найти себе замену]. Муж, находясь в Царстве мертвых, узнал об этом и попросил помощи у Жо-сюя.

[145. Даосский монах моет ветром руки.

146. Душа покойного вселяется в тело женщины, обидевшей его, когда он был мальчиком. Даосский маг с трудом ее изгоняет.

147. Смельчак изгоняет беса из помещения, которое тот долго занимал.

148. Лиса-оборотень выдает себя за соседскую девушку, в которую влюблен сын рассказчика.

149. Во время написания сочинения экзаменующийся кричит от боли; его бьют палками в Царстве мертвых, куда пожаловалась на него душа погубленного им красавца юноши.]

(150.) ВЕТЕР ЧУДИТ

В Дацзинпине, что в Лянчжоу, у горы Суншань, в песках находится древнее поле [боя]. Командующий Тасыха[398] вел свои войска мимо этого места; повсюду белые травы и желтые облака, им не было конца и предела. Внезапно увидели гору высотой в тысячу жэней, внутри ее виднелись десятки тысяч искр, затмевавших своим сиянием солнце. Затем послышались такие раскаты грома, что и люди и лошади испугались. Командующий закричал, что гора движется. Вскоре она приблизилась к ним. [Люди] не успели уклониться и, зажмурив глаза, попрыгали с лошадей наземь, поддерживая друг друга. Через мгновение все кругом потемнело, люди катались по земле, лошади тоже упали. Прошло много времени, пока все успокоилось. У тридцати шести человек лица были залиты кровью: камешки впились им под кожу на глубину полцуня. Оглянулись на гору — а она уже отодвинулась на несколько десятков ли.

Наступил вечер, когда они прибыли в лагерь Дацзинпин. Тасыха доложил [о случившемся] главнокомандующему Ма Чэн-луну. Тот, улыбнувшись, сказал:

— Это ветер чудит, а не гора перемещается. Если бы гора двигалась, то и вы и все остальные погибли бы. Ветер на границе холодный, здесь часто случается такое. Смертельных случаев не бывает, но вас и других побило камнями, и шрамы останутся навсегда.

[151. Девушка постоянными молитвами в храме духа-покровителя местности возвращает здоровье своему тяжело болевшему отцу.]

(152.) СТАРУХА ПРЕВРАТИЛАСЬ В ВОЛЧИЦУ

В Яйчжоу, что в провинции Гуандун, у одного крестьянина по фамилии Сунь была мать-старуха лет семидесяти с лишним. Как-то вдруг обе ее руки обросли шерстью, которая стала расти и на животе, и на спине, а потом [даже] на ладонях; шерсть была повсюду длиной более цуня. Тело постепенно скрючилось, вырос хвост. Однажды она упала на пол, превратилась в белую волчицу, распахнула ворота и выбежала. Домашние не могли ее удержать. Говорят, что каждый месяц или через две недели она возвращалась домой, чтобы повидать сына и внуков, ела и разговаривала, как в прежние дни. Соседи ее ненавидели и решили зарезать или застрелить из лука. Тогда невестка купила свиное копыто, дождалась, когда старуха снова придет, и сказала ей:

— Свекровь съест это угощение, и больше ей приходить не следует. Ваши дети и внуки знают, что вы любите свою семью и не причините ей вреда. Но соседям откуда это знать? Они могут ранить вас ножом или стрелами. Каково будет вашему сыну и невестке?

Невестка замолчала, а волчица жалобно завыла. Потом она обошла весь дом напоследок, ушла и больше уже никогда не приходила.

[153. Развратники убивают собаку, пытавшуюся спасти от них своего молодого хозяина. Появляется другая, старая собака, которая кусает насильников и спасает юношу. Во сне ему является его собака, душа которой переселилась в тело старой собаки, искусавшей насильников Он выкупает ее у хозяина.

154. Богиня радуги вознаграждает человека за услугу, оказанную ей, когда она в образе старой крестьянки просила перевезти ее через реку.

155. Дух покойного ученого спасает человека, которого маленькие бесы завели в трясину.]

(156.) ПРИГВОЖДЕННЫЙ БЕС ОСВОБОДИЛСЯ

Сыщик Инь Цянь из Цзюйжуна славился умением ловить воров. Каждую ночь он караулил в уединенных местах. Однажды, когда он шел в одну из деревень, его толкнул в спину какой-то человек с веревкой в руках, который очень быстро бежал. Инь подумал, что это наверняка разбойник, и побежал за ним следом. Добежав до какого-то дома, человек перелез через стену и вошел в дом. Инь подумал, что лучше не арестовывать его сейчас, а подождать. Если взять его сейчас и отвести к чиновнику, то вознаграждения могут и не дать, а если подождать, пока тот выйдет с добычей, то наверняка дадут большую награду. Вдруг послышался тихий жалобный плач. Охваченный подозрениями, Инь перелез через стену и вошел в дом. Он увидел женщину, причесывавшуюся перед зеркалом, а на балке человек с растрепанными волосами пытался накинуть ей на шею веревку.

Инь понял, что это — дух повесившейся, который ищет себе замену. Он громко закричал, разбил окно и влез в комнату. Прибежали испуганные соседи. Инь рассказал им, в чем дело. И действительно, они увидели женщину, висящую на балке. Они сняли ее и вернули к жизни. Свекор и свекровь женщины пришли их благодарить, принесли вино. Когда все разошлись, Инь пошел домой прежней дорогой. Еще не рассвело; сзади послышались шаги, Инь оглянулся — это был бес с веревкой.

— Какое тебе дело до того, что я ловил ту женщину, — закричал бес злобно. — Ты помешал мне! — И стал обеими руками дубасить Иня.

Тот был человек смелый и крепкий и ответил такими же ударами; места, которых касался его кулак, были холодные и вонючие.

Постепенно рассвело, бес с веревкой стал ослабевать, а у Иня сил прибавилось. Он крепко схватил руками беса и не отпускал. Появившийся на дороге прохожий увидел, что Инь обнимает гнилое дерево и яростно бранится. Подойдя ближе, прохожий заметил, что Инь ведет себя словно во сне. Когда Инь пришел в себя, гнилое дерево упало на землю. Инь рассвирепел:

— Бес прилип к этому дереву, я его не пощажу!

Он взял гвоздь и прибил дерево к столбу в своем дворе. Каждую ночь слышались стоны и плач, словно от невыносимой боли. Прошло несколько ночей, и стали слышаться другие голоса, словно маленькие дети пришли утешать беса и просить Иня пощадить его. Но Инь не обращал на это внимания.

Один из бесов сказал:

— Счастье твое, что хозяин дома пригвоздил тебя, а не привязал веревкой, это было бы куда хуже.

На следующий день Инь заменил гвоздь веревкой. До вечера не было слышно плача, а на следующий день гнилое дерево исчезло.

[157. Чиновник ранит беса, который воровал вино у него из-под носа.

158. Предсказание, сделанное гадателем, сбывается.]

ЦЗЮАНЬ СЕДЬМАЯ

(159.) ДВЕ ИСТОРИИ, РАССКАЗАННЫЕ ДОСТОПОЧТЕННЫМ ИНЬ ВЭНЬ-ДУАНЕМ[399]

В пятнадцатом году правления под девизом Цянь-лун[400] достопочтенный Инь Вэнь-дуань был губернатором в Шэньси. Некий Гу из Сучжоу, назначенный начальником округа Суйдэ, всегда имел цветущий вид, но, когда в девятую луну указанного года он прибыл в Сиань и попросил аудиенцию, он выглядел очень плохо, и достопочтенный Инь спросил, не болен ли он.

Преклонив колени, Гу ответил:

— Всю свою жизнь я учился и никогда не верил в сверхъестественные силы, к тому же разве я посмею занимать вас всякими выдумками! Мне предстоит сегодня умереть, и я считал своей обязанностью доложить вам обо всем.

В седьмой день пятой луны этого года, ранним утром я сидел в своем кабинете и вдруг увидел, как вошел человек в черной одежде и шапке. В руке у него была пригласительная карточка. «Такой-то сановник просит вас, достопочтенный, произвести допрос. Лошадь ожидает вас», — сказал он.

Я посмотрел на карточку; на ней стояло имя Тан Ши, чиновника одного со мной ранга. Я сел на лошадь и выехал из города. Проехав тридцать ли к северу, я доехал до присутственного места. Там меня встретил человек в одежде и шапке, какие носили в древности. «Вы напрасно прибыли, почтенный, — сказал он. — Если вы хотите, чтобы ваше имя было в списке, посылаемом верховному владыке, то это можно оспорить».

Я молчал. Стоявший рядом писец опустился на колени и раскрыл книгу, в ней был неоконченный очерк моей жизни, который сможет быть завершен только в двадцать четвертый день восьмой луны. Человек в древней одежде приказал тому, в черном, проводить меня домой, так как назначенный срок еще не наступил.

Я снова сел на лошадь, проехал тридцать ли и вошел в свой дом. Там я увидел мое мертвое тело, лежавшее на постели, рядом рыдала жена. Человек в черном втянул меня в мое мертвое тело через рот, но я не мог найти себе места: мои конечности, мышцы, кости и внутренности — все болело. После того как ко мне вернулось сознание, меня пришлось кормить и поить.

С тех пор я снова занимался делами, а когда подошло утро 24-го дня восьмой луны, оделся, простился с сослуживцами, друзьями, женой и детьми и, плача, сказал:

— Пока не остыл труп, повремените обряжать покойника до полудня.

Потом я потерял сознание. Действительно, человек в черном прибыл и проводил меня туда, где я уже был раньше.

В зале за двумя столами друг против друга сидели люди в древних одеждах и головных уборах, как в суде в мире смертных. Писец делал перекличку; знакомых мне имен не было. Третьим было названо имя низшего служащего из этого округа, а восемьдесят пятым — имя писца из этого округа. Остальные, хотя и были мне знакомы на вид, но как их зовут, я не знал. Двух человек вызвали к столу, чтобы допросить. Они утверждали, что не знают, как попали сюда. На это человек в древней одежде сказал, смеясь: «О чем вы говорите? Вам уже давно полагалось здесь служить».

Поняв, в чем дело, я спросил, когда мне положено прибыть.

«В седьмой день десятой луны этого года, — последовал ответ, — а пока можете вернуться и заниматься служебными делами».

Мы попрощались, и я снова стал жить, как прежде. Но тело мое было в еще худшем состоянии. Вскоре в уезде начался мор, и один писец и курьер умерли во время него.

Сейчас наступила уже девятая луна. Срок моей смерти недалек. Поэтому я и приехал проститься с вами.

Достопочтенный Инь выразил Гу свое сочувствие. Заливаясь слезами, Гу попрощался и ушел.

В первую луну следующего года, совершая инспекционную поездку, Инь проезжал через Суйдэ. Ему вспомнилась эта история, и он спросил о Гу. Оказалось, что тот здоров.

Гу явился с визитом, вид у него был цветущий, как всегда.

— Как же это вышло, — спросил в шутку Инь, — что предсказание бесов сбылось для писца и курьера, но оказалось ошибочным в отношении вас?

Гу, отвешивая поклоны, благодарил за оказанное ему внимание; он и сам не понимал, как это случилось.

Когда достопочтенный [Инь Вэнь-дуань] был губернатором в Шэньси, начальник уезда Хуаинь прислал ему следующее донесение:

«Излагаю в подробностях столкновение со злым духом и рапортую о своей смерти. Перед третьим залом в моем присутствии есть старый ясень, затемняющий помещение. Я хотел его срубить, но служащие сказали:

— У этого дерева есть свой дух, поэтому его нельзя рубить.

Я не поверил и приказал срубить дерево, да еще и корни выкорчевать. Когда корни выкорчевали, то показался кусок свежего мяса, а под ним рисунок с изображением нагой женщины, лежавшей навзничь. Я с отвращением сжег рисунок, а мясо отдал на съедение собаке. В ту же ночь я почувствовал смятение в душе. Я не был болен, но стал чахнуть, и с каждым днем мне становилось все хуже. Какие-то противные звуки бились в моих ушах, глазам ничего не было видно, но уши слышали. Я понял, что мне недолго осталось жить на этом свете. Прошу вас, пошлите на мое место другого».

Получив это донесение, достопочтенный Инь положил его в рукав, а потом дал его прочесть своему приятелю, спросив при этом:

— Как надо ответить на это донесение?

Не успел он еще кончить фразу, как из уезда Хуаинь прибыло донесение о смерти начальника [уезда] от тяжелой болезни.

[160. Человек исчезает, видимо став бессмертным.]

(161.) БЕС МОРОВОГО ПОВЕТРИЯ

В год бин-цзы правления под девизом Цянь-лун[401] дядя Сю И-шэня из Хучжоу — Юэ Лю-минь, назначенный начальником канцелярии, поселился в доме, пожалованном министром роду Юэ. Когда Сю И-шэнь вернулся в Хучжоу, он посетил своего дядю. Стояла жаркая погода, и Сю мылся в кабинете. Луна светила не ярко. Сю почувствовал, что из окна несет каким-то вонючим дымом и дует так, что лежавшая на столе метелочка из петушиных перьев крутилась не переставая. Сю постучал по кровати и крикнул. Тогда висевшее на кровати полотенце и чашка с чаем вылетели из окна. За окном росло самшитовое дерево, раздался треск — чашка ударилась о него и разлетелась на куски. Сю испугался и послал слугу поглядеть. Тот увидел, как черная тень обвила осколки, послышались звуки, словно падает черепица. Прошло много времени, пока наконец не наступила тишина.

Сю сидел на постели и вдруг увидел, как метелочка снова задвигалась. Тогда он встал и взял метелочку в руку; она была мягкая и влажная, как растрепанные женские волосы, и от нее шел такой запах, что невозможно было находиться близко. Из руки Сю в плечо ударил холод, но он терпел и не выпускал метелочку. В углу вдруг послышались звуки, доносящиеся как будто из чана. Сначала это было похоже на то, как учится говорить попугай, потом на лепет ребенка:

— Моя фамилия У, имя Чжун, я пришел с озера Хунцзэху. Испуганный молнией, я спрятался здесь, молю вас отпустить меня.

— Сейчас в Умэне сильный мор, — сказал Сю, — уж не бес ли ты морового поветрия?

— Да, — послышалось в ответ.

— Раз ты бес морового поветрия, — сказал Сю, — тем более я не отпущу тебя, чтобы ты не причинял вреда людям.

— Есть средство избежать заразы, — сказал бес, — осмелюсь просить вас пощадить меня в обмен на рецепт.

Сю приказал бесу назвать лекарства и записал их. Вонь была ужасная, а холод в руке Сю стал совсем нестерпимым, так что он хотел было выпустить метелочку из рук, но боялся, что она натворит бед. Тогда он велел слуге, стоявшему рядом, опустить метелочку в винный кувшин и запечатал отверстие; кувшин бросили в озеро Тайху.

Рецепт был такой: «Четыре ляна трюфелей, брызги фольги из тридцати пластинок, три цяня киновари, один лян квасцов, четыре ляна ревеня смешать с водой, приготовить пилюли, на каждый прием по три цяня».

Начальник сучжоуской области Чжао Вэнь-шань попросил этот рецепт, чтобы помочь народу, и все остались живы.

[162. Бессмертный избавляет человека от нечисти, преследующей его семью.]

(163.) ТРИ ИСТОРИИ, РАССКАЗАННЫЕ ИСТОРИОГРАФОМ СЯ

Когда господин Ся Ли-гу[402] из Гаою, назначенный инспектором училищ в Хунань, проезжал на джонке по озеру Дунтин, поднялся сильный ветер и волны. Множество джонок вынуждено было причалить к берегу.

Господин Ся, человек нетерпеливый, хотел прибыть на место в назначенный срок, поэтому приказал рулевому идти против ветра. Остальные джонки, следуя за ним, подняли паруса. Когда они доплыли до середины озера, ветер стал еще сильнее, все вокруг потемнело, белые валы вздымались как горы. На поверхности озера появились два крошечных человечка ростом в чи с небольшим, с черными лицами. Они показали знаками, чтобы джонки остановились. Люди во всех джонках видели их.

Вскоре ветер стих, выглянуло солнце, и тьма исчезла.

Слуги из канцелярии инспектора училищ, где поселился господин Ся, средь бела дня видели нечисть, и каждый, кто ее видел, обязательно заболевал. Супруга господина Ся велела запереть двери и запретила слугам и детям выходить в сад после полудня, а господина Ся просила принести жертвоприношение, но он не верил [слухам].

Как-то ночью, читая при светильнике, он услышал несущийся с запада жалобный плач. Звуки становились все громче, в окна стал бить летящий песок, словно струи дождя.

Господин Ся громко крикнул:

— Я понял, чего вы хотите, завтра принесу вам жертвы. Ладно?

Постепенно шум стал удаляться и вскоре совсем затих.

Наутро достопочтенный Ся отправился искать место, откуда доносились звуки. Оказалось, это разрушенное здание, где находились несколько десятков дощечек с именами лиц, скончавшихся на посту инспектора училищ. Придерживаясь списка, господин Ся принес им всем жертвы, и с тех пор чудеса здесь прекратились.

Чжу Ши-сю, ученик достопочтенного Ся, ехал из Фуцзяни в столицу. Когда он доехал до уезда Шипин, в Шаньдуне, наступил уже вечер, и надо было укрыться где-то на ночь от ветра и дождя. Чжу послал вперед слугу, чтобы тот отыскал постоялый двор, а сам остался ждать его в экипаже у развилки трех дорог.

Когда наступила вторая стража и совсем стемнело, Чжу увидел вдалеке меж деревьев свет, то поднимавшийся наверх, то опускавшийся вниз, и решил, что это идет слуга с факелом. Вскоре свет приблизился; он был огромный, как несколько десятков колес, соединенных вместе. Когда свет взмывал вверх, он достигал неба, а когда опускался вниз, то доставал до лошадиных копыт. Испуганный Чжу понял, что это не может быть светильник, сделанный руками человека. Когда свет совсем приблизился, в нем стали видны три человека, прошедшие мимо экипажа. У того, что был в середине, глаза находились на лбу, одет он был в красное платье с широким поясом, осанка его была величественной, с обеих сторон его поддерживали под руки двое красавцев в парчовых одеждах; впереди быстро шел седой сгорбленный старик, на спине у него было отверстие, похожее на пиалу, из которого исходил свет, словно дым из дымохода очага. Увидев людей, они не выразили ни удивления, ни испуга, а продолжали свой путь; дойдя до дальней деревни, исчезли в ней.

Вскоре подошел слуга с хозяином постоялого двора. Когда Чжу рассказал им о том, что видел, оба очень удивились.

[164. Дух-покровитель города спасает поэта, отравленного древним бесом, который губил знаменитых людей.]

(165.) БЕС-ПОСЫЛЬНЫЙ ПОЗАРИЛСЯ НА ВИНО

Юань Гуань-ланю из Ханчжоу было уже сорок лет, но он не был женат. Ему очень понравилась красавица дочь соседа. Девушка отвечала ему взаимностью, но отец ее был недоволен тем, что Юань беден, и отказал ему. От любовной тоски девушка заболела и умерла. Юань очень тосковал по ней и лил слезы. Как-то лунной ночью, не зная, как развеять печаль, он в одиночестве пил вино; вдруг в углу у стены он заметил человека с растрепанными волосами, который держал в руках веревку, словно ведя кого-то на ней. Человек этот искоса поглядывал на Юаня и тихонько посмеивался. Решив, что это соседский посыльный, Юань подозвал его:

— Хотите выпить?

Тот кивнул головой. Юань налил ему чашку и подал. Тот понюхал, но пить не стал.

— Не нравится, что холодное? — спросил Юань.

Тот снова кивнул головой.

Юань подогрел чашку и протянул человеку, тот снова понюхал, но не пил. Когда он нюхал вино, лицо его покраснело, он широко разинул рот и не закрывал его. Юань влил ему вино в рот; с каждым глотком лицо человека уменьшалось, а когда он выпил весь чайник, то и лицо его и тело стали маленькими, как у новорожденного ребенка. Он не мог двинуться, а на веревке у него оказалась соседская девушка. Юань очень обрадовался, взял глиняный сосуд, затолкал туда человека с растрепанными волосами, запечатал отверстие и нарисовал восемь триграмм[403], чтобы тот не мог выбраться наружу. Затем он освободил девушку от пут, ввел ее в дом, они стали мужем и женой. Ночью девушка обретала плоть и сливалась с ним в близости, днем же ее было только слышно.

Так прошел год. Как-то она радостно сказала:

— Я смогу снова жить и быть вам настоящей женой. Завтра в такой-то деревне умрет одна девушка. Я воспользуюсь ее трупом и смогу ожить. Если вы сочтете это возможным, то сэкономите и на свадебных расходах.

На следующий день Юань отправился в ту деревню. Действительно, там умерла девушка, труп которой только обрядили. Мать и отец девушки горько плакали.

Юань обратился к ним:

— Согласитесь отдать ее мне в жены! У меня есть средство, с помощью которого душа ее вернется.

Родители девушки очень обрадовались и дали согласие. Юань что-то пошептал девушке на ухо, и она тут же вскочила. Вся деревня была в смятении, считая ее духом. То, что девушка вспоминала, касалось не ее семьи. Через год она постепенно стала все понимать, а облик ее был краше, чем у первой девушки.

[166. Человек помогает безвинно погибшему духу, который становится духом-хранителем города.

167. Дух покойной жены давно умершего генерала завлекает человека; с трудом удается изгнать духа.

168. Встреченный на дороге старик провожает человека, мечтавшего изучить секреты даосов, во дворец, где государь-ребенок велит ему вернуться в мир смертных, так как ему на роду не написано стать бессмертным.

169. Человека призывают в Царство мертвых, где он судит бесов и отказывается освободить трех бесовок. Вернувшись, узнает, что его сочли мертвым и оплакивали его труп. Через несколько лет умирают все три его невестки — это месть тех трех бесовок.]

(170.) ВОЛОСАТЫЙ ВЕЛИКАН ХВАТАЕТ ЖЕНЩИНУ

На северо-западе большинство женщин, справляя малую нужду, не пользуются ночным горшком. В уезде Сяньнин провинции Шэньси была женщина по фамилии Чжао, лет ей было двадцать с небольшим, чистенькая, красивая. Однажды лунной ночью в самый разгар лета она выскочила полураздетая по малой нужде и долго не возвращалась. Муж ее услыхал за стеной шум, словно падает черепица, забеспокоился и вышел посмотреть. Видит — жена, совершенно голая, висит на стене, ноги по ту сторону, а руки — по эту. Он подхватил ее, но она не могла произнести ни слова, только разевала рот, из которого вылетали куски глины. Когда она наконец смогла заговорить, то рассказала:

— Вышла, чтобы помочиться, только спустила штаны, как вдруг увидела за стеной огромного волосатого человека со сверкающими глазами. Он манил меня рукой. Я побежала прочь, но он протянул из-за стены огромную ручищу, схватил меня за волосы и втащил на стену. Потом он замазал мне рот глиной и стал стаскивать меня со стены. Я уцепилась обеими руками за стену, но сил уже не хватало. Тут, к счастью, ты подоспел мне на помощь.

Чжао вытянул шею и посмотрел за стену: там действительно оказался огромный волосатый человек, похожий на обезьяну, который сидел под стеной на корточках, держа обеими руками женщину за ноги. Чжао обхватил жену и стал тащить ее к себе, но сил у него не хватило. Тогда он стал звать соседей, но те жили далеко, не отозвались. Чжао бросился в дом, схватил нож, думая ударить им волосатого человека по рукам и освободить жену. Пока он бегал за ножом, волосатый человек утащил женщину за стену. Чжао распахнул ворота и побежал вдогонку. Тут прибежали соседи. Волосатый великан бежал с быстротой ветра. Женщина жалобно звала на помощь. Бежали более двадцати ли, но так и не догнали.

На следующее утро пошли по следам, оставленным огромными ногами великана. Среди деревьев увидели мертвую женщину. Руки и ноги ее были связаны огромными лианами, на губах следы зубов великана, на теле — следы насилия, кожа порвана, кости обнажились, земля на целый доу залита кровью. Вся деревня горевала, и даже чиновник, которому сообщили об этом, не мог удержаться от слез.

Тело покойной положили в богатый гроб. В погоню за великаном были посланы охотники, но его так и не нашли.

[171. Красавица-оборотень несколько раз уводит с собой студента, в последний раз он вообще не возвращается домой.]

(172.) ЛИСА-БЕССМЕРТНАЯ В ТЕЧЕНИЕ ТРЕХ ЛЕТ ВЫДАЕТ СЕБЯ ЗА ГУАНЬ-ИНЬ

Студент Чжао из Ханчжоу сопровождал Чжан Тянь-ши[404]; когда они по дороге зашли в Баодин, то на постоялом дворе увидели красавицу женщину, которая упала на колени перед ступенями, словно умоляя о чем-то. Чжао спросил о ней у Чжан Тянь-ши.

— Это лиса, — ответил тот. — Она просит у меня позволения присваивать жертвоприношения людей.

— Вы позволите ей? — спросил Чжао.

— Она занималась самосовершенствованием и может творить чудеса. Если будет присваивать жертвоприношения, боюсь, что станет еще красивее и могущественнее и будет насылать на людей злые чары.

Студенту очень понравилась красавица, и он стал за нее просить.

— Мне трудно отказать вам, — сказал Чжан Тянь-ши, — но я разрешу ей получать жертвоприношения только три года. Больше этого срока нельзя.

Он велел чиновнику написать решение на желтой бумаге, вручил его и ушел.

Три года спустя Чжао, получив назначение, покинул столицу. Проезжая Сучжоу, он услыхал, что в некоей буддийской обители на горе Шанфаншань[405] Гуань-инь творит чудеса, и решил отправиться туда помолиться ей. Когда он прибыл к подножию горы, другие паломники сказали ему, что надо идти пешком:

— На этой горе Гуань-инь чудотворная, все носильщики паланкинов, поднимающиеся в гору, падают на полдороге.

Чжао не поверил и стал подниматься на гору в паланкине. Его несли десять солдат, но паланкин действительно сломался, и Чжао упал на землю. К счастью, он не пострадал. Выйдя из паланкина, Чжао пошел пешком. Войдя в храм, он увидел, как там возжигают курения в большом количестве, как Гуань-инь сидит за занавесом и люди не могут разглядеть ее.

Чжао спросил у монаха, тот ответил:

— Изображение так прекрасно, что может вызвать дурные мысли у лицезреющих его.

Чжао во что бы то ни стало хотел увидеть изображение. И действительно, она была прекрасна, совсем иная, чем Гуань-инь в других местах. Чжао вгляделся пристальнее, и ему показалось, что он уже видел ее. И через некоторое время он узйал ее: это была женщина с постоялого двора в Баодине. Чжао страшно рассердился. Тыча в нее пальцем, он закричал:

— Благодаря моим просьбам ты получаешь жертвоприношения, вместо того чтобы помнить о моем благодеянии, ты ломаешь мой паланкин! Совсем потеряла совесть! И к тому же ведь Чжан Тянь-ши разрешил тебе только три года пользоваться жертвоприношениями, срок этот уже истек, а ты не убралась отсюда. Разве можно нарушать условие?

Не успел он договорить, как изображение упало на пол и разбилось на куски. Монах очень испугался, но что он мог сделать? Ему пришлось отпустить Чжао, который пожертвовал золото на новую статую Гуань-инь. С тех пор чудеса прекратились.

[173. Неизвестный юноша поднимает с постели больного, приводит его в дом роженицы, где тот рождается заново, как ее сын. Когда он становится взрослым, то попадает в родные края и узнает, что его жена и дети умерли.

174. Бес пытается заставить человека покончить с собой.

175. Гуань-ди казнит лису-оборотня, причинявшую вред людям.

176. Заблудившийся в лесу монах встречает духа генерала древности, который выводит его на дорогу.]

(177.) ДУХ ЛИХОРАДКИ

Начальник уезда Шанъюань Чэнь Ци-дун в молодости вместе с неким Чжаном поселился в храме Гуань-ди в Тайпинфу. Чжан заболел лихорадкой. Чэнь, живший в одной с ним комнате, как-то раз очень устал и прилег днем на постели. Вдруг видит — за дверью стоит мальчик, лицо белое и светится, а одежда, шапка, чулки, туфли — все черного цвета, просунул в дверь голову и смотрит на Чжана. Чэнь сначала подумал, что это служка из храма, и ни о чем его не спросил. Тут у Чжана начался приступ, и мальчик ушел. Приступ сейчас же прекратился.

В другой раз Чэнь спал и вдруг услышал, что Чжан кричит в бреду и его рвет желчью. Чэнь в испуге проснулся, видит — мальчик с очень довольным видом стоит перед постелью Чжана, делает руками и ногами танцевальные движения, радостно смеясь. Тогда Чэнь понял, что это — дух лихорадки. Он подошел и толкнул мальчика, рука его сразу заледенела. Мальчик выбежал с шумом, похожим на свист ветра. Чэнь бежал за ним до центрального зала, где тот исчез.

Здоровье Чжана пошло на поправку, а на руке у Чэня осталось черное, как сажа, пятно, которое исчезло только через несколько дней.

(178.) ОШИБОЧНО ПОДРАЖАЕТ У СУНУ[406]

В доме Ма Гуань-ланя из Ханчжоу во все четыре сезона обязательно совершали жертвоприношения воротам. Я спросил:

— Это ведь одно из пяти жертвоприношений[407] по древним обрядам, сейчас эти обряды давно уже забыты, почему же ваша семья соблюдает их?

— Раб нашей семьи Чэнь Гун-цзо, — ответил Ма, — любил выпить. Каждый вечер он обязательно напивался и, вернувшись, стучал в ворота. Однажды я услыхал шум и крики за воротами, вышел посмотреть. Раб, лежа на земле, сказал:

«Я вернулся и увидал за воротами мужчину и женщину, оба без головы, головы держат в руках. Женщина закричала мне:

— Я жена твоего старшего брата. Действительно, я развратничала, и если бы меня убил мой муж, это бы еще куда ни шло, но ты — ты ведь только его младший брат, тебе не пристало убивать меня! Муж хотел меня убить, но у него доброе сердце, и рука не поднялась. Ты отнял у него нож и убил меня за него. Разве это было твое дело? Каждый раз как я приходила сюда, чтобы найти тебя, ворота в доме твоего хозяина были для меня недоступны, поэтому сегодня я ждала тебя за воротами».

Она плюнула в лицо раба, а бес-мужчина швырнул в него свою голову, и раб свалился на землю. Услыхав голос человека, бесы исчезли.

Домашние господина Ма помогли рабу добраться до постели, и он рассказал, что в молодости с ним действительно произошла такая история. Он прочитал тогда роман «Речные заводи», восхищался У Суном — и вот столкнулся со случаем разврата.

— В романах не бывает истины, — сказал кто-то, — как же можно было так безрассудно подражать У Суну? К тому же он убил жену своего брата за то, что она убила его брата. Если же столкнулся с обычным проступком или с развратом, то по государственному закону это карается лишь побоями. Как же ты мог за брата убить его жену?

Не успел говоривший замолчать, как раб широко раскрыл глаза и проговорил женским голосом:

— Если каждый будет произвольно судить о справедливости, на что это будет похоже? На что это похоже? — он трижды поклонился говорившему и умер.

Из-за слов бесовки господин Ма с большим тщанием приносил жертвы духам ворот[408] и завещал делать это следующим поколениям своей семьи.

[179. Даос во время сильной засухи вызывает дождь, используя легенду о комете-развратнице, во время любовных приключений которой на землю изливается дождь.]

(180.) МОГИЛЫ ДЕВЯТИ МУЖЕЙ

За южными воротами Гоужуна есть могилы девяти мужей. Рассказывают, что [там] жила когда-то женщина редкой красоты. Муж ее умер, она осталась с маленьким сыном. Семья была богатая, приняли в дом нового мужа, от него родился сын. Муж этот тоже умер, и она похоронила его рядом с первым; затем снова вышла замуж, но и этот муж умер, как двое первых. Она была замужем девять раз и родила девятерых сыновей. Девять могил располагались по форме круга, а когда она умерла, ее похоронили посредине этого круга из девяти могил.

Каждый день на заходе солнца в этом месте поднимался сильный ветер, а ночью слышались крики и шум, словно мужья из ревности дрались за свою жену.

Прохожие боялись здесь ходить, да и в соседней деревне так были этим обеспокоены, что сообщили начальнику уезда — Чжао Тянь-цзюе. Он прибыл на это место, вокруг расставил служащих из своего ямыня, а курьерам и писцам велел стать у изголовья каждой могилы и длинными палками нанести по тридцать ударов. С тех пор все стало тихо.

[181. Женщине снится дух, предостерегающий от пожара и требующий за это жертвоприношения.]

ЦЗЮАНЬ ВОСЬМАЯ

[182. Поэт ночью видит двух маленьких бесов, критикующих написанные им стихи. С криком петуха они уменьшаются и наконец совсем исчезают. Выясняется, что это души двух ученых, умерших в этом доме.]

(183.) СТОНОЖКА ПЛЮЕТСЯ КРАСНЫМИ ПИЛЮЛЯМИ

Мой дядя Чжан Шэн-фу как-то проходил мимо горы Яньтан в Вэньчжоу. Солнце было в зените, когда он в одиночестве шел вдоль ручья; с северо-запада вдруг донесся затхлый запах, и питон длиной в несколько чжанов взмыл в воздух и понесся, как стрела, словно кто-то гнался за ним. Его преследовала золотисто-коричневая стоножка размером в пять-шесть чи. Питон уполз в ручей, стоножка не могла последовать за ним в воду, тогда она затрясла всеми своими ножками, издавая свистящий звук, потом очень долго втягивала в себя воду и выплюнула красную пилюлю, похожую на свежую кровь. Когда пилюля упала в ручей, вода в нем стала горячей и почти сразу же закипела. Питон не мог выбраться и сразу издох. Проплыв по поверхности воды, стоножка вскарабкалась на голову питона и стала поглощать его мозг, по-прежнему втягивая в себя воду и выплевывая красные пилюли. Потом она уползла.

(184.) ТРЕТИЙ ГОСПОДИН ИЗ ПАЛАТЫ ГРОМА

Семья некоего Ши из Ханчжоу жила в деревне Чжунцин. В шестую луну после сильной грозы Ши хотел помочиться под деревом, только он спустил штаны, как вдруг перед ним появились петушиный клюв и шпоры; он испугался и бросился домой. Ночью он заболел и в бреду кричал, что столкнулся с духом грома. Домашние, окружив его, умоляли [духа] помиловать Ши.

— Купите вино, чтобы напоить меня, — сказал больной. — Убейте барана, чтобы накормить меня, тогда я прощу его.

Сделали все, о чем [просил больной], и через три дня ему стало легче.

В это время один даосский маг проезжал через Ханчжоу. Ши с ним был хорошо знаком и рассказал ему эту историю.

Даос, смеясь, сказал:

— Это был раб из палаты грома[409], по прозванию А Третий. Он привык, полагаясь на силу, вымогать у людей вино и еду. Если бы это был действительно дух грома, неужели этим бы ограничилось!

Теперь встречаются слуги с прозвищами Третий Господин, Четвертый Господин.

[185. Человек хитростью избавляется от преследовавшего его беса, любителя выпить.

186. Рассерженные раскопками бесы вызывают обвал горы, при котором погибает много людей.

187. Разбойник и его сестра мстят сыну человека, убившего их отца.]

(188.) ПОВАР ЦЗЯНА

Ли Гуй — повар чанчжоуского провинциального цензора Цзян Юн-аня — брал воду под очагом и вдруг упал, как подкошенный, на землю.

Позвали шаманку, она посмотрела на него и сказала:

— Этот человек шел ночью и ударил стражника — духа-хранителя местности, поэтому его арестовало бесовское войско. Надо принести в жертву корову, барана, свинью, бумажные деньги, молить чернолицего писца в западной галерее храма в честь духа-хранителя местности о продлении ему жизни, тогда его могут отпустить.

Сделали, как она сказала, и Ли действительно ожил.

Домашние стали расспрашивать его, и он рассказал:

— Как раз, когда я черпал воду, двое чернолицых служащих из уезда Уцзинь схватили меня и увели, сказав, что я ударил старого стражника; они привязали меня к дереву, растущему за ямынем, и оставили ждать решения. Всего я не знаю, но сегодня я услыхал, как эти двое говорили между собой: «По делу этого Ли уже исчерпаны все обрядовые проявления почтительности, его можно отпустить; докладывать чиновнику незачем, просто развяжем веревку и бросим его в воду».

Я испугался и очнулся.

Услыхав это, цензор засмеялся:

— Судя по всему, когда тебя арестовали, дух-хранитель города об этом не знал, и когда тебя отпустили, он не знал. Все это — проделки тех чернолицых служащих, вымогательством добывающих деньги. Кто скажет, что чиновники в Царстве мертвых честнее чиновников в Царстве живых?

[189. Ученому снится, что его призвал к себе древний государь Цао Цао, чтобы через него сообщить людям, что сначала существовала скоропись цаошу, а потом появилось уставное письмо кайшу.

190. Друг Юань Мэя в беседе с ним защищает тайскую императрицу У-хоу от обвинений в развратности. Ночью ему снится, что она призвала его к себе, чтобы поблагодарить за заступничество. Предсказанное ею повышение его в должности происходит в действительности.

191. Бес-грубиян обуздывает бесовку.

192. Даос, гадающий человеку перед государственными экзаменами, предсказывает ему долголетие, но провал на экзаменах и предлагает изменить его судьбу — удача на экзаменах, высокие чины, но сокращение срока жизни на тридцать лет. Человек принимает предложение, предсказание даоса сбывается.]

(193.) ПЕРВЫЙ МИНИСТР ГАО РАСТИТ БОРОДУ

Достопочтенный Гао Вэнь-дуань[410] сам рассказывал, что, когда ему было двадцать пять лет и он был назначен начальником уезда Сышуй в Шаньдуне, даос Люй гадал ему по лицу и сказал:

— Вам предназначено быть очень высоким сановником, но, если борода не вырастет, продвижения по службе не будет.

Потерев щеки, Гао сказал:

— Даже тут нет волос, откуда же взяться бороде?

— Я могу вырастить ее, — сказал даос. — Сегодня ночью, когда вы крепко уснете, я возьму кисть с черной тушью и нарисую внизу подбородка точки, через три дня покажется борода. Но нарисованные кистью [волосы] будут тонкими, и всю жизнь [борода] не станет густой.

В том же году Гао был повышен в должности начальника Биньчжоу, потом сразу поднялся до должности губернатора провинции и стал министром.

[194. Ребенок чиновника-южанина заболевает и говорит на северном диалекте: это им овладели бесы, вымогающие приношение вином. Дух-покровитель местности изгоняет бесов.]

(195.) ВОРУЕТ ШИЛО У ГРОМА

На улице Хаосян в Ханчжоу жил некий Вань, он был очень богат, и дом у него был большой. Однажды летом гром попал в комнату рожавшей женщины, испачкался и не смог взлететь на небо. Тогда он вскарабкался на вершину высокого дерева, росшего во дворе. У него были птичьи когти, острый клюв, и в руке он держал шило. Вначале люди, увидев его, не поняли, что это такое; но когда он долго не улетал, сообразили, что это бог грома. Вань в шутку сказал домашним:

— Тому, кто сможет украсть у бога грома шило, которое он держит в руках, дам награду в десять лянов серебром.

Слуги молчали, никто не осмеливался. Тогда один каменщик отозвался. Сначала он взял высокую лестницу и приставил ее к стене; когда солнце склонилось к западу, он дождался темноты и полез наверх. Бог грома спал; каменщик потихоньку взял шило.

Хозяин посмотрел на шило, оно было не из железа и не из камня, сияние его могло ослепить; весило оно пять лянов, длиной было семь цуней; кончик его был таким острым, что резал камень, как глину. Посетовав, что не может им воспользоваться, хозяин велел кузнецу сделать из него ножичек, чтобы носить его на поясе. Когда шило положили в огонь, оно превратилось в синий дым и мгновенно испарилось.

Народная молва о том, что небесный огонь, придя в соприкосновение с огнем мирским, изменяется, видимо, верна.

[196. Дух-покровитель бедной местности часто испытывает голод, так как не получает жертвоприношений.]

(197.) ДАЕТ ПОЩЕЧИНУ ТРУПУ

Некий Цянь из Тунчэна жил за городскими воротами Ифэнмэнь. Как-то вечером он собрался домой; наступила уже вторая стража, сослуживцы уговаривали его дождаться утра, но Цянь не соглашался; взял фонарь, уселся на лошадь и поехал навеселе. Доехав до пустоши Саоцзявань, где находилось много заброшенных могил, он увидел вдалеке среди деревьев, бегущего вприпрыжку человека, босого, с всклокоченными волосами, с лицом, как выбеленная стена. Лошадь испугалась, не пошла дальше, пламя в фонаре стало зеленым. Цянь был пьян и поэтому не испугался, ударил бегущего по щеке, а у того голова закачалась. Через мгновение бегущий вернулся и стал наскакивать на Цяня. К счастью, ехавший сзади человек подоспел на помощь, и нечисть отступила в лес, где и исчезла.

На следующий день рука у Цяня стала черная, как тушь. Прошло года три-четыре, пока чернота не стала сходить.

Цянь спросил у одного ученого, и тот сказал, что то был труп только что умершего человека.

[198. Рассказ об огромной черепахе без головы, ног и хвоста, имеющей на теле несколько сотен отверстий и пожирающей людей.

199. Бес устраивает пожар в доме человека, сгорает лишь гроб, который приготовил для себя старый слуга.

200. Бессмертная лиса учит доброго человека, как достичь бессмертия.]

(201.) ПЯТЕРО БОЖЕСТВ[411] ПО ВИНЕ ЧЕЛОВЕКА ПОКАЗЫВАЮТСЯ ЛЮДЯМ

У сына Чэнь Яо-фэна из Цзяннина характер был не из лучших. Как-то, прогуливаясь по храму Пуцзисы[412], он увидел, что изображения пяти божеств занимают более почетное место, чем изображение Гуань-ди. Он рассердился на такое нарушение правил и, обругав монаха, приказал ему переставить пять божеств ниже Гуань-ди. Посетители храма, бывшие этому свидетелями, сочли Чэня правым. Тот был очень доволен собой.

Вечером Чэнь вернулся домой и увидел, что в воротах стоят пять божеств. Они толкнули его так, что он упал, и в гневе закричали:

— Мы — великие божества, давно уже получаем от людей жертвоприношения, и вдруг судьба изменилась к худшему. Мы столкнулись со старым Таном — губернатором Цзянсу и с молодым Инем — начальником провинций Цзянсу и Аньхой, которые наказали нас и изгнали. Эти двое были знатными и достойными людьми, что же мы могли поделать? Нам толь ко и оставалось смириться. А ты, простой горожанин, осмеливаешься кичиться своим богатством, этого мы тебе не простим!

Семья Чэня молила за него, приготовила угощение из трех блюд, пригласила монаха читать заклинания, но ничто не могло спасти Чэня, и он умер.

(202.) ЧЖАН ЦИ-ШЭНЬ

Чжан Ци-шэнь из Хунани мог с помощью своего искусства овладевать душой человека. Многие относились к нему с почтительным страхом, и только цзяннаньский студент У не верил в его силы. Однажды У при всех стал позорить Чжана. Понимая, что в ту же ночь на него будет наверняка напущена нечистая сила, У при светильнике стал читать «Книгу перемен»[413]. Послышался звук падающей черепицы, дух в золотых латах толкнул дверь, вошел и направил на студента У копье. У швырнул в него «Книгу перемен», дух упал; студент пригляделся, а это — бумажный человек. У поднял его и заложил между страницами книги. Через несколько мгновений вошли двое бесов с черными лицами с секирами в руках; студент и в них швырнул «Книгу перемен», они тоже упали на пол, У и их вложил в книгу. В полночь какая-то женщина с громким плачем стала стучаться в дверь, крича:

— Мой муж [Чжан Ци-шэнь] послал вчера двух наших сыновей наслать наваждение, неожиданно вы схватили обоих, уж не знаю, с помощью какого колдовства. Умоляю вас отпустите их и верните к жизни.

— Приходило трое бумажных людей, — возразил студент У, — а не ваши сыновья.

— Муж и сыновья вошли в этих бумажных людей[414], — сказала женщина, — сейчас у нас дома три трупа, если упустить время, когда прокричит петух, они уже не смогут возродиться к жизни.

И она продолжала жалобно молить студента.

— Вы причинили немало вреда людям, — сказал У, — за это вы должны получить возмездие. Мне жаль вас, [но] я отдам [только] одного сына.

Женщина со слезами взяла одного бумажного человека и ушла.

На следующий день У пошел справиться. Оказалось, Чжан Ци-шэнь и старший его сын умерли, только младший сын остался в живых.

[203. Учитель, погнавшийся за бесами, влезшими в окно школы, по ошибке забивает насмерть своих учеников, потом пытается покончить с собой.

204. Человеку, который хотел выкопать в своем саду пруд, является во сне дух древнего императора, предупреждающий его, чтобы он не повредил могилу.]

(205.) В ГОРОДЕ ЛЮЙЧЭН НЕТ ХРАМА ГУАНЬ-ДИ

В окрестностях города Люйчэн на расстоянии пятидесяти ли нигде нет храма Гуань-ди. Говорят, что город этот был построен Люй Мэном[415], который до сих пор является духом-покровителем этой местности. Стоило возвести здесь храм Гуань-ди, как по ночам слышались звуки сражения, и поэтому местные жители отказались от мысли строить храм Гуань-ди.

Один бродячий гадатель как-то заночевал в храме духа-покровителя города. Ночью он услышал, как шумел ветер и лил дождь, гремел гром, с крыши летела черепица, и так продолжалось до утра, почему — непонятно. Когда местные жители пришли утром в храм, то оказалось, что у гадателя на плече был вымпел с изображением Гуань-ди. Гадателя выгнали из храма, и больше он уже не решался там ночевать.

[206. Бессмертный творит чудеса с помощью волшебного меча.

207. Душа умершей женщины преследует крестьянина, выкопавшего утварь из ее могилы.

208. Предсказания, сделанные лисой-оборотнем, сбываются.

209. Женщина, съевшая выросшую зимой на дереве сливу, рожает дракона.

210. Небо карает смертью женщину, задумавшую зло.

211. Человек, которому в Царстве мертвых была предсказана смерть от огня, всячески избегает огня, но гибнет при пожаре.

212. Человек во сне посещает чертоги бессмертной феи и по ее просьбе пишет ей стихи, из которых, проснувшись, помнит лишь две строчки.

213. Дух спасает тонущих, послав им на помощь рыбу, которая заткнула собой пробоину в джонке.

214. Покойник выходит из гроба, чтобы узнать у врача, как лечить болезнь, сведшую его в могилу.]

(215.) ЧЖУ ДВЕНАДЦАТЫЙ

Поговаривали, что в двухэтажном здании у моста Вансяньцяо в Ханчжоу, где жила семья Сю, водится дух повесившейся женщины. Мясник Чжу Двенадцатый, кичившийся своей храбростью, взял нож, которым он закалывал свиней, со свечой в руке поднялся на верхний этаж этого дома и улегся там спать.

Когда наступила третья стража, пламя свечи посинело и действительно наверх поднялась старуха с растрепанными волосами, державшая в руках веревку. Чжу ударил ее ножом. Старуха попыталась поймать его веревкой, Чжу перерезал веревку, но концы ее тут же соединились. Веревка кружила вокруг ножа, нож с легкостью резал веревку, борьба длилась долго, и старуха стала слабеть.

— Чжу Двенадцатый, я не боюсь тебя, — закричала она сердито, — но тебе еще предстоит получить пятнадцать тысяч монет, поэтому сейчас я тебя отпущу, а когда ты их получишь, то испробуешь ловкость рук старухи Цзинь Лао-цинь!

Сказала и ушла, волоча за собой веревку.

Чжу спустился вниз, рассказал все людям, те увидели, что нож его испачкан лиловой кровью и [от него идет] дурной запах.

Через год с лишним Чжу продал свой дом за пятнадцать тысяч монет и в тот же вечер умер.

[216. Дух, вызванный гадателем, называет себя человеком времен Сун и подробно отвечает на вопросы о жизни, смерти и новых рождениях.

217. Покойный муж продает своему умершему хозяину жену, та умирает.]

(218.) ШАНТАЖ ЗЛОГО ДУХА НЕ УДАЕТСЯ

Чэнь Фу-цюй — сюцай из Жэньхо — был человек суровый и прямой. У него была дочь. С детства она увлекалась учением даосов, соблюдала пост и ежедневно читала даосский канон. Когда она слышала, как люди говорят о том, что ее пора выдавать замуж, она начинала плакать и отказывалась есть. Фу-цюй сердился и огорчался. Отец и дочь старались не встречаться друг с другом. Когда ей было уже больше тридцати лет, она вдруг заболела и в бреду сказала:

— Я — торговец материями из Цзянси — Чжан Четвертый. В прошлом своем рождении твоя дочь была лодочником, чью джонку я нанял, чтобы плыть в Сычуань. Лодочник убил меня, позарившись на мои товары, да еще выколол мне глаза, содрал кожу и бросил труп в реку. Поэтому я пришел требовать ее жизни.

«Есть много разбойников, грабящих людей, — подумал Чжан, — но вряд ли они сдирают кожу с жертвы». — И он спросил, в каком это было году.

— В одиннадцатом году правления под девизом Юн-чжэн[416], — последовал ответ.

Чэнь громко рассмеялся:

— В одиннадцатом году правления под девизом Юн-чжэн моей дочери было уже три года, как же она могла все еще оставаться лодочником?

Тут вдруг дочь его ударила себя по щеке и сказала:

— А вы молодец, господин Чэнь! Я разыскал не ту девушку. Дайте мне три тысячи монет, и я уйду.

Чэнь рассердился:

— Злой дух, мошенник! — закричал он. — Вот сейчас я тебя отхлещу персиковой веткой[417], а денег тебе не будет!

Дочь снова ударила себя по щеке и сказала:

— Ну и молодец же вы, господин Чэнь! Раз вы говорите, что я злой дух, так я и буду себя вести, как злой дух. Отниму у вашей дочери жизнь, вы уж не раскаивайтесь потом!

— Она — непочтительная дочь и очень мне надоела, — сказал Чэнь. — Я буду рад, если ты заберешь ее с собой. Но так как мы с тобой не враги, а ты все же решился меня запугать, видно, годы, дарованные моей дочери, уже на исходе. Если ты сможешь сразу оборвать ее жизнь, тогда я поверю в твою силу, а если она умрет только через три дня, значит, такова ее судьба, и ты здесь ни при чем!

Только он это сказал, как дочь его вздрогнула и села, дух перестал говорить ее устами. Прошло месяца два с лишним, только тогда она умерла.

(219.) ДАОС, НАСЛАВШИЙ НАВАЖДЕНИЕ, КОНЧАЕТ С СОБОЙ

Чжао Цин-яо из Ханчжоу любил шахматы. Услыхав, что расставляют фигуры, он обязательно усаживался напротив. Как-то раз, прогуливаясь по храму Двух божеств[418], он увидел там даоса с вульгарной внешностью, который играл с гостем в шахматы. Даос играл так плохо, хотя и называл себя знатоком, что Чжао почувствовал отвращение и ушел, не обменявшись с ним ни единым словом.

Улегшись спать в этот вечер, Чжао увидел два блуждающих огня, кружащих подле его полога. Чжао не шелохнулся. Но вот бес с синим лицом и острыми, как пила, зубами, держа в руках меч, приподнял полог. Чжао обругал его, и тот мгновенно исчез.

На следующий вечер постель стала издавать жужжание, словно мальчишки учили уроки вслух. Вначале слова нельзя было разобрать, но, внимательно вслушавшись, Чжао понял: «Какое тебе дело до того, что я плохо играю в шахматы, а называю себя мастером? Как ты смеешь меня презирать?»

Тут Чжао понял, что это даос напустил наваждение на него, и совсем перестал испытывать страх. Затем послышался тихий голос:

— Ты очень смел, не боишься меча, но я заполучу твою жизнь способом «вылавливания души крючком». — Тут же последовало заклинание: — Небесная сила чудотворна, земная сила чудотворна, игла у тебя под сердцем.

Услыхав это, Чжао почувствовал, что все тело его охватила дрожь, словно от страха, но он обуздал свое сердце и не двигался.

Он закрыл руками уши и продолжал лежать неподвижно, заклинание доносилось из его подушки, но усилием воли Чжао заставил себя терпеть.

Примерно месяц спустя Чжао неожиданно увидел даоса, который, плача, бросился на колени перед его постелью.

— В сердцах я употребил свое искусство против вас, — сказал он. — Хотел напугать вас, надеясь, что вы запросите пощады и дадите мне денег и шелка. Я не предполагал, что вас это совсем не тронет. Нет предела моему раскаянию. Когда мой способ не действует на людей, то он обращается против меня самого, поэтому я вчера кончил счеты с жизнью. Для души моей нет пристанища, и я хочу предложить вам свои услуги в качестве духа деревьев в вашем саду, чтобы искупить вину.

Чжао ничего не ответил.

На следующий день он послал человека в храм Двух божеств. Оказалось, что даос действительно перерезал себе горло. С тех пор Чжао за день раньше знал все, что случится. Некоторые говорили, что ему служит даос.

ЦЗЮАНЬ ДЕВЯТАЯ

(220.) ДЕРЕВЯННЫЙ ОБРУЧ НА ГОРЛЕ

Чжуан И-юань, будучи в области Гуаньдун, увидел охотника с деревянным обручем на шее. Он удивился и спросил его, [как это случилось]. Тот ответил:

— Мы с моим старшим братом отправились верхом охотиться, заехали в большую пустошь, как вдруг откуда ни возьмись появился человечек ростом в три чи с небольшим, седой, в головном платке. Он встал перед лошадью и поклонился нам. Старший брат спросил, кто он такой, он помахал рукой, не произнося ни слова, а потом стал дуть на лошадь. Та испугалась и не трогалась с места. Брат рассердился и выпустил в человека стрелу; тот бросился бежать, брат за ним. Так как он долго не возвращался, то я пошел его искать, дошел до большого дерева и увидел лежащего там брата, шея у него вытянулась на несколько чи. Я стоял в растерянности, и в этот миг человек в повязке выскочил из-за деревьев и подул на меня. Я почувствовал невыносимый зуд в шее, стал ее чесать, а она стала вытягиваться и извиваться, словно превратилась в змеиную. Обхватив шею руками, я поскакал домой. Смерти я избежал, но шея была парализована, я не могу ее повернуть, поэтому я надел деревянный обруч с железным ободком.

Кто-то сказал:

— Эти людишки ростом в три чи — духи воды и деревьев. Тому, кто сумеет окликнуть их по имени, они вреда не причиняют. Увидите это в Бао Пу-цзы[419].

[221. Сверхъестественные силы карают смертью воров, разграбивших могилы.]

(222.) ПЯТЬ ГОСПОД С ОДНИМ ГЛАЗОМ

В Чжэцзяне было пять удивительных бесов, четверо были совершенно слепыми, а у пятого был только один глаз, все остальные полагались на его зрение, и их называли пять господ с одним глазом.

В год, когда началось моровое поветрие, эти пять бесов, взявшись за руки, ходили подсматривать за людьми и обнюхивали их. Один бес обнюхает — человек заболевает, все пятеро обнюхают — человек умирает. Четверо бесов вслепую толкались на месте, не решаясь что-либо предпринять, а только слушались распоряжений пятого беса.

Некий Цянь ночевал на постоялом дворе. Все постояльцы уже улеглись, один он не спал. Внезапно огонь в лампе стал меркнуть, и он увидел пятерых бесов. Четверо из них стали обнюхивать одного постояльца, а пятый бес сказал:

— Это хороший человек, не трогайте!

Бесы принялись обнюхивать другого постояльца, но пятый бес сказал:

— Это очень везучий человек, не трогайте!

Стали нюхать третьего, но пятый бес сказал:

— Это очень дурной человек, ни в коем случае не трогайте!

— В таком случае как же вы собираетесь поесть? — спросили тогда бесы.

— Вот двое людей, они и не хорошие, и не плохие, не везучие, но и не неудачливые, их можно съесть не мешкая, — ответил пятый бес.

Четверо бесов принялись обнюхивать двух постояльцев, дыхание у тех постепенно стало ослабевать, а животы у пяти бесов стали постепенно раздуваться.

[223. Предсказание, сделанное человеку во сне духом, сбывается.]

(224.) В ОДНОМ ГРОБУ ЗАХОРОНИЛИ ВОСЕМНАДЦАТЬ ЧЕЛОВЕК

В четвертом году правления под девизом Цянь-лун[420] в Пучжоу, что в провинции Шаньси, ремонтировали городскую стену. Когда копали землю на берегу реки, то выкопали гроб, похожий на сундук. Открыли — там оказалось девять полок, на каждой полке лежало по два человека, каждый ростом чи с небольшим, старые, молодые, мужчины, женщины, все они лежали, как живые. Что это было за диво, неизвестно.

[225. Славящийся своей проницательностью судья приговаривает к смертной казни человека, обвиненного в убийстве мужа соблазненной им женщины. Через год после казни муж возвращается с заработков домой.

226. Дух-покровитель местности совершает чудо, чтобы обелить невинного человека, обвиненного в убийстве матери.]

(227.) ВОДЯНЫЕ ДУХИ БОЯТЬСЯ ИЕРОГЛИФА СЯО[421]

Чжао И-цзи сказал: «У бесов есть свои запахи. Духи, погибшие в воде, воняют, как козлы; духи, погибшие на суше, пахнут, как бумажная зола. Услыхав такой запах, люди должны немедленно бежать прочь».

И еще он сказал: «Водяные духи особенно боятся иероглифа сяо. Если человек в пути услышит запах козла, он должен тотчас написать этот иероглиф, и тогда сможет избежать беды».

[228. Лиса, укравшая угощение с пирушки, правильно предсказывает гостям исход экзаменов.]

(229.) ЧЕЛОВЕКА, ИЗ-ЗА КОТОРОГО ДЕРУТСЯ ИЩУЩИЕ СЕБЕ ЗАМЕНУ БЕСЫ[422], СПАСАЮТ

Ван Второй из Хойси, портной, проходил ночью мимо горы Хуашань; он нес в руках женскую одежду и увидел, как из воды выпрыгнуло двое голых людей с черными лицами; они схватили его и потащили в реку; у него не хватило сил сопротивляться, и он уже сделал вслед за ними несколько десятков шагов, как вдруг с сосны на вершине горы слетел человек с нависшим бровями и вывалившимся изо рта языком[423]. В руках у него была большая веревка, которую он захлестнул вокруг пояса Вана, чтобы вытащить его из воды, и тут же вступил в драку с чернолицыми бесами. Чернолицые вопили:

— Ван Второй — наша замена, почему ты его отнимаешь у нас?

— Ван Второй — портной, — ответил бес с веревкой, — а вы — речные бесы, с голыми задницами, живущие в воде, вам одежда вообще не нужна, какой же вам с него толк? Лучше уступите его мне!

Ван словно в каком-то забытьи чувствовал, что они тянут его в разные стороны. Так как рассудок еще теплился в нем, то он сказал сам себе: «Если эти женские одежды пропадут, то сил моих не хватит, чтобы их возместить». Поэтому он повесил одежды на дерево.

В это время дядя Вана проходил по другой тропе. При лунном свете он издали заметил висевшие на дереве красные и зеленые одежды, удивился и подошел поближе, чтобы рассмотреть. Трое бесов сейчас же пустились в бегство.

У Вана Второго рот и уши были забиты грязью. Дядя повел его домой, спасши таким образом от верной смерти[424].

[230. По ошибке пьяного духа-хранителя города в Царстве мертвых наказывают палками человека, приняв его за его однофамильца — разбойника; он умирает, но счастливо рождается вновь; виновные наказаны судьей Царства мертвых.

231. Глупый человек, попавший в Царство мертвых, обижен тем, что ему оказан там менее почетный прием, чем другим.]

(232.) ДВА СПОСОБА ОБУЗДАНИЯ БЕСОВ

Лю, постигший дао — истину, советовал людям, повстречав беса, не пугаться, а обязательно подуть на него, сражаясь с бесформенным тем, что тоже лишено формы. Бесы больше всего боятся человеческого дыхания, с его помощью можно одолеть и меч и дубинку.

Господин Чжан Ци-ши сказал: «Увидев беса, не пугайтесь, а вступайте с ним в бой. Если вы его победите, то от этого вам будет только лучше, а если потерпите поражение, то останетесь в прежнем положении.

[233. История о лисе-оборотне, которая, став женой студента, исправляла стиль его экзаменационных сочинений.

234. Дух умершей женщины разоряет плохо относившуюся к ней семью ее свекра.

235. Дух безвременно погибшей жены обещает мужу встречу через семнадцать лет. Действительно, он женится на семнадцатилетней девушке, в облике которой она родилась вновь.

236. Добродетельному чиновнику снится, что он приглашен судьей в Царство мертвых для вынесения приговора князю, который впервые ввел в моду бинтование женских ног.

237. Человек при жизни назначен судьей в Царство мертвых, он рассказывает друзьям о судопроизводстве, но отказывается отвечать на вопросы об отпущенном им сроке жизни.

238. Талантливый человек, которого при жизни приглашают судьей Царства мертвых, отказывается, так как он нужен своей старой матери и маленькому сыну.

239. Предсказание, сделанное духом, вызванным гадателем, в виде иероглифической загадки, сбывается, разгадку находят после смерти человека, которому адресовано предсказание.]

(240.) ДАОС ЛЮЙ ИЗГОНЯЕТ ДРАКОНА

Даосу Люю из области Гуйдэ, что в провинции Хэнань, было более ста лет, он мог дышать с громоподобным шумом, мог десять дней не принимать пищи или в один день съесть пятьсот кур; дохнет на человека, а того словно огнем опалит; или положит в шутку себе на спину сырой пирожок, а тот тут же испечется, так что его можно есть. Зимой и летом он ходил в холщовом халате, за один день проходил триста ли.

В годы правления под девизом Юн-чжэн[425] Ван Чао-энь, будучи главным инспектором северных водных путей, возводил в Чжанцзякоу каменную плотину. Израсходовано было уже несколько сотен тысяч монет, а строительство не кончалось, и это очень его беспокоило.

Тут пришел Люй и сказал:

— Это чары злого дракона, живущего внизу.

— Можешь ли ты его изгнать? — спросил Ван.

— Этот дракон уже две тысячи лет совершенствует свою природу, — ответил Люй, — сила его очень велика. Когда произошел обвал плотины, построенной лянским государем Уди[426] в Фушани, и пострадало несколько десятков тысяч людей, это натворил тот самый дракон. Если вы хотите достроить плотину, то бедному даосу придется самому спуститься в воду и вступить в бой, может быть, я сумею прогнать дракона, и тогда можно будет достроить плотину. Но бедному даосу не везет, его одолевает беспокойство, нужно, чтобы вы, опора мудрого государя, поддержали меня своими усилиями.

— Как это можно сделать? — спросил Ван.

— Прошу вас привязать к моей спине дощечку с приказом, завернутую в промасленную бумагу, запечатанную печатью начальника речных путей и удостоверенную вашей собственной подписью, тогда, может быть, удастся, — ответил даос.

Сделали, как он сказал, и даос, опираясь на меч, вошел в воду. Вскоре поднялся черный вихрь, раздались удары грома, засверкала молния, волны вздымались до неба. Лишь назавтра, в полночь, даос появился, подняв окровавленный меч; тело его было залито вонючей слюной, спина искривлена.

— У бедного даоса переломаны ребра драконовым хвостом, — сказал он, — но зато у дракона отрублена лапа. Она упала в реку, остался лишь коготь, который я приношу вам в дар. Раненый дракон бежал в Восточное море. Завтра можно будет достроить плотину.

Ван очень обрадовался, приказал принести вина в благодарность, хотел позвать монгольского врача, чтобы осмотреть даоса, но тот сказал:

— Не нужно, вылечусь с помощью дыхания; через полгода все будет в порядке.

На следующий день достопочтенный Ван прибыл на строительство, а оно уже действительно завершилось. Драконов коготь величиной с рог буйвола, пахнувший слюной дракона, повесили, и мухи и комары далеко облетали это место.

Люй сам рассказывал, что был в дружбе с Ли Цзы-чэном[427], когда-то сплел ему из травы туфли и пояс, а также что вместе с Цзя Ши-фаном был учеником господина Вана. Цзя любил выгоду, был человеком умным, не искавшим мирной кончины, но желавшим, чтобы имя его дошло до государя. О нем говорили, что, если он чего захочет, обязательно добьется.

Когда Цзи Вэнь-минь[428] стал смотрителем Желтой реки, он прибыл в столицу на аудиенцию. Не имея сведений о своей семье, он обратился к Люю.

— У вашего старшего сына дерево в глазу, — ответил тот.

Цзи испугался, решив, что у сына заболели глаза. Оказалось, что тот получил должность министра государственного совета, тогда Цзи понял, что [знак] «дерево» сбоку от [знака] «глаз» составляет знак сян — «министр».

В четвертом году правления под девизом Цянь-лун[429] Люй прибыл в столицу; все высокопоставленные лица приглашали его лечить их, и он их недуги как рукой снимал.

У шестого сына достопочтенного Сюй Вэнь-му[430] оказалась дурная болезнь, Люй взглянул на него один раз и сказал:

— У барича на лице кровь не окрашена. Это просто остатки грезы.

Приказал закрыть глаза, лечь на пол и обнажить грудь; взял железную иглу длиной более чи и вколол ее прямо в сердце, затем вытащил, кровь потекла по игле, как красная нитка. Люй слюной растер ранку. Присутствовавшие при этом люди очень испугались, но сам больной ничего не знал и в тот же вечер выздоровел.

Начальник области Ван Мэн-тин, страдавший болями в пояснице, пригласил к себе этого даоса. Тот сказал:

— Подождем погожего дня, тогда я приду и вылечу вас.

В назначенный день пришел, набрал в горсть солнечных лучей и втер их, тепло проникло до самых внутренностей, и болезнь прошла.

Когда Люя спрашивали о его искусстве, он отказывался отвечать. Тайком расспросили его ученика, тот ответил:

— Ничего тут удивительного нет. Он каждое утро на рассвете ходит в пустошь. Только красное солнце выйдет, как он начинает прыгать по направлению к нему, словно тигр, рукой манит к себе солнечные лучи, направляет их себе в рот и заглатывает, заглатывает много раз подряд.

(241.) НЕБО, КАКИМ ОНО БЫЛО ДО ПАНЬГУ[431]

Рассказывают, что «не тонущее в мире теней» дерево росло еще до сотворения мира. Захороненное в песках, оно снова и снова выходило на свет, следуя за судьбами неба и земли, и снова оказывалось под землей, не сгнивая за десятки тысяч лет. Оно густо-зеленого цвета, узоры на нем похожи на переплетение [нитей] в ткани. Если кусочек этого дерева положить в землю, то это место будут избегать мухи и москиты, не приближаясь на сто шагов.

В тридцатом году правления под девизом Кан-си[432] гора Тяньтайшань обрушилась, и из песка вылетел гроб странной формы: изголовье заостренное, а изножие широкое, высота более шести чи.

Знающие люди сказали:

— Этот гроб сделан из дерева, «не тонущего в мире теней», в нем наверняка захоронено какое-нибудь диво.

Гроб открыли, внутри его оказался человек; брови, глаза, нос, рот одного цвета с деревом, на руках и ногах такие же узоры, как на дереве, и никаких признаков разложения. Неожиданно труп открыл глаза, поглядел вверх, в небесную пустоту, и спросил:

— Что это там синее-синее?

— Это — небо! — ответили ему.

— Когда я только появился на свет, небо не было таким высоким, — удивился он и снова закрыл глаза.

Люди наперебой бросились поднимать его. Отовсюду сбежались мужчины и женщины, чтобы поглядеть на человека, жившего раньше Паньгу.

Но поднялся сильный ветер, и человек этот окаменел. Гроб отдали уездному начальнику, и он преподнес его начальнику области.

Думается мне, что это был человек времен первозданного хаоса.

В гадательных книгах говорится: «Через десять тысяч лет небо можно будет подпереть палкой». Этот человек сказал, что небо было не таким высоким, как сейчас, — похоже на правду!

ЦЗЮАНЬ ДЕСЯТАЯ

[242. Во время охоты человек попадает на границу иного мира, где водятся во множестве змеи, которых поедает надгробная доска государя древности.]

(243.) ЧЕРНЫЙ СТОЛБ

Некий Янь из Шаосина, женившись на девушке из рода Ван, переехал в дом ее родителей. Однажды, когда он был в своем родном доме, тесть прислал за ним человека, сообщившего, что жена его опасно заболела. Янь поспешно собрался в дорогу. Было уже темно, и он шел с фонарем в руке. По дороге он увидел черный смерч, похожий на столб, который все время преграждал свет от фонаря; Янь повернет фонарь на восток, и смерч двигается на восток, повернет фонарь на запад, и смерч — на запад, преграждая дорогу так, что Яню было трудно идти вперед.

Сильно испугавшись, Янь зашел в дом знакомых и попросил, чтобы ему дали в сопровождающие слугу; взяв второй фонарь, они пошли дальше. Черный столб быстро рассеялся и вскоре совсем исчез.

Когда Янь дошел до дома, навстречу вышел тесть и сказал:

— Зять давно уже пришел, что это еще за посторонний тут пожаловал?

— Настоящий зять пришел только сейчас, — ответил Янь.

Домашние переполошились, вбежали в комнату жены Яня, видят — на постели сидит человек и держит больную за руку, словно собираясь вести ее куда-то. Янь бросился вперед, схватил жену за руку, тогда тот человек исчез, а жена испустила последний вздох.

[244. Обезьяна-оборотень мстит бросившей в нее камнем девушке, наслав на нее тяжелую болезнь, от которой девушку излечивает дух-хранитель города.]

(245.) БЬЕТ ПЛЕТЬЮ ТРУП

Двое друзей из Тунчэна, Чжан и Сюй, продавали товары в провинции Цзянси. Когда они добрались до Гуансиня, Сюй скончался в верхнем помещении постоялого двора. Чжан пошел покупать для него гроб. Хозяин лавки похоронных принадлежностей спросил с него две тысячи монет. Они уже договорились, как вдруг вмешался сидевший у прилавка старик, который сказал, что обязательно надо взять четыре тысячи монет. Чжан рассердился и ушел назад на постоялый двор.

Той же ночью, когда Чжан поднялся наверх, труп вскочил и набросился на него с побоями. Чжан в испуге побежал вниз.

Ранним утром следующего дня Чжан снова отправился покупать гроб и накинул еще тысячу монет. Хозяин молчал, но старик, по-прежнему сидевший у прилавка, начал браниться.

— Хоть я и не хозяин, но к этих местах меня все называют Сидящим Горным Тигром, — сказал он. — Не дашь мне две тысячи монет и столько же хозяину, — не получишь гроб.

Чжан был беден, таких денег у него не было, и вот, не зная, что делать, он брел в нерешительности по заброшенному полю, как вдруг ему повстречался какой-то седобородый старик в голубом халате.

— Это вы покупаете гроб? — спросил старик с улыбкой.

— Я, — ответил Чжан.

— Это вы рассердили Сидящего Горного Тигра? — снова спросил старик.

— Да, — ответил Чжан.

Тогда седобородый старик вручил Чжану плеть и сказал:

— Этой плетью У Цзы-сюй избил труп Пин-вана[433]. Сегодня вечером, если труп снова поднимется и бросится на вас, используйте эту плеть, и вы получите гроб и избавитесь от большой беды. — Сказал и исчез.

Чжан вернулся на постоялый двор и поднялся наверх. Труп тотчас же вскочил, но Чжан, как ему было сказано, стал его хлестать, пока труп не повалился на пол.

На следующий день Чжан снова пошел в лавку похоронных принадлежностей покупать гроб. Хозяин лавки сказал:

— Вчера вечером Сидящий Горный Тигр умер. Мы избавились от беды. Можете взять гроб за старую цену в две тысячи монет.

Чжан спросил, как это случилось.

— Фамилия этого старика была Хун, — рассказал хозяин, — он владел колдовским искусством, мог заставить бесов служить себе, постоянно посылал трупы избивать людей. Когда кто-нибудь умирал и нужно было купить гроб, он усаживался в моей лавке и силой брал себе половину назначенной им цены; так продолжалось много лет, от него многие натерпелись. И вот вчера вечером он неожиданно умер, неизвестно от какой болезни.

Тогда Чжан рассказал о плетке, которую дал ему седобородый старик.

Вдвоем с хозяином они поспешили поглядеть и увидели, что на трупе старика действительно есть следы ударов плетью.

Некоторые говорили, что седобородый старик в голубом халате был духом-покровителем этой местности.

[246. Человек подглядывает за сборищем духов давно погибших воинов, чьи могилы находятся поблизости от постоялого двора, стоящего на месте древнего поля боя.

247. Человек, побывавший (по ошибке бесов — прислужников Яньло) в Царстве мертвых, возвращается домой, приходит в себя и через два дня снова умирает.

248. В храме водится чудище, пугающее людей; под храмом находят гроб, в котором лежит труп такого же чудища; когда его сжигают, в храме все становится спокойно.]

(249.) ВЕЛИКИЙ ГОСУДАРЬ ЧЖАН

Могила аньсийского князя Сян-гуна находится на горе в провинции Фуцзянь. Там жил один даос по фамилии Цзи, он наживался на своем искусном владении геомантией[434]. Когда дочь его опасно заболела, он сказал ей:

— Ты родилась для меня, а болезнь твою все равно не излечишь. Я собираюсь взять кусочек твоего тела, это принесет пользу нашему дому.

— Как прикажете, — задрожав, сказала дочь.

— Я давно уже хочу завладеть фэншуем[435] семьи Ли, — продолжал даос, — но получить его можно, лишь если захоронить кость собственной дочери. От мертвой живой косточки не получишь, а живого убивать нельзя. Ты же все равно умрешь, а те, кто останется в живых, извлекут из этого выгоду.

Не успела дочь и слова сказать, как даос взял нож, отрубил ей палец, вложил его внутрь бараньего рога и сам закопал рядом с могилами семьи Ли. С этих пор, если в доме Ли умирал ученый со степенью, кто-нибудь из родни даоса получал такую же степень, если же на полях семьи Ли урожай уменьшался на десять доу, урожай на поле даоса возрастал на десять доу.

Люди начали подозревать, что дело тут нечисто, но понять ничего не могли.

Наступил праздник Цинмин[436], деревенские жители несли изображение великого государя Чжана[437] на благодарственное жертвоприношение духам. Процессия с красиво расшитыми знаменами подошла к могилам семьи Ли, и вдруг изображение духа остановилось; несколько десятков человек, несших его, не могли сдвинуть его с места. Бывший среди них юноша вдруг громко закричал:

— Скорее назад в храм! Скорее назад в храм!

Все поспешили вернуться в храм, внесли внутрь изображение духа, юноша уселся на почетное место и сказал:

— Я — дух великого государя. Могилы семьи Ли околдованы. Надо поймать и обуздать [колдуна].

Он приказал одним из толпы взять лопаты, другим — мотыги, третьим — принести веревки. Когда все было сделано, он громко закричал:

— Скорее идите к могилам семьи Ли! Скорее идите к могилам семьи Ли!

Толпа послушалась его приказа, а изображение духа неслось со скоростью ветра. Когда дошли до могил, [дух] приказал тем, что с лопатами и мотыгами, рыть возле могил. Долго они рыли, пока не нашли позолоченный бараний рог, внутри которого ползала маленькая красная змейка, сбоку на роге были иероглифы — имена родни даоса.

Тогда [дух] приказал тем, что с веревками, пойти и связать даоса.

Позвали судью, тот допросил даоса и осудил его по закону.

С этих пор семья Ли стала процветать и очень почитала великого государя Чжана.

[250. Бессмертная фея сходится с молодым ученым; расставаясь с ним, обещает впоследствии стать его настоящей женой. Через пятнадцать лет он женится на девушке, в которую воплотилась фея, отказавшись от бессмертия ради любви.

251. Смерть юноши, которому явился дух только что умершего сановника.

252. Внезапно заболевший человек начинает говорить на сычуаньском диалекте: им завладел дух убитой им в одной из прошлых жизней змеи, которая через две тысячи лет сумела отомстить ему за свою гибель. Человек умирает.

253. Дух-покровитель местности наказывает женщину за скупость, проявленную в одном из ее прошлых рождений.]

(254.) ТРИ ЗЛОВЕЩИХ СНА

Ли Цзи-цянь, сын чжэчэнского помощника начальника палаты общественных работ, получил степень цзинъши и вскоре после смерти отца и матери опасно заболел. Ночью ему приснилось, что мать велела ему принять женьшень; он рассказал об этом врачу, тот ответил:

— При вашей болезни женьшень противопоказан, его нельзя принимать.

На следующую ночь Ли снова увидел во сне мать, которая сказала: «Не слушай врача! Тебя нельзя спасти, если не примешь женьшень. У меня в таком-то месте спрятано некоторое количество женьшеня, можешь взять его».

И действительно, женьшень оказался там, где она сказала. Ли принял, в полночь он сошел с ума и умер.

Чжэн Цзюню из Лушэшаня приснилось, что пришел старший его родич, имевший степень цзюйжэня, и сказал: «В мою могилу просочилось много воды, и мне от этого плохо. На вершине горы Гаотиншань есть участок, принадлежащий такой-то семье, попроси продать его тебе. Когда купишь и перенесешь туда мою могилу, дух мой успокоится».

Чжэн Цзюнь посетил семью, [о которой шла речь], за большую сумму приобрел участок и перенес туда могилу. В старой яме воды не оказалось, наоборот, оттуда шел теплый, как пар, воздух. Чжэн Цзюнь пожалел о том, что сделал, да было уже поздно. После того как могилу перенесли, Чжэн Цзюнь стал бедствовать, а потомки его обнищали и разбрелись по свету.

Каждый год, когда происходили государственные экзамены, лица, рекомендованные для сдачи экзаменов, селились в кельях монахов в монастыре Баоэньсы[438] в Цзяннине. Студент-стипендиат Чжан из Люхэ поселился в келье одного монаха в том году, когда настоятель монастыря У-си уже умер, Так как Чжан не выдержал экзамена, то у него совсем опустились руки, и он перестал принимать участие в экзаменах несколько последующих лет.

И вот в какой-то год ученику настоятеля приснилось, что к нему во сне явился У-си, сказавший: «Немедленно найми джонку, переправься через реку и побуди достопочтенного Чжана явиться на экзамен; в этом году он обязательно выдержит».

Ученик настоятеля сообщил об этом Чжану, и тот, обрадовавшись, переправился через реку, чтобы принять участие в экзаменах. Но, когда опубликовали списки выдержавших, имени Чжана не было, как и прежде. Чжан крайне разобиделся и, принеся жертвы духам предков, пожаловался им. В ту же ночь к нему явился во сне У-си и сказал: «В этом году судья Царства мертвых назначил меня ответственным за раздачу пищи экзаменующимся. Если бы не хватило одного едока, я бы не смог отчитаться, а на пропущенных вами трех экзаменах вам причиталось одиннадцать чашек риса. Поэтому я велел моему ученику пригласить вас на экзамен, чтобы я мог избежать наказания, а не потому, что хотел вас обмануть».

(255.) НАЧАЛЬНИК УЕЗДА КАЙ

Начальник уезда Цюаньцзяо достопочтенный Кай Инь-бу имел поэтические способности и был человеком, не признававшим никаких оков; мы с ним были дружны. В году гэн-инь[439] он был назначен экзаменатором в Цзяннань, у него появились фурункулы на спине, и он умер.

Когда мать достопочтенного Кай Йнь-бу была беременна им и подошел уже срок родов, один из родственников, занимавший крупный пост в дворцовом управлении, увидел вечером во дворе дома огромного человека, ростом выше дома. Когда на него крикнули, он стал постепенно уменьшаться и при каждом окрике уменьшался на несколько чи. Родственник Кай Инь-бу выхватил меч и бросился на него, тогда он превратился в карлика, кинулся к деревьям и исчез. Взяли факелы и пошли искать, увидели глиняного человечка высотой в чи с небольшим, лицо плоское и широкое, на левой руке не хватает мизинца.

Взяли его и поставили на стол, в это время служанка пришла доложить, что госпожа родила мальчика. Через три дня принесли показать новорожденного, а у него на левой руке не хватает мизинца, и лицом он был очень похож на этого глиняного человечка. Домашние перепугались, отнесли человечка в храм предков, принесли ему жертвы. Теперь, после смерти Кай Инь-бу, когда поставили табличку с его именем в храме предков, то заметили, что капли дождя пробили на спине у глиняного человечка три дырки, и он упал со своего сиденья. А когда Кай Инь-бу умирал, то фурункулы на его спине образовали три язвы. Домашние раскаивались в том, что не чтили должным образом глиняного человечка, но было уже поздно!

[256. Дух-покровитель города излечивает молодого ученого от венерической болезни, полученной таинственным образом.

257. Деревенского мальчика околдовывает дух мертвого, надеющийся найти в нем замену себе.

258. Предсказание, сделанное духом покойного, сбывается.

259. В Царстве мертвых человека карают за прелюбодеяние со служанкой, а его сыну, покончившему с собой (так как на него пало подозрение, что он отец незаконного ребенка этой служанки), даруют новое, хорошее рождение.]

(260.) РАЗРУШИЛ ХРАМ ЧЭНЬ Ю-ЛЯНА

Достопочтенный Чжао Си-ли был уроженцем Ланьей, что в провинции Чжэцзян. Сперва он получил назначение начальником уезда Чжушань, но сразу же был переведен в уезд Цзяньли. В день прибытия на место назначения он, по обычаю, должен был посетить храм Конфуция и духа-хранителя местности. Среди сопровождавших его был служка, возжигавший курения перед изображением божеств. В храме Чжао увидел изображения трех божеств, сидевших в ряд друг за другом, в княжеских одеяниях и парадных головных уборах, с величавым выражением лиц. Чжао спросил, кто эти духи. Никто не знал. Тогда Чжао решил снести храм, но служка сказал, что этого нельзя делать:

— В народе эти духи носят название блестящих и славных, когда-то они занимали высокие посты. Если разрушить храм, боюсь, что духи разгневаются — и беды не избежать.

Достопочтенный Чжао вернулся к себе и стал искать в историко-географическом описании уезда и в уложении о жертвоприношениях, но нигде не было упоминания об этих духах. Тогда он выбрал день и направил в храм людей, которые накинули духам на шеи железные цепи и потащили их, но это были редкостные изображения, которые нельзя было сдвинуть с места, не разбив. Когда же достопочтенный Чжао сам потянул за цепь, то изображения упали и разлетелись на мелкие кусочки.

Надпись на храме изменили, назвав его храмом Гуань-ди. В течение долгого времени никаких чудес там не происходило. Но достопочтенный Чжао чувствовал себя не совсем спокойно и обратился с запросом в астрологический приказ, прося дать ему справку. В ответе, полученном им, говорилось: «Духи эти относятся к концу династии Юань[440], это — объявивший себя императором Великой Хань Чэнь Ю-лян[441] и два его брата. Войско их потерпело поражение, и Чэнь Ю-лян погиб у озера Поянху. В честь его был воздвигнут храм в Цзинчжоу, построенный в таком-то году правления под девизом Чжи-чжэн[442][443], разрушен этот храм был в таком-то году правления под девизом Юн-чжэн[444] руками сановника Чжао, так что он пользовался приношениями всего четыреста лет».

ЦЗЮАНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

[261. Старуха-ясновидящая передает мужу слова его покойной жены и правильно предсказывает будущее.

262. Дух покойного говорит устами обидевшего его человека; придя в себя, обидчик становится лучше, чем был.

263. Лисы в насмешку пишут на спинах у двух пьяных стихи.]

(264.) КАРЛИКИ И ВЕЛИКАНЫ

В год синь-мао правления под девизом Цянь-лун[445] Сян-тин[446] и его приятель Шао отправились в столицу. В двадцать первый день четвертой луны они прибыли в Луаньчэн. Все постоялые дворы на Восточной заставе были забиты повозками и лошадьми; только одно подворье было пусто. Приятели решили там заночевать. Шао выбрал себе первую комнату, а Сян-тин вторую, внутреннюю. Когда пришло время ложиться спать, оба улеглись в своих комнатах, но светильники не потушили и продолжали переговариваться через тонкую стенку.

Сян-тин вдруг увидел, как в его комнате появился человек ростом в чжан с лишним, с зеленым лицом, зелеными усами, в зеленой одежде и обуви; он был так высок, что шапка его доставала до потолка. Затем послышался шум и вошел маленький человечек, ростом не полных три чи. Голова у него была большущая, лицо, одежда и шапка тоже зеленого цвета. Он подошел к лежанке, размахивая руками, и стал делать танцевальные движения. Сян-тин хотел закричать, но не мог раскрыть рта. Он слышал голос Шао в соседней комнате, но не мог ответить ему. Ему и так было страшно, а теперь, когда он увидел, что у лежанки его уселся [еще один] человек в газовом головном уборе и широком поясе, с лицом, изрытым оспой, и длинной бородой, Сян-тин был охвачен настоящим ужасом. Бородатый сказал, указав на великана:

— Это не бес.

Затем он кивнул в сторону большеголового карлика и сказал:

— А вот это — бес.

Сделав рукой знак, он что-то шепнул тем двоим, и тотчас же великан и карлик, сложив руки в знак приветствия, стали кланяться Сян-тину. При каждом поклоне они отступали на шаг; третий поклон, третий шаг — и они исчезли за дверью. А тот в газовой шапке поклонился и пропал.

Сян-тин вскочил с лежанки и хотел бежать в комнату Шао, но в это время тот сам вбежал к нему с диким криком: его тоже посетили чудища.

— У вас тоже были карлик и великан? — спросил Сян-тин.

— Нет, — махнул рукой Шао. — Как только я лег, так сразу почувствовал, что из маленькой комнатушки за моей лежанкой тянет холодом. Подул такой холодный ветер, что у меня мороз по коже пошел, спать я не мог и поэтому стал разговаривать с вами. Вдруг вы перестали мне отвечать, и в это время я заметил, что в маленькой комнатушке расхаживает взад и вперед несколько десятков людей; там были люди огромного роста и совсем крошечные, лица у них у всех походили на миски и тазы. Я было решил, что мне все это чудится, и не испугался, но тут они вдруг столпились у дверей, скоро их оказалась там целая куча, и над всеми высилась голова великана, похожая на жернов. Они смотрели на меня и скалили зубы в улыбке. Тогда я вскочил с лежанки и бросился к вам. Не знаю, о каких это зеленых людях вы говорите!

Сян-тин рассказал ему о том, что видел, и они сейчас же уехали, даже не покормив лошадей.

На рассвете они услышали, как их слуги разговаривают между собой.

— Оказывается, то место, где мы ночевали, — сказал один слуга, — постоялый двор бесов. Большинство людей, останавливающихся здесь, либо умерло, либо сошло с ума. Поэтому местные власти уже лет десять, как приказали закрыть этот постоялый двор. Раз наши господа провели здесь ночь и ничего с ними не случилось, значит, либо чудеса здесь прекратились, либо им обоим судьба уготовила высокие посты.

[265. Дух, вызванный гадателем, в стихах предвещает ему появление девушки в красном, та действительно является и хочет ударить гадателя мечом. Только после того как гадатель переезжает в другое место, видение оставляет его в покое.

266. Предсказание, сделанное духом-хранителем города, сбывается.

267. Юноша, провалившийся на экзамене, уходит в горы, там он сходится с бессмертной феей; вернувшись по ее настоянию домой, узнает, что тело его уже двадцать семь дней лежит дома мертвым.

268. Дух простого человека, постоянно являющийся на вызовы гадателя, выдает себя за ученого.

269. Наставник талантливого юноши жестоко проучил его ревнивую жену, так что ей приходится смириться с появлением в их доме наложницы.

270. Дух покойного чиновника наказывает заносчивого геоманта.]

(271.) ЛЮЙ ЧЖАО-ЛЕ

Люй Чжао-ле был уроженцем Шаосина. Когда он получил степень цзиньши, его назначили на должность начальника города Ханьчэн; придворный ученый Янь Дун-ю[447] подружился с ним там.

Как-то, беседуя на досуге, Янь спросил Люя, что имели в виду, когда дали ему имя Чжао-ле[448].

— В прошлом своем рождении я был лошадью, принадлежавшей семье Чэнь в Бэйтунчжоу, — ответил Люй. — Масти я был пестрой, белый в яблоках, а грива густая, длиной более трех чи. Господин Чэнь очень заботился обо мне.

Однажды, находясь в конюшне, я услыхал, что госпожа Чэнь рожает; три дня она не могла разрешиться. Кто-то из ее родных сказал:

— При таких трудных родах нужна повивальная бабка. Есть одна, которая смогла бы помочь, но, к сожалению, она живет в такой-то деревне, за тридцать ли отсюда и не сможет быстро приехать. Как быть?

Пошлите слугу верхом на этой вашей длинногривой лошади, пусть привезет бабку, — посоветовал другой родственник.

Только сказали это, как седой слуга уже вскочил на меня. Тут я вспомнил, как всю жизнь ел сено моего хозяина, и сейчас, когда хозяйка в беде, мне представился случай отблагодарить за милости. С разметавшейся гривой я помчался во весь опор, и вдруг путь мне преградил горный поток; расстояние между двумя скалами было более чжана; обогнуть его значило очень замешкаться, а тут нужно было спешить на помощь госпоже, и я взмыл вверх и перескочил поток, но споткнулся и полетел с крутого берега вниз, разбился и умер.

Седой слуга крепко держался за меня, поэтому он не разбился о скалистый берег. Тотчас же после моей смерти я увидел седобородого старца, который ввел меня в присутственное место; там я увидел сидящего на почетном месте духа в головном уборе из черного газа. Дух сказал:

— У этой лошади благородное сердце, какое и у людей трудно найти.

Он велел писцу привязать мне к копыту ярлык с надписью древним шрифтом, гласившей: «Препроводить под конвоем в хорошее место».

И тогда незаметно для себя я прошел новое рождение и родился сыном семьи Люя из Шаосина. После того как мне исполнился год, волосы на моей голове разделились надвое, как пучки лошадиной гривы, поэтому меня и назвали Чжао-ле — Пышногривый.

[272. Человеку во сне является дух умершего местного жителя, известного дурным характером, но умевшего писать стихи. Дух душит спящего, и тот вскоре умирает.]

(273.) АДМИНИСТРАТИВНЫЙ ЗУД

Рассказывают, что во времена династии Мин в области Наньян был некий начальник области, который умер при исполнении служебных обязанностей в присутственном месте, и с этих пор каждое утро, на рассвете, дух его в головном уборе из черного газа проходил в главный зал и усаживался на место, обращенное к югу. Слуги кланялись ему, словно он мог кивнуть им в ответ. А когда становилось совсем светло, его больше не было видно.

В середине годов правления под девизом Юн-чжэн должность начальника этой области прибыл достопочтенный Цяо; услыхав об этой истории, он засмеялся и сказал:

— Это у него административный зуд. Тело его хоть и умерло, но сам он не знает, что мертв, поэтому и ведет себя так. Мне надлежит уведомить его.

И вот, когда еще не рассвело, Цяо в парадной одежде и головном уборе пораньше уселся на почетное место, обращенное на юг, а когда пришло время начать аудиенцию, вдали показался тот в черном газовом головном уборе; увидев, что его место уже занято, он стал переминаться с ноги на ногу, не решаясь пройти вперед. Затем тяжело вздохнул и удалился. С тех пор чудеса прекратились.

[274. Предсказание, сделанное человеку во сне, сбывается.]

(275.) ВАЛЕК ИЗ КРАСИЛЬНИ

У некоего простолюдина Чэня была жена и наложница. У жены детей не было, а наложница родила сына, и жена очень ревновала к ней. Дождавшись, когда наложница вышла из дому, жена потихоньку бросила ее сына в реку. А по соседству находилась женщина из красильни, которая стирала в реке одежду. Увидев маленького ребенка, которого несло течением реки, она пожалела его и спасла. Принеся ребенка домой, она накормила его молочной кашей и совсем забыла, что оставила свой валек у реки.

Жена Чэня, хотя и бросила ребенка в воду, боялась, что он не утонул, поэтому она снова пошла на реку. Глядит — ребенка нет, а по воде плывет валек. Засмеявшись, она сказала себе:

— Когда стирала, я потеряла здесь эту вещь.

Взяла валек, вернулась домой и повесила валек у постели. В ту же ночь в комнату проник вор, схватил одеяло с постели женщины, она в ужасе закричала, а он поспешно снял висевший у постели валек и ударил ее. Удар пришелся прямо в висок, так что потекли мозги, и женщина умерла.

Утром Чэнь пошел доложить чиновнику. Тот осмотрел орудие убийства, а на вальке — ярлычок красильной. Он вызвал на допрос красильщика. Жена успела рассказать красильщику, как она спасла младенца и позабыла на реке валек. Тот все рассказал чиновнику, который велел вернуть ребенка в дом Чэня и поймать убийцу его жены.

[276. Трава, которая останавливает кровь.]

(277.) ВЕТЕР, ПОДНЯТЫЙ ДРАКОНАМИ

Осенью года синь-ю правления под девизом Цянь-лун[449] тайфун вырывал деревья. Прибрежные жители увидели, как в небе подрались драконы, — и ветер пронесся над городом Гуанлин. В жилищах людей оконные рамы, мебель, пологи, одежда — все было выметено ветром на улицу и разметано в воздухе. На одной пирушке восемь тарелок и шестнадцать пиал были унесены ветром и упали на землю в нескольких десятках ли от места, где поднялись в воздух. А в доме некоего Ли, где как раз поставили на стол мясные и рыбные закуски, ничто не стронулось с места.

А вот что было особенно странно: жившая слева от арки Цинбайлюфан на улице Наньцзе женщина, помывшись и принарядившись, уселась с грудным ребенком на руках за воротами у бамбуковой изгороди. Порывом ветра ее подняло вверх, все видели, как она, словно кукла, сидела, а через мгновение исчезла в облаках. На следующий день эта женщина пришла из Шаобочжэня, то есть больше чем за сорок ли, целая и невредимая.

Она рассказала: «Сначала, когда меня подняло вверх и в ушах засвистел ветер, я испугалась. Чем выше, тем становилось холоднее. Я хотела поглядеть на наш город, но видела только дымку облаков. Не знаю, высоко я летела или низко, однако когда стала падать на землю, то падала медленно, спокойно, словно ехала в паланкине, а на сердце все же было смутно».

[278. Семьи двух умерших людей через двадцать лет после их смерти узнают, что их встречали в чужих краях. В могилах их обнаружены отверстия, словно кто-то вылез из них.

279. Дух покойника, которого плохо захоронили, мешает театральному представлению, чтобы пожаловаться на обиду.]

(280.) УДИВИТЕЛЬНЫЙ БЕС С ГЛАЗОМ НА СПИНЕ

Фэй Ми[450], второе имя его — Цы-ду, был простолюдином из Сычуани. Ему принадлежит строфа «Великая река течет в Ханьшуй, одинокая лодка отодвигает конец осени», которую так ценил глава историографов Юань-тин[451].

Вместе с командующим Ян Мин-чжаном Фэй Ми вернулся из похода в Сычуань, и когда они проезжали через Чэнду, то остановились на верхнем этаже помещения цензората.

Передавали, что там наверху водится нечисть. Командующий и его помощник Ли не поверили в это, решили там ночевать и потащили с собой Фэй Ми. У него были подозрения, поэтому он взял фонарь и уселся за пологом постели, обнажив меч. Когда пробили третью стражу, внизу послышались чьи-то шаги и какое-то чудище поднялось по лестнице наверх. При свете фонаря Фэй Ми разглядел его: голова есть, а бровей и глаз нет, похож на кусок сухого дерева. Чудище стало прямо перед пологом, но Фэй Ми ударил его мечом. Тогда чудище отступило на несколько шагов, повернулось и пошло прочь. На спине его вертикально стоял глаз длиной более чи, из которого исходило ослепительное сияние.

Подойдя к лежанке командующего Яна, чудище приподняло полог и повернулось спиной так, чтобы блеск его глаза ослепил командующего, но внезапно из ноздрей командующего стал выходить пар двумя струйками; столкнувшись с испускаемым чудищем сиянием, эти струйки начали увеличиваться, а сияние стало уменьшаться. Тогда чудище кубарем скатилось с лестницы, а командующий продолжал спать, так ничего и не зная. Вскоре на лестнице снова послышались шаги; чудище вновь поднялось наверх и поспешно направилось к лежанке помощника командующего Ли; тот крепко спал, и храп его напоминал гром. Фэй Ми решил, что это еще более бесстрашный человек, чем командующий, но вдруг услышал громкий крик, поглядел — у Ли изо всех отверстий льется кровь, и он мертв.

ЦЗЮАНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

[281. Бесы похищают человека, который пытался узнать секрет бессмертия; его спасает вмешательство Гуань-ди.

282. Человек сжигает найденный им в пещере труп чудища; оказывается, это тело духа, разгоняющего тучи. В искупление своей вины человек должен сорок девять дней читать сутру.]

(283.) «РАЗВЕ МНЕ ЗРЯ ОТРУБИЛИ ГОЛОВУ?»

Когда старший историограф Цзян Синь-юй[452] редактировал историко-географическое описание уезда Наньчан, ему как-то ночью приснилось, что пришел командующий Цзя, величественный мужчина в военной одежде и головном уборе, и, не поклонившись, схватил его за горло и закричал: «Разве мне зря отрубили голову?»

Цзян, в испуге проснувшись, понял, что это был дух обиженного. Заглянул в новое описание — там нет такого человека; заглянул в старое — там имелось упоминание о командующем Цзя, погибшем в Янчжоу. Тогда Цзян поспешно внес его имя в раздел «Жизнеописания преданных долгу».

[284. Человек, занимающийся в храме, видит, как камни превращаются в людей; из разговора с ними понимает, что это ученые древности.

285. Красавица-оборотень выманивает у юноши золотые украшения.]

(286.) ПРЕДОК ГРОМА

Жил когда-то охотник по фамилии Чэнь, у него была собака с девятью ушами. Если собака шевельнет одним ухом, Чэню попадался один зверь, шевельнет двумя — попадались два зверя, ни одним не шевельнет, значит, никого не подстрелит. Чэнь ежедневно проверял это на деле. И вот однажды собака зашевелила сразу всеми девятью ушами. Чэнь обрадовался, решив, что добыча будет большой, поспешил в горы, ходил с рассвета до полудня, но не убил ни одного зверя. Когда он совсем потерял надежду, собака забралась во впадину в горе и, громко лая, стала карабкаться вверх, перевернувшись вниз головой, словно маня его за собой. Чэнь стал копать в том месте и вырыл яйцо величиной с целый ковш.

Вернувшись домой, Чэнь положил яйцо на стол. На следующее утро началась сильная гроза, молния осветила комнату, и Чэню показалось, что с яйцом творится что-то странное. Он вынес яйцо во двор, в это время раздался удар грома, в яйце появилась трещина, и оно раскололось. Внутри него оказался маленький ребенок, красивый, как картинка.

Чэнь очень обрадовался, отнес ребенка в дом; стал растить его, как родного сына. Когда мальчик вырос, он сдал экзамен на степень цзиньши, был назначен на должность начальника области. Благодаря своим способностям и уму он прекрасно управлял делами. А когда ему исполнилось пятьдесят семь лет, у него под локтями внезапно выросли крылья, он взмыл в небо и, став бессмертным, исчез.

До сих пор в Лэйчжоу приносят жертвы Лэй-цзу — предку грома[453].

[287. Воспользовавшись отъездом младшего брата, старший брат распускает слух о его смерти на чужбине и продает его жену богачу; та кончает жизнь самоубийством, муж ее вскоре возвращается домой.

288. Деньги, которые умерший отец зарыл в храме для непутевого сына, перемещаются и оказываются зарытыми в доме человека, у которого рождается сын — в этом ребенке вновь родился отец непутевого сына.]

(289.) БОЛЬШОЙ МЕДВЕДЬ

Был торговец из Чжэцзяна, зарабатывавший на жизнь морской торговлей. Джонку, в которой он находился с двадцатью товарищами, прибило ветром к одному морскому острову. Они вышли на сушу, прошли примерно ли с небольшим, как вдруг им навстречу попался огромный медведь, ростом более чжана; медведь обеими лапами сгреб людей, чем больше захватывал, тем крепче сдавливал их, подтащил к большому дереву, схватил лианы и стал одну за другой протыкать их в ушные раковины людей; привязав их к дереву, он побежал прочь.

Дождавшись, когда медведь ушел подальше, люди сняли с поясов ножи, разрубили лианы и побежали обратно на джонку. Но вдруг они увидели четырех медведей, тащивших большую каменную плиту, на которой сидел медведь еще больший, чем тот, что повстречался им первым. Тут прибежал и первый медведь с радостным видом, но, когда он добежал до дерева и увидел валявшиеся на земле лианы, вид у него стал такой огорченный, словно он что-то потерял. Сидевший на плите медведь свирепо зарычал, а те четыре медведя стали бить [первого], задрали насмерть и ушли. Увидев это, люди, сидевшие в джонке, поразились и обрадовались, считая, что обрели вторую жизнь.

У некоего У из Шаньиня были дырки в ушных раковинах, родич его Шэнь Цзюнь-пин спросил его о причине этого, и тот рассказал ему эту историю.

[290. Человек вызывает дождь, забрасывая веревки в небо и стягивая тучи в одно место.]

(291.) СОЖГЛИ ТРАВУ, ОБЛИЧАВШУЮ ВОРОВ

В Ланьфу есть трава, обличающая воров. Если в каком-нибудь доме пропадет какая-то вещь, сжигают эту траву, и у вора начинают дрожать руки и ноги.

У одной барышни пропала пара золотых шпилек, кто их украл — неизвестно. Она собрала всех слуг, служанок, старух нянек, всего несколько десятков человек, и сожгла эту траву. Вид у всех был совершенно спокойный, ничем не отличавшийся от обычного, но барышня вдруг заметила, что занавес у двери начал непрерывно дрожать. Она подняла голову и увидела, что на занавесе висят ее шпильки. Когда она как-то проходила мимо, шпильки зацепились за занавес и повисли на нем.

[292. Дух покойного вселяется в тело девушки и говорит ее устами. Его с трудом удается изгнать.

293. При постройке здания обнаруживают скелет. Когда его хотят перенести в другое место, он проклинает того, по чьему приказу была разрыта его могила. Тот человек вскоре умирает.]

(294.) ЛЕТАЮЩИЙ ТРУП

Когда Цзян из Инчжоу был начальником области Ань-чжоу, что в провинции Чжили, ему повстречался старик, который лихорадочно двигал обеими руками, словно размахивая колокольчиками. На вопрос о причине этого старик ответил:

— Моя семья живет в такой-то деревне, всего нас там несколько десятков семейств. Однажды из холмов вышел труп, который мог летать по воздуху. Он пожирал маленьких детей. Хотя ежедневно на закате солнца люди запирали двери и прятали детей, все же этот труп часто похищал детей. Деревенские жители прощупали могилу, но не могли достать до ее дна и не решались осквернить ее.

Тут мы узнали, что в городе живет некий даос, искусный в магии. Мы собрали деньги и подарки для него и отправились просить его поймать чудище. Он согласился и, выбрав благоприятный день, пришел в деревню, воздвиг алтарь для совершения своей магии и сказал людям:

— Мое искусство дает мне возможность набросить на небо и на землю сети, которые могут помешать нечисти улететь, но вы должны мне помочь оружием; а главное — мне нужен смелый человек, который решится войти в эту могилу.

Никто в собравшейся толпе не решался, тогда я откликнулся, выступил вперед и спросил, что он мне поручит.

— Духи мертвых, — сказал даос, — обычно очень боятся звуков колокольчиков и гонгов. С наступлением ночи ты должен ждать того момента, когда чудище вылетит, и войти в его могилу, взяв с собой два больших колокольчика. Звони в них не переставая, так как даже короткого перерыва будет достаточно, чтобы труп успел войти в могилу и причинить тебе зло.

Когда наступила ночь, даос поднялся на алтарь, чтобы читать заклинания. А я с двумя колокольчиками ждал, пока труп вылетит. Затем я изо всех сил стал махать руками, как падающий дождь, не решаясь ни на минуту остановиться, так как труп был у выхода из могилы. Он выглядел ужасающе свирепым и не отрывал от меня яростного взгляда, но звук колокольчика заставил его начать бегать вокруг могилы, куда он не решался войти. Окруженный толпой труп не мог никуда бежать. Протянув вперед руки, он стал сражаться с деревенскими жителями, пока первые лучи рассвета не заставили его упасть на землю. Тогда наши люди развели огонь и сожгли его.

Я же оставался в могиле и, не зная, чем дело кончилось, непрерывно размахивал колокольчиками, боясь остановиться. В полдень люди начали громко звать меня, и я вылез, но обе мои руки продолжали непрерывно двигаться, и до сегодняшнего дня я страдаю от этой болезни.

(295.) СВЯЗЬ ДВУХ ТРУПОВ

Некий смельчак, гостя в Хугуане, поселился один в старом храме. Однажды вечером, когда луна была прекрасна, он прогуливался за воротами и увидел в лесу существо неясных очертаний, в головном уборе танских времен[454], легко, как ветер, несущееся к нему. Он решил, что это бес. Существо свернуло в самую гущу деревьев и вошло в древнюю могилу. Тогда смельчак понял, что это дух мертвого. Ему приходилось слышать, что дух мертвого не может причинить зла, если пропадет крышка от его гроба. Поэтому на следующую ночь он спрятался в лесу, дождался, когда труп выйдет из могилы, и украл крышку его гроба. Спрятав крышку, смельчак сам спрятался в глубине соснового леса. Ночь была уже на исходе, когда появился бегущий труп. Увидев, что крышка гроба пропала, он очень взволновался. Искал повсюду, а потом побежал по той же дороге, по какой пришел. Смельчак пошел за ним. У двухэтажного здания он увидел, как труп прыгает и кричит; ему отвечала женщина, стоявшая на верхнем этаже. Женщина делала знаки, чтобы труп ушел, но вдруг закричал петух, и труп упал на дороге.

Рано утром прохожие собрались в этом месте, и все были очень испуганы. Поднялись на верхний этаж, чтобы выяснить, в чем дело. Это был храм семьи Чжоу; на верхнем этаже стоял гроб, а рядом с ним лежал труп женщины. Все поняли, что имеют дело со связью мертвецов, поэтому положили их рядом и сожгли.

[296. Человек неожиданно умирает; воскреснув, рассказывает, что был в Царстве мертвых, куда его призвали, чтобы он выносил судебные приговоры.]

(297.) ГРОМ УДАРИЛ В ЛЯГУШКУ-ОБОРОТНЯ

Сун Дань-шань из Яньлина летом года дин-хай правления под девизом Цянь-лун[455] увидел, что гром ударил в дом крестьянина из Суйаня. В тот же миг небо прояснилось. Никому не было причинено вреда, только в доме долго стояла вонь.

Дней через десять родственники и друзья собрались в этом доме поиграть в кости. Вдруг из потолочного перекрытия рекой потекла кровь. Вскрыли потолок и увидели там мертвую лягушку длиною более трех чи; на голове у нее была шапка с кистью из конского волоса, на ножках — сапожки из черного шелка, на теле — платье из черного газа, обликом она походила на человека. Тогда только стало известно, что громом убило лягушку.

[298. Человеку снится решение сложного судебного дела.

299. Лошади превращаются в рыб.

300. По реке плывет труп. Выловивший его крестьянин покупает для него гроб, но ночью к нему является дух покойного, требующий жертвоприношений. Только когда сожгли гроб, бес перестал шантажировать крестьянина.

301. Человек, попросившийся на ночлег, ночует в комнате, где стоит гроб. Ночью гроб открывается, из него выходит старик, закуривает и снова укладывается в гроб. Утром выясняется, что это хозяин дома, любящий спать в гробу.

302. Тучи саранчи пожирают урожай и даже маленьких детей. Истребить ее удается лишь с помощью пушек.]

(303.) ТРУП ДЕРЖИТ В РУКАХ СЛИТОК СЕРЕБРА

Зимой девятого года правления под девизом Юн-чжэн[456] на северо-западе было землетрясение. В одной деревне уезда Цзесисян, что в Шаньси, на протяжении целого ли с небольшим земля провалилась; были места, где еще не образовались ямы. Жители деревни раскопали одно такое место и увидели, что там погребена семья некоего Цю. Трупы не разложились, все вещи сохранились в целости. Хозяин как раз взял весы, чтобы взвесить серебро. В руке его был крепко зажат серебряный слиток.

[304. К человеку во сне является дух древнего полководца Чжан Фэя, жалующийся на несправедливость.]

(305.) ПО ОШИБКЕ ПРИНЯЛИ СЛАБИТЕЛЬНОЕ

Чанчжоуский цензор Цзян Юн-ань вместе с четырьмя приятелями пил в доме Сюй Чжао-хуана[457]. Сюй хорошо готовил, особенно вкусно он жарил рыбу-шар. Поэтому, выставив вино, он пригласил пятерых своих друзей отведать вместе с ним рыбу-шар.

Хотя все гости набросились на вкусную рыбу, подхватывая палочками большие куски, они все-таки испытывали легкое беспокойство. И вдруг один из гостей, некий Чжан, упал ничком на пол, на губах его появилась пена; закрыв рот, он не мог произнести ни звука. Хозяин и гости решили, что рыба была ядовитая, поспешили купить слабительное и влили его Чжану в рот. Но тот не приходил в себя. Все очень напугались.

— Разве может помочь лекарство, пока яд не вышел? — заявили они, и каждый выпил по чарке слабительного.

Через некоторое время Чжан пришел в себя. Друзья наперебой стали рассказывать ему, как они спасли его. Тогда он сказал:

— Я давно уже страдаю падучей, неожиданно случился приступ, а рыба-шар здесь ни при чем.

Тогда остальные приятели горько пожалели о том, что без причины приняли слабительное. Они полоскали рот, вызывали у себя рвоту и хохотали без удержу, как сумасшедшие.

[306. Судья Царства мертвых, пожалев умершую женщину, которая не успела родить сына, разрешает умершей молодой девушке возродиться в теле этой женщины, чтобы она смогла стать женой ее овдовевшего мужа и родить ему сына.]

ЦЗЮАНЬ ТРИНАДЦАТАЯ

[307. Чиновник, проживший восемьдесят лет, упрекает духа, неправильно предсказавшего, что он проживет до шестидесяти лет.

308. Вся семья человека, задевшая духа морового поветрия, умирает.]

(309.) ГУЙАНЬСКАЯ РЫБА-ОБОРОТЕНЬ

. В народе передают, что Чжан Тянь-ши[458] не проезжает через уезд Гуйань.

Рассказывают, что при прошлой династии некий начальник уезда Гуйань, находившийся на должности полгода, как-то улегся спать с женой и вдруг в середине ночи услышал стук в дверь. Начальник встал, чтобы поглядеть, в чем там дело. Вскоре он вернулся на постель и сказал жене:

— Это всего лишь ветер.

Жена, считая, что это ее муж, по-прежнему лежала рядом с ним, но вдруг почувствовала, что от его тела идет дурной запах. Она затаила подозрение и ничего не сказала. Однако с тех пор уезд превосходно управлялся, уголовные дела и тяжбы решались необычайно мудро.

Через несколько лет через Гуйань проезжал Чжан Тяньши. Начальник уезда не решился явиться к нему с визитом. Чжан Тянь-ши сказал:

— В этом уезде пахнет нечистью. — И приказал вызвать к нему жену начальника уезда.

— Помнишь, как в такой-то день такой-то луны такого-то года ночью раздался стук в дверь? — спросил он ее.

— Помню, — ответила она.

— Нынешний твой муж не настоящий твой супруг, — сказал Чжан Тянь-ши. — Это дух угря. А твоего прежнего мужа он съел, когда тот вышел на его стук в дверь.

Жена пришла в ужас, стала умолять Чжан Тянь-ши отомстить за нее.

Чжан Тянь-ши поднялся на алтарь, произнес заклинания. Появился большой черный угорь, длиной в несколько чжанов. Он пал ниц перед алтарем.

— За свое преступление ты заслуживаешь казни, — сказал ему Чжан Тянь-ши, — но обязанности начальника уезда ты исполнял превосходно, и это избавит тебя от смерти.

Взяв большой сосуд, он заключил в него угря и опечатал отверстие. Сосуд зарыли в центральном зале, засыпав сверху землей. Угорь умолял пощадить его, на что Чжан Тянь-ши ответил:

— Подожди, пока я снова буду проезжать через этот уезд, тогда освобожу тебя.

Говорят, что с тех пор Чжан Тянь-ши больше не проезжал через Гуйань.

[310. Дух покончившей с собой женщины мстит бросившему ее возлюбленному; тот долго болеет и умирает.

311. Юань Мэй убеждает своего собеседника в том, что падение звезд не обязательно является предвестником беды.]

(312.) ЯН-ГУЙФЭЙ[459] ЯВЛЯЕТСЯ ВО СНЕ

В годы правления под девизом Кан-си[460] Ван Шань-цяо[461] из Сучжоу, человек выдающихся талантов, проводил аттестацию чиновников в уезде Синпин провинции Шэньси и заночевал в Мавэй[462]. Во сне ему явилась женщина редчайшей красоты, какую не встретишь в мире смертных, одетая в убор из перьев зимородка. Она вручила ему жалобу и сказала:

— Участок, где находится моя могила, захвачен людьми. Было бы счастьем, если бы вы, мудрый правитель, пожалели меня и разобрались в этом деле.

Ван в испуге проснулся. Расспросил местных жителей, те сказали:

— Здесь только могила государыни Ян. Когда ее похоронили во времена Тан, первоначально участок был шириной в несколько му; со времени же Сун и в период Мин дровосеки и пастухи захватывали по частям эту землю, так что лишку совсем уже не осталось.

Ван решил навести порядок. Действительно, там была древняя могильная надпись, гласившая: «Могила танской гуйфэй из рода Ян». Тогда он поставил межевой знак и сверх того насадил там сотню деревьев. Весной и осенью — два раз в год — он приносил ей жертвы.

[313. Умерший хозяин дома возрождается в теле ученого.

314. Дух несправедливо обиженного человека является к спящему чиновнику, чтобы пожаловаться на обиду.

315. Гуань-ди спасает чиновника от опасности, явившись к нему во сне с предостережением.]

(316.) ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ ЦЕНЗОР ФЭН

Провинциальный цензор Фэн Цзин-шань жил в столице на улице Юнгуансысицзе[463]. Когда перестраивали его кабинет, вырыли черный лакированный гроб и перенесли в другое место. Ночью Фэну приснился человек, поднесший ему донесение с жалобой на обидчика. Фэн в это время инспектировал Си-чэн[464]; получив донесение во сне, он ознакомился с ним; речь там шла о том, что влиятельный сановник вырыл гроб, и стояли фамилия и имя Фэна.

Проснувшийся в испуге Фэн заболел. Когда болезнь его обострилась, жена Фэна услыхала смех и говор в его комнате. Решив, что больному стало лучше, она заглянула к нему и увидела совершенно незнакомого человека в черном, сидевшего на постели Фэна; в то же мгновение он исчез.

— Этот человек — мой сосед, — сказал Фэн жене. — Он охранял караван с продовольствием и, когда продовольствие доставили в столицу, умер. Гроб его временно поставили в кумирню на улице перед храмом Юнгуансы, совсем рядом с нашим домом, а я об этом ничего не знал. Теперь он услыхал, что мой жизненный путь тоже подходит к концу. Вот я и хочу договориться: надо сжечь жертвенные деньги, чтобы помочь ему в потустороннем мире.

Жена Фэна послала человека на улицу. Там действительно стоял точно такой же гроб. Она поняла, что муж ее не выживет.

[317. Дух мертвого учителя мстит отравившему его ученику.]

(318.) СЮЦАЙ ЧЖУАН

Сюцай Чжуан из Тунчжоу, ставший цзюйжэнем в год моу-у[465], в юности был очень красив. Дочь его арендатора влюбилась в него. В конце концов она заболела и перед смертью сказала своему отцу:

— Я умираю из-за сюцая Чжуана. Я мечтала выйти за него замуж, но понимала, что это невозможно из-за моего низкого происхождения. Поэтому я заболела от тоски. Хоть я и умираю, но сердце мое стремится к сюцаю!

На следующий день она умерла. Отец ее поспешил сообщить сюцаю Чжуану. Тот пришел навестить девушку, но она уже испустила последний вздох.

Когда Чжуан отправился на осенние экзамены, он встретил девушку на мосту Хуайсицяо, совсем такую же, как при жизни. Когда он вошел в помещение для экзаменов, то оказалось, что приготовлением пищи, закусок, чая ведала эта девушка. В том году он получил степень.

Каждый раз, когда Чжуан отправлялся в дальнюю поездку, обязательно приходила эта девушка. Чжуан из страха поставил в своем доме табличку с ее именем и приносил жертвы. Когда он женился на девушке из некоей семьи, та девушка пришла попрощаться и больше не появлялась.

[319. Дух помогает чиновнику добиться литературной славы.

320. Труп человека, которому никто не приносит жертв, ищет пищу. По приказу чиновника труп сжигают.]

(321.) ТРУП ИЗ-ЗА СВОЕЙ ЖАДНОСТИ ПОПАДАЕТ В БЕДУ

Некий учащийся Ван из Шаосина в течение года получал от правительства [стипендию] продовольствием, одна богатая семья в деревне пригласила его домашним учителем. Дома у них было тесно, но вышло так, что на расстоянии одного ли с небольшим продавался новый дом. Семья богача купила этот дом и поселила в нем Вана. При этом было сказано:

— Тут еще не все устроено как следует. Ваши ученики и прислуга прибудут завтра рано утром, так что вам, почтенный, одну ночь придется провести одному, но бояться нечего.

Ван был человеком смелым, да и, собственно, чего было бояться в новом доме!

Ван приказал мальчишке-слуге захватить с собой чайную посуду и отнести ее в кабинет, а сам, осмотрев дом, вышел на улицу и стоял, прислонившись к воротам.

Уже наступила ночь; луна светила ярко, и Ван увидел у подножия холма какое-то сияние, как от зажженного факела. Он пошел посмотреть, в чем там дело, и увидел, что сияние исходит из гроба, сделанного из некрашеного дерева. Ван подумал: «Если бы это был бесовский свет, то он был бы голубовато-зеленым и давал бы языки пламени чуть красноватого оттенка. Нет ли там золота или серебра?»

Ван вспомнил, что в «Мешке премудрости»[466] есть запись о том, что тунгусы в траурных одеждах погрузили на повозки гробы и захоронили их за городом, а их преследователи нашли в этих гробах груды желтого и белого [металла]. Уж не из тех ли гробов этот? Счастье, что никто другой его не нашел!

Ван взял камень и стал выбивать им гвозди. Затем он открыл крышку гроба и с ужасом увидел внутри труп с землистым лицом и вспухшим животом. На трупе была шапка из конопли и соломенные туфли.

В районе Юе было принято в таком виде хоронить родителей, переживших своих сыновей. Ван в ужасе отшатнулся. С каждым шагом Вана назад труп приподнимался и наконец вскочил. Ван как, сумасшедший бросился бежать, труп погнался за ним. Ван вбежал в дом, поднялся наверх, захлопнул дверь, задвинул засов и смог наконец перевести дух.

Думая, что труп уже ушел, Ван открыл окно и выглянул, но труп тотчас же поднял голову, запрыгал с радостными криками и кинулся к двери. Так как дверь была заперта, войти он не смог. Он издал громкий жалобный вопль. Три раза он крикнул, и дверь распахнулась, словно кто-то открыл ее. Труп поднялся наверх. Вану ничего не оставалось, как схватить палку и ждать его. Когда труп приблизился, Ван ударил его палкой по плечам, висевшие [на плечах у трупа] слитки из серебряной бумаги рассыпались по полу. Труп нагнулся, чтобы поднять их, тогда Ван воспользовался этим и толкнул его изо всех сил. Труп упал с лестницы. Тут закричал петух, и с этой минуты труп лежал молча.

На следующее утро Ван пошел посмотреть на труп и увидел, что у него при падении сломалось бедро. Ван позвал людей, они вынесли труп и сожгли его. Вздохнув, Ван сказал:

— Моя жадность привела труп наверх, а его жадность довела его до того, что люди сожгли его! Если бесам не следует быть жадными, то насколько же больше это относится к людям!

[322. Дух-покровитель местности разоблачает развратника.]

(323.) ГОСПОЖА ЛУ

Госпожа Лу, супруга некоего Фан Во, была приемной дочерью государственного секретаря — достопочтенного Цю Вэнь-да[467]. После того как господин Вэнь-да умер, госпожа заболела, и ей приснилось, что в комнату внесли большой паланкин, перед которым стоял человек в синем, провозгласивший: «Вельможа Цю прислал просить вас пожаловать к нему».

Госпожа поднялась в паланкин и незаметно для себя оказалась среди облаков. Ее доставили к большому храму с величественным главным зданием и очень чистыми маленькими пристройками по бокам. Достопочтенный Вэнь-да сидел с непокрытой головой в шелковом халате, по бокам стояли двое прислужников, на столе лежало множество свитков с делами.

— Я знаю причину твоей болезни, — сказал госпоже достопочтенный Вэнь-да, — это возмездие за грехи, совершенные в прошлом твоем рождении.

Госпожа упала на колени и обратилась к нему с мольбой:

— В силах ли мой приемный отец избавить свою дочь от беды или нет?

Достопочтенный Вэнь-да ответил:

— Здесь в западном флигеле лежит на постели женщина, пойди и подними ее. Если сумеешь поднять, твоя болезнь поддастся лечению; не сумеешь, тогда и я не смогу спасти тебя.

И он приказал мальчику-слуге проводить госпожу в западный флигель. Действительно, там стояла расписанная золотом лежанка, над которой был натянут большой полог из красного шелка, одеяло и постельные принадлежности были очень нарядными. В постели, вытаращив глаза и не произнося ни слова, лежал труп обнаженной женщины.

Госпожа стала поднимать женщину, совсем выбилась из сил, но без толку. Тогда она вернулась к достопочтенному Вэнь-да и сообщила ему об этом.

— Возмездия трудно избежать, — сказал он. — Можешь вернуться домой и попросить Чжан Тянь-ши[468] совершить моление, чтобы предотвратить беду. Но Чжан Тянь-ши в последнее время стал небрежен, и его благополучие тоже идет к концу. В такой-то день такой-то луны он написал текст молитвы для семьи Гу Мао-дэ из Сучжоу и там было очень много ошибок, так что Верховный владыка[469] сильно разгневался.

Госпожа Лу проснулась в испуге. В это время Чжан Тяньши находился в столице, и госпожа рассказала ему все. Он проверил черновик текста молитвы для семьи Гу, там действительно было много ошибок, и Чжан Тянь-ши сильно встревожился.

Вскоре госпожа Лу умерла. Чжан Тянь-ши тоже умер. Слава его сохранилась. Гу Мао-дэ, еще не получив степень цзиньши, был назначен начальником отделения в палате обрядов.

(324.) ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ С КОРОВЬЕЙ ГОЛОВОЙ

Чжуан Гуан-юю, крестьянину из Лияна, приснилось, что оборотень с рогами на голове постучался в двери и вошел в дом.

— Я великий князь с коровьей головой[470], — сказал он. — Верховный владыка приказал мне есть здесь жертвенную пищу. Поставь в доме мое изображение и приноси мне жертвы, наградой за это тебе непременно будет счастье.

Чжуан, проснувшись, рассказал о своем сне деревенским жителям. Как раз в это время в деревне было моровое поветрие. Крестьяне решили, что лучше поверить духу; собрали несколько тысяч монет и воздвигли хижину, в которой поставили изображение сидящего духа с коровьей головой и человеческим телом.

После этого все, кто заболел во время морового поветрия, выздоровели. И молитвы о рождении сына тоже возымели свое действие. Так что курения [перед изображением духа] возжигались непрерывно. Прошло несколько лет. И вот сын крестьянина Чжоу Маня заболел оспой. Чжоу принес жертвенное мясо в храм и стал молиться духу. Гадательные жребии предсказывали счастье, и Чжоу, обрадовавшись, решил в знак благодарности устроить [в честь духа] театральное представление. Но не прошло и нескольких дней, как сын его умер.

В гневе Чжоу сказал:

— Я надеялся, что мой сын будет возделывать землю и кормить меня. Лучше бы я умер, чем мой сын!

Чжоу привел с собой жену, и они мотыгами разбили на куски изображение духа с коровьей головой и разрушили его храм. Деревенские жители испугались, решив, что теперь будет беда. Но все было тихо. Куда перебрался дух с коровьей головой, неизвестно.

[325. Дух цветка мстит человеку, сломавшему цветок.

326. Человек, нарушивший запрет и потревоживший заколдованное место, умирает.

327. Дух, явившийся человеку во сне, помогает ему найти родителей, которых тот потерял во время бегства от смуты.]

(328.) БЕСТОЛКОВЫЙ БЕС

В тридцать девятом году правления под девизом Цянь-лун[471] живший в столице беспутный малый Хань-лю нанес телесные повреждения своему отцу. Палата наказаний расследовала это дело, Хань-лю был брошен в тюрьму, и его должны были казнить. Некий помощник начальника ведомства, исходя из того что побои, нанесенные отцу, не были опасны для его жизни, хотел смягчить наказание, но, когда глава палаты достопочтенный Коу Цинь по обязанности доложил об обстоятельствах дела, был получен приказ предать [Хань-лю] казни по закону.

Начальник тюрьмы Ли Хуай-чжун был послан палатой наказаний наблюдать за казнью. Через три дня дух [казненного] вселился в тело этого Ли и его устами заявил:

— Вы все, достопочтенные господа, оказали мне снисхождение, а ты прибыл меня казнить. Я не хотел умирать, поэтому пришел требовать твою жизнь.

Слышавшие это очень удивились и решили, что дух этот бестолковый, но Ли так больше и не поднялся.

[329. Дух покинутой наложницы мстит жене бросившего ее хозяина.]

(330.) ГУАНЬ-ДИ СЛЕДУЕТ МИРСКИМ ОБЫЧАЯМ

В год гуй-мао правления под девизом Кан-си[472] у цзюйжэня Цзян Кая[473], назначенного начальником одного уезда, умерли родители, и он вернулся домой[474]. Когда он снова смог приступить к исполнению служебных обязанностей, ему приснился человек в латах, который назвался Чжоу Цаном[475] и был одет так, как его изображают в нынешних храмах, но был молод и без бороды. В руке у него была пригласительная карточка, на которой было написано: «Ваш младший брат, некий Гуань, бьет земной поклон». Цзян Кай в удивлении проснулся и громко рассмеялся, решив, что Гуань-ди следует мирским обычаям.

Вскоре Цзян Кай был назначен начальником уезда Цзелян в Шаньси. Там он отправился поклониться в храм Гуань-ди. Сбоку находилось изображение Чжоу Цана, действительно молодого и без бороды. Весь его облик был точь-в-точь таким, как видел Цзян во сне. Цзян пожертвовал большую сумму на ремонт храма. Впоследствии он скончался на своем посту.

Достопочтенный Цзян был дядей Юй-цзю[476], начальника области, который рассказал мне эту историю.

[331. Человеку, увлекавшемуся древностью и презиравшему экзаменационные сочинения, благодаря счастливой случайности удается сдать экзамен.]

(332.) ДВА ВАН ШИ-ХУНА

В годы правления под девизом Шунь-чжи[477] господину Ван Жи-хэну из Хойчжоу под Новый год приснилось, что в списке выдержавших экзамен на степень цзиньши есть имя Ван Ши-хуна. Тогда он переменил свое имя на Ши-хун, но так до конца своих дней и не получил степени. Уже при правлении Кан-си[478] экзамены выдержал господин Ван Туй-гу[479], значившийся в списке под именем Ван Ши-хун. Это произошло более чем сорок лет спустя, когда господин Жи-хэн давно уже умер. Его внук записал слова деда, и мы вместе с ним вздохнули о том, как удача играет людьми.

[333. Дух-покровитель местности, бывший при жизни другом начальника уезда, спасает его жену, которая в наказание за грехи, совершенные в прошлом рождении, должна была быть убита ударом грома. В отместку бог грома разрушает храм духа-покровителя местности.

334. Лиса-оборотень, сожительствовавшая с юношей, вновь рождается в теле девушки, на которой он женится.

335. Душа покойной жены человека возрождается в теле новорожденной девочки, которая впоследствии становится женой этого человека.

336. Предсказание, сделанное духом, сбывается.

337. Умерший возрождается в теле ребенка, родившегося, как и предсказывал покойный, в другой семье.

338. Удивительный умелец, пытавшийся покончить с собой, чтобы «заменить» тонувшего в это время в другом городе сына.]

ЦЗЮАНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

[339. Бесы заманивают человека в хижину и запирают его там.

340. Хозяин дома находит приглашенного им гостя мертвым; в груди у него большое отверстие, через которое кем-то вынуты сердце и внутренности.

341. Предсказание, сделанное духом покойного, сбывается.

342. Бес выдает свою дочь замуж за купца, потом ссорится с ним и подбрасывает его в воздух; тот приходит в себя на большом расстоянии от дома.

343. В наказание за мошенническую проделку чиновника его сын умирает в юности.]

(344.) ХОЗЯИН ЧАЙНОЙ ЛАВКИ ВОЗВРАЩАЕТ ДОЛГ

Цзоу, курьер из уезда Ганьцюань, шел лунной ночью мимо Симэньдацзе. Наступила третья стража, и на дороге не было прохожих. Под ясенем Цзоу увидел небольшой домик, ворота которого стояли открытыми, к ним прислонилась женщина. Сделав вид, что ему нужен огонь, чтобы закурить, Цзоу попросил у женщины огня. Та не спряталась от него, и Цзоу, обрадованный, ввел ее за руку в дом. Усевшись на скамью, он уговорился с ней, что придет на следующей день.

Назавтра Цзоу утром пришел туда [снова, а в домике] под ясенем никого не было, лишь в маленькой комнатушке стоял гроб. Цзоу заглянул в окошко: скамья стоит, как прежде, на ней следы пепла и очертания двух сидящих радом людей. Тогда он понял, что это было бесовское наваждение, и был очень огорчен и раздосадован.

Однажды Цзоу поднялся рано и сказал жене:

— Один человек задолжал мне семь лянов серебра и два цяня, пойду потребую с него долг.

В тот день Цзоу не вернулся домой, а наутро на улице поднялся большой шум. Рассказали, что в одной чайной лавке человек пил чай и вдруг скоропостижно умер. Владелец чайной лавки сообщил властям; труп освидетельствовали, но причину смерти не смогли установить. Хозяину лавки было приказано купить гроб и обрядить покойника.

Услыхав об этом, жена Цзоу пошла посмотреть. Это оказался ее муж.

Она спросила хозяина чайной лавки, сколько стоил гроб; оказалось, ровно семь лянов и два цяня.

[345. Душа умершей полуторамесячной девочки вселяется в служанку и ее устами разоблачает кормилицу, по чьей небрежности она погибла.]

(346.) ЯДОВИТЫЕ НАСЕКОМЫЕ ГУ[480]

В Юньнани многие семьи держат у себя ядовитых насекомых гу. Гу могут испражняться золотом и серебром и таким образом обогащать людей. Каждый вечер гу выпускают, и оно, сверкая, как молния, летает на восток и на запад. Если поднять сильный шум, то этим можно заставить его упасть на землю.

Гу может быть змеей или жабой, любым пресмыкающимся или насекомым. Люди [от гу] прячут маленьких детей, боясь, что гу съест их.

Те, кто держит у себя гу, прячут их в потайных комнатах, приказывая женщинам кормить их. Мужчинам вредно видеть гу, так как оно состоит из скопления инь[481]. Гу, что пожирает мужчин, извергает золото, а гу, пожирающее женщин, извергает серебро.

Это мне рассказал Хуа Фэн[482], командующий войсками в Юньнани.

(347.) ОТРАВЛЕННОМУ ЧЕЛОВЕКУ ВОЗЖИГАЮТ КУРЕНИЯ

Ляо Мин, даос из Ханчжоу, собрал деньги и воздвиг на них изображение в храме Шэн-ди[483]. В день открытия мужчины и женщины со всей округи толпами собрались там, чтобы возжечь курения. Неожиданно какой-то бродяга нагло расселся рядом с изображением Шэн-ди и стал тыкать в него пальцем и высмеивать его.

Толпа возмутилась, но даос сказал:

— Пусть делает что хочет, он непременно будет наказан.

И в тот же миг бродяга упал на землю и стал кататься по ней, крича, что у него болит живот. Вскоре он умер, а из всех семи отверстий у него лилась кровь. Все очень испугались, решив, что это Шэн-ди проявил свою чудотворную силу.

С тех пор здесь стали возжигать еще больше курений, и даос благодаря этому разбогател,.

Прошел год, и сообщники даоса, недовольные неравным дележом доходов, донесли властям, что бродяга, который в прошлом году насмехался над Шэн-ди, был подкуплен даосом, научившим его так вести себя, а умер он потому, что даос всыпал яд ему в вино и бродяга, ничего не подозревая, выпил вино.

Вырыли труп — и действительно, кости почернели. Даоса казнили, а курения в храме Шэн-ди почти перестали возжигать.

[348. Два рассказа об экзаменах: экзаменатору, не сумевшему понять хорошее сочинение, во сне является дух, исправляющий его ошибку; дух заступается за старого студента, над которым потешались экзаменатора.]

(349.) ДИКАЯ КОШКА НАЗЫВАЕТ СЕБЯ ДВОЮРОДНОЙ СЕСТРОЙ (БРАТОМ)

В обители Лаомэй в Люхэ много диких кошек. Ночью они выходят, чтобы дурачить людей: под окном начинают звать человека, называясь при этом двоюродным братом (сестрой). Если человек предостережен и не ответит, они уходят.

Некий юноша по фамилии Ся занимался в этой обители. Лунной ночью он услыхал, как кто-то зовет его. Он подумал, что это человек, открыл окно и откликнулся. Он увидел манившую его к себе женщину, вид у нее был грубый и уродливый. Ся хотел оттолкнуть ее, но она обхватила его обеими руками, втолкнула обратно в комнату и стала срывать одежду. Только когда втянула в себя всю его «жизненную энергию»[484], ушла.

Говорят, что сила у нее была такая, что с ней нельзя было справиться.

Пахло от нее так, что запах этот остался на теле Ся и только через месяц с лишним исчез.

[350. Бесы мешают похоронить сановника в указанном гадателем месте. Сын покойного, настаивавший на том, чтобы могила находилась в этом месте, умирает.

351. Дух женщины, повесившейся из-за жестокого обращения с ней мужа, мстит ему и доводит его до смерти.

352. Две лисы селятся во внутренностях человека, никакие талисманы и заклинания не помогают, так как это не проделки бесов-оборотней, а месть духов умерших людей, которых он обидел в прошлом своем рождении. Человек умирает.

353. Бес препятствует браку служанки, с которой он сожительствует.]

(354.) ДВА БЕСА ПОД РОЖКОВЫМ ДЕРЕВОМ

За южными воротами Даньяна некий Люй имел сад с рожковыми деревьями, от которых он получал большие доходы. Всякий раз, как рожки созревали, Люй с сыновьями сторожили сад от воров.

Как-то лунной ночью Люй сидел на камне и смотрел на деревья. Под одним деревом он увидел вылезшее из земли существо с растрепанными волосами, висящими космами. От страха у него даже в глазах помутилось. Люй позвал сыновей, те поймали существо, превратившееся в молодую женщину в красном платье, которая сразу же вырвалась. Отец в страхе упал на землю, а сыновья как сумасшедшие бросились домой. Женщина погналась за ними.

У главных ворот их дома она внезапно остановилась и стала неподвижно — одна нога в воротах, другая за воротами. На крики сыновей сбежались все домашние, с ножами и палками; но, боясь, что леденящее дыхание женщины коснется их, никто не решался приблизиться к ней. Тогда она медленно вошла в дом, нагнулась, подлезла под лежанку и исчезла.

Напоив отца имбирным отваром, чтобы привести его в чувство, сыновья Люя отвели его домой и стали скликать соседей. Сообща они разрыли землю под лежанкой и обнаружили там красный гроб, а внутри его в красном платье, такую [же женщину], как та, что они видели ночью.

С этой поры отец и сыновья не решались сторожить деревья.

Прошло три года, и под рожковым деревом нашли человека. Люй с сыновьями привели его в чувство и спросили, откуда он взялся.

— Я ваш сосед с западной стороны, — ответил он. — Видя, что у вас много рожковых деревьев, которые никто не сторожит, я пришел, чтобы украсть рожки, но вдруг увидел под деревом обезглавленного человека, который манил меня рукой к себе. В ужасе я упал на землю.

Снова сыновья Люя созвали людей, чтобы разрыть землю, и на этот раз нашли черный гроб с обезглавленным трупом.

Оба трупа не разложились. Их сожгли, и тогда чудеса прекратились.

[355. Дух-покровитель местности наказывает не проявившего к нему уважения человека.]

(356.) ПЕРВЫЙ КАНДИДАТ НЕ МОЖЕТ СДАТЬ ЭКЗАМЕН

Первый кандидат Хуан Сюань сам рассказывал, что когда он стал сюцаем, то неоднократно с успехом сдавал экзамены.

В год и-ю[485] шанцзянскому главному экзаменатору Лян Яо-фэну[486] понравился его талант, и он рекомендовал его для сдачи экзаменов в столице.

Когда наступил день сдачи экзамена, у Хуана началось сильнейшее головокружение, так что он не смог написать ни одного слова. Ляну пришлось заменить его кандидатуру неким У Хао-лином, учащимся из уезда Сюнин.

А после того как вывесили списки выдержавших экзамен, болезнь Хуана сразу же прошла. С тех пор он потерял надежду прославиться и рассчитывал лишь на должность помощника начальника уезда или округа.

Только через три года он наконец одержал победу и даже занял первое место на дворцовых экзаменах. У Хао-лин же был послан в дальний район, заболел брюшным тифом и так и умер там в безвестности.

[357. Чиновнику снится иероглифический ребус, решив который он обличает убийцу.]

(358.) ПЕРЕСТАРАЛИСЬ

Некий помощник начальника ведомства Сай был по природе своей человеком крайне осторожным. Каждый раз, когда при нем упоминалось слово «смерть» или «похороны», он обязательно чихал, чтобы отогнать от себя несчастье.

Повстречав на дороге гроб с покойником, он спешил зайти в дом приятеля или родственника, снимая с себя одежду и шапку и несколько раз вытряхивал их, считая, что невезение останется в этом доме, а его не коснется.

А еще был помощник начальника ведомства Ли. Сюе Шэн-бай[487] навещал больных в его доме. Как-то раз пришел рано утром, но Ли вышел к нему лишь в полдень. Шел он спиной, поддерживаемый под руки двумя сыновьями. Усевшись, протянул руку, чтобы Сюе пощупал пульс, отвечал на вопросы о болезни, но так ни разу и не повернул головы.

Сюе удивился и решил, что у Ли изуродовано лицо, поэтому он и не поворачивается. Спросил у его домашних, но те ответили:

— Лицо у господина нормальное, ничем не изуродовано. А ведет он себя так, потому что в определенные дни дух счастья находится на востоке, и хозяин не осмеливается выходить, повернувшись к нему спиной. И еще: раннее утро — время неблагоприятное, поэтому он вышел к вам только в полдень.

[359. Человек, который мог творить чудеса и провидеть будущее.

360. Бессмертная лиса-оборотень, принявшая вид студента, селится в башне, где обитает дух повесившегося человека, который ищет себе замену; через некоторое время хозяин дома обнаруживает труп повесившейся лисы.

361. Предсказание духа, вызванного гадателем, сбывается.

362. Предсказание Гуань-инь, явившейся беременной женщине во сне, сбывается.

363. Юань Мэй встречает на дороге калеку чудовищного вида, который просит подаяния].

(364.) ДОСТОПОЧТЕННЫЙ ЦЯНЬ ВЭНЬ-МИНЬ[488] РОДИЛСЯ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ЕГО МАТЬ УВИДЕЛА ВО СНЕ СИНЬ ЦЗЯ-СЮАНЯ[489]

Достопочтенный Цянь Вэй-чэн, получивший [посмертно] имя Вэнь-минь, вначале именовался Синь-лай[490], потому что его матери перед родами во сне явился Синь Цзя-сюань. После того как имя переменили, ему дали прозвище Цзя-сюань, чтобы сохранить предсказанное сном.

За четыре месяца до экзаменов, проходивших в год и-чоу[491], Цяню приснилось, что в списке выдержавших экзамен первым стояло имя некоего Ли, сам Цянь был третьим в списке, а фамилия и имя лица, занявшего второе место, были неясны.

После того как список выдержавших был опубликован, оказалось, что Цянь занял первое место, а Ли был только во втором списке. Цянь получил назначение на должность начальника уезда.

Это не поддается объяснению.

[365. Чтобы отомстить за нанесенную при жизни обиду, дух покойницы вселяется во внутренности обидчицы и причиняет ей нестерпимую боль, доведя ее до смерти.]

(366.) ТРУП КОРОВЫ

Один житель деревни Тунцзинь, что в Цзяннине, более десяти лет держал корову, за это время она родила двадцать восемь телят, принеся таким образом большой доход своему хозяину.

Корова состарилась и не могла уже больше тащить плуг. Многие мясники просили хозяина продать ее, но он не мог на это решиться, а поручил мальчику заботиться о ней, пока она сама не испустила дух. Труп коровы он закопал в землю.

В ту же ночь хозяин услыхал стук в ворота. Так было несколько ночей подряд, но ему не приходило в голову, что это делала его корова. Когда же через месяц стало еще хуже — по ночам слышались мычание и стук копыт, — жители деревни поняли, что это «коровьи чудеса»; они вырыли труп коровы и увидели, что он совсем не разложился. Глаза ее блестели как при жизни, а из копыт торчали колосья, словно она в эту ночь выходила из-под земли. Придя в ярость, хозяин коровы схватил нож и отрубил все четыре копыта, затем он взрезал ей живот и набил его пылью и навозом. После этого все стало тихо. А когда снова разрыли могилу, то увидели, что труп коровы разложился.

(367.) ОГРОМНОЕ ДЕРЕВО В ОБЛАСТНОМ УПРАВЛЕНИИ ЮАНЬЧЖОУ

В западном дворе областного управления Юаньчжоу, что в провинции Цзянси, росло огромное дерево высотой более десяти чжанов. Каждую ночь на его вершине повисали два красных фонаря, а когда кто-нибудь приближался к дереву, то в него начинали лететь грязь и песок. Весной и летом с этого дерева спускались сколопендры и гады. Поэтому люди не решались трогать его.

В годы правления под девизом Цянь-лун[492] некий Минь прибыл туда на должность начальника области, возмутился этой чертовщиной и вызвал несколько мастеровых, чтобы они срубили дерево.

Его подчиненные и сослуживцы, жена и сыновья уговаривали его не делать этого, но Минь был непоколебим.

Усевшись в кресло, Минь следил за тем, как начали рубить дерево, и вдруг с дерева слетел листок бумаги, на котором было написано несколько строк, и упал на грудь Миня. Тот взглянул на листок, изменился в лице, встал с кресла и велел мастеровым немедленно уйти.

Дерево это существует до сих пор. А что было написано на том листе бумаги, так и осталось неизвестным. Минь об этом никому не говорил.

[368. Чудесное дерево, из которого в древности высекали огонь.]

(369.) БЕСЫ БОЯТСЯ НИЩЕТЫ

Ло Лян-фэн[493] из Янчжоу сам рассказывал, что может видеть бесов. Каждый раз, когда заходит солнце, на дорогах полно бесов. Особенно много их в домах богачей и знати. Обычно бесы меньше людей на несколько чи, лица их трудно разглядеть, но виден черный пар; ходят они боком, стоят наклонясь; говорят многословно и шепотом. Любят тепло, селятся во множестве в домах преуспевающих людей, как трава у воды.

Ян Цзы-юнь[494] сказал: «Бесы наблюдают за домами преуспевающих и уважаемых людей». В этих словах есть правда. Натолкнувшись на стену, ограду или окно, бесы проходят насквозь, не чувствуя преграды. С людьми они не общаются и не причиняют им вреда. Если же покажут свое лицо, значит это оборотень, мстящий за причиненную ему обиду. В семьях бедняков или в домах разорившихся людей бесы появляются очень редко, так как бедность и убожество не могут даже бесам доставить удовольствие.

Пословица: «Бедняков даже бесы не посещают» — верна!

[370. Заметка о том, что бесы избегают людей, так же как люди сторонятся дыма.

371. Удивительный старик, победивший в драке деревенского силача.

372. Слуга притворяется мертвым, чтобы хозяин отправил его тело домой.

373. Человек встречает духа своего предка, который дает ему добрый совет.]

ЦЗЮАНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

[374. Бес тщетно пытается подкупить праведного судью.

375. Дух покойницы вступает в связь с новобрачным, деля его любовь с его женой.]

(376.) РЯБОЙ ЛИНЬ

Мой слуга Рябой Линь был дружен с Ли Вторым. Ли Второй умер в нищете, а семья Линя разбогатела. Однажды вечером Линю приснилось, что Ли уселся на его постели и стал упрекать его: «При моей жизни мы с тобой были как братья, ничто не могло нас поссорить, теперь же я умер, не оставив после себя сыновей и внуков, а ты даже поросячьего копыта не принес в жертву на моей могиле. Как можно быть таким бессердечным?»

Линь кивал и давал обещания, тогда Ли встал с постели и вышел из комнаты. Линь почувствовал, что ему что-то давит на грудь, подумал, что это душа Ли еще не рассеялась, и резко поднялся, чтобы поглядеть. Оказалось, что на грудь его давил маленький поросенок, испражнявшийся на его постель. Тогда он понял, что душа Ли пришла к нему, вселившись в тело этого поросенка. Он понял [свою вину], связал поросенка, продал его и на вырученные две тысячи грошей купил жертвенного вина и мяса и собственноручно принес их в жертву на могиле Ли Второго.

(377.) ГОСПОДИН ОДИНОКИЙ ЖУРАВЛЬ

Когда Ли Фань-се[495] еще не получил степени, он и его друг Чжоу Му-мэнь[496] увлекались гаданиями с вызовом духов.

Однажды по их вызову явился бессмертный, который написал: «я господин Одинокий Журавль; при жизни любил стихи, поэтому явился, чтобы мы создали поэтическое содружество. Если вы будете спрашивать меня о всяких мелочах, я непременно буду сообщать вам все, что знаю. О серьезных вещах меня не надо спрашивать — если даже я буду знать, не решусь ответить».

С этих пор, когда они спрашивали о молениях о ясной погоде или дожде, об излечении от лихорадки или поноса и делах подобного рода в Ханчжоу, он обязательно писал срок или рецепт, и все выходило именно так, как он предсказывал. Если же пытались спросить его о будущем счастье или несчастье, то кисть лежала неподвижно.

Каждый раз, как они обращались к нему с просьбой, стоило им написать: «Господин Одинокий Журавль» и сжечь бумагу, на которой были написаны эти слова, бессмертный вступал с ними в стихотворную переписку. Стихи его были превосходными, одно стихотворение следовало за другим, иногда до шестидесяти.

Так прошёл год. Фань-се и Му-мэнь стали просить его показаться им. Последовал решительный отказ. Но они столько раз умоляли его, что он наконец ответил: «Завтра после полудня в „Беседке Отпускающего Журавлей“, что на Одинокой горе»[497].

В указанный срок друзья отослали лодку и ждали, сидя в домике. Солнце уже стало клониться к западу, но никого не было видно. Они начали сомневаться, не обманул ли он их, думали уже уезжать, как вдруг в воздухе послышался громкий свистящий звук, подул северный ветер, и они увидели, что на каменной арке, на длинном куске шелка висит [изображение] величественного мужчины, с бородой длиною в несколько чи, в газовой шапке и красном халате. Через мгновение он исчез. Видимо, это был верный сановник династии Мин, покончивший с собой во имя долга[498].

С тех пор, хотя они и вызывали его, больше он не являлся. Жаль, что не спросили фамилию его и имя.

(378.) ДВЕРИ БЕСПРИЧИННО РАСКРЫЛИСЬ САМИ

Покойный господин Сунь Се-фэй[499] заведовал училищем на горе Ухуа, что в провинции Юньнань. В тринадцатую ночь первой луны двери училища сами собой распахнулись, сбросив с себя замки и петли. Сунь очень удивился этому. На следующий день в городе передавали, что во всех домах накануне сами собой распахнулись двери. Что это была за чертовщина, неизвестно. Следили больше месяца, но ничего подобного больше не происходило.

.[379. Убит гигантский журавль, крылья которого покрыли крыши нескольких сотен домов.]

(380.) ДУХ-ПОКРОВИТЕЛЬ ЗЕМЛИ ПРИВЕТСТВУЕТ ЦЗЮЙЖЭНЯ

Хэн из Сюнина был студентом-стипендиатом в Чжэцзяне. Во время областных экзаменов в год и-ю правления под девизом Цянь-лун[500] накануне опубликования списка выдержавших экзамены старый слуга семьи У внезапно проснулся ночью и радостно закричал:

— Наш барич выдержал экзамены!

На вопрос, откуда он это знает, слуга ответил:

— Этой ночью вашему слуге приснилось, что он идет мимо храма духа-покровителя земли и видит, как дух вывел [из ворот] запряженную повозку. Дух сам запер за собой двери и сказал мне: «Согласно обычаю, если в провинции имеется человек, выдержавший экзамены, дух-покровитель земли должен приветствовать его. Выполняя свой долг, я собрался отправиться в путь. Тот, кого я должен приветствовать, твой хозяин».

Услыхав это, У, хотя и обрадовался, не поверил. Когда же список был опубликован, то оказалось, что его имя действительно стояло шестнадцатым в списке.

[381. Дух преданной жены, покончившей с собой после смерти мужа, обличает неверных жен.]

(382.) СЯО-ФУ

Некоей замужней женщине по фамилии Ван, жившей к северу от уезда Исянь, приснилась красавица, которая называла ее мужчиной и искала с ней близости, сказав так: «Я Сяо-фу и была служанкой в семье Чэнь в Паньюе, а вы в прошлом рождении были слугой. Между нами была связь, но все открылось, и я умерла от горя. Любовь наша закончилась не так, как было назначено судьбой, поэтому я пришла, чтобы продолжить радость».

Когда Ван проснулась, то оказалось, что она помешалась. Ушла от мужа, поселилась одна, все время разговаривала сама с собой и смеялась; ругалась, как мужчина, забывая, что она женщина.

Так продолжалось долгое время. Сяо-фу появлялась средь бела дня, и хотя семья женщины всеми способами пыталась прогнать Сяо-фу, ничего не получалось.

Случилось так, что в соседнем доме не убереглись от пожара, Сяо-фу предупредила Ван и тем спасла ее от несчастья. В благодарность за это семья Ван оставила их в покое больше чем на год.

Однажды вечером Сяо-фу сказала Ван:

— Моей судьбе приходит конец, наступает пора нового рождения.

Она обняла Ван, называя ее старшим братом, и, громко плача, простилась с ней навсегда.

Ван вновь обрела рассудок, и впоследствии с ней ничего необычного больше не происходило.

[383. Бесы, посрамленные мужеством старика, которого они старались напугать, разбегаются.

384. Летающий гроб опускается на голову человека, который ночевал в заброшенном доме, чтобы доказать свою смелость.]

(385.) В БУТЫЛКЕ МАСЛА СВАРИЛИ БЕСА

Цзюйжэнь Чжоу И-хань из Цяньтана был человек смелого и живого нрава. Однажды, когда стояло жаркое лето, он вместе с семью или восемью приятелями поздним вечером плыл по озеру. Когда они доплыли до горы Динцзяшань, один из друзей сказал:

— Я слышал, что в храме Цзинцысы[501], слева от моста, водится много бесов. Давайте пойдем поищем их, может, увидим их настоящий облик и посмеемся.

Все согласились, вышли на берег и пошли к мосту. Там они увидели рыбака, который нес сеть с пойманной рыбой. Приглядевшись, Чжоу узнал сторожа своего фамильного кладбища и сказал ему:

— Одолжи мне свои сети, а завтра утром получишь их обратно.

Рыбак согласился. Чжоу приказал сопровождавшему его слуге нести за ним сети. Приятели спросили, зачем ему сети; Чжоу ответил:

— Я собираюсь поймать в эти сети всех бесов у горы Наньпиншань и истребить их.

Все громко рассмеялись.

Выбрав маленькую тропку в уединенном месте горы, они пошли по ней. Ночь была лунная, было светло как днем. Впереди виднелся лес, а в нем они заметили женщину в красной кофте и белой юбке. Запрокинув голову, женщина глядела на луну.

— В такое позднее время женщина не выйдет одна из дому, — сказали друзья, — без сомнения, это бесовка. Кто решится первым задеть ее?

Чжоу выразил желание пойти. Большими шагами прошел он вперед и, когда между ним и женщиной оставалась половина расстояния полета стрелы, почувствовал, как подул ледяной ветер. Женщина обернулась, лицо ее было залито кровью, глаза вылезли из орбит. Чжоу задрожал, остановился как вкопанный и стал кричать:

— Давайте сети, давайте сети!

Все бросились к нему и кинули сети, но женщины и след простыл, в сетях же оказался только кусочек сухого дерева чуть побольше одного чи.

Взяв с собой этот кусочек дерева, друзья вернулись и разбудили кладбищенского сторожа, одолжили у него пилу и распилили деревяшку на мелкие кусочки; из дерева капала свежая кровь.

Затем они купили у сторожа бутылку масла для лампы, отнесли ее на джонку, развели на корме огонь, нагрели масло и сунули распиленные кусочки дерева в бутылку. Тотчас же поднялся черный дым, дерево превратилось в уголь.

Утром друзья вернулись в город и рассказали своим приятелям:

— Вчера ночью в бутылке масла сварили беса. Вот удивительная история!

(386.) СТРАНА БЕЗ ДВЕРЕЙ

Некий Люй Хэн родом из Чанчжоу зарабатывал на жизнь морской торговлей. В сороковом году правления под девизом Цянь-лун[502] ветер опрокинул его джонку, и все утонули, кроме Люя, который уцепился за доску, и волнами его занесло в какую-то страну.

Люди здесь жили в многоэтажных домах; были дома трехэтажные, пятиэтажные. Деды жили на третьем этаже, отцы — на втором, сыновья — на первом, а на самых высоких этажах жили прадеды.

В домах имелись проемы для входа и выхода, но дверей для преграды не было. Люди в этой стране были очень богаты, и там не было ни воров, ни разбойников.

Сначала Люй не понимал их языка и объяснялся знаками, но некоторое время спустя начал разбирать слова. Узнал, что китайцев они очень уважают за то, что те знают правила поведения. По обычаям этой страны, день у них делился на два: вставали они с криком петуха, обменивались визитами, в полдень вся страна ложилась спать, а когда солнце клонилось к закату, они вставали и занимались делами, в девять же часов вечера снова ложились спать.

Люй спросил, чему равен их год. Оказалось, что их десять лет равны пяти годам в Китае, их двадцать — десяти китайским.

Место, в котором жил Люй, было удалено от дворца их государя более чем на тысячу ли, поэтому Люй не видел [государя]. Чиновников [в стране] было очень мало. У них имелись должностные лица, именуемые бало, но какие они выполняли обязанности, неизвестно. Мужчины и женщины, понравившиеся друг другу, сочетались браком; красивые и уроды, молодые и старые — все находили себе пару, и не было там людей, доведенных до отчаяния[503] насилием над их волей и принуждением. Особенно же странным был у них уголовный кодекс. Тому, кто отрубил человеку ногу, тоже отрубали ногу; тому, кто нанес другому рану в лицо, тоже наносили рану в лицо, точно в то же место, не отклоняясь ни на волос. Если человек изнасиловал чужую дочь или сына, то и его дочь или сына насиловали, а если у преступника не было детей, то из дерева выстругивали фаллос и загоняли ему в задний проход.

Люй прожил в этой стране тринадцать месяцев. Воспользовавшись южным ветром, он смог вернуться в Китай.

По словам одного старого иноземца, этот остров зовется Страной Без Дверей. С древности никто [из его жителей] не общался с Китаем.

[387. Дух покончившей с собой служанки мстит мужу и его дяде, который заставил ее мужа развестись с ней.

388. Дурной запах, идущий от могилы погубленной развратником женщины, заставляет нового начальника уезда расследовать обстоятельства ее смерти и покарать чиновника.

389. Человеку снится, что к нему явились несколько бессмертных, насмехающихся над ним в стихах.

390. Дух покойного свекра, ставшего чиновником в Царстве мертвых, спасает от смерти тяжелобольную невестку.]

(391.) ДОСТОПОЧТЕННЫЙ ЦЮ ВЭНЬ-ДА СТАЛ РЕЧНЫМ ДУХОМ

Перед смертью достопочтенный Цю Вэнь-да сказал своим домашним:

— Я речной дух Ласточкиных порогов[504], сейчас вернусь на свой пост. После моей смерти отправьте гроб с моим телом в родные края — в Цзянси; при этом вы обязательно будете проезжать мимо этих порогов, а там стоит храм Гуань-Ди, где сможете погадать на гадательных жребиях[505]. Если третий жребий выпадет благоприятный, значит, я по-прежнему речной дух, если же нет, то, значит, я подвергся наказанию и не смог снова занять свою должность.

Сказав это, он умер. Слышавшие его слова не совсем поверили им, но один старый слуга полностью поверил и убежденно сказал:

— Наш господин был рожден госпожой Ван, она была родом из Цзяннина. Когда она переправлялась через реку, то у Ласточкиных порогов в храме речного духа молила, чтобы ей был дарован сын. Ночью ей приснилось, что явился кто-то в парадном одеянии, с дощечкой из слоновой кости в руках[506] и сказал: «Дарую тебе сына, причем хорошего сына». И действительно, через год родился господин.

Супруга достопочтенного Цю Вэнь-да повезла гроб с его телом в родные края. Когда она доехала до Ласточкиных порогов, то, согласно его указанию, гадала в храме Гуань-ди и действительно вытащила [благоприятный] третий жребий.

Обливаясь слезами, родня покойного сожгла бумажные деньги и установила дощечку с его именем рядом с храмом, а также мемориальную стелу со стихами достопочтенного Инь Вэнь-дуаня[507].

Я ехал в Сучжоу и был задержан здесь встречным ветром. Поклонившись мемориальной дощечке, я написал на стеле стихи:

У Ласточкиных порогов остановился,
«Прошел мимо винного погреба Хуан-гуна»[508].
Глажу старую могильную надпись,
Грущу на этой горе.
Короткие усы белы, как снег.
В необъятные дали вздымает волны Янцзы.
Речной дух, если знаешь меня,
Пошли побольше попутного ветра!
И на следующий день действительно подул сильный попутный ветер.

[392. Душа умершего поросенка тщетно пытается вселиться в тело ученого и толкнуть его на блуд.

393. Мошеннические проделки даоса-колдуна.

394. Бес околдовывает человека и говорит его устами.

395. Дух умершей девушки соблазняет развратного слугу и пугает его.]

(396.) СЕКТА БЕЛОГО ЛОТОСА[509]

Богатый старик Сюй из Цзиншани, чей род в течение многих поколений жил в Санхупани, взял себе новую жену. Туалетные шкатулки у нее были такими богатыми, что на них позарился вор Ян-сань.

Через год с лишним, узнав, что Сюй повез сына в столицу, а его молодая жена беременна и с ней остались лишь две служанки, Ян-сань ночью забрался в дом и, спрятавшись в укромном месте, стал ждать.

Когда наступила третья стража, при свете лампы он увидел, что в окно залез человек с глубоко запавшими глазами и курчавой бородой, на спине у него был желтый мешок из хлопчатобумажной материи.

Ян-сань подумал: «На дороге мне этот человек не встречался» — и, затаив дыхание, стал следить за ним.

Человек вынул из рукава курительную палочку, зажег ее от лампы и поставил подле двух служанок. Затем он подошел к постели женщины и пробормотал какое-то заклинание, и женщина внезапно вскочила и совершенно нагая упала перед ним на колени. Тогда он раскрыл свой мешок, вынул оттуда маленький нож, вспорол женщине живот и вынул оттуда плод; положил его в маленький фарфоровый кувшинчик, вскинул мешок на спину и ушел. А труп женщины остался лежать у постели.

Охваченный ужасом Ян-сань выбежал из дома и погнался за этим человеком. Около постоялого двора, находившегося у входа в деревню, он нагнал его и, обхватив обеими руками, стал кричать:

— Хозяин, скорее сюда, я поймал колдуна!

Сбежались соседи и, увидев в мешке человеческий зародыш, с которого капала кровь, пришли в ярость, начали бить [колдуна] лопатами и мотыгами, но тот громко хохотал, и ранить его не удавалось. Только когда они стали бросать в него навозом, он потерял способность двигаться.

Наутро его отвели к судье. Допрошенный под пыткой колдун сказал:

— Я член секты Белого Лотоса, у меня много сообщников.

Тогда узнали, что в районе Ханьсян точно таким же образом умерло несколько беременных женщин.

Когда расследование закончилось, преступника четвертовали, а вору в награду дали пятьдесят лянов серебра.

(397.) ДОСТИГ ДОЛГОЛЕТИЯ, СЪЕВ СЕМЕНА КОРИЧНОГО ДЕРЕВА

Люй Ци сопровождал своего старшего брата, получившего назначение на должность начальника приказа по военным делам в Линнань. Там в присутственном месте был старый колодец. Как-то летней ночью Люй вышел подышать свежим воздухом и заметил, что на поверхность колодца со звоном поднялось несколько красных шариков. Подумав, что это драгоценности, утром Люй послал человека, чтобы тот спустился в колодец на веревке. Человек достал [из колодца] несколько десятков прошлогодних семян коричного дерева, ярко-красных и очень красивых.

Шутки ради Люй проглотил их, сказав:

— По семи штук в течение семи дней.

Он сразу же почувствовал прилив сил и энергии, словно принял женьшень. Прожил он более девяноста лет.

[398. Неизвестный старик обучает нищего калеку, который хотел покончить с собой, искусству изгонять бесов, так что тот становится всеми уважаемым человеком.

399. Дух покойного мужа преследует вышедшую вторично замуж жену.

400. Чиновнику во сне являются два помощника Гуань-ди, которые обещают ему пятьсот золотых, если он восстановит храм Гуань-ди. В храме чиновник ловит лису-бессмертную; чтобы откупиться от него, лиса насылает на богатых жителей района болезнь. Чиновник излечивает ее полученным от лисы лекарством. Получив за излечение пятьсот золотых, он восстанавливает храм.]

ЦЗЮАНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

[401. Человек беседует с духами предков об их жизни в Царстве мертвых.

402. Морское чудище мстит человеку, погубившему его детенышей.

403. Бес пристает к пьяному человеку.

404. Из благодарности к человеку, который выпускал птиц на волю, воробьи спасают его от нападения бесов.]

(405.) ЦЮАНЬ-ГУ

Цюань-гу из чайной лавки у горы Даншань славилась своей чистой, белой кожей. Когда ей исполнилось девятнадцать лет, она сошлась со студентом Чэнем, красивым юношей, жившим по соседству. За это на него напустилась шайка негодяев, но семья Чэня была богатой, и он откупился от них сотней золотых. Узнав об этом, уездные курьеры тоже захотели поживиться и потащили юношу в уездное управление. Желая обрести репутацию истинного конфуцианца, начальник уезда велел дать Чэню сорок палок. Девушка с воплями и рыданиями бросилась на спину Чэню, чтобы принять удары на себя. Сочтя это бесстыдством, начальник уезда пришел в еще больший гнев и приказал дать и ей сорок палок. Двое слуг бросили девушку на землю и крепко держали ее. В душе они испытывали жалость к девушке, видя, какое у нее хрупкое и нежное тело, словно в нем нет костей, да к тому же они получили от Чэня деньги, поэтому они лишь слегка били палками по полу рядом [с девушкой].

Ярость начальника уезда не утихла. Он приказал остричь девушке волосы, снять с нее остроконечные туфельки и выставить их на всеобщее обозрение, чтобы во всем районе знали о ее позоре. Потом он велел продать девушку.

На этом дело кончилось, но Чэнь не мог забыть девушку. Он подкупил одного человека, чтобы тот купил ее и дал ему возможность жениться на ней.

Не прошло и месяца, как явились уездные курьеры, требуя взятки. По дороге они подняли такой шум, что это дошло до ушей начальника уезда. Он пришел в ярость и велел снова арестовать этих двоих и привести их к нему.

Понимая, что на этот раз ей не спастись, девушка положила в штаны травы и бумагу, чтобы смягчить удары палками. Но начальник уезда, поглядев на нее, сказал:

— Чем это ты так обмоталась внизу? — сам обыскал ее и, вытащив все, что было положено в штаны, приказал бить ее голой.

Чэнь бросился защищать девушку, но, получив несколько сотен палок, был снова приговорен к полному наказанию.

Он вернулся домой и через месяц с небольшим скончался. А девушку продали в наложницы одному баричу.

Некий цзюйжэнь Лю, ученый с рыцарским духом, направился прямо в присутствие, чтобы укорить начальника уезда.

— Вчера, — сказал он, — я прибыл в этот уезд и услыхал, как вы кричали «палок»! Думая, что речь идет о ворах или шайке бандитов, я подошел к ступеням, чтобы поглядеть, и неожиданно для себя увидел красивую девушку со спущенными фиолетовыми штанами, которую били палками. Ягодицы ее напоминали снежный ком, тающий под лучами солнца. Вы велели дать ей полное число ударов, хотя уже после первого ягодицы стали цвета гнилого персика. Она совершила незначительный проступок против нравственности, почему же вы так обошлись с ней?

Начальник ответил:

— Цюань-гу — красавица, если бы я не приговорил ее к порке, то люди говорили бы, что я сластолюбец; Чэнь — богат, не приговори я его к порке, стали бы говорить, что я получил взятку.

— Допустимо ли, чтобы «родители народа» терзали кожу и мясо людей, стремясь сохранить свою репутацию? — возразил Лю. — Такой поступок повлечет за собой возмездие!

Он отряхнул одежду и вышел, не желая больше иметь дело с начальником уезда.

Прошло лет десять. Начальника уезда перевели на должность начальника Сунцзяна. Как-то раз, когда он сидел за обедом, слуги увидели, что в окно влез какой-то молодой человек и три раза ударил начальника по спине. В тот же момент начальник завопил, что у него болит спина. Затем на спине у него появилась опухоль размером более чи, в середине которой шел рубец, придававший опухоли вид двух ягодиц. Позвали врача, тот сказал:

— Неизлечима, уже стала цвета гнилого персика.

Услыхав это, начальник пришел в ярость, но не прошло и десяти дней, как он умер.

(406.) ЧУДО-ХРАБРЕЦЫ

Когда установилась нынешняя династия[510], было два батыра[511]. Один из них, провалившись в яму, сумел вытащить себя за волосы, поднялся в воздух на целый чи, оторвавшись ногами от земли, и долго не опускался.

Второй был атакован врагами за городской заставой. В темноте они отрубили ему голову, но он правой рукой зажал перерубленное место, а левой сумел зарубить несколько десятков врагов и только после этого испустил дух.

(407.) ЖИТЕЛИ СТРАНЫ КРАСНОВОЛОСЫХ[512] ПЛЮЮТ В ПЕВИЧЕК

Жители страны Красноволосых часто распутничают с певичками. Когда устраивают пирушки, то приглашают певичек, раздевают их и., усевшись вокруг, плюют им в тайное место. Большей близости им не надо. Кончив плевать, отпускают их, щедро наградив. Это называется «деньги из общего котла».

[408. Предсказание, сделанное незнакомцем, сбывается.]

(409.) ВАЖНО ПРОГУЛИВАЕТСЯ ПО ЛУННОМУ ДВОРЦУ

Некий У Чжу-пин из Янчжоу перед осенними экзаменами в год дин-мао[513] гадал в Цзиньлине, выдержит он экзамен или нет. Ответом были слова: «Важно прогуливается по Лунному дворцу»[514]. Сочтя это свидетельством того, что он получит высокое назначение, У очень обрадовался.

Когда опубликовали списки выдержавших, его имени там не было. Первым в списке оказался достопочтенный Сюй Бу-чань[515].

[410. Дух покойного жениха вселяется в тело забывшей его невесты и говорит ее устами.]

(411.) ЗАПЛАТАННАЯ КУРТКА БЕСА

Некий Цзян из Чанчжоу был помощником начальника провинции Ганьсу. В сорок пятом году правления под девизом Цянь-лун[516] мусульмане в Ганьсу подняли мятеж, во время которого Цзян был убит. В течение трех лет о нем ничего не было слышно.

Племянник Цзяна открыл в Дунчэне лавку, где торговал женьшенем. Как-то после полудня в лавку неожиданно явился Цзян, с головой, обвязанной тряпкой, и в заплатанной в нескольких местах куртке.

— В такой-то день такой-то луны, — сказал он племяннику, — я был убит мятежниками. Мой труп находится в Янчэне, можешь послать за ним людей, чтобы мое тело отвезли на родину.

Указав на сопровождавшего его мальчика-слугу, он добавил:

— Этот мальчик тоже зарубил нескольких людей, теперь он служит мне в Царстве мертвых, и я плачу ему три ляна серебром в год.

Племянник в испуге обещал сделать то, что приказал Цзян. Дух велел мальчику-слуге дать ему прикурить от огня и тут же исчез.

Племянник послал людей за телом Цзяна. Когда гроб привезли и открыли, то увидели, что голова Цзяна разрублена на несколько кусков, а на теле красные и синие рубцы, точно в тех местах, где были заплаты на куртке.

(412.) СУНЬ ФАН-БО

Когда Сунь Фан-бо был начальником отдела палаты, он жил в столице на улице Иньтаосецзе[517]. Дом содержался в чистоте, но из окон в дом стало нести вонью. Вонь шла из колодца в заднем дворе. Ночью в третью стражу, когда все спали, послышались крики, кто-то звал по имени и фамилии старого слугу. Прислушались — голос шел из того же колодца.

Рассердившись, достопочтенный Сунь велел засыпать колодец.

После этого чудеса прекратились.

(413.) ПРОДАВЕЦ ВОСКОВЫХ ТЫКВ

В Ханчжоу за воротами Цаотяомэнь жил продавец тыкв, который мог выпускать свою душу из макушки. Каждый раз при этом он сидел неподвижно, закрыв глаза, а душа вовне выполняла его приказы.

Однажды душа купила несколько связок вяленой рыбы и поручила соседу захватить их с собой и по возвращении передать жене [продавца].

Получив рыбу, жена, смеясь, сказала:

— Ты что тут прикидываешься? — и стала шлепать рыбой по голове мужа.

Почти сразу же душа вернулась, а макушка испачкана рыбой. Душа стала метаться около постели, но вернуться [в тело] не могла. Тогда она громко зарыдала и ушла. А труп продавца тыкв стал деревенеть.

[414. Дух повесившегося человека ищет себе замены среди людей, поселившихся в его доме.

415. Дух несправедливо казненного человека является к чиновнику, чтобы заявить о своей обиде.

416. Храбрец прогоняет оборотня-мечехвоста, причинившего вред многим людям.

417. Волосатый великан своим дыханием надувает парус потерпевшей крушение джонки и спасает людей.

418. Духи, разгневавшиеся на местных жителей, вызывают обвал горы. под которой погибает множество людей.]

(419.) БЕС ПРЕСЛЕДУЕТ БЕСА

Сюцай Цзо из Тунчэна жил со своей женой Чжан в любви и согласии. Чжан заболела и умерла, и Цзо, не в силах перенести разлуку с ней, целыми днями лежал около ее гроба. В пятнадцатый день седьмой луны — в День поминовения усопших[518] его семья устроила празднество. Все домашние ушли, чтобы приготовить угощение в честь Будды, а сюцай сидел у гроба жены с книгой; вдруг подул ледяной ветер, и появился дух повесившегося человека с растрепанными волосами и залитым кровью лицом, сзади него тащилась веревка. Дух направился прямо к Цзо, намереваясь броситься на него. В ужасе Цзо ударил по гробу и закричал:

— Жена, спаси меня!

Внезапно жена сбросила крышку гроба и поднялась.

— Злой бес! — закричала она. — Как ты смеешь бесцеремонно кидаться на моего мужа!

И стала бить беса так, что тот обратился в бегство. Тогда она обратилась к Цзо:

— Ты глупец, разве супружеская любовь исчерпалась? Твое везение так ничтожно, что даже бесы не боятся причинить тебе вред! Тебе лучше пойти со мной, сбросив узы тела, и обдумать, как нам прожить вместе до старости.

Цзо согласился. Тогда его жена снова улеглась в гроб.

Цзо позвал своих домашних и указал [на гроб]; те увидели, что несколько рядов гвоздей сломаны, а часть юбки застряла под крышкой гроба. Не прошло и года, как сюцай Цзо умер.

(420.) ДУХ ИВЫ

Чжоу Ци-кунь из Ханчжоу был старшим учителем уездного училища в Лунцюане. Каждый вечер в главном зале училища сам собой начинал звонить колокол. Чжан послал туда слугу подстеречь, и тот увидел человека ростом более чжана, который рукой ударял в колокол. Этот слуга Юй Лун был человеком очень храбрым. Он натянул лук и выпустил стрелу. Великан в панике обратился в бегство. На следующую ночь все было тихо.

Через два месяца за воротами поднялся сильный ветер, с корнями вырвавший огромную иву. Чжоу приказал распилить ее на дрова. Внутри оказалась застрявшая поперек стрела. Тогда поняли, что это и был оборотень, бивший в колокол.

В Лунцюане до тех пор не было ни одного цзиньши, а в том году некий Чэнь получил [степень].

[421. Человек, делится с другом секретом бессмертия.]

(422.) У БЕССМЕРТНОГО НА МАКУШКЕ НЕТ ВОЛОС

Осенью года гуй-сы начальник области Чжан в Билине встретил даоса Яна, лицо у того было молодое, а волосы седые. Только на макушке была лысина величиной в квадратный цунь без единого волоска. Удивившись, Чжан спросил его, почему это.

Даос ответил с улыбкой:

— Разве вы не замечали, что по обеим сторонам дороги трава растет, а посредине, в местах, вытоптанных людьми, не растет?

Вначале Чжан не понял, что это значит, но подумав, сообразил, что из этого места на макушке душа выходит и входит обратно, поэтому волосы там не растут.

Ночью даос уселся у ворот буддийского монастыря. Монах пригласил его переночевать внутри, но даос решительно отказался. На следующее утро увидели, что, когда на востоке поднялось солнце, даос сидел на стене и вдыхал солнечные лучи, а на его макушке танцевал маленький мальчик, пухленький и красивый, который тянулся к солнечным лучам и тоже впивал их.

(423.) СЯН-ХУН

У некоего Цзяна, жившего в Уцзяне, были сын и дочь. Сын женился на девушке из рода Лю. Она была от природы нежной, слабенькой, не могла выполнять физической работы. В доме была служанка Сян-хун, хитрая и коварная; день и ночь она вместе с дочерью Цзяна придирались к молодой. Когда Лю прибыла в дом Цзяна, свекровь отобрала у нее все красивые вещи из приданого. Не прошло и года, как Лю тяжело заболела и слегла. Свекровь объявила, что у нее чахотка, и запретила своему сыну видеться с женой. От горя Лю умерла.

Однажды, когда дочь Цзяна легла спать, она вдруг стала бить себя по щекам и [голосом Лю] перечислять обиды, причиненные Лю при жизни:

— Свекровь не позволила мне видеться с мужем, — говорила она, — этим расторгла брачные узы. Как можно быть такой жестокой?

Так продолжалось несколько дней. Напрасно устраивали моления, а когда Цзян и жена стали сами просить ее, она ответила. — Свекор ко мне относился хорошо, а свекровь меня преследовала. Это — вина Сян-хун, и ее я не прощу.

Стоявшая в стороне Сян-хун вдруг вытаращила глаза, громко закричала и поднялась в воздух, словно чья-то рука потащила ее вверх. Затем она упала на пол, уже мертвая. И дочь Цзяна тоже умерла. Случилось это в первую луну пятьдесят третьего года правления под девизом Цянь-лун[519].

[424. В Царстве мертвых сурово судят чиновника, который хотя и не ел мяса животных, но своей жестокостью загубил множество людей.]

(425.) УТЕС ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ БУДД

В пятидесятом году правления под девизом Кан-си[520] на вершине горы Холишань в Сучжоу вдруг кто-то закричал:

— Открывать или нет? Открывать или нет?

И так продолжалось несколько дней, но никто не решался ответить.

Однажды мальчик-пастух проходил мимо, услыхал этот крик и в шутку откликнулся:

— Открой!

И в тот же миг раздался треск, налетел вихрь, яростно загрохотал гром. Каменные горы разверзлись, и внутри обнаружился утес, на котором находилось несколько тысяч созданных самой природой изображений будд, даже с волосами и бровями.

И до сих пор люди называют [этот утес] утесом Десяти Тысяч Будд.

Инспектор Чжан Хуай-шу[521], проезжая мимо этого места, сам видел его.

[426. Колдун, которого прогнал крестьянин, в отместку насылает землетрясение, в результате которого гибнут сотни жителей района.]

ЦЗЮАНЬ СЕМНАДЦАТАЯ

(427.) ДУХ БЕЛЫХ КОСТЕЙ

В местности Чучжоу много гор. Жители уезда Лишуй, расположенного к югу от горы Сяньду[522], пашут и сеют, поднимая целину вплоть до середины горы. В горах водится много нечисти, и люди рано начинают и рано кончают работу, не решаясь ночью выходить из дому.

Как-то поздней осенью некий землевладелец Ли приехал в деревню, чтобы снять урожай риса, и поселился один на хуторе.

Местные жители, боясь, что он испугается, не решились сказать ему, в чем дело, но предупредили, чтобы он не выходил темными ночами из дому.

Однажды вечером, когда лунный свет был прекрасен, Ли прогуливался под горой и вдруг увидел какое-то белое существо, вприпрыжку приближавшееся к нему и издававшее угрожающие звуки. Вид у него был очень странный, и Ли бросился бежать домой. Существо погналось за ним и почти совсем уже догнало, но, к счастью, в дверях дома была выдвижная решетка, которую Ли успел захлопнуть, и нечисть не смогла войти в дом. Захлопнув решетку, Ли осмелел. При лунном свете он стал вглядываться через отверстия в решетке и увидел череп, кусающий решетку и толкающий дверь. От него шел невыносимый запах.

Вскоре прокричал петух, и Ли увидел, что череп упал на землю, рассыпавшись грудой белых костей. А когда рассвело, то и костей не стало видно.

Ли расспросил местных жителей, и те сказали:

— К счастью, вы повстречались с духом белых костей, поэтому с вами не произошло беды. Если бы вам повстречалась седая старуха, выдающая себя за хозяйку лавки, она обязательно предложила бы вам выкурить ее табак, а те, кто курил ее табак, теряли жизненную силу. В те ночи, когда луна светит ярко и ветер чист, она выходит творить свои злые дела. Только ударами метлы можно повалить ее на землю, и никто не знает, что она за чудище.

[428. Гигантская морская черепаха проглатывает жену человека; черепаху удается убить; из ее панциря строят беседку.]

(429.) НЕЧИСТЬ БОИТСЯ ЛОГИЧЕСКИХ РАССУЖДЕНИЙ

Хуан Лао-жэнь, богатый старик из Сучжоу, которому было уже за восемьдесят лет, жил один на верхнем этаже дома. Как-то раз он неожиданно увидел женщину. Она стояла, прислонясь к воротам, и глядела вдаль.

У старика, когда он был молод, была любимая, которая умерла в этом доме. Подумав, что это ее дух, он не задал ей ни одного вопроса. На следующий вечер женщина появилась снова, но на этот раз в сопровождении мужчины. На третий вечер женщина и мужчина уселись на стропила и стали пристально глядеть вниз, но старик делал вид, что не замечает их, и сидел за книгой, склонив голову.

Тогда мужчина спрыгнул на пол и стал рядом со стариком.

— Ваша милость — бес? — шутливо сказал старик. — Вы совершили большую ошибку, пожаловав сюда. Мне уже за восемьдесят, в любую минуту я могу умереть, скоро я буду таким же, как вы, зачем же было торопиться с визитом? Если же вы бессмертный, то почему бы вам не присесть и не побеседовать со мной?

Мужчина ничего не ответил, только протяжно вздохнул — распахнулись все окна, подул холодный ветер.

Старик позвал своих домашних, те поднялись к нему, но нечисть уже исчезла.

Спустя несколько месяцев обе невестки и сын старика умерли. Осталась только маленькая служанка. Боясь, что после его смерти на нее нельзя будет положиться[523], старик подарил Хуа-цзюню, наставнику своего сына, наложницу, которая родила ему трех сыновей.

Сейчас в управлении уезда Линьхай, что в провинции Чжэцзян, есть господа Хуа.

Историю эту мне рассказал начальник уезда Хуа Цю-ча[524].

[430. Маг по ошибке ловит не того беса, но хозяину дома удается прогнать беса, пристававшего к его дочери.

431. Бесы выдают себя за духов и причиняют вред людям.]

(432.) ГЛИНЯНЫЙ ЧАН В УЕЗДЕ ТЯНЬТАЙ

Чиновники, прибывавшие на пост в управление уезда Тяньтай, не занимали третьего зала, стоявшего пустым, так как там находился глиняный чан. Говорили, что это древняя вещь, наделенная чудотворными свойствами: чан мог предсказывать, что ждет человека — счастье или беда. Все уездные начальники, прибывая сюда на свой пост, обязательно отбивали девять поклонов перед чаном и приносили ему жертвы. Если они этого не делали, то чан напускал на них злые чары. Если чиновнику предстояло повышение по службе, чан поднимался в воздух. Если кто-нибудь ударял чан, то его должны были понизить в должности, и чан опускался, постепенно уходя в землю наполовину. В обычное время чан висел на цунь с лишним над землей, не касаясь ее.

Я в душе не верил этому. Весной года жэнь-инь[525] я совершил поездку на гору Тяньтайшань, и достопочтенный Чжун Ли-цюань пригласил меня на угощение, которое он устроил в управлении. После того как мы выпили вина, он сказал мне:

— Здесь в управлении есть две старинные вещи. Пойдемте, я покажу их вам.

К западу от кабинета росло старое коричное дерево, достигавшее вершиной неба; сбоку висела пластинка с надписью, сделанной в четвертом году правления под девизом Тяньци[526] уездным начальником Чэнь Мин-чжуном. Затем мы пришли в третий зал, где находился волшебный чан. Он был из грубой желтой глины и большой, как барабан. В середине его было маленькое отверстие, о котором достопочтенный Чжун сказал:

— Это уста духа, куда вливается кровь жертвенных животных.

Я ударил по чану веером, он зазвенел; тогда я потрогал бамбуковой палочкой дно, но палочка не входила в чан, который не был отделен от земли.

Достопочтенный Чжун испугался, но я сказал ему, смеясь:

— Я ударил его, я его трогал, и чан должен наслать беду на меня, а не на вас.

Но все было спокойно.

Об этом чане есть запись в «Историко-географическом описании уезда Тяньтай».

[433. Труппа актеров по приглашению неизвестного чиновника играет перед множеством гостей на богатом пиру. Гости оказываются бесами, а богатый дом превращается в заброшенную могилу.

434. Громом убивает развратника, из-за которого повесилась его невестка; она возвращается к жизни.]

(435.) ЯЩЕРИЦА ГЕККО[527] В ЖЕЛЕЗНОЙ КОРОБКЕ

Около озера Куньминху в Юньнани крестьяне копали землю и вырыли железную коробку, на которой старинными письменами были написаны непонятные заклинания, сбоку же шла надпись уставным почерком кайшу, которая гласила: «В первом году правления под девизом Чжи-чжэн[528] Ян Чжэн-жэнь[529] запечатал своей печатью»[530]. Не зная, что в этой коробке, крестьяне разбили ее мотыгами; внутри оказалась ящерица гекко величиной чуть побольше цуня; полуживая, она извивалась. Один мальчишка полил ее водой, и в то же мгновение ящерица выросла до целого чжана, сердито встопорщила чешую, взвилась в воздух и исчезла.

Тут же налетел вихрь, полил дождь, небо и земля окутались тьмой. Однорогий водяной дракон сражался в воздухе с двумя драконами; землю усыпал ледяной град, повредивший без счету жилища и урожай.

[436. Праведный и мудрый чиновник становится духом-хранителем отдаленной местности.

437. Ряд случаев, когда предзнаменования, увиденные во сне Юань Мэем или его родней, не сбывались, а выдающиеся события в его жизни происходили без всяких предзнаменований.]

(438.) ГУАНСИЙСКИЕ «НАСТАВНИКИ БЕСОВ»

В Гуанси верят в «наставников бесов» и почитают их. Были два человека — Чэнь и Лай, которые могли ловить жизнь, чтобы заменить ею смерть. Их часто приглашали родственники больных людей.

Придя к больному, «наставник бесов» прежде всего брал чашку с водой, накрывал ее бумагой и подвешивал вверх дном над постелью больного. На следующий день приходил посмотреть. Если вода к этому времени не вытекла, то он говорил, что больного можно спасти. Или же брал петуха, втыкал ему в горло на семь-восемь цуней чистый нож и держал петуха над телом больного, читая заклинания об удаче. Если по прочтении заклинания из клюва петуха не текла кровь, то тоже говорил, что можно спасти, вытаскивал нож, бросал на пол, а петух улетал, словно ничего не случилось.

Если же вода или кровь текла, то он уходил, так как помочь было невозможно.

Когда же помочь было можно, он воздвигал алтарь и вешал множество изображений духов и бесов. «Наставник ресов» в женской одежде танцевал и читал заклинания под удары барабана и гонга. Когда наступала ночь, он делал фонарь из промасленной бумаги, выходил на пустошь и призывал душу тихим, глухим голосом. Душа крепко спящего соседа [больного] откликалась на зов и шла. «Наставник бесов» вручал ей фонарь и прогонял ее. Потом он шел к семье больного и поздравлял ее. Больной выздоравливал, а тот, чья душа приняла фонарь, умирал. Чтобы спастись от этой участи, человек, услышавший ночью гонги и барабаны, должен поставить обе ноги на землю, тогда ему нельзя будет причинить вред.

Благодаря своему искусству Чэнь и Лай разбогатели. В их домах были темные комнаты, где они приносили жертвы множеству изображений духов и бесов..

Жена моего младшего дяди тяжело заболела, пригласили «наставника бесов» Лая, чтобы он посмотрел ее. Держа в руках меч, Лай пытался схватить беса. В комнате появилось существо, похожее на большую летучую мышь, и забилось под лежанку. Лай написал на своей ладони знаки: «Гром, ударь его»[531]; из ладони появился огонь и опалил ему бороду.

Лай пришел в ярость. Он велел вскипятить в котле тунговое масло, написал талисман и сжег его. Помешивая рукой масло в котле, он услыхал, как бес под лежанкой стал просить пощады. Прошло довольно много времени, бес исчез, а моя тетка выздоровела.

Однажды, когда «наставник бесов» Чэнь по просьбе одной семьи призывал душу, он увидел приближавшуюся к нему девушку в голубой одежде. Пристально вглядевшись, он узнал в ней свою дочь, которая пришла взять фонарь. Чэнь очень испугался, бросил фонарь на землю, ударил девушку по спине и кинулся домой, чтобы поглядеть на дочь. Девушка только что в испуге проснулась и сказала:

— Во сне я слышала, как отец зовет меня, поэтому я пришла.

На ее голубом платье был жирный след от ладони Чэня.

Дочь гуйлиньского начальника Вэя тяжело заболела. Мать девушки пригласила «наставника бесов» Чэня посмотреть девушку. Чэнь потребовал за это сотню золотых. Вэй был человек суровый, он велел схватить Чэня, дать ему палок, а затем посадить в тюрьму. «Наставник бесов» смеясь сказал:

— Как бы не пришлось раскаиваться в этих ударах!

Когда «наставника бесов» Чэня стали бить палками, дочь Вэя внезапно закричала с постели:

— «Наставник бесов» Чэнь приказал двум бесам бить меня палками, сейчас они тащат меня в тюрьму!

Мать девушки очень испугалась и стала умолять мужа отпустить Чэня. Она обещала Чэню двойную плату, но Чэнь сказал:

— Меня напугали злые бесы, и я потерял силу.

Девушка умерла.

[439. Богатый дом, в котором прекрасно приняли проходившего мимо человека, оказывается могилой давно умершей семьи генерала древности.]

(440.) ЗВЕЗДА С НЕБЕСНОЙ КУХНИ

Господин Цао Нэн-ши[532] был большим гурманом. Его повар Дун Тао-мэй был непревзойденным искусником. Когда Цао приглашал гостей на пир, то без Дуна ничего не получалось.

Однокашник Цао, некий инспектор училищ, получил назначение в Сычуань, и ему нужен был повар. Он стал просить Дуна поехать вместе с ним. Цао обещал прислать ему Дуна, но тот не согласился ехать. Цао рассердился и стал его гнать. Тогда Дун, опустившись на колени, сказал:

— Тао-мэй — звезда с небесной кухни. Так как вы, господин, подлинный бессмертный среди чиновников, то я и прибыл, чтобы служить вам. Инспектор же училищ — обычный человек; так может ли он удостоиться услуг небесной звезды? Когда я уйду, кончится и ваше благополучие.

Сказав это, он взмыл в воздух и полетел на запад, тень его долго не исчезала.

Не прошло и года, как Цао покинула удача.

[441. Вещий сон сбывается.

442. Человек, который мог видеть бесов, рассказывает об их повадках.]

(443.) МАТЬ ДРАКОНА

Женщина по фамилии Ли из Чаншу носила ребенка четырнадцать месяцев, а родила кусочек мяса, скрученный и свернутый, прозрачный, словно хрусталь. Охваченная ужасом, она бросила его в реку, где он превратился в маленького дракона, взмыл в небо и исчез.

По прошествии года Ли умерла. Когда обряжали ее тело, началась гроза, все потемнело, [над домом] летал дракон с громкими рыданиями, напоминавшими мычание коровы. Местные жители были поражены этим; воздвигнув в честь этой женщины кумирню на горе Юйшань[533], они назвали ее кумирней Матери дракона.

Летом года жэнь-у правления под девизом Цянь-лун[534] была сильная засуха, скот погибал. Гуйлиньский начальник счел это небесным наказанием, а его помощник Се И-пяо[535] сказал:

— Почему бы не попробовать поклониться матери дракона?

Начальник провинции послал за жертвенными животными и принес в жертву в кумирне Матери дракона. На следующий день пошел дождь.

[444. Старый благочестивый отшельник после смерти -возродился в теле развратного монаха.

445. Развратник, выгнанный из дому, сталкивается в своих скитаниях с удивительными волосатыми людьми, которые спасают его.

446. Девушка, чей труп был оставлен в храме, оживает, монах из храма убивает настоятеля и кладет его тело в гроб девушки, а сам бежит с девушкой в другой город. В храме бога-покровителя литературы их видят родители девушки. Монаха казнят.

447. Лиса-оборотень, сойдясь с монахом-развратником, истощает его силы и доводит до смерти.]

(448.) ДЕРЕВЯННЫЙ СЛУГА

В монетном дворе в столице была кумирня духа-покровителя местности. По бокам духа стояли деревянные изображения четырех слуг. Все чеканщики монет приносили жертвы в этой кумирне. Каждую ночь мастера оставались ночевать в монетном дворе. Один из них, молодой парень, постоянно видел один и тот же кошмар: ему снилось, что его насилует какой-то человек, и хотя он в душе изо всех сил этому противился, но руки и ноги его были словно связаны, и крикнуть он не мог. А когда он вставал утром, то нащупывал у себя в заднем проходе грязь.

Так продолжалось больше месяца, все дразнили парня, не зная, что же это за диво такое.

Как-то раз, принося жертву в кумирне духа-покровителя местности, парень заметил, что один из деревянных слуг как две капли воды похож на ночного насильника. Он сообщил об этом судье. Тот приказал прибить гвоздями [к полу] ноги слуги, и с тех пор наваждение прекратилось.

[449. Предсказание, сделанное речным духом во сне, сбывается.

450. Неизвестный старик излечивает больную девушку, превращая ее в мужчину.]

(451.) КОЛОДЕЗНЫЙ МАЛЬЧИК

У цзюйжэня Мяо Хуаня из Сучжоу, получившего ученую степень в одном году со мной[536], был двенадцатилетний сын Си-гуань, упрямый и непослушный. Играя с другими мальчишками, он помочился в колодец. В ту же ночь он заболел и стал кричать, что колодезный мальчик схватил его и по приказу духа-покровителя местности дал ему двенадцать палок.

Утром посмотрели — ягодицы у него посинели. Мальчик немного поболел и уже через три дня снова стал играть. Теперь он еще рассказал, что колодезный мальчик был недоволен тем, что дух-покровитель местности из дружеских чувств к земляку так легко наказал его за столь тяжелую провинность. Поэтому колодезный мальчик отвел его к духу, ведающему дорогами. Дух сказал: «Этот мальчишка осквернил колодец, из которого пьют люди. Это вина того же разряда, что отравление ядом, за которое платятся жизнью».

В тот же вечер мальчик умер.

Когда стали выяснять, кем был [при жизни] дух-покровитель местности, то оказалось, что это был достопочтенный Чжоу Фань-лянь, в год гэн-сюй[537] получивший место в академии Ханьлинь, уроженец Сучжоу, он управлял одной из областей провинции Хэнань, был человеком прямодушным и добрым; когда кого-нибудь били палками, то он не мог видеть этого и каждый раз закрывал лицо веером.

(452.) ВЫПУСКАЕТ НЕБЕСНУЮ СТРЕЛУ

Младшему брату Тао Куй-дяня из Сучжоу было шестнадцать лет; он любил пускать в небо стрелы и сам себя прозвал Небесной Стрелой.

Однажды, кончив стрелять, он вдруг бросил лук на землю и громко закричал:

— Я дух озера Тайху. Утром я пролетал здесь и был ранен в зад твоей стрелой. Это преступление, заслуживающее смертной казни.

Вся семья бросилась на колени и стала умолять, но спасти [юношу] было невозможно, и, проболев один день, он умер.

Куй-дянь сказал мне:

— Брат действительно был непослушным и упрямым, но чтобы чудотворный дух не смог уклониться от стрелы, выпущенной мальчишкой из лука, это тоже трудно представить.

[453. Предостережение, сделанное духом спящему человеку, заставляет того отказаться от задуманного дурного поступка.

454. Человеку снится, что он попал в Царство мертвых, где покойный сосед просит передать его сыну, что гроб его сгнил. Это оказывается правдой.

455. Предсказание, сделанное духом, вызванным гадателем, сбывается.

456. Голодный дух мертвого просит, чтобы ему принесли в жертву еду и питье.

457. Чиновник после смерти становится судьей в Царстве мертвых.]

ЦЗЮАНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

(458.) ШЭНЬСИЙСКИЙ ТОРГОВЕЦ ЧАЕМ

Шэньсийский торговец чаем, распродав свой товар, возвращался из Цзяннани и заночевал на постоялом дворе в уезде Вэньсян. До него в восточном флигеле остановились два торговца тканями из Шаньдуна. Поужинав, заперли двери и улеглись спать.

Торговцу чаем приснилось, что какое-то странное существо с красными растрепанными волосами, маленькой бородой и худым лицом постучало в дверь. Войдя, оно заковало в цепи двух торговцев тканями, а затем и торговца чаем и привязало их к деревьям, растущим за домом. После этого чудище ушло.

Торговцы тканями были закованы так крепко, что не могли пошевелиться, но торговцу чаем ценой мучительных усилий постепенно удалось освободиться от цепей. Проснувшись в испуге, он понял, что это был сон.

Он рассказал об этом владельцу постоялого двора, но тот отнесся к рассказу без особого волнения или тревоги. Наутро же, когда наступила пятая стража, владелец постоялого двора громко закричал. Оказалось, что оба торговца, ночевавших в восточном флигеле, были мертвы. А в харчевне, отстоявшей на пол-ли от постоялого двора, также умер погонщик мулов.

[459. Даос изгоняет беса, вселившегося в женщину.

460. Бес издевается над сластолюбивым стариком, которому он посулил красивую наложницу.]

(461.) МИНИСТР ВАН БО-ЧЖАЙ И БУДДИЙСКИЙ МОНАХ ИЗ КУМИРНИ ЧАОМИНСЫ

Мой однокашник Ван Бо-чжай в молодости был очень красив. Семнадцати лет, впервые поступив в школу, он случайно прогуливался по кумирне Чаоминсы и, увидев изображение старого буддийского монаха в главном зале, невольно почувствовал такой ужас, что волосы у него встали дыбом. Вернувшись домой, он заболел. Впоследствии, проходя мимо этой кумирни, он не решался заходить в нее.

Когда он прошел первым в первом списке выдержавших экзамены, ему приснился этот старый монах, который вручил ему пятьдесят четыре курительные палочки и сказал при этом: «У меня есть три младших брата. Один — Мэн Линь[538], другой — Цянь Вэй-чэн[539], третий — ты. Ты прославишься как глава палаты наказаний; при решении некоего дела ты спасешь душу умершего друга и возвратишься к истине».

Бо-чжай никому не рассказывал об этом. Впоследствии он действительно стал во главе палаты наказаний и умер пятидесяти четырех лет от роду. Но чью душу он спас, решая дело, так и осталось неизвестно.

[462. Даосский маг изгоняет беса, вселившегося в тело красивой женщины.]

(463.) ЧЕРЕП ПРОСИТ О МИЛОСТИ

Чэнь И-куй из Ханчжоу был большим искусником по части перемещения бесов и очень успешно отыскивал пропавшие вещи с помощью гадания на круглом зеркале. Его приятель Сунь как-то ночевал у него в доме и вдруг в полночь увидел, как из-под кровати вышел седой старик, стал на колени и сказал: «Умоляю вас упросить господина Чэня вернуть мне мой череп, чтобы мой труп снова стал целым».

Сунь перепугался, поспешно вскочил и посветил фонарем под кроватью; там лежал череп. Тогда он понял, что Чэнь, изгоняя бесов, брал из гробов души мертвых, которые приходили к нему потому, что он использовал талисманы и заклинания.

Сунь сначала набросился с упреками на Чэня, но тот все отрицал. Тогда Сунь вынул череп из-под кровати и показал ему. Тут Чэню нечего было сказать, и он вернул череп туда, откуда взял его.

Вскоре на Чэня напала целая толпа бесов, и он умер весь в синяках.

[464. Человек, побывавший во сне в Царстве мертвых, вскоре умирает.

465. Дух помогает женщине удобрять поля.

466. Благодаря лисьим чарам неграмотная женщина пишет стихи и правильно предсказывает будущее.]

(467.) СТРАННАЯ ИСТОРИЯ С ЖЕНЩИНОЙ ИЗ ЧУЧЖОУ

Житель уезда Чучжоу Чэнь Дуань отослал жену к ее родителям. Пройдя полдороги, она остановилась по малой нужде у моста над прудом. Так как она долго не возвращалась домой, то Чэнь отправился искать ее, но не нашел. Впереди была деревня; там под навесом он увидел гроб, из которого высовывалась красная юбка. Чэнь поспешно подошел, поглядел, оказалось — юбка его жены. Как будто кто-то втащил ее в гроб, так что часть юбки высовывалась наружу. Заподозрив, что это сделал труп, Чэнь решил вскрыть топором гроб и спасти жену. Стал выяснять, кому принадлежит гроб.

Некий Чжан сказал:

— Это гроб моей тетки. Она умерла тридцати с лишним лет, сын ее тоже умер, у меня не было возможности похоронить ее, и гроб давно уже стоит здесь.

Чэнь стал просить разрешения открыть гроб. Чжан вначале не соглашался, но Чэнь жалобно молил его и наконец добился согласия. Когда гроб открыли, там оказался седой мужчина, державший в руках юбку жены Чэня, а тела тетки Чжана там не было.

Тогда Чэнь подал судье жалобу о пропаже живой жены, а Чжан — о пропаже мертвой тетки. Судья не мог решить дела, и до сих пор оно осталось нерешенным.

[468. Духи мертвых, чьи скелеты потревожены двумя людьми, рывшими колодец, мстят людям и требуют, чтобы был найден даосский маг, который сумеет воссоединить их скелеты.]

(469.) ДАЛ ПОЩЕЧИНУ ВЛАДЫКЕ АДА

Юй Чэн-луну[540], генерал-губернатору провинций Цзянсу, Аньхой и Цзянси, когда он еще не достиг известности, приснилось, что он попал в какой-то дворец, на котором было написано «Дворец владыки ада». Во дворце, поджав под себя крестообразно ноги[541], сидел старый буддийский монах с закрытыми глазами. Юй вспомнил, что владыка ада властен над жизнью и смертью людей, а дома у него был старый слуга, честный и усердный, который давно болел и не поднимался с постели. Поэтому, отвесив низкий поклон, Юй рассказал монаху о старике и попросил продлить тому жизнь. Трижды повторил он свою просьбу, но монах сидел молча и не отвечал. Юй рассердился и дал ему пощечину. Монах открыл глаза, засмеялся и, согнув один палец, показал его Юю.

Проснувшись, Юй рассказал об этом домашним.

Все сказали:

— Один палец владыки ада означает один период в двенадцать лет.

И действительно, старый слуга выздоровел и прожил в мире людей еще двенадцать лет.

(470.) НЕ ПРИНЯТ НИ КОНФУЦИАНЦАМИ, НИ БУДДИСТАМИ

Ян Чжао-нань из Ханчжоу был конфуцианцем, но разбирался и в буддизме.

Через год после его смерти он явился своей жене во сне и сказал:

— Когда люди умирают, у них непременно есть место, куда они возвращаются. Так как я был конфуцианским ученым, то Ведающий душами послал меня к Вэньчан дицзюню[542]; тот дал тему, чтобы проэкзаменовать меня, но я не смог с ней справиться. Вэньчан дицзюнь не принял меня к себе.

Ведающий душами послал меня к бодхисаттве. Бодхисаттва хотел проэкзаменовать меня по сутрам, но я не смог ему ответить, и он тоже не принял меня. В растерянности бродил я по иному миру, не имея места, где мог бы дать отдых ногам. Мне только и остается, что в такой-то день такой-то луны родиться вновь в доме некоего Чжана. Так как я всю свою жизнь почитал Будду, то тебе надлежит отправиться к Чжану и сказать ему, чтобы он не кормил меня мясной пищей[543] и тем самым избавил от нового падения.

Чжан был приятелем Чжао-наня; и жена Чжао-наня сделала, как он велел. В назначенный срок в доме Чжана действительно родился мальчик. Роды были тяжелыми. Три года мальчик плакал не умолкая. Чжан накормил его мясом, и мальчик перестал плакать, но от испуга, что нарушил запрет, он стал биться в судорогах.

Было это в сорок третьем году правления под девизом Цянь-лун[544].

(471.) СЛУЧАЙ В ГОРАХ НЯОМЭНЬШАНЬ

В восточном предместье Шаосина жил некий Чжан. Жена его заболела, и он пошел за врачом. Проходя мимо горы Няомэньшань, он повстречал седовласого старика, которому оказалось с ним по дороге. Наступил вечер. Заметив, что ноги старика не касаются земли, а тело его не отбрасывает тени, Чжан заподозрил, что это бес. Спросил об этом без обиняков, и тот не стал запираться, а ответил:

— Я не человек, а бес. Но у меня есть к вам просьба, и я не причиню вам вреда. Мой труп похоронен к западу от горы Няомэньшань, на утесе, где целыми днями работают камнетесы; утес покосился, и мой гроб уже наполовину обнажился в могиле, вскоре он упадет в реку. Прошу вас, сжальтесь надо мной, перенесите мою могилу в другое место. Вам надо идти к Новому мосту, а там сидят пять водяных бесов и поджидают вас. Я пойду вперед и прогоню их.

Бес вынул из-за пазухи пакет от пирожков, приготовленных в доме пирожника Чжу, передал его Чжану и сказал:

— Завтра прошу вас зайти в дом Чжу, показать ему этот пакет в качестве подтверждения.

Чжан и его спутник дошли до Нового моста, там действительно сидело пять черных теней. Старик пошел вперед и разогнал их веткой, срезанной с дерева. С пронзительными криками бесы скрылись в реке. Чжан дошел до дома врача, и старик с поклонами распрощался с ним.

На следующий день Чжан пошел в дом Чжу покупать пирожки. Вынул бумагу — действительно, это была реклама лавки Чжу. Чжан рассказал, что с ним случилось. Чжу опечалился:

— Встреченный вами старик — это мой родственник Мо Цюань-чжан. То, что заняться переносом могилы он поручил не мне, а вам, наверное, вызвано тем, что ваша судьба как-то связана с ним. Видно, вам не суждено было погибнуть от пяти речных бесов, поэтому высшие силы велели старику прогнать их.

Он повел Чжана на гору Няомэньшань, показал могилу, которую отделяло от воды расстояние всего лишь в чи с небольшим. Выбрали подходящее место и перенесли могилу.

[472. Бес убивает человека, ударившего его камнем.

473. Двое приятелей, увидевших бесов, умирают, третий, который ничего не видел, остается в живых.

474. Случайно оказавшись около горной пещеры, люди видят огромное животное, похожее на слона, с рогом на лбу, пожирающее диких зверей, которые являются к нему как по команде.

475. Удивительные волосатые люди с куриными лапами вместо ног.]

(476.) МОРСКИЕ МОНАХИ

Некий старик Пань, рыбачивший всю жизнь, как-то раз вместе с другими рыбаками вытащил сети, заброшенные ими в море у берега, и почувствовал, что сети вдвое тяжелее, чем обычно. Несколько человек с трудом вытащили их. В сетях рыбы не было, а было только шесть-семь маленьких человечков, сидящих на корточках. Увидев людей, человечки дружно сложили ладони в знак приветствия и почтительно поклонились. Все тело их поросло волосами, как у обезьян, а головы были бритые[545], речь их понять было невозможно.

Рыбаки открыли сети и выпустили человечков. Те прошли несколько десятков шагов по морю и исчезли.

— Их называют морскими монахами, — сказали местные жители. — Если их поймать и съесть вялеными, то целый год не будешь чувствовать голода.

[477. Двое нищих убивают удивительную змею с человеческой головой и ослиными ушами, с одной лапой, похожей на коготь дракона; змея испускает ядовитое дыхание, от которого люди падают без чувств, и она высасывает их кровь.

478. Человек убивает пчел, внутри которых находятся якши.]

(479.) ГОРНЫЕ МОНАХИ

Некий человек по фамилии Ли гостил в Чжунчжоу, когда там началось наводнение. Чтобы спастись, он взобрался на гору, го вода все прибывала, и ему пришлось вскарабкаться на самую вершину горы. Когда наступил вечер, Ли увидел маленькую хижину, в которой ночевали горные жители, приходившие пахать землю. Внутри было много соломенных циновок, а сбоку лежала колотушка. Ли устроился здесь на ночлег. Ночью он услыхал журчание воды, встал посмотреть и увидел маленького толстого монаха, который шел к нему по воде. Ли громко закричал, тогда монах отступил, но по. том опять пошел вперед. Ли в испуге схватил колотушку и стал громко стучать ею. Сбежались горные жители, и монах пустился бежать прочь.

На следующий день вода спала. Ли стал расспрашивать горных жителей, и те сказали:

— Это — горный монах. Он заманивает одиноких и слабых людей и пожирает их мозг.

[480]. Лиса-оборотень сожительствует с юношей и, доведя его до полного истощения, отпускает, подарив на прощание серебро, которое превращается в золу.

481. Дух доведенной до самоубийства наложницы рассказывает ученому, поселившемуся в ее покоях, о своей обиде на первую жену.

482. Заблудившийся человек попадает в пещеру, где живут волосатые людоеды. Его спасает старуха, которая давно стала пленницей этих волосатых людей и даже родила им двух сыновей.

483. Дух, ищущий себе замену, доводит человека до самоубийства.

484. Даос изгоняет беса, вселившегося в человека.

485. Тяжелобольного человека во сне спасает дух его покойного соседа.

486. Дух озера Дунтинху оставляет у себя джонки с товарами.]

(487.) ГЕНЕРАЛ-ВЕРЕВКА УТРАЧИВАЕТ СИЛУ

Когда на торговые джонки на озере Поянху налетал ветер, часто появлялся черный канат, похожий на дракона, который бил джонки и ломал их. Его называли Генерал-Веревка. В течение многих лет ему приносили жертвы.

В десятом году правления под девизом Юн-чжэн[546] была большая засуха, и в том месте, где озеро высохло, увидели лежащую поперек песка сгнившую веревку. Крестьяне разрубили на куски и сожгли ее. Жидкость, [содержавшаяся в веревке], испарилась, и потекла кровь. С этого времени Генерал-Веревка не причинял больше зла, и рулевые с джонок перестали приносить ему жертвы.

[488. Лиса-оборотень вступает в сожительство с юношей и напускает на него злые чары, от которых его спасает даосский маг.

489. Крестьяне, услышавшие крики о помощи, выкапывают из-под земли каменного льва и, поставив его в кумирню, приносят ему жертвы.]

(490.) ДУХ ЗАСУХИ

В двадцать шестом году правления под девизом Цянь-лун[547] в столице была сильная засуха. Скороход по имени Чжун Гуй был послан со срочной депешей от генерал-губернатора в Лянсян и вечером вышел из города. Когда он дошел до тихого места, где уже не было пешеходов, вокруг него вдруг начал кружить черный вихрь, задувший его фонарь. Поэтому он укрылся от ветра и дождя на почтовой станции. Там к нему вышла девушка с лампой, лет семнадцати-восемнадцати, красоты необычайной. Она пригласила Чжана в дом, чтобы напоить чаем. Чжан привязал лошадь к столбу, надеясь, что ему удастся провести с девушкой ночь. Счастье его превзошло всякие ожидания; всю ночь они не разжимали объятий, пока не закричал петух. Тогда девушка оделась и встала, Чжан не мог уговорить ее побыть с ним еще. Усталый, Чжан снова заснул.

Во сне он почувствовал, что роса увлажнила ему нос, а трава щекочет губы. Когда стало рассветать, он увидел, что лежит на заброшенной могиле. В испуге Чжан стал искать лошадь, а она оказалась привязанной к дереву.

Депешу Чжан доставил с опозданием на двенадцать часов, и чиновник, которому она была адресована, сообщил об этом генерал-губернатору, выражая сожаление, что из-за этого так задержалось дело.

Генерал-губернатор приказал своему помощнику строго допросить Чжана. Когда Чжан рассказал, что с ним случилось, генерал-губернатор велел осмотреть могилу. Оказалось, что это могила женщины по фамилии Чжан, повесившейся от стыда, когда стало известно, что до брака она сожительствовала с неким человеком. Дух ее часто показывался путникам. Некоторые говорили, что это дух засухи.

Те, что с растрепанными волосами и внешностью мартышки, ходящие на одной ноге, — это духи умерших животных. Трупы же повесившихся людей, которые выходят, чтобы сбить с дороги людей, — это бесы. Достаточно их поймать и сжечь, чтобы вызвать дождь.

Доложили об этом властям. Открыли гроб. Там действительно оказался труп женщины, совсем как живой, только все тело ее поросло белыми волосами. Труп сожгли, и на следующий день полил сильный дождь.

[491. Гигантский скорпион, кусающий людей и пьющий их кровь.

492. «Повелитель змей» — чудище без глаз и ушей, которого панически боятся змеи и от прикосновения которого сохнут деревья и травы.

493. Чиновник после своей смерти становится судьей в Царстве Мертвых.]

(494.) СОЕВЫЙ ТВОРОГ И ПАЛОЧКИ ДЛЯ ЕДЫ

У Чжана, богатого хозяина из Сычуани, на старости лет родился сын, которого он очень любил. Каждый раз, когда мальчик выходил погулять, его обязательно наряжали в красивые одежды с дорогими украшениями. Когда мальчику исполнилось восемь лет, он пошел посмотреть на праздничное шествие в честь духов и не вернулся домой. Стали искать, дошли до одной речки и там нашли его убитым. Он лежал голый в воде, а одежда и украшения были сорваны с него. Чжан принес жалобу судье, но убийцу не нашли.

Начальник области — достопочтенный Е сам пошел ночевать в храм духа-хранителя местности и просил [духа явиться ему] во сне.

Ночью ему приснилось, что дух-хранитель местности открыл дверь, приветствовал его, поставил вино на стол и угощал его. На столе стояла пиала с соевым творогом, поверх которой лежали бамбуковые палочки для еды. Больше ничего на столе не было. За все время дух не произнес ни слова.

Проснувшись, Е не понял, [как сон поможет] решить дело.

Потом сыщики увидели человека, который продавал в закладной лавке золотые украшения. Его задержали и допросили. Все улики совпадали. Фамилия этого человека была Фу. Только тогда достопочтенный Е понял, что «бамбуковые палочки» поверх «соевого творога» составляют иероглиф фу[548].

[495. Душа умершей девушки возрождается в чужом теле.]

(496.) ОТДАЙ МОЮ КРОВЬ!

Тюремщик палаты наказаний Ян-ци подружился с осужденным на смерть шаньдунским вором. Перед казнью вор передал Ян-ци взятку в тридцать золотых, с тем чтобы тот положил в гроб его отрубленную голову. Ян нарушил условие и, памятуя о том, что лепешки, смоченные человеческой кровью, могут излечить чахотку, отнес кровь вора в дом одного своего родича.

Внезапно две руки схватили его за горло и громкий голос закричал:

— Отдай мою кровь! Верни мои деньги!

Родители и жена Ян-ци сожгли бумажные деньги[549], позвали буддийского монаха, чтобы он молитвами защитил Ян-ци, но тот все равно умер.

ЦЗЮАНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

(497.) ЧЖОУ ШИ-ФУ

Чжоу Ши-фу и Чжоу Ши-лу, братья из уезда Шилоу провинции Шаньси, подрались. Младший брат ударил старшего ножом в живот, так что кишки вылезли наружу более чем на два цуня. Некоторое время спустя в животе образовалось отверстие, которое могло открываться и закрываться, как рот, а вылезшие наружу кишки Чжоу Ши-фу прикрывал оловянной тарелкой, привязанной к поясу. Все отправления производил через это отверстие. Так он прожил года три, пока наконец не умер.

В день смерти Чжоу Ши-фу его дух завладел телом Чжоу Ши-лу и стал поносить младшего брата:

— Ты убил меня, и это было предопределено в прошлом рождении. Но сколько нечистот ты заставил меня проглотить за эти несколько лет!

[498. Пятнадцатилетний родственник Юань Мэя, умирая, говорит матери, что он был бессмертным, сосланным в мир людей за провинность, и теперь возвращается в обитель бессмертных, так что она не должна печалиться о нем.

499. Умершая жена продолжает любить мужа, и призрак ее постоянно появляется в доме.]

(500.) МОГИЛА ЛЮТНИ

Академик Дун Чао[550] молодым получил ученую степень. В каллиграфии, живописи, прозе, стихах он превосходил всех своих современников. Он был человеком чистосердечным и прямым.

Как-то знаменитые ученые собрались вместе в парке Таожаньтин[551], гуляли, читали стихи. Дун один ушел к запруде у городской стены и неожиданно услышал звуки пиба[552]. Он пошел на эти звуки. Они доносились из разрушенного здания. Семнадцать-восемнадцать девушек в светло-красных одеждах, сидя у окон, перебирали струны. Увидев Дуна, они нисколько не смутились, а продолжали играть. Дун бродил в нерешительности поблизости, не находя в себе силы уйти.

Приятели Дуна, удивленные его длительным отсутствием, пошли искать его и увидели, что он стоит с каким-то потерянным видом, прислонясь к сломанному окошку. Позвали его, но он не откликался, тогда они стали ругать его, и Дун очнулся, но женщины исчезли, и музыка смолкла.

Когда Дун рассказал друзьям, что с ним случилось, все отправились на розыски в дом. Крыша разрушена, стены обвалились, следов людей не видно. Был лишь холмик земли, поросший полынью, который в народе назывался могилой лютни.

Друзья под руки отвели Дуна назад. Вскоре он вернулся в Чанчжоу совсем больным и умер дома.

[501. Дух умершего человека, которому не приносили жертв, жалуется на обиду устами соседской женщины.

502. Дух плохо захороненной женщины, явившись к ученому, просит помочь ей и в награду указывает ему место, где зарыто серебро.]

(503.) ЖАБА ГУ[553]

Когда ученый Чжу И-жэнь работал писцом в цинъюаньском управлении, что в провинции Гуанси, начальник области Чэнь Си-фан пригласил его к себе частным секретарем.

В самое жаркое время года Чэнь созвал своих друзей и сослуживцев на угощение. Усевшись за стол, все сняли головные уборы и тогда увидели, что на макушке у Чжу сидит большая жаба. Скинули ее, она упала на пол и вдруг исчезла. Пили до полуночи. Тогда жаба снова [появилась и] влезла на макушку Чжу. Он не заметил этого, но сидевшие рядом гости снова скинули ее на пол. Когда жаба упала, то посуда, стоявшая на столе, разлетелась на кусочки, а жаба опять исчезла.

Придя в свою спальню, Чжу почувствовал, что у него чешется макушка. На следующий день волосы на макушке вылезли, и там появилась опухоль, кожа покраснела. Потом опухоль прорвалась, и из нее высунулась голова жабы, устремившая взгляд вдаль. Две передние ее лапки лежали на макушке Чжу, а нижняя ее часть оставалась под кожей его головы. Проткнули жабу иглой, но она не издохла, стали тащить ее, но Чжу при этом почувствовал непереносимую боль. Врачи не могли ему помочь.

Старый сторож сказал:

— Это — гу; если проткнуть его золотой шпилькой, то издохнет.

Попробовали — действительно издохла. Жабу вытащили, и Чжу больше не испытывал боли, но на макушке его осталась вмятина, похожая на перевернутую пиалу.

[504. Смелый человек побеждает преследовавших его бесов.]

(505.) ЛЮ-ЛАНЫ ПОДРАЛИСЬ

В деревнях уезда Наньпин, что в провинции Гуанси, приносят жертвы духу Лю-лана[554]. Людям, которые говорят о нем или задевают его, он причиняет вред. Особенно же он любит обольщать девушек, красивыми часто овладевает.

Те, кому он причинил вред, приносят ему в полдень или ночью в жертву сверток бумажных денег и блюдо риса, при этом два-три музыканта играют, завлекая его на пустошь. Он уходит и привязывается к другому человеку. Не проходит вечера без того, чтобы Лю-лана не выпроваживали таким образом.

Была девушка по имени Ян-сань, лет семнадцати, очень красивая. Как-то раз, когда солнце уже клонилось к закату, она сидела со своими родителями и вдруг стала глядеть искоса и смеяться. Так продолжалось довольно долго, а потом она поспешно ушла в спальню и начала румяниться и пудриться с застенчивыми ужимками.

Родители пришли узнать, в чем дело, но из пустоты в них начали лететь кирпичи, а двери спальни закрылись, только слышны были голоса и смех двух людей. Тогда они поняли, что пришел Лю-лан, и позвали музыкантов, чтобы выпроводить его, но Лю-лан не захотел уходить.

Наутро девушка вышла, как обычно, и рассказала, что Лю-лан — красивый молодой человек в генеральской шапке и латах, лет ему двадцать семь — двадцать восемь, он ее очень любит и вовсе незачем его прогонять.

Отец и мать девушки не знали, что им делать.

Прошло несколько вечеров. Однажды девушка выбежала из спальни и сказала:

— Еще один Лю-лан пришел! С большой бородой, вид свирепый, начал драться из-за меня с первым Лю-ланом, тот не может его одолеть и вынужден будет уйти.

Из спальни доносился шум жестокой битвы. Казалось, что все вещи там разобьются. Родителям девушки пришлось позвать музыкантов и выпроваживать обоих Лю-ланов. Наконец оба ушли, не причинив вреда девушке.

[506. Растение, которое способно оживить мертвого.]

(507.) ГУАНЬ-ИНЬ ПРОЩАЕТСЯ

Моя наложница Фаи поклонялась изображению Гуань-инь[555], высотой в четыре цуня, сделанному из сандалового дерева. Я человек терпимый, сам не участвовал в обрядах, но и ей не запрещал.

Была некая тетушка Чжан, которая очень усердно поклонялась Гуань-инь вместе с Фан. Каждое утро она обязательно приходила зажечь курения перед изображением Гуань-инь и только потом принималась за уборку.

Однажды я поднялся очень рано и велел тетушке Чжан побыстрее принести мне таз с горячей водой для умывания, но Чжан продолжала кланяться Гуань-инь и все не шла. Я рассердился, схватил изображение Гуань-инь, бросил его на пол и стал топтать ногами.

Услыхав об этом, Фан заплакала и сказала:

— Вчера мне приснилось, что Гуань-инь пришла проститься со мной. «Завтра мне причинят вред, — сказала она мне, — и я должна буду уйти». И действительно, сегодня вы растоптали ее изображение. Разве слова ее не подтвердились?

И Фан унесла [изображение Гуань-инь] в посвященную ей буддийскую обитель Чжуньтиань.

Я подумал: «Буддийские законы отвлеченны. Если проделала такую ловкую штуку, значит, это не обошлось без нечисти!»

И с этих пор я больше не позволял домашним поклоняться Будде.

[508. Красивый чиновник убивает влюбившегося в него развратника. Убитый, превратившийся в дух зайца, является во сне соседу и просит, чтобы ему приносили жертвы.

509. Бес развращает маленькую служанку и пытается похитить ее.

510. Лиса-оборотень вредит человеку, пытавшемуся прогнать ее.]

(511.) МОГИЛА КОНФУЦИЯ

В годы правления под девизом Юн-чжэн[556] достопочтенный Чэнь Вэнь-цинь[557] ведал приведением в порядок могилы Конфуция. Шагах в сорока от могилы мудреца в земле образовалась яма шириной более чжана. Чэнь стал осматривать ее и увидел на дне каменную лежанку, на которой стоял красный гроб, уже сгнивший, так что видна была куча белых костей. Сбоку лежал бронзовый меч длиной более чжана, отливавший зеленоватым блеском, и несколько десятков бамбуковых дощечек, на которых, казалось, что-то было написано древним головастиковым письмом. Когда Чэнь взял дощечки в руки, они рассыпались в прах. Треножник и жертвенный стол с ритуальной утварью стояли рядом, сильно поврежденные, разбитые.

Достопочтенный Вэнь-цинь решил, что эта могила древнее могилы Конфуция и тревожить ее нельзя. Он осторожно закрыл ее камнями и кирпичами и принес жертву.

[512. Дух, выванный гадателем, предсказывает человеку будущее.

513. Дух казненного мстит судье, приговорившему его к смерти.]

(514.) ЧЭНЬ ЦЗЫ-ШАНЬ

Мой однокашник Чэнь Цзы-шань, по имени Да-лунь, был родом из Лияна. Он поступил в училище девятнадцати лет и внезапно тяжело заболел. Во сне ему явился буддийский монах в лиловых одеждах, который назвал себя великим наставником Юань-гуем и, взяв за руку Чэня, сказал: «Ты бросил меня и ушел к людям, почему бы тебе не вернуться?»

Чэнь не ответил, и монах, усмехнувшись, проговорил: «Пока оставайся! Пока оставайся! У тебя есть еще чарка вина из Цюнлиня[558] и тарелка супа из Интая[559]. Я приду снова, когда ты выпьешь их; будет не поздно». Согнув палец, он добавил: «Это — разлука еще на семнадцать лет».

Чэнь в испуге проснулся; он весь был покрыт потом, болезнь покинула его.

В году цзи-вэй[560] Чэнь получил степень цзиньши, попал в академию Ханьлинь и был повышен в должности: стал дворцовым ученым. Осенью того года, когда ему исполнилось тридцать восемь лет, у него начался неукротимый понос. Он вспомнил приснившийся ему семнадцать лет назад сон и понял, что уже больше не встанет. С улыбкой он говорил домашним:

— Великий наставник еще не пришел. А может быть, он снова изменит срок, как знать?

Однажды Чэнь рано поднялся, возжег курения, помылся и, надев придворное платье и головной убор, сказал:

— Мой наставник уже пришел, и я ухожу.

Стоявший рядом однокашник Чэня, редактор Цзинь Чжи-фу, горячий приверженец буддизма, воскликнул:

— Пришел за другим и уйдет, взяв его с собой. Уход, приход — как это связано между собой?

Чэнь, уже смеживший очи, с трудом заставил себя приподняться, раскрыл глаза и сказал:

— Приходу никогда не было преград, и уходу никто не может помешать. В мире людей и на небе один алтарь.

Сказав это, он испустил дух.

[515. Предсказание, сделанное духом, которого человек увидел во сне, сбывается.

516. Предсказание, сделанное бессмертной лисой, сбывается.]

(517.) ЛИЦО В ГОРОДСКИХ ВОРОТАХ

Гуансийскому курьеру в пятую стражу пришлось по срочному делу отправиться в Чаннин; он никак не мог отворить городские ворота, ударил по ним, а они оказались мягкими и гладкими, как человеческая кожа. Курьер очень удивился, пристально вгляделся и увидел, что ворота заполнило человеческое лицо, со ртом, носом, ушами и глазами, словно лукошки.

В испуге гонец бросился бежать обратно в город.

Утром он вместе с другими людьми вышел из города и ничего диковинного не увидел.

(518.) БЕС БАМБУКОВОЙ ПЛАСТИНКИ

У Фэн-э из Фэнсиня был чиновником в Миньцяо. По болезни ему разрешили вернуться домой. Он плыл на джонке по Юйцзяну. Погода стояла жаркая, и У решил погостить в просторном доме на цветущем острове, который очень ему пришелся по душе. И в помещении, и снаружи часто слышались звуки, напоминавшие посвист бесов. Хозяин дома, прогуливаясь в одиночестве, постоянно видел множество черных теней.

Однажды вечером У поставил плетеную лежанку в холодке у галереи и услыхал в углу, в зарослях бананов, какие-то тревожащие душу звуки. Пошел туда поглядеть и увидел бесчисленное множество людей — одни повыше, другие пониже, толстые, худые, но все не выше одного чи с небольшим; сзади всех был человек побольше других, лицо его скрывала, большая бамбуковая шляпа с полями; человечки кружились между стен, как несколько десятков кукол-неваляшек. У поспешил позвать людей, и в то же мгновение карликов не стало видно, они превратились в тучу светлячков[561]. У поймал одного. Оказавшись у него в руке, светлячок издал протяжный звук, и все остальные светлячки исчезли. У поднес светлячка к огню, но в руке у него была лишь тоненькая бамбуковая пластинка.

(519.) ГОСПОДИН ОСЕЛ

Старший сын одного знатного сановника был очень жестоким человеком. Стоило слуге не угодить ему, как он порол его почти до смерти. Жестоко мучил он и служанок. И вдруг он заболел и умер.

Явившись во сне одному домашнему рабу, который был его доверенным лицом в прежние времена, он сказал:

— За то, что я был жесток, судья Царства мертвых покарал меня, [превратив в] животное. Завтра рано утром я должен войти в живот ослицы. Ты же срочно отправься в лавку, где продают ослятину, в таком-то переулке, купи там ослицу и приведи ее домой. Этим ты спасешь мне жизнь; если же хоть немного промедлишь, то будет поздно.

Говорил он очень жалобно, но проснувшийся в испуге слуга был охвачен сомнениями и снова улегся спать.

И снова он увидел во сне [покойного], который сказал:

— Я был к тебе добр, как же ты мог забыть прежнее мое расположение к тебе?

Тогда слуга спешно отправился в названный переулок; увидев [в лавке] ослицу, которую должны были забить, он купил ее, привел домой и поместил в саду. Ослица действительно родила осленка, который, увидев людей, вел себя так, словно был знаком с ними. Люди звали его Господин, и он бежал [на их зов].

Некий художник Цзоу, живший рядом с садом, однажды услыхал ослиный крик.

— Это наш Господин кричит, — объяснили ему.

[520. Медведица спасает человека, заблудившегося в лесу, сожительствует с ним и рожает трех сыновей, которые становятся чиновниками.

521. Обиженный дух мертвого по ошибке сбрасывает в реку однофамильца своего обидчика; того спасает прохожий.]

(522.) ОХОТНИК ИЗ ДАЙЧЖОУ

Ли Чун-нань, охотник из Дайчжоу, охотясь в пригороде, увидел стаю голубей и начал стрелять в них; попал одному в спину, но тот улетел с пулей в спине. Ли очень удивился и погнался за ним; добрался до горной пещеры, в которой исчез голубь, и полез за ним.

В пещере оказалась просторная каменная комната, где находилось несколько десятков каменных людей, очень искусно изваянных, головы у всех были отрублены, и каждый держал свою голову в руке, а самый последний лежал, опершись на свою голову, гневными глазами уставившуюся на Ли так, словно она хотела пронзить его насквозь сверканием глаз.

Ли перепугался и хотел уйти, но голубь с пулей в спине во главе многотысячного голубиного войска набросился на него и стал клевать. Ли продвигался к выходу, отбиваясь ружьем, в котором не осталось пуль, и нечаянно упал в пруд. Вода в пруду была красная и горячая, как кровь, а воздух очень затхлый. Голуби, словно изнемогая от жажды, стали драться за глоток воды, благодаря чему Ли удалось выбраться из пещеры. Одежда его окрасилась в ярко-красный цвет и сверкала под лунными лучами, как яркий огонь.

Так и осталось неизвестным, что за диво была эта горная пещера и эти голуби.

[523. Человеку, который после смерти своего родственника постоянно читал во искупление его грехов «Алмазную сутру», снится владыка ада, который жалуется, что из-за этого должен был отпустить безнаказанной душу покойного.

524. Дух безвинно погибшей женщины мстит своему убийце.]

(525.) ДУХ ДЕРЕВА

Фэй Ци-ду[562] шел с карательным отрядом из Сычуани к порогам Янцзы. Там было дерево с сухими ветвями, без листьев и цветов. Прошедшие под этим деревом солдаты внезапно умирали. Так умерло три солдата, и Фэй, разозлившись, пошел сам посмотреть на дерево.

Ветви дерева, напоминавшие птичьи когти, увидев проходящего под ними человека, старались схватить его. Фэй обрубил мечом ветви, из которых потекла кровь.

С этих пор дерево уже не причиняло вреда проходившим под ним людям.

[526. Лиса-оборотень в благодарность за оказанную человеком услугу предостерегает его от злого беса, подстерегающего его.

527. Бес вредит человеку.

528. Ученые, увидевшие оборотня, заболевают.]

(529.) В «ДРАГОЦЕННОМ ЗЕРЦАЛЕ ЯПОНСКОЙ МЕДИЦИНЫ»[563] ЕСТЬ СПОСОБ ИЗГОНЯТЬ ЛИС

Ли из Сяошаня в молодости был человеком несдержанным. Как-то, возжигая курения в храме Будды, он увидел там красивую женщину; вокруг людей не было, и Ли заговорил с ней.

Женщина сказала, что фамилия ее У, с малых лет она лишилась отца и матери и жила у дяди. Мать дяди жестоко обращалась с ней, поэтому она пошла в храм просить у Будды хорошего мужа.

Ли стал говорить ей любезности, она их не отклоняла, и он повел ее к себе домой. Они полюбили друг друга и долго жили в согласии.

Однако Ли с каждым днем слабел и чувствовал, что при слиянии она истощала его жизненную энергию[564], чего не бывает при сношениях обычных супругов. Кроме того, она заранее знала о том, что произойдет в пределах десяти ли вокруг. Ли понял, что имеет дело с лисой-оборотнем, но не знал, как прогнать ее.

Однажды он повел своего друга, цзюйжэня Яна, гулять за тридцать ли от дома и там все ему рассказал.

— Помнится мне, что в «Драгоценном зерцале японской медицины» есть раздел об искусстве изгонять лис. Почему бы вам не попробовать? — ответил Ян.

Они отправились на Люличан[565], разыскали эту книгу, попросили японца перевести и применили [способ]. Действительно, женщина ушла, заливаясь слезами. Об этой истории мне рассказал цзюйжэнь Ян, которого я видел в доме Се Юнь-шаня[566], академика, жившего у реки Сицзян. К сожалению, я не спросил его, какая это глава и страница в «Драгоценном зерцале японской медицины».

[530. Предсказание, сделанное духом, вызванным гадателем, сбывается.]

ЦЗЮАНЬ ДВАДЦАТАЯ

(531.) ПЕРЕДВИНУЛИ ИЗОБРАЖЕНИЕ ГУАНЬ-ИНЬ

За северными воротами города Цзечжоу в провинции Шаньси был храм, г