КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Созопольские рассказы [Славчо Чернишев] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Созопольские рассказы

КРАСНЫЕ УТЕСЫ

Бухту со всех сторон окружали угрюмые красноватые утесы. От них исходило ржавое сияние, огненной дымкой переливавшееся на солнце. Море прихотливо изрыло огромные скалы, и в них темнели небольшие гроты и фиорды. В их черных извилинах, обросших скользким морским мохом, прятались ленивые горбатые рыбы со странным названием спарит. Суровый пейзаж, обрамленный зубцами утесов, казался почти горным. Лишь в глубине бухты желто розовела узкая песчаная полоска. Там на душном солнцепеке гнили водоросли и темно-синие мидии. Их резкий запах доносился до нас.

Бросив якорь почти в центре спокойной зеленой подковы, мы непрерывно, одну за другой, вытаскивали крупных смарид. Блеснув медно-фиолетовыми разводами, они, словно тяжелые слитки серебра, падали на дно баркаса.

Мы с Правдой чуть дышали от изнуряющего зноя, хотя и были в одних плавках. Не помогали ни широкополые соломенные шляпы, ни едва ощутимое дыхание большой воды. Но наперекор всему никакая земная или морская сила не была бы в состоянии прогнать нас отсюда, ибо после упорных поисков, мы наконец-то попали на клев.

Голые высокие утесы загораживали собою горизонт, так что наш кругозор был как-то по-домашнему стеснен, хотя за нашей спиной расстилалось неподвижное синее море. Наши дочерна загоревшие тела побелели от соли, словно кто-то намазал нас нашатырем. Мы забрасывали и тотчас же вытаскивали самоловы-«чеконты» и в спешке забывали перекурить или же хотя бы освежить потрескавшиеся губы ярко-красным арбузом, который так и увядал в невыносимой жаре.

Море, как здесь говорят, умерло.

Внезапно рыба перестала клевать. Мы решили выкупаться. Затем я предложил Правде поваляться на пляже. Он чуть нахмурился, однако, как обычно, встал рядом со мной, и мы бросились в воду. Правда, который был и моложе меня и лучше плавал, доплыл первым.

Последние несколько метров измучили меня. Бухта была глубока, и ноги долго не доставали дна. Из воды я выбрался совершенно обессиленный и повалился ничком на раскаленный песок. Зной разморил меня. Повернув голову к Правде, я увидел, что он как-то особенно смотрит на меня.

Мое «морское самолюбие» было задето.

— Чего ты? — сердито спросил я.

— Ничего. Точно так вот лежал капитан, — сказал парень.

— Какой еще капитан?

Правда взял в руку мидию и стал чертить ею на песке.


— В то время, летом сорок третьего года, мне шел десятый год. Был у меня дружок, Васко его звали. Отец его служил писарем в общине, бедняк вроде нас. Мой, ты его знаешь, все же был рыбаком, но в ту пору дробил камни в концлагере Атия. Старший брат кое-как перебивался рыбной ловлей, мать, и та приносила с фабрики кое-какие гроши, но бедность одолевала. Я постоянно был голоден, и мы с Васко целыми днями бродили по берегу. Питались виноградом и инжиром, не брезговали и сырыми мидиями…

— И разыскивали запечатанную бутылку! — вставил я с легкой усмешкой.

— Про бутылки мы тогда не слыхали. Собирали плавник — море нередко выбрасывало здоровенные коряги. Впрочем, чего только не выбрасывало в те времена море! Сапоги, кителя, бескозырки, бочонки, ящики и много трупов — немцев и итальянцев. Война и море давали нам недурной «улов».

Однажды, примерно в это вот время, бродили мы, усталые и отчаявшиеся. Накануне был шторм, и об этот вон риф, — Правда указал на небольшой скалистый мыс справа, — разбилась шлюпка с тремя советскими матросами. Полицейские выждали, чтобы они разбились и утонули у самого берега, и только тогда вытащили их. Шкурой своей не желали, сволочи, рисковать. Даже арестовали тех, кто хотел помочь матросам. Из документов узнали, что они с какого-то, наверно торпедированного, эсминца.

Так вот, бродим мы с Васко по раскаленным скалам, еле ноги волочим. Обогнул я вон тот рифик, — Правда указал на скалистый мыс слева, — и даже крикнуть не успел от неожиданности. Здесь вот, где ты сейчас сидишь, лежал, уткнувшись лицом в песок, моряк огромного роста. Мертвый! Ноги его были в воде. По форме я догадался, что это советский моряк. В эту минуту Васко, поравнявшись со мной, заорал во все горло: «Чур, мой!» — и бросился бежать к утопленнику, но я оказался проворнее и опередил его.

Жалко было грабить великана, но Васко гнался за мной по пятам, и нельзя было терять времени. На ремне у моряка висела кожаная сумка. Я отстегнул ее и, отойдя в сторону, обследовал ее содержимое. В алюминиевой коробке оказались разные документы и толстая пачка не наших денег. Некоторые бумажки по краям подмокли.

В это время Васко обшарил карманы моряка, но они оказались пустыми. Левая рука мертвеца была подвернута под грудь, и Васко с трудом разогнул ее. На кисти блеснуло что-то вроде часов, но то были не часы, а, как мы впоследствии узнали, компас. Я сидел вон там, под скалой, и крепко прижимал к себе набитую деньгами сумку. Васко подошел ко мне. Его зеленоватое малярийное лицо было сердитым и в тени казалось зловещим.

— Что в ней? — завистливо спросил он.

— Ничего, просто сумка.

— Рассказывай! Играешь не по-честному! Я первый сказал «чур»! Отдай! Она моя!

— Как же, твоя! — возразил я. — И сумка моя, и часы мои! Я первый увидел моряка. Или нет правды на свете?

Это выражение я перенял от отца, часто повторял его, вот мне и приклеили это прозвище — «Правда».

Васко сжал кулаки и бросился на меня. Мы схватились… Дрались долго и жестоко. Исцарапанные и окровавленные, мы, задыхаясь, катались по песку возле моряка, о котором совсем забыли. Наконец я положил Васко на обе лопатки, и по всем правилам ему пришлось признать себя побежденным.

— Сдаешься? — сидя на нем и тяжело дыша, спросил я.

Васко что-то хрипло выдавил из себя. Я почувствовал к нему жалость и отпустил его. Он умылся в море и молча пошел вверх по тропинке.

Я задержал его за руку.

— Куда ты!

Васко вырвался и схватил большущий камень.

— Я тебя проучу, чертов коммуняга! Отдай сумку, или сейчас же позову матросов!

Мы все боялись матросов с секретной заставы. Я — больше, чем Васко. Тем не менее я сказал угрожающе:

— Зови, коли смеешь!

Васко побежал изо всех сил. Я — за ним. Одним духом взлетели мы на эти вот скалы и помчались по дорожке. На глаза мне попалась какая-то доска, довольно увесистая. Я поднял ее и, прицелившись, швырнул в Васко. Он упал. Я подбежал и в испуге остановился над ним. Он лежал, скрючившись, и скулил. На его стриженой голове вздувалась здоровенная шишка. Охнув, он лягнул меня в щиколотку. Тогда я плюнул ему в лицо. И лишь в эту минуту вспомнил о самом важном: моряка положат среди площади, надругаются над ним. Так поступали со всеми мертвыми советскими бойцами. Кроме того, брат велел мне сейчас же сообщить ему, если я где-нибудь случайно увижу советского моряка, — сообщить и отвести на это место. С другой стороны, каждый, кто находил такого мертвеца, получал денежное вознаграждение. Как бы то ни было, я решил любой ценой помешать полиции осквернить великана. Но как избавиться от Васко? Я присел на корточки возле него и миролюбиво сказал:

— А ты ведь прав. Давай поделим все пополам. С какой стати отдавать матросам наш марафет?

Васко недоверчиво взглянул на меня.

Я расстегнул сумку и отдал ему все деньги. Мальчишка растерялся. Начал считать бумажки но их было так много, что он сбился со счета. Не знаю, приходилось ли тебе наблюдать, как ребенок считает деньги… Не приходилось? Мне до той минуты — тоже. Гадко смотреть!

Васко алчно прижал деньги к груди.

— Отдай и сумку, — стал клянчить он. — Кто-нибудь невзначай увидит их и отберет.

— А еще что! — решительно возразил я. — Не дам. С чем я в школу ходить буду?

— Тогда дай хоть часть листков.

Я подозревал, что именно «листки» ценнее всего остального и брат непременно заинтересуется ими.

— Ни за что! — воспротивился я. — А чем мама будет печку разжигать? Или денег тебе мало? Больно ты жадный!

— Ты ведь и награду получишь! — упорствовал Васко.

— Очень она мне нужна! — невольно проговорился я и, чтобы покончить дело миром, бросил ему алюминиевую коробку. — Держи! И убирайся отсюда. Награда — моя! Только посмей кому-нибудь наябедничать, все зубы повышибаю!

Васко запихал деньги в коробку, сунул ее за пазуху и припустил в город. Я только того и ждал. В том, что брат зароет великана до прихода полиции, я был почти уверен.

Свернув к морю, я долго бежал, пока наконец не заметил нашу лодку. Брат с двумя дружками ловил рыбу. Хорошо, что они были недалеко от берега. Я окликнул их, но они, как все рыбаки, у которых клюет, приблизились с большой неохотой. В нескольких словах я рассказал им, в чем дело.

— Где моряк? — нетерпеливо спросил брат.

— У Красных утесов, — сказал я.

Они послали меня стеречь великана, а сами, поплевав на ладони, налегли на весла. Парни они были горячие и, не долго думая, решили похоронить советского моряка в лесу.

Подбегаю я к утесам и что же вижу: человек пять-шесть цыган топчутся возле моряка, а двое из них обвязывают его под мышками толстой веревкой. Я сразу понял, что они задумали: этакого великана трудно было бы нести на руках, вот они и решили тащить его волоком. Откуда они там взялись, мне и до сих пор невдомек!

В это время лодка показалась, и я, расхрабрившись, сбежал вниз.

— Я первый увидел его! — крикнул я цыганам. — Убирайтесь!

— Заткнись, паршивец! — злобно ответил тощий смуглый цыган и угрожающе шагнул ко мне.

— Сам ты паршивец! — не остался в долгу я. — Вон мой брат подплывает, он тебе голову оторвет.

Цыгане, заметив лодку, засуетились в тревоге.

— Эй, Агуш! — крикнул брат. — Давай уладим дело миром! Парнишка первый увидел его!

— Как бы не так! — цыган свирепо выпучил глаза. — Когда пришли, не было парнишка!

— Он в это время за мной бегал.

— Агуш не признает! — взревел разъяренный цыган и выхватил из-за пояса нож. — Наза-ад!.. Наза-ад!

Цыгане схватились за камни. Наши не испугались. Два-три взмаха весел — и лодка врезалась в песок. Град камней посыпался на рыбаков. Они спрыгнули на берег, и начался жестокий бой. Обычно робкие, цыгане на этот раз не разбежались. Ожидаемое вознаграждение помутило им головы. Брат и его товарищи так орудовали веслами, что цыганские черепа трещали, — здоровые были ребята. Я стоял в сторонке, прижавшись к скале, и дрожал от волнения и гнева, но в драку не лез, так как брат крикнул мне, чтобы я не вмешивался.

Опомнился я лишь тогда, когда из-за мыса, через который прошли мы с Васко, показались матросы. Вел их цыган. Я так и не заметил, когда он улизнул с пляжа, хотя, может, он был заранее оставлен на страже. Матросы что-то кричали, но дерущиеся не слышали их и продолжали битву. Наши прижали цыган к береговому утесу и готовились сбросить в море. Тут унтер-офицер поднял карабин и выстрелил в воздух. Драка прекратилась. Я спрятал сумку в щель между камнями и подбежал к брату.

Начался спор с матросами. Унтер-офицер, тупой парень, ничего толком не понимал и, так как цыгане первые позвали его на помощь, считал, что право на их стороне. Откуда ему было знать, что рыбаки спорят не из-за денег. Брат было предложил отвезти великана в лодке, но цыгане опять схватились за ножи. Добыча — их, и только они сдадут труп начальству. Брат продолжал настаивать на своем: бесчеловечно, мол, тащить мертвеца волоком, — и пригрозил матросам. Тогда унтер-офицер, от большого ума, взял наших на мушку. Впрочем, кто его знает, может, цыгане пообещали ему на водку. Тут только рыбаки поняли, что их дело не выгорело: все равно уже было невозможно тайно похоронить моряка.

Силуэты цыган-могильщиков прошагали на фоне белесого неба и исчезли. За ними скрылись и фигуры двух матросов, примкнувших к винтовкам штыки — чтобы не сбежал «большевик»!

Окровавленные, в изодранных рубахах, рыбаки стояли, виновато опустив головы: не смогли спасти великана!

Я отдал брату документы. Тот наскоро просмотрел их и сказал:

— Он командовал эсминцем!

Брат назвал фамилию капитана и номер его корабля, да я их не запомнил.

— Катись домой и никому ни слова! — сказал он мне.

Я помчался в город.

Цыган я увидел перед немецкой комендатурой. Они нетерпеливо курили, то и дело сплевывая на землю. Я присел в тени пыльной акации и стал смотреть на черный ход, куда, по-видимому, внесли великана. Немного погодя оттуда выскочил шпик. Он был вне себя от гнева. Набросившись с кулаками на цыган, он заорал:

— Скоты! Болваны! Зачем вы его волокли? Он еще теплый!

Великан умер по дороге…

Бедняга! Бог знает сколько миль проплыл он, борясь с волнами, добрался до берега и там потерял сознание…

Правда вскочил, злобно пнул черную корягу, лежавшую рядом с нами, и продолжил:

— Вечером к нам явились шпики. Васко, мой дружок, отдал деньги отцу. Тот, поняв, что на эти рубли ничего не купишь, отколошматил сынка. Васко рассказал ему про моряка, сумку и документы. Они побежали в полицию за наградой, но опоздали: цыгане опередили их.

Шпики отобрали у меня сумку. Она была пуста. Брат еще на пляже спрятал документы за пазуху, а я соврал, что цыгане все отняли у меня. Шпики, конечно, не поверили, но бить меня на глазах у матери не решились. Обшарили весь дом и спросили, где брат. Но он еще не вернулся с рыбалки.

Его схватили ночью: он с товарищами пробирался в горы, опасаясь ареста.

На другой день среди площади лежали рядышком мой брат и советский капитан. Вокруг не было ни души. Никто не показывался на улицу. Мы так и не узнали, где их потом зарыли.


Я сидел на уединенном пляже, смотрел на баркас и на его оранжевое отражение в воде, и горькие думы теснились в моей голове. И эти берега, и синеющий летний день, и спокойная прелесть окружающего нас мира — все это подарено нам неизвестным советским моряком и братом Правды…

Море по-прежнему было безумно синим и бесчувственным. От утесов исходило густое ржавое сияние, дымясь, как над жертвенником.

Больше нам не сиделось здесь.

Мы перебрались в лодку и, взявшись за весла, поплыли к горизонту.

ДУЛ СЕВЕРО-ВОСТОЧНЫЙ ВЕТЕР ГРЕОС

Большой приморский город был дочиста подметен вчерашней бурей. Его безлюдные улицы и старые фасады навевали тоску. Я вздохнул с облегчением лишь после того, как сел в скорый поезд, идущий в Софию, и протер глаза, засоренные песком.

Немного погодя поезд тронулся и тотчас же погрузился в бескрайнюю хмурость октябрьского дня. Струясь с пасмурного белесого неба, она, казалось, обесцвечивала все краски в мире.

Веселые багряные рощи, оливково-зеленые камыши, чистая черная тушь пашен, мягкая охра холмов, атласные небеса — все потемнело, все растворилось в серых тонах ветреного дня.

Мимо меня пробегали голые пейзажи осиротевшей осенней земли, рождая в душе томительную смесь безнадежности, скуки и грусти.

Для одинокого пассажира нет ничего тягостнее таких дней.

Особенно когда в поезде пусто.

В такие дни не помогают и книги. Читаешь, А на страницы падает докучливое отражение серого дня, и кажется, от этого линяет сама фантазия.

Я поднялся и прошел в вагон-ресторан. В нем было пусто и холодно. Не снимая плаща и берета, я заказал рюмку коньяка. В море я немного простудился.

Официанты оказались неразговорчивыми и важными. Таким лучше быть швейцарами. Примирившись с вынужденным одиночеством, я заставил себя думать о разных приятных вещах.

Мне припомнился жаркий летний день, свежая синь моря, желтые берега и черная лодка барбы Николая. Мы ловили рыбу и молчали. Борода его была бурой, словно сухие водоросли.

— Привет, коллега! — произнес кто-то за моей спиной почтительно-фамильярным тоном, прервав мои мысли.

Это был сухопарый бодрый старичок в черном выходном костюме и черном же демисезонном пальто. На голове у него был огромный берет, и быть может, поэтому его монашески худое лицо выглядело совсем миниатюрным. Кашне, к моему удивлению, не было белым, не было и шелковым, а из какой-то бумажной материи в крупную клетку: желто-черно-красное. Старикашка напоминал чучело и невольно вызывал усмешку. Я видел его впервые.

Сначала я было подумал, что он из тех незадачливых провинциальных поэтов, которые всю жизнь мечтают о мировой славе, корпят над входящими и исходящими в каком-нибудь учреждении и, выйдя на пенсию, с буйной ученической страстью отдаются «искусству». Порою — это хорошие люди, мечтатели и вечные неудачники, в которых есть нечто поистине трогательное: их беззаветная любовь к поэзии. Но порою — это озлобленные маньяки, приводящие тебя в бешенство своей грубой лестью, марающие все вокруг себя и превращающие случайную встречу в проклятие.

Этот как будто не был таким. От него веяло каким-то изяществом, артистичностью, чем-то присущим только ему. Скорее всего, в нем сказывалось сдержанное благородство и чувство собственного достоинства.

— Здравствуйте, — ответил я холодновато и немного недоуменно, но опасаясь, как бы он не оказался каким-нибудь знакомым, которого я забыл, тут же добавил более учтиво: — Куда путь держите?

— Да вот, в столицу. На конференцию.

— А-а-а, — протянул я.

Наступило до глупости неловкое молчание. Старичок стоял рядом, словно нищий, и мне было ясно, что он не менее одинок, чем я, и очень не прочь поболтать. Я был готов пригласить его за свой столик, но, с другой стороны, он не казался мне весьма симпатичным. Существует особый вид пассажиров: любопытные. Они беспардонно копаются в твоей душе и осыпают тебя тысячами интимных вопросов. Поэтому я предпочитал оставаться наедине с чудесными воспоминаниями лета и представлять себе грубое обветренное лицо старого моряка — барбы Николая. Но пока я размышлял, как мне поступить, старикан застенчиво обратился ко мне:

— Извините, можно подсесть?

— Прошу! — ответил я, сделав широкий жест, после чего снова замкнулся в себе.

Старикан деликатно опустился на стул. Как видно, он почувствовал мое желание держаться на расстоянии. Мы несколько секунд смотрели друг на друга, а затем одновременно опустили глаза. Мне стало жаль его, захотелось сказать, что я вовсе не гордец или нелюдим, но что-то удерживало меня. Быть может, его вид.

— Извините, что я, так сказать, нахрапом, но… — смущенно произнес он. — Уж очень я обрадовался, увидев вас. День такой скучный, а я человек общественный, не могу без людей. Вы ведь художник, неправда ли?

— Да-а, — не совсем уверенно протянул я. — Как вы угадали?

Старикан усмехнулся с некоторым превосходством.

— По берету и… волосам, разумеется.

— Наружность порой бывает обманчива…

— Скажу не хвастаясь, что я редко ошибаюсь. К тому же у вас длинные пальцы!

— Вы очень наблюдательны, — сказал я с усмешкой.

— Что поделать, профессия, — скромно промолвил мой собеседник.

Я насторожился. Без сомнения, он был как раз из тех, кого я боюсь, как огня.

Старикан привстал и со старомодным поклоном галантно протянул мне руку.

— Позвольте представиться: Петр Камов, заслуженный суфлер республики! — торжественно произнес он, особенно подчеркнув слово «республики», чем вызвал у меня представление о заглавной букве, энергично потряс мне руку и снова сел.

— Иванов, — пробормотал я с невольной улыбкой.

Я не мог не улыбнуться: мне было известно, что есть заслуженные и народные артисты, но о заслуженных суфлерах республики я не слыхивал.

Как бы то ни было, завязался вялый разговор на общие темы. Старикан оказался забавным, словоохотливым и умным собеседником. За каких-нибудь полчаса он выложил всю свою незадачливую биографию, не утаив, что ему стукнуло шестьдесят пять лет, что он «вечный холостяк» и «старый разбойник». Что он хотел сказать последним выражением, я так и не понял. Спросить же не спросил. Неудобно было.

У нас нашлись общие знакомые, мы в меру посплетничали, но настроения откровенничать у меня не было, и поэтому, несмотря на его умелые подходцы, я сохранил полное инкогнито. Меня очень смущал титул «заслуженного суфлера», и я делал все возможное, чтобы пресечь зарождающуюся между нами близость. Порой мне даже казалось, что старикан немного не того.

Мы заговорили о море. Оказалось, что мой спутник страстный удочник. Поняв, что и моя скромная личность принадлежит к «великому племени рыболовов», он незаметно перешел на ты и, мешая ты с вы, рассказал несколько чудесных историй. Так, слово за слово, «заслуженный суфлер» добрался до одной «особенной» истории.

Я заказал два коньяка и при этом вспомнил шутливое двустишие:

День начался неудачно —
Коньячно.
— Наш театр принял на себя шефство над заставами и маяками, — начал Камов. — К сожалению, мы редко вспоминали о своих обязанностях, а вспомнив, тотчас же забывали о них. Сценическое искусство — это, как вам известно, тяжелый, непосильный труд. Уйдя с головой в постановки, интриги, премьеры, мы вряд ли вспомнили бы тот торжественный день, в который мы посетили штаб, если бы в местной газете не появилась корреспонденция, взволновавшая весь округ.

Я, суфлерская косточка, дословно запомнил текст и надеюсь, вы позволите мне процитировать его. Если местами он покажется вам суховатым, то это не моя вина. Так вот:

«С некоторых пор, — сообщалось в корреспонденции, — пограничные заставы в Н-ском районе днем и ночью подстерегали связного иностранной разведки. Он, однако, был неуловим, как фантом. Пограничники по многим признакам установили его присутствие, однако все их усилия задержать нарушителя были тщетны.

Моряк Иван Радев с Н-ского маяка часто разглядывал в бинокль пляж соседнего поселка. Трудящиеся загорали на золотом песке, купались, набирались сил для новых трудовых подвигов. Некоторые из, них были аквалангистами и, ныряя в синее море, били гарпунами кефаль. Моряку Ивану Радеву нравилось наблюдать за людьми-амфибиями: редкое зрелище, как магнит, притягивало вчерашнего деревенского парня.

Однажды утром он заметил, что в море погрузилось трое аквалангистов, а немного погодя вынырнуло четверо. Он было подумал, что это ему лишь показалось. Через несколько дней, однако, под воду ушло четверо, а вышло оттуда всего трое.

Сообразительный моряк догадался, что дело нечисто. Оглядел горизонт. Тот был пуст, лишь на мгновение мелькнуло какое-то белое пятнышко, которое тотчас же слилось с молочной дымкой, застилавшей небосвод. Для опытного взора было ясно, что это — парус.

Моряк немедленно доложил о случившемся своему начальнику. Неделю спустя связной-фантом был задержан.

Иван Радев удостоен высокого отличия.

Хвала и честь бдительному моряку!»

Корреспонденция, как корреспонденция. Но самый факт был поразителен: враг, как говорится, применял новые средства. Может быть, вам это покажется смешным, но люди на пляжах стали с подозрением озираться по сторонам…

Мы решили посетить отдаленный маяк и сыграть для матроса Ивана и его товарищей. Кое-кто из молодежи, мечтающей о «софийской славе» и «большой публике», встал на дыбы: бессмысленно, мол, тащиться всем театром в этакую даль ради десятка матросов, туда, дескать, все равно не доберешься из-за отсутствия транспорта, вообще все это сплошная демагогия, ибо там никто не поймет «Антигону», и так далее, и тому подобное, все в том же духе. А ларчик просто открывался: сезон подходил к концу, и они торопились в Софию, где ежегодно к этому времени происходила «вербовка» актеров. Ты ведь знаешь нашего брата — скитальцы, аркашки…

Кстати, позвольте сделать небольшое пояснение: «Почему непременно «Антигона»?» — спросите вы. Очень просто: нашему директору, молодому талантливому режиссеру хотелось проверить, как такая публика воспримет классику. Бытовых пьес он не любил и считал, что классика не для одних горожан, а вообще для всего народа. Естественно, его соблазняло и то, что играть мы будем под открытым небом.

Руководство сообщило о своем намерении штабу. Флотские переправили декорации морем, а пограничники отпустили грузовик под костюмы и мелкий реквизит. Театр располагал собственным автобусом, в котором мог поместиться весь состав. Вы скажете — все это подробности, но они имеют значение. Впрочем, если по-вашему они скучны, то я буду продолжать, как говорится, по диагонали… Мерси!

Выехали мы ранним утром, когда лето сияло во всей своей свежести. Для меня, старой театральной крысы, путешествие казалось великолепным. Давненько не бывал я на лоне природы!.. Мы перевалили через низкие лесистые хребты, проехали через небольшие прибрежные деревеньки, повернувшиеся спиной к морю, через молодые дубовые рощи с камышовыми шалашами кочующих каракачан на полянах. Перед моими глазами раскрывался настоящий мир, в котором не было искусственного освещения, картона и париков и который не пропах пылью и столярным клеем. То же переживали и мои пожилые коллеги — любовались природой-матушкой. Зато юнцы… юнцам было наплевать на природу, они шумели, паясничали, вообще, как бы вам сказать… Не знаю, подметили ли вы, что некоторые молодые люди начинают вести себя чересчур легкомысленно, словно с цепи срываются, стоит им выехать из города, где они живут… Нас это, конечно, огорчило. Мы было попробовали усовестить их по-нашему, знаете, по-театральному, припомнили им невзгоды, которым в свое время подвергались бродячие труппы, но куда там — они уже успели, простите за выражение, распоясаться. Вот почему не в пример лучше, когда директором назначают человека пожилого, солидного…

Ну вот, подъехали мы к развилке и остановились. Оттуда на маяк шла лесом грунтовая дорога. Целая рота матросов и пограничников и огромная толпа крестьян, рыбаков, шахтеров, стариков и детей торжественно встретили нас. Флаги, охапки цветов — как тут не прослезиться от умиления!

Молоденький лейтенантик приветствовал нас пламенной речью. Я не забуду, как он произносил слова «дорогие народные артисты», ну, просто благоговел, словно мы были посланцами иного мира. Не отставали от него и остальные.

«Привет народным артистам! Привет народным артистам!» — звонко скандировали детишки, и над молодой солнечной землей гремело пьянящее ура.

Театр впервые приезжал в эту глухомань.

Матросы мигом разгрузили реквизит и принялись вьючить его на рослых горных мулов. Распоряжался ребятами старшина, коренастый, плечистый мужчина с гайдуцкими усищами.

— Осторожнее, товарищи, осторожнее! — покрикивал он. — Нежнее, говорят вам, обращайтесь! Ведь это же бутафория!

Шествие направилось к маяку. Точь-в-точь крестный ход с хоругвями, а святые — это мы. Просто неловко!

Немного погодя спустились мы в какую-то лощинку, и знаете, что там предстало нашим взорам?.. С полсотни оседланных и готовых в путь мулов, украшенных венками. Лейтенант, остановив передовую группу, взобрался на сухой пень и объявил:

— Товарищи артисты! Дорога вам предстоит дальняя — километров десять, так вот товарищи из кооперативного хозяйства позаботились о вашем транспорте. Прошу занять места!

Произошел небольшой конфуз. Дамы оторопели, юнцы начали посмеиваться. «Ох, — говорю я себе, — сорвалось торжество!»

А лейтенант поднял руку и умоляющим голосом произнес:

— Пожалуйста, товарищи! Не омрачайте нам радость!

Делать нечего, директор и кое-кто из «стариков» взобрались на мулов, матросы помогли дамам, юнцы, со своей стороны, проявили сознательность, и каждый взял с собой в седло по ребенку. И вот мы, словно иисусы на ослятях, тронулись в путь.

И смешно, и трогательно!

Народ почтительно шагает по сторонам. Стар и млад глазеют на нас, как на неземные существа. Не пропускают ни одного нашего слова, ни одного жеста, ни одной улыбки, а мы, кумиры, важно покачиваемся в седлах. Юнцы, разумеется, отпускают шуточки. Я пришпорил своего длинноухого скакуна и присоединился к их компании. Вообще-то меня в театре все любят, но тут, гляжу, юнцы вздумали разыгрывать меня, словно какого-то дядюшку-провинциала. «Ну, уж нет, — говорю им, — это не дело! Народ окружает вас ореолом, а вы швыряете этот ореол в кусты!» И представьте себе, шуточки замолкли, ухмылочки как ветром сдуло…

Едем мы, а вокруг вековые ясеневые леса, светлые поляны, непроходимые джунгли, пещеры. Прелесть! Над головою плывут прямо-таки бутафорские облака, и мне кажется, что я участвую в какой-то фантастической пьесе.

Заметьте, такое чувство пришло ко мне впервые! Могу вас уверить, что меня никогда не тянуло в актеры. Еще будучи гимназистом, я увлекся невидимой работой суфлера и, так сказать, сам избрал свой жребий…

Долго ехали мы по извилистой лесной дороге.

Но вот перед нами открылась синяя панорама моря, и над самым горизонтом — белая башня маяка.

Выехали мы на широкую лужайку и — новый сюрприз!

На зеленой траве домотканые холстины белыми дорожками протянулись, параллельно им — новенькие пестрые половики. А поодаль костры дымятся. Над ними жарят на вертелах барашков. Пахнет лесными травами и жареным мясом. А на холстинах всяческая снедь навалена: караваи домашнего хлеба с золотистой корочкой, пузатые бутылки с искристым вином, груды жареной рыбы, диких голубей, вареных кур, тушеных зайцев, ранние овощи, черешни и земляника, разная рыба — вяленая и соленая, домашние колбасы и сыры, орехи, миски со взваром и простоквашей — чего-чего только там не было! Ах, извините, вдобавок ко всему жареные дикие кабанчики под хреном!.. Ясно, народ решил не ударить в грязь лицом не только обычая ради!

Началось тут веселье, ели-пили до отвала, а потом пляски завели — в общем надо самому все это пережить, чтобы почувствовать всю исконно болгарскую, точнее — фракийскую (местные крестьяне были переселенцами из турецкой Фракии) красоту этого нигде не отмеченного праздника.

Потом все разбрелись по лесу и побережью.

К сумеркам все вернулись на лужайку. Там уже была сколочена широкая эстрада, и от нее тянуло тончайшим ароматом свежей листвы и стружек, а в стороне были приготовлены четыре кучи дров и хворост для костров: их должны были зажечь, когда стемнеет. Хозяева позаботились и об освещении.

Ровно в половине девятого народ расселся полукругом. Директор вышел на эстраду и сказал несколько слов об авторе, пьесе и актерах.

Представление началось.

Гляжу, играют вяло, без настроения, реплики часто путают — а ведь это же стихи, коллега, изящная словесность, особой отделки требует… «Ну, — думаю я, — держись, Камов! Спасай положение!» В такие минуты — на меня вся надежда. Ну, ладно, кое-как к концу парода хор фиванских старцев выкарабкался. Зрители молчат, не шумят и не кашляют, дух притаили. Значит, понимают, значит, понравилось! Стою за ширмами и глазами спрашиваю директора — с чего бы это актеры словно сонные мухи. А он отвечает, что моряк Иван, виновник торжества, отсутствует — награжден пятью днями домашнего отпуска, вот наши и играют через пень в колоду. «Ах, ты, — думаю, — вот оно в чем дело, как это моряк Иван из головы у меня вылетел!» Подаю Креону реплики, а в паузах говорю:

— Публика-то какая, братцы! Мечта! Жаль, конечно, что виновника торжества нет, но зато народ перед вами!

Разжечь их стараюсь.

Но в первой же стазиме пропустили первую антистрофу, кое-кто услышал меня, спохватился, и все спуталось. Началась такая какофония, что не дай бог! Кто-то постарался вызвать смех у фиванских старцев. Тем временем стемнело, и дисциплина окончательно пошатнулась. «Пора, Кондич! — шепчу я директору: — Вели зажигать костры. Народу хочется увидеть зрелище!» А про себя думаю: «Когда вспыхнут костры, будет романтика, таинство. Наши вдохновятся».

Сделалось светло, как днем, в дыме, костров было нечто мистическое. Странные, удлинившиеся тени, древняя классическая декорация, невиданные костюмы — феерия!

А представление по-прежнему хромает. Спектакль ведь не просто скрипка, у которой ничего не стоит исправить фальшивый тон, а целый оркестр! Да и постановка сама по себе была оркестровая.

Незадолго перед четвертым эпизодом отзываю в сторонку Креона — Толстунова… Юноша, кстати сказать, свыкся со своей не весьма сценичной фамилией, не думает менять ее, кокетничает ею… Так вот, отзываю я сего исключительно талантливого актера, бывшего докера, потомственного пролетария, в сторону, ибо показалось мне, что именно он морит со смеху фиванских старцев.

— Толстун, — шепчу, — ну-ка дыхни.

Тот упирается. Типичный, должен вам сказать, представитель богемы, баловень публики, особенно — женщин.

— Дыхни! — повторяю.

— Не валяй дурака, папаша! — возражает он. — Что мы, в церкви?

— Вот именно в церкви! — повышаю я голос. — Чем сцена не церковь? Храм!

А он, извините, отвечает:

— Привет от мадам Розы! — и ухмыляется.

Иными словами, склероз, мол, тебя одолел.

Тут я вспылил.

— Рыбаки, — кричу, — пришли своего брата увидеть, а ты, сволочь, Мельпомену компрометируешь. Позор!

— Ку-ку! Мадам Роза! — продолжает измываться он, а от самого, простите за выражение, перегаром, как от винной бочки, несет.

— Вот оно что! — говорю. — Все ясно! Продолжай в том же духе, пока голову не сломишь! Но чем народ-то виноват, что такие вот хулиганы на его спине выезжают? — И в возмущении поворачиваюсь к нему спиной.

Я далеко не святой и выпить иногда не дурак, и к юнцам отношусь с отеческой заботой, недаром они меня «папашей» зовут, но морской закон соблюдаю строго: на борт пьяным не поднимаюсь!

Ну, ладно, в пятом эпизоде получилась полная галиматья — позор на всю мою жизнь! Является Тирезий-прорицатель, я подаю ему реплику, а он, не расслышав, начинает с конца. Вместо того, чтобы сказать:

Мужи фиванские, вдвоем пришли мы
С глазами одного. Для жалкого слепца
Без вожака дорога невозможна…
он шпарит:

Ты разберешься в знаках моего
Искусства. Я на гадательском престоле
Был, к которому все птицы прилетали…
Затем, прислушавшись к моему шепоту, возвращается к началу:

Мужи фиванские… и так далее.
Креон, и тот увяз в репликах о золоте Сард и сокровищах Индии. А ко всему прочему, в хоре смех! Безобразие! Гроша ломаного не стоим и где же — в лучшей сцене! Директор рядом со мной губы в кровь кусает. Трагедия!

Бедняги зрители глаза таращат, силятся понять текст и ход действия…

Актеры все же выбрались из трясины, и экзод, должен признать, прошел недурно. По-ремесленнически, но недурно.

Кончились наши муки.

Народ молчит — потрясенный, растроганный, очарованный. А может быть, обманутый? Актеры, думая, что «публика» не разобралась в конце, вышли и стали кланяться, не дожидаясь вызовов. Тогда матросы бросились на эстраду, подняли их на руки и понесли к зрителям. А те, повскакав с мест, аплодируют, беснуются.

Просто фантастично!

Гляжу, крестьянки обнимают Антигону, словно богородицу, и кончиком косынки утирают свои женские слезы.

Древние старики плачут, руки Гемону и Тирезию целуют. Один из них, с библейским ликом, говорит, не вытирая слез:

— Вы, пожалуй, того, спутались малость, но это, стало быть, от винца. Наше винцо забористое!.. Спасибо вам, спасибо! — И кланяется в землю. — По гроб жизни помнить будем.

Все поняли и — простили… Народ!

А наши — пристыжены, сконфужены, жалки.

Снова все уселись за трапезу. Дудочники и волынщики вовсю стараются, крестьянские девушки заливаются-поют, а наши, как воды в рот набрали, сидят, опустив головы. Деликатные хозяева подумали, что это с усталости, и немного погодя ушли восвояси. (Темень. Ночь. Женщины и ребятишки. До дому — километры…)

Матросы натаскали одеял, и мы улеглись на лужайке. А над нами зеленые звезды сияют, рядом тихо стонет море…

Утром проводили нас так же торжественно — флаги, цветы. Щедрые, великодушные и добрые.

— Не забывайте нас! Почаще приезжайте! Хорошее это дело — театр! Чудесно сыграли! Великое страдание мы увидели! Нельзя было без слез смотреть! — слышалось со всех сторон.

Сели мы в автобус — и на полном газу обратно. Едем и молчим. Опозорились!

Через час-полтора автобус стал огибать огромную дугу какого-то залива. Дорога пролегала возле самых дюн, кое-где поросших жесткой травой. Море — васильковая синь. А над заливом строго вырисовывается этакая голая гора — словно попавшая сюда с мертвой планеты. Пустыня. И странное, рассеянное освещение.

Смотрю, какой-то верховой мчится во весь опор по влажной полосе пляжа и то и дело поглядывает в нашу сторону. Обогнать, думаю, хочет. Когда он поравнялся с автобусом, вижу — моряк. Мне сделалось смешно — моряк на лошади! Но тут я припомнил рыбаков Верхарна и книгу о Джеке Лондоне. И не знаю уж почему, зрелище показалось мне очень красивым. «Нарочный, думаю, спешит куда-то». За спиной — автомат. Граница!

Верховой промчался мимо нас, описал широкий полукруг и остановил коня на дороге перед нами. Когда мы подъехали, поднял руку. Я сидел рядом с шофером и сказал, чтобы он затормозил. Моряк ловко спрыгнул с седла и подошел к нам, ведя на поводу вспотевшего коня. Я открыл дверцу и спрашиваю с улыбкой:

— В чем дело, орел?

Моряк бросил поводья, вытянулся и, приложив руку к бескозырке, доложил прерывающимся от волнения голосом:

— Товарищ начальник, матрос Иван Тодоров Радев из подразделения 50—385 прибыл по распоряжению начальства!

Моряк Иван!

— Здравствуй, орел! — говорю я и протягиваю ему руку. — Вольно! Я, как говорится, казармы и не нюхал, так что расскажи толком, каким ветром тебя принесло?

Моряк опустил руку, смущенно оправил ремень автомата и молча уставился на меня. Красавец-болгарин! Такой стройный, обветренный.

— Кто тебя прислал? — задал я наводящий вопрос. — По какому делу?

— Лейтенант Неделкин… Я только что вернулся морем, узнал, что вы были у нас, и такая досада меня взяла: я ведь в жизни не видал настоящих артистов, в наших краях они не бывают… Лейтенант сказал, чтобы я взял его коня, я припустил напрямик и… — Моряк потупился.

Представляете? Моряк Иван летел по кратчайшим тропам, через леса и болота, по обрывам, пескам и холмам для того только, чтобы увидеть настоящих артистов! Увидеть и пуститься в обратный путь!

Коллега! За свою долгую жизнь я имел счастье видеть величайших актеров Болгарии и некоторых зарубежных. Но вряд ли когда-нибудь древняя трагедия «Антигона» звучала так сильно, так чисто и так захватывающе, как тогда:

в один прекрасный летний день,

среди пустынных желтых песков,

на фоне вечного моря —

перед одним-единственным зрителем!

И заметьте: без декораций, только в гриме и костюмах!

Моряк Иван один сидел среди воображаемого зала, смотрел на воображаемые декорации и плакал. Плакал от радости, что ему привелось увидеть настоящих артистов!

И я могу заверить вас, что он действительно увидел настоящих артистов!.. Нет, они не играли. На их лицах светился золотистый отблеск дюн…

Мельпомена, наша добрая богиня, осенила их.


Паровоз сипло прогудел. Мы приближались к какой-то станции или мосту. Петр Камов отпил немного коньяку и задумчиво сказал:

— Да-а, мне пора… — Неожиданно поднявшись, он стал оправлять свое кашне.

— Куда это вы так вдруг? — в недоумении спросил я.

Петр Камов виновато усмехнулся.

— Сейчас будет моя станция. Там меня ждут молодые люди из села Вишнево. Я приезжаю к ним каждый понедельник, в наш выходной. Готовим одну пьеску.

— Но ведь вы же едете в Софию, на конференцию!

— Я пошутил, извините. Уж больно одиноким я себя чувствовал… К несчастью, еще никто не догадался созвать конференцию суфлеров, — и, лукаво улыбнувшись, он добавил: — Быть может, только по этой причине никто еще не удостоился звания «заслуженного суфлера Республики»… Счастливого пути, поэт! Как только мы заговорили о море, я сразу же догадался, что это вы. До свидания! Извините! — Он по-старомодному поклонился и галантно протянул мне руку.

Поезд остановился. На перрон сошел лишь один пассажир — Камов.

Хорошенькая белокурая девушка и дочерна загорелый парень встретили его с сияющими лицами. Они уселись втроем в расписную телегу, запряженную парой горячих коней. Парень хлестнул лошадей кнутом, и те помчались по чернеющему проселку.

Петр Камов махнул мне рукой, и телега покатила куда-то в простор серой осенней равнины.

Дул северо-восточный ветер греос и развевал гривы горячих гнедых коней.

ВАШ КОФЕ, СУДАРЬ!

Драмудан бушевал целую неделю, и уже не было никакого сомнения, что тучи рождаются где-то над дальними просторами моря. Сухая декабрьская стужа сковала пески, скалы, старые смоковницы. Среди этого неподвижного пейзажа не застыло лишь море. Оно еще переживало бурю.

Я сидел в казино и глядел, как северный ветер сметает с набережной последние песчинки: те, которые не успели замерзнуть. Острова и горбатая гора над заливом потеряли всякую привлекательность под пасмурным, насквозь серым небом. Неба в сущности не было: оно скрылось за почти осязаемой массой замерзающего воздуха.

Порт был пуст и безлюден. Рыбачьи суда рано на рассвете ушли в море на поиски последней скумбрии, а шаланды рыбаков, вытащенные на берег, походили сейчас на дохлых рыб.

В старой чугунной печке, бог весть когда доставленной из Вены, неистово пылали длинные сырые поленья. Возле нее было нестерпимо жарко, а спина мерзла: печке не хватало силенок обогреть просторнее квадратное помещение портового ресторана, за которым среди местных жителей сохранилось претенциозное старое название «казино».

Сейчас ресторан был пуст.

Заведующий — барба Никос, пожилой грек из Стамбула, — приводил в порядок небольшой буфет. Я зябко поеживался возле печки, досадуя на дурную погоду. Приближался Новый год, и пора было вернуться в столицу, но шторм отрезал все пути. В такую погоду небольшое рейсовое суденышко не ходило, а дорогу по суше затопило. Городок, отрезанный от материка, заброшенный на маленьком скалистом полуострове где-то у черта на куличках, доедал свои скромные запасы. К счастью, истощенный драмудан уже стихал, и из портового управления сообщили, что «лодка» скоро прибудет. Я ждал ее с нетерпением.

— Чего приуныл! — крикнул мне барба Никос. — Уедешь, не бойся! А я пока сварю тебе кофе, какого ты в жизни своей не пил. Экстра-прима!

Мне не хотелось кофе, да я и не очень-то любил его.

— Ну уж это ты брось! — Барба Никос почувствовал себя обиженным. — Кофе — великое дело! Ты как предпочитаешь: по-турецки или по-французски?

Я снова отказался.

— Я угощаю, слышишь! — рассердился он. — Дают — бери! А в придачу расскажу тебе про один случай.

Ради случая я согласился. К тому же мне не хотелось дальше обижать такого любезного человека. У него была чудесная слабость: придумывать разные поводы для того, чтобы сварить лишнюю чашку кофе.

Барба Никос был докой в своем деле. В Стамбуле его отец держал известную кофейню «На трех углах», сын унаследовал отцовское ремесло. В Болгарию он переселился давно, во время очередной резни малоазиатских греков. Он много повидал и пережил на своем веку, сменил много профессий, но приготовление кофе осталось его любимым делом.

Священнодействуя над кофейником, барба Никос успел рассказать мне и о стамбульских кофейнях, и об их завсегдатаях, и о способах приготовления напитка, и о Малайе — родине драгоценных зерен. В общем преподал мне целую науку о кофе и людях. Во всем этом он разбирался на зависть тонко. Следуя приобретенной в кофейнях привычке, барба Никос любил пофилософствовать, подчас поражая меня своим огромным жизненным опытом и охотой к сентенциям.

Человек живой и проворный, он подбегал вплотную ко мне, когда ему хотелось быть особенно убедительным. Это было забавно.

Наконец кофе «экстра-прима» был готов.

— Буюрум! — по-турецки обратился ко мне барба Никос. — Чистое дело!

Кофе действительно был превосходен. Барбе удалось сохранить экзотический аромат напитка, не знаю уж почему ожививший во мне побледневшее представление о южных островах и тропической жаре. Мы шумно, по-восточному, втягивали в себя обжигающую жидкость и молчали. Покончив и с этим священнодействием, барба Никос аппетитно причмокнул, устроился поближе ко мне и сказал:

— А теперь слушай.

И я приготовился слушать.

— В те годы был я подручным в одной бургасской кофейне. Город тогда, должен тебе сказать, был еще мал и непригляден. Не знаю, известно ли тебе, что основан он после освобождения. В турецкое время было там чье-то поместье с деревянным причалом, где анатолийские лазы грузили свои фелюги деревянным углем… Так вот, хозяином у меня был армянин… Как он выглядел? Как все армяне: низенький, тучный, плешивый, с большим носом. Не скажу, чтобы он был скверным человеком, но все же — хозяин остается хозяином.

— Нико, три чашки цирюльнику!

И я мчался в цирюльню.

— Нико, пять чашек мяснику!

И я мчался в мясную, жонглируя словно циркач подносом, и подавал верзиле-мяснику и его перепившимся дружкам полные чашки.

— Нико, десять чашек в общину!

А там смотрели в оба, чтобы чашки были чистыми, кофе — непролитым. Чиновники, одним словом! Помню, как-то расплескал я все десять чашек — на какую-то франтиху зазевался. После этого я долгое время не был уверен — одно у меня ухо или два. А по нашей кофейной части слыл я, между прочим, лучшим.

И так вот — «Нико! Нико!» — с утра до позднего вечера, зимой и летом. Кофе тогда было в большом почете.

Стоял, как сейчас, декабрь — стужа и ветер. Сам знаешь, в наших краях снег выпадает редко. Дул этот самый драмудан. Кофейня находилась между портом и вокзалом, так что нам были видны и поезда и пароходы. Сообщение тогда поддерживалось итальянской компанией «Ллойд-Триестино». За день до этого пришел из Стамбула пароход «Фортуна», не рейсовый — специальный. Не знаю уж почему, но беженцы-армяне возвращались тогда на родину. По этому случаю дела наши шли бойко. Пароход должен был отвалить ровно в двенадцать, зайти в Варну и, приняв еще одну партию, взять курс на Одессу.

Вероятно, было уже без четверти двенадцать, потому что проревел первый гудок. И тут перед кофейней остановилась пролетка, запряженная взмыленными лошадьми и доверху заваленная чемоданами. С нее сошел меняла Саркиз Папазян, толстяк и миллионер. Все коммерсанты до одного были, как говорится, в жилетном кармане у этого старого холостяка. В те времена ведь все на ростовщиках держалось… Так вот, сошел он багровый от нетерпения, в черном парадном костюме и щегольском котелке.

— Один тройка, Оник! — кричит с порога, а лицо лоснится, как начищенный медный таз. — Саркиз уезжает! Последний чашка кофе! Живо! — и размахивает при этом своими короткими руками.

Он, нужно сказать, очень любил кофе — «густой-сладкий-турецкий-пенистый» — и выдувал не менее десяти чашек в день!

Будучи человеком суеверным и особого нрава, он перед каждой серьезной аферой заказывал три чашки кофе и важно, словно турецкий паша, выпивал их одну за другой.

Хозяин мой, чтобы не ударить лицом в грязь, решил сам сварить кофе, не доверил этого дела другому подручному, хоть тот и был его сыном… Почему, спрашиваешь? Хм, был у них свой секрет: клиентам поважнее варили чистый кофе, ну, а для простонародья собирали гущу из выпитых чашек.

Я тебе вот что скажу: рожь и жареный горох и я подмешивал, такое уж наше ремесло, но гущу — никогда!

Тем временем я сбегал с заказом в таможню, на обратном пути, слышу, и второй гудок проревел, а перед менялой, гляжу, на мраморном столике — черный такой был — только две пустых чашки. Папазян нервничает, пальцами по столику барабанит, поглядывает то на пристань, то на занавеску, за которой возился мой хозяин.

— Шевелись, Оник! Шевелись! — крикнул наконец он и приподнялся — вот-вот встанет — но тут же опять уселся.

— Сию минутку! — отозвался хозяин. — Экстра-прима! Последний, прощальный чашка кофе!

Тут Папазян вытащил золотые часы-луковицу и вскочил, как ужаленный. Проревел третий гудок.

— Разбойник ты! — завопил меняла. — Стыдно, Оник! — и выругался по-армянски.

Выбежал на улицу, рессоры пролетки прогнулись под ним, и только было извозчик взмахнул кнутом, как мой хозяин выскочил с прощальным кофе. Кинулся к Папазяну и отчаянно заорал:

— Ваш кофе, сударь!

Папазян беспомощно взглянул на пароход, потом на чашку и взял ее. Наскоро проглотил кофе и закричал:

— Гони!

Пролетка полетела к пристани.

Хозяин подтолкнул меня.

— Сбегай, Нико, помоги!

Я со всех ног припустил следом за пролеткой. Прибегаю и вижу: пароход отчаливает. Папазян стоит с остолбенелым видом, словно перед фотографом, — одна нога на мостовой, другая на подножке, — и по его желтому лицу катятся слезы.

Что делать!

К счастью, рядом случилась кучка грузчиков, босяков.

— Кричите, эй, вы! — взревел Папазян. — Остановите его! Пять грошей даешь!

Босяки и ухом не повели.

— Кричи, говорят! Золотой даешь!

Босяки заорали во все горло.

— Громче, эй! — разъярился Папазян. — Громче! Два даешь!

Босяки заорали громче.

— Три! Три золотой! Еще громче! — в отчаянии понукал их армянин.

Они орали, не жалея сил, однако пароход не остановился. Медленно развернувшись у мола, он вышел на открытый рейд.

Папазян повадился на сиденье, рвет последние волосы на плешивой голове и рыдает. Один из босяков почтительно вытянулся перед ним и, стащив кепку, протянул ее меняле.

— Не плачь, хозяин! Что ни делается, все к лучшему! — сказал он и стал ждать.

Папазян оторопело поднял голову и с изумлением взглянул на босяка.

— Чего тебе?

— Золотые, хозяин!

Меняла яростно отпихнул протянутую кепку и выругался:

— Золотые? Так твою! Научись кричи! Марш отсюда! Марш! — Тут, завидев меня, он соскочил с пролетки и схватил за ухо: — Кофе, сударь! Кофе! Прощальный кофе!.. Вот тебе, вот, вот! — и ну лупить меня по чем ни попало.

Хорошо, босяки вмешались и оттащили меня. Папазян рвал и метал, затем кое-как взобрался на извозчика и помчался в кофейню вымещать злобу на моем хозяине.

Вернулся я, гляжу — Папазян сидит на старом месте притихший, смирный, глаза красные, а лицом потемнел. А хозяин стоит в двух шагах от менялы и успокаивает его.

— Зачэм утешать? Зачэм утешать? — Папазян разрыдался. — Дома́ продал, лавки продал, виноградники продал, все продал! Где спишь?

Как вы впоследствии узнали, ростовщик опоздал, потому что до последней минуты торговался с капитаном Янко из-за старого каика. Все у него, чертяки, было!

Мой хозяин молчит, переступает с ноги на ногу, потом, собравшись с духом, тихо предлагает:

— Чашку, кофе, сударь?

— Дай один чашка!

Помнится, целую гору нагромоздил перед собой.

Немного погодя потребовали кофе почтари. Хозяин приготовил несколько чашек, и я побежал на на почту с подносом, покрыв его стеклянным колпаком, потому что драмудан опять словно с цепи сорвался. А на почте суматоха, паника: из Анхиало передали, что «Фортуна» только что пошла на дно и все, сколько их там было, утонули, триста человек! Я и про поднос забыл, мчусь в кофейню и еще с порога сообщаю новость.

Папазян вскочил, как полоумный.

— Угощаешь всех! Всех угощаешь! — И пустился в пляс на своих коротеньких ножках.

Какое там — всех! Всего в кофейне и было, что три старичка, дремавших над старыми газетами.

Папазян бросился к хозяину, целует его, словно молодая вдовушка, места себе не находит от радости. Сунул мне в руку грош за «добрую весть» и снова взгромоздился на извозчика. Хозяин вне себя от радости засеменил вслед за ним, ну и я тоже.

Приходим на пристань. Босяки сидят на корточках, хоронясь от ветра, и семечки лузгают — пустое брюхо задабривают.

— Молодцы, ребята! — орет, подпрыгивая, Папазян. — Молодцы! Хорошо кричали! Очэнь хорошо кричали! Молодцы!

Достал он тяжелый кошель, порылся и швырнул им под ноги три золотых. Повернулся к моему хозяину, обнял его и сказал:

— Оник, ты мой брат! Мое золото — твое золото!

И опять босякам:

— Слыхали? Триста человек потонул! Триста! Один только живой. Один!.. — Схватился за сердце, пошатнулся и упал.

Люди — к нему, а он уже не дышит. Драмудан присыпал его пылью и соломинками.

Сбежались тут разные ротозеи, спрашивают:

— Что с ним? От чего умер?

Босяк, что кепку протягивал, обернулся и говорит:

— От радости… Чего глаза вытаращили? От радости, что один он в живых остался!


Барба Никос убрал пустые чашки.

— Вот видишь! Кофе — великое дело! — и он пристально взглянул на далекий риф, о который разбивались буруны. — Лодка идет.

Действительно, крохотное рейсовое суденышко боролось со смертоносной силой притяжения грозного рифа. Я поднялся и пошел домой. Я был взволнован, в голове теснились мысли о море и людях.

Всего лишь неделю тому назад я был с рыбацкой флотилией в трехстах милях отсюда, когда нас захватила буря. Целые сутки боролись мы с волнами и ветром. Возле меня были сильные суровые люди, и мы вернулись целыми и невредимыми. А вот теперь — плыви простым пассажиром… среди пассажиров…

Я вышел на небольшую площадь. Все вокруг было сковано сухим морозом, и безлюдный городок смахивал на заброшенную декорацию к средневековой пьесе. Одно лишь море не думало застывать в неподвижной рамке голой зимы. Оно угрожающе вздымалось, бурля и лютуя.

Переживало бурю.

НА ЗЕМЛЕ ДЕНЬ СУББОТНИЙ

Он погож, по-осеннему ласков, с далекими стратосферными облаками. В успокоенном небе, поблескивая крыльями, плавно кружат буревестники. Синева моря, тяжелая, густая и неподвижная, вобрала в себя всю лазурь неба, и оно выглядит линялым.

На горизонте белеют паруса. Отсюда, с высоты, все кажется рельефным, как на гипсовом макете: неровно изрезанный контур полуострова с выцветшими деревянными домиками и большими зданиями желтого казарменного цвета, голые, бесконечно одинокие островки с ржавыми утесами, осенние тихие берега, чуть намечающиеся тусклой синью очертания далекого мыса Эмине, прозрачные заливы и лимонные шатры деревьев в приморском садике.

Перед окном растет гранат. Его тугие листья еще зелены, плоды — мелкие, осенние. Среди них уныло хохлится последний оранжевый цветок. Вряд ли он завяжет плод.

В комнате приятно пахнет увяданием. Сушеная скумбрия и айва смешали свои столь различные запахи. Огромная, прокаленная светом тишина объяла весь мир.

И в этой тишине умирает капитан.

Он лежит у окна, один во всем пустом доме. Жена его в аптеке, сыновья — в море. Где-то там — за сходящей на нет чертой вечереющего горизонта. Бороздят море на рыбацких судах.

Капитан умирает.

Он далеко не стар, ему всего пятьдесят лет. Жизнь его пронеслась быстро, почти молниеносно. Медленными были лишь секунды, когда приближалась смерть. Он остерегался ее, побеждал стихии, а сейчас вот лежит, истощенный болезнью, знает, что сегодня умрет, и это очень удивляет его — неужели это все таки случится?

Лучше не думать о смерти. У материи свои законы, они куда строже человеческих.

Лучше думать о Танате, который вчера вечером украл с судна пять рыб. Украл по старой рыбацкой привычке, просто так — чтобы «не упустить свое». Они с капитаном ровесники, но Таната женился очень поздно, и дети у него мал мала меньше. С сегодняшнего утра он без работы. Поди, станет рыбаком-одиночкой и с каким-нибудь механиком-пенсионером, владельцем моторной лодки, по целым дням будет рыскать в море.

Плохо то, что кое-кто все еще ворует. А смешно то, что «телефон» у Танаты не в порядке — он не расслышал предупреждения товарищей, и милиционер заглянул в его сумку.

Зачем же в таком случае увольнять глухого? В назидание? Но ведь те, что не страдают глухотой, будут воровать по-прежнему. Дело не в том, чтобы уволить. Может быть, следует увеличить пай?.. Но все равно будут воровать. Плохо еще у нас с сознанием. Хозяева и голод из века в век ломали это самое сознание. В этом-то и все дело.

Конечно, воровство рано или поздно прекратится. Но когда и как?

Капитан задумался… Может быть, при коммунизме? А может, и раньше… Уж он-то знает, что настанет великое время, когда и хлеб будет без денег, и вино, и все. Да и люди станут иными… Не удалось ему дожить до этого времени, а он было решил: ведь самое большее лет через двадцать… А разве это много — двадцать лет? Пройдут, как сегодняшний день… Ну, ладно уж. Это его личная печаль… А вот детишки Танаты что будут делать? Они ведь еще малы, заботы требуют. Авось, начальник рыбокомбината заедет вечерком. Он мужик толковый. Конечно, и у него дел невпроворот, но капитан поговорит с ним, заступится и за глухого и за детей. Ни воровать нельзя в наше время, ни морить голодом детей…

Смерть снова приблизилась. Капитан поднял голову и свирепо взглянул на дверь. Та не посмела открыться.

Капитан опять погрузился в задумчивость.

Как умирают рыбы, он видывал, а вот как люди — никогда. Просто не приходилось. И ему трудно понять, как это с ним произойдет. И он принимает это на веру. И представляет себе, как лежит в пустом рыбачьем клубе, с выцветшими стенами и закопченным потолком.

Его только что внесли туда, и людей еще нет. Они придут немного позже и вынесут легкий гроб на своих могучих плечах. В просторном помещении стоит запах пыли, олифы и свежевыструганных досок. Стулья сдвинуты к стенам, чтобы было больше места. Этот, обычно самый шумный уголок во всем рыбачьем городке, сейчас сделался самым тихим.

Улицы безлюдны, магазины закрыты. Осеннее солнце печет совсем по-летнему. Через улицу на крыше, густо обросшей красноватым мохом, рыжая кошка подстерегает молодого буревестника.

Капитан лежит в гробу, с любопытством наблюдает за кошкой и буревестником и ждет. Его желтое, как-то уменьшившееся лицо впервые столь спокойно и бесстрастно. Люди придут и скажут, что он здорово изменился. Был когда-то капитан, а теперь его нет. От него осталась только тень.

Вот они, его друзья, приходят и с серьезными, скорбными лицами стоят над ним. Затем их сменяют другие. Затем третьи. Ему хочется поговорить с ними, расспросить, что с судами, есть ли рыба, но они такие торжественные и строгие, что ему просто неудобно раскрыть рот.

Жена его, вся в черном, сидит на скамье вместе с несколькими родственницами и молчит. Она выплакала все глаза, еле держится, но продолжает сидеть, не шевелясь, и, крепко сжав губы, глядит на него. Капитану хочется сказать ей, что во всем этом нет никакого смысла, лучше пусть пойдет на пристань посмотреть, не видны ли возвращающиеся суда. Он хочет проститься с сыновьями, хочет сказать им что-то очень важное, но все забывает, что именно. Однако он уверен, что вспомнит, когда они появятся — небритые, пахнущие рыбой и морем, обветренные и сильные…

Время от времени капитан поглядывает на распахнутую дверь. Петра — начальника рыбокомбината — все еще нет как нет. Может, он в море. А капитану во что бы то ни стало нужно увидеться и поговорить с ним…

Приходит бабка в поношенной траурной одежде. Белеют лишь ее волосы. Он знает, что ей без малого сто лет, старается вспомнить ее имя — и не может. Бабка выуживает покривившийся огарок. Пальцы ее дрожат, но все же она с грехом пополам чиркает спичкой, и вот появляется огонек, колеблемый теплым воздухом. Бабка заслоняет его ладонью и, капнув воском, прикрепляет свечку в головах у капитана. Тот снисходительно морщится. Бабка мелко крестит его и своими бескровными, как у покойника, губами целует в лоб. Капитана передергивает от отвращения, но тут бабка исчезает из поля его зрения. Свечка обжигает ему желтое ухо. Сейчас бы подняться и приструнить бабку. Черт возьми, есть ведь у вас церкви — вот и ставьте там свечки и молитесь сколько влезет! Наши души и без того праведные.

Странное дело! Уже сколько лет ждут, когда помрет бабка, а она хоть бы что — только одежка ее на бесчисленных похоронах выцвела. И зачем ей так долго жить? Она не капитан, рыбу не ловит, память у нее отшибло, и не тревожат ее мысли о том, как пресечь воровство. Только небо коптит… Несправедливо!

В этом вопросе капитану многое не ясно. В книгах, наверное, про это написано, но за вечными походами времени на чтение у него не оставалось… Ему стало жаль себя. Эта бабка обидела его в последний час. Ничего не поделаешь, приходится, бросив все дела, поднять паруса и совсем не вовремя отплыть к далеким берегам…

Пока он переживал, в клуб толпой вошли пионеры в красных галстуках, с букетами огненных астр. Помещение вдруг оживилось, свежая сила осени наполнила его своим чудесным запахом, и капитан улыбнулся. Ребятишки с робким любопытством приблизились к нему и осыпали свежесорванными цветами.

Все это было так красиво! Он был взволнован и растроган. Будущие капитаны пришли проводить того, кто полными горстями раздавал им гильзы после лова дельфинов. Ему припомнилось, какую возню поднимали они на пыльной пристани, с каким проворством, сбросив с себя трусики, ныряли в воду за упавшими туда латунными цилиндриками.

Затем все засуетились. Старые моряки подняли гроб и вынесли его на улицу. Там собралось много народу. Капитан стал искать глазами Петра, но начальника почему-то не было.

Провожающие выстроились в колонну, и шествие потянулось по главной улице к пристани и кладбищу.

Вот процессия приблизилась к перекрестку, от которого отходит улица, ведущая к пристани. На углу желтеет старая акация, а под ней приютился ларек. Оба столика перед ним заняты. Сегодня суббота, и люди пропускают по стаканчику по случаю наступающего праздника. Это сейчас увидишь и в Стамбуле, и в Одессе, и на острове Тасос.

Капитан смотрит на сидящих и радуется. И ему очень грустно, что, поди же ты, под этой акацией, перед этим ларьком эти самые люди — каждую субботу в своей жизни — будут тихо сидеть за столиками, давая отдых своему усталому телу и угощая друг друга, а его уже не будет.

Капитан очень любит этот час. Это час трудового человека, который, отработав положенное, отдыхает, рассеянно смотрит сквозь ветви на закат и беседует о милых сердцу мелочах, без которых жизнь была бы пуста.

На перекрестке шествие остановилось. Капитан должен проститься с пристанью. Улочка полого спускается к небольшому рыбачьему порту. Сейчас он пуст. Все рыболовные суда в открытом море. Видны лишь часть залива в тускнеющем желтом свете косых лучей, несколько шхун да казино с желтыми облысевшими деревьями по сторонам.

Люди немного помолчали и тронулись дальше. Капитан бросил последний взгляд на лоснящуюся воду и тихонько вздохнул. Не будет больше моря, не будет!

И тут на другом углу он увидел Танату — с обнаженной головой, печальным лицом и кепкой в руках. Их взгляды встретились. Капитан чуть улыбнулся, желая ободрить рыбака. Но, поглощенный своим горем, Таната — тот самый, что вчера стянул на судне пять рыб, — по-видимому, не заметил этого. Процессия прошла мимо. Капитан попытался было приподняться и крикнуть: «Не беспокойся, браток!», но он был мертв — и не смог.

Люди понесли его дальше.

Когда стали подниматься в гору, капитан вспомнил о своих сыновьях. Их все еще не было. Не было и Петра. И его охватила страшная тревога и тоска. Как, неужели он так и уляжется в могилу, не доведя до конца своего последнего дела на земле? Неужели дети Танаты так и будут страдать из-за пяти рыб?

В душе его скопилось горе всего мира, и в отчаянии он заорал во все горло:

— Дети!.. Дети!

Но он был мертв, и живые не услышали его.

В это мгновение гроб накренился, невдалеке блеснул залив, и капитан с жадностью оглядел его. Лицо капитана просияло. Все суда спешили к пристани. Все они имели крен на левый борт, и это означало, что на них есть рыба. Экипажи столпились на капитанских мостиках и смотрели на шествие.

Вот и его сыновья!.. Вот и его судно!.. А вот и Петр!

Капитан обрадовался, как никогда за всю свою недолгую жизнь. Как бы то ни было, ему удастся поговорить с Петром перед тем, как гроб опустят в песчаную яму.

Вдруг призывно взревела сирена на передовом судне, а за нею и на остальных.

В желтых лучах заката грянула во всей своей скорбной и торжественной красоте суровая рыбацкая музыка.

Капитан с облегчением вздохнул.

«Красиво хоронят моряков!» — подумал он и, успокоенный, закрыл глаза.

Шествие потянулось через пески, направляясь к тихим золотящимся дюнам.

День был погожим, по-осеннему ласковым, с далекими стратосферными облаками. Они выглядели лиловыми.

МОРСКОЕ ЛЕТО

Это случилось в начале августа 1934 года.

День был сухой и невыносимо жаркий. Земля на взморье заскорузла и спеклась. На шоссе из деревушки выкатилось густое облако пыли, поднятое велосипедистом, отчаянно нажимавшим на педали, хотя дорога здесь шла под уклон. Окруженный желтым ореолом пыли, велосипедист — молодой парень в расстегнутой рубахе и черных суконных брюках, видимо здорово натиравших вспотевшие ноги, — крепко сжимал руль, на вилке которого моталась пара стоптанных рассохшихся башмаков, и, время от времени отрываясь взглядом от разбитого шоссе, тревожно поглядывал вдаль. В конце широкого синего залива перед ним виднелся деревянный рыбачий городок, издали напоминавший средневековый замок.

Съехав с горы, велосипедист запылил по мягкой песчаной дороге. Слева простирался пустынный золотистый пляж с низкими, обросшими жесткой травой дюнами. Единственными курортницами там были несколько белых коров.

Парень проехал мимо двух-трех куч недообожженного кирпича, похожих на покинутые развалины. Поблизости от них из-под огромного одинокого дуба, словно бродяга-нищий поседевшего от пыли, вытекала тоненькая струйка теплой и противной на вкус воды. Велосипедист на мгновение сбавил скорость, но все же не остановился: времени у него было в обрез. Вытерев о брюки потные пальцы, покрытые коркой бурой пыли, он, тяжело дыша, начал подниматься на крутой подъем. Преодолев его, он с облегчением перестал работать ногами и по инерции стремительно скатился вниз. Слабая встречная струя воздуха обдала приятным холодком тело и освежила пересохшие губы.

Новый подъем. Парень почувствовал, что сил у него больше не осталось, соскочил на землю и пошел пешком, с трудом передвигая натруженными ногами. На повороте он нагнал одинокого пешехода с мотыгой на плече, в дырявой соломенной шляпе, выгоревшей на солнце. Это был знакомый виноградарь из городка, добрый человек.

— Куда в этакую жару без зонтика, Андрейчо? — вяло спросил виноградарь.

— К сапожнику Христо, — отдуваясь, ответил парень. — Вечером уезжаю в Софию. Экзамены держать.

— Мой тоже собирается, только денег неоткуда взять!

— Мне родня помогла, — как бы оправдываясь, объяснил Андрей. — Сам знаешь, с миру по нитке…

И, чтобы избежать дальнейшего разговора, он вскочил в седло и крикнул:

— Я тороплюсь. До свидания!

Он с трудом, зигзагами, одолел последний подъем и снова покатился вниз. Теперь городок был у него под ногами — глухой, пустой и какой-то обветшалый в неподвижном знойном воздухе.

Улочки были безлюдны, и парень испытывал такое чувство, будто вернулся на несколько веков назад, в те проклятые времена Туретчины, когда люди не смели показываться из дому. «А нынешние чем лучше!» — подумал Андрей и, опасливо оглядевшись по сторонам, углубился в сложный лабиринт улочек, по которым только-только могла проехать телега.

Спрыгнув на ходу, он прислонил велосипед к каменной ограде возле покосившегося деревянного домика, в котором помещалась убогая мастерская сапожника. В ней было прохладно и сумеречно. Присмотревшись, парень разглядел Христо — молодого, тридцатилетнего человека с седой головой. Наскоро поздоровавшись с хозяином, он присел на низенькую табуретку.

— Что случилось? — с некоторой тревогой спросил Христо.

— Я к тебе от Димо, — сказал парень и понизил голос. — У него на сеновале прячутся трое товарищей. Полиция разыскивает их. Сегодня ночью им необходимо выехать в Советский Союз. Брат сказал, чтобы ты вечером пришел к нему в матросской форме. Он, кстати, спрашивает, карабин твой все еще у тебя?

— У меня. — Христо мягко улыбнулся. — Только как его притащить!

— Он сказал также, чтобы ты обдумал план их переброски.

Сапожник молча вогнал последний гвоздь в подметку башмака, который чинил, и отложил его в сторону. Андрей ждал, рассеянно и тревожно разглядывая афиши фильмов, которыми были облеплены стены каморки. Ему все казалось, что вот-вот сюда заявится жандарм Петко и рявкнет: «А ты что тут делаешь, разбойник?» Наконец он вскочил и спросил нетерпеливо:

— Что передать брату?

— Передай: пусть сговорится с ефрейтором Ташо, чтобы вечером тот был на пристани в полной боевой готовности.

Юноша побледнел и направился к выходу, но, спохватившись, вернулся.

— Чуть было не забыл, — смущенно сказал он, понизив голос. — В партии провал, и полиция разыскивает их в каждой щели… А это барахло я оставлю у тебя, не для починки, конечно.

— Ладно. К девяти буду у вас.

Андрей с облегченным сердцем выбежал на улицу. Его ослепил сильный солнечный свет, и он на миг зажмурился. Затем украдкой бросил взгляд по сторонам и сел на велосипед…


На закате один моряк, по виду — запасник, весь серый от пыли, быстрым шагом подходил к деревушке, из которой к нему приезжал Андрей. В руках у него был деревянный матросский сундучок, а карабин был завернут в шинель — «чтобы не пылился».

Не доходя до деревни, он свернул в жнивье и под корявой грушей дождался наступления темноты. Потом продолжил свой путь. Повстречавшийся моряку дряхлый старик воззрился на него.

— Куда ты, Христо? — полюбопытствовал он. — Опять на царскую службу?

— Опять, дед, — коротко ответил моряк и пошел своей дорогой.

Незаметно юркнув в широкий незагороженный двор Димо, утопающий в тени фруктовых деревьев, он огляделся по сторонам и вошел в сенной сарай. Из темноты послышался встревоженный голос хозяина:

— Кто там?

— Башмаки Андрею принес, — ответил Христо.

— Наконец-то! — радостно воскликнул Димо и подошел к нему. — С каких пор поджидаю! Тебя никто не видал?

— Только дед Стоил.

— Это ничего.

— Где товарищи?

— Тут. Пойдем познакомлю.

В слабом свете звезд, проникавшем сквозь щели соломенной крыши, Христо увидел перед собой коренастого пожилого мужчину с добрым и спокойным лицом, молодую женщину в манто и шляпке с перьями и еще одного человека лет сорока, крепко и мужественно пожавшего ему руку. Пожилой молча выслушал его, задал несколько вопросов и, получив на них ответы, видимо удовлетворившие его, обратился к женщине:

— Сообщи, что через два часа трогаемся.

Женщина открыла чемоданчик, который держала в руках, и принялась тихо стучать ключом походной рации.

— Готово, — произнесла она с иностранным акцентом.

— В таком случае, пошли! — Пожилой тронулся к дверям, остальные последовали за ним.

У входа внезапно появился Андрей.

— Полиция! — испуганно проговорил он задыхающимся голосом.

Димо встрепенулся.

— Где? — быстро спросил он.

— Верхнюю улицу обыскивают.

— Беги к Гено и скажи, чтобы заманил их в свою корчму, а сам останься там и наблюдай!

— Так я…

— Беги!

Юноша исчез за деревьями, а вся группа направилась к пристаньке под прячущейся в ночном мраке деревушкой.

По деревянному причалу ходил взад и вперед моряк, вооруженный винтовкой с примкнутым штыком. Это был Ташо, черный, как негр, ефрейтор с пограничной заставы. Даже в темноте его лицо блестело, словно вымазанное ваксой. Четко откозыряв неизвестным, он сказал подошедшему к нему Христо:

— Еле выбрался. Пришлось на скорую руку «заболеть» вахтенному. Фельдфебель подозрительным стал, собака!

Христо оглядел пустой причал, оглядел море и обратился к пожилому:

— Придется вам спрятаться вон там, в аламанах. — Он указал на длинные силуэты полувытащенных на песок рыбацких лодок. — Когда подойдет время, я позову вас.

Димо отвел подпольщиков к лодкам и остался с ними, а моряки, усевшись на причал, молча закурили. Затем Христо объяснил свой план. Ташо одобрительно кивнул.

Прошел мучительный час. Лай деревенских собак приблизился. Полиция прочесывала деревню, направляясь к пристани.

Со стороны моря послышался приглушенный стрекот мотора. Подходила какая-то шхуна. Моряки вскочили. Топовый огонек был еще далеко. Собаки заливались остервенелым лаем. На кромке обрыва над пристанью обрисовались две темные фигуры и забегали яркие лучи электрических фонариков.

— Стой! Кто идет? — угрожающе крикнул запасник и щелкнул затвором карабина.

— Полиция, болван! — заорал чей-то хриплый бас. — Опусти винтовку!

Полицейские спустились на пристань и пристально оглядели моряков. Седоволосый напрягся — он был готов сбросить их в море.

— Ничего подозрительного не замечали? — спросил бас.

— Никак нет, го-син начальник! — рявкнул Ташо.

Бас направился к аламанам.

— Там яма, го-син начальник! — встревожен-но крикнул ему вслед запасник. — Свалитесь ненароком!

— Так бы и сказал, дубина! — выругался бас. — Кому охота попусту шею ломать! — И он вернулся. — Если заметите подозрительных лиц, предупредите нас трехкратным залпом. Мы будем в корчме у Гено.

В это время совсем близко мелькнул огонек приближающейся шхуны.

— Кто подходит? — спросил бас.

— Анхиальцы, го-син начальник, — сказал Ташо. — За арбузами.

— Ладно. Смотрите в оба!

Силуэты полицейских качнулись над обрывом, и темнота поглотила их. До моряков донесся голос рулевого.

— Эй, матросик! Держи конец!

Шхуна причалила, не потушив мотора. Она принадлежала Нако Лазу — контрабандисту и пьянице. Он сошел на пристань и протянул морякам пачку сигарет. Закурили. Запасник, вплотную приблизившись к Лазу, тихо сказал:

— Есть для тебя одно дельце, барба…

Тот навострил уши.

— Какое, матросик?

— Начальство из Бургаса велит тебе доставить в Констанцу тайных агентов. Деньги — наличными!

— Дудки! — возразил Нако Лаз. — Я — вольный пират и плевать хотел на ищеек! Я сюда за арбузами пришел!

В эту минуту из мрака появились трое нелегальных и Димо. При виде их владелец шхуны усомнился в том, что они тайные агенты. К тому же он слыхал про Димо, что тот «коммуняга», и «дельце» разонравилось ему.

— Здорово, Лаз! — приветствовал его Димо. — Есть приказ от начальства.

Владелец шхуны сплюнул.

— Кто тебя поймет! — независимым тоном сказал он. — Сколько?

— В дороге сговоритесь. Горючее есть?

— Есть. Насчет масла сомнительно, но, пожалуй, хватит, — заявил Нако и тут же громко добавил: — Только ничего из этого не выйдет!

— Почему не выйдет?

— А вот так!

Запасник вскинул карабин.

— Пошли! — сурово сказал он. — И не трепаться!

Лаз безмолвно повиновался.

Димо, женщина и нелегальный помоложе спустились в кубрик. Их радушно встретил механик. Пожилой товарищ отстал, отвел в сторонку отпускника.

— Спасибо тебе, Христо, — тихо сказал он. — Спасибо от имени Центрального Комитета! — Он обнял запасника и взволнованно поцеловал.

К ним приблизился ефрейтор Ташо.

— Товарищ… — начал он и запнулся

— …Марек, — с улыбкой подсказал пожилой.

— Товарищ Марек, можно… и мне с вами? — робко спросил ефрейтор и смутился.

Марек задумался.

— Что скажет организация? — обратился он к Христо.

— Организация разрешает, — ответил сапожник. — Человек он верный. Малость непоседливый, но вы его там пообтешете! — и он засмеялся.

— В шхунах разбираешься? — спросил Марек.

— Я из Бургаса! — с легкой обидой сказал моряк.

— Поднимайся!

Запасник поспешно снял с себя матросскую форму и передал ее Димо, открыл сундучок — и снова превратился в сапожника. Поцеловал свой карабин и взволнованно сказал:

— Смотри, верни его!

— Непременно! — радостно усмехнулся молодой крестьянин.

Обороты мотора увеличились, Христо отдал концы, и шхуна медленно поплыла в ночь.

Христо в одиночестве стоял на пристани и махал рукой. Лицо его окаменело. Счастливцы, плывут в ту страну, где нет полиции, насилия и террора. Молодой сапожник с седыми волосами остался здесь, на родном берегу, у родного моря — во мраке варварского и жестокого безвременья. Что ж, он секретарь нелегального комитета партии…

Кто-то пробежал по деревянному причалу. Андрей!

— Ушли? — тревожно спросил он.

— Ушли!

Андрей разрыдался. Опоздал!.. А может быть, старший брат нарочно оставил его сторожить…

Оба стояли, молчаливые и сосредоточенные, пока огонек не угас в той точке, откуда начинался морской путь на Одессу.


Через двадцать два года после этого случая мы с Христо сидели в казино рыбачьего городка. Тихий пятидесятилетний человек с коричневым от загара благородным лицом и седыми, уже желтеющими волосами сдержанно улыбался.

— Такие-то дела, — сказал он и опять улыбнулся.

Над спокойным вечерним заливом поднималась низкая гора, будто нарисованная горизонтальными линиями на золотисто-красном грунте. Щедрое морское лето уходило. Дорого стоило оно, но прогуливающиеся по набережной курортники вряд ли подозревали его настоящую цену.

— На следующий день зверски пытали Андрея, но он не проронил ни слова. Уже после Девятого сентября я узнал, что Димо и Ташо вступили в Красную Армию и погибли в бою с японцами, — добавил Христо. — А товарищ с сильными руками, так крепко пожавший мне руку, оказался Георгием Дамяновым. Кто была женщина, я так и не знаю. Иногда я думаю, что она была русская и что звали ее, может быть, Наташей…

В расплывчатом закатном свете кружились буревестники. Они казались красными.

СТАРАЯ ШХУНА

Когда-то она была новой, сильной и стремительной. Ее хищные и дерзкие формы были созданы старым и добрым человеком, мечтавшим вернуться к себе в Геную.

Сейчас она неподвижно лежит на отмели у рыбачьего причала — полузатонувшая, с разбитой кормой, снесенными бортами, отломанным носом и треснувшими ребрами. Лежит, завалившись на правый бок, и ее перекосившаяся мачта беспомощно указывает на небо, как бы обвиняя его. Впрочем, она в то же время похожа и на руку, протянутую к городку с мольбой о пощаде.

Пощады нет.

В это ясное, исполненное покоя утро она умирает среди стоячей, гнилой воды, пропитывающей острым аптекарским запахом дрожащий от зноя воздух. В ее корпусе лениво плавают увальни-бычки, толстая водяная змея воровато прокрадывается через пробоину, и стайка серебряных рыбок мгновенно разлетается во все стороны, подобно сверкающим стрелам.

Старая шхуна безмолвна, как внезапно покинутый дом.

И никогда уже со старческой гордостью не поднимется она над волнами, ее пиратский форштевень не распластает их, и ванты ее не загудят ликующе под ветром.

И никогда уже старая шхуна не выйдет поздней порой в открытое море и за чертою горизонта не встретится с пестроцветными турецкими фелюгами, и никогда не бросит якорь в укромной скалистой бухте, и какие-то призраки вместо людей не будут молча сгружать с нее левантийскую контрабанду.

Одно лишь слово «никогда» и витает над мертвой шхуной.

А вчера еще она горделиво красовалась у южного причала, чураясь мирных рыболовецких суденышек и вызывающе устремив к небу высокую мачту. Поистине, в этой золотистой дымке, струящейся над взморьем, близкими дюнами и каменистыми холмами, она казалась немного усталой, но стоило снять швартовы с чугунных пушек, и она снова полетела бы под почерневшими от дождей парусами в синие просторы больших широт.

День был душным, небо — тяжелым, море — гладким, как паркет. Струилось густое марево. Не поблескивали крылья гларусов в пышущем жаром воздухе, ниоткуда не долетали веселые всплески весел. Казалось, весь мир был охвачен огромной и непосильной летней усталостью, безразличием и скукой.

Мы с капитаном старой шхуны сидели, развалясь, в тени мачты и лениво беседовали. Это был рослый пожилой человек с коричневым от загара лицом и выцветшими синими глазами. Ничто в его наружности не наводило на мысль о том, что он старый морской волк, быть может, последний из бывших контрабандистов на нашем побережье. Скорее он походил на мирного морехода, который всю жизнь перевозил древесный уголь и теперь старится вместе со своим облупленным, давно не крашенным корытом, пережив и свое время и свои силы.

В сущности же человек, сидевший рядом со мной, мог бы заполнить целый роман своими бесконечными приключениями, в сложном лабиринте которых переплетались и жажда богатства, и безумная отвага, и бешеные штормы, и яростные перестрелки, и человеческая кровь, и разбитые судьбы.

Его жизнь была также жизнью старой шхуны.

Теперь она стояла, безмолвная и прижатая рыболовными судами, уже ненужная жизни и людям. Теперь она переносила песок и гальку, дрова и кильку. Построенная для волчьих времен, она старилась у рыбачьих причалов и прибережных каменоломен. В данный же момент она участвовала в съемках приключенческого фильма, играя свою собственную, давно сыгранную роль.

Летний день медленно подходил к концу. Капитан скучающим взглядом окинул горизонт, упершийся на юге в низкие горы и темнеющие облака, сказал тусклым голосом: «Там, пожалуй, что-то затевается», — и пошел в свою каюту вздремнуть.

Я направился без цели в старинный городок. Хотя было еще рано, день темнел на глазах, становился все более душным и томительным.

Несколько часов спустя, я снова вернулся на пристань. Зашел в казино, ища спасения от духоты и ранних потемок. На мгновение случайный луч прятавшегося за облаками заката упал на широкий залив, и по воде пробежала зловеще-зеленая полоса, смутившая меня неясным предчувствием беды. И тотчас же на меня обрушился бешеный порыв ветра, внезапно выскочившего из-за гряды низких холмов. Ветер был южный, лодос, как называют его рыбаки. Он налетел с силой урагана, сорвал скатерти со столиков казино, перевернул стулья, швырнул в глаза песком, растормошил море и кинул на пристань огромные волны. Ударяясь о каменную дамбу, они вздымались, словно гейзеры и, перехлестывая через узкую полоску пирса, заливали рыбачьи лодки, пришвартованные к нему.

Мы вскочили и кинулись под навес. Прижавшись к стене казино, смотрели мы испуганными и изумленными глазами, как обезумевший лодос пригибает к земле жилистые акации, во все стороны раскачивает кипарисы и обрушивает чуть ли не все море на оторопевшие суда.

Буря кружилась, как гигантский волчок, и, подгоняемые ею, мы со всех ног бросились в город, под надежную защиту его улочек и домов.

Внезапно погасло электричество, и ревущий мрак сделался еще более тревожным и страшным. Будто наступал конец света.

Разразился проливной, подхлестываемый бурей дождь. Я укрылся в доме одного приятеля. Деревянное здание было полно каких-то мистических шумов. Я стоял у окна, пытаясь проникнуть взором сквозь плотную завесу мрака, ветра и дождя и понять, что там происходит. Но, потрясенный грандиозным гулом хаоса, я лишь чувствовал, что за окном творится что-то небывалое, невиданное мною, и с беспокойством думал о тех, кто сейчас был в море.

Время от времени ослепительно сверкали лиловые молнии, и вслед за этим мрак становился еще непроглядней. В редкие мгновения затишья до меня доносились какие-то тревожные крики, но я воспринимал их, как обман слуха, и мне, раздавленному ураганом, казалось, что это взывает о помощи огромный старый платан во дворе.

Однако мой напряженный слух все настойчивее улавливал их. То были крики отчаяния и зовы о помощи, словно над рыбачьим городком нависло некое космическое бедствие. И я не выдержал.

Когда я выскочил на улицу, мне показалось, что сила урагана несколько ослабла. Пока я бежал на пристань, перепрыгивая через поваленные деревья, кусты и скамейки и топча ворохи зеленых листьев, дождь то переставал, то снова усиливался, ветер — тоже, а крики становились все слышнее, превращаясь в надрывающий нервы вой.

Пологая улочка привела меня на пристань. Там, во мраке, происходило нечто смутное, как кошмар, и в то же время безумно красивое. Волны с ревом разбивались о суда, прижимая их к каменному причалу, а рыбаки, при пляшущем неверном свете «летучих мышей», силились растащить их, убрать швартовы и отогнать суда в море, подальше от берега. Некоторые уже уплыли в хаос разбушевавшегося залива и тем спаслись от гибели, которая ожидала их у твердой земли, другие же еще продолжали бороться.

Старая шхуна, освещенная фарами грузовиков съемочной группы, отчаянно колотилась о пристань, а несколько смельчаков, упираясь длинными шестами в каменную стену причала, пытались смягчить силу ударов.

Старая шхуна силилась вырваться из ловушки, в которую она попала, но, зажатая между двумя соседними судами, только билась, как живое существо, умирающее и гордое. Нос ее клевал корму переднего судна — это был разбитый, изувеченный нос, лишенный пиратского бушприта. Судно позади таранило ей корму, разнося ее в щепы. Лишь мачта шхуны по-прежнему гордо и вызывающе возносилась над нею. Но в длинных параболах, описываемых кораблем, уже чувствовалась наступающая смерть.

Я приблизился.

Капитан старой шхуны метался между носовой и кормовой частями, а за ним металась его тень, удлиненная фарами и похожая на гориллу. Он ловко орудовал тяжелым брусом, просовывая его между бортом и каменной кладкой причала.

Но все усилия были тщетны. Подходила неминуемая гибель.

На моих глазах измочаленная корма отделилась от корпуса и погрузилась в воду, левый борт отвалился, словно кусок гнилого дерева, ванты лопнули, как натянутые нити, верхушка мачты отломилась при резком ударе круто накренившегося судна о причал… Шхуна агонизировала.

Еще один удар о каменную стену — и шхуна разбилась. Волны хищно хлынули в нее.

Я повернулся и побрел в город.

У меня было такое чувство, будто я только что присутствовал при чьей-то мучительной смерти…

Месяца три спустя, когда задули холодные северные ветры, старую шхуну вытащили на берег и изрубили на дрова.

Ветры подхватили и унесли в море выброшенную золу.

Может быть, поэтому в нем все еще есть частички отжившей романтики.

Не будем жалеть о ней. Как все ненастоящее, она — лишь красивая декорация, на которой ржавеют неотмытые пятна человеческой крови.

В ДЮНАХ

Боевые корабли укрылись в заливе у рыбачьего городка. Дул штормовой ветер — северный, пронизывающий, чуть ощутимо отдающий ледяным запахом свежего снега. А ведь был только конец сентября.

День стоял светлый, с сухой итальянской синевой неба и фиолетовым морем. Лишь в звенящей прозрачности похолодевшего воздуха чувствовалось дыхание близкой зимы.

Корабли встали на якорь в заливе, и мы решили, что учебный поход кончился. Всю неделю мы слышали далекие приглушенные раскаты и догадывались, что дивизион проводит ночные стрельбы в открытом море. И вот, когда корабли взяли курс на городок, мы поняли, что у нас будут гости.

О, моряки! С белыми гармониками и желтыми гитарами сходили они на пристань, и опустевший дансинг в приморском садике оживлялся, как летом. Но теперь там не было тщеславных курортников — их крикливая и пестрая толпа уже давно схлынула. Теперь там танцевали наши девушки-рыбачки. Они вальсировали друг с дружкой, и это было некрасиво. Моряки молча курили, все теснее обступая цементный круг. Более смелые с матросской самоуверенностью разъединяли неестественные пары и образовывали новые — естественные. Лампа над дансингом, словно подвешенная прямо к черному небу, описывала широкие параболы, желтые листья взлетали из-под проворных ног, и молодое, неудержимое веселье заглушало рокот прибоя и тягучий стон деревьев. И все это вместе с мельканием светотеней придавало неотразимую прелесть осенним вечерам.

Так произошло и на этот раз. Катер высадил на пристань веселую роту матросов — сильных и загорелых, в ослепительно белых форменках (до сих пор сентябрьская жара не уступала летней). Быстро построившись, они легким, танцующим шагом направились в городок. Там их уже ожидали.

О, моряки — боевые, веселые ребята с походкой вразвалку, широкой грудью и смуглыми обветренными, солнцем обожженными лицами! Ей-богу, никто не марширует красивее их!

И это была не какая-нибудь парадная рота. Отнюдь нет. Это были обыкновеннейшие матросы, которые десять дней сражались в открытом море с воображаемым противником. Я хорошо знаю этих выносливых ребят, недаром я плавал с ними и никогда не забуду ту летнюю ночь, когда в Ливане вот-вот был готов вспыхнуть пожар, а мы обнаружили и до утра продержали в блокаде «неизвестную» подлодку, сунувшуюся было в наши воды…

Закат сегодня был багровым — к ветру. Матросы повалили в приморский садик, а мы с моим дружком Пашо́й — пошли в казино. Пора было ужинать.

В помещении было шумно, и табачный дым стоял столбом: веселились рыбаки. Они вернулись на рассвете и утверждали, что будет дуть семь дней. Мы подсели к приятелям, рассуждавшим, разумеется, о рыбе и «погодах» (что на языке рыбаков означает лишь хорошую, благоприятную для лова погоду), и о вине, по их мнению, разбавленном водою из Тунджи и Марицы.

Тут ко мне подошел белобрысенький мичман и от имени командира пригласил за их столик. Я пошел. Командир базы, капитан первого ранга и поклонник изящной словесности, был моим старым знакомым — с ним мы патрулировали во время ливанских событий.

— Что поделывают соседи? — спросил я, поздоровавшись с офицерами.

— Шумим, братец, шумим! — весело ответил командир.

Он имел в виду маневры НАТО в Восточной Фракии.

— А подводные лодки? — насмешливо бросил я.

— Пасуют, — отозвался видный моряк с погонами капитана второго ранга.

Я положительно где-то видел его красивое, строгое лицо с грустными глазами и силился вспомнить, где именно, но память моя, как видно, состарилась.

— Ну-ка, ну-ка! — подзадорил меня командир. — Ставлю литр вина, если ты вспомнишь капитана!

Я заказал пять литров. Я дружил со многими флотскими, как тут вспомнишь?.. Но вдруг меня словно озарило.

— Ведь это вы обнаружили тогда подлодку?

— Выиграл! — засмеялся командир.

— Как же, как же, — сказал я. — Капитан обнаружил подлодку, а ты не разрешил пустить ее ко дну.

— Это означало бы войну, — пояснил командир. — Теперь капитан на моем месте, командует дивизионом. — И не знаю уж почему, командир чуть погрозил ему пальцем.

Вскоре мой приятель укатил в своей машине на базу. Я остался с офицерами. Все они были молоды и наперебой рассказывали мне о различных случаях, уже переставших быть военной тайной, за что я был им очень благодарен.

Наконец мы поднялись. Командир дивизиона, поравнявшись со мной, тихо сказал:

— Почему бы вам не отправиться с нами? Мы сейчас отваливаем.

— Куда? — улыбнувшись, справился я.

— К горизонту, — неопределенно ответил он.

Особо важных дел у меня не было. Катерок отвез нас в залив к кораблям. Дул ветер. Ночь была какой-то тревожной, более тревожной, чем та, «ливанская». Поднявшись на флагманский корабль, я пристроился на мостике рядом с командиром, и мимо прошли правые зеленые огни дивизиона. Мы заняли место в конце кильватерной колонны, и ночное суровое море приняло нас. Ветер отчаянно завывал в вантах, и мне все казалось, будто кто-то зовет на помощь.

Было что-то очень своеобразное в тревожной ночи и настойчивом ветре, в неясных контурах плавучих крепостей, в их то и дело исчезающих огнях и в раскачивающейся темноте вселенной. Будто мы шли в бой.

Корабли были быстроходные, и вскоре мы остановились «на горизонте». Мглистое сияние, местами подобное звездным туманностям, разливалось над далекими городами. Суши не было видно. Ночь поглотила все. Даже море не воспринималось как море, несмотря на то, что чертовски дуло и длинные валы равномерно раскачивали нас на его просторе. Вокруг только и было, что вой ветра, тяжелые всплески воды о стальные корпуса да влажные далекие созвездия.

Для моряков нет ничего неприятнее такого состояния, называемого дрейфом. Машины молчат. Волны играют кораблями, как порожними канистрами. Вахтенные напряженно вглядываются в ночь. Она камуфлирует серо-синюю сталь боевых кораблей, и издалека они не внушают страха. А ведь, запертые в них, бодрствуют люди, бойцы. Они не спят, чтобы родина спала спокойно. Это красиво, поэтично и верно.

Командир пригласил меня к себе в каюту — тесное и, как мне показалось, строго холостяцкое помещение. Не было в нем ни снимков, ни сувениров, ни картин. Лишь портрет Ленина да много книг. Хозяин на скорую руку приготовил кофе, и распространившийся по каюте домашний запах настроил меня на мирный лад, хотя окружающая нас ночь была далеко не из веселеньких. На Западе бряцали оружием. Положение в Берлине снова угрожало привести человечество на перепутье военных дорог.

Командир — условно назовем его капитаном Исаевым — предложил мне чашку кофе и посоветовал выпить коньяку — против сырости.

Мы деликатно прихлебывали горячий напиток и молчали. Между нами воцарилась какая-то натянутость. Время от времени я переводил взгляд с книг на мужественное, обаятельное лицо и грустные глаза капитана. Его глаза будили мое воображение. Этот человек, казалось мне, хочет чем-то поделиться со мной. Он не случайно пригласил меня, и во всяком случае не из тщеславного желания прославиться на страницах военной печати. Я спросил, пишет ли он. Нет, только много читает. Это было вполне очевидно. У наших офицеров, кроме всего прочего, хорошо и то, что они не картежники и не пьяницы и так или иначе причастны к литературе. Это расширяет их духовный мир и делает их человечными и чуткими. Капитан Исаев принадлежал к тем идеальным читателям, которые любят и книги и их авторов. Почувствовав в нем родственную душу, я осторожно спросил его, почему он такой сумный. Как-то неудобно было сказать этому сильному человеку, этому бойцу, что у него грустные глаза.

Он скупо улыбнулся и попросил меня ничего не писать о том, чем он собирается поделиться со мной. Я неохотно обещал, прибавив, что, может быть, к концу своей жизни я все же не устою перед искушением. Капитан не принял этого условия и самым решительным образом повторил свое требование, иначе, мол, он ничего не расскажет. Пришлось согласиться. Тогда он высказал сожаление по поводу того, что «эту старую-престарую, как море, историю» приходится выуживать на белый свет в такой суровой обстановке.

Я же, прислушиваясь к ночи, к вселенскому гулу, радостно думал, что вряд ли подыщешь более подходящую декорацию для сокровеннейшей исповеди, хотя, по правде говоря, я уже давно сыт по горло всеми этими «старыми историями». Однако капитан, как видно, не очень-то разбирался в таких тонкостях.

Рассеянно глядя на темное стекло иллюминатора, он застенчиво спросил:

— Вы любите осень?.. Я тоже. Особенно морскую осень. В ней есть своеобразная мягкая и светлая печаль, располагающая к созерцанию и влюбленности — к какому-то странному состоянию влюбленности: женщины рядом с тобой нет, а ты все же мечтаешь о большой и короткой, красивой и трагичной любви… Каждую осень я беру отпуск и провожу его в каком-нибудь рыбацком городке — старинном, спокойном и безлюдном. После того, «ливанского», лета я приехал сюда. Этот городок, со своей средневековой уединенностью, как нельзя более отвечает созерцательному настроению. Ты остаешься наедине с собой и можешь размышлять сколько угодно и о чем угодно. Перебираешь в памяти свою жизнь, упрекаешь себя за дурные поступки, стремишься сделаться лучше, строишь разные планы и все чего-то ищешь. В то же время местные девушки не обращают на тебя никакого внимания — их интересуют матросы, курортницы давно разъехались, и ты живешь, поддаваясь то осенней скуке, то сладостному обаянию дюн.

Вы любите дюны?.. Я тоже. Они похожи на верблюдов, улегшихся отдохнуть. Среди них алеет шиповник и растут какие-то особенные, скрученные ветрами травы — печальные в косых лучах усталого солнца, тревожные и полные бешеных порывов, когда дуют серые норд-осты. На влажной песчаной полосе перед ними можно найти желтые и пурпуровые, черные, оранжевые и фиолетовые ракушки, иногда — старинную золотую монетку или же бутылку, выброшенную за борт каким-нибудь скучающим норвежским моряком, а в ней — письмо на эсперанто, чей неизвестный, но предполагаемый и желанный адресат — непременно женщина. Чего-чего только нельзя найти на песчаном берегу!

Он пуст, этот берег, и ялики, вытащенные на песок, кажутся издали кучкой водорослей. С утра до вечера бродил я там, погруженный в мысли о людях, жизни и море. Проголодавшись, возвращался в рыбацкий стан, где обычно ночевал, и повар — мой бывший матрос — на скорую руку поджаривал мне пеламиду, эгейскую ставриду или же потчевал рыбачьей ухой из только что пойманных луфарей. Время от времени я набрасывался на книги и тогда дни напролет не выходил на прогулку, перенесясь в незнакомый мир чужих судеб и чужого счастья. Многое в этом мире было мне по сердцу, многое казалось близким и дорогим. Порою я перебирался в городок, в старый деревянный дом, пропитанный запахом рыбы и кофе. Моя квартирная хозяйка Анна — в детстве переехавшая сюда с эгейского острова Патмоса — была добрая, одинокая, состарившаяся женщина, пережившая немало смертей, кладезь восточной мудрости и старинных легенд. Мы попивали с ней кофе в небольшой комнатушке с низким потолком, и она рассказывала мне всяческие небылицы. В сумерках смутно темнело море. Я любил эти часы.

Жил я просто, естественно, среди хороших людей. Мне хотелось чем-нибудь заняться, но я не знал — чем. Я был не в состоянии ни писать, ни рисовать. А между тем во мне с избытком накапливалась духовная энергия, которой было необходимо во что-то вылиться.

Я снова возвратился на рыбачий стан. Здание стояло на каменистом мыске, вдававшемся в большой синий залив. Там я встречал и провожал солнце, изучал замысловатые рыбачьи ветры и облака, помогал старикам и очень много читал.

Вы любите Грина? Александра Грина?.. Я тоже. У нас он мало известен, но когда я читаю его книги, мне все кажется, что это он выдумал наши черноморские городки. Особенно этот, не правда ли? И удивляться тут нечего: Грин подолгу жил в Севастополе и Балаклаве, в Феодосии и Ялте. Его книги вызывают потребность увидеть и узнать весь мир, а такое желание благородно и прекрасно.

Раз, погрузившись в сказочную атмосферу, я сидел на пне у стана и читал «Золотую цепь», когда по шоссе прошла женщина. Она была молода, наверное — лет тридцати, вся в черном, с оранжевыми волосами. Она шла, не глядя по сторонам, стремительным шагом. Лицо ее было напряженно и сосредоточенно, и мне показалось, что я впервые вижу такое странное лицо у женщины. Оно было до того красиво, что я не мог смотреть на него больше секунды. Вы, наверное, замечали: совершенная красота всегда рождает боль.

Женщина, совершенно чуждая окружающему миру, прошла, словно печальная гриновская героиня, словно воплощенное видение, сошедшее со страниц его книг. Я стоял неподвижно, ошеломленно глядя на исчезавшую за поворотами шоссе фигуру и все еще не будучи в состоянии поверить, что мне довелось увидеть красивейшую женщину в мире. До той минуты я считал, что таких женщин не существует, что они — выдумка вашего брата. А вот она воочию прошла мимо меня и затерялась среди дюн. Значит, она существует. Я не осмелился последовать за ней.

В сумерках она вернулась, по-прежнему задумчивая, неземная и очень грустная. И опять прошла мимо и опять не заметила меня, хотя я нарочно вышел на шоссе и ждал ее, присев на придорожный камень.

Фигура женщины исчезла в сумерках. Уже стемнело, а я все стоял и глядел ей вслед и — не видя ее — думал о ней. Кто она — такая особенная, нереальная? Почему носит траур? Кого оплакивает? Почему на ее лице застыло выражение непреходящей скорби? И вообще неужели это возможно, чтобы такое красивое создание мучилось?

Я видел незнакомку в первый и, может быть, в последний раз. Завтра она сядет на рейсовый катер и уплывет. И я уже никогда, никогда не увижу ее… Я почувствовал, что мне необходимо догнать ее и во что бы то ни стало остановить. Я не хотел, чтобы она затерялась в этом огромном мире. Или мало я перенес утрат!

Я вскочил и побежал во тьме. А потом вдруг остановился. Глупо тридцатипятилетнему мужику носиться, словно оголтелый гимназист. И я вернулся, стараясь убедить себя, что так будет лучше, что у меня останется лишь дорогое, очень дорогое и совершенно безболезненное воспоминание, ибо на что я в сущности мог рассчитывать? Неразделенная любовь, сильное и красивое переживание стоят куда больше, чем осуществленное ценой унижений желание. Ведь по сравнению с «ней» я — жалкий урод! Ведь это же сплошная мука — показываться на людях под руку с такой фантастической красавицей. Нет, пусть уж в моей душе останется лишь память об этих прекрасных мгновениях, на закате подаренных мне незнакомкой.

Но все это были только утешения. Я чувствовал себя в ее власти, думал о ней непрестанно, и всем своим существом плавал в оранжевом сиянии.

Ночь и день прошли кое-как. Под вечер она показалась на повороте, прошла мимо, не видя ни меня, ни рыбачьего стана, и снова исчезла среди дюн.

И снова повторилась та же история — и так несколько дней подряд. Конечно, можно было бы сходить в городок и там наверняка узнать, кто она. Но я сознательно воздержался от этого, мне хотелось, чтобы состояние неизвестности продолжалось как можно дольше. В нем есть столько поэзии!

На шестой или седьмой вечер она не явилась. Я было подумал, что она прошла другой дорогой, обрыскал все дюны и вернулся лишь поздней ночью, вернулся в полном отчаянии, поняв наконец простейшую истину — женщина уехала. А ведь этого я боялся больше всего, предвидел такую возможность, знал, что так случится, но мне почему-то казалось, что она не уедет, не попрощавшись со мной.

На другой день под вечер я ушел в дюны. Открыл ее следы. Ветер не успел замести их. Ветра и не было. Ласковая, прозрачная и тихая осень блестела на золотых песках, на нежных паутинках, на зарослях ежевики. Я шел по еще свежим следам незнакомки, долго шел, и они вывели меня на высокий хребет большой и крутой дюны.

Вот здесь, среди жестких трав, она сидела и смотрела на море и острова. Я сел на ее место, охваченный тем опустошающим душу оцепенением, когда человек ни о чем не думает и ничего не чувствует, кроме своей полной отрешенности от окружающего миря. Лишь время от времени я с острой болью вспоминал о ней, но тотчас же подавлял эту боль. И снова погружался в ничто.

Я так и не понял, когда она села рядом со мной. Возможно, я почувствовал ее присутствие минут через пять после ее появления, а быть может, и полчаса спустя. Что? Вам это кажется невероятным? Дело ваше. Я не в силах убедить вас… Спасибо! Я так и знал, что вы поверите мне… Я обернулся, скорее для того, чтобы прогнать галлюцинацию, но как прогонишь живого человека, хотя он и застыл в позе статуи, напряженно смотрящей на море и безнадежно ожидающей чьего-то возвращения! А какая мука, боже мой, какая скорбь и беспредельное отчаяние отражались на этом прекрасном лице!

Чего ждала она, кого поджидала на этом пустом песчаном берегу — вдали от больших портов — среди угасающих осенних дюн?

Заметив, что я наблюдаю за ней, она тотчас же замкнулась в себе, лицо ее превратилось в непроницаемую маску привычного страдания. Но сама она не шевельнулась, не взглянула на меня, как будто я не существовал, не сидел рядом и она была наедине со своей мучительной тайной.

Нет, здесь не было места для меня. Я был навязчивым нахалом и должен был убраться. Этот уголок принадлежал только ей. Быть может, здесь она рассталась с любимым. Или, может быть, здесь, в этом святилище, началась их любовь?

Я вскочил и, сбежав к подножию крутой дюны, быстро зашагал по пустынному пляжу, яростно расшвыривая носком ботинка мидии и сухие щепки, выброшенные на песок прибоем.

Кто она — сумасшедшая или больная черной меланхолией? Как она может быть такой невозмутимой в присутствии чужого человека? Какая мука терзает ее? И тут мне в голову пришла нелепая мысль: неужели совершенная красота может испытывать чувство любви?

Я обернулся и в кратких лучах заката увидел ее силуэт, который в ту же минуту исчез. Я кинулся обратно, увязая в глубоком рыхлом песке, отчаянно боясь, что она снова ускользнет от меня, желая во что бы то ни стало отрезать ей путь. По дороге я спохватился: может быть, она что-нибудь забыла на вершине дюны? Это было бы чудесным поводом завязать с нею разговор. Одним духом я одолел крутой склон. Нет, она ничего не забыла, ибо у нее ничего не было с собой. Я снова сбежал вниз и помчался по утрамбованной прибоем кромке пляжа. По твердому песку бежать было легко.

Но на пляже ее не оказалось.

Незнакомка, освещенная низким солнцем, стояла на выступавшей в море скале в позе человека, готового броситься в воду. А там было очень глубоко. Я закричал — уж не помню, что — и тотчас же очутился возле нее. Она спокойно обернулась и с досадой взглянула на меня. Как видно, она поняла причину моего страха, и далекое подобие улыбки смягчило выражение ее лица.

— Извините, — пробормотал я, — бродят здесь разные…

— Вроде меня? — спросила она таким натянутым голосом, что мне в ту минуту показалось, будто этот вопрос был для нее вопросом жизни или смерти.

— Нет… Таких я вижу впервые… Вы не голодны? — Я тут же сгорел со стыда за нелепость своих слов и был готов броситься в море.

— Я не понимаю вас, — холодно сказала она. — Вы что, думаете, у меня нет денег, или же предлагаете мне поужинать вместе с вами?

Получилось страшно глупо, по-дурацки. А я ведь только хотел отвлечь ее от мыслей о глубине, но она не поняла меня. Не хвастаясь, скажу, что я умею разговаривать с женщинами, но в ту минуту я будто онемел, слова же, срывавшиеся у меня с языка, получались какими-то преднамеренными, звучали неуклюже, деревянно. Я отлично сознавал свое состояние и лихорадочно искал выхода, подозревая, что ее благосклонность зависела от того, как я буду себя вести. Но, должен вам сказать, я не раз замечал, что в излишней рассудочности мало толку.

— Видите ли, — сказал было я (ах, эти словечки-паразиты, как я их ненавижу!), но тут же, сам того не заметив, воскликнул: — До чего трудно разговаривать с вами!

Она растерялась и как-то совсем бесцеремонно — впрочем, нет, это не точное слово, — как-то изучающе стала всматриваться в мое лицо.

— Не может быть! — воскликнула она и отвернулась, пораженная чем-то.

Я смотрел на ее плечи, на быстро угасающий лимонный закат и не находил в себе сил ретироваться, хотя правила приличия требовали, чтобы я поступил именно таким образом. И не только они: чувство собственного достоинства. Впрочем я утешал себя тем, что сейчас речь идет не о поддержании своего престижа: мои поступки диктовались чувством, для которого обычные нормы — не закон.

— Будьте любезны… — услышал я голос незнакомки, посторонился, и мы молча вышли на шоссе. Пока мы все так же молчаливо приближались к стану, я ломал себе голову над тем, как бы поделикатнее… предложить ей на ужин жареного луфаря.

Нет, к уловкам прибегать нечего: она явно была из тех, кто по чуть уловимому жесту, по легкой гримасе, по внезапно потемневшим глазам понимает то, что нужно понять.

Я шел по левую руку от незнакомки, тропинка на тальян сворачивала влево, я ступил на нее, и женщина, не дожидаясь приглашения, свернула вместе со мной.

Рыбаки сидели у очага, и мой Васко действительно жарил луфарей. Гостья вежливо поздоровалась со стариками, и мы подсели к их кружку. Капитан тальяна — барба Менелай — что-то шепнул на ухо Васко, тот исчез во мраке, и никто не обратил на это внимания, ибо дед Добри — преинтереснейший девяностолетний старик, утверждавший, что умрет, стоит ему перестать работать, — с широкой улыбкой принялся объяснять «товарищу женщине», что такое тальян — «ловушка для рыбы, доченька».

Был он человек веселый, забавный и, пожалуй, немного легкомысленный для своих лет, но жил он, я бы сказал, талантливо, с легким сердцем и, по-видимому, понравился моей незнакомке — недаром она время от времени как-то освобожденно улыбалась. Вместе с тем дед Добри был довольно любопытным стариком. Не знаю, заметили ли вы, что люди из народа, заранее выказав доверие незнакомому человеку, сами того не замечая, принимаются выпытывать его, как бы желая окончательно увериться, что тот действительно хороший. Таким был и дед Добри.

— Смотрю я на тебя, ты что ни вечер по дюнам ходишь-бродишь, — промолвил он с самой широкой из своих улыбок. — Что ты там потеряла, доченька, позволь спросить?

Женщина чуть смутилась, но, так как старик ждал, откровенно сказала:

— Все, дедушка.

— А что же ты там ищешь, позволь спросить? — настаивал тот.

— Воспоминания.

Старик деликатно отвернулся и стал ворошить уголья в очаге. Хорошо, что в эту минуту из мрака выскочил Васко с оплетенной бутылью в руках. Барба Менелай, воспользовавшись его появлением, произнес:

— Ну-ка, накрывайте на стол.

Этот низкий круглый стол был особенный: в середине был вырезан круг, так что его можно было ставить над угольями очага, и сидящие за едой в то же время грелись. Изобрел этот стол дед Добри, который днем обычно не отдыхал и постоянно что-нибудь мастерил — низенькие табуретки на трех ножках и флюгера в виде резных петушков, липовые черпаки и кизиловые вертела или же тонкие изящные рамки с выжженными гвоздем узорами. В них он вставлял разные картинки, вырезанные из иллюстрированных журналов. Стан был украшен ими, как матросский кубрик.

Васко ловко установил знаменитый стол над очагом. Незнакомка окинула его любопытным взглядом, и ее напряженное лицо смягчилось.

— Милости просим, — сказал ей барба Менелай, — трапеза у нас скромная, рыбацкая, но будем благодарны морю. Сегодня оно было добрым к нам. — И он положил в тарелку гостьи чудесную рыбу.

Женщина поблагодарила его легким кивком, но к еде не приступила, пока дед Добри не проглотил первого куска.

— Ах, как вкусно! — воскликнула она, просияв. — А вы говорите — скромная!

— Так уж мы привыкли, — стал оправдываться барба Менелай. — Кто каждый день один рахат-лукум ест, тому кажется, что вкуснее бобов ничего нет… Эге, да мы этак отравимся! Васко, подай-ка бутыль!

— Ты какую воду пьешь — белую или красную? — шутливо спросил гостью дед Добри.

— В зависимости от сезона, — попыталась она ответить в том же тоне, но это ей не удалось.

— Значит, красную, — заключил старик и, переняв у барбы Менелая стакан, торжественно поднес его к протянутой изящной руке.

Незнакомка чокнулась со всеми, лишь своего соседа почему-то не удостоила этой чести. Старые рыбаки, переглянувшись, уставились в свои тарелки. Почувствовав перемену в их настроении, она испытующе взглянула на меня и подняла стакан.

— За ваше здоровье! — Глаза ее на мгновение встретились с моими, и тотчас же ее взгляд скользнул в темноту за моим плечом. Там, в щербатых скалах, тихо рокотало море.

Выпив, старики развеселились — пожалуй, нарочно, чтобы развлечь гостью. Завязались отрывочные разговоры. Она, казалось, прислушивалась к ним, но я был уверен, что мысли ее бродят далеко отсюда. Васко принес гитару и весело обратился ко мне:

— С какой начать, товарищ капитан третьего ранга?

Женщина подняла голову.

— Вы — моряк? — спросила она с непонятным для меня интересом.

— Ах, вы незнакомы? — воскликнул Васко и шутливо добавил: — Разрешите вас познакомить! Капитан Исаев, мой бывший командир…

— Венета… — сказала она и умолкла.

— Спой-ка ту, про моряка, который не вернулся, — сказал я. — Как это там?.. «Море, море, в голубой голландке, с сердцем, что коварней зимних бурь…»

Васко с большим чувством спел по-гречески старую матросскую песню. Уголья в очаге дотлевали, рыбаки в молчании смотрели на звезды. Остро пахло горелой полынью и морем. Незнакомка слушала, прикрыв лицо ладонями. Когда песня кончилась, она повернулась ко мне. Глаза ее были мокры.

— Переведите, пожалуйста… — Она приблизила ко мне свое безумно красивое лицо с глазами, отяжелевшими от печали, и я тихим голосом поведал ей о моряке с острова Скироса, оставившем на берегу молодую жену и погибшем в шести милях от Шанхая. Каждый вечер, когда над морем вставала оранжевая луна, он просил волны передать привет женщине, которая ждала его на родном берегу…

Незнакомка, охватив голову руками, испуганно поднялась, но, как видно вспомнив, где она находится, улыбнулась старикам извиняющейся улыбкой и снова села на свое место. Васко завел веселую, бесшабашную песню.

Женщина взглянула на часики. Дед Добри сказал:

— Пора тебе домой, доченька. Не бойся, капитан проводит тебя, он хороший малый. Но на прощанье попросим мы тебя оказать нам честь… — Он взял свой стакан и поднялся. — Спасибо тебе, красавица, что ты не побрезговала простыми рыбаками. Мне вот скоро сто лет стукнет, а такую красоту, как твоя, в первый раз довелось увидеть… Ты не сердись на нас, стариков, — мы, прямо скажу, радуемся тебе, как иконе! Только больно уж ты сумная, доченька. Не знаю, кто тебя обидел, но запомни, что я тебе скажу: береги свою красоту, иначе горе иссушит ее, а ведь тебе на роду писано, чтобы, где ни пройдешь, люди радовались тебе, словно песне… Я вот рамочками в свободное время занимаюсь, подарила бы ты мне свой портретик, а? Может, есть с собой?

Взволнованная, она шепнула:

— Завтра принесу… — Вскочила, не удерживая брызнувших слез, и выбежала в темноту.

— Чего ты ждешь? — громко упрекнул меня дед Добри. — Проводи женщину, темень-то какая!

Она, как видно, услышала старика и остановилась.

Молча проводил я ее до дому. Оказывается, она жила неподалеку от меня. Прощаясь, она протянула мне руку и прошептала с благодарностью:

— Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — ответил я, оцепенев от волнения.

И остался в одиночестве среди пустой полночной улицы, тускло освещенной фонарем, словно опустевшая сцена. Затем я медленно, неохотно побрел прочь.

— Капитан Исаев! — донесся из окошка ее тихий голос. — Подождите минутку.

Я вернулся и стал ждать. Вот она показалась в окошке и протянула мне что-то, завернутое в газету.

— Передайте, пожалуйста, рыбакам…

Взяв карточку, я продолжал стоять и молчать, и смотреть на нее.

— Вы хотите что-то сказать? — вполголоса, дружелюбно спросила она.

— Да… Вы еще долго думаете пробыть здесь?

— Я собиралась завтра уехать.

Значит, остается.

— Спокойной ночи, — поспешно простился я и исчез за углом.

Странная вещь! Не знаю, случалось ли с вами такое: хочешь подольше остаться с кем-нибудь, а вместо этого удираешь! Мне было страшно приятно разговаривать с ней, смотреть на нее, прислушиваться к ее голосу, любоваться сверкающими и во тьме оранжевыми волосами, но в то же время я торопился удалиться. Быть может, потому, что я чувствовал свое несовершенство.

На другой день под вечер я стоял на шоссе, а ее все не было. Дед Добри, подойдя ко мне, небрежно спросил:

— Ждешь кого-нибудь?

— Жду, — нахмурясь, ответил я.

— У моря погоды? — Он широко улыбнулся и с таинственным видом приблизил ко мне лицо. — Думается мне, что, коли ты спустишься к причалу, то не ошибешься. Ну-ка, бегом!

Я понял, что дед не шутит. Не успел я расположиться, свесив ноги, на краешке деревянного причала перед тальяном, как она показалась из-за скал. Почему она решила пройти берегом? Рыбаков стеснялась, что ли, или избегала встречи со мной?

Венета сдержанно поздоровалась. Я чувствовал свою навязчивость, однако предложил ей погулять вместе. Она молча пошла дальше, я последовал за ней.

Желто-синим осенним днем шли мы по бесконечному пляжу, время от времени обмениваясь незначительными словами, больше же молчали, и уж не знаю почему, я не чувствовал прежней неловкости. Потому ли, что Венета украдкой изучала меня, потому ли, что красота, окружавшая нас, была созвучна ее красоте, или же потому, наконец, что моя спутница не казалось такой мрачной и замкнутой, как прежде? С ней что-то происходило, я это чувствовал всем своим существом. И мне было легко, мне было невыразимо приятно прогуливаться вдвоем с ней, искоса окидывая взглядом ее чистый профиль и оранжевые волосы, пламенеющие, как гроздь осеннего сумаха. Я был счастлив. И этот сияющий день, и эта женщина излучали властное очарование, перед которым нельзя было устоять. И я благословлял дюны, я был несказанно рад, что любовь моя родилась именно здесь.

Мы дошли до конца пляжа и, усевшись на теплые камни, стали созерцать огромную панораму залива. Солнце закатилось. Спустились сумерки, синеватые и прохладные. Издалека потянуло дымом. Как хорошо было бы сейчас сидеть в уютной комнате, не зажигая лампы и довольствуясь лишь слабым светом, пробивающимся из дверцы печки.

Венета порывисто поднялась и сделала было несколько шагов, но, как видно, вспомнив обо мне, остановилась. Затем пошла дальше. Я догнал ее. Она то и дело поглядывала на горизонт, была какой-то неспокойной, особенной. Мне пришло в голову, что, может быть, она боится, как бы я не начал интимничать с ней, и я поспешил немного отодвинуться от нее. Но нет, дело было не в этом: я видел, что ее тянет ко мне и она с трудом сдерживает себя. Невольно я касался ее плечом, и она касалась меня, что-то неодолимо влекло нас друг к другу.

Вдруг она остановилась, бросила тревожный взгляд на потемневший горизонт и, взволнованная и прекрасная, повернулась ко мне. Мне обнять бы ее, утешить, не я опасался, что она может счесть это непростительной грубостью. А Венета явно переживала какую-то сложную внутреннюю борьбу, решимость сменялась в ней колебаниями. Наконец, не выдержав, она подняла руку, словно желая погладить меня по лицу, и сказала примиренно и просто:

— Поцелуйте меня…

Я чуть коснулся ее губ. Они были сухие и горячие. Она улыбнулась успокоенно и доверчиво прильнула к моей груди. Я обнял ее. Издалека нас, наверное, можно было принять за одного человека.

Я держал в своих объятиях самую красивую женщину в мире.

Этот миг отлетел.

Придя в себя, Венета взяла меня за руку и повела к ближайшей дюне. Мы поднялись на ее вершину и остановились, отстранясь друг от друга. Венета глядела на темнеющее море, как бы прощаясь с чем-то.

Потом мы направились к стану. Мы шли плечом к плечу, но я не решался обнять Венету из страха обидеть ее. Она была подавлена, переживала, быть может, разлуку с кем-то.

Стало совсем темно. Венета схватила меня под руку, простонала: «Не могу больше!» и жадно, ненасытно стала меня целовать.

Мы целовались до самого городка, и в ее глазах, сияющих счастьем внезапного чувства, я видел нежный блеск звезд.

Ужинали мы в небольшой рыбацкой таверне, и все понимали, что мы влюблены.

Потом она пригласила меня к себе. Угощала инжирным вареньем и анисовкой. На столике стояла карточка какого-то молодого человека.

— Вы страшно похожи друг на друга, не правда ли? — задумчиво спросила Венета. — Ты такой же хороший и красивый, как он, и даже овал лица у вас поразительно одинаков, будто вы родные братья, и ты тоже сказал мне, что со мной трудно разговаривать. Это-то меня и ошеломило.

— Где он теперь? — сделав над собой усилие, учтиво справился я.

— Не знаю… — Лицо ее потемнело, сделалось грустным и далеким. — Никто не знает. Сразу же после того, как мы поженились, он уплыл. Он радистом был. Как я его ни умоляла остаться — и на берегу можно найти работу, — он настоял на своем: без моря, мол, ему жизнь не в жизнь.

— И что же случилось?

— Судно вернулось без него. Мне рассказали, что однажды ночью, когда они плыли Красным морем, он был свободен от вахты и остался один на корме. На утро он не явился в радиорубку. Предполагают, что он свалился за борт и никто его не услышал.

Как бы разгадав мои мысли, она поспешила разубедить меня:

— Нет, он был сознательным гражданином, да и такое бегство — глупо. Ведь Красное море кишит акулами! Наконец, он мог бы просто сойти в каком-нибудь порту и не вернуться на корабль.

— Может быть, кто-нибудь столкнул его?

— Вряд ли.

— Какой-нибудь завистливый друг, или же кто-нибудь из людей, знавших тебя?

— Ни с кем из команды я не была знакома, а он был очень уживчивым человеком. При чем тут зависть?

— Может быть, все-таки причина — ты?

— Ох уж эта моя несчастная наружность!.. — Она всхлипнула, но тут же овладела собой. — Нет, меня никто из команды не видел, мы расстались в Морском саду…

— Он хорошо плавал?

— Как дельфин. Мы с ним познакомились здесь, на дюнах.

— Тогда он добрался до берега! — воскликнул я с надеждой.

— А акулы?

Венета взволнованно примолкла.

— Боюсь, — с усилием сказала она наконец, — что это было самоубийство.

— Почему?

— Не знаю… Просто чувствую…

— Были какие-нибудь причины?

— Видимых причин не было, нет…

— Почему ты все время смотришь на горизонт?

— Я ждала.

Это слово она поставила в прошедшем времени. Но разве она все еще не продолжала ждать? Разве не надеялась на какое-то чудо? Да и в меня ли она была влюблена или же в наше сходство?

Я сосредоточенно глядел на фотокарточку, но в чертах этого человека, не мог открыть ни малейшего сходства с собой. Мы были совершенно не похожи друг на друга. В таком случае?

Она была очень одинока, измучена, истосковалась по человеческой ласке и просто вообразила, что я похож на ее мужа.

Я смотрел на своего соперника и думал — вот она со мной и приключилась — большая, трагическая любовь! Какой вздор, боже мой! Какой несусветный вздор! С моей стороны, все это такая литературщина и пошлятина! Передо мной страдал живой человек, а я, черт меня возьми, мечтал о красивых переживаниях. Искал романтики, а натолкнулся на трагедию…

Венета, как видно, догадалась, что происходит в моей душе. Поднялась и повернула карточку.

— Больше я не буду ходить на дюны, — с тихой горечью промолвила она. — Хорошо, что я встретила тебя! Иначе я бы сошла с ума… Лишь теперь я люблю по-настоящему. А ты?..

Я вернулся домой и всю ночь думал. На рассвете встал, отправился к ее дому и заглянул в распахнутое окно. Венета спала — красивая и странная. Ее лицо озаряло всю комнату. Нет, такая красота мне не под силу, сказал я себе и, крадучись, выбрался на улицу.

Городок был еще пуст. Тучи обложили небо, и оно походило на холст, по которому кто-то малевал кистью, окунутой в серебристо-белую краску.

Я сел на рейсовое суденышко и уехал. Всю жизнь она любила бы во мне другого. Это-то и было мне не под силу. Я не был в состоянии принести такую мучительную жертву. И в тоже время знал, что поступаю жестоко, эгоистично. Упрекал себя, но своего намерения бежать не переменял. К вечеру я был в столице, а на следующий же день сел в обратный самолет. Но она уже уехала неизвестно куда. Спрашивала про меня рыбаков. Они дали ей мой адрес в городке, и Анна, моя хозяйка, не утаила от нее истины.

Я сходил с ума.

Хозяйка Венеты не знала ее фамилии. В милиции она не прописалась. В управлении торгового флота ничего не знали об исчезнувшем радисте, а может быть, и не хотели сказать. Дать объявление в газеты я не мог — это не в стиле нашей жизни…

Я влюблен в нее, люблю ее. Разыскиваю всюду. Скажите, что мне делать, как найти ее? Вот ее снимок. Рыбаки подарили… Скажите, вы не встречали эту женщину? Может быть, вы с ней знакомы? Вы ведь всюду разъезжаете… Интересно! К кому я ни обращался, никто не знает этой женщины. Я бы вообще усомнился в ее существовании, если бы не этот портрет и не местные жители, видевшие ее. Просто не знаю, где еще разыскивать ее, я и так исколесил всю Болгарию. Это выдумка, что наша страна мала… Она огромна, как мир, иначе я бы нашел Венету… Скажите, что мне делать?

— Ничего, — ответил я. — Вы и так сделали очень много: стали лучше… Впрочем, почему бы вам не показать портрет в милиции? Может быть, там вам помогут.

— А ведь верно! — с удивлением воскликнул он, но тотчас же добавил уныло: — Вряд ли. Портрет нужно будет размножить в тысячах экземпляров, а это невозможно.

— В сущности и я бы вам не советовал…

— Почему?

— Вы уже искупили свою вину… вообще говоря. Но Венета, может быть, не простит вас. Может быть, она вас разлюбила.

— Этого-то я и боюсь больше всего, — прошептал он.

Передо мной стоял совершенно разбитый человек. Как он будет жить дальше? Как будет воевать, если на нас осмелятся напасть?

В дверь нетерпеливо постучали. Вошедший офицер доложил, что штабом объявлена боевая тревога.

— Сейчас буду! — Капитан Исаев поднялся. — Хотите пойти со мной?

Мы поднялись на мостик. Офицеры спокойно докладывали обстановку своему командиру. Он задавал короткие вопросы, деловые и точные. Сейчас он был другим человеком. Лишь глаза его оставались грустными.

Ветер отчаянно свистел в вантах, и мне снова показалось, что кто-то зовет на помощь. Волны, разбиваясь о корабль, вздымались высокими гейзерами. В ночи нарастало предчувствие боя. Неужели они все-таки осмелились, неужели Родина в опасности?

— Тревога настоящая? — крикнул я капитану.

— Учебная.

— Можно мне вернуться в вашу каюту?

— Зачем? Не хотите посмотреть?

— Я уже бывал на учениях. Сейчас мне хотелось бы сесть за рассказ. Разрешаете? Пока вы «воюете», я напишу его. Через неделю Венета прочтет рассказ. Наверняка прочтет.

Мгновение он смотрел на меня недоверчиво и как-то рассеянно. Мысли его переключились на другое, куда более важное, чем то, из чего я собирался сделать рассказ, как будто все случившееся произошло не с ним, а с каким-то его знакомым.

— Разрешаю, — коротко, по-военному бросил он и отошел от меня.

На аварийном ходу корабли кинулись в атаку. Дивизион капитана второго ранга Исаева штурмовал «противника».


Открытое море,

Н-ский дивизион. 1961

АИСТЫ ОТЛЕТАЛИ

Усталое солнце, желтый домик на холме, ленивая синева моря вдали — все было охвачено тягостным чувством пустоты и неохоты жить. От сада, густо обросшего «морскими огурцами», исходил жаркий неприятный запах свинороя и пыльных трав. Лишенный тени, он уныло изнывал от послеобеденного зноя. Ощущение какого-то печального конца и угнетающего сердце одиночества витало в сухом воздухе, и я с досадой подумал, что, может быть, старуха умерла в этом раскаленном мареве.

Долго стучался я в калитку. Сначала — осторожно, почтительно, затем — сердито. Никто не появлялся. Словно дом был пуст.

Я не удержался и вошел во двор. Дорожки давно уже не было. Одни истомленные жарой цветы да высокая иссохшая трава.

Я снова постучался. Застекленная передняя нетерпеливо звякнула квадратиками цветных стеклышек, и мне сделалось совестно. Может быть, старуха спит — и я не вовремя разбужу ее. Но и на этот раз никто не вышел.

Я позволил себе нажать дверную ручку. Дверь оказалась незаперта. В передней противно пахло прелым инжиром и заплесневелой полынью. Смешанный свет сквозь разноцветные стекла порождал мистический сумрак с преобладающим оттенком йода. Казалось, другое время — далекое и не прожитое мной — остановилось здесь вместе с неподвижными стенными часами из черного полированного дерева. Золотое солнце маятника сияло зловещим блеском философского камня.

Я долго раздумывал, что же делать дальше. Прислушался, и мне стало казаться, что в доме кто-то есть, что этот человек стоит, притаясь, за дверью.

Наконец дверь чуть приоткрылась, и сквозь узкую щель я увидел изношенное, обесформленное годами лицо, тревожно глядевшее на меня. Сам не знаю почему, я почувствовал себя в чем-то виноватым.

Поздоровался. Сказал, кто я и зачем пришел.

Дверь снова прикрылась, и боязливый голос тихо спросил:

— Откуда вас прислали? Не из городского комитета?

— Нет, — покривил я душой, так как был заранее предупрежден. — Я от Златки, вашей племянницы. Она в добром здоровье и передает вам привет.

Старуха показала один глаз и испытующе оглядела меня.

— А письмо? Разве она не дала вам письма?

Я объяснил, что встретился со Златкой на улице и, вернувшись, непременно напомню ей, чтобы она прислала о себе весть.

Старуха, по-видимому, не поверила.

— Всякие сюда приходят, — сказала она. — Стучатся, упоминают о Златке и расспрашивают. Вы не из какой-нибудь комиссии?

— Нет, — ответил я, — не из комиссии. Я пришел к вам по личному делу.

— Являются ко мне разные комиссии, — продолжала она. — Партийные, исторические… Вы что собираетесь написать? Очерк?

— Поэму.

Она помолчала, по-прежнему прячась за дверью.

— Документальную?

— Нет, — сказал я, — художественную.

— В таком случае вы можете выдумать что угодно, — ловко вывернулась она. — Я — старая учительница и в вашем деле разбираюсь. В свое время я была знакома с Вазовым.

— Очень рад, что вы учительница, — сказал я. — Это облегчит мою задачу. Я лишь хочу кое-что услышать от очевидца.

— С тех пор прошло очень много времени, я прочла массу книг о восстании, и все перемешалось в моей голове. В книгах, кстати, описана вся история.

— Это верно, — сказал я, — но события в них изложены очень сухо и многое пропущено. Написано, к примеру, что войска напали на повстанцев с тылу, но как в точности это произошло — о том ни слова. Мне нужен очевидец.

— Почему вы не зайдете к учителю Тодору? Он участвовал в тех событиях и многое знает.

— Его нет, — сказал я. — Вчера отвезли в больницу.

— Вот как?! — Она оживилась и сочувственно промолвила: — Бедняга! Уж не случился ли с ним удар?

— Что-то вроде этого.

Старуха доверчиво вышла в переднюю, окинула меня внимательным взглядом и произнесла:

— Ну, что ж, прошу присесть. Здесь ужасная пылища, но что я могу поделать одна!

Она была очень старая, совсем высохшая, с темным лицом и темными руками. Но, несмотря на это, во всей ее фигуре чувствовалась необъяснимая жизненность, какое-то скрытое напряжение, постоянно державшее ее настороже. Да и рассудок у нее сохранился.

Усаживаясь на пыльный стул, я заметил, что она не спускает с меня глаз.

— Извините, — стала оправдываться она, — что я так вас встретила. Я спала. К тому же эти допросы утомляют меня. Вы, случайно, не из госбезопасности?

— Нет, — сказал я. — И вы уж простите меня, что я нарушил ваш сон. Я буду вам бескрайне благодарен, если вы расскажете про мост и бронепоезд. Вы ведь знаете, литература любит такие случаи.

— Позвольте, я угощу вас, — сказала она и направилась к двери. — Хотите вишневого варенья?

Старуха быстро исчезла, и я решил, что больше уже не увижу ее.

В рамке тусклого бледно-желтого стекла как-то нереально вырисовывался железнодорожный мост в низине, и это помогало фантазии представить сентябрьскую ночь, повстанцев, залегших у моста, и медленно надвигающийся бронепоезд с двумя пулеметами на паровозе и дюжиной вагонов, из которых в темноту уставились штыки.

Место было очень удобным для обороны. С одной стороны линии круто спускался к большому каналу крутой, непроходимый обрыв, с другой — вставал отвесный, обрубленный взрывами холм, на вершине которого стоял домик, где я сейчас находился. Другой дороги к городу и морю не было.

Я взглянул на полуоткрытую дверь. Старуха стояла за нею и выжидающе смотрела на меня. Сделав вид, что я не замечаю ее, я вынул из кармана папиросы и внезапно спросил:

— Разрешаете?

Этим я принудил ее выйти из укрытия. Она сконфуженно поставила передо мной блюдечко с вареньем и неожиданно быстро заговорила:

— Курите, курите. Я очень люблю папиросный дым. Мой муж курил трубку, и от него пахло, как от цыгана.

— Кем был ваш муж?

— Судовым механиком.

— Он жив?

Она как-то особенно взглянула на меня.

— Разве вы не знаете?

— Я ничего не знаю, — со всей искренностью ответил я.

— Он погиб у моста.

— На чьей стороне?

— На их… Он был комиссаром.

Все это было для меня полной неожиданностью. В горкоме мне прежде всего рекомендовали учителя Тодора. Он должен был рассказать мне о событиях. Однако вскоре выяснилось, что старик фактически агонизирует. Тогда меня направили сюда. Второй секретарь предупредил при этом, что старуха очень строптива и, если я хочу успешно выполнить свою задачу, то должен сослаться на Златку. Так как он куда-то торопился, я не успел расспросить его обо всем подробно.

— Извините, — обратился я к старухе, — почему вы сказали, что ваш муж был на «их стороне»? Разве вы не участвовали в движении?

— Нет, — коротко ответила она и умолкла.

— Интересно…

— Ничего интересного в этом нет. Не я первая, которая не вмешивалась в дела своего мужа… Могу я вас о чем-то спросить?

— Разумеется.

— Вы не агент, не так ли?

— Нет.

— И не партиец?

— Нет.

— Может быть, беспартийный коммунист?

Старуха начала меня сердить.

— Зачем вам нужно все это?

— Да вот так, нужно.

Я насторожился.

— Как вам сказать, — начал я. — Я литератор. Думаю, этого достаточно.

— Не очень, но все же…

Она умолкла, а затем внезапно спросила:

— Вы любите Достоевского?

— Да, — сказал я, — люблю. Невыносимый, страшный гений. О нем нельзя сказать, что он крупный писатель. Он — за гранью литературы. До того он велик. Пишет плохо, а из-под его власти невозможно освободиться. Делает тебя лучше, а в то же время бросает в такие бездны, что просто приходишь в отчаяние.

Это очень понравилось ей.

— Так и есть! — воскликнула она. — Уж вы-то меня поймете.

С лица ее сошло настороженное выражение человека, охваченного болезненным чувством самосохранения. В йодовом сумраке передней оно стало похожим на изношенную трагическую маску.

— Вы правы, — сказал я. — Действительно, я могу понять все на свете. Любого человека, любую драму, любое преступление, коли на то пошло.

— И оправдать его? — натянуто спросила она.

— Как сказать… Это уже другой вопрос.

— Почему другой? Только литература и может оправдать, — с фанатическим упорством воскликнула она. — На веки вечные!

— И еще кто-то, — дополнил я.

— Да, да, и еще кто-то, — спохватилась она и притихла примиренно.

Я имел в виду совсем иное, но тут неожиданно открыл, что уже давно следовало прибегнуть к богу, чтобы расположить ее к себе.

Она вышла из своего оцепенения и произнесла усталым голосом:

— Я много прожила на свете, и жизнь сделалась мне в тягость. Люди не должны долго жить. Во всяком случае, им не мешает почаще ходить на кладбище для того, чтобы сделаться добрее и научиться оправдывать и прощать. Как вы думаете, на свете есть виновные? По-моему, нет.

— Почему вы так думаете?

— Смерть все обессмысливает. Всех нас ожидает одно и то же — ничто. К чему тогда эта суета? К чему преследования? Обиды к чему?

— Не люблю философии, — ускользнул я от ответа. — Да и эти вопросы не занимают меня.

— Да, вы еще очень молоды. — Она вздохнула. — А я состарилась. Хотите, покажу вам один снимок?

Она достала из комода коричневую, хорошо сохранившуюся фотографию.

У меня дух занялся при взгляде на молодую, страшно соблазнительную, я бы сказал — бесстыже красивую женщину.

— Ничего-то от нее не осталось, — печально промолвила старуха. — Абсолютно ничего. Гляжу на нее, и все мне кажется, что это другая, и никак не могу свыкнуться с мыслью, что когда-то я была такой…

Разница была невероятной. Действительно, абсолютно ничего не осталось у старухи от ее прежнего облика. Ни единой черты, ни малейшего, хотя бы и далекого сходства.

— Странно, — сказал я. — Так как же это случилось?

Она достала еще одну фотографию. Это был ее муж. Сильный, волевой и прямой. Сразу же угадывался моряк. Он очень мне понравился.

— Он провел солдат, — тихо произнесла она.

Я не поверил. Трудно было поверить, что этот мужественный комиссар сделался предателем.

— Это так. Это сама истина, — с горечью подтвердила она. — В ту ночь он был у моста. Бой продолжался почти до рассвета. Я стояла здесь, смотрела на огоньки выстрелов и плакала. Бронепоезд не раз подходил к мосту, но повстанцы не пропускали его… Потом мой муж и еще двое переплыли канал и пробрались в тыл к солдатам. Но там их узнали, двое погибли, а он попал в плен. Его пытали. Он не вытерпел и провел их по козьей тропинке. Пришли сюда. Его расстреляли на моих глазах. Поручик… Он давно волочился за мной — и вот добился своего… Потом перешли на тот берег по висячему мосту, что ниже по каналу. Захватили повстанцев врасплох и всех побросали в канал, привязав на шею камни… Почему не отведаете варенья?

Все было так страшно, но больше всего меня поразило то хладнокровие, с которым рассказывала старуха. Очевидно, в душе у нее все перегорело. Многие годы сна все таила про себя, а под конец не удержалась и раскрыла свою тайну.

Придавленный внезапным грузом этой тайны, я с горечью размышлял о том, что вряд ли сумею справиться со всей сложностью печальных событий. Но вопреки этому, выработавшаяся с годами привычка взяла верх.

— Не покажете ли вы мне какой-нибудь старый альбом? — попросил я. — Меня очень интересует, как одевались люди в те годы, их лица, атмосфера того времени.

Старуха на миг поколебалась. Затем достала из комода кожаный альбом и протянула мне.

На первом же листе серого паспарту был портрет молодого офицера — на редкость красивого, стройного, одухотворенного.

— Это тот — поручик, — поспешила объяснить она. — Убийца моего мужа.

— Зачем же вам его снимок? — изумился я. — Почему вы вставили его в самом начале?

Старуха скорбно улыбнулась.

— Чтобы не забыть, как он выглядел… Чтобы до конца ненавидеть его!

Она помолчала, сжав губы, потом устало промолвила:

— Но теперь и это уже не имеет значения…

Мы поговорили еще немного, и я поднялся.

На прощание она попросила меня:

— Пожалуйста, не пишите об этом. Все это дело прошлого, история… С меня достаточно того, что вы поняли мои переживания. Но люди не должны знать, что комиссар был предателем. Нужно сохранить его имя чистым. Он был прекрасным человеком, прекрасным, но слабым. Все же погиб он достойно. Запел Ботевскую песню… — Немного помолчав, она добавила: — Ну, а если чувствуете в себе силы, если можете понять и оправдать его, — тогда пишите…

Я поблагодарил ее и оставил одну у выгоревшего пыльного домика, среди заросшего сорными травами двора, в блекнущих лучах желтого заката.

Над опаленным жарою холмом вилась огромная стая аистов. Их было так много, что они заслоняли солнце. Это выглядело как предзнаменование: словно всему миру предстояло испытать ужасное бедствие.

Подавленный и расстроенный, спускался я по крутизне под шум тысяч крыльев, и душу мою тяготила тайна старухи. Эта тайна непомерно мучила меня, мне хотелось поделиться ею с кем-нибудь, я понимал, что не имею на это права, но в то же время утешался мыслью, что ложь должна рухнуть во имя погибших борцов, во имя святой правды. Аисты шумели высоко над головой и, потому ли, что я впервые видел так много птиц, или же потому, что визит к старухе вконец расстроил меня, но все окружающее казалось мне необычайным, странным, исполненным скрытого, непонятного смысла.

Я отправился в горком. Рассказал обо всем второму секретарю. Не забыл высказать сожаление, что нельзя ничего написать о комиссаре.

— Почему? — удивился он. — Почему нельзя? Народ должен знать истину. Я вот только что получил письмо от учителя Тодора. Он скончался.

В комнате вдруг стемнело. Новая огромная стая пролетала над городом. Буревестники тревожно сорвались с крыш и исчезли над взморьем.

— Что он вам пишет? — не особенно настойчиво спросил я.

— А вот что: повстанцев предала эта старая ведьма. Она была любовницей поручика.

— Но почему же учитель до сих пор молчал?

— Сложна душа человеческая. Вы это знаете лучше меня. Поди, влюблен был.

— Всю жизнь?

— Так выходит.

— Несмотря на ее преступление?

— Судите сами.

Я замолчал.

— А ему можно верить? — спросил я немного погодя.

— Вполне. Он, кстати, подтверждает то, что нам уже известно. Обнаружены письма солдат, которых насильно послали биться с повстанцами. Отысканы и еще кое-какие документы… Что же касается учителя, то тут дело ясное: утаивал, но под конец все открыл партии. Интересный был человек.

— Ну, хорошо, — сказал я, — но где же в сущности погиб комиссар? Был ли он во вражеском тылу, расстрелян ли он?

— Да нет, это ее версия, придуманная ею для того, чтобы скрыть собственное преступление… Вместе с другими уцелевшими повстанцами комиссар был сброшен в пропасть.

В комнате посветлело. Аисты отлетали. Отлетало и лето. Воздух был прозрачным, исполненным ранней осенней грусти. В лиловеющей дали угасали вершины Странджи. Выходя из порта, призывно гудело какое-то судно.


В декабре в морском саду был открыт гранитный памятник. Сильный, волевой человек с осанкой моряка спокойно взирал на море. Оно было серым, холодным.

Флотский оркестр торжественно играл «Интернационал», и всем нам казалось, что, если даже и появятся бронированные корабли, никто уже не сможет ударить нам в спину.

ЧИСТАЯ, НЕОБЪЯТНАЯ СИНЕВА

Мы сидели в лавке, прозванной рыбаками «тальянчиком», и выпивали. Было нас пять человек — пятеро капитанов.

Штормило уже целую неделю — сильно и упорно. Серые зимние ветры бушевали в море, разводя большую волну, полгоризонта побелело от пены. Навигация была приостановлена.

Рыбы не было. Пеламида исчезла на всем пространстве от нашего рыбацкого городка до Батуми и от Босфора до Одессы. Сезон выдался на редкость неудачный. Экипажи пьянствовали с горя и со скуки. Каждое утро они собирались на пристани, хоронясь от ветра за зданием портового управления, глядели на беснующееся море и, переругиваясь, расходились по тавернам.

Октябрь — месяц пеламиды — подходил к концу, а всего лишь два-три судна добыли немного рыбы. В тальянах — и на уху не было.

Положение было трагичным.

Мы сидели в лавке, выпивали и говорили о скумбрии. Теперь вся надежда была на нее.

День был солнечный и холодный. Время приближалось к полудню.

— Тоже мне капитаны! — презрительно бросил фотограф, пришедший за пачкой сигарет. — Если нет рыбы, так грибы-то есть!

Этот пожилой человек был женат на молодой и поэтому в «тальянчике» не засиживался.

— Чабаны! Марафетчики! — злым голосом крикнул он с порога. — Нашли где бросить якорь! Шли бы в лес, ваше место там!

Тут кто-то припомнил, что в прежние времена, когда не было рыбы, старые капитаны отправлялись по грибы. Основательно нагрузившись в тавернах, они брали лукошки и под звуки турецкого барабана и писклявого кларнета демонстративно и шумно проходили через весь городок, направляясь к болотистым лугам.

Ходить по грибы считалось женским делом, недостойным и унизительным для настоящего рыбака, и таким манером капитаны, вероятно, мстили морскому богу.

Говорят, после такого посрамления Посейдон останавливал ветры и выпускал рыбу.

— Ну, что ж, полный вперед! — со смехом произнес Лефтер и подставил перевернутую капитанку.

Мелочью набралось на две литровки виноградной водки.

И вот, веселые и разгорячившиеся, мы поднялись со своих мест и шумно и гордо, точь-в-точь как старые капитаны, отправились по грибы.

Шоссе извивалось по скалистой кромке залива, и море неотступно следовало за нами. С высоты оно казалось синим, почти летним, красиво задрапированным легкими белыми кружевами. Но мы-то знали, что это лишь издали.

Восточный ветер, сильный и стремительный, летел низко, на бреющем полете. От его холодного дыхания светлый воздух был звонким и чистым. Может быть, поэтому в ушах у нас звенело.

— А фотограф прав, — сказал Лефтер через некоторое время. — Пойдемте-ка в лес: до лугов далеко, да и женщины уже их обобрали.

Мы свернули с дороги и двинулись прямиком через холм, недавно засаженный мелкими кипарисами и смоковницами. Рассыпавшись нестройной цепью, мы поднимались с трудом — твердые комья земли и камни были нам не в привычку.

Наконец мы перевалили через холм и по крутизне спустились в глубокий лог. Море исчезло. Ветер стих. Мы очутились в другом мире — тихом, теплом и спокойном. На припеке сильно пахло сухой травой и листьями, осенней нежной землей.

Грибов не было.

Порядком устав, мы молча расположились под молодыми дубками. Бутылка, пройдясь по рукам, тоже легла на траву — сухую и теплую.

Перед нами поднимался крутой холм, поросший редким лесом. Листва была еще зеленой, лишь чуть жухлой, но кое-где в нее были вкраплены лимонно-желтые пятна увядания и металлическим блеском отливали черные, невесть как сохранившиеся прошлогодние листья.

За холмом вставала округлая фиолетовая вершина, а дальше, в мутной дали, синевато дымились леса Странджи.

Мы лежали и молчали, умиляясь твердой земле и тихому желтому свету, согревавшему нас.

Мимо, шаря глазами по траве, прошли две женщины. Занятые поисками грибов, они даже не заметили нас.

Женщины исчезли, и снова наступил светлый покой — покой неподвижного воздуха, серебряных паутинок и синевато-черных ягод терновника. Они были совсем рядом — спелые и крупные, с чудесным, чуть терпким вкусом свежей молодой осени.

Как давно не бывали мы тут!

Местность казалась нам совсем незнакомой, и мы с затаенной грустью открыли, что в этом мире есть и иная, спокойная прелесть.

Мы очень устали от бурь.

Лефтер, привлеченный, наверное, алыми плодами шиповника, растущего среди дубняка на дне лога, встал и направился к зарослям. Вот он остановился и замер. Издали можно было подумать, что он разглядывает каких-нибудь жучков, или грибами любуется, или же увидел спящего зайца — такого смешного в своем беспокойном сне.

Вдруг он отчаянно стал махать руками, подзывая нас и в то же время предупреждая, чтобы мы не шумели.

Мы, крадучись, приблизились.

Спрятавшись в высоких кустах, лежали, словно в гнезде, мужчина и женщина.

Мы узнали в них черного Сандо-механика и Дину — жену Лефтера. Это была весьма соблазнительная особа, и каждого из нас втайне тянуло к ней. Но в нашей среде существовал строгий неписанный закон, и мы твердо соблюдали его. И вот сейчас — этот Сандо, тщедушный, весь провонявшийся нефтью…

Дина никогда не ходила на пляж, и мы могли лишь догадываться о ее прелестях. Теперь же она лежала перед нами — женственная, томная, — и все это выглядело до мерзости отвратительным.

Лефтер скинул с себя полушубок и набросил на них. С перепугу они были готовы задать деру, но при виде нас поспешили спрятать под него головы.

Лефтер криво усмехнулся и пошел, не разбирая дороги. Мы — следом за ним. У него было двое детей, и сейчас он, наверное, думал о них.

Перейдя лощину, мы углубились в лес.

Грибов не было и там. Только горький боярышник да заячьи следы.

На одной укромной полянке мы снова нарвались на парочку. Кавалер вскочил и, пригнувшись, шмыгнул в чащу. Жена фотографа нагло взглянула на нас и, улыбнувшись всем, стала расчесывать свои рыжие волосы.

Одним духом взобрались мы на хребет. Перед нашими глазами открылся ошеломляющий простор. Мы застыли, потрясенные огромностью горизонта, будто впервые увидели море и его чистую, необъятную синеву.

Кто-то протянул Лефтеру бутылку. Он поднес ее ко рту. Лицо у него было грубое и доброе, изваянное размашистым, мужественным резцом. Оно очень походило на наши суровые, выдубленные солнцем и бурями лица.

Так мы и стояли — широко расставив ноги, как на палубе, обвеваемые ветром, молчаливые.

Было нас пять человек — пятеро капитанов.

Рыбы не было. Не было и грибов.

Мы смотрели на море и думали о скумбрии. Вся надежда теперь была на нее.

КСОСТИС

Они сидели под огромным платаном и поглядывали на пристань, пустую в этот ранний послеобеденный час. Вот уже пятая лодка отваливает от причала. Они проследили за ней глазами до Красного маяка, возле которого одноногий принялся удить смарид. Все вышедшие сегодня в море были старыми, опытными рыбаками, и Джито, коренастый, низкорослый, с широкой, как печная заслонка, спиной, сказал себе: «Боры не будет. У барбы Аслани нет мотора, к тому же он один, вот и не уходит дальше маяка».

Сегодня Джито не проявлял охоты ловить рыбу. Нет, он не мучился каким-нибудь предчувствием, просто он подметил, что, когда Паша́ не в настроении, им не везет, и тогда ему все становилось противно. Вот он и предпочитал сидеть под платаном и ждать у моря погоды.

С самого утра все предвещало бору — с самого утра парило, и в воздухе стояло удушающее марево. Затем подул «резкий» — не очень сильный на этот раз — и всколыхнул стоячую пелену мги. Солнце, однако, по-прежнему заволакивали ленивые испарения, и оно излучало тот нереальный свет, от которого животные делаются беспокойными, а люди — вялыми и безвольными.

«Странное дело, — подумал Джито. — Где же буревестники? Ни одного не видать!»

Он испытывал почти религиозное почтение к буревестникам. Они указывают, где рыба, и безошибочно предсказывают погоду, если, конечно, твое ухо способно улавливать птичью морзянку, а глаз — читать по их косому полету. То, что они куда-то скрылись, было необычайно и, пожалуй, тревожно. Обычно перед бурей они, собравшись густой тучей, кружились с криками над рыбачьим городком, о чем-то совещались и затем мгновенно прятались за конусами дымовых труб.

«Может, в открытом море, — поспешил он успокоить себя. — Там сейчас идет ставрида».

Паша́ молчал, куря одну за другой папиросы Джито. Его лицо, опухшее после вчерашнего пьянства, словно изжаленное осами, выражало плохо скрываемое презрение. Своей лодки у него не было, и он был вынужден полагаться на милость других, в данном случае — на милость этого «чабана».

«Опять у него конец заело», — решил Паша́ и раздавил окурок, от которого почти ничего не осталось.

Когда Джито бывал на берегу, его порой охватывали приступы особенной слабости. «Очень у меня фантазия развинчена», — оправдывал он себя. Рыбаки же считали, что он просто боится выйти в море. Им было не под силу заглянуть ему в душу, отягощенную деревенскими предрассудками, и догадаться, что его переживания куда сложнее страха: в нем, вчерашнем крестьянине, происходили, тяжкие, мучительные сдвиги.

С течением времени Джито понял, что моряк испытывает страх не только на суше. Но потомственные рыбаки, к которым принадлежал и Паша́, умели не выдавать себя. И не потому, что это было вопросом чести, просто они не любили выставлять напоказ свои переживания. Рыбачий городок был маленький, все знали всё обо всех, и люди стремились к тому, чтобы хотя бы их душевный мир не сделался достоянием других.

Джито — «Малая Медведица» — был пришельцем, медленно осваивающим сложные городские отношения. Он переселился сюда из глухого горного селения двадцать лет тому назад, из них десять лет отняла единственная в городке парикмахерская. Однажды он вдруг заявил, что это ремесло — не мужское дело, и нанялся на близкий рудник. Три месяца спустя он приобрел лодку с мотором и, подобно многим местным жителям, начал вести двойственную жизнь — под землей и на море.

Паша́ мрачно сплюнул и с иезуитской ухмылкой произнес:

— Клац-клац…

Джито укоризненно взглянул на него. Рассердился было, но тут же остыл: он уже свыкся с городскими шуточками. В светлых, цвета резеды глазах лодочника; столь не идущих к его неотесанной медвежьей фигуре — до того они были женственны, — появилось выражение легкой грусти и понимания. Вчера вечером Паша́ пропил все свои деньги в компании каких-то курортников и вот теперь мучился без табаку и сгорал от нетерпения поскорее подсечь «пару рыбешок», которые позволят ему вечером в казино снова почувствовать себя равноправным членом общества. Он был добрый, сентиментальный пьянчужка — «правдоискатель», по своему невежеству не догадывавшийся, что, кроме правды, на этой земле есть и многое другое. Он был одинок — не имел ни дома, ни семьи, — а одиночество может вконец испортить и самого доброго человека.

Так думал Джито о своем обидчике. Хотя сам он старый, всеми признанный рыбак, это «клац-клац» вместе с кличкой Джито (так в горах Странджи называют медведей) останется за ним до конца жизни. Будто в этом мире не нужны парикмахерские и будто только он напоминает животное. Если к примеру взять Пашу́, так тот — вылитый угорь-заргана.

Так думал он — «Малая Медведица». А еще думал он о том, что сегодня Паша́ не отличается проницательностью: сегодня Джито не испытывает ни малейшего страха — только подавленность и нежелание делать лишние движения. Может быть, это от погоды, а может, и от усталости: он был в ночной смене и проспал лишь два часа.

Сейчас они сидят и ждут, когда подойдет курортник — молодой человек с чисто-синими невинными глазами, влюбленный в море. Джито сказал ему: «Будь точным, отчаливаем в два». А Паше́, пока они сидели тут, на пригорке у портового управления, он сказал, что запаздывать неприлично, но еще неприличнее — уйти, не дождавшись.

С назначенного срока прошло больше двух часов. Паше́ давно стало ясно, что Доско не придет и что Джито хочет растянуть время ожидания до тех пор, пока не станет поздно. Конечно, ставрида иногда лучше всего берет после заката, но это случается редко, и Джито не любит возвращаться затемно. Да и курортники к тому времени уходят с пристани, и рыбу приходится предлагать в казино, а Джито не любит обходить столики: это унижает его.

Паше́ снова захотелось курить. Когда у него кончался табак, его мучила жажда, он становился несчастным и злым. Но хуже всего было с гордостью, которая заставляла его поневоле терпеть и ждать, пока другой сам не догадается. Джито знал об этом и твердил про себя: «Так ему и надо!» Впрочем он почти сразу же пожалел Пашу́ и полез в карман за пачкой. Он не переносил людских страданий.

Паша́ медлительно, с достоинством, спустился к фонтану, напился, хотя пить ему и не хотелось, и возвратился на прежнее место. Джито ждал его с протянутой пачкой сигарет. Паша́ прикидывался что не видит ее, пока тот раздраженно не ткнул пачку ему под нос. Сохраняя вид нескрываемого превосходства, с той же царственной медлительностью, которая должна была означать: «Курить мне ничуточки не хочется, но раз ты настаиваешь — так и быть», Паша́ взял сигарету и сунул ее за ухо.

— Простофиля! — возмутился Джито.

Это всегда раздражало его.

— Ты прав, — с искренней улыбкой согласился тот, кого не случайно прозвали Пашо́й, и вставил сигарету в рот, хотя и собирался закурить попозже.

У причала застучал мотор шестой лодки — большой, грязно-белой, похожей на гондолу. В море выходили четверо всеми уважаемых стариков — лучшие в городке рыбаки.

Сам того не ожидая, Джито сказал:

— Тронулись, что ли?

Сострадание к Паше́ взяло в нем верх.

Оба направились к лодке. Была она желтая, приметная, правда, не пригодная для больших грузов, но остойчивая. — «Мотор хоть куда — заводи и валяй!» — небрежно говаривал Джито, и все видели, что он доволен им, а это было очень важно здесь, на море. Неторопливо, вопреки своей исключительной подвижности, Джито принялся одну за другой доставать из кубрика различные вещи — ящичек с рыболовной снастью, флаг, канат от якоря, возвращенного сегодня владельцу (своего он не имел, а разыскать подходящий камень было лень, и сейчас Джито умышленно предавался лени, как бы желая навлечь на себя гнев моря и проверить, к чему может привести этот гнев). Заметив оплетенную бутыль, он прикинул, что, покуда Паша́ принесет воду, у него будет достаточно времени выдумать какую-нибудь серьезную причину остаться на берегу, или же вообще может случиться что-нибудь такое, что заставит их отказаться от своего намерения выйти в море.

Нет, охоты ловить рыбу у него не было, надоела ему эта мучительная процедура, во время которой Паша́ кейфовал с самоловом, а он, Джито, потел на веслах, как египетский раб. Но в то же время ему было стыдно перед своим напарником, не хотелось, чтобы тот догадался о его желании остаться на берегу и проехался насчет его «развинченной фантазии», способа же доказать, что ему все равно, что он не боится, у Джито не было.

Паша́ очень быстро вернулся с полной бутылью, и Джито, рассердившись, буркнул:

— Чего же ты ждешь! Отвяжи лодку!

— Довольно кавалерствовать, а? — Паша́ иезуитски мягко улыбнулся и медлительно, с присущим ему достоинством, которым он прикрывал свое нетерпение, стал отвязывать канат. Джито, быстро приготовив мотор к запуску, стал всматриваться в матовое небо. «Резкий» дул низко над морем. Пока он не прекратится, боры не будет, но все же этот тусклый день весьма сомнителен.

— Бояться нечего, — сказал Паша́ и занес ногу через борт.

В эту минуту за спиной у него послышался голос запыхавшегося от бега Доско. Паше́ стало неприятно — он не любил «недотеп», которые лишь играют в моряков, в то время как у него в кармане ни гроша. Они лишь мешают своими трусливыми движениями, во время лова лезут в самые неподходящие места, дрейф укачивает их, и совсем не в пору приходится их высаживать на Большом острове, а самое главное — чересчур много расспрашивают. Приходится обходиться с ними учтиво, любезно отвечать и в то же время напряженно работать. Впрочем Доско был ему симпатичен, они давно дружили, и Паша́ помог ему сойти в лодку с одной из тех своих улыбок — добродушных и благородных, которые многие считали чистым притворством, хотя в сущности они были вполне искренними. Дело в том, что его деликатная душа находилась под семью замками, и доступа к ней не имел никто, в том числе и сам Паша́, ибо он не очень-то любил оставаться с ней наедине, не испытывая от этого особого удовольствия — при прикосновении она рыдала.

«Доско опоздал на два часа, — подумал Джито, — но от судьбы своей не ушел». Тут он вспомнил, что жене его снился очень страшный сон, правда с хорошим концом, но тотчас забыл об этом, так как Паша́ уже отвалил от причала и пора было действовать.

Когда они повернули между островом, где была военная база, и Красным маяком, одиноко стоявшим посреди залива, барба Аслани замахал им руками, но никто не обратил на него внимания, никто не пошевелился. «Поди, крючков вздумает попросить, — решил про себя Джито. — Интересный человек, это среди моря-то!» И когда они уже были далеко от одноногого, когда собирались снова повернуть — на этот раз вдоль самого острова, он упрекнул себя: «Все же мы приятели, нужно было подойти. Может, человек остался вовсе без крючков — морские ласточки ломают их, как зубочистки». И Джито дал себе слово больше так не поступать.

«А что, если барба Аслани хотел предупредить нас, чтобы мы воротились?» — обожгла его тревожная мысль, но он отмахнулся от нее и снова ухватился за руль.

Джито ожидал, что в проливе между городком и Большим островом их встретит сильное волнение, поднятое «резким». Действительно, волна была, но не особенно большая, и тяжелая лодка без усилий рассекала ее, пробиваясь вперед, к пасмурному северному горизонту.

Паша́ приготовил самолов, Доско помогал ему, чем мог. Джито, развалясь, сидел за рулем и чуть ли не с мальчишеским удовольствием вел лодку, скорее — предоставлял ей везти себя. Душа его, освобожденная от сомнений, была спокойна и радовалась гостеприимному морю.

Лодок не было видно. Наверно, они находились за северо-восточным мысом Большого острова — скалистого островка, убежища морских птиц. Катая курортников, Джито любил повторять: «Здесь меня и зароют. Здесь будет моя могила». Храбрые материковые жители вдруг мрачнели и с натянутой улыбкой, с непонятным суеверным трепетом поглядывали на голую зазубренную скалу.

Они приблизились к островку, как вдруг из-за него выскочила легкая синяя лодка, принадлежавшая двум братьям, похожим друг на друга, как близнецы. Паша́ жестами спросил их, клюет ли ставрида, они же, кивнув на рассеявшиеся дальше к северу лодки, продолжали проворно грести, словно спасаясь бегством. Люди они были пожилые, рассчитывали только на силу своих рук и никаких моторов не признавали.

— Нету рыбы, — сказал Паша́ и выжидательно взглянул на своего напарника.

— Что будем делать? — крикнул Джито, стараясь покрыть шум мотора.

Вообще они всегда разговаривали таким образом: мотор работал на высоких оборотах и громко тарахтел.

— Что решишь, — равнодушно ответил Паша́.

В сущности это означало: «Валяй дальше. Рыбу откроем».

Тень какого-то сомнения, совсем неосознанного, промелькнула в голове Джито, но он вступил в игру, и совесть не позволяла ему налечь на руль и повернуть лодку обратно. Должен же Паша́ заработать деньжат. Паша́ ведь тоже человек, ради «пары рыбешок» он идет на риск, и Джито не имеет права лишить его возможности показаться вечером в казино, вернее — возможности почувствовать себя равноправным членом общества. Может быть, у братьев просто-напросто какое-нибудь срочное дело.

По привычке, Паша́ объехал всех рыбаков и, пронюхав, что рыба не клюет, предложил отправиться в сторону Анхиало. Вчера лишь рыбаки наловили там по двадцати связок ставриды. А это значит — двадцать левов. На улице они не валяются!

Всего половина пятого, а уже довольно темно. В небе все еще не происходило ничего особенного. Правда, на западе нависла мутная тень большой тучи, обложившей четверть горизонта, но она еще не приняла угрожающих очертаний. Скорее это была плотная масса, слившаяся с общим серо-синим, почти стальным тоном всего неба.

«Боры не будет, — снова уверил себя Джито. — Может полить дождик, ударить гром, но как придет, так и уйдет. Время летнее».

Он заглушил мотор, и они закинули снасть, пустив лодку по волне, набегавшей с борта. Ставриды не было — одни лишь крупные отъевшиеся морские драконы. Прошло немало времени, покуда рыбаки перебили их.

Несколько раз пришлось запускать и тушить мотор, ища подходящее место, и наконец Джито надоела эта канитель. Он оглядел затянутое пеленой мглы небо, потемневшее море и решительно заявил:

— Сматывай самолов! Борой пахнет!

Озлобленный плохим клевом, Паша́ крикнул:

— Не срамись!

Это глубоко задело бывшего крестьянина.

— Сматывай, говорю, самолов! — рявкнул он, рискуя показаться трусом в глазах молодого человека.

Туча тем временем принимала угрожающие очертания, чернела на глазах. Паша́ продолжал подергивать самолов.

Не предупреждая, Джито завел мотор и взял курс на скалистый островок с намерением добраться до порта. Паша́ нервно выбрал лесу и сердито швырнул ее на дно лодки. Она спуталась.

Далеко перед ними на других лодках заводили моторы и спешили к Большому острову, но на расстоянии нельзя было разобрать — бегут ли рыбаки или же просто быстрым ходом идут к берегу, чтобы заняться там ловлей. Это, по-видимому, сбило с толку Пашу́, и он скомандовал:

— Держи на запад!

— Зачем?

— Держи на запад! Попробуем там, — отрезал он и принялся распутывать самолов.

Джито больше уже не хотелось пробовать, и он подчинился с большой неохотой. Он подозвал Доско, чтобы перенеся центр тяжести на корму, не перегружать мотора.

Они были в трех милях к северу от Большого острова, когда ими овладело ощущение, будто они сидят в кино, на задних скамьях и видят на широком экране огромную панораму залива, острова, городок, сушу и устрашающее черное небо, в котором вот-вот, быть может, произойдет взрыв.

Вместо взрыва они увидели, как над дюнами вдруг закружился смерч, как высокий столб был сметен страшным шквалом, который пронесся над городком, оставляя за собой длинный пыльно-желтый хвост. И эта светлая, солнечная полоса как-то странно противостояла неестественной темноте и неподвижности на западе. Можно было подумать, что там сейчас не совершалось стихийное разрушение, а лишь промчалось в бешеном беге смешное стадо верблюдов.

— Эге-е-ей! — восторженно завопил молодой человек и, нагнувшись к Джито, крикнул ему: — Какая красота! Я и не знал…

Джито очень хорошо знал, что это за красота. Года три тому назад он испытал ее на своем горбу, хорошо еще, что в самом заливе.

— Бора, — не очень громко произнес он, но спутники услыхали его.

Паша́ кинул взгляд за левый борт — они были уже на траверзе острова — и невозмутимо продолжал заниматься своим кропотливым делом, совершенно бессмысленным теперь. Однако это обстоятельство придало Джито решимости вести лодку прежним курсом. Он понимал, что нужно повернуть в пролив между Большим и Малым островами, но не был уверен, что они смогут укрыться там от ветра, и продолжал выполнять указания Паши́, более опытного в морском деле. Тем более бора шла с юго-юго-запада, и он решил, что она лишь пролетит над городком и унесется в открытое море.

Немного погодя, тоже как на экране, — совершенно спокойно, будто это их не касалось, — они увидели, как от огромного черного облака отделился мутно-белый вихревой клубок, как он молниеносно размотался и вырвавшаяся на волю гигантская сила обрушилась на залив, тотчас же скрывшийся во мраке и разбушевавшейся дымящейся воде.

«Наверное, так разрушаются галактики, — с восхищением подумал молодой человек. — Величественно!» — и он нервно рассмеялся.

Джито мгновенно оценил опасность, развернулся и пошел назад, против полумертвого уже низкого морского ветра.

— Что ты делаешь? — заорал Паша́. — Держи на запад! Не то в открытое море унесет! — И он отбросил от себя нераспутанную до конца лесу самолова.

Джито снова взял курс на запад. «Придется штормовать», — подумал он и тут же ему в голову пришло, что материк слишком далеко.

Паша́ сел на переднюю банку и мрачно закурил сигарету, которую до сих пор держал про запас. Через мгновение вой урагана заглушил стук мотора. Паша́ вскочил, оглянулся, словно заяц, по сторонам, швырнул сигарету в море и, напуганный, крикнул строго, укоризненно:

— Ксостис! Держи на остров!

Джито послушно переложил руль направо, не понимая, почему именно на остров. Что они там будут делать? Где укроются? По эту сторону нет убежищ! Но тут он увидел, что дымная завеса воды охватывает западный мыс острова, и в ту же секунду осознал, что ветер, который называют ксостис, который дует с западо-юго-запада и имя которого было ему известно лишь как обозначение стороны света, что этот именно ксостис есть ни что иное, как ураган. «Сон в руку!» — пронеслось у него в голове, и впервые в жизни он почувствовал, что руль не подчиняется его воле.

— На остров! На остров! — орал Паша́.

— Руль отказал! — в отчаянии крикнул Джито, поняв свою полную беспомощность. — Иди ко мне!

Паша́, однако, бросился к кубрику, и Джито было подумал, что он собирается достать спасательные пояса. В это время ураганный ветер и ливень обрушились на их суденышко. Кипящая вода поглотила остров, исчезла всякая видимость. Сделалось темно. Разъяренная стихия подхватила лодку и та, несмотря на десять лошадей мотора, продолжала метаться на месте, в этом первозданном хаосе, наискось подталкиваемая пенящимися валами.

Наконец Паша́ нашел то, что искал, и, напялив на себя куртку Джито, пробрался к рулю. Но руль и ему не подчинился. Джито, сломленный невозможностью делать то, что полагалось бы, оцепенело подумал, что мотор все же работает и они разобьются о скалы. Подумал он и о том, что, если бы он сегодня не возвратил собственнику якорь или если бы взял с собою камень, они бы, не взирая на бору, встали на плавучий якорь, укрылись в кубрике и перекинулись в картишки. Теперь дождем зальет мотор, и ураган унесет их далеко от берегов. А может быть… Нет, лодка не может затонуть. Лодки не тонут, если нет пробоины. Даже наполнившись водой доверху, они держатся на плаву. Но все же…

Нужно было чем-то заняться, пока Паша́ пытается образумить руль. Джито ползком добрался до кубрика и приготовил спасательные пояса. На всякий случай. Главным же образом ради молодого человека, влюбленного в море. Быстро покончив с этим делом, он взглянул вокруг и понял, что его приготовления не имеют никакого смысла. Никакие пояса не были в состоянии помочь им. «Морю сам бог не указ», — сказал он себе и вернулся на свое место. Лодка продолжала буксовать, волны разбивались о нее, как о волнолом, заливая, перекатывались через нее, но она держалась, боролась за себя.

Люди сидели на корме, насквозь промоченные бешеным ливнем и волнами, бессильные и подавленные. Никакого страха они не испытывали, для страха не было времени. Каждый напряженно думал, что нужно чем-то заняться, и старался придумать — чем, понимая, что, только принявшись за дело, они смогут добраться до острова.

— Давай на левый борт! — крикнул Паша́.

Джито проворно сорвался с места, радуясь, что все же выход нашелся, что лодкой можно управлять с помощью весел. Он повалился на переднюю банку и, весь сияя, стал прилаживать весло. «Паша́ — моряк! Настоящий моряк!» — пело его сердце. И он начал грести, не жалея сил. Лодка легла на верный курс — к острову. Она уже двигалась, держалась уверенно, задрав нос. Ураган бил ее в борт, дождь и волны силились утопить ее, но она уже двигалась.

Джито подозвал молодого человека — пусть и он гребет, пусть не думает ни о чем другом, только о весле. Две волны, одна за другой, улучив момент, окатили их, но они не обратили на это внимания. Сейчас только от них зависело управление лодкой, а от мотора — их судьба. Он спокойно делал свое дело, как бы сознавая, что именно в такую минуту не следует капризничать.

Паша́, мокрый с ног до головы, чуть подавшись вперед, сидел за рулем. Он правил на остров, не спуская глаз со скал, о которые разбивались волны. Ураган продолжал бушевать, и каждый новый порыв был сильнее предыдущего. Такого моря Джито еще не видел за всю свою жизнь. Моря, которое не признает никаких преград, не подчиняется человеку. В сущности то, что кипело вокруг них, вряд ли можно было бы назвать морем. Это был вырвавшийся на волю гнев стихий.

Время текло в напряженной борьбе — довольно много времени. Пора им было оказаться с подветренной стороны острова. И действительно, ураган как будто терял свою злость, с ним уже можно было воевать. Немного погодя сквозь завесу дождя замаячила какая-то темная, неясная масса. Джито и Доско продолжали грести в том же отчаянном темпе. Мотор работал, как часы. В сущности они не слышали его, и им казалось, что лодка движется лишь на веслах, что именно они одолели хаос.

— Суши весла! — крикнул Паша́.

Они не слыхали его, лишь по жесту догадались, что пора перестать грести. Доско остался на своем месте, Джито один перебрался на корму. Эта сторона пролива между островками была достаточно глубока, подводных скал здесь не было, но все же следовало вовремя выключить мотор, чтобы не разбиться о берег. Джито напряженно выискивал место, где можно было бы пристать, но все еще не мог понять, где оно, не мог его себе представить. Никогда еще до сих пор ему не приходилось разыскивать такое место. Лодка скользнула по слегка уже изборожденной поверхности, воды, и перед ними показался заливчик — небольшой, скалистый, приютивший четыре лодки. На обступивших его утесах расселись, словно буревестники, мокрые, продрогшие рыбаки.

Джито, прикинув, что лодка все еще движется слишком быстро, перебежал на нос и попытался руками предупредить столкновение с отвесной, словно обрубленной скалой. Однако он лишь смягчил удар и при этом чуть было не сломал себе руки.

Паша́ и Доско залезли в кубрик, Джито с причальным канатом в руках вскарабкался на скалу. Укрывшиеся в заливе люди зябли, курили и поджидали, когда кончится ураган.

Немного погодя подошла еще одна лодка с четырьмя гребцами, панически налегавшими на весла. Недоставало лишь белой гондолы стариков. Джито сказали, что ее видели у Колокитского мыса. Можно было надеяться, что и ей удалось укрыться. Но все же ощущение бедствия не покидало бывшего крестьянина. Может быть, потому что по-прежнему было темно, по-прежнему одичало выл ураган и тонны воды низвергались с невидимого неба.

А минут через десять за спиной у них посветлело. Они не видели далекого горизонта, заслоненного скалами, но ощутили, как он «распахнулся», прояснился.

Ураган внезапно кончился. Облака выцеживали из себя последние капли.

Джито и его товарищи отчалили первыми. Паша́ на веслах провел лодку через мелкую восточную горловину пролива, и суденышко, стрекоча, помчалось по направлению к городку.

Волнение все еще было большим, размеренным, залив усиленно пульсировал, но на юге показалась ясная, чистая синева. Джито смотрел на нее, как на нечто нереальное, нелепое и нестерпимое своей пустотой. Он был недоволен собой, душевно опустошен. Как любой рыбак на его месте, он словно начал жить заново, но не мог наслаждаться подаренной жизнью, то ли потому, что не ему принадлежала мысль взяться за весла, то ли потому, что слишком легко была побеждена бора и он не испытал никакого страха, не встретился лицом к лицу со смертью, с ужасом.

Джито правил лодкой и думал еще о том, что, если бы они и погибли, эта противная, веселая синева все равно существовала бы через какой-нибудь час после их гибели. В этом было что-то, в чем он еще не мог разобраться, что-то глубоко обидное, неестественное.

Когда они приблизились к острову, где находилась база, им навстречу вылетела шхуна. «Все это хорошо, — сказал себе Джито, — по-моряцки, но почему они не вышли искать нас во время бури?» И вместе с тем он почувствовал огромную гордость за тех, кто сегодня были с ним в море и возвращались живыми и здоровыми.

— Ради пары рыбешок… — философским тоном промолвил Паша́ и сунул руку в карман Джито за сигаретами.

Ясная и простая мысль озарила бывшего крестьянина. «В летних бурях плохо то, — подумал он, — что они быстро проходят».

На пристани рыдали женщины, заламывая руки, как античные героини. Паша́ злобно раскричался:

— Не ревите, эй, вы! Все возвращаются! Все!

Когда они причаливали, старуха-курортница, назойливая и противная, недаром прозванная «Кошкой», сорвалась со своего места, где она каждый вечер дожидалась возвращения лодок, и умильно замяукала:

— Рыбачки́, миленькие, привезли рыбку? Завтра я уезжаю…

«Кошка» уезжала уже целый месяц.

Они смотрели на это несчастное пугало, стоявшее на фоне поваленных деревьев, снесенных кровель, разрушенных построек, искалеченных лодок и порванных сетей, и думали, что без всего этого мир был бы до ужаса ненастоящим.

Одна за другой подходили лодки, женщины плакали и радовались, рыбаки привычными движениями пришвартовывались, а «Кошка», подходя ко всем по очереди, мяукала:

— Рыбачки́, миленькие…

Был субботний вечер десятого августа тысяча девятьсот шестьдесят третьего года.

СЕРЫЙ ДЕНЬ

В тусклое утро серого зимнего дня стояли мы перед серым безрадостным морем. Сквозь широкую застекленную стену холла мы созерцали его как картину, написанную, правда, не очень умело, но зато на любимую тему. Отель был переполнен, и мы ждали, когда для нас освободятся места. Вернувшись с траления мидий, мы чувствовали дьявольскую усталость и мечтали лишь о том, чтобы завалиться спать.

Барба Йорго, старый аристократ духа, по профессии судовой механик, недавно вышедший на пенсию, решил, что нам необходима резкая перемена обстановки. Расставшись с крошечной территорией нашего суденышка, мы должны, говорил он, отдохнуть в номере люкс с центральным отоплением и горячим душем. Как настоящие мореплаватели, мы должны, мол, заранее привыкать к такой жизни. Нам предстояло путешествие к Эгейскому архипелагу. Ради этого мы и тралили мидий или же в легком водолазном снаряжении поднимали грузы с затонувших кораблей. Траление, особенно зимой, — дело тяжелое, рискованное, сопряженное со множеством испытаний и невзгод. Но мы были отчаянными мечтателями и терпеливо переносили холод, непогоду, штормы и суровую жизнь среди разбушевавшихся пространств, на обледенелом суденышке.

Сейчас мы смотрели в неподвижное, мертвое море и жалели о том, что тихая погода застала нас на берегу. Пляж перед нами был по-зимнему пуст, гол, сиротлив, с посеревшим замерзшим песком. Близких берегов не было видно за серой невеселой мглой. Большого Бургасского залива как бы не существовало.

Дверь с улицы вдруг открылась, и мы увидели, как в нее робко вошла пожилая женщина, закутанная в вязаную шаль, а за нею — коренастый носильщик в новеньком розоватом ватнике. В руках он нес два чемодана, корзинку и мохнатый родопский плед. Они приблизились к перегородке, за которой сидела дежурная, и крепыш, понизив голос, сказал белокурой накрашенной красавице:

— Мадам, приезжая нездорова, пусть пока посидит здесь. В обед вернется ее сын — он флотский и сейчас в море. Позаботьтесь, пожалуйста о номере.

Вопреки нашим ожиданиям, дежурная не выказала недовольства. Лучезарная улыбка осветила ее фарфоровое личико, и она сказала:

— Хорошо. Пусть себе сидит. Все равно свободных номеров еще нет…

— Мерси! — веско произнес носильщик.

Он осторожно подвел больную к креслам, и лишь в эту минуту мы заметили, что она слепая. Прежде она, пожалуй, была сельской учительницей или чем-нибудь в этом роде. Это было заметно по ее одежде и, главным образом, по все еще красивому лицу — одухотворенному, чистому, спокойному, с тем отсутствующим, грустным выражением, которое бывает лишь у слепых женщин.

Больная уселась лицом к невидимому ею морю, носильщик с той же осторожностью поставил рядом с нею багаж, заботливо укутал ей ноги пестрым пледом и приготовился уходить. У него было широкое, с крупными чертами лицо и усталые глаза. Видно, не спал всю ночь.

— Ну, — сказал он, — будьте здоровы.

Слепая стала искать свою сумочку. Услышав отдаляющиеся шаги, она встревоженно воскликнула:

— Погодите же, нам надо рассчитаться…

— Нет уж, — возразил носильщик. — Незачем.

— Но помилуйте… — продолжала настаивать женщина и привычными пальцами достала из сумочки монету в один лев.

— До свидания, — твердо сказал носильщик. — Мы, портовые рабочие, платы не берем… — Он было направился к выходу, но, сделав несколько шагов, остановился и повернулся к нам.

— Слушай, — приятельским тоном обратился он ко мне. — Я тебя знаю. Ты, говорят, вроде бы художник. Опиши-ка этой больной гражданке море. Она никогда не видала моря. Сможешь?

И, не ожидая ответа, он вышел.

Смогу ли я?

До сих пор я все превращал в рассказы, описывать не любил даже в компании. Знал, что не должен скупиться на краски — но только в книгах.

Лицо барбы Йорго осветилось тонкой, чуть заметной усмешкой. Он знал мое слабое место и, знакомя меня с кем-нибудь, не пропускал случая добавить: «Мой личный друг и лучший слушатель».

Я присел возле слепой, которая уже ожидала меня. Кроткая, спокойная, озаренная щедро льющимся из глубины души сиянием, она напоминала мне мою мать.

Я окинул взглядом сузившееся море, печальное небо, пасмурный день, слепую, приготовившуюся увидеть то, чего она не может увидеть, и вполголоса начал рассказывать ей красивую ложь, которая в сущности была истиной.

Перед ней простирается огромная, пронизанная светом вода — нежно-зеленая, почти желтая над песчаными отмелями, невыносимо синяя у горизонта, — с лиловатыми отражениями облаков и бодрой резедой неба. Вдалеке, по четкой кривой линии, торжественно и неторопливо, подобно стаду китов, проходят почти неподвижные корабли. Белеют паруса, заслоненные розовеющим маревом. Золотые дюны, словно огромный клад, излучают манящее сияние. На косом полете проносятся чайки, и сильно пахнет морской травой. Перед ней молодое, могучее, лучезарное и доброе море.

Слепая сидела неподвижно, как статуя, кротко улыбаясь с тем грустным выражением счастья, какое бывает лишь у слепых женщин, когда они мысленно созерцают красоту мира.

А моя мать-покойница, хоть и была зрячей, так никогда и не видела моря…

Когда мы расстались со слепой, ее лицо было по-прежнему обращено к торжественному пространству, из незримых глубин которого подходили боевые корабли и сердце одного молодого моряка торопилось как можно скорее добраться до берега.

Мне очень хотелось успокоить его, сказать, что тревожиться нечего.

МАЛЬЧИК И ГОРИЗОНТ

Пассажирский поезд скоро должен был дать гудок на повороте, перед тем как оглушить своим хриплым ревом городской сад.

Это был самый мучительный час дня.

Мальчик спешил.

Впрягшись в оглобли, он с трудом тащил полную бочку. От нее пахло теплой, перестоявшей водой и дикой мятой.

На этом участке линию ремонтировали, и поезд проходил медленно, чуть ли не ползком. Мальчик подстерегал именно эту минуту: вскочив на ступеньку последнего вагона, он чувствовал себя вполне счастливым, будто и впрямь возвращался с моря, по которому непрестанно тосковал.

Работавшие на линии босяки-барабы протягивали ему на ходу деньги, чтобы он купил им папирос, и весело кричали:

— Эй, моряк! Бычки не перевелись?

Загорелый, стройный, он снисходительно усмехался, чуть приоткрывая белые зубы: полосатая тельняшка в самом деле придавала ему вид заправского морского волчонка.

Барабы печально вздыхали ему вослед, и каждый раз старый добряк-крестьянин, бывший матрос, высказывал вслух общую мысль:

— Авось, станет моряком…

— Авось! — убежденно повторял его напарник, сильный, как буйвол, молодой турок, так и не принятый на флотскую службу.

А в это время поезд торжественно подходил к небольшой станции, где задерживался всего на одну минуту. Но за эту единственную минуту происходило очень многое. Мальчик со своей ступеньки напряженным взглядом окидывал перрон, и ему тотчас же становилось ясно, что девочки с золотистыми волосами и фиолетовыми, словно сияние далекой планеты, глазами — там нет.

Девочка никогда не приходила встречать поезд. Обычно она жила в другом городе, где было много поездов, копоти и дыма, но не было такого сада, как здесь. Мальчик знал об этом, но все-таки не пропускал ни одного дня. Он боялся.

Поезд останавливался перед старым облупленным зданием. Толпа отъезжающих, главным же образом — встречающих и провожающих кидалась к нему. Мальчик тревожно метался в толпе, вдруг вообразив, что, может быть, девочка тоже здесь и сейчас уедет. Ему очень хотелось в последний раз увидеть золотые волосы и так же хотелось, чтобы фиолетовые глаза увидели его в последний раз.

А затем, испугавшись, что девочка уже села в поезд, мальчик, как полоумный, мчался от вагона к вагону, поезд медленно трогался, хлыщеватые офицеры бросали ему замасленные газеты, громко смеялись какие-то господа в подтяжках, паровоз ускорял ход, и мальчик оставался один на опустевшем перроне, тоскуя и тайно надеясь, что и на этот раз девочка не уехала.

Медленными шагами направлялся он к рабочим, грузившим на расхлябанные дроги корзины со свежей рыбой и гебедженскими раками. Там пахло морем, широкими горизонтами, и мальчика охватывало странное чувство, будто он только что вернулся из дальнего плавания и испытывает тихое и горестное умиление к родному пыльному городу, столь безжалостно заброшенному среди голых желтых холмов Мезии.

Так бывало каждый день.

Но в эту минуту он с трудом тащил бочку и всем сердцем стремился как можно скорее добраться до железнодорожной насыпи.

Аллея была тенистой, солнце почти не проникало в нее, и земля была черная и влажная, лоснящаяся как асфальт. На ней отпечатались шины до смешного больших колес, неясные очертания босых ног и несметные дамские каблучки, сопровождаемые мужскими следами.

Вглядываясь в отпечатки иной, вольной жизни, мальчик все сильнее ненавидел и городской сад и свою унизительную службу водоноса.

До этого он не испытывал ненависти даже к кирпичному заводу. Напротив — любил эту местность с приземистыми конусами обжиговых печей, глинистыми пригорками и меловыми пропастями, похожими на каньоны. Они пробуждали благородное желание узнать широкий свет, загадочно таящийся за кривизной белесого горизонта, широкий свет, населенный розовыми архипелагами и исполненный жгучих тайн.

Но и кирпичный завод был не для мальчуганов, вроде него.

Тяжелые вагонетки, нагруженные синеватой глиной, окрики надзирателя, унизительное ожидание у конторы, где сидел мрачный, желтый бухгалтер, — все это было грубо и доводило до отчаяния. Мальчик столкнул вагонетку под откос и убежал…

Ему было всего четырнадцать лет. Он был влюблен впервые в своей жизни и, спеша опередить паровозный гудок, думал лишь о том, что немного погодя наступит настоящий ад. Немного погодя он переступит черту между тенью и солнцем. За ней — невыносимо жарко, а крутой подъем к железнодорожной насыпи, густо заросший чертополохом, — весь в рытвинах, и неровные колеи дороги очень глубоки.

Мальчик остановился у черты и на секунду присел на мятую траву, успевшую превратиться в грязную солому. Перед ним дымилась блекло-желтая крутизна, над нею — суриком намеченное железнодорожное полотно с мелкими фигурками рабочих, которые сменяли старые рельсы, укатанные сверху до серебряного блеска.

Воздух был тяжел и густ, как сироп, напоен пыльным назойливым запахом высохших трав и увядшей белены.

Мальчик попытался подняться, но усталость одолела его. Сейчас бы сидеть на скамье у фонтана, смотреть на серебристо-синие ели, на столетний тополь, мечтать о девочке и поджидать того часа, когда спадет жара и она явится на прогулку со своей двоюродной сестрой-толстухой. Для мальчика это были лучшие часы. Он следовал за сестрами на почтительном расстоянии, и этого было для него достаточно. Но до того, как наступала темнота, он непременно стремился перехватить взгляд девочки и тогда, бесконечно счастливый, убегал домой, тушил керосиновую лампу, и темнота превращалась в море. В то самое море, которое он впервые увидел, когда ему было пять лет. С тех пор оно — светлое и синее, полное манящих бликов — заслонило собою все на свете.

Между низкими сосенками по ту сторону аллеи мелькнули два пестрых платья. Мальчик шарахнулся за бочку и был готов удрать в кусты. Он очень боялся, что его увидят в роли лошади. Этого он боялся больше всего и думал, что в таком случае девочка перестанет тайком встречаться с ним глазами и что очень обыденно и непривлекательно кончится мучительно-сладостная неизвестность, которая поддерживала его и давала ему силы надеяться.

На повороте раздался гудок паровоза.

Платья вышли из-за сосенок и, поколебавшись, куда пойти, в конце концов направились к вокзалу.

Мальчик вскочил, впрягся в оглобли и ступил в ад.

Земля жгла, воздух был раскален до взрыва. Мальчик с пересохшими губами трусил вверх по склону, расплескивая за собой воду.

В желтом мареве он увидел паровоз и нажал из последних сил.

Ах, только бы успеть добраться до насыпи! А там он бросит бочку, взбежит на полотно и, даже если последний вагон прошел, догонит его.

Но паровоз как-то неожиданно быстро оглушил своим хриплым ревом городской сад. Мальчик увидел, с какой неохотой расступились перед ним поглощенные своим делом рабочие. И вот состав пополз по отлогому подъему к близкой уже станции, которую отсюда не было видно за зеленой листвой деревьев.

Поколебавшись мгновение, мальчик продолжил свой бег с бочкой. Оставить ее он не хотел, он знал, что рабочие томятся жаждой и было бы недостойно лишить их воды.

А поезд проходил перед его глазами, выброшенные газеты лениво приземлялись и желтели, опаленные зноем. Мальчик, отчаявшись, прервал свой безумный бег и, охваченный невыразимой мукой, тяжело поплелся к насыпи. Может быть, девочка сейчас уедет. Может быть, никогда больше не вернется сюда. Мальчик вдруг ощутил всю тяжесть утраты и сказал себе, что никогда ему не быть моряком, слишком он тщедушен, голоден и слаб.

Внезапно поезд остановился. Мальчик рванулся вперед, оставил бочку под насыпью и попытался взобраться по крутом склону.

Но поезд снова тронулся, и мальчик застыл на месте, чувствуя, что сделай он еще хоть один шаг — грудь его разорвется.

В этот миг турок, что был силен, как буйвол, скатился с насыпи, подхватил его и одним духом взбежал с ним на полотно. Последний вагон был близко, но мальчик лишь грустно смотрел на удалявшуюся ступеньку: сил у него хватило только на то, чтобы неподвижно стоять и провожать взглядом поезд, который немного погодя унесет к светлеющему западу его первую любовь.

Рабочие молча согнули свои выцветшие спины над рельсами.

Сильно и тяжело пахло прогорклым машинным маслом и раскаленным железом. За жухлыми верхушками деревьев виднелись желтые крыши городка и желтые голые холмы, замкнувшие горизонт своими строгими, угрюмыми очертаниями.

Мальчик обернулся к востоку. За нежной лиловой стеной было невидимое море, большие порты, корабли с поднятыми парусами.

— Авось, станет, — прошептал старый добряк-крестьянин.

— Авось! — убежденно повторил за ним сильный, как буйвол, молодой турок, так и не принятый на флотскую службу.

Паровоз предупреждающе взревел, и рельсы дрогнули. Мальчик пошел по шпалам в сторону противоположную той, в которой скрылись поезд и девочка, что существовала в его влюбленном сердце.

Рабочие на станции сейчас нагружали расхлябанные дроги корзинами, полными бычков и гебедженских раков.

Мальчик все это представлял себе, шагая на восток и вдыхая опьяняющий запах морских трав. Загорелый дочерна, в полосатой тельняшке, он выглядел заправским морским волчонком, ходившим повидать большую землю.

Перед ним отступал горизонт, маня призывными голосами отплывающих кораблей, и мальчик уныло думал о том, что за лиловой чертой, спокойно проведенной по желтым равнинам, не может не быть моря и розовых архипелагов.

Барабы медленно сменяли изношенные рельсы, и лишь старый добряк-крестьянин видел, как мальчик шагнул за истлевающую перспективу и как затем вновь опустел всепоглощающий горизонт жаркого августовского дня.

МАНЯЩИЕ ДАЛИ

Февраль выдался погожий. Буйные южные ветры и небеса с истомленными облаками вызывали настроение влюбленности и тоску по чему-то новому, по манящим далям. Еще немного, и обманчивая весна подвела бы фруктовые деревья. Миндаль был готов расцвести. Мы ходили в одних рубашках.

В эти дни началась разгрузка первого японского судна, пришедшего в наши воды. Было оно большое, черное, с облупившейся краской, ветхое. Прослышав, что экипаж напуган и не решается сходить на берег, мы смекнули, почему к нам прислали этого ветерана морей.

Общественность пришла в движение. Множество людей, задетых за живое тем, что их считают чуть ли не каннибалами, с флагами и музыкой отправилось в порт. Их представители поднялись на борт и заявили, что все члены экипажа считаются гостями города.

Японцы очень скоро убедились, что «большевики» едят не людей, а жареных барашков, и им весьма понравилось все остальное: и старый порт, и желтый город, и кристальная анисовка. Начались всеобщие торжества. Все предприятия наперебой вступили в соревнование по гостеприимству. Не отстали от них и села. Моряков нарасхват приглашали на свадьбы, именины, дни рождения, по разным поводам и безо всякого повода.

На прощальный банкет я немного опоздал: заканчивал картину, которую наша общественность решила преподнести гостям, отчаливавшим на рассвете.

В интерклубе собрался цвет города. Наши все еще держались, но японцы уже поддались белой магии анисовки. Им, привыкшим опрокидывать у стойки рюмку-другую слабенького саке, оказался не под силу гибельный аромат аниса. Жмуря косые глаза, они тоненькими японскими голосками весело подтягивали нашей песне «Гей, родной балканский край».

Не знаю уж, кто это придумал, но швейцар барба Зиго, старый моряк, нарядился Нептуном — у него была длинная борода и трезубец, при появлении нового гостя он, ударяя в медный гонг, громогласно сообщал его имя, а по-английски — звание или профессию.

Так было и со мной. На миг воцарилась полная тишина. Я сделал общий поклон. Затем прервавшаяся песня вспыхнула с новой силой. Кто-то, сидевший в центре стола, махнул мне рукой. Это был мой приятель полковник.

Мы обменялись рукопожатиями, и он, приподнявшись, представил меня капитану и своей соседке. Она была очень красива, эта девушка с черными, как смоль, волосами, смуглым лицом и оранжевыми глазами, со странным выражением смотревшими на меня. «Вероятно, что-нибудь не в порядке», — подумал я и незаметно, по-женски, окинул взглядом свою белую нейлоновую рубашку и синие брюки. Подвыпивший японец с маской из старого пергамента вместо лица поблагодарил за оказанную ему честь, произнес несколько в меру лестных слов о живописи, и на этом обряд знакомства окончился. Я учтиво поклонился, а когда поднял голову, то встретил преданный взор оранжевых глаз и услышал ласковую французскую речь:

— Пожалуйста, мосье, место свободно. Старший помощник пошел спать. Пожалуйста.

Я взглянул на своего приятеля. Он чуть кивнул. Капитан пил анисовку и таращил глаза на полную девушку-болгарку с внушительным бюстом и лицом, словно румяное яблоко. Я устроился рядом с иностранкой и превратился в истукана.

Без сомнения она была «борд-бамбиной» — одним из тех морских созданий, что бороздят океаны, переходя с судна на судно и — волею природы или общества — разнообразя морякам скуку плавания. Однако эта девушка была столь изящна и красива, столь чиста, с таким благородным овалом лица, что сердце мое заныло от жалости и отвращения, когда я представил себе ее в объятиях какого-нибудь подонка. Капитан, как я впоследствии узнал, «зафрахтовал» ее на рейс от Сингапура до Марселя. Волосы у него были черные и блестящие, но руки — склеротически дряблые, а под глазами набухли старческие мешки. Девушке же было лет девятнадцать.

В общем, как известно, в присутствии таких прелестных существ даже истуканы обретают наконец дар речи, в особенности если под рукой анисовка. После второй рюмки я вгляделся в ее глаза и тихо сказал, что они сияют, как далекая планета. Вычитанное где-то сравнение очень мне помогло. Девушка с неизвестно откуда взявшейся грустью заметила, что планеты в наше время не столь уж далеки, и разговор пошел своим чередом. Но тут случилось то, что часто случается с нашим братом — ожидаешь легкого флирта, а наталкиваешься на трагедию. Ее история была короткой и знакомой… Я расстроился, подлил себе водки и проклял свое глупое сентиментальное сердце.

Оркестр заиграл чачу. У собутыльников, однако, еще не было настроения танцевать. Все казались очень занятыми самими собой и не замечали новых звуков — таких настойчивых и бойких среди глухого жужжания веселящегося улья.

Девушка, вдруг преобразившись, подняла бокал и сказала:

— За вас!

Мы выпили друг за друга и отправились на пустую площадку. Это был самый долгий и самый красивый танец в моей жизни. Для меня ничего не существовало, кроме смуглого лица и опьяняющего ритма. Наконец мы остановились посреди площадки, ошеломленные динамикой танца и внезапно вспыхнувшим чувством. Разразились бешеные аплодисменты. Танцевали мы, надо сказать, очень хорошо, изящно и чисто. Получилось нечто вроде представления.

Овации умолкли, но мы продолжали стоять друг против друга, не в силах вернуться за стол. Барба Зиго, отвесив поклон, со старомодной изысканностью взял нас под руку, и мы среди бури восторга уселись на свои места. Снова заиграл оркестр. Воодушевившись, присутствующие пошли танцевать. Капитан пригласил «румяное яблочко». Несколько японцев направились было куда-то, но силы им изменили, и они поползли на четвереньках. Барба Зиго помог им, выведя их через боковую дверь. Увидев это, девушка схватила свою вязаную кофточку и сказала:

— Пойдемте. Здесь чересчур душно.

Я объяснил «Нептуну», кому он должен передать картину, и мы по безлюдным ночным улицам пошли к морю. Молча шагали мы среди фиолетовой мглы и черных деревьев. И, по правде сказать, никогда еще я не испытывал такого лучезарного состояния. Мы не притрагивались друг к другу, не целовались — мы лишь переживали свое короткое счастье. Уснувшего моря почти не было видно, и я снова ощутил горечь тоски по чему-то новому, по манящим далям — тем далям, куда она должна отплыть на рассвете. Мы шли молча. Глухо стонал ревун маяка на волноломе, ночь уходила очень быстро.

Послышался первый гудок. Девушка испуганно прижалась ко мне, но тут же отшатнулась и побежала вперед.

На пристани уже прощались. Старший помощник держал в руках картину и букет цветов. Девушка повернулась ко мне — взволнованная и прекрасная. Я не осмелился обнять ее. Она пожала мне руку и пошла, но вдруг вернулась и с отчаянием кинулась в мои объятия.

Ревун маяка рыдал. Капитан деликатно отошел в сторонку. Провожающие вытянули головы. Разнесся третий гудок.

Я услышал осторожный голос полковника, мягко и напевно сказавшего по-французски:

— Вам пора… мадемуазель…

Девушка, вырвавшись, подбежала к сходням, безнадежно махнула рукой и крикнула:

— Чао!..

Судно стало отходить, превращаясь в видение. Затем туман окончательно поглотил мою единственную, первую и последнюю любовь. Полковник взял меня под руку, мы побрели в тумане, и мне все время казалось, что это не ревун, а какой-то страшный голос во мне неистово кричит: «Чао… Чао, бамбина… Чао!..»


Художник поднялся с дивана, взял картину, приставленную лицом к стене и, подобрав подходящее освещение, установил ее на мольберте.

— Сина… — сказал он и отошел.

В самом деле это была Сина.

Месяц тому назад, когда мы бродили по сказочному мальтийскому городу Ла Валетте и громко переговаривались, нас остановила красивая девушка. Она стояла в красных дверях «Сплендид-бара» и любезно улыбалась прохожим. Я издалека заметил девушку, но никак не ожидал, что она узнает в нас болгарских моряков и скажет, что была в нашей стране, скажет с трогательной нежностью и любовью в голосе…

Я смотрел на портрет Сины и думал, до чего тесен, до чего печален наш мир.

Художнику я ничего не сказал. Ведь он был человек с чистым воображением и благородным сердцем, выкованным из неподдельного золота.

МАГЕЛЛАН

Я любил заглядывать в кофейню «Древние фракийцы». Была она просторная, как кинозал, старая, украшенная мрачными портретами вождей многих восстаний. В ней стоял душный запах мастики, табака и кофе, смешанного с жареным горохом. Собирался в ней главным образом портовый люд и городские личности, которым не повезло в жизни. Приходили сюда и такие, которые объездили весь свет, и такие, для которых большая география кончилась за околицей их захолустного городка. С утра до вечера здесь постукивали игральные кости, грубые кулаки бухали по столикам, слышались отрывистые заклинания: «пас», «трефы», «каре»… Здесь познакомился я со многими моряками и невзрачными непоседами из таинственного племени кладоискателей.

Как-то осенним морозным утром, когда все ожидали снега, за немытыми стеклами окна мелькнула тонкая, длинная, как мачта, фигура. Вошел тихий, сосредоточенный в себе человек, огляделся и, не поздоровавшись, сел за мой столик. Его продолговатое благородное лицо с глазами фанатика было покрыто бронзовым загаром.

«Кладоискатель, — подумал я. — Интересно, как он меня учуял!» В то время я увлекался археологией и с группой аквалангистов разыскивал потонувшие города.

Человек искоса ощупал меня взглядом и спросил таинственно:

— Вы не видели меня на этих днях?

— Нет… не видел… — Я оторопел, ибо видел его впервые.

Незнакомец мрачно помолчал, а затем сказал с досадой:

— Ужасная ночь! Всю дорогу от Софии провел на ногах! Ну, куда и зачем путешествуют эти люди, скажите на милость?! Просто шляются без дела и битком набивают вагоны. А в то же время настоящим путешественникам приходится стоять торчком! Хорошо сказал Гете: «Путь — только для путника!» Но кому какое дело до того, что сказал Гете! Вот почему эти слова нужно вывесить, как лозунг, на всех вокзалах, в аэропортах и на пристанях.

Он с омерзением кинул свой билет в пепельницу, но, насколько мне помнится, немного погодя взял его обратно. Наверное, он был ему необходим для отчета.

— Вы, случайно, не курьер? — полюбопытствовал я.

— О, нет! — Незнакомец явно обиделся. — А вы, как видно, забыли меня. Я — Магеллан.

Я промолчал. Не сказал ни слова.

Он правильно понял мое молчание и мягко улыбнулся.

— Позвольте вам напомнить. Нас познакомил капитан Негро. Мы с ним тогда плавали на «Сириусе», под панамским флагом. Перевозили оружие. Как-то африканским утром бросили якорь у незнакомого песчаного берега. Перед нами — оранжевые дюны и темный тропический лес. Из устья невидимой реки вылетели сотни туземных пирог, и тотчас же началась разгрузка. Авралили вовсю. Замечательный народ эти негры! Солнце еще не взошло, как они исчезли со своим опасным грузом. Ну, да вы сами понимаете — свобода! Сладостная свобода!

Он был взволнован, глаза его увлажнились. Он показался мне очень чувствительным человеком.

— А что стало потом? — нетерпеливо спросил я.

— Ничего. Отплыли.

Я представил себе всю опасность положения и героизм экипажа, и мое сердце наполнилось гордостью.

— Простите! — искренне извинился я. — Я не знал, что вы моряк.

— Да, моряк, старший рулевой, — сказал Магеллан. — Всю жизнь — в море, вечно скитаюсь по свету — отсюда и моя редкостная кличка. Сами знаете — моряки охочи прозвища придумывать! Но я не в претензии. Свыкся. И если вы спросите, как меня зовут, я так и скажу — Магеллан. Забавно, не правда ли! — Помолчав, он добавил: — А некоторые считают меня свихнувшимся. Это больно.

Я виновато взглянул на старого моряка. На руках у него были вытатуированы трехмачтовые корабли, пронзенные стрелой сердца и различные даты. У него были артистически длинные пальцы, созданные как бы для того, чтобы давать жизнь глине. Был он лет пятидесяти, прилично одет, с проседью в волосах. Лишь его фанатичные глаза немного смущали меня, но в то же время они лучились ярким золотистым блеском и добротой и выдавали богатую духовную жизнь. Это понравилось мне.

Проходивший мимо нас старый насмешник Тасо-Капитан, поздоровался за руку с моим новым знакомым и вежливо осведомился:

— Откуда возвращаешься, Магеллан? В Софии, что ли, был по тому делу? Я целый век не видел тебя.

— Оттуда, барба, — тихо ответил моряк и опустил голову.

— Ну, как? — по-прежнему вежливо спросил барба. — Выгорит?

— Обещают, — коротко сказал Магеллан и замкнулся в себе.

Очевидно, ему не очень-то хотелось разговаривать с этим человеком. Многие недолюбливали Тасо-Капитана за его задиристый характер и острый язычок. Избегали иметь с ним дело.

Барба отошел. Я был удивлен, как это он не отпустил какой-нибудь колкости. Явно, он уважал старого моряка.

Мы помолчали.

— Какая в Софии погода? — справился я, издалека подъезжая к человеку, жизнь которого, несомненно, была богата приключениями.

— Холод, снег и туман, — с отвращением отозвался старый моряк, сунул руку в карман за спичками, но вместо них вытащил кучу трамвайных билетов и, смутившись, сунул их обратно. — Бумажонки… для внука…

И вдруг навострил уши.

— «Альдебаран»… Уходит на Цейлон… Да, «Альдебаран». Только он гудит так густо… Впрочем, не завидую им. Красное море — пятьдесят градусов в тени, Баб-эль-Мандеб — «Врата слез», Гвардафуй — «Держись, парень!» А ко всему в придачу — хорошенький банановый тайфун!

— Расскажите о Цейлоне, — попросил я.

— Что о нем рассказывать — райский остров, изумительная красота! Но вторично меня туда не заманишь. Одного раза с меня довольно. И вообще, как я заметил, стоит красоте превратиться в нечто повседневное, как она перестает быть красотой. Но вам непременно нужно повидать Цейлон — вы ведь любите острова. Вы, как я слышал, живете на Змеином, не так ли?

— Приезжайте как-нибудь, — пригласил я его. — Мне будет особенно приятно. Уж очень хорошо вы рассказываете. А, может быть, и свой корабельный журнал ведете…

— Нет, нет! — возразил Магеллан. — Я ничего не записываю, только плаваю. Кстати, мне пора уходить. Вечером отплываю в Сардинию.

— В какой порт?

— Арбатакс.

— За бумагой?

— А вы откуда знаете? — удивился Магеллан.

— Я бывал там.

Старый моряк недоверчиво уставился на меня.

— В таком случае, вы знакомы с сеньором Музеллой? — испытующе произнес он. — С лоцманом Сильвестрио Музеллой?

— Очень вас прошу передать ему привет, — сказал я. — И если это вас не затруднит, то я переслал бы через вас бутылку «Плиски» для него.

— О чем речь, с удовольствием! — Он широко и ясно улыбнулся. — Мне в голову пришла Марчелла. Эта прелестная куколка Марчелла. Вы не знаете ее?

— Видел в казино.

— Жареная султанка и белое сардинское вино, верно ведь? — Старый моряк оживился. — А со всех столиков: «Марчелла!»… «Марчелла!»… «Эй, Марчелла!»… И эта тринадцатилетняя девчурка носится от столика к столику и озаряет собой все казино… Какое очарование! Какая грация!.. Марчелла будет киноактрисой, попомните мои слова! — И он нежно, мечтательно улыбнулся.

В своих путевых заметках я рассказывал об этой юной красавице, которую ее отец — владелец казино — использовал как официантку, и уверенность Магеллана в ее будущности поразила меня. Моряк, видя ее, испытал, пожалуй, те же чувства, что и я, но оказался смелее меня в своем желании, чтобы она покинула портовый кабачок. С его стороны, это было благородно.

Вставая из-за столика, он сказал:

— Знаете, на Антильских островах, к примеру, я мечтаю о заснеженных лесах, запахе сосны, зимних закатах, а здесь — о кактусах, атоллах и пальмах. Моряк вечно раздваивается между родиной и остальным миром. Впрочем, весь мир — только для моряков.

Он попрощался и торопливо вышел.

Этот человек очень мне понравился. В отличие от многих он был светел, мягок, с душой настоящего мореплавателя. Я сожалел, что он так скоро ушел и мне не удалось договориться с ним о новой встрече.

Несколько дней спустя я вспомнил о бутылке коньяка, которую я так и не отправил, и с некоторой завистью подумал о том, что Магеллан уже в Сардинии.

Весной я и Паша́ ловили сетями султанку неподалеку от Змеиного острова. День был теплый и чистый. Только что начался чудесный месяц май. Стаи лебедей пролетали низко над заливом, и их бисерный полет был исполнен изящества и красоты.

Кто-то позвал меня с берега. Я обрадовался, узнав Магеллана. Он легко прыгнул в лодку и без обиняков спросил:

— Ты не видел меня на этих днях?

— Нет, — ответил я, посмеиваясь над его забавной привычкой задавать такой вопрос.

— Только что бросили якорь. Ты не можешь себе представить, до чего я изголодался по берегу! Приехать сюда, улечься на траву и слушать родную тишину — было моей мечтой. Мир ужасно шумен!

Паша́ перестал грести и многозначительно взглянул на меня. Мне стало досадно: откуда Паше́ знать, что такое тоска по родине? Ведь он дальше Босфора и носу не казал! Не понимает он, что значит для моряка родина, милый сердцу берег!

— Откуда ты вернулся? — спросил я Магеллана.

Он устало присел. Странствия выжали из него последние силы.

— В кругосветном побывал, — невесело буркнул он.

— На «Раковском»? — воскликнул я и тотчас же устыдился охватившей меня зависти.

— Тридцать шесть портов… Закурим? — Он достал пачку «Пэл-мэла» и, угостив нас, продолжал: — Не очень-то я их люблю, но наши кончились быстро. За сто двадцать два дня я выкурил тридцать бандеролей, и ничего не осталось… Как по-твоему — купить мне корабль?

— Какой корабль?

— Небольшой, разумеется, тонн сорок. Хочется спокойно повидать свет, ну, и само собой — имя свое оправдать. Надоело мне — галопом по Европам… Ах, Южная Италия! Или, скажем, греческий архипелаг? Или Кокосовые острова? Красота! Уж не будем говорить о Таити! Вот я и собрал немного валюты, через десять дней отваливаю, так что ты скажешь — покупать? В Пирее они идут за бесценок.

В глазах у меня потемнело от зависти. Как вам, может быть, известно, мы тогда готовились к первому в Болгарии кругосветному плаванию под парусами, но мы не догадались или, вернее, не хотели приобрести готовое судно. Мы следовали золотому правилу всех мореплавателей. А тут вдруг этот Магеллан! Неужели он опередит нас? И неужели ему еще не надоели скитания?

Паша́ с глубоким укором взглянул на меня. В одном своем сочинении я выдал нашу тайну, и они с барбой Йорго долго сердились на меня и предсказывали провал нашей затеи. Однако было бы нечестно, не по-морскому каким бы то ни было манером заставить Магеллана отказаться от своей заветной мечты. Впрочем, он все равно бы осуществил ее.

— Ну, так что же творится на белом свете? — спросил я, чтобы прекратить неприятный разговор.

Старый моряк бросил на меня подозрительный взгляд, как видно, о чем-то догадавшись, а может быть, он просто был недоволен тем, что я не ответил на его вопрос.

— Спрашиваешь, что творится? Карусель! Ураган «Флора» — тайфун «Луиза», ураган «Хильда» — тайфун «Уинни», вот что творится. Все погоды сбесились! Эти атомные испытания до того нас довели, что хоть бросай морское дело. Нет, на этот раз я останусь. Кому охота, пусть тот тонет!

— Так ведь через десять дней… — несмело вмешался Паша́.

— Еще не знаю, сынок, — сказал ему Магеллан. — Тяжелый поход!

— Ну, а точнее? — раздраженно бросил я, сердясь на него за попытку запугать нас.

— А точнее — коловерть! Что может быть точнее? Все время — дрейф, мура! По тридцать часов приходилось простаивать у руля! Некому сменить тебя. Одним словом, море да мука.

— Где? В Бискайе?

— Тоже мне Бискайя! Лужа! — Старый моряк поскучнел. — Жаль, что ты представления не имеешь об океанах. Пространство просто подавляет. В общем после поговорим…

Он был очень утомлен.

Магеллан прогостил у нас неделю. Рассказал мне целую книгу. Чтобы написать ее, пришлось бы избороздить все моря, дважды пересечь экватор и понюхать, чем пахнет хотя бы один тайфун. Но я был доволен тем, что мне попался настоящий моряк. На седьмой день он начал нервничать, сделался неспокойным, рассеянным.

— Суша допекает, — сказал он, внезапно простился и уехал, взяв с меня клятвенное обещание, что я ничего не буду писать.

Месяц спустя пришлось мне поехать по делу в большой портовый город. И вдруг — навстречу мне Магеллан.

— Что такое? — встревожился я. — Списали?

Это частенько случается с моряками, в особенности с любителями контрабанды.

— Хуже, куда хуже! — ответил он подавленным тоном и взял меня под руку. — И на этот раз ревматизм подвел… — Губы его задрожали. — Теперь глотаю «аолан» и валяюсь на черном песке. Зайдем-ка промочим горло.

Мы уселись в садике «Посейдона» в тени натянутого кливера. Заказали пива и раков. Для обеда было рановато, людей не было. Все это время Магеллан сидел грустный, суша «допекла» его. Сейчас его корабль проходит мимо Кокосовых островов, держа курс на Перт — Австралию. Сегодня утром он справлялся в порту и даже отправил радиограмму одному дружку, чтобы тот сфотографировал острова.

— Сам увидишь, какая прелесть, — печально сказал он и, достав свой потрепанный матросский паспорт, задумчиво перелистал его страницы, густо усеянные корабельными печатями. Мне показалось, что я, как в раковине, слышу гул океанов и больших широт…

— Красиво, а? — с мечтательной скорбью произнес он и наклонился ко мне. — Не могу больше! Лопну! Целый месяц изнываю, гляжу на море, наяву вижу белые пассатные облака, на раздутых парусах плывущие к опаловому тропику Рака…

Мне стало невыносимо жаль старого морского волка, которому совсем не вовремя пришлось стать на мертвый якорь, и быть может — навсегда. Я поспешил с ним проститься, твердо решив больше не откладывать кругосветного плавания и, если смогу, помочь этому человеку.

Но перед этим я все же отправился покончить с делом, ради которого приехал. Долго разыскивал я Кирилла Симеонова — художника. Наконец он повел меня в гончарную мастерскую одного своего приятеля. Я собирался заказать большой глиняный сосуд для воды: наш остров расположен далеко от источника, и мы страшно измучились.

В этот ранний послеобеденный час было донельзя жарко. Пустые, безлюдные улицы не давали тени, походили на огненные тоннели. Мы еле волочили ноги, направляясь на городскую окраину, и время от времени лениво перебрасывались словами.

Затем блеснула упоительная синева моря и белые сахарные конусы соляных промыслов. Запахло сухой травой, стоячей водой и болотными испарениями. Здесь, на голом желтом склоне, стояла одинокая мазанка. Вокруг, словно на кладбище, торчали цементные и мраморные фигуры. Под небольшим камышовым навесом был виден гончар, сосредоточенно ваявший на круге узкогорлый кувшин. Море испарялось от зноя, и небеса поглощали его отлетающее индиго. Вокруг было одиноко и глухо, как на необитаемом острове.

Мы медленно приблизились. Гончар, на мгновение оторвавшись от своего произведения, узнал меня и грустно улыбнулся.

— Ты не видел меня на этих днях? — кротко спросил он.

— Нет, не видел… — смутился я.

— Сегодня мы бросили якорь…

Теперь уж мои губы задрожали, и я с усилием выговорил:

— Откуда возвращаешься?

— С Кокосовых островов…

Магеллан нагнул голову над гончарным кругом, и тот задумчиво запел. Мы незаметно удалились. Было жарко. С голого синего неба струилась невыносимая тоска. А мне все казалось, будто большие пассатные облака плывут на раздутых парусах к опаловому тропику Рака.

ОБ АВТОРЕ

Славчо ЧЕРНИШЕВ родился в 1924 году в городе Попово в семье бедного чиновника. Гимназию кончает в своем родном городе, затем поступает на философский факультет Софийского государственного университета.

В болгарскую литературу Славчо Чернишев пришел как поэт. Первое беллетристическое произведение Славчо Чернишева «Ветряная мельница». Болгарскому читателю хорошо знакомы его повесть «Капитан Леванти», сборник «Созопольские рассказы» (1963), роман «Ветры, пески и звезды» (1966). Кроме того, он является автором сценария фильма «Ветряная мельница» и пьесы «Большой остров».

В настоящее время Славчо Чернишев живет и работает в черноморском городке Созополь.


Оглавление

  • КРАСНЫЕ УТЕСЫ
  • ДУЛ СЕВЕРО-ВОСТОЧНЫЙ ВЕТЕР ГРЕОС
  • ВАШ КОФЕ, СУДАРЬ!
  • НА ЗЕМЛЕ ДЕНЬ СУББОТНИЙ
  • МОРСКОЕ ЛЕТО
  • СТАРАЯ ШХУНА
  • В ДЮНАХ
  • АИСТЫ ОТЛЕТАЛИ
  • ЧИСТАЯ, НЕОБЪЯТНАЯ СИНЕВА
  • КСОСТИС
  • СЕРЫЙ ДЕНЬ
  • МАЛЬЧИК И ГОРИЗОНТ
  • МАНЯЩИЕ ДАЛИ
  • МАГЕЛЛАН
  • ОБ АВТОРЕ