Мария (fb2)


Настройки текста:



Элизабет Боуэн Мария

– У нас и свои девочки есть, – сказала миссис Доусли, прочувствованно улыбаясь.

Это, похоже, решило дело. Мариина тетка, леди Римлейд, раскинулась поудобнее в кресле, еще раз обозрела пасторскую гостиную с ее воздушными белыми занавесками, настороженными фотографиями на стенах, серебряными вазочками в форме рожков, над которыми пенился розовый душистый горошек, и решила препоручить Марию этой благотворной обстановке.

– Значит, все будет как нельзя лучше, – сказала она тем добродушно-категорическим тоном, которым открывала бесчисленные благотворительные базары. – Итак, в следующий четверг, миссис Доусли, часам к пяти?

– Это будет как нельзя лучше.

– Вы очень любезны, – заключила леди Римлейд.

Мария не разделяла их восторга. Она злобно таращилась из-под шляпы и связывала перчатки узлами. Дело ясное, думала она, они берут меня за деньги.

Деньги сильно занимали мысли Марии: она не переваривала, когда люди жались и мялись, говоря о деньгах, сама она была рада-радехонька, что богата. Жаль только, что она не знает, во сколько оценят ее пребывание здесь: ее услали – погуляйте в саду, милочка, пока тетя поговорит минуту-другую с пасторской женой. Из первой части разговора, посвященной ее характеру, Марии удалось не упустить ни слова, пока она петляла под окнами гостиной среди разбитых в форме полумесяца клумб лобелии. Но едва голоса зазвучали по-новому – одна из дам заговорила безразлично, другая крайне почтительно, – миссис Доусли подошла к окну и как бы невзначай захлопнула его. И Марии хочешь не хочешь пришлось отступиться.

Мария училась в одной из тех удобных школ, где не упускают буквально ничего. Она была (именно так тетя Ина только что описала ее миссис Доусли) сирота, ранимая, подчас нравная, очень скрытная. В школе все эти качества вместе со склонностью горбиться, а также нелюбовью к пудингам учитывали и относились к ним заботливо и внимательно. Сейчас «формировали» ее характер, позже, когда она начнет выезжать придет пора заняться волосами и цветом лица. Вдобавок ее учили плавать, танцевать, начаткам французского, наиболее невинным аспектам истории и тому, что называется noblesse oblige[1]. Отличная школа, что и говорить. И тем не менее когда Мария приезжала из школы на каникулы, они изо всех сил старались вознаградить бедную сиротку, которой приходится жить вдали от дома.

Но тут, в конце четверти, перед самым летом, ее дядя Филип в своем эгоизме дошел до того, что всерьез заболел и впрямь чуть не умер. Тетя Ина стала писать реже и довольно бестолково, а когда Мария приехала домой, ей объявили (и это сироте!), что ее дядя и тетя едут путешествовать по морю, а ее куда-нибудь «пристроят».

Пристроить ее оказалось далеко не просто. Родственники и старые друзья (когда сэр Филип заболел, они наперебой распинались, что сделают для него все возможное), как один, ответили, что очень сожалеют, но именно сейчас никоим образом не могут взять Марию к себе, хотя, сложись обстоятельства иначе, они только об этом бы и мечтали. «Кто на поле свое, а кто на торговлю свою»[2], – сказал викарий, мистер Макроберт, когда к нему обратились за советом. И предложил своих соседей, мистера и миссис Доусли из Молтон-Пила. Он приезжал к ним великим постом служить. Леди Римлейд его представили, и он произвел на нее самое положительное впечатление – такой открытый, бодрый, серьезный. Миссис же Доусли, по общему мнению, очень любит детей и иногда берет ребят, чьи родители служат в Индии, чтобы свести концы с концами. Мариина тетка сразу поняла: Доусли – именно то, что нужно. Когда же Мария разбушевалась, она невозмутимо прикрыла глаза розовыми веками и сказала, что попросила бы Марию не дерзить. После чего на следующий же день повезла Марию и двух грифончиков к миссис Доусли. Если миссис Доусли и впрямь окажется такой участливой, она, пожалуй, решится доверить ей и собачек.

– Миссис Доусли говорит, что у нее и свои девочки есть, – сказала леди Римлейд по дороге домой. – Вполне вероятно, что ты с ними подружишься. Вполне вероятно, что это они расставили цветы в гостиной. По-моему, цветы были расставлены недурно, я обратила на них внимание. Разумеется, такие крохотные вазочки, да еще в форме рожков, не в моем вкусе, но пасторскую гостиную они очень оживляют, придают ей такой домашний, уютный вид.

Мария умело выхватила нужное слово.

– Кто не был в моем положении, – сказала она, – не понимает, что значит не иметь своего дома.

– Но, Мария, девочка моя…

– Не хочу даже говорить, что я думаю об этом месте, куда вы меня отсылаете, – сказала Мария. – Я попрыгала на кровати в мезонине, который мне отвели, так вот – она твердая как камень. Надеюсь, вам известно, что в домах приходских священников кишмя кишит зараза? Конечно же, я постараюсь привыкнуть, тетя Ина. Не хочу, чтобы вы считали, будто я жалуюсь. Но вы, конечно же, не представляете себе, чем это для меня чревато. Когда девушка в моем возрасте – один необдуманный шаг, и вся ее жизнь исковеркана.

Тетя Ина никак не отозвалась, подтянув плед повыше, она прикрыла глаза веками, словно ей в лицо дул ветер.


Вечером, когда миссис Доусли пошла закрыть курятник, она наткнулась на мистера Хэммонда, викария, который косил крикетную площадку перед пасторским домом. Мистер Хэммонд не знал устали и хотя, на вкус Доусли, слишком уж тяготел к католической обрядности, любил работать на воздухе. Он «по договоренности» столовался в пасторском доме, потому что его хозяйка не умела готовить, а молодому человеку надо есть как следует, к тому же девчурки миссис Доусли были еще в тaком возрасте, что никто не посмел бы заподозрить миссис Доусли в видах на викария. Поэтому она решила, что ей следует заранее оповестить его о приезде Марии.

– А у нас в доме скоро прибавится народу, – сказала миссис Доусли. – Племяшка леди Римлейд, Мария – ей лет пятнадцать, – поживет у нас до конца каникул, пока ее дядя и тетя будут в отъезде.

– Здорово! – упавшим голосом сказал мистер Хэммондон терпеть не мог девчонок.

– Славная подбирается компания, верно?

– Что и говорить: чем больше, тем веселее, – ответствовал мистер Хэммонд.

Молодой верзила с квадратной челюстью, обычно он изъяснялся довольно односложно, однако миссис Доусли полагала, что жизнь в кругу семьи ему на пользу.

– Чего бы им всем не приехать, – сказал мистер Хэммонд, не прекращая орудовать газонокосилкой.

Миссис Доусли, прижав одной рукой миску и держа корзину в другой, застыла на краю площадки, не сводя глаз с викария.

– Она славная девчушка, хорошенькой ее не назовешь, но такое серьезное личико, видно, с характером. Единственный ребенок, ничего тут не попишешь. Когда они уезжали, я ей сказала: мол, надеюсь, тебя вскоре водой не разольешь с Дил-ли и Дорис, и она вся так и рассиялась. У бедняжки нет матери, страшно ее жалко, прямо сил нет.

– У меня у самого сроду не было матери, – ответствовал мистер Хэммонд, мрачно толкая перед собой газонокосилку.

– Как же, как же, я помню. Но почему-то девочек мне всегда жальче. Леди Римлейд меня прямо покорила, такая она простая. Я ей говорю: жизнь у нас здесь очень неприхотливая и Мария, если она у нас поселится, будет жить точно так же, а леди Римлейд мне и говорит: мол, Мария только того и хочет… Понимаете, по годам Мария где-то посередке между Дилли и Дорис.

Миссис Доусли запнулась, ее осенила мысль, что через три года Мария начнет выезжать, и тогда в ее честь зададут бал. Она вообразила себе, как рассказывает своей подруге, миссис Брадерхуд: «Это просто ужас что такое, но я буквально забыла, как выглядят мои девчурки. Они буквально не выходят от леди Римлейд».

– Мы добьемся, чтобы бедняжка чувствовала себя у нас как дома, – бодро сказала она мистеру Хэммонду.

Семейству Доусли приходилось часто приноравливаться к детям из Индии, поэтому они не оставляли надежды и в случае с Марией. «С характером приходится считаться» – таков был девиз этого участливого семейства, через которое нескончаемой вереницей проходили викарии с нежелательными пристрастиями, вздорные служанки, постоялицы с исканиями и плаксивые смуглолицые дети. Семья терпеливо засасывала Марию в свое лоно, и Марии вскоре начало казаться, будто она дубасит перину. С лиц Дорис и Дилли не сходила улыбка, невзирая ни на что, они сияли. Мария все не могла решить, как бы их обхамить получше: они испытывали ее находчивость. Ей и в голову не приходило, что Дилли думает про себя: «Ну и лицо у нее – ни дать ни взять больная мартышка», Дорис же – «она ходила в одну из тех школ, где во главу угла ставят суровую простоту», с ходу решила, что девчонка, которая носит бриллиантовый браслет, – ниже всякой критики. Дилли тут же осудила себя за такую недобрую мысль (хоть и не преодолела искушения записать ее в дневнике), Дорис же только сказала:

– Какой славный браслетик! А ты не боишься его потерять?

Мистер Доусли нашел, что внешность у Марии очень выразительная (у нее было землистое лицо с тяжелой челюстью и прямой челкой, свисающей на насупленные брови), выразительная, но неприятная – тут он мысленно поперхнулся и, наклонившись к Марии, спросил, не состоит ли она в скаутах.

Мария сказала, что ее воротит от скаутов, в ответ на что мистер Доусли от души рассмеялся и сказал:

– Экая жалость, ведь раз так, значит, ее должно воротить от Дорис и Дилли.

Дружный взрыв хохота сотряс стол. Дрожа в своем красном шелковом платье (стоял дождливый августовский вечер камин в комнате не топился, окно было распахнуто настежь, а за окном с деревьев ручьями текла холодная вода), Мария поглядела через стол на невозмутимого мистера Хэммонда, с застывшим каменным лицом сосредоточенно поглощающего свою порцию макарон с сыром. Он не принимал участия в общем веселье. Мария всегда считала, что викарии прыскают; она презирала викариев за это, но обозлилась на мистера Хэммонда за то, что он не прыснул. Она долго разглядывала его но так как он по-прежнему смотрел в тарелку, не удержалась и спросила:

– Вы иезуит?

Мистер Хэммонд (чьи мысли были заняты крикетной площадкой) вскинулся, уши у него заполыхали, он шумно втянул последнюю макаронину.

– Нет, – сказал он. – Я не иезуит. С чего вы взяли?

– Ни с чего. Так просто, в голову взбрело. Кстати говоря, я знать не знаю, кто такие иезуиты.

Все почувствовали неловкость. Учитывая пристрастие мистера Хэммонда, бедняжка Мария, сама того не подозревая, допустила чудовищную бестактность. Пристрастия мистера Хэммонда были довольно очевидны, и он, зная, насколько они очевидны в глазах семейства Доусли, был крайне чувствителен на этот счет. Тут миссис Доусли сказала: она не сомневается, что Мария любит собак. Все собаки, кроме овчарок, ей безразличны, ответила Мария. Чтобы поддержать разговор, миссис Доусли спросила у мистера Хэммонда: не он ли ей рассказывал, что его родственница разводит овчарок. Мистер Хэммонд подтвердил, что не кто иной, как он.

– К сожалению, – добавил мистер Хэммонд, пронзив Марию взглядом через стол, – я терпеть не могу овчарок.

Мария возликовала: она поняла, что сумела внушить ненависть мистеру Хэммонду. Не так уж плохо всего за один вечер. Мария разворошила макароны в тарелке и подчеркнуто отложила вилку. Простая, неприхотливая еда была Марии не менее отвратительна, чем неприхотливые люди. «В этом доме я буду ужинать еще три, нет, всего два раза», – сказала она себе.

Тогда Марии казалось, что добиться своего будет куда как просто, да и теперь эта задача казалась ей ничуть не сложнее, а вот поди ж ты, уже шестой вечер наступил, а она все еще уходит спать в «белое гнездышко, которое мы устроили для наших подружек», как выражалась миссис Доусли. Недоумение Марии было вполне понятно: ни с чем, подобным семейству Доусли, ей еще не приходилось сталкиваться, до сих пор она не встречала человека, который не возненавидел бы ее, если она задавалась такой целью. Французские горничные, гувернантки которым платили большие, можно сказать, бешеные деньги, сбегали одна за другой… В Марии было что-то поразительно, небывало отталкивающее… И тем не менее она все еще оставалась здесь. Мария дважды написала тетке, что она здесь не спит, не ест и опасается, уж не заболела ли она, на что леди Римлейд ответила письмом, где советовала переговорить обо всем с миссис Доусли. Миссис Доусли, указывала леди Римлейд, очень любит детей. Мария объявила миссис Доусли, что как ни жаль, но ей здесь плохо и хорошо не станет. Миссис Доусли запричитала, заохала, но сказала, что как бы там ни было, – и Мария, конечно же, это понимает? – но покой леди Римлейд не должен быть нарушен. Она настоятельно просила об этом.

– Она ведь сама доброта, – сказала миссис Доусли и погладила Марию по руке.

Мария подумала только: «Да она спятила» – и с вымученной улыбкой сказала, что ей неловко об этом говорить, но у нее мурашки по коже, когда ее гладят. Впрочем, грубить миссис Доусли было бесполезно, с нее все слетало как с гуся вода.

Единственным утешением Марии всю последнюю неделю был мистер Хэммонд. Она так тешила себя за счет мистера Хэммонда, что на четвертый день после ее приезда он сказал миссис Доусли, что, пожалуй, не будет у них столоваться, большое спасибо, его хозяйка уже научилась готовить.

Однако несмотря на это, Мария изловчалась часто видеть его. Она ездила следом за ним по деревне на велосипеде Дорис в десяти ярдах от него; возносил ли он молитвы с Союзом матерей – она была тут как тут; косил ли он крикетную площадку – она всегда выскакивала из дому («Вам, видно, очень жарко? – сочувственно спрашивала она, когда он, оттянув воротник, промокал шею платком. – Или это только кажется?»), а разведав, что каждый вечер в шесть часов он звонит в колокол, после чего отправляет вечернюю службу, на которой неизменно присутствуют всего две дамы, она неуклонно являлась в церковь, садилась на первую скамью и сверлила глазами мистера Хаммонда. Она первая подавала ответы и вежливо поджидала, когда мистер Хэммонд забывал текст.

Но сегодня Мария, с таинственным видом влетев впопыхах в «белое гнездышко», заперла за собой дверь из опасения, что миссис Доусли зайдет поцеловать ее на ночь. Да, теперь, пожалуй, она готова с ними согласиться: музыка была поистине вдохновляющая. Доусли повели ее на концерт хорового кружка, и этот концерт произвел настоящий переворот в ее мыслях. На половине рондо под названием «Отсюда прочь, нас горы ждут!» ее озарило: а ведь если вырваться отсюда, она сможет уехать в Швейцарию, остановиться там в «Палас-отеле» и ходить в горы. Она взяла бы с собой медсестру – мало ли что случится в горах, и овчарку – то-то взбесятся в отеле. Мария просияла, но к концу «И тра-ля-ля» другая мысль, куда лучше и плодотворней, осенила ее, полностью затмив первую. Мария зажала рот платком, чтобы обмануть бдительность Дилли, и, внушив ей таким образом, что ее того и гляди вырвет, выскочила из школы. Укрывшись в «белом гнездышке», она брякнула о стол подсвечник, достала писчую бумагу, смахнула щетки на пол, села и одним духом написала:

«Тетя Ина, душечка! Ты, наверное, удивляешься, почему я так давно тебе не писала. Дело в том, что в мою жизнь вторглось большое чувство, которое заставило меня забыть обо всем на свете. Даже не знаю, как тебе об этом написать. Дело в том, что я полюбила мистера Хэммонда, здешнего викария, и он тоже меня полюбил, мы обручились и в самом скором времени поженимся. Он прелестный, тяготеет к католичеству, у него ни гроша за душой, но я готова быть женой бедняка, а этого не миновать, если вы с дядей Филипом на меня рассердитесь, ну а вдруг вы, наоборот, разжалобитесь, когда я приду к вам со своими детишками и встану у вас на пороге. Если вы не согласитесь на наш брак, мы убежим, но я не сомневаюсь, душечка тетя Ина, что вы порадуетесь счастью вашей племяшки. Об одном прошу – не забирайте меня отсюда, я умру, если не смогу видеть Уилфреда каждый день, вернее, каждую ночь – мы просиживаем с ним на кладбище ночи напролет при лунном свете, заключив друг друга в объятия. Никто из семейства Доусли ни о чем не подозревает: я хотела сообщить тебе первой, правда, местные наверняка все знают, потому что, на наше несчастье, через кладбище проходит прямая дорога, но больше нам негде было приютиться. И вот что интересно: ведь я оказалась права, когда говорила вам, что, посылая меня сюда, вы не сознаете, чем это чревато. Зато теперь, когда я знаю, чем это оказалось чревато, не могу передать, как я вам благодарна: здесь я нашла свое счастье, потому что я бесконечно счастлива любовью этого доброго человека. До свидания, взошла луна – мне пора бежать на свидание с Уилфредом. От всего сердца любящая вас ваша племяшка Мария». Мария в целом осталась довольна письмом, дважды перебелила его, на экземпляре почище размашисто надписала адрес и легла спать. Кисейные оборки гнездышка ласково колыхал ночной ветерок, взошла луна и осветила кладбище и бледные вечерние примулы по бокам садовой дорожки. Дочери самой миссис Доусли не улыбались во тьме более нежно и не засыпали более невинным сном.

В комнатах мистера Хэммонда не было календаря – на рождество ему присылали их такую уйму, что он выбрасывал все до одного и впредь обходился без них, поэтому теперь он мог вычеркивать дни лишь в уме. Мария должна была пробыть здесь целых три недели плюс еще шесть дней, так что мистер Хэммонд по утрам и носу не казал из дому, совершенно забросив своих прихожан под тем предлогом, что пишет книгу о кардинале Ньюмане[3]. Дня не проходило, чтобы он не получал открытки с изображением шаловливых белых котят, прыгающих через розовые венки; а как-то, вернувшись домой, обнаружил на столе в гостиной кочан цветной капусты, к которому была пришпилена бумажка с надписью «От Вашего поклонника». Миссис Хиггинс, его хозяйка, сказала: мол, не иначе как этот поклонник влез через окно, потому что она никаких таких поклонников в дом не впускала, после чего мистер Хэммонд стал держать окна на запоре. Утром в субботу, вслед за концертом хорового кружка, когда мистер Хэммонд, согнувшись в три погибели над столом, сочинял проповедь, окно вдруг затенилось. Мария, загородив собой свет, теперь не могла ничего толком разглядеть и, прижав нос к стеклу так, что он побелел и расплющился, злобно зыркала, вглядываясь в темную комнату. Потом попыталась было рывком открыть окно.

– Вон, вон отсюда! – возопил мистер Хэммонд, бешено размахивая руками, будто он отгонял кошку.

– Впустите меня, не пожалеете, у меня есть для вас ужасное известие, – надрывалась Мария, прильнув губами к стеклу.

Мистер Хэммонд окна так и не открыл, тогда Мария проследовала к парадной двери, миссис Хиггинс открыла ей, и она вошла в дом как положено. Миссис Хиггинс, лучась улыбкой, провела к мистеру Хэммонду барышню, пасторскую гостью, которую, по ее словам, миссис Доусли прислала со срочным поручением.

Мария ворвалась в комнату в алом берете, заломленном на затылок, элегантная, лихая – ни дать ни взять юная заговорщица, вознамерившаяся вернуть престол принцу Карлу[4].

– Мы здесь одни? – громко спросила она и подождала, пока миссис Хиггинс закроет за собой дверь. – Я думала написать вам, – продолжала она, – но вы последнее время были со мной так холодны, что я почла это бесполезным. – Она зацепилась каблуками за каминную решетку и стала расшатывать ее. – Мистер Хэммонд, я предупреждаю вас: вы должны немедля уехать из Молтон-Пила.

– Чего бы тебе самой не уехать, – сказал мистер Хэммонд, он остался сидеть, как сидел, и со спокойной сосредоточенностью, которая дается только ненавистью, смотрел мимо левого уха Марии.

. – Я могла бы на это пойти, но не хочу, чтобы вы оказались виновником моего падения. Вы не должны жертвовать своим будущим: вы можете стать епископом, я – всего лишь женщина. Видите ли, мистер Хэммонд, мы так часто бывали вместе, что создалось впечатление, будто мы помолвлены. Я не хочу, чтобы вы испытали из-за меня неловкость.

Мистер Хэммонд и не думал испытывать неловкость.

– Я сразу понял, что ты редкая мерзавка, но не думал, что ты вдобавок еще и дура набитая, – сказал он.

– Мы вели себя неосмотрительно. Боюсь даже думать, что скажет мой дядя. Остается только надеяться, что он не принудит вас жениться на мне.

– Сейчас же сойди с решетки, – сказал мистер Хэммонд, – ты ее сломаешь… Впрочем, ладно, стой, где стоишь, я хочу как следует тебя рассмотреть. Признаюсь, такого я еще не видывал.

– Правда не видывали? – самодовольно спросила Мария.

– Правда. Все невзрачные, неказистые девчонки, которых я знал, старались как-то искупить свое уродство – были приветливы с людьми или, скажем, стремились им угодить, одни имели приятные манеры, другие умели вести себя за столом, третьи были неглупы и с ними было приятно поговорить. Если бы Доусли не жалели твою несчастную тетку, которая, как я понял со слов мистера Доусли, глупа чуть ли не на грани идиотизма, они бы все это время продержали тебя – раз уж пообещали тебя держать – в сарае или в хлеву на задворках. Мне не хотелось бы говорить со зла, – продолжал мистер Хэммонд. – И я, по-моему, вовсе не злюсь, мне тебя только жаль. Мне говорили, что Доусли берут детей из Индии, но знай я, что они не отказываются и от таких, как ты, ноги б моей не было в Молтон-Пиле. Заткнись, адово отродье! А ну отпусти мои волосы, не то я тебе задам!

Мария, не дав ему опомниться, наскочила на него и умелой рукой вцепилась в волосы.

– Ах вы, большевик чертов! – заорала она и рванула его что было мочи за волосы. Мистер Хэммонд схватил ее за руки. – А ну бросьте, мне больно, зверюга вы этакий, вот вы кто! Бить девочку, да как у вас рука поднялась! – она лягнула его и залилась слезами. – Я… я пришла… – сказала она, – единственно из жалости к вам. Вполне могла бы и не приходить. А вы накинулись на меня с кулаками… Ой-ей!

– Это твоя последняя надежда, – сказал мистер Хэммонд, продолжая выкручивать ей руку; он не на шутку разъярился, но держался очень бесстрастно. – Давай кричи, визжи, только тебе вовсе не больно. Благодари бога, что я викарий… Меня, кстати, выгнали еще из начальной школы за то, что я бил всех, кто ни попадался под руку… Похоже, от себя не уйдешь.

Между ними завязалась потасовка. Мария пронзительно взвизгнула и укусила ему руку.

– Ах, вот оно что, ты еще и кусаться! Знаю, знаю, ты девчонка, и редкостная гадина притом. Я думал, девчонок не принято колотить лишь потому, что они куда более милые, приятные и привлекательные, чем мальчишки, во всяком случае, так считается. – Он отбил удар и, ухватив Марию за кисти, отодвинул на расстояние протянутой руки. Побагровев от злобы, они сверлили друг друга глазами.

– А еще викарий!

– А еще барышня, негодяйка этакая! Вот я тебе покажу… Эх, если бы Доусли узнали, то-то бы они порадовались! – И мистер Хэммонд испустил вздох облегчения.

– Скотина, скотина здоровая!

– Жаль, что ты не моя сестра, – сказал мистер Хэммонд, – не то я бы занялся тобой раньше. Ты б у меня шелковая стала. Гонял бы что ни день по саду, да так, что ты бы от меня на деревьях спасалась.

– Социалист!

– А теперь вон отсюда! – мистер Хэммонд отпустил ее руки. – И учти, у тебя такой вид, что если не хочешь, чтобы на тебя показывали пальцами, не вздумай идти через дверь, лезь в окно. А теперь – марш домой и ябедничай, сколько хочешь, миссис Доусли.

– Можете попрощаться со своей карьерой, – сказала Мария, бережно растирая кисти. – Я так и сообщу в газеты: «Викарий в припадке страсти изувечил племянницу баронета». Да уж, мистер Хэммонд, с чем, с чем, а с карьерой вам придется проститься.

– И пусть, пусть, дело того стоило, – приговаривал мистер Хэммонд. Ему шел двадцать пятый год, и он не бросался словами. – А теперь вон, – рявкнул он, распахивая окно, – не то я тебе так наподдам, что ты вмиг вылетишь отсюда.

– Вы ведь мне теперь все равно что брат, верно? – обронила Мария, чуть замешкавшись на подоконнике.

– Никакой я тебе не брат! Вон!

– Мистер Хэммонд, я же пришла открыть вам душу. Но я никак не предполагала, что вы накинетесь на меня с кулаками, до сих пор никто так со мной не обращался. Впрочем, я вас прощаю, потому что гнев ваш вполне оправдан. Как это ни печально, но вы не на шутку скомпрометированы. Прочтите-ка вот это. Это копия письма, которое я три дня назад отправила тете Ине. – И Мария протянула мистеру Хэммонду листок. – Может быть, я и страшила, и пакостница, и испорчена до мозга костей, но вам придется признать, мистер Хэммонд, что дурой меня не назовешь.

Мария следила за тем, как мистер Хэммонд читает письмо.


Через полчаса к пасторскому дому подошел мистер Хэммонд – ну точь-в-точь ходячие каминные щипцы, волоча за собой сникшую, измочаленную Марию. Мария беспрестанно икала, ей открылось, что мистер Хэммонд начисто лишен чувства юмора. И вдобавок (вот жалость-то) еще и очень высокомерный. «Врунья несчастная!» – кинул он ей тогда свысока так, будто к какой-то козявке обращался, а теперь буквально тащит ее за собой. Слава богу, у нее шкирки нет, не то тащил бы за шкирку! Мария была вовсе не прочь, даже любила, когда ее поколачивали, но не переносила, когда ее презирали. И вот ее ведут в кабинет, где ей вдобавок предстоит скандал с мистером и миссис Доусли. Похоже, что ей не отвертеться еще от одной исповеди, а она до того вымоталась, что привычные навыки не срабатывали, и она не знала, с чего начать. Она попыталась хотя бы в самых общих чертах представить себе ей ждать и не явится ли сюда дядя Филип с хлыстом – отстегать мистера Хэммонда.

По тяжелой челюсти мистера Хэммонда ходили желваки, выражение лица у него было самое что ни на есть свирепое. Дорис Доусли, торчавшая в окне гостиной, едва завидев его, в ужасе скрылась.

– Дорис! – рыкнул мистер Хэммонд. – Знаете, где ваш отец? Марии нужно ему кое-что сообщить.

– Не…а, – сказала Дорис, возникая в дверях. – Только тут Марии пришла телеграмма – мама ее вскрыла, что-то такое о письме.

– Еще бы! – сказал мистер Хэммонд. – А ну давайте ее сюда!

– Нет, нет, – сказала Мария и попятилась от телеграммы.

Мистер Хэммонд, отнюдь не фигурально скрежеща зубами, взял у Дорис телеграмму.

ТВОЕ ПИСЬМО УНЕСЛО ЗА БОРТ (читал он) ЕДВА ПРОЧЛА ПЕРВУЮ ФРАЗУ УМИРАЮ ТРЕВОГИ ПРОШУ ПОВТОРИТЬ ОСНОВНОЕ ТЕЛЕГРАММОЙ ДЯДЯ ФИЛИП ХОЧЕТ ЧТОБЫ ТЫ ПРИСОЕДИНИЛАСЬ НАМ СРЕДУ МАРСЕЛЕ ДОУСЛИ НАПИШУ ТЕТЯ ИНА.

– Бедная леди Римлейд, как она все принимает близко к сердцу, – сказала добрая Дорис.

– Кое-кто не заслужил такой хорошей тетки, – сказал мистер Хэммонд.

– Боюсь, что мне в этом кругосветном плавании скучновато покажется после жизни в тесном семейном кругу: вы ведь для меня были все равно что братья и сестры, – грустно сказала Мария.

Примечания

1

Букв.: «благородство обязывает» (франц.).

(обратно)

2

Новый завет. Евангелие от Матфея, 22:5.

(обратно)

3

Ньюман, Джон-Генри (1801 – 1890) – английский теолог и писатель.

(обратно)

4

Имеется в виду Карл Эдуард Стюарт (1720 – 1788), по прозвищу Молодой Претендент.

(обратно)

Оглавление