КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Проиграл ли СССР «лунную гонку»? (fb2)


Настройки текста:




Издательство Ч.С.В.

«Человек, создающий Вселенные»

ПАНДА

Серия научной и научно-популярной литературы

Сергей Чебаненко

Проиграл ли СССР «лунную гонку»?

УДК 82.312.9(477.61)-35

ББК 84(4Укр)7-445

Ч-35

Редактор Стрельников В.А. Художник-оформитель Чекмаев К.Г.

Чебаненко С.

Ч 35 Проиграл ли СССР «лунную гонку»? / Сергей Чебаненко;

художник-оформитель К.Г. Чекмаев. - Киев: Ч.С.В., 2019.

-678 с.

ISBN 978-966-97718-8-9

Проиграл ли СССР «лунную гонку» США? Почему американские астронавты оказались на Луне первыми, опередив советских космонавтов? Могло ли быть иначе, был ли у Советского Союза шанс обойти Соединенные Штаты в космическом соревновании в конце 60-х?

Какую роль в этом сыграли события, вроде бы не связанные с осуществлением советской лунной программы: трагическая гибель космонавта Владимира Комарова на корабле «Союз-1», катастрофа самолета, на котором летел первый космонавт Земли Юрий Гагарин, неудачный космический полет Георгия Берегового осенью 1968 года?

И есть ли основания считать Советский Союз проигравшим?

УДК 82.312.9(477.61)-35

ББК 84(4Укр)7-445

ISBN 978-966-97718-8-9

© Чебаненко С., 2019

 Посвящается тем, кто мечтал о полете на Луну, но так и не смог осуществить свою мечту.

1. Пролог

1.1. “Проиграли, проиграли, проиграли...”

В начале шестидесятых годов прошлого века большинство советских людей были твердо убеждены, что именно гражданин СССР первым ступит на грунт естественного спутника нашей планеты - Луны. Конечно, краем уха кто-то и где-то слышал, что еще в мае 1961 года американский президент Джон Кеннеди выступил с речью, в которой четко обозначил национальную задачу для США на предстоящее десятилетие - высадить на лунную поверхность и затем вернуть на Землю американского космонавта. Но слова - это только слова. А есть еще реальные дела, настоящие космические успехи СССР, о которых денно и нощно пишет советская пресса, говорит Всесоюзное радио и транслирует передачи Центральное Телевидение.

“Как бы там, за океаном, американцы не пыжились и не надрывались, а все равно первыми на Луне будут наши парни и девчата, - думал обычный советский человек. - А как же может быть иначе? “Социализм - это лучшая стартовая площадка для космических ракет”. Так говорит Никита Сергеевич Хрущев. И ведь правду же говорит! Первый спутник вокруг Земли кто запустил? Мы, Советский Союз. Кто отправил в космос первое живое существо - собаку Лайку? Советские люди отправили. Наша космическая ракета первой достигла лунной поверхности. Наша межпланетная станция “Луна-3” первой сфотографировала обратную сторону Луны. А кто  первым увидел Землю с космической орбиты? Наш советский парень - Юрий Гагарин! А первой женщиной в космосе стала Валентина Терешкова! Многоместный корабль “Восход” пилотировали граждане СССР Владимир Комаров, Константин Феоктистов, Борис Егоров. И в открытый космос первым вышел наш космонавт - Алексей Леонов. И первая посадка на лунную поверхность космической станции - наша. И первый спутник Луны - тоже сделан руками советских людей. Вот какие грандиозные достижения! Так кто будет первым на Луне? Конечно же, мы, советские люди! Космос будет нашим!”

В шестидесятые годы прошлого века так думали многие. И хотя в 1965-1966 годах на внутренних страницах “Правды” или “Известий”, - там, где обычно публиковались статьи и заметки о событиях международной жизни, - иногда можно было прочитать скупые сообщения о многочисленных стартах на орбиту американских космических кораблей “Джемини”, о полетах “Сервейеров” и “Лунар Орбитеров”, о подготовке в США лунной программы “Аполлон”, в целом твердая убежденность советских людей в нашем приоритете в области космических исследований вообще и Луны в частности сохранялась. “Американцы летают в космос? Высаживают станции на Луну? Запускают вокруг нее свои искусственные спутники? Ну, и что? Мы все равно будем первыми! Вот-вот наши парни облетят Луну на пилотируемом корабле. А потом кто-нибудь из них - Гагарин, Леонов или Быковский -обязательно первым оставит следы на лунном грунте!” К таким умозаключениям приходил обычный советский человек, далекий от проблем исследования космического пространства и никак не связанный с проектированием, изготовлением и эксплуатацией космической техники.

И действительность, вроде бы, подтверждала эти выводы. Осенью 1968 года автоматические корабли “Зонд-5” и “Зонд-6” успешно облетели Луну и вернулись на Землю. На их борту слетали в космос живые существа - черепахи. А ведь перед полетом Гагарина на орбиту тоже летали животные - собаки Белка, Стрелка, Звездочка и другие. И уже потом полетел человек. Наверное, и сейчас так будет. Вот и писатель Геннадий Семенихин не просто так книгу написал - “Лунный вариант”, вторую часть дилогии “Космонавты живут на Земле”. В этой книге советский космонавт Алексей Горелов совершает космический полет вокруг Луны и успешно возвращается на Землю. Раз книгу такую напечатали, - значит, и в реальности так будет. Совсем скоро. Вот-вот. Однажды прервется обычная радиопередача, и после паузы диктор Юрий Левитан скажет:

- Внимание! Внимание, товарищи! Говорит и показывает Москва! Работают все каналы Всесоюзного радио, Центральное телевидение, все системы дальней космической связи! В эфире - сообщение ТАСС.

Пауза. Тишина длится несколько секунд. И вновь зазвучит этот торжественный и, кажется, всепроникающий голос:

- На трассе полета к Луне - советский космический корабль “Родина”! В соответствии с программой исследования космического пространства сегодня в 7 часов 57 минут по московскому времени в Советском Союзе произведен запуск ракеты-носителя с пилотируемым космическим кораблем. Космический корабль “Родина” пилотирует экипаж в составе...

И зазвучат над Землей имена и фамилии новых советских героев - тех, кому суждено будет всего через три дня увидеть в круглом иллюминаторе космического корабля лунные горы и кратеры.

Сообщение о старте советских космонавтов к Луне ждали со дня на день. Мальчишки, мечтающие стать пилотами межпланетных кораблей, замирали в сладостном предвкушении едва ли не во время каждой паузы во время радиотрансляций: “Вот оно, сейчас!”

И... Дождались?!

26 октября 1968 года, звучит, несется над планетой торжественный голос диктора Всесоюзного радио:

- Сообщение ТАСС. В полете - космический корабль “Союз-3”! Космический корабль пилотирует заслуженный летчик-испытатель СССР, полковник Береговой Георгий Тимофеевич!

Первая мысль: “Куда летим?” Сердца замерли: “Неужели к Луне?” И разочарованный выдох: “Нет, снова на околоземную орбиту”... Впрочем, понятно -испытательный полет космического корабля лучше совершить по близкой к Земле орбите. Значит, к Луне наши ребята полетят на следующем корабле - на “Союзе-4”.

Снова ждем. Ждем и верим: вот-вот, очень скоро, снова будут старт, полет и всемирный триумф. Американцы если и будут около Луны, то только вторыми!

Но закончился октябрь, отстучал дождиком по подоконникам ноябрь, закружились за окнами снежинки, щедро просыпанные на землю рукой декабря. А по радио о советской лунной экспедиции - ни словечка...

Из-за океана тем временем приходили сообщения о том, что в конце года американцы намерены лететь к Луне: Фрэнк Борман, Джеймс Ловелл и Уильям Андерс готовятся к лунной экспедиции на корабле “Аполлон-8”. А в советской прессе вдруг заговорили о том, что дальний космос безопасней исследовать с помощью автоматов. Газета “Красная звезда” даже напечатала статью “Неоправданный риск” очень известного в стране летчика, генерала, Героя Советского Союза. В статье черным по белому было написано: не стоит рисковать жизнью космонавтов для достижения Луны, пусть на нынешнем этапе космических исследований Луной займутся “умные автоматы”.

Потом была последняя декада декабря 1968 года, и был триумфальный полет вокруг Луны трех американцев.

Почему же Советский Союз отказался от облета Луны? Говорят, что советское руководство посчитало, что полет будут слишком рискованным...

Тем не менее, 1969 год Советский Союз встретил новым космическим достижением. Над Землей состыковались корабли “Союз-4” и “Союз-5”. Космические “братья” Алексей Елисеев и Евгений Хрунов впервые в истории мировой космонавтики перешли из одного корабля в другой через открытый космос.

Тем временем американцы Джеймс Макдивитт, Дэвит Скотт и Рассел Швейкарт испытывают на околоземной орбите посадочный модуль для лунной экспедиции. В мае Томас Стаффорд, Юджин Сернан и Джон Янг проводят “генеральную репетицию” высадки на Луну непосредственно на окололунной орбите. Осталось сделать один шаг - и человек ступит на Луну. Увы, уже всему миру понятно, что это вряд ли будет советский человек.

Но есть еще шанс, что до полета американцев наши автоматы совершат какое-то “космическое чудо” и “утрут нос Америке”. Вот если бы. Если бы советский “лунный робот” прилетел на Луну, набрал бы в контейнер лунного грунта и привез его на Землю. Вот было бы здорово!

И точно: вторая декада июля, сообщение ТАСС, к Луне летит “Луна-15”. Неужели и вправду - за лунным грунтом?!

Но что-то в полете явно идет не так: станция выходит на окололунную орбиту, потом идет на спуск и. И словно исчезает. По радио говорят, что случилась какая-то поломка.

А в Америке. 16 июля 1969 года с космодрома на мысе Канаверал во Флориде стартует “Аполлон-11”. 20 июля четыре металлические ноги лунного модуля “Орел” опускаются на лунный грунт. И всего спустя несколько часов после этого Нил Армстронг и Эдвин Олдрин становятся первыми людьми, которые “прогулялись” по лунным просторам.

Успех “Аполлона-11” закреплен в конце все того же 1969 года - вторую экспедицию на Луну совершают Чарльз Конрад, Ричард Гордон и Алан Бин.

А что же мы, СССР? В октябре шестьдесят девятого сразу три космических корабля - “Союз-6”, “Союз-7” и “Союз-8” - отправляются в космическую экспедицию вокруг Земли. Космонавты Георгий Шонин, Валерий Кубасов, Анатолий Филипченко, Владислав Волков, Виктор Горбатко, Владимир Шаталов и Алексей Елисеев продолжают научные исследования в космосе. После их возвращения на Землю во время торжественного приема в Кремле Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев сообщает советскому народу и всему остальному человечеству, что магистральный путь Советского Союза в космосе -это создание пилотируемых орбитальных станций.

А что же Луна, Венера, Марс? “Дальний космос мы будем исследовать с помощью автоматов, - говорят с экранов телевизоров седовласые академики и солидные генералы. - Потому что пилотируемые полеты за пределы земной орбиты пока еще очень опасны”.

Уже третья экспедиция американцев на Луну вроде бы подтверждает “октябрьские тезисы” Леонида Брежнева. В апреле 1970 года на летящем по лунной трассе “Аполлоне-13” взрывается кислородный бак. Космонавтов Джеймса Ловелла, Фреда Хейза и Джона Свайгерта едва удается спасти.

В июне семидесятого СССР отправляет в космос на 18 суток Андрияна Николаева и Виталия Севастьянова. Рекордный по длительности полет “Союза-9” - еще одна ступенька к орбитальным станциям.

И два больших достижения советских “лунных роботов” в дальнем космосе осенью того же года. “Луна-16” привозит с Луны на Землю образцы лунного грунта. “Луна-17” доставляет на лунную поверхность “космический вездеход” - “Луноход-1”. Мир рукоплещет.

В 70-е годы американцы совершают еще четыре экспедиции на поверхность Луны, начинают строить многоразовый “космический челнок” и выводят в космос лабораторию “Скайлэб”. “Ответ с Востока” адекватен. В космосе летают советские орбитальные станции “Салют”. Советские автоматические аппараты “Луна-20” и “Луна-24” доставляют на Землю очередные партии лунного грунта, а “Луноход-2” путешествует по лунным просторам.

В течение следующих пятнадцати лет все в космосе происходит именно так, как и обещал товарищ Л.И.Брежнев в октябре 1969 года: мы строим орбитальные станции, летаем на них сами и возим “погостить” наших друзей из социалистических стран. А дальний космос отдан в надежные металлические руки “умных” автоматов. И всему миру ясно: у Советского Союза не было и нет планов высадки космонавтов на Луну. Более того, когда всякие зарубежные “радиоголоса” говорят о существовании советской программы пилотируемой экспедиции на Луну, СССР опровергает наличие таких планов самым решительным образом.

А потом начинается “перестройка” и сопутствующая ей “гласность”. Газеты публикуют материалы о “тайнах” отечественной истории. 18 августа 1989 года из публикации в газете “Известия” советские люди с удивлением узнают, что планы облета Луны и высадки на ее поверхность наших космонавтов все-таки существовали. И не просто существовали на бумаге, но даже реализовывались “в металле”: была у нас, оказывается, сверхмощная ракета “Н-1” и лунные пилотируемые корабли Л-1 и Л-3. И было соревнование с американцами - “лунная гонка”. А раз первыми по Луне прогулялись Нил Армстронг и Эдвин Олдрин, а также состоялось еще пять лунных экспедиций американских астронавтов, - значит, эту “лунную гонку” мы, Советский Союз, проиграли.

И дружный хор голосов со всех сторон: “Проиграли, проиграли, проиграли!”

Вот издает брошюру “Как мы не слетали на Луну” журналист Сергей Лесков и с “перестроечной” откровенностью сообщает читателям: “Пока взвешивали, пока в привычном бюрократическом стиле оттягивали решение и посылали вокруг Луны новые “Зонды”, экспедицию осуществил “Аполлон-8” под командой Ф.Бормана. А ведь могли, вполне могли, первыми бросить взгляд на обратную сторону Луны советские космонавты - скажем, А.Леонов и О.Макаров”. И далее: “...Американцы тогда уже шесть раз успешно высаживались на Луну. Стало окончательно ясно, что мы от них отстали”. А раз отстали - значит, проиграли “лунную гонку”.

Этот вывод подтверждает и известный ученый-баллистик Рефат Аппазов в своих воспоминаниях: “Мы начисто проиграли это состязание (“лунную гонку” - С.Ч.) американцам по всем статьям”.

Конструктор Владимир Сыромятников в книге “Сто рассказов о стыковке” пишет: “Подготовка полета на Луну сильно подогревалась соревнованием с американцами, тем, что позднее назвали “лунной гонкой”. Как оказалось, пилотируемая лунная программа стала самой неудачной космической программой Советского Союза”.

Соратник Сергея Павловича Королева и один из его заместителей в 50-60-е годы прошлого века академик Борис Черток в работе “Государство и космонавтика” констатирует: “Лунная гонка у американцев была намного сильнее. В начале 70-х годов мы выиграли ракетно-ядерную, но проиграли лунную гонку”.

Преемник Сергея Павловича Королева академик Василий Мишин, возглавлявший в 60-е и в начале 70-х годов программу пилотируемых полетов к Луне, резюмирует в своей книге “Почему мы не слетали на Луну?”:

“Мы могли слетать на Луну и возвратиться на Землю, но, к сожалению, не в сроки, обеспечивающие наш престиж перед США. Слишком много времени было потеряно, слишком большие затраты требовались для этого, а правительство выделить их не могло”.

Проиграли, проиграли, проиграли... Чего уж тут спорить? Унылые “песни” “проиграли, проиграли, проиграли.” звучат со страниц газет, журналов, книг, тиражируются в кино- и видеофильмах.

Но так ли все однозначно? Проиграл ли СССР “гонку за Луну”? Детальный анализ лунных проектов СССР и США дает основания полагать, что вывод о проигрыше Советским Союзом “лунной гонки”, мягко говоря, весьма и весьма спорный.

Попробуем разобраться.

Только перед тем, как перейти к существу дела, выясним все же, что такое вообще “лунная гонка”.

1.2. Что такое “лунная гонка”?

Спортсмены А и Б замерли на беговой дорожке стадиона. Старт! Бегуны устремляются вперед. Бегут, выкладываясь по полной, отдавая все свои силы, чтобы первым коснуться финишной ленточки.

Так выглядит гонка в спорте. Спортсмены А и Б могут бежать на разные дистанции: 100 метров, один километр, марафонский забег - 42 километра 195 метров. Суть не меняется. Один из соревнующихся должен прийти к финишу первым. Он и будет считаться победителем в гонке.

Конечно же, соревнующихся может больше двух. Но в нашем случае, - в так называемой “лунной гонке” СССР и США - участвовали два субъекта. Поэтому мы в дальнейшем будем оперировать понятием “гонка” только применительно к этим двум участникам “состязания”.

Вместо бегунов на стадионе могут бежать лыжники по снежной трассе. По автомобильной дороге могут мчаться автомобили. Суть гонки от этого не меняется - тот, кто первым оказался за финишной чертой, тот и станет победителем, получит приз, медаль, ахи и охи восторженной публики.

Справедливости ради отметим, что есть еще и другой вид гонки - на время. Участники гонки могут стартовать не одновременно. Но дистанция, которую они должны пробежать, обязательно должна быть одинаковой. Победителем станет тот участник, который пробежит одинаковое расстояние за меньшее время.

Считается, что Соединенные Штаты Америки начали “лунную гонку” 25 мая 1961 года с выступления 35-го президента США Джона Ф. Кеннеди в американском Конгрессе. Нил Армстронг ступил на лунную поверхность 21 июля 1969 года. Следовательно, время, за которое американцы преодолели “лунную дистанцию”, составляет 8 лет 2 месяца и 25 дней.

Предположим, что Советский Союз решил вплотную заняться “штурмом Луны” 3 августа 1964 года. Именно этим днем датировано Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР “О работах по исследованию Луны и космического пространства”, в соответствии с которым были определены главные направлениями исследования космического пространства Советским Союзом на ближайшие годы. Будем считать, что советский космонавт, - например, Алексей Леонов, -высадился на Луну 22 апреля 1970 года, в день, когда весь советский народ отмечал столетие вождя мирового пролетариата и первого руководителя советского государства Владимира Ильича Ленина. Тогда общая продолжительность советского “забега на Луну” составила бы 5 лет 8 месяцев 19 дней. То есть, если бы “лунная гонка” была соревнованием на лучшее время достижения Луны, Советский Союз бесспорно бы считался победителем. Ведь он, стартовав позже Соединенных Штатов Америки на 3 года 2 месяца и 9 дней, затратил меньшее время на доставку космонавта на поверхность естественного спутника Земли, обогнав американцев почти на два с половиной года!

Но, увы... Во-первых, советский космонавт не водрузил красное знамя на Луне к столетию В.И.Ленина. А во-вторых, время достижения лунной поверхности не играет существенной роли в “битве за Луну”. “Лунная гонка” - это не гонка на лучшее время прохождения СССР и США дистанции между Землей и Луной. В данном случае важно иное: чей космонавт первым оставит отпечатки подошв своих ботинок на миллионолетней пыли Моря Спокойствия или Океана Бурь.

Чтобы гонка считалась гонкой, а не беспорядочной беготней по дорожкам стадиона, необходимо выполнение еще ряда условий.

Во-первых, у обоих участников соревнования должно присутствовать единство цели, к которой они движутся. Нужно первым пересечь, например, расположенную на расстоянии сто метров от линии старта финишную прямую. Если же один из участников стартовал на стометровую дистанцию, а другой изначально рассчитывал добежать до отметки 42 километра 195 метров, и только, пробежав первые тридцать метров, решил бежать все-таки стометровку, -это, конечно же, тоже гонка, но второй участник своим метанием во время забега явно ставит себя в невыгодное положение.

Во-вторых, необходимо некое единство средств для достижения цели. Нет смысла устраивать гонку на длинную дистанцию, если первый участник сидит за рулем гоночного автомобиля, а второй вышел на старт на трехколесном велосипеде. Заранее ясно, кто победит. С этой точки зрения в “лунной гонке” СССР и США вроде бы все в порядке - оба участника изначально намеревались достичь Луны с помощью многоступенчатых ракет, а не привязанных к гусям корзин, наполненных горячим воздухом монгольфьеров и заправленных водородом дирижаблей. Конечно, ракеты-носители бываю разные по своей конструкции, этот факт может тоже сказаться на гонке, но ракета - это всегда ракета, а не велосипед с притороченным к раме ракетным двигателем.

В-третьих, для гонки желательно примерное равенство ресурсов и финансовых средств. Скажем, если два участника гонки решили проехать из пункта А в пункт Б на двух автомобилях, первому дали денег на то, чтобы заправлять машину бензином на всем протяжении пути, а второму ассигновали едва ли пятую часть той суммы, которую получил первый, то и результат такой гонки будет заранее предсказуем. Правда, есть надежда, что по пути второй участник встретит у обочины дороги верблюда, смешает купленный бензин с верблюжьей мочой и на этом комбинированном топливе таки сможет составить конкуренцию первому участнику. Вопрос о равенстве технических и технологических заделов, а также финансовых ресурсов в “лунной гонке” СССР и США мы детально рассмотрим ниже.

Очень желательно, но вовсе не обязательно для гонки единое время старта. Об этом мы уже говорили выше. Однако вполне может оказаться и так, что один из участников ушел со старта раньше. Но у второго участника остается шанс догнать и даже перегнать его за счет лучшей техники и организации забега. Конечно же, это будет уже погоня за лидером, но выигрыш и здесь возможен.

И очень бы хотелось, чтобы участники забега двигались к финишу целенаправленно. Если первый участник размеренно проходит дистанцию, а второй бежит так и сяк, отвлекаясь на разговоры с любимой женщиной по мобильному телефону или на ходу проверяя домашнее задание в тетради сына-второгодника, то и результат окажется соответствующим поведению спортсмена на всем протяжении пути.

Будем полагать все отмеченное нами выше, некими критериями для оценки “лунной гонки” СССР и США, и, вооружившись ими, пройдемся по всем этапам “космического соревнования” по достижению лунной поверхности поочередно, по времени их осуществления Советским Союзом и Соединенными Штатами. Посмотрим, кто и когда кого догонял, обгонял и побеждал.

2. В преддверии космической эры

Для достижения Луны нужно, прежде всего, иметь ракету. И еще обладать определенной суммой знаний и навыков по перемещению ракеты в космическом пространстве. Назовем всю эту совокупность космонавтикой и посмотрим, как обстояли дела в этой сфере у СССР и США к началу собственно “лунной гонки”.

2.1. СССР: “Все выше, выше и выше...”

В Советском Союзе было принято истоки отечественной космонавтики искать в теоретических работах соотечественников. Главным теоретиком космонавтики, бесспорно, был и остается Константин Эдуардович Циолковский (1857-1935) - простой учитель из Калуги, почти совершенно глухой, самоучка, сформулировавший те основы, на которых через несколько десятилетий и произросло могучее дерево советской космонавтики. Константин Эдуардович считается автором “формулы Циолковского”, идеи “ракетных поездов” (то есть применения многоступенчатых ракет для исследования внеземного пространства) и основ “космической философии”. И сегодня призывом к действию для людей Земли звучат его слова:

“Человечество не останется вечно на Земле, но в погоне за светом и пространством, сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а потом завоюет себе все околосолнечное пространство”.

Теория без практики - ничто. Какой бы впечатляющей и продуктивной ни была теоретическая и пропагандистская деятельность, но реальное освоение космического пространства могло начаться только с началом проектирования и испытаний ракетных летательных аппаратов. В первые два десятилетия двадцатого века государственные деятели во всем мире были еще очень далеки от того, чтобы поддержать исследования в области разработки ракет. Поэтому решение этой сложнейшей, но одновременно и интереснейшей задачи взяли на себя добровольные объединения инженеров, конструкторов, изобретателей и испытателей. К середине 20-х годов во всем мире там и сям начали возникать и множиться кружки и общества людей “желающих странного”: строить ракеты, чтобы на них отправиться в заоблачные высоты, на Луну, Марс, Венеру, а потом и ко всем остальным планетам Солнечной системы и далеким звездам. Именно усилиями этих энтузиастов - “пионеров космоса” - и были созданы сначала первые образцы ракет и реактивных самолетов, а потом и модели будущих аппаратов для штурма заоблачных высот.

Не обошла эта “мода на ракеты” и СССР. Самые крупные “сообщества сторонников междупланетных сообщений” возникли в Ленинграде (“Газодинамическая лаборатория”) и в Москве (“Группа изучения реактивного движения”). Ленинградская Газодинамическая лаборатория была создана в 1928 году на базе существовавшей с 1921 года Лаборатории под руководством выдающегося ученого-химика Николая Тихомирова, занимавшегося разработкой пороховых топлив и небольших ракет. Московская Группа изучения реактивного движения сформировалась при Обществе содействия обороне, авиации и химическому строительству (ОСОАВИАХИМ). Начало ее созданию было положено в 1931 году образованием секции ракетных двигателей, которую возглавил Фридрих Цандер.

К началу 1933 года в Ленинградской ГДЛ трудились уже свыше полутора сотен сотрудников. Именно в ГДЛ в 1929 году начались первые в СССР экспериментальные разработки жидкостных и электрических ракетных двигателей. Серьезные работы по ракетной технике велись и в московской ГИРД.

Добровольное творчество на общественных началах не осталось без внимания властей. В руководстве СССР заинтересовались военным применением ракетной техники. В соответствии с приказом заместителя наркома по военным и морским делам Михаила Тухачевского осенью 1933 года был организован государственный Реактивный научно-исследовательский институт (РНИИ, позднее стал именоваться НИИ-3). Новую структуру подчинили Народному комиссариату тяжелой промышленности. Начальником нового института стал Иван Терентьевич Клейменов, главным инженером - Георгий Эрихович Лангемак. Заместителем начальника института был назначен Сергей Павлович Королев.

Увы, но сталинские репрессии 30-х годов ударили и по Реактивному научно-исследовательскому институту. Сначала в 1937 году был арестован и расстрелян курировавший РНИИ маршал Михаил Тухачевский. Затем были арестованы и казнены в застенках НКВД начальник РНИИ Иван Клейменов и главный инженер института Георгий Лангемак. В 1938 году арестовали конструктора ракетных двигателей Валентина Глушко. Через несколько месяцев был репрессирован и Сергей Королев. В результате этого удара многие перспективные работы в РНИИ либо затормозились, либо вообще были остановлены. Стоит, однако, отметить, что среди работ, которые велись в РНИИ к концу 30-х годов, практически не было работ, связанных с разработкой баллистических ракет дальнего действия или ракет для осуществления орбитальных и межпланетных космических полетов. Даже те несколько ракет на жидком топливе, проекты которых разрабатывались в начале 30-х, к концу десятилетия были забыты.

К масштабным планам по боевому и мирному применению крупных баллистических ракет в СССР вернулись только после окончания Второй Мировой войны. Еще на исходе боевых действий в Европе, в руки советских конструкторов попали разработки команды Вернера фон Брауна, создавшей в первой половине 40-х годов боевую ракету “Фау-2” (сами немцы-разработчики именовали свое изделие “А-4”, “Агрегат-4”) .

Как и американцы, советское командование начало настоящую охоту за ракетой “Фау-2” и немецкими ракетными специалистами, которые все еще находились на территории поверженной Германии. С 1944 года “Фау-2”, части которой были найдены на испытательном полигоне в Польше, стала пристально изучаться советскими специалистами. Одним из первых “охотников” за немецкими ракетными секретами стал Борис Черток.

В советской зоне оккупации находился ракетный центр “Фау-2” - подземный завод - “Нордхаузен”, на котором работали заключенные фашистских концлагерей. Для изучения найденных на нем технических материалов по ракетостроению был создан “Институт Рабе”, в котором под присмотром советских специалистов начали трудиться привлеченные немецкие разработчики ракетной техники. Начальником института был назначен Борис Черток.

Уже первые осмотры трофейной немецкой техники и комплектующих к ней, показали существенное отставание СССР в ракетостроении.

Совершенствование и развитие системы “Фау-2” открывало широкие перспективы использования этой ракеты. В Германии удалось восстановить один из основных ракетных заводов, что позволило советским инженерам получить десять комплектов ракеты “Фау-2”.

Сразу же после окончания войны документация и образцы ракет “Фау-2”, двигатели, технологическая оснастка начали вывозиться в Советский Союз, США и Англию. Летом 1946 года в около полутысячи немецких специалистов были с семьями вывезены в СССР. Часть из них - около 150 человек - разместили в закрытой зоне на острове Городомля посреди озера Селигер. Для руководства ракетными разработками в СССР был создан НИИ-88 во главе с крупным организатором военного производства Львом Гонором. Заместителем к нему был назначен Сергей Королев. “Немецкая группа” на озере Селигер называлась Филиалом №1 института.

Существует мнение, что самые первые шаги советской ракетной техники были калькой с разработок, которые выполняла вывезенная в СССР группа немецких ученых под руководством Греттрупа. Так, Юрий Митиков писал в статье “Самая большая тайна советской ракетной техники” (газета “Зеркало недели”, 22 февраля 2008 года):

“Именно “советские” немцы под руководством Г.Греттрупа, опережая “американских” немцев, в проектах “своих” ракет дали миру технические решения, ныне хрестоматийные для всех ракетчиков мира -отделяющиеся головные части, несущие баки, промежуточные днища, горячий наддув топливных баков, плоские форсуночные головки двигателей, управление вектором тяги с помощью двигателей и др. Имея в своем составе плеяду ученых с мировым именем, в первую очередь таких, как Хох (корифей по системам управления, скончался в СССР при загадочных обстоятельствах - “от аппендицита”), Магнус (специалист по гироскопам), Умпфенбах, Альбринг (ученик самого Л.Прандтля!), Мюллер, Рудольф, неудивительно, что именно они выигрывали все конкурсы правительства по созданию ракетного щита СССР. Ими были выполнены проекты баллистических ракет с дальностью полета 600, 800, 2500 и 3000 км, на межконтинентальную дальность (аналог Р-7), предложена аэродинамическая схема для полетов космонавтов на Луну (впоследствии использован в проекте Н-1). Конические отсеки — фирменный знак немецких... и советских ракетчиков до начала 60-х годов. Успели немцы заложить и прочные основы советских зенитных и крылатых ракет (Г-5 или Р-15 с дальностью 3000 км). Все проекты у немцев именовались буквой “Г” - Г-1, Г-2 и т.д. Не менее важным для последующих разработок явилось и то, что Греттруп по существу впервые в мире разработал и высказал доктрину проектирования сложных систем, к которым относятся и ракетные. В основных чертах она справедлива и в наше время.

Схема работы с немецкими специалистами достаточно быстро приобрела своеобразный характер. На научно-технических советах немцы делали подробнейший доклад по очередному проекту ракеты. Выступали оппоненты. Доклад всесторонне рассматривался и обсуждался. Признавали его победу. Затем на остров приезжали советские специалисты, уточняли нюансы, забирали документацию, во многих случаях даже не удосуживаясь ее переиздать, ограничиваясь лишь стиранием немецких фамилий. А самое главное - “гостям” не давали ничего испытывать, объясняя это занятостью всех стендов. В итоге, выжав из немецких ракетчиков все, что только можно, создав им и своему руководству невыносимые условия для дальнейшей работы, немцев вернули в ГДР, даже не решив вопрос их трудоустройства. Последним, как и положено руководителю, в конце 1953 г. покинул СССР Г.Греттруп. В 1967 году, когда впервые по телевидению показали ракету, с помощью которой основоположник практической космонавтики С.Королев запустил в космос Ю.Гагарина, Греттруп молча плакал, узнав ракету своего коллектива, - так писала в своих воспоминаниях жена немца” [2.1].

Немцы в 30-40-е годы вырвались вперед в разработке ракет, опередив специалистов по ракетостроению из всех остальных странах мира. Так, жидкостная советская ракета ГИРД-Х образца 1933 года имела стартовую массу 29,5 кг, тяга ее двигателя составляла 75 кг, высота полета - всего около 80 м. Немецкая ракета А-2 образца 1934 года весила более половины тонны, тяга ее двигателей составляла 1 тонну, высота полета - 2 км. И это в самом начале “ракетной гонки”! Можно представить, насколько далеко Германии удалось уйти за последующие десять лет. Старт и советских, и американских разработок в области ракетной техники связан с разработками германских специалистов. Без пионерских работ Вернера фон Брауна и его коллег СССР и США в сфере ракетостроения пришлось бы начинать с самого нуля.

Как бы то ни было, но именно на основе ракеты “Фау-2” в Советском Союзе были созданы в 1947 году первые отечественные ракеты Р-1. Серия из десяти ракет была собрана на заводе при НИИ-88 в подмосковных Подлипках. 18 октября 1947 года с полигона Капустин Яр в Астраханской области был осуществлен первый в СССР пуск баллистической ракеты дальнего действия.

В целом, вопросы развития ракетной техники в СССР на рубеже 40-х-50-х годов определялись Постановлениями Совета Министров СССР: № 1175-440сс “О плане опытных и научно-исследовательских работ по реактивному вооружению на 1948-1949 гг.”, утвержденном 14 апреля 1948 года, и № 5891-2209сс от 30 декабря 1949 года “О дальнейшем развитии работ по исследованию верхних слоев атмосферы”.

Почти сразу же с началом пусков по военным программам возникли первые проекты мирного использования ракеты - для запусков искусственного спутника Земли и полета в космическое пространство человека. Конечно, Р-1 была еще недостаточно мощной, чтобы решить эти задачи, но на ее основе вполне можно было начать конструирование ракет для космических экспедиций.

Еще за год до первого пуска Р-1 один из основоположников советской космонавтики Михаил Тихонравов (именно он создавал первые советские ракеты еще в 30-х годах в ГИРДе) и военный инженер Николай Чернышев направляют лично Иосифу Виссарионовичу Сталину проект постройки ракеты “ВР-190”. По их замыслу, ракета, по конструкции практически аналогичная немецкой “Фау-2” и советской “Р-1”, должна была поднять на высоту почти двести километров - то есть практически уже в космос! - двух пилотов и научную аппаратуру, а затем возвратиться на Землю с использованием парашюта. Сталин проект одобрил, но Министерство авиационной промышленности СССР занималось, в основном авиационными проектами, и поэтому тихо спустило ракетно-космическую разработку Тихонравова и Чернышева “на тормоза”. Формально Министерство было право: ни в одном из официальных постановлений Советского правительства проект “ВР-190” не значился, и, следовательно, рассматривался просто как теоретическая разработка. Первый прорыв человека в космос в начале 1950-х годов так и не состоялся.

В те годы не находила поддержки у советских ученых и военных и идея создания искусственного спутника Земли. 14 июля 1948 года все тот же неугомонный Михаил Тихонравов выступил на годичном собрании Академии артиллерийских наук СССР с докладом об искусственном спутнике Земли. Увы, доклад назвали “фантастикой”.

Можно с уверенностью утверждать, что большинство руководителей Советского Союза в конце 40-х - начале 50-х годов не видели перспектив космической деятельности. Задача создания искусственного спутника Земли и космических полетов человека руководством страны в практической плоскости не рассматривалась. Даже “прыжок в космос” по проекту “ВР-190” затерялся в бюрократической круговерти, несмотря на благожелательный отзыв И.В.Сталина. Советский Союз и США в те годы были сосредоточены на создании ракетного оружия. Время исследования космоса еще не пришло.

И только во второй половине 50-х годов у планов о прорыве человечества в космос появился реальный шанс для воплощения в жизнь. Под руководством Сергея Павловича Королева в СССР создавалась межконтинентальная баллистическая ракета Р-7. Ее начали проектировать под многотонную ядерную бомбу. Потом вес бомбы физикам удалось снизить. Но ракета уже была в разработке, и Советский Союз в итоге получил на старте своей космической программы очень мощный носитель. Этой ракете-носителю по силам было уже не только отправить ядерную боеголовку за тысячи километров, но и вывести на околоземную орбиту первый искусственный спутник, а - после добавления дополнительной ракетной ступени - и космический корабль с человеком на борту.

Известный советский конструктор космических систем Владимир Сыромятников в книге “100 рассказов о стыковке и о других приключениях в космосе и на Земле” дает достаточно полный анализ ситуации, сложившейся в нарождающемся ракетостроении к середине 50-х годов минувшего века:

“Для руководства страны создание первой МБР -межконтинентальной баллистической ракеты - имело стратегическое значение. У Советского Союза, удаленного от своего главного потенциального противника на многие тысячи километров, окруженного союзниками США, американскими военными базами, не было к тому времени полноценного паритета. В этом смысле обладание атомным и водородным оружием мало что давало, ведь, несмотря на наличие “летающих крепостей” Ту-2, доставить водородную бомбу через океан на крыльях самолетов было практически невозможно, а самая дальнобойная королевская ракета Р-5М летала всего на тысячу двести километров. Для реальной угрозы потенциальному противнику требовались именно МБР.

С другой стороны, работая над боевыми ракетами, Королев никогда не забывал о достижении и исследовании космоса. Первые пуски трофейных “Фау-2” состоялись в октябре 1947 года, первый пуск ракеты Р-1 - в сентябре 1948 года, а в октябре, то есть через месяц, полетела ракета с приборами для исследования верхних слоев атмосферы на высотах до ста километров. С тех пор полеты “академических” ракет стали регулярными. К 1954-1955 годам относятся также первые планы по разработке и запуску искусственного спутника Земли (ИСЗ)” [2.2].

В конце 1953 года С.П.Королев обратился к министру оборонной промышленности СССР Д.Ф.Устинову с предложением привлечь М.К.Тихонравова для работ в НИИ-88 и организовать в Опытно-конструкторском бюро-1 (ОКБ-1) отдел по разработке искусственного спутника Земли. Перевод М.К.Тихонравова с группой его соратников в НИИ-88 состоялся в 1956 году.

Однако понадобился еще внешнеполитический “толчок”, чтобы дать советским космическим проектам официальный ход. 29 июля 1955 года 34-й президент США Дуайт Эйзенхауэр принял решение о запуске первого американского ИСЗ в 1957 году. Советское руководство среагировало почти молниеносно: уже 16 августа 1955 года президиум ЦК КПСС во главе с Никитой Сергеевичем Хрущевым дал отмашку началу работ по отечественному варианту искусственного спутника Земли.

(Кстати, потом эта ситуация будет повторяться неоднократно: США строят космические планы, открыто сообщают о них в средствах массовой информации, а СССР, изучив публикации в прессе, потихоньку, без лишнего шума начинает делать то же самое, - и, по крайней мере, в конце 50-х - начале 60-х годов ХХ века оказывается еще и первым на финише. Так будет и с первым спутником, и с первым полетом человека в космос, и с многоместными кораблями, и еще со многими другими достижениями советской космической науки).

25 сентября 1955 года Сергей Королев выступил на юбилейной сессии Московского высшего технического училища им. Н.Э.Баумана, посвященной 125-летию этого вуза. Он достаточно подробно рассказал о результатах исследования верхних слоев атмосферы Земли при помощи ракет. А потом заявил, что при современном развитии ракетной техники задачи по созданию искусственных спутников Земли и полету ракеты с Земли до Луны являются уже вполне осуществимыми инженерными задачами. Затем Сергей Павлович фактически изложил свой план “прорыва в космос”: “Наши задачи заключаются в том, чтобы советские ракеты летали выше и раньше, чем это будет сделано где-либо еще. Наши задачи состоят в том, чтобы советский человек первым совершил полет на ракете. Наши задачи - это создание нового вида сверхскоростного транспорта для пассажиров и грузов -создание ракетных кораблей. Наши задачи в том, чтобы первый искусственный спутник Земли был советским, был создан советскими людьми и чтобы в безграничное пространство мира первыми полетели советские ракеты и ракетные корабли”.

Фактически же официальный старт осуществлению советской космической программы был дан 30 января 1956 года. В этот день было принято совместное постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР. Постановление касалось стратегических вопросов развития науки и техники Советского государства и поэтому носило закрытый характер. Принятый высшим руководством страны документ в самых общих чертах определял этапные цели для развития будущей советской космонавтики. По многим своим пунктам эта программа была бессрочной. Но в целом реализовать ее предполагалось в течение 10-15 лет.

С позиций сегодняшнего дня достаточно интересно взглянуть на те первые советские космические планы. Так, запуск спутника весом до двух с половиной тонн планировался к 1958 году. Пилотируемый корабль должен был отправиться в космос не позднее 1964 года. Любопытно, что запуски пилотируемых кораблей предполагалось осуществлять еженедельно. Автоматические спутники-разведчики намечалось вывести на околоземные орбиты к 1970 году.

Все это были задачи, которые имели двойственный характер: и спутники, и космические корабли можно было использовать и для гражданских, и для военных программ. Понятно, что в условиях разворачивающейся в 50-е годы гонки вооружений между СССР и США, между Варшавским договором и НАТО военные задачи были для советского руководства приоритетными. Руководство страны, видимо, располагало из разведывательных источников информацией о планах стратегов из Пентагона нанести по Советскому Союзу внезапный и массированный ядерный удар и поэтому неоднократно заявляло, что 1941 год, когда страна была застигнута врасплох нападением фашистской Германии, не должен повториться. Поэтому любой военной деятельности - в том числе и военному аспекту зарождающейся космонавтики - ЦК КПСС и Совет Министров СССР уделяли первоочередное внимание.

Следует, однако, отметить, что эти военные задачи не были детализированы: до запуска первого спутника оставалось еще более полутора лет, человечество еще очень приблизительно представляло себе, что может дать ему выход в космос. Поэтому даже военные космические проекты носили пока весьма расплывчатый характер.

Тем более интересно, что следующими в перечне целей космической программы, определенном постановлением 1956 года, стоят вполне конкретные и вроде бы чисто гражданские задачи. Во-первых, предполагалось создать ракету-носитель, которая могла бы достичь второй космической скорости и обеспечить полет с этой скоростью полезной нагрузки весом двенадцать тонн. Во-вторых, ставилась задача создания сверхмощной ракеты, способной вывести на низкую околоземную орбиту груз массой около ста тонн. Такая грузоподъемность ракеты-носителя должна была обеспечить полет к Луне и высадку на ее поверхность экипажа из двух-трех человек. Отметим, что ни по запуску со второй космической скоростью 12-тонного аппарата, ни по лунной экспедиции советских космонавтов точные сроки в совместном постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР не ставились.

Не стоит, однако, обольщаться насчет неожиданно проявившегося “миролюбия” советского руководства, которое в условиях грозящего вот-вот развернуться прямого военного столкновения между СССР и США поставило - хоть и без четких сроков для реализации - вроде бы чисто гражданские задачи: полет искусственного аппарата со второй космической скоростью и высадку космонавтов на поверхность естественного спутника Земли. Достаточно вспомнить, что в Советском Союзе - как и на Западе, - в те годы считалось вполне возможным и приемлемым существование “скрытых” в космосе ракет с ядерными боеголовками, способных в любое время по команде с Земли “вынырнуть” из космического пространства и нанести удар по целям на территории противника. Для этого вполне могла быть использована полезная нагрузка весом в 12 тонн - последняя ступень ракеты-носителя, обеспечивающая маневрирование в космосе, и снаряженная ядерной боевой частью. А на самой Луне планировалось строительство военных ракетных баз. Для их создания и смены боевых расчетов и нужна была высадка космонавтов на лунную поверхность. Предполагалось, что с такой лунной военной базы, вооруженной ракетным и ядерным оружие, можно будет держать под прицелом всю Землю. Поэтому у советской программы межпланетных исследований все же был и военный аспект.

История, наверное, никогда не даст однозначный и четкий ответ, какие именно цели - больше гражданские или больше военные - преследовало советское руководство, принимая в начале 1956 года постановление по развитию космонавтики в СССР. Тем не менее, задачи по подготовке космических экспедиций автоматических и пилотируемых аппаратов были сформулированы и поставлены. Научным и инженерным коллективам теперь предстояло заняться их практическим воплощением в жизнь.

Вот тут очень своевременно и подоспела спроектированная ОКБ-1 под руководством Сергея Королева ракета Р-7. Именно в расчете на эту ракету Королев и его сотрудники начинают проектирование первого советского спутника, который в целях секретности именуют “объектом Д”.

2.2. США: Годдард, фон Браун и другие

По ту сторону Атлантического океана серьезного внимания развитию ракетной технике вплоть до середины 40-х годов минувшего столетия не уделялось.

Да, за два десятилетия до этого были пионерские разработки Роберта Годдарда, начатые еще в 1920 году. Но они, несмотря на периодическое внимание прессы, не привлекли внимания ни американских политиков и военных, ни финансовых магнатов с Уолл-Стрит. В итоге активность Годдарда свелась к научно-экспериментальным работам с весьма редкими ракетными пусками. Впрочем, в историю ракетной техники и космонавтики Роберт Годдард вошел тем, что осуществил 16 марта 1926 года первый в мире пуск жидкостной ракеты, использовав в качестве компонентов топлива кислород и бензин.

Американские руководители свои взоры на ракетную технику обратили только в конце Второй мировой войны. В ходе операции “Скрепка” в поверженной Германии в США был вывезен “главный ракетчик” фашистского Рейха штурмбанфюрер Вернер фон Браун и еще около 120 его соратников -специалистов по ракетной технике.

Вернер фон Браун был весьма примечательной личностью. В июле 1934 года он стал самым молодым в Германии доктором наук, защитив диссертацию. А уже в декабре того же года ракета его конструкции взлетела в небо на высоту на 2,3 км. Руководители германской армии по достоинству оценили работу молодого инженера и ученого. В городке Пенемюнде на Балтике началось строительство ракетного центра. В 1938 году фон Браун начал работу над ракетой “Фау-2”. Название “Фау-2” происходит от немецкого V-2, сокращения слова Vergeltungswaffe-2 и означает оружие возмездия.

Максимальная скорость ракеты “Фау-2” конструкции Вернера фон Брауна достигала примерно 1700 метров в секунду или 6120 километров в час. Дальность полета ракеты составляла около 320 километров. “Фау-2” могла подняться на высоту 100-110 километров. Боевая часть “Фау-2” в стандартной комплектации содержала около 800 килограмм аммотола.

Уже при пуске 3 октября 1942 года “Фау-2” стала первым летательным аппаратом, превысившим скорость звука. При запуске 17 февраля 1943 года ракета “Фау-2” с научными приборами на борту, поднялась на высоту 188 км, то есть фактически совершила космический полет, двигаясь по баллистической траектории! Позднее генерал В.Дорнбергер напишет в своих воспоминаниях: “...примерно через час после заката над лесом возникло и росло яркое пламя. Саму ракету я не видел - но в темное небо уходила и растворялась в нем длинная, пылающая реактивная струя газа. Ракета была на высоте около 3 километров, когда, вертикально уходя ввысь, она внезапно вынырнула из тени Земли и засверкала на солнце, которое для нас уже ушло за горизонт”.

После этого успеха 7 июля 1943 г. рейхсминистр Альберт Шпеер лично пригласил “ракетного барона” фон Брауна в ставку фюрера. Адольф Гитлер согласился присвоить штурмбанфюреру СС Вернеру фон Брауну звание профессора в 31 год и сказал: “...Я сам подпишу диплом.... Вы, Шпеер, должны всемерно содействовать А-4. Все, что потребуется, - рабочая сила, материалы - все должно даваться немедленно. Я собирался подписывать программу по танкам. А теперь вот что - пройдитесь по тексту и уравняйте по категории срочности А-4 с производством танков”.

Стоит отметить, что эсэсовский чин штурмбанфюрера СС Вернеру фон Брауну присвоил лично рейхсфюрер Генрих Гиммлер - даже не спрашивая согласия барона. Сам же фон Браун никогда не носил форму офицера СС.

В январе 1944 года Вернер фон Браун со своими единомышленниками Гельмутом Греттрупом и Вальтером Риделем провели расчеты и определили объем доработок “Фау-2” для запуска с ее помощью первого искусственного спутника Земли. Увы, даже эсэсовское звание не спасло фон Брауна от ареста, когда в гестапо на него поступил донос. “Доброжелатель” обвинял главного ракетчика в том, что он вместо разработки ракет тайно рассчитывает орбиты искусственных спутников Земли и даже проектирует космический корабль для полета человека на Марс. Начальник Главного управления имперской безопасности (РСХА) Эрнст Кальтенбруннер немедленно приказал арестовать тройку ракетчиков за “отвлечение от разработки оружия возмездия”. Приказ был выполнен. Впрочем, под арестом фон Браун и его коллеги пробыли всего две недели. За них заступился рейхсминистр вооружений и боеприпасов Альберт Шпеер. Кроме того, в стенограмме беседы Гитлера с фон Брауном во время встречи в 1943 году были найдены фразы и о планетарном господстве арийской расы, а это означало, что разработка искусственных спутников была фактически одобрена на самом высоком уровне руководства Третьего рейха.

Только во второй половине 1944 года Германия начала применять “Фау-2” в качестве оружия. С 8 сентября 1944 по февраль 1945 года по Великобритании было выпущено около 4200 этих ракет. При этом около сорока процентов из них цели вообще не достигли. Жертвами долетевших ракетных снарядов стали около 3000 человек.

В 1945 году Вернер фон Браун с большой командой единомышленников и коллег сдался в плен американцам и был вывезен в Соединенные Штаты вместе с другими немецкими специалистами (около 750 человек).

Работать в Америке Вернер фон Браун начал в Редстоунском арсенале в г. Хантсвилл в штате Алабама. Ему и его немецким коллегам поручили оказывать помощь американским коллегам в освоении трофейных ракет V-2 и разрабатывать новые боевые баллистические ракеты - “Редстоун”, “Онест Джон”, “Корпорал” и “Найк”.

Однако и за океаном Вернер фон Браун не прекращал думать об освоении космоса. Уже 12 ноября 1945 года командующий ВВС Армии США генерал Генри Арнольд отправил доклад в Министерство обороны о том, что в обозримой перспективе могут быть созданы как новые баллистические ракеты дальнего действия, так и космические корабли, пилотируемые человеком и способные работать за пределами земной атмосферы”. Однако официальный Пентагон эта идея в то время не увлекла. Но работы с “Фау-2” продолжались. Уже 13 июня 1946 г. с полигона Уайт-Сэндз (штат Нью-Мексико) стартовала первая “Фау-2” с геофизическими приборами.

В 1952 г. Международный совет научных союзов принял решение о проведении в 1957-1958 годах Международного геофизического года (МГГ). 4 октября 1954 года Специальный комитет по МГГ принял резолюцию, рекомендующую странам-участницам обдумать возможность создания и запуска научных ИСЗ до конца 1958 года. На заседании Совета национальной безопасности США 26 мая 1955 года решением № 1408 американская программа запуска научного спутника была принята. 29 июля 1955 года пресс-секретарь Президента США Дуайта Эйзенхауэра официально объявил, что американский спутник будет запущен в период 1957-1958 годов.

3. Искусственная Луна

Чтобы попасть на Луну, нужно совершить полет в космос. Путь к Луне в любом случае лежит через околоземное пространство. Кто первым окажется в космосе - тот, можно считать, сделает и первый шаг к осуществлению лунной экспедиции.

3.1. СССР: Первые в космосе

Весной 1957 года начинаются тестовые испытания ракеты Р-7. Если ее первый запуск 15 мая 1957 года был удачен только отчасти - ракета ушла со старта, но полетную задачу не выполнила, - то запуск 21 августа 1957 года прошел практически полностью успешно, боевая часть ракеты достигла заданного района СССР. Однако для полного успеха требовалось еще доработать ее боеголовку. Эта доработка могла занять несколько месяцев инженерных и технических изысканий и их воплощения “в металл”.

Один из участников подготовки первых ракетных пусков Р-7 Владимир Сыромятников вспоминал:

“...Основные силы ОКБ-1 сосредоточились на отработке “семерки” (то есть ракеты Р-7 - С.Ч.), и в 1956 году был подготовлен лишь эскизный проект спутника (“объекта Д” - С.Ч.) , который впоследствии стал третьим. К концу (1956 - С.Ч.) года стало ясно, что создать этот большой спутник, начинить его сложной научной аппаратурой в короткие сроки не реально. Поэтому Королев, получая тревожные сообщения из-за океана (о том, что США могут запустить свой искусственный спутник Земли первыми - С.Ч.), подготовил решение создать простейший вариант, который получил название ПС - простейший спутник; по замыслу, он должен был быть готов к моменту первого успешного пуска “семерки”. Королев также написал об этом докладную в правительство с просьбой разрешить запуск такого спутника до середины 1957-го. Однако отработка ракеты затянулась, майский пуск прошел неудачно: из-за пожара в хвостовой части она немного не дотянула до отделения боковых блоков - “боковушек”. Аварийными стали и последующие два летних пуска: вторая ракета не ушла со старта и ее демонтировали, а у третьей из-за больших возмущений по крену, в конце концов, оторвалась “боковушка”. Четвертый пуск “семерки” в конце августа и пятый в начале сентября оказались в целом успешными” [3.1].

Еще в конце 1956 года, когда стало ясно, что создание “объекта Д” затягивается, Сергей Королев и его сотрудники нашли выход, который мог бы обеспечить приоритет СССР в исследовании космоса. Королев обратился в советское правительство с просьбой разрешить ракетные пуски с новой полезной нагрузкой - простейшими спутниками небольшой массы. Никита Хрущев дал свое согласие. 15 февраля 1957 года было принято решение советского руководства, предусматривающее запуск простейшего неориентированного искусственного спутника Земли, проведение проверки возможности наблюдения за спутником и приема радиосигналов с его борта.

(Любопытное свидетельство о разговоре Сергея Королева с “советским руководством” содержится в книге Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева “Космический Октябрь”:

“Космические дела вошли в мою жизнь задолго до того дня, когда все узнали о них. Дело в том, что Центральный Комитет поручил мне как секретарю ЦК КПСС координацию всех работ по развитию ракетно-космической техники. Пришлось вплотную заниматься конкретными вопросами, связанными с осуществлением нашей космической программы.

Однажды, приехав ко мне, Сергей Павлович сказал:

- Предлагаю на следующем экземпляре ракеты установить ПС - простейший спутник. Зачем нам возить балласт? Пусть над земным шаром полетает хотя бы модель космического корабля, с помощью которой можно будет получить первые научные данные об ионосфере Земли и проверить наземную систему наблюдения.

Мне было известно, что в конструкторском бюро Королева уже создавался такой спутник. После обсуждения было признано, что установка на ракете даже небольшого ПС принесет новые, ценнейшие сведения, которые будут полезны в дальнейших работах. И спутник было решено установить на ракете во время ближайшего пуска “Семерки” [3.2]

Единственное, что переврал в этом тексте Леонид Ильич - это то, что приписал принятие решения по первому спутнику себе, “отобрав” его у тогдашнего Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева).

К концу сентября 1957 года простейший спутник ПС-1 - шарик с радиопередатчиком и телеметрическим оборудованием внутри и четырьмя внешними антеннами - был изготовлен, доставлен на Байконур и установлен на ракете Р-7. Спутник весил 83,6 килограмма. Его корпус имел сферическую форму, диаметр 0,58 метра и был изготовлен из алюминиевого сплава, который тщательно отполировали снаружи. Внутри герметичного корпуса располагалась вся аппаратура. Снаружи к корпусу крепились две пары радиоантенн длиной 2,4 и 2,9 метра.

В ночь с 4 на 5 октября 1957 года первый искусственный спутник Земли вышел на орбиту. “4 октября 1957 г. в 20 ч 07 мин по вашингтонскому времени станцией радиоперехвата в Риверхеде (Нью-Йорк) были зафиксированы первые искусственные радиосигналы из космоса. Еще через два часа корреспондент NBC привез запись в студию и с дрожью в голосе провозгласил: “А теперь слушайте сигнал, который навсегда отделил старое время от нового...”. Через несколько секунд радиослушатели — кто с восхищением, а кто с ужасом — внимали четким коротким звукам “.бип. бип. бип.” Новость полетела по миру как “сенсация номер один отныне и навеки” [3.3].

Оценивая результаты первого пуска, один из конструкторов ПС-1 Владимир Сыромятников много позже напишет в своей книге “100 рассказов о стыковке и о других приключениях в космосе и на Земле”:

“Реакция мирового сообщества на запуск спутника, выведенного на орбиту 4 октября 1957 года, известна, но далеко не полностью.

Радиосигналы - знаменитое бип-бип - не знали языковых барьеров. Более того, именно реакция Запада на наш спутник помогла Хрущеву осознать, что произошло на самом деле. Фраза “нет пророков в своем отечестве” как нельзя лучше относится и к открытию космической эры. Кричащие заголовки лондонских и нью-йоркских газет, напечатанные аршинными буквами, аналитические статьи - как и почему такое могло случиться?! - резко контрастировали с первым коротким сообщением ТАСС, набранным почти петитом. Конечно, Запад взволновал прежде всего тот факт, что Советы оказались способны запустить вокруг Земли ракету, а значит - и боеголовку. Спутник, прорыв в космос стал лишь символом этого технического достижения.

Только после этого руководство страны осознало, какую технику смог создать почти “простой советский человек” и какую пропаганду передовому социалистическому строю он обеспечил. А это было только начало. Лишь 9 октября на первой странице “Правда” поместила большую статью в том же западном стиле о наших достижениях” [3.1].

Мир еще не успел очнуться от “космического шока”, а уже 3 ноября 1957 года в космос отправилось первое живое существо - собака Лайка. Снова обратимся к мемуарам участника событий тех лет конструктора ракетно-космических систем Владимира Сыромятникова:

“Спутник ПС был создан и запущен на орбиту в очень короткий срок. Но то, что произошло между 4 октября и 3 ноября 1957 года, даже сейчас не поддается полному пониманию, сегодняшнему здравому смыслу. Трехнедельная история его создания (то есть история создания второго советского искусственного спутника Земли - С.Ч.) стала легендой.

Через несколько дней после возвращения с полигона Главного конструктора спутника Н.Хрущев, который за эти дни осознал космическую реакцию всего мира, вызвал его к себе и изложил отношение партии и правительства к произошедшему событию. Оно сводилось к следующему: ты, Королев, молодец, мы этого не забудем, но... через месяц 40-летие Советской власти, необходимо отметить его новым оригинальным достижением; все, что для этого требуется, будет обеспечено. В результате, вместо того чтобы взять отпуск и отдохнуть после напряженных месяцев, увенчанных грандиозным успехом, Главному конструктору пришлось возглавить еще одну космическую эпопею.

Осенью 1957 года думать об основном, третьем спутнике (“объекте Д” - С.Ч.) было все еще нереально. Однако еще одна “семерка” оказалась зарезервированной на всякий случай, был также изготовлен и запасной ПС. Что касается действительно чего-то нового, то эту роль выполнила собака - друг человека, на которого всегда можно положиться в трудную минуту. В середине 50-х ракетчики создали аппаратуру и приобрели опыт по запуску собак на геофизических ракетах на большие высоты, за пределы атмосферы. Так судьба Лайки оказалась предрешенной.

Весь задел использовали сполна: ракета, второй ПС, собачья кабина, основные системы. За три с половиной недели все это нужно было подготовить, многое спроектировать и изготовить заново, отработать и испытать, запустить в космос и получить данные с орбиты, а также проанализировать результаты и отрапортовать. Ключевым игрокам ударной команды пришлось работать круглые сутки, не уходя с завода домой.

Второй спутник запустили за три дня до назначенного срока, 3 ноября 1957 года. Подобные подвиги совершались только во время войны. Великая октябрьская космическая революция состоялась!” [3.1].

Иной версии событий придерживается Сергей Хрущев в книге “Никита Хрущев: кризисы и ракеты”:

“...Королев не зря торопился первым запустить спутник. Теперь настал час его анонимного всемирного торжества — он впереди планеты всей.

Возвратившись (из Киева - С.Ч.) в Москву, отец (то есть Первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев - С.Ч.) получил предложения Королева о запуске новых двух спутников: одного - массой в несколько сотен килограммов - немедленно, другого -еще тяжелее, около тонны, - через полгода. Успех окрылил Королева, он планировал форсировать двигатели и на модернизированной “семерке” начать запуски сверхтяжелых спутников и даже межпланетных зондов.

К этой новой ракете Королев теперь примеривал свои полумечты-полупланы.

Отец в принципе поддержал Сергея Павловича. Он тоже “заболел” космосом. Однако, стоя обеими ногами на земле, поинтересовался, не повредит ли такой оборот испытаниям боевой ракеты. Пропаганда пропагандой, наука наукой, но оборона - прежде всего. Королев заверил: ни в коей мере. Испытания уложатся в год, возможно, чуть больше. Не соразмерил он свои силы, ошибся или покривил душой, но “семерку” удалось принять на вооружение лишь через три с лишним года, в начале 1960-го.

Второй спутник Сергей Павлович предложил запустить к празднику, в этом году исполнялась круглая дата - сорокалетие революции. Отец засомневался, не принесла бы спешка вреда, вместо подарка получим сплошное расстройство. Королев уговорил его. Он не сомневался в успехе, ну а ежели что, то просто промолчим. Дома отец поделился со мной новостью: к празднику на орбиту выйдет новый спутник с собакой на борту.

Хочу прояснить одно недоразумение. Не раз в воспоминаниях свидетелей и участников событий тех лет мне приходилось читать, как Королев передавал своим коллегам то пожелания, а то и требования отца запустить спутник или космический корабль к очередной знаменательной дате. В самой такой постановке с точки зрения принятых у нас стереотипов нет ничего предосудительного. Все эти годы мы сдавали дома, заводы, мосты к дате. Не было бы ничего удивительного и в подобных просьбах отца, если бы они попросту были. Скорее всего, авторы искренне заблуждаются, память подводит. А возможно, Сергей Павлович, желая прибавить обороты, использовал не только свой авторитет, но и отца.

От отца я не раз слышал о предложениях Королева запустить что-нибудь новенькое, невиданное к “красному” дню. Желание понятно, а подогнать сроки, особенно если впереди несколько месяцев, несложно. Отец же шутил: “Поспешишь - людей насмешишь”. Пока спутники запускались в беспилотных вариантах, его еще удавалось уговорить...”

Большинство историков космонавтики считают, что инициатива “срочного” запуска второго спутника исходила все-таки не от Сергея Павловича Королева, а от Никиты Сергеевича Хрущева.

Советское руководство триумфовало. “В своей речи 6 ноября 1957 г., в преддверии сороковой годовщины Октябрьской революции, после запуска и триумфа Первого и Второго ИСЗ, лидер СССР Н.С.Хрущев заявил: “Кажется, название “Авангард” отражало уверенность американцев в том, что именно их спутник будет первым в мире. Но. наш советский спутник стал первым, именно он оказался в авангарде...” [3.3]

В 1958 году в космическое пространство был запущен и третий советский искусственный спутник Земли - долгожданный “объект Д” - по тем временам настоящий гигант, весом 1327 килограмм.

Будем называть вещи своими именами: первый этап “космической гонки” - а следовательно, и составляющей ее часть “гонки за Луну” - СССР выиграл. Благодаря чему это удалось сделать?

Во-первых, из-за “ошибки” физиков-ядерщиков в массе будущей ядерной бомбы, Королеву и его соратникам по Совету Главных конструкторов была заказана разработка очень мощной ракеты-носителя, которую советские конструкторы ракет в короткие сроки спроектировали, изготовили и испытали.

Во-вторых, благодаря административному таланту С.П.Королева идея о запуске спутников Земли была своевременно “вброшена” на рассмотрение советского руководства.

В-третьих, советское руководство, - а в особенности Н.С.Хрущев, - быстро поняло военную и политическую выгоду от запуска спутников на околоземную орбиту и эту идею активно поддержало.

Поэтому к середине 1958 года Советский Союз уверенно лидировал в “космической гонке”.

3.2. США: Кто раньше будет в космосе - “Авангард” или “Эксплорер”?

В Соединенных Штатах Америки в разработке первого искусственного спутника Земли конкурировали Армия, Военно-воздушные силы и Военно-морские силы. В конечном итоге предпочтение было отдано проекту ВМС США, получившему название “Авангард”. Но, увы, советский спутник оказался на орбите 4 октября 1957 года, а его американский собрат все еще готовился к запуску.

Первый запуск “Авангарда” (вес 1,36 килограмма) был назначен на 6 декабря 1957 года. Но, едва оторвавшись от стартового стола, ракета-носитель взорвалась.

Поэтому первым американским спутником стал “Эксплорер-1” (проект Армии США), успешно выведенный на орбиту 31 января 1958 года ракетой-носителем “Юпитер С” (“Юнона”). Основой же “Юпитера-С” (“Юноны”) послужила ракета “Редстоун”, которая считалась глубокой модернизацией “оружия возмездия” Третьего рейха “Фау-2” (V-2, А-4).

Создателем обеих ракет был “ракетный барон” Вернер фон Браун и его немецкие и американские коллеги.

Только через два месяца после успеха “Эксплорера” в космос смог, наконец, подняться и “Авангард”. Его успешный старт состоялся 17 марта 1958 года.

Отметим, что при разработке проекта первого спутника в СССР собственно проектом занималось только конструкторское бюро, которым руководил С.П.Королев (при мощнейшей кооперации с другими конструкторскими бюро и заводами и при участии военных испытателей). А в Соединенных Штатах конкурировали сразу несколько проектов, что существенно замедлило разработку спутника на этапе выбора “главного исполнителя” (правда, одновременно и дало возможность достаточно быстро нагнать СССР, когда стало видно, что “Авангард” отстает).

4. “Передай привет Луне!”

4.1. СССР: Трудно ли попасть в Луну?

Советский Союз после запуска первого искусственного спутника Земли очень хотел закрепить и развить свое первенство в космосе. Особенно это касалось межпланетных полетов. Разумеется, что ближайшей целью космической экспансии стал естественный спутник Земли - Луна. К ней планировалось отправить космическую станцию, которая врежется в лунную поверхность со второй космической скоростью и доставит на Луну маленький вымпел с надписью “СССР”.

30 августа 1955 года на совещании у Председателя Военно-промышленной комиссии В.М.Рябикова С.П.Королев уже выступил с предложением запуска космического аппарата к Луне с помощью трехступенчатой ракеты-носителя “Р-7”. Третья ступень обеспечивала выведение на трассу полета к Луне автоматической научной станции массой до 450 килограмм. Кстати, эта же дополнительная ступень позволяла увеличить массу полезного груза, выводимого на околоземную орбиту, до 4,5-5,5 тонн.

20 марта 1956 года вышло Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 379-243 , предусматривающее создание научных лунных станций (проект Е-1) и трехступенчатой ракеты-носителя на базе Р-7 (проект 8К72) с целью их разгона до второй космической скорости.

На разработку модифицированной ракеты-носителя и автоматической лунной станции ушло более двух лет. 23 сентября 1958 года с космодрома Байконур со стартового комплекса № 1 была предпринята первая попытка пуска автоматической межпланетной станции “Е-1 № 1” в сторону Луны. Программа полета предусматривала попадание станции в видимый диск естественного спутника Земли и доставку на ее поверхность вымпела с советской символикой. Ракета-носитель “Восток-Л 8К72” (серийный № В1-3) на 87 секунде полета взорвалась - по телеметрической информации была замечена пульсация давления в камере сгорания двигателей, что, вероятнее всего, и стало причиной катастрофы.

Королев и его коллеги спешили: американцы начали запуски к Луне еще 17 августа 1958 года. Правда, космический аппарат “Пионер” должен был не просто попасть в Селену, а достичь окрестностей Луны, затормозиться и стать ее спутником - вот такой был “богатырский замах”. Но, увы, в 1958 году успех не сопутствовал заокеанским ракетчикам. Их ракеты падали на Землю, не долетев даже до околоземной орбиты.

На следующей ракете-носителе советские конструкторы выполнили доработку конструкции, и 12 октября 1958 года состоялся второй пуск по программе Е-1 (станция № 2). Программа полета была аналогичной - попадание станции в видимый диск Луны.

Но и этот запуск также закончился аварией на 104 секунде. Тщательным изучением причин взрыва было установлено, что катастрофа ракеты-носителя “Восток-Л 8К72” (серийный № В1-4) произошла из-за продольных колебаний конструкции, передавшихся через гидравлический тракт в двигательную установку. После этой аварии в конструкции ракеты-носителя появился демпфер продольных колебаний.

Однако и третий запуск лунной станции “Е-1 № 3” 4 декабря 1958 года также закончился аварией ракеты-носителя “Восток-Л 8К72” (серийный № В1-5) на участке выведения на орбиту - на 245 секунде полета, из-за неисправности в насосе перекиси водорода.

И только 2 января 1959 года космический аппарат “Луна-1” (уже во время полета станция была названа “Мечта”) ушел к Луне - ракета-носитель вывела на траекторию полета к естественному спутнику Земли очередную станцию “Е-1”. Полет станции можно было наблюдать визуально: специальное устройство, установленное на последней ступени ракеты-носителя, которая летела практически по той же траектории, что и отделившаяся от нее станция, выбросило на расстоянии около 100 тысяч километров от Земли натриевое облако. Это натриевое облако назвали “искусственной кометой”. Ее могли увидеть люди во многих странах мира, что помимо научного имело еще и пропагандистский эффект.

Но из-за неточного выхода на траекторию полета через 34 часа после старта “Луна-1” прошла примерно в 5-6 тысячах километров от цели экспедиции, попутно обнаружив отсутствие у Луны магнитного поля, Связь с удалявшейся от Земли станцией поддерживалась более 60 часов до расстояния около шестисот тысяч километров.

Итак, космический аппарат в саму Луну не попал, и 4 января пролетел около естественного спутника Земли. Казалось бы, это провал миссии. Но в Советском Союзе умели даже относительный неуспех представить как триумф. Поскольку, автоматическая станция стала двигаться вокруг Солнца, ее тут же - чтобы не признавать неудачу рейса к Селене - окрестили “первой искусственной планетой”.

Американцы смогли запустить свою “искусственную планету” только 3 марта 1959 года. Космический аппарат “Пионер-4” тоже пролетел мимо Луны и удалился в глубины Солнечной системы.

Попытки советских инженеров и конструкторов доставить вымпел с символикой на Луну продолжались. 18 июня 1959 года - новый старт автоматической межпланетной станции (“Е-1 № 5”) и снова неудача, ракета “Восток-Л 8К72” (серийный № И1-7) подвела в очередной раз.

Следующий запуск состоялся 12 сентября 1959 года. Ракета-носитель “Восток-Л” вывела на траекторию полета к Луне автоматическую межпланетную станцию “Луна-2”. Как и предыдущие станции серии “Е-1”, аппарат не имел собственных двигателей для коррекции траектории движения. Научное оборудование, запущенное на “Луне-2” в космос, состояло из счетчиков Гейгера, магнитометров, детекторов микрометеоритов. Одним из научных достижений полета стало открытие солнечного ветра.

14 сентября 1959 года космический аппарат “Луна-2” со скоростью 3.3 км/с впервые в мире попал в Луну. Советский вымпел с изображением герба СССР был, наконец, доставлен на лунную поверхность в районе Моря Ясности вблизи кратеров Аристил, Архимед и Автолик.

Это была большая победа советской науки и техники. Но поскольку США не имели аналогичной космической программы, вряд ли следует считать эту победу выигрышем одного из этапов “лунной гонки”. Победа была, а вот гонки на этом этапе космических свершений не было.

Первый американский космический аппарат -“Рейнджер-4” - попал в Луну только в апреле 1962 года. Но программа “Рейнджер” не была лишь программой доставки государственной символики на поверхность Луны и имела совершенно иные цели, о которых будет сказано ниже.

4.2. СССР: С фотоаппаратом вокруг Луны

7 октября 1959 года советская станция “Луна-3” облетела вокруг спутника Земли по баллистической траектории и впервые в истории науки сфотографировала его “тыльную” сторону, которая никогда не видна с поверхности Земли. Во время полета станции впервые в мире был на практике осуществлен гравитационный маневр около Луны. Максимальное удаление “Луна-3” от Земли в апогее составило около 480 тыс. км, в перигее - около 40 тыс. км.

Космический аппарат к Луне был запущен 4 октября 1959. Впервые советский автоматический космический аппарат имел систему ориентации. В качестве источников тока для питания аппаратуры использовались установленные на корпусе станции солнечные батареи. На “Луне-3” также было смонтировано фототелевизионное устройство “Енисей”. Конечная масса последней ступени ракеты-носителя вместе с “Луной-3” составляла 1553 килограмма (из них масса научной и измерительной аппаратуры с источниками питания - 435 килограмм). Масса самого аппарата “Луна-3” - 278,5 килограмм.

7 октября 1959 года во время сеанса фотографирования естественного спутника Земли двумя фотоаппаратами с длинно- и короткофокусным объективами была заснята почти половина лунной поверхности: примерно одна треть - в краевой зоне, две трети - на обратной стороне Луны, невидимой с нашей планеты. После проявления фотопленки прямо на борту изображения Селены были переданы с помощью фототелевизионной системы на Землю - аналоговым методом камерой бегущего луча.

При приеме сигналов на Земле качество сигнала было плохим, поскольку высоки были уровни шумов. Принятые изображения позволили определить только общие элементы рельефа. Предполагалось, что в ходе следующего сеанса связи, когда станция подойдет поближе к Земле, можно будет повторить прием. Но, увы, по неизвестной причине установить связь со станцией уже не удалось.

Были предприняты еще две попытки совершить аналогичные миссии по фотографированию Луны в ходе ее пролета.

15 апреля 1960 года состоялся пуск автоматической межпланетной станции “Е-3 № 1” в сторону Луны. Ракета-носитель “Восток-Л 8К72” (серийный № Л1-9) по так и не выясненной точно причине вывела станцию на траекторию полета к Луне с недобором скорости 130 м/с. В результате космический аппарат вышел на высокоэллиптическую орбиту высотой около 200000 километров. Фактически станция пролетела две трети расстояния до Луны, но затем повернула назад и сгорела в атмосфере Земли.

19 апреля 1960 года советские конструкторы и инженеры попытались запустить автоматическую межпланетную станцию “Е-3 № 3” для продолжения фотографирования обратной стороны Луны. Но в момент старта с космодрома Байконур ракеты-носителя “Восток-Л 8К72” (серийный № Л-1-9А) отвалился один из ее боковых блоков. Произошел взрыв, за ним последовал пожар. Были сильно повреждены стартовые сооружения космодрома.

Свой успех в фотографировании обратной стороны Луны Советский Союз развил почти через шесть лет после триумфа “Луны-3”. Автоматическая межпланетная станция “Зонд-3”, запущенная 18 июля 1965 года, совершила пролет мимо Луны 20 июля и ушла в околосолнечное пространство, став еще одной “искусственной планетой”. В ходе пролета была проведена съемка обратной стороны Луны с расстояния около 10 тысяч километров и с гораздо более высоким качеством, чем у “Луны-3”. Было сфотографировано более двух третей поверхности Луны, невидимой с Земли. Съемка велась преимущественно в областях, не заснятых аппаратом “Луна-3” шесть лет назад. После полета “Зонда-3” не сфотографированными остались лишь 5 процентов лунной поверхности.

Передача изображений на Землю “Зондом-3” была проведена с расстояния 2,2 миллиона километров, а повторные передачи - с расстояния до 31,5 миллионов километров. После пролета вблизи Луны “Зонд-3” продолжал исследование космического пространства, двигаясь по гелиоцентрической орбите.

Фотографирование обратной стороны Луны - это великое достижение советской науки. Но к так называемой “лунной гонке” оно тоже не имеет никакого отношения: у американцев просто не было аналогичной космической программы по фотографированию обратной стороны Луны. Что-то подобное предполагалось сделать во время полетов станций “Пионер”, но тогда фотографирование предполагалось с окололунной орбиты, а не с пролетной траектории при использовании гравитационного маневра.

4.3. США: Исследовать Луну с близкого расстояния

Американцы начали запуски к Луне 17 августа 1958 года. Космический аппарат “Пионер” должен был достичь окрестностей Луны, затормозиться и стать ее спутником. Научная цель запуска состояла в изучении Луны и фотографировании ее обратной стороны. Ну, а политической целью было намерение вернуть Соединенным Штатам статус самой развитой технической державы, который существенно пострадал после запуска Советским Союзом первого спутника Земли 4 октября 1957 года.

Но ракета-носитель с космическим аппаратом “Пионер-0” взорвалась после старта. Еще трижды - 11 октября 1958 года (запуск “Пионера-1”), 8 ноября 1958 года (запуск “Пионера-2”), 6 декабря 1958 года (запуск “Пионера-3”) - американцев преследовали неудачи. Ракеты-носители не могли сообщить космическим аппаратам вторую космическую скорость, и “Пионеры” один за другим падали на Землю. Как писали советские авторы Б.Г.Пшеничнер, В.И.Резникова в книге “Подготовка экспедиций на Луну”, “...распыленность исследований по многим конкурирующим группам, отсутствие надежных средств запуска и недостаточно надежная работа систем управления привела их (американские станции “Пионер” - С.Ч.) тогда к серии неудач” [4.2].

И только 4 марта 1959 года задача космической программы была частично выполнена - “Пионер-4” пролетел мимо Луны на расстоянии около 60000 километров и передал на Землю научные данные. Это был успех американской космонавтики, но он тоже не имел никакого отношения к космической гонке с СССР, поскольку у Советского Союза в те годы аналогичной программы исследования Луны просто не было. Кстати, “Пионер-4” стал первой американской “искусственной планетой”, движущейся по орбите вокруг Солнца.

Продолжая работы по исследованию Луны, НАСА приняло решение вывести космические станции “Пионер” на окололунную орбиту, чтобы получить телевизионные изображения поверхности Луны и измерить ее магнитное поле. Были созданы усовершенствованные зонды нового поколения, однако следующие четыре запуска ракет-носителей были неудачными. Попытка запуска “Пионера П-1” состоялась 24 сентября 1959 года, но потерпела фиаско. 26 ноября 1959 года на 45-й секунде после старта раскололся пластиковый головной обтекатель над станцией “Пионер П-3”. Станция и третья ступень ракеты-носителя подверглись большим аэродинамическим нагрузкам. На 104-й секунде полета пропала связь и с космическим аппаратом, и с третьей ступенью. “Пионер П-3” упал в Атлантический океан. “Пионер П-30” попытались запустить 25 сентября 1960 года, но полет прервал отказ второй ступени ракеты-носителя. Ракета-носитель станции “Пионер П-31” взорвалась 15 декабря 1960 года на 68-й секунде полета на высоте 13 км.

Из следующей серии запусков по лунной программе работал только “Пионер-7” (“Пионер B”), запущенный 17 августа 1966 года для поисков лунной атмосферы. Другие станции серии “Пионер” запускались для исследования Солнца, Венеры, Юпитера, Сатурна, кометы Когоутека, межпланетного пространства.

Запуски аппаратов серии “Пионер” к Луне оказались не слишком удачными. НАСА приняло решение дальнейшее изучение естественного спутника нашей планеты продолжить аппаратами серий “Сервейер” и “Лунар орбитер”.

5. Первые пилотируемые полеты

Подразумевалось еще с конца 50-х годов минувшего века, что финальным аккордом “лунной гонки” должна стать высадка человека на Луну. Но до участия в лунных экспедициях люди должны научиться некоторое время находиться в космосе, чтобы совершить космический полет по маршруту “Земля-Луна”. Поэтому ни СССР, ни США не могли пройти мимо околоземных полетов космических кораблей с человеком на борту.

5.1. СССР: Программа “Восток”: Гагарин плюс еще пятеро

Еще в конце 1957 года, оценивая перспективы развития ракетно-космической отрасли в целом, Главный конструктор Сергей Павлович Королев пришел к убеждению, что ракета Р-7, которая использовалась для запусков советских искусственных спутников Земли, при установке на нее дополнительной третьей ступени вполне может стать надежной основой для первых полетов в космос человека.

Но как убедить руководство страны, что пилотируемый полет нужен? Как пробиться на самый верх с таким предложением? Никита Сергеевич Хрущев был в восторге от успешных полетов первых спутников. Королев не без оснований считал, что идею послать в космос человека Хрущев тоже поддержит. Но с другой стороны существовало так называемое “военное лобби”, выражавшее интересы советского военно-промышленного комплекса. Представители этой группировки склонялись к мнению, что космос нужно использовать, прежде всего, в военных целях. Например, для размещения на орбите ядерного оружия или спутников-фоторазведчиков. Полет человека в космос был очень далек от этих актуальных для начала 60-х годов военных задач.

Считается, что Королев решил пойти на небольшую хитрость. Поскольку тогдашнее руководство страны всегда старалось учитывать мнение Министерства обороны СССР при финансировании новых разработок, Главный конструктор попытался сделать в вопросе о необходимости создания пилотируемого космического корабля своими союзниками именно тех, кто мог бы воспрепятствовать его планам отправить человека в космос, то есть самих военных. Нужен военным спутник-фоторазведчик? Значит, сделаем спутник-фоторазведчик! Но такой, который - при определенной его переделке - сможет стать и первым космическим кораблем для полета человека в космос.

И завертелось колесо “бюрократической подготовки” к будущему космическому рейсу. 15 февраля 1958 года Королев попросил сотрудников ОКБ-1, - в том числе и Михаила Тихонравова - того самого, который еще с конца 40-х годов был горячим сторонников штурма ближнего космоса пилотируемыми ракетными системами, - коротко обосновать техническую возможность пилотируемых полетов. Тихонравов вместе со своими сотрудниками справился с поручением руководства быстро и качественно.

На служебной записке начальника отдела проектирования космических кораблей ОКБ-1 Михаила Клавдиевича Тихонравова Сергей Павлович Королев делает короткую приписку: “Имеющиеся в настоящее время технические средства позволяют осуществить полет человека в ближайшем времени”.

Минуя все инстанции военно-промышленной системы, летом 1958 года служебную записку о возможности полета человека в космос Королев направляет непосредственно в административный отдел ЦК КПСС. Как правило, документы из административного отдела напрямую попадали на рабочий стол Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Сергеевича Хрущева. Так случилось и в этот раз.

Учитывая выдающуюся роль Королева в ракетно-космической технике, работниками административного отдела было решено сразу же представить служебную записку Никите Сергеевичу Хрущеву с соответствующей рекомендацией о ее политической полезности. Как и ожидал Королев, Хрущев записку прочитал более чем внимательно и мгновенно оценил и политические, и пропагандистские выгоды первого полета в космос советского человека.

Как раз в это время США начали работы по созданию спутников военной разведки. Разумеется, СССР должен дать адекватный ответ на “американский вызов”. Таким адекватным ответом может быть только создание собственных разведывательных спутников. Готовилось специальное постановление Советского правительства о начале финансирования работ по созданию таких спутников-разведчиков. И тут Королев, которому и планировалось поручить работу по созданию военных спутников, делает замечательный политический ход: он просит председателя государственного комитета по оборонной технике Константина Николаевича Руднева и вице-президента академии наук СССР Мстислава Всеволодовича Келдыша включить дополнительно всего несколько слов в проект этого документа. После фраз о создании советского спутника-разведчика следует добавить: “...и полета пилотируемых космических кораблей-спутников”. Предложение Королева принимается. Чуть позже принимается и постановление правительства. Всего одной фразой Королев фактически делает “военное лобби” своими союзниками в подготовке первых пилотируемых полетов: “Хотите спутник-фоторазведчик? Он будет! А пилотируемый корабль - это один из этапов создания такого спутника!”. Более того, даже рабочая индексация предстоящих разработок четко указывает приоритеты: индекс 1К получают экспериментальные аппараты, 2К -разработки спутника-фоторазведчика и 3К - проект пилотируемого космического корабля.

Примерно в тоже время были окончательно определены и цели советской космической программы, которую планировалось реализовать на корабле “Восток”:

- осуществление первых пилотируемых полетов в космическое пространство;

- изучение воздействия условий космического полета на состояние здоровья и работоспособность космонавта;

- проверка общих принципов построения пилотируемых космических кораблей.

В результате проектно-конструкторских работ и их воплощения “в металле” уже к маю 1960 года СССР располагал прообразом первого в мире пилотируемого корабля. Космический корабль “Восток” состоял из двух основных отсеков: шарообразного спускаемого аппарата (отсека для размещения космонавта) и приборного отсека (отсека для размещения двигательной установки и оборудования). Отсеки соединялись между собой с помощью металлических лент и пиротехнических замков. Масса корабля - около 4,73 тонн. Длина (без антенн) - примерно 4,4 метра. Максимальный диаметр 2,43 метра.

15 мая 1960 года со стартовой площадки космодрома Байконур был запущен первый советский космический корабль-спутник (заводской индекс 1КП). Это был простейший прообраз будущего пилотируемого корабля “Восток”. Хотя на нем еще не было системы жизнеобеспечения для космонавта и не устанавливалась тепловая защита, первый корабль-спутник через четыре дня космического полета по командам с Земли произвел имитацию спуска. Однако из-за отказа одного из блоков системы ориентации тормозной импульс двигателя был направлен не в ту сторону, в какую требовалось для входа герметичной кабины корабля в земную атмосферу. Поэтому корабль-спутник вместо спуска перешел на более высокую орбиту.

“Восток” стараниями инженеров и испытателей постепенно доводился до требуемого уровня надежности. Шли испытания кораблей-спутников, пассажирами которых были собаки. К сожалению, второй корабль с собаками Лисичкой и Чайкой на орбиту не вышел из-за аварии двигательной установки первой ступени. Следующая попытка запуска животных в космос с возвращением их на Землю была предпринята 19 августа 1960 года. В этот день впервые в мире удалось запустить в космос, а затем вернуть на Землю живыми и здоровыми собак Белку и Стрелку.

Успех, как известно, окрыляет. 11 октября 1960 года Никита Сергеевич Хрущев подписывает совместное Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР, в котором запуск человека в космос объявляется особо важной задачей и намечается на декабрь 1960 года.

Если оставить в стороне мнение из “очень высоких кабинетов”, успешное проведение летно-конструкторских испытаний корабля-спутника в августе 1960 года в любом случае еще предстояло закрепить новыми удачными пусками беспилотных кораблей. Сергей Павлович Королев не собирался рисковать жизнями испытателей космической техники и принял твердое решение: только после двух удачных полетов беспилотных кораблей с собаками на борту мог последовать первый полет человека в космос.

Как назло, началась черная полоса неприятностей. Очередной запуск корабля-спутника состоялся 1 декабря 1960 года. Выведение на орбиту и сам полет в космическом пространстве прошли нормально. Но при возвращении на Землю случилась беда. Из-за нерасчетного угла входа в плотные слои атмосферы корабль вместе с собаками Пчелкой и Мушкой пошел на посадку по пологой траектории и должен был сесть где-то за пределами территории Советского Союза. Секретный космический корабль не должен был попасть в чужие руки. Поэтому система аварийного подрыва объекта уничтожила корабль еще в верхних слоях атмосферы.

22 декабря 1960 года состоялся следующий пуск, но вновь произошла авария: раньше положенного времени выключилась двигательная установка третьей ступени, и корабль произвел аварийную посадку в лесах Якутии, недалеко от города Туры. К счастью, летевшие в космос собаки Жемчужина и Жулька (по другим данным их звали Комета и Шутка) остались живы и были эвакуированы поисково-спасательной группой.

Следующие пуски кораблей-спутников инженеры и конструкторы готовили с особой тщательностью. Они должны были стать “зачетными” перед запуском в космос человека.

9 марта 1961 года состоялся полет четвертого космического корабля-спутника. Собака Чернушка и одетый в скафандр космонавта манекен “Иван Иванович” облетели Землю и успешно приземлились.

Пятый корабль-спутник стартовал 25 марта 1961 года. Полет собаки Звездочки и еще одного манекена также прошел практически без замечаний.

На запуске с космодрома пятого корабля-спутника присутствовала в полном составе “шестерка” первых советских космонавтов: Валерий Быковский, Юрий Гагарин, Григорий Нелюбов, Андриян Николаев, Павел Попович и Герман Титов.

Всего в первом отряде было двадцать потенциальных покорителей Вселенной. Летом 1960 года для первых стартов “Востоков” отобрали шестерых кандидатов в космонавты и начали готовить их более интенсивно. Впрочем, перед самым запуском “шестерка” вообще стала “тройкой”: Гагарин, Титов, Нелюбов.

3 апреля 1961 года Никита Сергеевич Хрущев провел очередное заседание Президиума ЦК КПСС.

Один из вопросов повестки дня - решение о запуске советского человека в космос. Президиум ЦК партии дал “добро” на запуск во второй декаде апреля 1961 года космического корабля “Восток” с человеком на борту.

12 апреля 1961 года в 9 часов 07 минут по московскому времени Юрий Гагарин отправился в свой исторический 108-минутный полет вокруг земного шара. В целом полет прошел нормально и завершился успешным приземлением и космонавта, и самого корабля 3 КА № 3 (“Восток”).

(Интересно, что вплоть до второй половины 80-х годов факт катапультирования Юрия Гагарина из корабля “Восток” на этапе спуска в земной атмосфере тщательно скрывали. Советские верхи очень хотели официально зарегистрировать полет Гагарина в качестве авиационного рекорда, а по правилам Международной авиационной федерации (ФАИ) пилот должен был находиться на борту летательного аппарата от момента взлета до самого приземления. Для полетов на корабле “Восток” штатной была схема катапультирования космонавта на заключительном этапе спуска. Но советскому руководству был нужен рекорд, ибо “без бумажки - ты букашка, а с бумажкой -человек”! Поэтому и устно, и документально в течение двадцати с лишним лет все советские ученые, инженеры, писатели и прочие причастные к космонавтике лица дружно врали: “Гагарин приземлился внутри космического корабля “Восток”! Враки - враками, но собственно к бессмертному подвигу Юрия Алексеевича Гагарина это массовое пропагандистско-политическое вранье никакого отношения не имеет).

Весь мир в буквальном смысле был потрясен прорывом СССР в космическое пространство. Особую растерянность можно было заметить в США: ведь американцы с 1959 года планомерно и тщательно готовились к полету человека в космос и первыми набрали отряд космонавтов. И вдруг 12 апреля - Гагарин, “Восток”, орбитальный полет. Было от чего прийти в замешательство.

А в СССР уже готовили второй пилотируемый полет. Долго спорили: на какой срок нужно лететь? Если “очень осторожно” - то три витка вокруг Земли, если “на всю катушку” - тогда сутки. Решающее слово сказал Сергей Королев: “Сутки - это обычный жизненный цикл человека. Если хотим знать реакции человека на все факторы космического полета, нужен именно суточный полет”.

Решение было принято, и 6 августа 1962 года Герман Титов стартовал в космос на корабле “Восток-2”. Он встретил на околоземной орбите “семнадцать космических зорь” и благополучно вернулся на родную Землю.

Еще один полет - на трое суток - Королев ориентировочно планировал на конец 1961 года, но тут заартачились представители советских вооруженных сил: пилотируемые космические полеты - это очень хорошо и с точки зрения науки, и с точки зрения пропаганды достижений социализма, но где обещанный спутник-фоторазведчик? Пришлось удовлетворять аппетиты советского военно-промышленного комплекса.

К пилотируемым полетам вернулись только через год. В групповом полете двух космических кораблей “Восток-3” (11-15 августа 1962 года) и “Восток-4” (12-15 августа 1962 года) дружбу народов СССР блестяще продемонстрировали чуваш Андриян Николаев и украинец Павел Попович. Трех- и четырехсуточный полеты дали много новой научной информации. На “Востоках” еще не было стыковочных механизмов, но блестящая работа баллистиков сделала возможным очень близкую по космическим масштабам встречу двух кораблей на околоземной орбите.

На следующий год групповой полет повторили, но уже с новым набором “космических рекордов”. В рекордный для того времени по продолжительности пятисуточный полет на корабле “Восток-5” (14-19 июня 1963 года) отправился Валерий Быковский. Через день компанию ему составила на корабле “Восток-6” первая в мире женщина-космонавт Валентина Терешкова (16-19 июня 1963 года).

5.2. США: Маленький “Меркурий” и большие перспективы

Соединенные Штаты Америки начали активно заниматься запуском в космос человека в начале 1958 года - почти сразу же после запуска первого американского спутника Земли “Эксплорер-1”. Проект Военно-воздушных сил США №7969 “Человек в космосе в кратчайший срок” стартовал в марте 1958 года, когда были сформулированы основные характеристики будущей американской пилотируемой системы для пилотируемого прорыва Америки в космос.

1 октября 1958 года руководитель НАСА Ти Кейт Гленнан утвердил планы проекта пилотируемого спутника. 8 октября 1958 года создается рабочая группа под руководством Роберта Гилрута. Свое название проект “Меркурий” получил 26 ноября 1958. Роберт Гилрут позднее вспоминал:

“Благодаря своей великолепной простоте, аппарат баллистического типа был, по моему мнению, лучшим из всех предложенных вариантов пилотируемого спутника. Было много вариантов этой и других идей, которые изучались правительством и промышленными группами в то время. При выборе в учет принимались вес, тип ракеты-носителя, конструкция возвращаемого аппарата и, признаюсь, интуиция. Баллистическая капсула, в частности, подвергалась критике, так как она была слишком радикальным отходом от самолетов. Оппоненты называли ее “человек в консервной банке”, а пилота - “подопытном кроликом”. Другие полагали, что капсула просто недостойна летать”.

Компания “Макдоннелл” предложила использовать в рамках проекта “Меркурий” пилотируемую капсулу в форме конуса со срезанной вершиной, имевшего диаметр основания 2,1 метра и вес около 1100 килограмм. Запускать “Меркурий” предполагалось с помощью ракет “Редстоун” (на баллистические траектории без выведения на околоземную орбиту) и “Атлас” (для орбитальных полетов).

По своим габаритам и весовым характеристикам космические корабли “Меркурий” существенно уступали советским “Востокам”. Американский корабль имел твердотопливный тормозной двигатель. Астронавты должны были приводняться в океан в кабине корабля, а не катапультироваться при посадке, как в советских кораблях “Восток”. Американские космонавты принимали в пилотировании корабля гораздо большее участие, чем их коллеги из Советского Союза на “Востоках”. Для осуществления полетов было заказано 12 летных кораблей “Меркурий”. Уже 25 января 1960 года первый экземпляр готового к полетам корабля “Меркурий” был передан НАСА.

Первая группа астронавтов для полетов на “Меркурии” была сформирована в США еще в 1959 году - раньше, чем в Советском Союзе. Требования к кандидатам выдвигались довольно жесткие:

- возраст - менее 40 лет;

- рост - не выше 180 см;

- отличное физическое состояние;

- степень бакалавра или ее аналог;

- выпускник школы летчиков-испытателей;

- общий летный стаж - не менее 1500 часов;

- опыт пилотирования реактивных самолетов.

Александр Железняков в книге “Тайны американской космонавтики” описывает процедуру отбора в американский отряд астронавтов:

“Из 508 военных летчиков-испытателей, которые на тот момент числились в Вооруженных Силах США, этим требованиям отвечали 110. На собеседование в Вашингтон были приглашены 68. Из их числа были выбраны 36 пилотов, которым предложили пройти медицинское обследование. Согласие на эту процедуру дали 32 летчика. Из них и выбрали семь человек, которые 9 апреля 1959 года были представлены прессе как будущие астронавты. В состав группы вошли: Джон Гленн, Вирджил Гриссом, Малкольм Карпентер, Гордон Купер, Дональд Слейтон, Алан Шепард и Уолтер Ширра [5.1].

В марте 1959 года НАСА утвердило предварительные планы своей пилотируемой программы “Меркурий”. Предусматривалось выполнить 8 баллистических полетов на ракете-носителе “Редстоун” и 8 орбитальных полетов с использованием ракеты-носителя “Атлас Д”. Первый баллистический полет был назначен на 26 апреля 1960 года, а первый орбитальный рейс - на 1 сентября 1960 года.

В ходе отработки техники для полетов по программе “Меркурий” было проведено 17 испытательных пусков.

Первый старт состоялся 21 августа 1959 года с полигона на острове Уоллопс. Было начато испытание системы аварийного спасения “Меркурия”, для чего использовалась небольшая исследовательская ракета “Литтл Джо”.

Затем последовали еще три полета на ракетах “Литтл Джо” и “Атлас Д”. В ходе пятого по счету полета, который состоялся 4 декабря 1959 года и который также был посвящен испытаниям системы аварийного спасения, предсерийная капсула “Меркурий” поднялась на высоту около 85 километров. На месте пилота в этот раз находилось живое существо - самец макаки-резус по кличке Сэм. Миссия была признана полностью успешной. Капсула после отделения от ракеты-носителя находилась в свободном полете, - то есть в условиях невесомости, - 3 минуты 13 секунд и благополучно приводнилась в Атлантическом океане.

21 января 1960 года состоялся следующий запуск на ракете “Литтл Джо”. В полет отправилась обезьянка макаки-резуса - Мисс Сэм. Отстрел капсулы был произведен на высоте около 14 километров. Спустя 28 секунд она приводнилась в Атлантическом океане.

9 мая 1960 года для запуска впервые была использована ракета-носитель “Редстоун”, - правда, в не заправленном состоянии. Капсулу корабля с помощью системы аварийного спасения отстрелили прямо на стартовом столе. Через 1 минуту и 16 секунд капсула успешно приземлилась на расстоянии примерно полтора километра от стартовой позиции.

29 июля 1960 года был произведен первый запуск ракеты “Атлас Д” с установленным на нем серийным кораблем “Меркурий” (№ 4). В ходе полета предполагалось испытать все основные системы ракеты-носителя и космического корабля. Но скоростным напором на 58-й секунде полета оторвало капсулу и переходник от ракеты-носителя. Корабль “Меркурий” в этом полете не оснащался системой аварийного спасения и был потерян.

Аварией закончился и пуск 9 ноября 1960 года на ракете “Литтл Джо”. Предполагалось испытать корабль “Меркурий” на максимальные перегрузки. Но ракета поднялась только на высоту около 16 километров, после чего из-за некорректной работы электросхемы преждевременно запустилась система аварийного спасения, но замки крепления не раскрылись, и вся связка “ракета-капсула” рухнула в океан.

21 ноября 1960 года корабль “Меркурий” (№ 2) был установлен на ракете “Редстоун”. Предполагалось, что будет совершен суборбитальный полет. Но уже через 2 секунды после старта произошло выключение двигателей ракеты-носителя. Система аварийного спасения отстрелила капсулу. Стартовый стол был поврежден незначительно. Капсулу корабля “Меркурий” удалось отремонтировать и использовать повторно.

19 декабря 1960 года ракета-носитель “Редстоун” вывела корабль “Меркурий” на баллистическую траекторию. Он благополучно приводнился в Атлантическом океане.

31 января 1961 года в капсуле корабля “Меркурий”, установленной на ракете-носителе “Редстоун” совершил успешный баллистический полет шимпанзе Хэм.

В принципе, все было готово для баллистического полета в космос человека, но Вернер фон Браун настоял на еще одном испытательном пуске ракеты “Редстоун”. Такой полет состоялся 24 марта 1961 года и прошел нормально. Пилотируемую миссию было решено провести во второй половине апреля 1961 года.

Но в космос первым полетел Юрий Гагарин.

Иногда говорят, что американцам нужно было рискнуть и отправить в космос своего астронавта уже 24 марта. Тогда бы первым в космос поднялся бы американец. Правда, забывают, что и Сергей Королев мог бы рискнуть - отправить в космос Юрия Гагарина уже 9 марта 1961 года (в день рождения Юрия Алексеевича), во время полета четвертого корабля-спутника. Но конструкторы фон Браун и Королев не были авантюристами и в первую голову думали все-таки не о приоритетах, а о безопасности пилотов.

Первый пилотируемый полет по программе “Меркурий” состоялся 5 мая 1961 года. Рейс имел обозначение MR-3 (Mercury-Redstone-3) и собственное имя “Фридом-7” (Freedom - Свобода). В полет отправился Алан Шепард. Запуск состоялся в 9 часов 34 минуты 13 секунд по местному времени. Полет Шепарда длился 15 минут 22 секунды. 142 секунды длилось выведение корабля на траекторию полета. Выключение двигателя произошло на высоте 59,7 километра над поверхностью Земли. “Меркурий” отделился от ракеты-носителя, но по инерции продолжал набирать высоту. Через 3 минуты 10 секунд после отрыва от стартового стола Алан Шепард включил режим ручного управления кораблем и начал управлять капсулой. Алан Шепард немного опустил нос корабля, потом его приподнял, покачал корабль вправо и влево. Впервые человек управлял космическим кораблем. Через 5 минут 11 секунд “Меркурий” достиг максимальной высоты полета 187,4 километра. Затем вручную был включен режим торможения корабля. Алан Шепард поддерживал ориентацию корабля, пока шло торможение. “Меркурий” начал спуск на Землю. На высоте 3,2 километра раскрылся парашют. Капсула успешно приводнилась на поверхность Атлантического океана и вскоре была подобрана военным судном “Лейк Шамплейн”.

21 июля 1961 года второй баллистический полет совершил Вирджил Гриссом на корабле “Меркурий”, имевшем собственное название “Либерти Белл-7” (Liberty Bell - Колокол Свободы). Полет в целом прошел нормально, но после приводнения в Атлантическом океане капсула затонула, а пилот едва спасся.

Первый орбитальный космический полет по программе “Меркурий” состоялся 20 февраля 1962 года. Джон Гленн стал первым американцем, совершившим полет по орбите вокруг Земли. Корабль “Меркурий” в том полете имел собственное название “Френдшип-7” (Friendship - Дружба). Полет Гленна продолжался 4 часа 55 минут 23 секунды, корабль трижды облетел Землю.

Второй орбитальный полет состоялся 24 мая 1962 года. Мальком Скотт Карпентер тоже сделал три витка вокруг земного шара и благополучно вернулся на Землю.

3 октября 1962 года шестивитковый полет на “Меркурии” (“Сигма-7”) совершил Уолтер Ширра.

Последний пилотируемый полет по программе “Меркурий” выполнил Гордон Купер. Корабль “Меркурий” с именем “Фейт-7” (Faith - Вера) стартовал 15 мая 1963 года. Длительность полета составила 1 сутки 10 часов 19 минут.

Совершенно очевидно, что Советский Союз по состоянию на конец 1963 года безоговорочно лидировал в области пилотируемых полетов. Это стало возможным, прежде всего, благодаря административному и конструкторскому таланту С.П.Королева и его соратников, а также поддержке “советского космоса” лично Н.С.Хрущевым. С технической точки зрения успех СССР базировался на мощной ракете-носителе, которая не только с лихвой обеспечивала все потребности советской космонавтики при реализации первых околоземных и межпланетных космических рейсов, но и была надежной основой - при ее модернизации - для выполнения новых космических проектов.

Если рассматривать первые пилотируемые космические полеты 1961-1963 годов как прелюдию в соревновании СССР и США за высадку человека на Луне, то Советский Союз этот этап “лунной гонки” выиграл.

6. Погибать - так с ...фотографией

6.1. США: Фотосъемка поверхности Луны с близкого расстояния

В начале 1960-х годов в США осуществлялась программа полетов автоматических станций “Рейнджер” - получение изображения Луны с близкого расстояния при падении космического аппарата на ее поверхность. Станции передавали фотографии Луны до самого момента столкновения. Каждый “Рейнджере” имел шесть телекамер.

Аппараты запускались ракетой-носителем “Атлас-Аджена”. “Рейнджер-1” (запуск 23 августа 1961 года) и “Рейнджер-2” (запуск 18 ноября 1961 года) вышли на околоземную орбиту, но из-за неисправностей в дальний космос улететь не смогли.

Старты следующих четырех космических аппаратов (“Рейнджер-3”, “Рейнджер-4”, “Рейнджер-5” и “Рейнджер-6”) тоже оказались неудачными. 26 января 1962 года станция не достигла Луны. 23 апреля 1962 года станция упала на обратную сторону Луны. 18 октября 1962 года станция ушла на гелиоцентрическую орбиту, пролетев в 725 километрах от поверхности. Шестой по счету “Рейнджер”, запущенный в космос 30 января 1964 года, наконец-то попал в Луну и упал в районе Моря Спокойствия, но не включились его телекамеры, и программу фотосъемок выполнить не удалось.

И все-таки удача улыбнулась американским конструкторам.

31 июля 1964 года “Рейнджер-7”, запущенный в космос тремя сутками ранее, блестяще выполнил поставленную перед ним задачу и передал 4308 фотографий Луны высокого качества на последних 17 минутах полета - вплоть до того момента, как он врезался в лунную поверхность. Последнее изображение лунной поверхности перед столкновением имело разрешение 0,5 метра и позволило рассмотреть достаточно мелкие подробности рельефа местности, на которой упала автоматическая станция (район между Морем Облаков и Океаном Бурь, который впоследствии получил наименование “Море Познанное”).

В связи с этим событием заместитель начальника Главного штаба ВВС СССР по боевой подготовке генерал Николай Каманин, курировавший в те годы советскую пилотируемую космонавтику от Военно-воздушных сил СССР, в своем дневнике написал:

“Вчера американский космический аппарат “Рейнджер-7” в 16:25 по московскому времени врезался в поверхность Луны со скоростью 7,5 тысяч километров в час. За 15 минут до встречи с Луной на АМС включились телевизионные камеры и передали на Землю 4 тысячи снимков. Все наши газеты сообщают об этом полете, но считают нужным напомнить об американских неудачах с лунниками и о том, что советская АМС “Луна-3” еще в 1959 году сфотографировала обратную сторону Луны.

Информация о полете “Рейнджера-7” пока очень скупа, но я чувствую, что американцы добились в освоении Луны результатов, перекрывающих наши прежние успехи. Глупо недооценивать это новое большое достижение в освоении космоса”.

Примерно через полгода, 5 января 1965 года, генерал дополнил свою оценку:

“Просмотрел 10-минутный фильм о Луне, снятый американским “Рейнджером-7”. Мы располагаем одним-единственным экземпляром этого фильма... В фильме есть очень ценные кадры, дающие представление о поверхности Луны и технике телесъемки...”.

“Рейнджер-8” и “Рейнджер-9”, запущенные к Луне соответственно 17 февраля 1965 года и 21 марта 1965 года, повторили успех своего “младшего собрата”, передав на Землю перед падением несколько тысяч высококачественных снимков лунной поверхности.

Полеты станций серии “Рейнджер” стали значительным успехом американских ученых, конструкторов и инженеров, но этот триумф практически не связан с тем, что можно назвать “лунной гонкой” между СССР и США. Конечно, фотографии “Рейнджеров” позволили более детально изучить лунную поверхность, что было очень важно для реализации программы высадки человека на Луну. Но “гоночной составляющей” в успехе американцев нет, поскольку программы, похожей на американскую программу “Рейнджер” по фотографированию Луны на траектории падения у Советского Союза даже не намечалось. Успех американцев был, но “гонки” по этому направлению между СССР и США не было.

7. В космос летят экипажи

7.1. СССР: Программа “Восход” - три плюс два

По состоянию на 1 января 1964 года в космическом пространстве побывало уже шесть советских космонавтов на шести космических кораблях серии “Восток”. Для подготовки к новым космическим полетам в 1964 году еще 17 сентября 1963 года генералом Николаем Петровичем Каманиным была сформирована группа космонавтов в составе: Павел Беляев, Борис Волынов, Виктор Горбатко, Дмитрий Заикин, Владимир Комаров, Алексей Леонов, Евгений Хрунов и Георгий Шонин. Планы на 1964 год были большие: выполнить одиночный полет космонавта

продолжительностью восемь суток, а потом -очередной групповой полет двух космических кораблей, которые должны были летать до десяти суток и проводить военно-прикладные эксперименты.

Но довольно скоро выяснилось, что в наличии было лишь общее желание совершить в 1964 году три космических полета, чтобы в очередной раз “утереть нос Америке”. Но не было самой программы полета - то есть того перечня исследований и экспериментов, которые должны быть выполнены во время полетов космических кораблей “Восток-7”, “Восток-8” и “Восток-9”. Генерал Каманин пишет в своем дневнике:

“19 ноября 1963 года.

Мы будем готовиться к наиболее трудному варианту - групповому полету на двух кораблях продолжительностью 8-10 суток. Полетное задание будет сложным: на кораблях много нового оборудования и имеются более широкие возможности для управления кораблем. Ни Академия наук, ни промышленность не проявляют инициативы в определении задач очередного полета космонавтов”.

В начале 1964 года Сергею Павловичу Королеву пришла в голову идея, которая очень многим проектантам в его конструкторском бюро показалась сначала совершенно фантастической. Читая в переводной прессе о том, как усердно по ту сторону Атлантического океана американцы готовят полет двухместного корабля “Джемини”, Главный конструктор предложил переделать космический корабль “Восток” таким образом, чтобы в нем могли совершить полет на орбиту два или даже три космонавта одновременно. Кроме того, Королев всерьез доказывал, что из такого модернизированного “Востока” можно будет осуществить еще один шаг в освоении космоса - выход космонавта в скафандре из корабля, летящего по околоземной орбите.

Новая космическая программа получила название “Восход”. В рамках ее предполагалось подготовить два варианта космического корабля: первый (заводское обозначение 3КВ) - для полетов двух или трех космонавтов, второй (заводское обозначение 3КД, рабочее название “Выход”) - для обеспечения выхода человека из корабля в космос.

В целом конструкция космического корабля “Восход” была аналогична кораблю “Восток”. “Восход” состоял из двух основных отсеков: шарообразного спускаемого аппарата (кабины космонавтов) и приборного отсека (отсека для размещения двигательной установки и оборудования). По сравнению с кораблем серии “Восток” космический корабль “Восход” был дополнительно снабжен новым приборным оборудованием (дополнительной системой ориентации с ионными датчиками, усовершенствованной телевизионной и радиотехнической аппаратурой и др.), резервной твердотопливной установкой и системой мягкой посадки.

Идея Сергея Павловича Королева переделать одноместный “Восток” в многоместный “Восход” нашла понимание и поддержку у Первого секретаря ЦК КПСС, Председателя Совета министров СССР Никиты Сергеевича Хрущева. В начале шестидесятых годов социально-экономическое положение СССР стало ухудшаться, и советскому руководству остро требовались новые политические эффекты для поддержания своего веса как внутри страны, так и во всем мире. Американцы готовят в 1965 году полет двухместного космического корабля “Джемини”? Что же, мы не имеем права отставать, мы должны обогнать США! Поэтому мы отправим в космос не двух, а сразу трех человек, и не в 1965, а в 1964 году! США собираются осуществить выход своего космонавта из кабины корабля в открытое космическое пространство? Наш космонавт сделает это раньше американцев, мы должны сохранять свое лидерство в космической гонке!

В этой погоне за очередным успехом в космосе политические руководители СССР часто не задумывались о том, какой ценой будет достигнут этот успех. Речь шла не только о дополнительных финансовых расходах, которые ложились тяжелым бременем на народное хозяйство страны. Для советских космонавтов предстоящие полеты на многоместных “Восходах” были куда более серьезным риском, чем старты на одноместном “Востоке”. Ведь при модернизации корабля из одно- в многоместный с “Востока”, в частности, убиралось катапультируемое кресло, чтобы обеспечить размещение в кабине корабля двух или трех космонавтов. Это означало, что в первые секунды полета ракеты-носителя и при спуске космического корабля в атмосфере после завершения орбитального полета экипаж “Восхода” было невозможно спасти в случае аварийной ситуации. Генерал Николай Каманин писал в своем дневнике:

“14 сентября (1964 года - С.Ч.).

Часа два изучал систему аварийного спасения (САС) “Восхода”. Для нее характерны четыре периода с момента старта ракеты:

1) до 27-й секунды полета спасение экипажа в случае аварии носителя фактически невозможно;

2) с 27-й до 44-й секунды полета спасение затруднено, но возможно;

3) при срабатывании САС в период с 44-й до 501-й секунды обеспечивается приземление корабля на территории СССР;

4) в период с 501-й секунды и до выхода на орбиту (на 523-й секунде) аварийная посадка возможна лишь вне территории СССР.

Во всех случаях члены экипажа остаются в корабле, который приземляется с помощью парашютно-реактивной системы” [7.1].

То есть при взрыве ракеты-носителя на старте и при не раскрытии купола парашюта во время спуска с орбиты космонавты должны были погибнуть практически со стопроцентной вероятностью.

Кроме того, посадить в “Восток”, ставший “Восходом”, трех космонавтов можно было только в том случае, если отправить их в полет без скафандров, в одних шерстяных полетных костюмах. Ну, а если во время полета случится разгерметизация кабины корабля? Шансов спасти экипаж в этом случае тоже не было.

На все эти опасности закрыли глаза, чтобы в очередной раз подтвердить хрущевский пропагандистский тезис о том, что “социализм - это надежная стартовая площадка для освоения космоса”. Политика взяла верх над безопасностью космонавтов.

Кстати, по этой же причине решили не включать в состав экипажей “Восходов” ранее уже летавших покорителей Вселенной - Гагарина, Титова, Николаева и других. В случае аварии во время запуска факт гибели неизвестного никому кандидата в космонавты было гораздо легче скрыть, чем гибель всемирно известного героя космоса...

Пожалуй, более сумбурной и непоследовательной пилотируемой программы, чем “Восход”, история и советской, и мировой космонавтики не знала. На словах декларировались исследовательские, научные, технические цели будущих полетов, а на деле все они были нацелены, прежде всего, на побитие различных космических рекордов и удержание якобы пошатнувшегося приоритета СССР в космосе. По утверждению конструкторов и инженеров, космические корабли “Восход” были еще совершенно “сырые”, конструктивно и технологически недоработанные. Более того, даже по внутреннему бортовому оборудованию они отличались друг от друга очень сильно. В период осуществления программы “Восход” в 1964 - 1966 годах непрерывно менялись задачи полетов. Поскольку менялись задачи полетов, менялись и экипажи. Поэтому ни о каком порядке и плановости в формировании экипажей и речи быть не могло. Это вносило в подготовку космонавтов постоянные элементы нервного напряжения, создавало атмосферу неуверенности в завтрашнем дне и ненужности собственной работы.

К сожалению, не все шло гладко и при наземных испытаниях космического корабля “Восход”. Генерал Николай Каманин вспоминал:

“5 сентября (1964 года - С.Ч.).

На испытаниях “Восхода” выявлено еще несколько дефектов при приводнении корабля. Если добиваться устранения обнаруженных недостатков, то пуск в этом году может вообще не состояться. Думаю, что недостатки корабля при приводнении можно проигнорировать: вероятность приводнения “Восхода” незначительна, и нужно идти на риск.

7 сентября (1964 года - С.Ч.).

Только что получил телеграмму из Феодосии -там опять неприятности. “Восход” был сброшен с самолета на высоте 10 тысяч метров, но люк парашютной системы не отстрелился, парашюты не раскрылись, и объект полностью разрушился. Причины этого происшествия пока точно не установлены. Предполагают, что при доработке электросхемы отстрела люка для самолетных испытаний где-то была допущена ошибка. Королев обещал до 22 сентября подготовить для испытаний новый корабль, а это -очередная задержка полета “Восхода” и новое доказательство того, что корабль недостаточно надежен.

18 сентября (1964 года - С.Ч.).

Состоялось заседание Госкомиссии. Б.Е.Черток доложил, что неотстрел парашютного люка на “Восходе” при испытаниях в Феодосии произошел по вине ОКБ-1: электросхема отстрела люка имела серьезные дефекты и не была продублирована. Королев в своем выступлении признал вину ОКБ-1 и доложил, что схема переработана, основные ее элементы продублированы и она будет подвергнута тщательным испытаниям. Королев согласился подготовить и вновь провести испытания “Восхода” в Феодосии, но просил Госкомиссию разрешить пуск “Восхода” с манекенами независимо от феодосийских испытаний. В связи с необходимыми доработками “Восхода” Госкомиссия решила назначить пуск с манекенами на 28-30 сентября” [7.1].

Систему приводнения корабля нужно дорабатывать, парашютная система ненадежна, есть много замечаний по работе бортового оборудования “Восхода”... Всем ясно, что корабль еще очень “сырой” его необходимо дорабатывать и испытывать. Но все спешат буквально вытолкнуть трехместный пилотируемый “Восход” на околоземную орбиту в октябре-начале ноября 1964 года. Почему такая спешка? Американцы готовятся стартовать на своем двухместном “Джемини” только через полгода, весной 1965-го. Есть еще целых шесть месяцев на тщательные проверки советского многоместного корабля. Но. Но 7 ноября весь советский народ будет праздновать 47-ую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. Как же тут обойтись без нового “космического рекорда” к празднику, без “нового выдающегося достижения советских конструкторов и ученых”?

Конечно, космонавты были в курсе всех описанных выше “доработок” космического корабля “Восход”, понимали, что предстоящие полеты будут очень опасны. Но не один из них не дрогнул. Все хотели лететь, конкуренция между кандидатами в экипаж многоместного корабля была не шуточная.

Из-за постоянно выявляемых дефектов и доработок оборудования запуск автоматического варианта корабля “Восход” с манекенами переносится с конца сентября на первую неделю октября 1964 года.

И вот, наконец... 6 октября 1964 года в 10 часов по московскому времени ракета-носитель с кораблем 3КВ № 2 (“Восход”) оторвалась от старта и через 30 секунд скрылась в осенних облаках над космодромом Байконур.

“Все внимательно слушали отсчет секунд: 10, 20, 30... и так - до 523-й секунды, - вспоминал позднее генерал Николай Каманин. - На 120-й секунде отделяются боковушки, на 150-й - сбрасывается обтекатель, на 290-й начинает работать последняя ступень, а на 523-й секунде корабль выходит на орбиту и становится спутником Земли”.

В сообщении ТАСС корабль 3КВ № 2 (“Восход”) назвали “Космосом-47” - опять же в целях пресловутой секретности: зачем всему миру преждевременно знать, что СССР отрабатывает в автоматическом варианте будущий многоместный пилотируемый корабль?

После суточного полета по околоземной орбите автоматический корабль совершил успешный спуск и посадку на Землю. Генерал Николай Каманин записал в рабочем дневнике:

“Посадка прошла нормально и в заданном районе. Парашютно-реактивная система “Восхода” сработала отлично, и он приземлился с нулевой скоростью.

Корабль оставил на пахоте след глубиной девяносто миллиметров. Сильный ветер протащил корабль метров 160, но экипаж “Восхода” может немедленно после приземления отцепить парашюты и тем самым исключить протаскивание.

Анализ данных по контролю пуска и полета подтвердил хорошую работу всех систем ракеты и корабля, кроме третьей ступени ракеты. В работе двигателя этой ступени был трехсекундный спад тяги на 10 процентов, но потом нормальная работа двигателя восстановилась, и корабль набрал необходимую скорость. Причина спада тяги пока не установлена” [7.1].

Итак, хотя автоматический вариант корабля 3КВ (“Восход”) совершил успешный полет, но множество вопросов по его надежности еще остается. Тем не менее, время не ждет, праздник 7 ноября не за горами. Поэтому Государственная комиссия принимает решение о запуске пилотируемого корабля.

Перед самим запуском “всплыла” еще одна неприятность: из-за ограничений по массе “Восхода” для запуска на ракете-носителе невозможно было обеспечить космонавтов средствами жизнеобеспечения более чем на два дня. Это означало, что полет можно планировать только максимум на двое суток. При этом появлялся дополнительный фактор риска: если на корабле по той или иной причине не сработают тормозные двигатели, и торможение за счет трения корабля о верхние слои атмосферы Земли затянется на несколько суток, космонавты погибнут из-за недостатка воздуха, воды и пищи. И все-таки решили рискнуть -запустить корабль с тремя космонавтами в космос ровно на одни сутки. Еще сутки зарезервировали на всяческие возможные неожиданности.

12 октября 1964 года в 10 часов 30 минут ракета-носитель с космическим кораблем 3КВ № 3 (“Восход”) стартовала с первой площадки космодрома Байконур. На борту корабля находился экипаж, состоящий из командира корабля подполковника Комарова Владимира Михайловича, членов экипажа -научного сотрудника - космонавта кандидата технических наук Феоктистова Константина Петровича и врача - космонавта Егорова Бориса Борисовича.

После выхода корабля на околоземную орбиту Владимир Комаров доложил в наземный центр управления полетом о положении дел на борту “Восхода”. Константин Феоктистов приступил к регистрации параметров, характеризующих работу бортовой аппаратуры, контролировал температуру, давление и влажность в кабине корабля. Борис Егоров, осмотрев товарищей по экипажу, записал в бортовом журнале результаты медицинских наблюдений.

В ходе суточного космического полета Владимир Комаров неоднократно ориентировал “Восход” в пространстве, используя систему ручного управления. Константин Феоктистов фотографировал горизонт Земли, наблюдал границу между земной поверхностью и атмосферой. Борис Егоров осуществлял физиологические наблюдения за сердечно-сосудистой системой, кровеносной системой, функциями вестибулярного аппарата, центральной и периферийной нервными системами, исследовал дыхание, газообмен и энергозатраты в условиях невесомости, производил забор крови у всех членов экипажа.

13 октября 1964 года программа односуточного полета была полностью выполнена. “Восход” успешно сошел с орбиты и в 10 часов 47 минут приземлился в 312 километрах северо-восточнее города Кустанай (Казахская ССР).

Увы, пропагандистский эффект от нового советского достижения в области освоения космического пространства оказался смазан политическими реалиями - в тот же день Пленум ЦК КПСС снял со всех постов и отправил на пенсию Первого секретаря ЦК КПСС, Председателя Совета Министров СССР Никиту Сергеевича Хрущева. Это была мировая новость № 1, а успешный полет советского многоместного корабля занял в те дни только вторые позиции.

Полет “Восхода” был первой ступенькой масштабного космического проекта полетов многоместных кораблей, который задумали Сергей Королев и его коллеги. Вторым шагом должен был стать выход в космос из космического корабля одетого в скафандр космонавта - конечно же, снова первый в мире. Американцы собираются осуществить подобную операцию весной 1965 года. Что же, мы должны стартовать раньше и обеспечить советский приоритет в “космической гонке”.

18 марта 1965 года в 10 часов 00 минут по московскому времени с первой площадки космодрома Байконур был осуществлен запуск космического корабля 3КД № 4 (“Восход-2”). На его борту находился экипаж в составе командира корабля полковника Беляева Павла Ивановича и второго пилота подполковника Леонова Алексея Архиповича.

Подготовка к выходу второго пилота в космическое пространство началась сразу же после выведения корабля на околоземную орбиту. На втором витке вокруг Земли Алексей Леонов вышел в открытый космос. В безопорном пространстве он совершил пять отходов и подходов к кораблю. Самый первый отход он выполнил на минимальное расстояние - около одного метра. В последующих отходах второй пилот удалялся от корабля на полную длину фала - на пять метров.

Плавая в безопорном пространстве, космонавт вел телефонные переговоры с командиром корабля и наземными станциями связи, определял возможности ориентации человека в открытом космосе.

Когда “Восход-2” пролетал над Сибирью, Алексей Леонов вернулся внутрь корабля. Это удалось сделать с трудом, поскольку скафандр раздулся из-за большой разницы во внутреннем и внешнем давлении.

После завершения выхода в космос Алексея Леонова, экипаж корабля проводил навигационные эксперименты, наблюдал за метеорологическими процессами в земной атмосфере, изучал ее оптические характеристики. Павел Беляев и Алексей Леонов выполнили также значительный объем медицинских исследований, продолжили исследования вестибулярного аппарата.

Готовясь к посадке, космонавты заметили некоторые отклонения в системе ориентации корабля на Солнце. Было принято решение о посадке корабля на 18-м витке с помощью ручного управления.

Управляемый Павлом Беляевым корабль сошел с орбиты и 19 марта 1965 года в 12 часов 02 минуты совершил посадку в 180 километрах от города Перми. Так как место посадки оказалось в тайге, поисково-спасательная служба смогла эвакуировать космонавтов только через двое суток после приземления - 21 марта.

Уже весной 1965 года, почти сразу же после завершения полета “Восхода-2”, встал вопрос о продолжении программы полетов космических кораблей этой серии. Но “полоса везения” для советской космонавтики явно подошла к концу. Генерал Николай Каманин писал в своем дневнике:

“18 декабря (1965 года - С.Ч.) в Институте

медико-биологических проблем (ИМБП) на 14-е сутки испытания системы жизнеобеспечения (для космического корабля “Восход”, который должен был летать с двумя космонавтами в течение 15-20 суток -С.Ч.) досрочно прекратились. В этот же день состоялось заседание Военно-промышленной комиссии (ВПК), на котором Л.В.Смирнов провел очередное “избиение” смежников ОКБ-1 (конструкторское бюро, которым руководил С. П. Королев - С.Ч.) за срывы графиков поставок комплектующих. Досталось Н. А. Пилюгину, М. С. Рязанскому, Г.И. Северину, Г. И. Воронину и многим другим главным конструкторам. После “разноса” ясности с готовностью “Восходов” не прибавилось, но ВПК обязала Королева запустить два “Восхода” и два “Союза” до XXIII съезда КПСС, запланированного на март 1966 г.” [7.2].

В 1965 году американцы один за другим отправляли в космос свои корабли. А в СССР после полета “Восхода-2” установилось “затишье”. Ситуация очень беспокоила советских космонавтов, и в конце октября 1965 года они даже направили по этому поводу коллективное письмо в ЦК КПСС и лично товарищу Леониду Ильичу Брежневу. Это письмо - с подачи генерала Николая Каманина - подписали летчики-космонавты СССР Ю.Гагарин, А.Леонов, П.Беляев, Г.Титов, А.Николаев, В.Быковский.

Письмо ушло в ЦК КПСС. Но прошел месяц, второй, третий... 5 января 1966 года генерал Николай Каманин делает в своем дневнике следующую запись:

“На настроении ребят (т.е. летчиков-космонавтов СССР - С.Ч.) сказывается и неопределенное отношение высокого руководства к их письму в ЦК КПСС. Прошло уже три месяца, как оно вручено Брежневу, но за это время никто даже не побеседовал с космонавтами по содержанию письма. Полнейшее равнодушие наших руководителей к космосу можно объяснить только растерянностью и боязнью разворошить серию наших провалов” [7.3].

После смерти Сергея Павловича Королева 14 января 1966 года во время хирургической операции руководить непосредственной подготовкой к полету “Восхода-3” от конструкторского бюро стал его первый заместитель Василий Павлович Мишин. На совещании 28 января 1966 года по его настоянию было решено перед полетом космонавтов осуществить испытательный полет на космическом корабле “Восход” двух собак. В феврале-марте 1966 года космический корабль серии “Восход” успешно совершил полет под наименованием “Космос-110” с собаками Ветерком и Угольком на борту. Собаки-испытатели пробыли на околоземной орбите 22 дня и отлично перенесли длительную невесомость.

Но чем ближе была предполагаемая дата запуска в космос “Восхода-3”, тем больше проблем стало появляться. Весной 1966 года, когда подготовка “Восхода-3” вступила уже в завершающую фазу, неожиданно начали всплывать новые технические проблемы и нерешенные вопросы, которые могли в перспективе серьезно осложнить всю космическую экспедицию.

Поэтому старт очередного советского космического корабля в 1966 году так и не состоялся. 10 мая 1966 года, за две недели до запланированного запуска, прошло заседание Военно-промышленной комиссии под председательством заместителя Председателя Совмина СССР Л.В.Смирнова.

Председатель Государственной комиссии Г.А.Тюлин, главный конструктор ОКБ-1 В.П.Мишин, руководитель подготовки космонавтов генерал Н.П.Каманин доложили, что все готово к пуску 25-28 мая космического корабля “Восход-3”. Но, заслушав все доклады, Л.В.Смирнов неожиданно высказался за отмену космического полета, мотивировав свое предложение тем, что полет длительностью в 18-20 суток не даст ничего нового ни науке, ни обороне страны. Кроме того, осуществление полета “Восхода-3” якобы существенно задержит работу над перспективным космическим кораблем 7К-ОК “Союз” и в 1966 году не удастся запустить его на орбиту. Была и политическая причина: якобы полет без маневра на орбите и без стыковки покажет отставание СССР от США и будет воспринят мировой общественностью как доказательство превосходства американцев.

Время “Востоков” и “Восходов” уходило. На стапелях уже стояли космические корабли нового поколения - “Союзы”.

Под влиянием “высокого мнения” Л.В.Смирнова Государственная комиссия на заседании 12 мая решение о запуске “Восхода-3” так и не приняла. Сроки космического полета сместились на июль 1966 года. В

последующие дни под давлением все того же Л.В.Смирнова большинство членов Госкомиссии изменили свое мнение, и уже мало кто поддерживал полет “Восхода-3”. Госкомиссия по вопросу о запуске “Восхода-3” больше не собиралась, новую дату запуска космического корабля так и не назначили.

Поэтому 1966 год стал годом, в который советские космонавты - впервые с начала эры пилотируемых полетов - вообще не стартовали в космическое пространство. После завершения полета “Восхода-2” в марте 1965 года возникла пауза в полетах советских космонавтов, длительностью более двух лет. Это было очень странно на фоне блестящих успехов американской пилотируемой программы “Джемини”. За 1965-1966 годы американцы выполнили десять успешных полетов на околоземную орбиту. Были осуществлены длительные полеты в космос, продолжительностью от 5 до 14 суток, стыковки на орбите с ракетной ступенью “Аджена”, выходы космонавтов из корабля в открытый космос и многочисленные научно-технические и военные эксперименты. На этом фоне ярких успехов “молчание” Советского Союза было необъяснимым. В середине 60-х в СССР даже стали ходить слухи, что пилотируемую космонавтику вообще “прикрыли” после снятия Н.С.Хрущева с постов Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР.

На самом деле причина временного прекращения советских пилотируемых полетов в космос в 1965-1966 годах была иной. Руководители советской космической программы просто надеялись, что вот-вот начнут летать корабли “Союз”, но эти новые космические аппараты еще не были готовы к эксплуатации. Первый пуск пилотируемого “Союза” намечался только на ноябрь-декабрь 1966 года. В своем дневнике генерал Николай Каманин вынужден был с горечью констатировать:

“Вчера (8 декабря 1966 года - С.Ч.) вечером провели заседание Госкомиссии. В заключение выступил Мишин и доложил, что для пуска корабля “Союз” № 1 целесообразно выехать на полигон 12 декабря, пуск осуществить 15 или 16 декабря, управление полетом вести из Евпатории; если пуск пройдет нормально и все испытания будут удовлетворительно закончены до 5 января, то полет со стыковкой двух пилотируемых кораблей “Союз” можно будет выполнить до 29 января 1967 года. Слушая выступление Мишина, я вспомнил июньское совещание у Смирнова, когда он (Смирнов) фактически “зарезал” пуск “Восхода-3” (Волынов и Шонин были полностью готовы осуществить 16-18-суточный полет). Тогда Смирнов мотивировал отмену пуска “Восхода” необходимостью сосредоточить все усилия на подготовке пусков “Союзов” в октябре-ноябре этого года. Проходит декабрь, скоро будет два года, как в СССР не проводятся пилотируемые полеты. Виноваты в этом, в первую очередь, ОКБ-1, Смирнов и секретарь ЦК КПСС Устинов”.

Впрочем, противники у кораблей 3КВ (“Восход”) были и в самом ОКБ-1. Борис Черток вспоминал о ситуации с пилотируемыми полетами в 1966 году:

“Мы пребывали в отличном настроении. Наконец-то дождались открытия эры “Союзов”. Бушуев и Феоктистов потратили много сил, чтобы затормозить работы по изготовлению серии бесперспективных “Восходов” в пользу “Союзов”.

- Теперь “дядя Митя” (секретарь ЦК КПСС Д.Ф.Устинов - С.Ч.) поставит задачу по числу космонавтов, стыковкам и длительности полетов догнать и перегнать “Джемини”, - предполагали мы, обмениваясь прогнозами” [7.4].

А ведь первоначальными планами, разработанными еще Сергеем Павловичем Королевым, планировалось минимум семь полетов кораблей 3КВ (“Восход”) в 1965-1966 годах.

В частности, планировался запуск корабля “Восход-4” с женским экипажем. В ходе этого полета предусматривался первый в мире выход женщины в открытый космос. К полету готовился экипаж в составе Валентины Леонидовны Пономаревой и Ирины Баяновны Соловьевой (обе в 1963 году были дублерами Валентины Терешковой при запуске “Востока-6”). В космос должна была выходить Ирина Соловьева.

Следующим был запланирован “медицинский полет” - два космонавта на “Восходе-5” в течение пяти суток должны были выполнять биомедицинскую программу полета. Экипажи предполагалось составить из командира корабля - космонавта Военно-воздушных сил СССР и врача - представителя Института медико-биологических проблем (ИМБП) Министерства здравоохранения СССР. А еще вместе с космонавтами на орбиту должен был отправиться кролик, на котором предполагалось продемонстрировать проведение хирургической операции в условиях невесомости. К полету готовились медики-космонавты Евгений Александрович Ильин, Александр Алексеевич Киселев, Сергей Олегович Николаев и Юрий Александрович Сенкевич (будущий мореплаватель-путешественник и ведущий популярной передачи “Клуб путешественников” на советском телевидении).

В ходе полета космического корабля “Восход-6” впервые должна была пройти испытания установка для автономного передвижения одного из космонавтов в открытом космосе.

А в полете корабля “Восход-7” предполагалось связать его и третью ступень ракеты-носителя тросом длиной пятьдесят метров. С помощью двигателей ракетной ступени и космического корабля планировалась закрутка связки вокруг центра масс - это позволяло провести эксперимент по созданию искусственной силы тяжести на космическом корабле.

Но, увы, все эти полеты были отменены. 5 июля 1966 года генерал Николай Каманин констатирует в своем дневнике:

“В начале 1966 года были надежды, что он будет годом новых больших побед СССР в космосе. На этот год было намечено четыре полета кораблей “Восход” и четыре - 7К-ОК (“Союз”). Сейчас уже ясно, что ни один “Восход” не полетит, а из четырех кораблей 7К-ОК (“Союз”), в лучшем случае, полетят только два. Вместо триумфа 1966 год принесет нам лишь дальнейшее отставание в космосе от США. Причина нашего отставания заключается в плохом руководстве космическими исследованиями со стороны Устинова, Смирнова, Келдыша и Малиновского, а конкретнее - в плохой работе ОКБ-1 и ЦУКОС МО (Центральное управление космических средств Министерства обороны СССР - С.Ч.)” [7.1].

Казалось бы, можно в полной мере гордиться программой “Восход”: хотя она и не была реализована в той мере, в какой ее первоначально планировал осуществить Сергей Павлович Королев, но даже в полетах только “Восхода” и “Восхода-2” было сделано очень многое для становления космонавтики и в СССР, и в мире в целом. Можно было, например, опубликовать изображения космических кораблей “Восход” и “Восход-2”, установивших новые космические рекорды. Но... Но тогда нужно будет признать, что американцы все-таки обошли Советский Союз в космической гонке двух сверхдержав: ведь их корабль “Джемини” - это действительно новый корабль, а наш “Восход” - это только модернизированный “Восток”. Нехорошо. А давайте-ка засекретим все изображения “Восходов”! Лет на десять-пятнадцать!

И засекретили. В 1968 и 1970 годах в СССР выходят первое и второе издания малой энциклопедии “Космонавтика”. В книгах есть и изображения “ветеранов космоса” - кораблей “Восток”, и изображения “космических новичков” - кораблей “Союз”. А вот картинок или фотографий их космического “среднего брата” нет ни одной - ну, не можем мы перед всем миром признать, что наш “многоместный космический линкор” внешне очень напоминал “старичка” “Восток”!

Вот такая партийно-пропагандистская глупость... А ведь, несмотря на то, что “Восход” делали в сжатые сроки, часто жертвуя вопросами безопасности, корабль получился хороший. Да своей внешней геометрией он напоминал “старшего космического брата”, но практически по всем бортовым системам, по размещению оборудования на борту, по летным характеристикам это был совершенно новый корабль. Однако волей партийных чинуш его изображения еще полтора десятилетия ни в одной общедоступной книге по истории советской космонавтики встретить было нельзя. Как, например, в те же годы в учебниках по истории СССР нельзя было найти фотографии с изображением Иосифа Сталина, Георгия Маленкова, Лаврентия Берия, Никиты Хрущева и многих других государственных и политических деятелей.

7.2. США: Американские “Близнецы”

Программу “Джемини” (англ. - Близнецы) часто рассматривают как дальнейшее развитие сделанных по программе “Меркурий” наработок. Кроме того, в ходе полетов “Джемини” были отработаны многие перспективные технологии и для американской лунной программы “Аполлон”-“Сатурн”, и для будущих орбитальных станций.

В конце 1961 года компания “МакДоннелл” (McDonnell) приступила к созданию нового американского космического корабля. 3 января 1962 года проект получил название “Джемини”. Для корабля были сформулированы следующие основные задачи:

- длительные космические полеты, в том числе четырнадцати суточный полет вокруг Земли;

- отработки сближения и стыковки двух космических аппаратов;

- маневрирование на орбите;

- выход астронавтов из корабля в открытый космос;

- управляемый спуск и приводнение.

Для реализации программы было изготовлено 12 летных образцов корабля. В качестве ракеты-носителя предполагалось использование ракеты “Титан II”.

По форме “Джемини”, как и “Меркурий”, представлял собой усеченный конус с цилиндрической приставкой. Большая часть бортового оборудования размещалась в негерметизированном вспомогательном отсеке, который перед входом в атмосферу сбрасывался. Экипаж корабля состоял из двух астронавтов.

Корабль составляли четыре отсека: герметичная кабина для экипажа (выполняет также роль спускаемого аппарата во время возвращения корабля на Землю), в которой размещались два астронавта, радиолокатор, отсек системы ориентации и вспомогательный отсек.

Масса кораблей “Джемини” колебалась от 3,2 до 3,8 тонн - в зависимости от целей и сложности космического полета. Диаметр капсулы астронавтов 2,25 метра, длина - 5,7 метра.

В отсеке радиолокатора размещался собственно сам радиолокатор, предназначенный для обеспечения встречи космических аппаратов на орбите и их стыковки. Тут же была размещена и парашютная система.

В отсеке системы ориентации монтировались двигатели системы, обеспечивающей ориентацию космического корабля при входе в атмосферу и спуске на Землю.

Внутри отсека экипажа располагалась кабина космонавтов объемом 2,26 кубических метра. В потолке кабины имелись два входных люка с трехслойными иллюминаторами. Для обеспечения спасения астронавтов в аварийных случаях на старте и при спуске на Землю их кресла были выполнены как катапультируемые.

Вспомогательный отсек корабля “Джемини” состоял из секции тормозной двигательной установки и секции оборудования. В секции оборудования размещались топливные элементы, десять двигателей системы ориентации и маневрирования на орбите, баки с топливом, электронное оборудование и оборудование системы жизнеобеспечения.

Первый беспилотный пуск корабля состоялся 8 апреля 1964 года. Основной целью запуска была проверка возможностей ракеты-носителя “Титан-2” по выводу корабля на орбиту. Возвращение корабля на Землю не предусматривалось. “Джемини-1” успешно вышел на околоземную орбиту и совершил 64 оборота вокруг Земли, 12 апреля 1964 года он вошел в атмосферу и прекратил существование. Полет был признан полностью успешным.

Второй испытательный пуск после проведенных доработок бортового оборудования корабля предприняли 19 января 1965 года. Полет проходил по суборбитальной траектории и продлился чуть более восемнадцати минут. Все полетные задачи были полностью выполнены. “Джемини” был готов к пилотируемым полетам.

Старт “Джемини-3” с астронавтами Вирджилом Гриссомом и Джоном Янгом на борту состоялся 23 марта 1965 года. Полет продлился около пяти часов и завершился благополучно. С помощью бортовых двигателей впервые в мире была осуществлена коррекция орбиты пилотируемого корабля.

“Джемини-4” с астронавтами Джеймсом МакДивиттом и Эдвардом Уайтом стартовал 3 июня 1965 года. Экипаж должен был сблизиться со второй ступенью ракеты-носителя “Титан-2”, но сделать это не удалось. Выход в открытый космос Эдварда Уайта состоялся на третьем витке. Астронавт закрепил фал, открыл люк и осторожно выбрался из корабля. Во время работы в космосе Уайт использовал ручное реактивное устройство маневрирования. Пробыв в открытом космосе 20 минут, Эдвард Уайт вернулся в кабину. Полет “Джемини-4” завершился 7 июня. Астронавты провели в космосе 4 суток 1 час 56 минут 12 секунд.

Следующий полет по программе “Джемини” начался 21 августа 1965 года и прошел успешно. На борту корабля находились командир Гордон Купер и второй пилот Чарльз Конрад. Одной из задач полета было испытание радиолокатора и сближение со спутником REP, имитирующим встречу со ступенью “Аджена-D”. Через 2 часа 31 минуту после старта Купер отстрелил в боковом направлении спутник-мишень REP. Но сблизиться с REP не удалось из-за некорректной работы оборудования на борту “Джемини”. В ходе полета экипаж наблюдал запуски межконтинентальных баллистических ракет “Минитмен-1” с авиабазы Ванденберг в Калифорнии. “Джемини-5” отлетал восемь суток и благополучно вернулся на Землю.

Старт “Джемини-6” был запланирован на 25 октября 1965 года. Астронавты Уолтер Ширра и Томас Стаффорд должны были выполнить первую стыковку с ракетной ступенью “Аджена-D”, но она взорвалась на околоземной орбите.

Было предложено использовать один “Джемини” как мишень для сближения другого “Джемини”. Экипаж “Джемини-7” Фрэнк Борман и Джеймс Ловелл, которые готовились к длительной 14-суточной миссии, дал свое согласие, но только частично. Фрэнк Борман из-за опасений навредить 14-суточной экспедиции отказал в установке стыковочного устройства на борту корабля “Джемини-7”. Корабли могли сблизиться на орбите, но не состыковаться. Отказались астронавты и от планов руководителей программы выполнить взаимную пересадку пилотов Ловелла и Стаффорда через открытый космос. Интересно, что космический полет именно в такой “версии” был выполнен советскими космическими кораблями “Союз-4” и “Союз-5” в январе 1969 года. Поневоле задаешься вопросом: не была ли программа стыковки на орбите двух советских кораблей с переходом космонавтов из одного корабля в другой просто “калькой” с так и не состоявшегося “тесного рандеву” двух американских кораблей “Джемини”?

Корабль “Джемини-7” с астронавтами Фрэнком Борманом и Джеймсом Ловеллом на борту стартовал 4 декабря 1965 года. 15 декабря 1965 года “Джемини-6” с Уолтером Ширрой и Томасом Стаффордом тоже вышел на орбиту. Через шесть часов после старта два корабля сблизились до нескольких десятков метров, а потом до 25-30 сантиметров. 16 декабря 1965 года успешно вернулся на Землю “Джемини-6”, а 18 декабря 1965 года - “Джемини-7”, завершив рекордный 14-суточный полет, имитирующий по длительности экспедицию на Луну.

16 марта 1966 года на орбиту отправился корабль “Джемини-8” с астронавтами Нейлом Армстронгом и Дэвидом Скоттом. На четвертом витке Нейл Армстронг состыковал “Джемини-8” с ракетой-мишенью “Аджена”, запущенной в космос за полтора часа до старта “Джемини-8”. Это была первая в истории космонавтики стыковка двух космических аппаратов. Но через 30 минут после успешной стыковки связка “ракета-мишень” начала кувыркаться. Попытки взять ситуацию под контроль успехом не увенчались. Армстронг принял решение на расстыковку, и Скотт расстыковал аппараты. Но “Джемини-8” завертелся с бешеной скоростью. Армстронгу удалось стабилизировать корабль. “Джемини-8” совершил аварийную посадку в Тихом океане через 10 часов 41 минуту после старта с Земли.

В ходе полета космического корабля “Джемини-9”, в составе экипажа которого были Томас Стаффорд и Юджин Сернан, планировалось осуществить стыковку со спутником-мишенью ATDA. После выхода мишени на орбиту выяснилось, что головной обтекатель от нее не отделился, а лишь частично раскрылся. Стыковка стала невозможной. Тем не менее, “Джемини-9” стартовал на орбиту. 5 июня 1966 года состоялся выход в открытый космос Юджина Сернана. Для работы в открытом космосе впервые было испытано “летающее кресло” AMU. 6 июня корабль приводнился в Атлантическом океане.

Следующий корабль - “Джемини-10” - стартовал 18 июля 1966 года. На его борту находились Джон Янг и Майкл Коллинз Астронавты выполнили стыковку корабля со ступенью “Аджена-D” № 5005, запущенной незадолго до старта корабля. С помощью двигательной установки ракеты высота орбиты корабля была поднята до 766 километров в апогее. Это позволило выполнить сближение “Джемини-10” со ступенью “Аджена-D” № 5003, с которой в марте 1966 года уже стыковался “Джемини-8”. 19 июля Майкл Коллинз вышел в открытый космос, высунувшись из люка. Он выполнил фотографирование звездного неба. На следующий день “Джемини-10” расстыковался с “Адженой-D” № 5005 и сблизился с “Адженой-D” № 5003 до расстояния три метра. Коллинз снова вышел в открытый космос. Он снял ловушку для микрометеоритов с корабля “Джемини-10”, а потом перелетел на ступень “Аджена-D”, где уцепился за стыковочный конус. Коллинзу снял со ступени ловушку S-10. В ней находились образцы культур бактерий и вирусов, которые летали в космосе уже четыре месяца. На следующий день “Джемини-10” благополучно вернулся на Землю.

12 сентября 1966 года с мыса Канаверал стартовали сначала мишень “Аджена-D”, а потом корабль “Джемини-11” с астронавтами Чарльзом Конрадом и Ричардом Гордоном. Стыковка двух аппаратов состоялась через 94 минуты после старта. Гордон вышел в открытый космос и соединил корабль и мишень тросом длиной 30 метров. С помощью двигательной установки “Аджена-D” связка была поднята на высоту 1370 километров - это и поныне максимальная высота, которую достигали пилотируемые корабли, находясь на околоземной орбите. 15 сентября Конрад расстыковал космические аппараты и развел их на некоторое расстояние. А потом был проведен эксперимент “искусственная тяжесть”. Конрад ввел связку “ракета-мишень” во вращение и довел ее скорость до 55 оборотов в минуту, что позволило зафиксировать искусственную гравитацию величиной 0,00078 единицы. После трех часов совместного полета штырь с тросом был отделен. Корабль с астронавтами приводнился в Атлантическом океане.

Полет корабля “Джемини-12” состоялся в ноябре 1966 года. Его пилотировали Джеймс Ловелл и Эдвин Олдрин. Фактически полет повторял миссию предыдущей экспедиции и прошел успешно.

На этом пилотируемые полеты на кораблях “Джемини” завершились. Программа “Джемини” явилась блистательным успехом американской космонавтики. Да, СССР первым запустил в космос многоместный корабль и Алексей Леонов первым вышел в космос, - но и только. В 1965-1966 годах астронавты США явно вышли вперед в космическом соревновании двух сверхдержав, поскольку в ходе выполнения программы “Джемини” решались многие вопросы, которые были весьма существенны при подготовки к высадке человека на Луну, можно считать, что и в “лунной гонке” США вырвались вперед.

8. Сказание о “лунных роботах”

8.1. СССР: Первая мягкая посадка на Луну

Еще в 1960-м году в СССР началась разработка автоматических станций Е-6 для посадки на Луну. Для запуска предполагалось использовать трехступенчатую ракету-носитель 8К78М.

Первоначально разработкой аппаратов Е-6 занималось ОКБ-1, но в 1965 году все станции были переданы Машиностроительному заводу имени С. А. Лавочкина. По техническому заданию ОКБ-1 на заводе им. Лавочкина были собраны станции “Луна-7” и “Луна-8” (Е-6 № 11 и № 12), после чего была выполнена доработка аппаратов Е-6 до модификации Е-6М.

Запуски новых станций к Луне начались с января 1963 года. Но удача отвернулась от советских инженеров и ученых. Две станции (Е-6 № 2 и Е-6 № 3) были потеряны: первая - из-за аварии разгонного блока 4 января 1963 года, вторая - 3 февраля 1963 года из-за аварии ракеты-носителя.

Наконец, 2 апреля 1963 года станция “Луна-4” (Е-6 № 4) взяла курс к Луне. Генерал Николай Каманин сделал запись в своем дневнике:

“4 апреля. Запущенная 2 апреля АМС “Луна-4” прошла уже больше половины расстояния от Земли до Луны. Келдыш и Королев наблюдают за ее полетом в крымской обсерватории. Судя по газетным данным, полет проходит успешно...”.

Увы, генерал поторопился со своими оценками. Из-за неисправностей в системе управления двигателем не удалось осуществить коррекцию траектории полета “Луны-4”, и уже на следующий день Каманин вынужден был констатировать:

“5 апреля. “Луна-4” пройдет мимо Луны и потеряется в просторах Солнечной системы. По замыслу эта станция должна была мягко прилуниться, но направление ее полета не смогли скорректировать, и сейчас уже ясно, что эксперимент не будет выполнен полностью, хотя поначалу все шло отлично...”

Станция “Луна-4” прошла в 160 тысячах километров от поверхности Луны.

21 марта 1964 года был осуществлен пуск ракеты-носителя “Молния 8К78М”, которая должна была вывести автоматическую межпланетную станцию “Е-6 № 6” на траекторию полета к Луне. Из-за аварии ракеты-носителя пуск закончился неудачей.

20 апреля 1964 года была утеряна из-за аварии разгонного блока станция “Е-6 № 5”.

12 марта 1965 года станция Е-6 № 9 также была утеряна из-за аварии разгонного блока. Генерал Николай Каманин констатировал:

“Я наблюдал пуск лунника вместе с космонавтами с ИП-1 (первый измерительный пункт -С.Ч.). Ракета стартовала хорошо, правда, в самый последний момент была задержка на 1 минуту 41 секунду из-за заедания башмаков фермы обслуживания. Через 10-12 минут было уже известно, что ракета вышла на промежуточную орбиту. Все руководство (Тюлин, Королев, Келдыш, Руденко и другие) собралось на КП. Нужно было более часа ждать запуска четвертой ступени, она должна была вывести объект на лунную трассу. Но четвертая ступень не включилась, и полет к Луне не состоялся. Уже шесть лунников не дошли до цели, были подобные случаи и при пусках на Марс и Венеру. Более 10 мощных ракет с автоматическими станциями не выполнили задания. Пора кончать с этим пагубным увлечением автоматикой и начинать строить лунные корабли для космонавтов, такой путь будет надежнее и дешевле. Королев был очень расстроен неудачей и выглядел так, будто он сразу постарел лет на десять. Для расследования происшествия назначили комиссию под руководством Б.Е.Чертока”.

Чтобы скрыть неудачу, станции было задним числом присвоено наименование очередного искусственного спутника Земли - “Космос-60”.

10 апреля 1965 года станция Е-6 № 8 также была утеряна из-за аварии ракеты-носителя “Молния 8К78Л”.

Следующую по счету станцию - “Луна-5” (Е-6 № 10) - СССР отправил в космос в праздничный день 9 мая 1965 года. Генерал Каманин писал:

“Вчера вывели на орбиту, а затем и на трассу к Луне “Луну-5”. Этот лунник должен попытаться мягко прилуниться, но если даже он прилунится и жестко, это уже будет большим достижением. Несколько предшественников “Луны-5” не дошли или не попали на Луну, и принципы мягкого прилунения еще ни разу не проверены на практике. Королев и другие авторы лунников потеряли уже веру в свои творения и будут рады хотя бы частичному успеху этого полета”.

Но и в этот раз надежды не оправдались - из-за замерзания масла в гироскопах системы ориентации не была осуществлена коррекция траектории “Луны-5”. 12 мая 1965 года станция “Луна-5” достигла поверхности Луны в районе моря Облаков, однако запланированную мягкую посадку осуществить не удалось. Генерал Каманин прокомментировал:

“Итак, “Луна-5” достигла Луны. В сообщении ТАСС не сказано, что она не смогла совершить мягкую посадку, а только указывается, что получена обширная информация, которая будет очень полезной для последующих мягких прилунений. После целой серии неудач полет “Луны-5”, бесспорно, следует считать успешным, но ценность его значительно меньше в сравнении с полетами “Рейнджеров-7, -8, -9”.

В июне Николай Каманин делает еще одну запись в своем дневнике:

“8 июня 1965 года осуществлен пуск “Луны-6” (Е-6 № 7): двигатель коррекции не включился, станция прошла мимо Луны”.

Восьмую годовщину запуска первого искусственного спутника Земли советские инженеры и конструкторы отметили пуском станции “Луна-7” (Е-6 № 11). 4 октября 1965 года коррекция траектории “Луны-7” прошла успешно, но не включился тормозной двигатель - станция упала на Луну. И снова генерал Николай Каманин делает запись в своем дневнике:

“8 октября 1965 года. Сегодня в 1:08 “Луна-7” шлепнулась на лунную поверхность. Мягкой посадки опять не получилось, а получился пшик. Это очередная наша лунная неудача”.

3 декабря 1965 года на трассу полета к Луне была выведена “Луна-8” (Е-6 № 12). Снова обратимся к дневникам генерала Николая Каманина:

“6 декабря 1965 года. Позавчера мы запустили “Луну-8”, она прошла уже больше 300 тысяч километров и завтра в 00:50 должна произвести мягкую посадку на поверхность Луны. Полет проходит нормально, станция обязательно попадет на Луну, но полной уверенности в том, что она мягко прилунится, пока нет. Отработка надежного способа мягкой посадки на поверхность Луны — дело очень сложное. Потребуются десятки экспериментов, прежде чем мы добьемся высокой надежности работы всех систем, обеспечивающих такую посадку.

15 февраля 1966 года. 3 декабря 1965 года: полет “Луны-8” успешно продолжался до момента наддува баллонов-амортизаторов перед запуском тормозной двигательной установки (ТДУ). При наддуве один из баллонов лопнул, что привело к нарушению ориентированного положения станции. Двигатель запустился в нерасчетное время (позже) и проработал 9 секунд вместо расчетных 45. Станция совершила жесткую “посадку”.

С каждым пуском техника становилась все совершеннее, шансы на успех росли. И вот...

31 января 1966 года стартовала станция “Луна-9” (Е-6М № 202). 3 февраля впервые осуществила мягкую посадку на поверхность Луны в Заливе Прилунения Океана Бурь западнее кратеров Рейнер и Марий. Мягко прилунившаяся станция (масса 100 кг) передала на Землю фототелевизионные изображения лунной поверхности и различную телеметрическую информацию. Так впервые были получены круговые панорамные снимки лунного ландшафта, позволявшие различать предметы размером 1-2 мм в непосредственной близости от станции. На борту этой станции на Луну был доставлен вымпел с изображением Государственного герба СССР и надписью “Союз Советских Социалистических республик. Январь 1966 г.”. Со станцией были проведены 7 сеансов связи общей продолжительностью более 8 часов.

По этому поводу генерал Николай Каманин отметил в своем дневнике:

“31 января 1966 года в 14:31:17 запущена “Луна-9”. В процессе отработки станции серии “Луна” учитывались неисправности и отказы, имевшие место в предыдущих полетах, и объект непрерывно совершенствовался. Основные характеристики АМС “Луна-9” по данным справки, подготовленной Гагариным и Комаровым, таковы:

1. Общий вес — 1602 килограмма (после отделения от последней ступени ракеты).

2. Параметры корректирующей ТДУ (КТДУ): тяга — 4500 килограммов; масса топлива для коррекции траектории и торможения — 847 килограммов; время работы при коррекции траектории — 6 секунд, при торможении — 45 секунд.

3. Масса объекта перед посадкой — 430 килограммов.

4. Масса станции без КТДУ и баллонов-амортизаторов — 79,5 килограмма.

5. Обеспечиваемый телевизионной аппаратурой минимальный различимый размер предметов на местности на расстоянии 2 метра — 15-20 миллиметров.

6. Время существования станции на поверхности Луны — до 5 суток (один час телепередач в сутки).

Прилунение станции произошло 3 февраля 1966 года в 21:45:30 по московскому времени, через 4 минуты 10 секунд раскрылись телеантенны и 3 из 4-х ленточных радиоантенн. Связь со станцией была устойчивая, в 4:50 4 февраля по команде с Земли “Луна-9” начала обзор лунного ландшафта и передачу изображения на Землю. Снимки получились отличные. Поверхность Луны шероховатая, но твердая, нет признаков пыли, видны отдельные камни размером 15-20 сантиметров. Поверхность имеет много мелких углублений и бугорков. Видны отдельные углубления, поперечные размеры которых составляют несколько метров. Ввиду отсутствия у Луны атмосферы небо на снимках совершенно черное. Отсутствие рассеянного света дает очень контрастные тени”.

Много позже известный советский ракетчик Рефат Аппазов писал:

“Это событие произошло ровно через 20 дней после смерти Сергея Павловича (Королева - С.Ч.) - 3 февраля 1969 года. Лунный космический аппарат “Луна-9” мягко сел на поверхность Луны в районе Океана Бурь и передал непосредственно с места посадки первые панорамные съемки ее ландшафта. К этому моменту имя Королева после его смерти уже было рассекречено и облетело весь мир. Учитывая это обстоятельство, а также огромный вклад, внесенный Королевым в последнее достижение, президент Академии Наук М.В.Келдыш, руководитель предприятия, в котором был изготовлен данный экземпляр космического аппарата, Г.Н.Бабакин, заместитель Королева Б.Е.Черток через председателя Государственной комиссии по испытаниям “Лунников” Г.А.Тюлина обратились в Центральный Комитет партии с предложением посвятить этот полет памяти Главного конструктора академика Королева. Из сообщения ТАСС об успешном завершении полета Лунного космического аппарата за номером 9 люди узнали о другом: оказывается, коллективы всех предприятий, участвовавших в создании, осуществлении запуска и управлении этим аппаратом, посвятили свое достижение открывающемуся в марте 1966 года XXIII съезду КПСС. Я могу дать клятвенное заверение в том, что коллектив нашего предприятия, в котором до последнего дня жизни работал Сергей Павлович Королев, такого решения не принимал и с подобным предложением не обращался. Абсурдная ситуация? Безусловно. Но такова была воля “руководящей и направляющей силы советского общества”.

Не прошло и года, как успех “Луны-9” повторила станция “Луна-13” (Е-6М № 205). 24 декабря 1966 года она совершила вторую успешную мягкую посадку на Луну в Океане Бурь в точке с координатами 62 градуса 3 минуты западной долготы и 18 градусов 52 минуты северной широты. Было получено пять панорам окружающей местности при различной освещенности Солнцем, измерена плотность грунта, интенсивность излучения заряженных частиц.

Лунные рейсы станций “Луна-9” и “Луна-13” стали настоящим триумфом советских науки и техники. Правда, и тут не обошлось без негатива. Известный ученый Рефат Аппазов в книге “Следы в памяти и в сердце” вспоминал:

“После первой мягкой посадки были разрешены выступления некоторых ученых, появились в газетах статьи, а главным событием стала пресс-конференция, проведенная в Доме Ученых. Я на этой конференции был и отметил следующее. В президиуме появился президент Академии Наук М.В. Келдыш, известный специалист по звездной и планетной космогонии профессор А.И.Лебединский, известный астроном академик А.А.Михайлов, директор Математического института им. Стеклова академик И.М.Виноградов, то есть те ученые, кому предстояло воспользоваться результатами, полученными при этом полете. И ни одного человека из создателей аппарата. И что показалось особенно недостойным - имя Королева не упоминалось ни разу - ни при описании программы полета, ни самой лунной станции, ни ракеты-носителя, доставившей аппарат на поверхность Луны. Не мог академик Келдыш, ближайший соратник Королева по линии Академии Наук, Главный теоретик космонавтики, как стали его называть, так просто, из-за своей ученой рассеянности упустить из виду имя главного конструктора ракетно-космических систем и не сказать нескольких слов в знак признания его заслуг в становлении и развитии космонавтики вообще и данного достижения в частности. Оставим этот досадный эпизод на совести устроителей пресс-конференции, ибо каких-то смягчающих, оправдательных мотивов трудно найти”.

8.2. США: ...и семь лунных “Сервейеров”

У США была своя программа высадки на Луну автоматических аппаратов под названием “Сервейер”.

Удача улыбалась американцам. “Сервейер-1” совершил посадку на лунную поверхность с первой попытки - 2 июня 1966 года, на три месяца позже советской космической станции “Луна-9”.

А потом последовали еще шесть вполне успешных запусков ракеты-носителя “Атлас-Центавр” со станциями “Сервейер” на борту и столь же благополучных посадок на Луну. Последний аппарат серии - “Сервейер-7” - высадился на Луну 10 января 1968 года.

Конструктивно аппараты серии “Сервейер” достаточно сильно отличались друг от друга. Так, третий, четвертый и седьмой “Сервейеры” имели на борту специальный ковш-захват для зачерпывания грунта. Среди научного оборудования пятого, шестого и седьмого “Сервейеров” имелся альфа-анализатор для выяснения химического состава грунта по отраженному альфа-излучению, а в комплекте четвертого, пятого, шестого и седьмого “Сервейеров” находились приборы для выявления наличия магнитных веществ в лунном грунте. При помощи панорамных телевизионных камер, которыми комплектовались все аппараты “Сервейер”, было получено свыше 86500 снимков лунной поверхности в местах посадок, а также изображения Солнца и планет Солнечной системы.

Программа “Сервейер” стала крупнейшим успехом космонавтики США. Но на Луне американские станции высадились уже позже триумфального полета “Луны-9”.

Следовательно, поскольку у СССР и США были похожие и конкурирующие друг с другом космические программы, нужно признать: гонку по высадке на Луне автоматического аппарата Советский Союз выиграл.

8.3. США: Первый взлет с Луны и полет над Луной

Кстати, 9 ноября 1967 года американский “Сервейер-6” после посадки на Луну и проведения цикла исследований лунной поверхности, по команде с Земли снова включил ракетный двигатель, поднялся на высоту 4 метра и перелетел - фактически, “прыгнул”, -на несколько метров в сторону от места первой посадки. Это был одновременно и первый взлет с Луны, и первый полет над лунной поверхностью.

Вполне может быть, что в будущих полетах к Луне и планетам такие “прыжковые перелеты” станут частыми. Но пальма первенства навсегда останется за американской космонавтикой.

Но у Советского Союза не было аналогичной программы. Поэтому не стоит рассматривать успех американцев, как выигрыш ими очередного этапа “лунной гонки”. Успех был, но он не был составной частью пресловутой “лунной гонки” между СССР и США.

8.4. СССР: По орбите вокруг Луны

После посадки на Луну автоматической станции “Луна-9” Советский Союз сделал попытку вывести автоматическую станцию на орбиту вокруг Луны.

1 марта 1966 года станция Е-6С № 204 вышла на околоземную орбиту, но не смогла перейти на трассу полета к Луне из-за аварии разгонного блока. Станцию назвали очередным искусственным спутником Земли -“Космос-111”.

Очередным триумфом Советского Союза в исследовании космоса явился вывод 3 апреля 1966 года автоматической станции “Луна-10” (Е-6С № 206) на орбиту первого в мире искусственного спутника Луны. На станции была установлена научная аппаратура для определения радиационной и метеорной обстановки, инфракрасного и гамма-излучения лунной поверхности, состава лунных пород, магнитного поля Луны, солнечной плазмы в окололунном пространстве и гравитационного поля Луны. Радиостанции земного шара принимали мелодию партийного гимна коммунистов “Интернационал”, передававшуюся с борта станции “Луна-10”.

Следующие автоматические станции - “Луна-11” (Е-6ЛФ № 101) и “Луна-12” (Е-6ЛФ № 102) , запущенные соответственно 24 августа и 22 октября 1966 года, также были успешно выведены на окололунную орбиту. Проведены измерения солнечного ветра, регистрация микрометеоритов и другие исследования. Выполнены гравиметрические и другие научные измерения. Получены изображения лунной поверхности с помощью фототелевизионной системы с высоким разрешением, снятых с высот от 100 до 340 километров.

16 мая 1967 года из-за аварии разгонного блока на околоземной орбите остался очередной “лунный спутник” Е-6ЛС № 111, названный “Космос-159”.

7 февраля 1968 года станция Е-6ЛС № 112 была утеряна из-за аварии ракеты-носителя. Программа полета предусматривала проведение фотографирования лунной поверхности с селеноцентрической орбиты.

Очередной советский искусственный спутник Луны - “Луна-14” (Е-6ЛС № 113) - был запущен 7 апреля 1968 года для отработки радиокомплекса. С помощью “Луны-14” были уточнены соотношения масс Земли и Луны, гравитационное поле Луны, условия прохождения и стабильности радиосигналов, передаваемых на борт спутника при различных положениях его относительно Луны, проведены измерения космических лучей и потоков заряженных частиц, идущих от Солнца, и получена дополнительная информация для построения точной теории движения Луны. Основной задачей станции, однако, стала проверка работы в космосе материалов и узлов будущего “Лунохода” и радиационная разведка окрестностей Луна с перспективой для будущих пилотируемых полетов. Станция проработала на лунной орбите до выработки емкости химических батарей - 75 суток, хотя программа полета предусматривала 30-суточную работу.

Советский Союз вернулся к созданию искусственных спутников Луны на новой аппаратной базе через три с половиной года, запустив станции “Луна-19” (Е-8ЛС № 202) и “Луна-22” (Е-8ЛС № 220).

8.5. США: ...и пять “Лунар Орбитеров”

У американцев была аналогичная программа создания искусственных спутников Луны под названием “Лунар Орбитер”. Первый “Лунар Орбитер” стартовал 10 августа 1966 года и вышел на окололунную орбиту на четыре месяца позже советского космического аппарата. Последний “Лунар орбитер” -пятый по счету - был запущен к Луне 1 августа 1967 года.

Все пять полетов были успешными. С разрешением 60 метров - а кое-где даже лучше - было сфотографировано 99 процентов поверхности Луны. Первые три “Лунар Орбитера” были запущены на окололунные орбиты низкого наклонения, четвертый и пятый - на высокие полярные орбиты. “Лунар орбитер-4” сфотографировал полностью видимую сторону Луны и 95 процентов ее обратной стороны. “Лунар орбитер-5” завершил съемку обратной стороны Луны и выполнил снимки со средним (20 метров) и высоким (2 метра) разрешением для 36 выбранных областей Луны - для будущих посадок пилотируемых лунных модулей по программе “Аполлон”.

Итак, американская программа “Лунар Орбитер” и программа советских спутников Луны по своей основной цели - запуск окололунного спутника -фактически близнецы (конечно, научные программы советских и американских станций существенно отличались друг от друга). Но советские “Луны” оказались на окололунной орбите раньше американских “Лунар Орбитеров”. Следовательно, СССР блестяще выиграл этот этап космического соревнования.

9. Главный “космический приз” - Луна

9.1. США: Мечты, проекты, трагедия и триумф.

Полет Юрия Гагарина в космос серьезно ударил по самолюбию американцев. Действительно, что же получалось? Начиная с 1959 года пресса, радио и телевидение оглушительно трубили, что первым в космическое пространство стартует именно американец - Алан, Вирджил, Джон или Дональд. А в итоге первым на околоземной орбите оказался гражданин Страны Советов Юрий Гагарин. Было от чего приуныть...

Но оправились достаточно быстро. Уже 25 мая 1961 года 35-й Президент США Джон Ф. Кеннеди выступил с программным заявлением:

“Наша страна должна принять на себя обязательство в достижении следующей цели - до конца этого десятилетия, доставить человека на Луну и безопасно вернуть его на Землю. Ни один космический проект нашего времени не будет более впечатляющим или более важным в исследования космоса на длительный период времени, и ни один не будет таким трудным и дорогостоящим. Мы предлагаем ускорить разработку предназначенного для этого лунного космического корабля. Мы предлагаем разработать различного типа жидкостные и твердотопливные носители, много мощнее, чем любой из разработанных к настоящему времени, вплоть до самых сверхмощных. Мы предлагаем выделить дополнительные средства для разработки других типов ракетных двигателей и для беспилотных исследований - исследований, которые особенно важны для той цели, которую наша страна не должна упустить ни в коем случае: безопасности человека, который первым совершит этот дерзкий полет. Но в самом общем смысле к Луне полетит не один человек - если мы утверждаем это решение, то это будет весь наш народ”.

Это была не просто эмоциональная реакция американского президента на советские успехи в области космонавтики. Программа высадки человека на лунную поверхность стала настоящей общенациональной государственной программой, объединившей сотни тысяч и миллионы людей в общем стремлении покорить Луну.

Увы, но немедленной и адекватной реакции руководства СССР на американскую космическую инициативу не последовало. Пройдет еще более трех лет, пока Советский Союз в полной мере попытается вступить в некое подобие научно-технического соревнования с США, чтобы отправить советских космонавтов к Луне и на ее поверхность.

Американцы очень резво стартовали в ими же обозначенном “лунном забеге”. Не прошло и пяти лет после выступления президента Джона Кеннеди, как космический корабль “Аполлон” был рассчитан, спроектирован и начал “воплощаться в металл”.

Конструктивно космический корабль “Аполлон” состоял из основного блока (спускаемый на Землю командный отсек, в котором располагался экипаж из трех космонавтов, и служебный отсек) и лунного модуля (посадочная и взлетная ступени), в котором астронавты должны были совершить посадку и стартовать с Луны, а также системы аварийного спасения.

Все члены экипажа в течение полета находятся в командном отсеке, из которого осуществляется управление всем кораблем. Лишь при высадке на Луну двое из трех членов экипажа переходят в лунный модуль. Пока два астронавта работают на Луне, третий астронавт дожидается их возвращения на окололунной орбите. Командный отсек - это единственная часть системы ракеты-носителя “Сатурн-5” и корабля “Аполлон”, которая возвращается на Землю с экипажем после полета на лунную орбиту и высадки астронавтов на Луну.

Служебный отсек предназначен для размещения основной двигательной установки и системы обеспечения функционирования корабля “Аполлон”. Во время полета экипаж не имеет доступа в служебный отсек.

Командный отсек корабля “Аполлон” изготовлялся фирмой “North American Rockwell” и имел форму конуса со сферическим основанием с диаметром основания 3920 миллиметра, высотой конуса 3430 миллиметра и углом при вершине 60 градусов. Вес командного отсека - около 5500 килограмм.

В передней части командного отсека размещались стыковочный механизм и парашютная система посадки. Внутри конуса - три кресла для астронавтов, пульт управления “Аполлоном” и системой жизнеобеспечения, радиооборудование корабля. Перед входом в атмосферу Земли при завершении полета командный отсек отделялся от служебного отсека, с которым он был связан от момента старта и составлял основной блок корабля “Аполлон”.

Служебный отсек “Аполлона” - тоже разработка фирмы “North American Pockwell” - имел форму цилиндра длиной 394,3 сантиметра и диаметром 391,4 сантиметров. С учетом длины конического сопла маршевого двигателя, которое выходило наружу из цилиндрического корпуса, общая длина служебного отсека “Аполлона” составляла 791,6 сантиметра.

Общий вес служебного отсека равнялся примерно 23,3 тонны, в том числе 17,7 тонн веса приходилось на топливо. В отсеке размещались маршевая двигательная установка с двигателем производства фирмы “Aerojet General”, двигатели системы реактивного управления фирмы “Marquardt”, топливные баки и агрегаты двигательных установок и энергетическая установка на водород-кислородных топливных элементах.

Служебный отсек обеспечивал все маневры “Аполлона” на траектории полета к Луне, коррекции траектории движения, переход и отлет с окололунной орбиты, любое маневрирование корабля в ходе полета.

Лунный модуль, разработанный фирмой Grumman Aircraft Engineering Corp., имел посадочную и взлетную ступени. Посадочная ступень, оборудованная самостоятельной двигательной установкой и шасси, использовалась для снижения лунного корабля с орбиты спутника Луны и мягкой посадки на лунную поверхность. Взлетная ступень с герметической кабиной для экипажа и самостоятельной двигательной установкой служила для возвращения астронавтов с поверхности Луны на окололунную орбиту и стыковки с командным отсеком.

Взлетная ступень состояла из трех основных отсеков: отсека экипажа, центрального отсека и заднего отсека оборудования. Герметичными были только отсек экипажа и центральный отсек. Объем герметической кабины лунного модуля 6,7 кубических метра.

Рабочие места для двух астронавтов были оборудованы пультами управления и приборными досками, системой привязи астронавтов, двумя окнами переднего обзора, окном над головой для наблюдения за процессом стыковки, и телескопом в центре между астронавтами.

В передней стенке герметического отсека экипажа имелись два треугольных окна переднего обзора и квадратный люк для выхода и входа экипажа. Люк открывался внутрь, и имел размер 0,81 x 0,81 метра.

Нужно учесть, что программа доставки человека на Луну была только официально провозглашена президентом Джоном Кеннеди в мае 1961 года. Собственно же работы по “лунной теме” начались еще в конце 50-х годов. Кроме того, американцы очень спешили. Они считали, что СССР - главный конкурент в освоении космоса, - имел свои виды на Луну и был готов опередить США в гонке за технологическое и научное лидерство.

Поэтому неудивительно, что уже в октябре 1961 года состоялся первый полет экспериментального прообраза американской лунной ракеты - “Сатурна-1”. Сама лунная ракета-носитель “Сатурн-5” впервые взлетела 9 ноября 1967 года.

Спешка при создании корабля “Аполлон” и ракеты-носителя “Сатурн-5” была ужасной. Количество изменений и доработок бортовых систем корабля исчислялось тысячами. Но американцы твердо верили в свой успех и никакие обстоятельства и соблазны не могли уже затормозить их стремительное движение к Луне.

А такие соблазны, - например, свернуть в сторону на более легкий путь, - действительно были.

Считается, что проект “Джемини”, о котором мы уже рассказывали выше, являлся промежуточным звеном между программами “Меркурий” и “Аполлон”. Но существовали разработки, по которым “Джемини” мог стать и кораблем для экспедиции к Луне. Такие проекты имели некоторое преимущество перед программой “Аполлон”, поскольку возвращаемые капсулы “Джемини” были меньше и легче “аполлоновских” (3,2 тонны в сравнении с 14,7 тоннами у “Аполлона”). К Луне корабли “Джемини” можно было запускать уже отработанной ракетой-носителем “Титан-3”, а не “Сатурном-5”, который в начале 1960-х вообще еще не просматривался даже в теории. По планам Джеймса Чемберлена из НАСА, “Джемини” должен был осуществить на высокой околоземной орбите стыковку с разгонной ракетной ступенью, а потом совершить пилотируемый облет Луны. Экспедиция планировалась сначала на май 1964 года, а потом - когда работы по проекту “Джемини” стали отставать от расчетных планов, - на начало 1967 года.

Позднее Чемберлен предложил и план высадки на Луну с использованием кораблей “Джемини”. На Луну должен был высаживаться один астронавт, который в скафандре фактически “сидел верхом” на баке с топливом и двигательной установке. В качестве разгонного блока предполагалось использовать одну из модификаций ракеты-носителя “Сатурн”. Высадка на Луну планировалась на январь 1966 года.

Еще один проект использования корабля “Джемини” при полетах к Луне был выдвинут астронавтом Чарльзом Конрадом и инженерами компаний “Мартин” и “МакДонелл”. Предлагалось в начале 1967 года, сразу после окончания программы полетов кораблей “Джемини” по околоземной орбите, провести облет Луны модифицированным кораблем.

Но руководство НАСА “не купилось” на предложения своих сотрудников и астронавтов, а твердо держало курс на реализацию именно проекта “Аполлон”-“Сатурн” для достижения Луны и высадки на ее поверхность человека.

И вот к началу 1967 года первый космический корабль “Аполлон” был готов к пилотируемому полету. Старт с использованием ракеты-носителя “Сатурн-1Б” предполагал тестовый рейс на околоземную орбиту.

Утром 27 января 1967 года Вирджил Гриссом, Эдвард Уайт и Роджер Чаффи поднялись в кабину корабля “Аполлон”, установленного на ракете-носителе “Сатурн-1В” на тридцать четвертой площадке космодрома на мысе Канаверал. Тренировка экипажа предусматривала отработку четырех предстартовых и трех послестартовых часов будущего космического полета, который должен был состояться уже в феврале 1967 года. Тренировка не считалась опасной, поскольку проходила на не заправленной топливом ракете.

Все шло нормально до 18 часов 31 минуты 4 секунд по местному времени. Экипаж работал четко и слаженно. Неожиданно из динамиков раздался вскрик Роджера Чаффи: “Пожар!”. В центре управления полетом на мониторах почти сразу же стали видны пляшущие в кабине корабля “Аполлон” языки пламени. Еще секунду спустя пилот Эдвард Уайт доложил в центр управления: “У нас пожар в кабине!”.

Дежурная смена в центре управления не успела толком среагировать. Кто-то просто растерялся. Кто-то потянулся к мониторам командной системы. Почти сразу же включились сигналы тревоги. Но, увы, сделать ничего уже не успели.

Через семь секунд после возгласа Роджера Чаффи кто-то из членов экипажа прокричал в микрофон: “У нас сильный пожар! Мы горим!”. Еще около десяти секунд, крича от боли, экипаж пытался выбраться из кабины корабля. 27 января 1967 года в 18 часов 31 минуту 22,4 секунды связь с “Аполлоном” оборвалась. Через 7,5 секунд оболочка корабля треснула. Сквозь разрыв наружу выплеснулись языки пламени и горячие струи ядовитых газообразных продуктов горения.

Вскрыть раскалившуюся от огня кабину удалось только через пять минут. Спасать было уже некого: внутри “Аполлона” температура была такой, что останки трех астронавтов было трудно опознать. Буквально сразу же помощь понадобилась двадцати пяти членам самой спасательной команды, получившим сильные отравления угарным газом.

Пожар произошел потому, что на американском “Аполлоне” в качестве рабочей атмосферы использовался чистый кислород. А что конкретно стало причиной пожара в кабине “Аполлона”, так и не удалось установить. Расследование после катастрофы показало, что на борту корабля было множество легковоспламеняющихся предметов. Какой из них загорелся, установить не удалось. Наиболее вероятной причиной воспламенения могло быть искрение в одной из электросхем. Оказалось, что за девять секунд до первого сигнала о пожаре, - в 18 часов 30 минут 55 секунд, - был зафиксирован кратковременный сбой в электропитании. Еще шесть секунд спустя телеметрия корабля зарегистрировала кратковременное падение напряжения в цепи системы терморегулирования, что характерно для мгновенного разряда и возникновения искры, предположительно, в поврежденном кабеле под люком, ведущим к блоку гидроокиси лития в левом нижнем отсеке оборудования.

Увы, кабина корабля “Аполлон” была спроектирована так, что у экипажа не было никаких шансов спастись. Астронавты были зафиксированы в полетных креслах в ограниченном объеме кабины экипажа корабля. У полетных скафандров астронавтов не было автономных систем жизнеобеспечения - это резко уменьшало время для спасения экипажа. Не существовало средств аварийного открывания люка. И даже если бы экипажу удалось выбраться наружу, он все равно бы в той или иной степени пострадал от пожара, поскольку отсутствовали средства эвакуации с верхней площадки обслуживания ракеты-носителя “Сатурн-1Б”.

Считается, что гибель Вирджила Гриссома, Эдварда Уайта и Роджера Чаффи - экипажа “Аполлона-1” - задержала реализацию американской лунной программы примерно на полтора года. Это не совсем так. С одной стороны, действительно было потеряно около восемнадцати месяцев на установление причин катастрофы и доработку корабля. Но с другой стороны, это время не было потрачено даром - надежность и корабля “Аполлон”, и ракет-носителей “Сатурн-1Б” и “Сатурн-5” резко возросла. Именно это позволило уже летом 1968 года поставить вопрос о продолжении программы и начале пилотируемых полетов кораблей “Аполлон” - сначала на околоземную орбиту, а затем и к Луне.

С позиций сегодняшнего дня можно с уверенностью утверждать, что американская программа высадки человека на Луну с использованием корабля “Аполлон” и ракет-носителей “Сатурн-1Б” и “Сатурн-5” стала одним из самых грандиозных свершений человечества в ХХ веке. В течение всего восьми лет после произнесения президентом США Джоном Кеннеди его исторической речи о программе высадки человека на поверхность Луны, американским ученым и инженерам удалось спроектировать, изготовить и испытать ракеты-носители и космический корабль для еще вчера совершенно фантастического свершения -полета к Луне экспедиции астронавтов. К началу сентября 1968 года американский “лунный локомотив” уверенно набирал ход.

К сожалению, у советских ученых и конструкторов дела обстояли не столь же радужно.

9.2. СССР: “Разброд и шатания” в советской пилотируемой лунной программе

Заместитель Главного конструктора Борис Черток годы спустя в своей книге “Ракеты и люди” так оценивал результаты первого этапа развития космонавтики в СССР:

“В первом десятилетии космической эры -1957-1967 годах - Советский Союз был безусловным лидером во всех космических начинаниях и обладал общепризнанными приоритетами в пилотируемых космических программах. Интеллектуальный, промышленный и организационный потенциал Советского Союза позволил в течение первых десяти лет космической эры решить такие сверхзадачи, как создание первой в мире межконтинентальной баллистической ракеты, запуск первых искусственных спутников Земли, доставка на Луну первого земного предмета - вымпела с изображением герба Советского Союза, фотографирование обратной стороны Луны, полет в космическое пространство первого человека Земли Юрия Гагарина, первый полет в космос женщины - Валентины Терешковой, выход в открытый космос Алексея Леонова, мягкая посадка автоматической станции на Луну и видеопередача на Землю панорамы лунной поверхности, первое проникновение в атмосферу Венеры, первая в мире автоматическая стыковка космических аппаратов. Этот перечень наших приоритетов подробно расписан в многочисленных публикациях, воспоминаниях участников и исторических трудах.

После такого феерического каскада космических прорывов казалось совершенно естественным, что очередной потрясающей воображение землян победой будет высадка советских космонавтов на поверхность Луны и благополучное возвращение на Землю” [9.1].

Советский генералитет также мечтал об использовании космического пространства - разумеется, в военных целях. Генерал Николай Каманин откровенничал в своем дневнике:

“15 февраля 1964 года. Через 3-5 лет появятся средства перехвата и удара. Большое значение будет иметь создание орбитальных станций, маневрирующих космических кораблей, а также освоение Луны как научной и военной базы” [9.2].

Год спустя Каманин излагает на страницах дневника свое видение советской лунной программы:

“29 апреля (1965 года - С.Ч.).

Экспедиция на Луну - это очень сложное дело, ее нужно во всех аспектах готовить уже сейчас, чтобы осуществить через 3-5 лет. У нас есть решение ЦК КПСС и правительства по организации облета Луны в 1967 году и высадке экспедиции в 1968 году. Решения очень важные, но выполняются они плохо, и сейчас уже можно сказать о нереальности запланированных сроков. Я глубоко убежден, что мы можем через три года осуществить экспедицию на Луну, но это возможно только при отличной организации дела и полной мобилизации всех наших возможностей. К сожалению, пока нет ни того, ни другого. Экспедиция на Луну - это полет не одиночного корабля, а полет целой космической эскадры из 3-5 кораблей. На лунной орбите нужно будет иметь не менее трех кораблей, имеющих запасы горючего и средств жизнеобеспечения и способных оказать помощь прилунившимся космонавтам. До проведения экспедиции необходимо выполнить несколько облетов Луны экипажами, наладить систематическое наблюдение за ней с помощью лунных спутников и произвести несколько прилунений и взлетов с Луны автоматических устройств. Возможно, потребуется до прилунения экспедиции доставить на лунную поверхность запасы горючего, кислорода, пищи и необходимую аппаратуру. Корабли, имеющие задачей посадку на Луну и взлет с нее, должны обладать летными данными вертолетов и способностью стыковки на орбите. Высадка экспедиции и запасов на Луне должны производиться в тщательно обследованном районе в круге радиусом не более 50 метров” [9.3].

Советская пилотируемая лунная программа преследовала, прежде всего, политические цели: подтвердить лидерство СССР в исследовании космоса и опередить США, первыми высадить человека на Луне, а затем вернуть его обратно на Землю.

Советская лунная программа включала в себя два этапа: первый - облет Луны пилотируемым кораблем, второй - высадка советского космонавта на лунную поверхность. В этом было ее коренное отличие от американской лунной программы: ученые и инженеры США не собирались выделять облет Луны -да еще без выхода на ее орбиту, по пролетной, баллистической траектории, - в отдельное направление работ и строить для достижения этой цели специальный космический корабль. Подразумевалось, что в рамках реализации проекта “Аполлон” по высадке человека на Луну пилотируемый облет Луны произойдет сам собой: ведь перед посадкой на естественный спутник Земли американский корабль сначала должен был выйти на орбиту вокруг него. А вот в СССР эту вполне логичную “двойную задачу” в лунных исследованиях зачем-то разбили на две отдельные задачи. Хотя, в общем-то, понятно зачем: если Советский Союз “не потянет” высадку своего космонавта на лунную поверхность, то хоть первым облетом Луны советским пилотируемым космическим кораблем “утрет нос” американцам.

Сергей Павлович Королев начал готовить пилотируемый облет Луны еще в 1962 году. Корабль “Восток” в том виде, в котором он разрабатывался для околоземных пилотируемых полетов, не мог быть использован для окололунной экспедиции. Нужны были дополнительные двигатели коррекции траектории. Нужна была аппаратура для сближения и стыковки с ракетными блоками. И, наконец, нужен был новый спускаемый аппарат. Спускаемая капсула в виде сферы, входящая в земную атмосферу со второй космической скоростью, не обеспечивала приемлемый уровень перегрузок для пилота космического корабля. Для снижения перегрузок требовался спускаемый аппарат, обладающий иными аэродинамическими свойствами.

В начале 1962 года в ОКБ-1 план подготовки и осуществления лунной пилотируемой экспедиции был, наконец, конкретизирован в виде достаточно подробного проекта работ. Произошло это 10 марта, то есть почти через десять месяцев после знаменитого выступления президента США Джона Ф. Кеннеди. Программа американской лунной экспедиции “Аполлон” к этому времени уже осуществлялась полным ходом.

Даже сегодня проект лунных исследований, предложенный в начале 1962 года С.П.Королевым, выглядит очень и очень впечатляющим. Ведь была предложена не просто конструкция космического корабля для реализации лишь одной цели -пилотируемого облета Луны, а целостная система исследований естественного спутника Земли.

Подготовленная С.П.Королевым и его сотрудниками программа исследований Луны включала в себя пять этапов.

На первом этапе, который обозначался Л1, предполагалось отправить в окололунное пространство пилотируемый космический корабль с экипажем в составе двух космонавтов.

На этапе, обозначенном Л2, на поверхность Луны должен был высадиться специальный луноход. Одна из целей этой экспедиции - поиск мест для будущей посадки на лунную поверхность пилотируемого корабля.

Саму высадку космонавтов на поверхность Луны предполагалось выполнить в ходе реализации третьего этапа - Л3.

В отличие от американского проекта “Аполлон” план исследований Луны, предложенный С.П.Королевым, не заканчивался с высадкой человека на лунную поверхность. Окололунные исследования предполагалось продолжить на четвертом этапе с помощью пилотируемого корабля Л4, способного доставить к Луне экипаж из трех космонавтов.

На пятом этапе, Л5, на Луну помимо космонавтов должен был доставляться еще и луноход для длительных поездок экипажа космического корабля по поверхности Луны.

Весь комплекс работ по пяти этапам программы “Л” предполагалось выполнить в период с 1965 по 1975 годы.

На первый взгляд программа исследований Луны, предложенная С.П.Королевым, действительно производит впечатление мощной и всеобъемлющей. Но сомнения в ее целесообразности начинают появляться сразу после детального сравнения ее с американской программой “Аполлон”.

Для реализации проекта исследования Луны в версии С.П.Королева требовалось разработать, испытать и изготовить три разных космических корабля - Л1, Л3, Л4 (и, возможно, существенно модифицировать корабль Л3 для участия в миссии Л5) - и два лунохода (Л2 и Л5). А у американцев практически все эти задачи решала одна программа “Аполлон”:

- пилотируемый облет Луны мог выполнить основной блок корабля “Аполлон”;

- для высадки на Луну использовался специальный лунный модуль, который доставлялся к Луне тем же основным блоком корабля “Аполлон”;

- на лунном модуле в сложенном состоянии крепился лунный вездеход, который мог обеспечить поездки экипажа корабля “Аполлон” по поверхности Луны.

Таким образом, американцы решали большинство задач проекта “Л” одной космической системой. Единственной “изюминкой” проекта С.П.Королева оставался луноход Л2, который должен был искать места для посадок пилотируемых кораблей. Позднее, с началом полетов автоматических станций -советской серии “Луна” и американских серий “Рейнджер”, “Сервейер” и “Лунар Орбитер”, -выяснилось, что для определения вероятных мест посадок лунных пилотируемых кораблей без лунохода вполне можно обойтись. Хотя риск “нарваться” почти у самой поверхности на россыпь камней, не замеченную с орбиты спутника Луны, все же оставался, но чтобы избежать такой аварийной ситуации, американский лунный модуль мог некоторое время перемещаться над лунной поверхностью в горизонтальном полете.

У американцев для реализации программы “Аполлон” использовалась только ракета-носитель “Сатурн-5” (носитель “Сатурн-1Б” должен был стартовать в космос только на этапе околоземной отработки всей космической системы). А по проекту С.П.Королева должны были использоваться модифицированные носители Р-7 и новая сверхмощная ракета Н-1. Эту сверхмощную ракету-носитель Королев начал проектировать еще в начале 60-х годов. Генерал Николай Каманин отмечал в своем дневнике:

“12 февраля (1961 года - С.Ч.)

Сергей Павлович поделился со мной своими планами на будущее, дал почитать свою голубую папку “Планы ОКБ-1 на семилетку”. В соответствии с постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР

№715-296 от 23 июня 1960 года о создании тяжелых обитаемых спутников Королев начал создавать носитель Н-1” [9.4].

К весне 1963 года проект ракеты-носителя Н-1 стал уже обретать конкретные черты. Генерал Николай Каманин писал:

“28 апреля (1963 гола - С.Ч.)

Сегодня 3 часа заседал президиум Межведомственного Совета по космосу. Вел заседание Келдыш, доклад о ракете Н-1 сделал Королев. Кроме членов президиума, присутствовало несколько академиков, главных конструкторов и начальников институтов.

Ракета Н-1 будет готова в 1965 году. Она позволит выводить на орбиту высотой 300 километров 75 тонн полезной нагрузки, на 3 тысячи километров 50 тонн и на 36 тысяч километров (стационарная орбита - Ред.) - 16 тонн. С помощью этой ракеты космонавтам можно будет слетать на Луну и вернуться на Землю, облететь Марс или Венеру и вернуться на Землю. Для осуществления таких полетов потребуется 3-10 пусков ракеты. Ракета Н-1 может быть использована и для создания научной орбитальной станции, а также для решения ряда военных задач (разведка, перехват, удар). На заседании Межведомственного Совета было признано целесообразным доложить в ЦК КПСС обо всех этих вариантах применения новой ракеты” [9.4].

Вроде бы, имеет место некий “конструкторский паритет”: две ракеты у США, две ракеты у СССР. Но есть существенное отличие в количестве запусков ракет-носителей для осуществления одной лунной экспедиции. У американцев для запуска космического комплекса “Аполлон” к Луне используется одна ракета-носитель “Сатурн-5”. Советских космонавтов в рамках, например, программы Л3 предполагалось доставить на лунную поверхность с использованием трех ракет-носителей Н-1 и одной модифицированной ракеты-носителя типа Р-7. Значит, и стоимость советской лунной экспедиции была в два - два с половиной раза выше, чем американской. Общая стоимость программы лунных исследований стала одним из камней преткновения на пути реализации всего проекта “Л”.

Кроме того, реализацию своего масштабного проекта С.П.Королев начал фактически только в марте 1962 года. К этому времени за океаном уже полным ходом шли работы по созданию ракетно-космического комплекса “Аполлон”-“Сатурн”, а “Сатурн-1” - прототип ракет-носителей “Сатурн-1Б” и “Сатурн-5”, которые должны были использоваться в лунной экспедиции, -уже стартовал с пусковой площадки космодрома на мысе Канаверал. Даже в момент начала программы “Л” Советский Союз уже отставал от Соединенных Штатов в подготовке лунной экспедиции на два-три года.

Отметим также, что проект Л-1 для пилотируемого облета Луны, который разрабатывался в ОКБ-1 под руководством С.П.Королева, все время менялся. Последний вариант, подготовленный в начале 1963 года, предусматривал уже совершенно иную схему полета, чем это было в первоначальных вариантах окололунной экспедиции. Сначала производился запуск специального разгонного модуля (разгонного блока). Заправлять модуль намечалось с помощью четырех специальных кораблей - танкеров, которые должны были доставить в космос в совокупности свыше 22 тонн окислителя и горючего, а затем отделиться от ракетного модуля. После заправки модуля к нему стартовал пилотируемый корабль с двумя космонавтами. Именно этому кораблю и предстояло долететь до лунной орбиты, а затем вернуть космонавтов на Землю. Заправленный топливом ракетный блок разгонял пилотируемый космический корабль кормовой частью вперед и отделялся.

Двигатели пилотируемого космического корабля использовались в этом полете только для коррекции траектории движения. Обогнув Луну, космический корабль брал курс к Земле. На подлете к планете происходило разделение корабля на составные отсеки: бытовой отсек, спускаемый аппарат и приборно-агрегатный отсек. Бытовой и приборно-агрегатный отсеки сгорали в земной атмосфере или выходили на очень вытянутую околоземную орбиту. Спускаемый аппарат, похожий по форме на автомобильную фару, имел аэродинамическое качество, что позволяло ему совершить управляемый спуск в атмосфере и посадку в заданном районе Советского Союза. Был возможен и спуск по баллистической траектории, но в этом случае перегрузки были более значительными.

Этот ракетно-космический комплекс получил наименование “Союз”. Таким образом, в состав комплекса входили космические корабли трех типов:

- двухместный пилотируемый корабль 7К (“Союз-А”);

- ракетный блок 9К (“Союз-Б”);

- танкер-заправщик 11К (“Союз-В”).

Для осуществления всей этой программы использовалась ракета-носитель Р-7А. Всего для осуществления одной экспедиции к Луне требовалось шесть пусков ракеты-носителя этого типа.

Двухместный (хотя не исключался и полет трех космонавтов) пилотируемый космический корабль 7К должен был состоять из шести основных отсеков:

- стыковочного агрегата;

- бытового отсека коническо-цилиндрической формы;

- спускаемого аппарата, имеющего аэродинамическое качество и внешне похожего на автомобильную фару;

- отсека двигателей причаливания и ориентации;

- цилиндрического приборно-агрегатного отсека, внутри которого располагалась сближающе-корректирующая двигательная установка, а на его внешней поверхности - две панели раскрывающихся после запуска в космическое пространство солнечных батарей;

- тороидального навесного орбитального отсека, который располагался около базового шпангоута агрегатного отсека и сбрасывался после стыковки с ракетным блоком.

Ракетный блок 9К состоял из двух основных частей: ракетного модуля “Союз-БМ” и базового навесного отсека “Союз-БН”. Ракетный модуль включал в себя топливные баки, двигательную установку, аппаратуру для сближения и стыковки с кораблем 7К.

Танкер-заправщик 11К “Союз-В” должен был иметь две разновидности: “Союз-ВА” - для окислителя, “Союз-ВБ” - для горючего.

Постановление Совета Министров СССР № 346-160 от 16 апреля 1962 года предписывало ОКБ-1 начать работы по проекту космической сборки [9.5].

Первый эскизный проект комплекса 7К-9К-11К С.П.Королев утвердил 24 декабря 1962 года. 7 марта 1963 года был утвержден теоретический чертеж корабля 7К. Проспект проекта полета к Луне был подписан С.П.Королевым 10 мая 1963 года и именовался “Сборка космических аппаратов на орбите спутника Земли”. С.П.Королев ставил своей целью в ходе реализации проекта выполнить две основные задачи: “отработать стыковку и сборку на орбите и облететь Луну пилотируемым аппаратом” [9.6].

Этап проектной разработки корабля 7К завершился в 1963 году выпуском исходных данных на конструкцию и системы корабля и его спускаемого аппарата. Генерал Николай Каманин писал о проекте “Союз”:

“21 января (1963 года - С.Ч.)

Более трех часов вместе с генералами Мишуком, Холодковым и группой офицеров ВВС работали в ОКБ-1. Константин Петрович Феоктистов и другие инженеры и конструкторы доложили нам основные данные, назначение и принципы использования космического корабля “Союз”. Главная идея “Союза” осуществление стыковки на орбите с целью обеспечения длительных полетов научного и военного назначения. В комплекс “Союз” входят три составные части:

1) трехместный космический корабль 7К (массой 5,5 тонн) с бытовым отсеком и спускаемым аппаратом;

2) ракета 9К (общей массой 18 тонн) с двигателями и запасом топлива для маневрирования корабля на орбите и доразгона его до второй космической скорости (тяга основного двигателя - 0,45 тонны, а двигателей ориентации от одного до десяти килограммов; масса топлива при полной заправке баков ракеты составляет 14 тонн; для полной заправки необходимы четыре стыковки с танкерами;

3) танкер 11К (массой 5 тонн) для доставки на орбиту двухкомпонентного топлива.

Проектом предусматривается, что комплекс “Союз” должен функционировать на круговой околоземной орбите высотой 250 километров в течение трех лет со сменой экипажей, дозаправкой, проведением профилактического ремонта и заменой агрегатов. Ресурсы корабля 7К позволяют осуществить полет на удаление до 400 тысяч километров (пилотируемый облет Луны). Разрабатываются и военные варианты корабля: “Союз-П” (перехватчик) и “Союз-Р” (разведчик).

Установленные на корабле бортовые средства поиска, обнаружения и сближения (массой 400 килограммов) обеспечивают полностью автоматическую без участия экипажа - стыковку на орбите, но предусматривается и ручное (визуальное) управление процессом стыковки с расстояния 300 метров. Спуск корабля с орбиты - неуправляемый; ОКБ-1 категорически отвергает использование на “Союзе” каких-либо крыльев. Чтобы не задерживать решение главной проблемы - стыковки в космосе, - ВВС вынуждены снять свои предложения об установке на корабле “крылышек”. Посадка спускаемого аппарата осуществляется с помощью парашютно-реактивной системы, при этом скорость спуска на парашюте не превышает 10 метров в секунду, а скорость в момент приземления при нормальной работе тормозных двигателей равна нулю. Индивидуальные парашюты и скафандры для членов экипажа не предусматриваются: рекомендации ВВС о необходимости иметь на “Союзе” скафандры остались нереализованными (и это пренебрежение скафандрами сыграет через восемь лет, в 1971 году, роковую роль и приведет к гибели экипажа космического корабля “Союз-11” - Георгия Добровольского, Владислава Волкова и Виктора Пацаева - С.Ч.).

В целом проект производит хорошее впечатление, но его разработка затягивается, и первый одиночный (без стыковки) полет корабля 7К может состояться не раньше второй половины 1964 года.

21 марта (1963 года - С.Ч.).

С 10 до 14 часов проходило заседание Президиума Межведомственного совета по освоению космического пространства и одновременно заседание экспертной комиссии по “Союзу”.

Королев в своем докладе изложил основные идеи проекта “Союз” и принципы их осуществления. Главное в эскизном проекте “Союз” - стыковка на орбите. Освоение стыковки на орбите - это новая, более высокая ступень освоения космоса. Стыковка позволит осуществлять полеты большой длительности (месяцами). С использованием только имеющихся носителей можно будет осуществить пилотируемый облет Луны, а с носителем Н-1 (вывод на орбиту до 70 тонн) возможен будет полет экипажа на Луну, Марс и Венеру; появится возможность создавать постоянные орбитальные станции, менять экипажи на орбите, оказывать помощь экипажам, терпящим бедствие в космосе, и решать другие задачи.

Все одобрительно отзывались о главной идее “Союза” - стыковке, - но одновременно указывали и на большие трудности ее осуществления. Вопросы, которые задавали Челомей, Глушко и другие, показали их полное незнание проекта, но, тем не менее, он был единогласно одобрен. Королев заявил, что “Союз” будет летать уже летом 1964 года. Будет отлично, если не весь комплекс “Союза” (7К, 9К, 11К), а хотя бы только 7К (корабль с экипажем) совершит первый полет в 1965 году. ВВС имеют громадный опыт дозаправки самолетов в воздухе, и этот опыт нужно использовать при освоении стыковки космических кораблей” [9.4].

В июле 1963 года начался выпуск конструкторской документации на космический корабль 7К. В постановлении Совета Министров СССР № 11284-435 от 3 декабря 1963 года работы ОКБ-1 по теме 7К-9К-11К “Союз-Л1” были поддержаны [9.5].

Еще один проспект об этой же программе был подготовлен в ОКБ-1 под руководством С.П.Королева в 1964 году и назывался “Орбитальный ракетный комплекс “Союз” [9.7].

Слабая сторона проекта Л1 образца 1963 года была, прежде всего, в большом количестве автоматических стыковок на околоземной орбите (тема, которая к тому времени еще вообще не была отработана ни в Советском Союзе, ни в США). Кроме того, испытания в 1964 году новой мощной ракеты-носителя УР500К уже в ближайшей перспективе делали создание на околоземной орбите дозаправляемых ракетных блоков невыгодным. Модификации УР500К за счет наращивания числа ее ступеней позволяли вывести в космос полезную нагрузку до 20 тонн.

Существенно влияло на работу над программой “Л” и то обстоятельство, что конструкторское бюро С.П.Королева было к тому времени (1962 - 1964 годы) серьезно перегружено разработками по другим темам. ОКБ-1 вело работы по военной тематике, по пилотируемым кораблям и по межпланетным станциям. Хотя с начала 60-х годов и наметилась тенденция постепенно передавать некоторые темы для разработки в собственные филиалы и фирмам, родственного направления, но общая нагрузка на “главное ракетно-космическое предприятие страны” была еще очень высока. Выступая 10 ноября 1964 года на девятой партийной конференции ОКБ-1, С.П.Королев вынужден был констатировать:

“В 1964 году мы имели 24 темы. Обстановка была сложная. На 1965 год - 9-10 тем, одну закончим в 1964 году, три - в 1965 году. К концу 1965 года будем иметь 5-6 тем. Но темы сложные” [9.8].

Но и 1965 год не принес облегчения. Генерал Николай Каманин в своих дневниках вспоминает об одном из разговоров с Сергеем Королевым на эту тему:

26 февраля (1965 года - С.Ч.)

“Королев настойчиво повторял, что ВВС (Военно-воздушные силы СССР - С.Ч.) могут делать для освоения космоса много больше того, что делают сейчас, и, поясняя эту мысль, сказал: “Мы ведь не чисто космическое бюро, на нас “висят” боевые ракеты - мы перегружены до предела и часто делаем не то, что хотелось бы делать...” Да, Королев абсолютно прав, мы - ВВС и, особенно, Министерство обороны в целом - не делаем и десятой доли того, что могли бы делать для освоения космоса” [9.9].

Несмотря на достаточно большое число задействованных для работ по ракетно-космическим направлениям подразделений, такой объемный фронт работ мешал конструкторам - и, прежде всего, самому руководству конструкторского бюро - сосредоточиться на одной тематике. Это не могло не сказаться на темпах и качестве работ. Отставание программы “Л” от американского проекта “Аполлон” росло с каждым днем. Уже в 1962 году генерал Николай Каманин с тревогой отмечал:

“23 июня.

...Из-за плохого общего руководства космосом и многочисленных ведомственных тяжб, а также споров, успехи нашей страны в космосе за 1962 год очень скромные. Опасность того, что Америка в 1963-1964 годах обгонит нас в космосе, все возрастает, а мы пока ничего не предпринимаем, чтобы вновь оторваться от наседающего конкурента. На днях получили послание Кеннеди Конгрессу о достижениях США по авиации и космосу за 1961 год. На этом документе есть резолюция Малиновского: “Товарищу Вершинину. Изучить. Коротко изложить существо вопроса, доложить Ваши выводы и предложения”. Вершинин поручил мне подготовить этот материал. Буду пытаться использовать этот повод, чтобы убедить Руденко, Вершинина, а главное, Малиновского в срочной необходимости укрепления военного космоса и особенно программы пилотируемых космических полетов. Америка правильно решила: не жалеть средств на космос, централизовать работы по космосу в стране (НАСА) и в военных ведомствах (ВВС), а главное внимание в программе освоения космоса сосредоточить на пилотируемых полетах и на планах освоения Луны. Если Америка с ее более высокоразвитой электроникой и радиотехникой отдает пальму первенства в космосе не автомату, а человеку, то нам, имеющим пока более слабую автоматику, сам Бог велел отстаивать решающую роль человека в космических полетах. Но вопреки здравому смыслу у нас многие выступают за автоматику и против человека. Это может показаться и странным и глупым, но, к сожалению, это так. Это результат того, что военным космосом руководят люди, ничего не знающие о космосе.

29 августа.

Десятки наших официальных предложений в этом направлении пропадают, как в бездонной яме, в недрах канцелярии министра (обороны СССР - С.Ч.). Я еще лишний раз убедился, что без личного вмешательства Хрущева в космические дела, едва ли будет возможно повести их в желательном для нас направлении, а именно: сконцентрировать управление и сосредоточить все силы и средства на главном - освоении космоса человеком, осуществлении пилотируемых полетов на Луну, создании орбитальных станций. Многие из наших высоких руководителей забывают, что достижения в космосе это - успехи в науке, технике, обороне и потому это - самая большая политика” [9.4].

Существенные изменения претерпевают и планы С.П.Королева по созданию ракеты-носителя Н-1. План советской лунной экспедиции постоянно меняется. В своих дневниках в 1964 году генерал Николай Каманин с нарастающим скептицизмом относительно лунных планов СССР писал:

“12 февраля.

Н.Ф.Кузнецов, В.Н.Холодков и я вчера были в Кремле и более двух часов беседовали с О.Г.Ивановским.

Ивановский сообщил нам, что есть одобренный ЦК КПСС план посылки экспедиции на Луну в 1968-1970 годах. Для этой цели будет использована ракета Н-1, способная вывести на орбиту 72 тонны, а так как вес корабля, рассчитанного на полет к Луне, прилунение и возвращение на Землю, будет составлять около 200 тонн, то потребуются три ракеты Н-1 и две стыковки на орбите. Весь этот проект у нас еще только на бумаге, а американцы уже многое сделали для осуществления полета на Луну. Короче говоря, у меня нет былой уверенности, что мы будем на Луне раньше американцев. Конечно, многое в этих прогнозах можно еще изменить в нашу пользу, но для этого нужны срочные и решительные мероприятия. Смирнов и Келдыш с такой задачей не справятся, и в этом им крепко “помогут” Малиновский, Крылов и Руденко.

Перспектив укрепления руководства космонавтикой в государственном масштабе не видно, нет и попыток целенаправленно объединить усилия всех ведомств. Нет твердого планирования, нет конкретного и ответственного руководства; средства и усилия не концентрируются, а продолжают распыляться. В такой обстановке невозможно добиться больших успехов. Из разговора с Ивановским я для себя сделал вывод: не переоценивать достижения наших ОКБ и институтов, “шевелить” их как можно чаще и многое делать своими силами.

13 апреля (1964 года - С.Ч.)

Королев наговорил космонавтам горы небылиц. Он считает, что в 1968 году можно будет слетать на Луну и обратно без стыковок на орбите и без предварительного облета Луны. У Сергея Павловича полный сумбур в голове, и напрасно он свои идеи излагает космонавтам. Для подготовки космонавтов к полетам нужны твердые, хорошо продуманные планы полетов, а не прожекты и мечтания. А в том, что в СССР нет таких планов, больше всего виноваты Королев и Келдыш.

19 июня

Сегодня я прочитал большое интервью Вернера фон Брауна о сроках и возможностях полета на Луну. Он подтвердил свою уверенность в том, что до 1970 года американцы побывают на Луне и вернутся на Землю. Он высказался и о возможных новых космических подвигах русских, но твердо заявил, что достигнутый размах работ в США скоро должен обеспечить им ведущую роль в космосе. К сожалению, он прав. Мы способны еще продемонстрировать несколько захватывающих дух трюков, но у нас уже нет оснований утверждать, что мы сохраним лидерство в космосе. Полеты “Восхода” и “Выхода” (то есть “Восхода-2” -С.Ч.) могут на 1-2 года замаскировать наше отставание от Америки и удовлетворить честолюбивые устремления Хрущева, но для специалистов уже сейчас ясно, что мы отстаем, а в случае неудач с “Восходом” или “Выходом” провал нашей космической программы станет очевидным для всех” [9.10].

К середине 1964 года советскому руководству стало окончательно ясно, что лунная программа СССР отстает от американской, и астронавты США могут и первыми облететь Луну, и оказаться первыми на ее поверхности. Это понимали уже и многие из руководителей советской космической программы, в том числе и В.Н.Челомей, который в конечном итоге и вышел на Н.С.Хрущева с предложением реализовать в кратчайшие сроки более простой проект облета Луны кораблем ЛК-1.

Аргументы показались убедительными советскому руководству, и приоритет был отдан программе Владимира Челомея, которая предусматривала облет Луны космическим кораблем ЛК-1, выводимым в космос ракетой-носителем УР500К. 3 августа 1964 года В.Н.Челомей подписывает аванпроект будущего космического корабля. Программа разработки пилотируемого корабля для облета Луны получила название ЛК-1. Первоначально планировалось, что ЛК-1 с одним космонавтом на борту должен будет по петлеобразной траектории облететь Луну без выхода на орбиту ее спутника и после необходимой коррекции орбиты вернуться на Землю. Позднее, уже в ходе уточнения весовых и габаритных характеристик космического корабля и выбранной для его запуска ракеты-носителя, проектанты смогли разместить в корабле ЛК-1 еще одного космонавта. Таким образом, облет Луны по программе ЛК-1 должен был выполнить экипаж в составе двух космонавтов. Внешне космический корабль ЛК-1 отдаленно напоминал основной блок американского лунного корабля “Аполлон”: конусообразный пилотируемый отсек, цилиндрический отсек оборудования и двигательной установки. Но габариты и вес “Аполлона” были существенно больше.

Намечалось, что запуск космического корабля ЛК-1 будет осуществляться с использованием трехступенчатой ракеты-носителя УР500К, которая также разрабатывалась в ОКБ-52 В.Н.Челомея и впоследствии получила наименование “Протон”. С околоземной орбиты корабль должен был стартовать к Луне.

Генерал Николай Каманин писал в своем дневнике:

“21 августа 1964 года.

Вчера и сегодня изучал решение ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 655-268 от 3 августа 1964 года. Решение обязывает В.Н.Челомея на базе ракеты-носителя УР-500 подготовить и осуществить в 1967 году пилотируемый облет Луны.

14 сентября 1964 года.

По мнению Сергея Павловича, Челомей с использованием своей ракеты УР-500 не сможет без стыковки выполнить облет Луны. Королев предлагал Челомею вместе заняться стыковкой, но последний решил делать новую ракету УР-700 и обойтись без стыковки.

16 августа 1965 года.

Звонил С.П.Королев. Он недоволен тем, что Челомей начинает строить корабли для облета Луны. Сергей Павлович давно вынашивает мысль захватить монопольное право на строительство космических кораблей и пытается найти среди военных поддержку своим планам. Решением ЦК КПСС и Совета Министров СССР Челомей обязывается построить за 1966 год и первый квартал 1967 года 12 кораблей для облета Луны. Больше года ОКБ-52 работает над выполнением этого задания, и было бы вредно сейчас менять исполнителя. Объем работ и количество строящихся космических кораблей быстро растет, поэтому для дела освоения космоса было бы полезно, чтобы корабли строили несколько фирм, а не одна”.

В те годы многие руководители в СССР любили приврать о своих успехах и победах. Не обошла эта “мода” и советских ракетчиков. Так, 16 июля 1964 года состоялся первый запуск ракеты-носителя УР-500 в двухступенчатом варианте с площадки №81 космодрома Байконур. После выхода на орбиту тяжелый научный спутник Н-4 получил собственное имя “Протон-1”. Соответственно и эту ракету-носитель со всеми последующими ее модификациями стали тоже называть “Протон”. В сообщении ТАСС, сделанном после запуска ракеты-носителя и спутника, был объявлен вес спутника в 12,2 тонны при том, что его реальный вес был в полтора раза меньше - около 8,3 тонны. Для чего это было сделано? Видимо, это была очень неуклюжая попытка хотя бы на словах уйти вперед американцев, которые еще 27 октября 1961 года - всего через пять месяцев после исторической речи президента США Джона Ф. Кеннеди об объявлении программы высадки человека на Луну - осуществили запуск ракеты-носителя “Сатурн-1”, имевшую грузоподъемность 10,7 тонны. Мол, пусть будут враки, но хотя бы на словах Америку обгоним.

Главный конструктор советской космической техники очень критично оценивал “лунный замах” своего конкурента Владимира Николаевича Челомея. В записке на имя Леонида Ильича Брежнева Сергей Павлович Королев писал:

“По теме УР-500 не может быть осуществлен даже круговой облет Луны, а лишь пролет мимо нее, на что, по нашему мнению, нецелесообразно расходовать столь крупные силы и средства (очень интересный вывод, но почему он делается только применительно к работам Челомея и не делается относительно лунных планов самого Королева? - С.Ч.). Положение работ, в настоящее время, по новым вариантам УР-500 создает видимость успехов, но не решает главной задачи”.

Королев предложил работы по УР-500 прекратить и сосредоточить силы на создании и отработке ракеты-носителя Н-1.

Но в ЦК КПСС не спешили соглашаться с мнением Главного конструктора.

24 марта 1966 года совершила первый полет новая советская ракета “Протон-К” (УР500К). Это была  ракета-носитель для облетной лунной экспедиции советских космонавтов.

Советские планы предусматривали изготовление в течение двух лет (в 1965-1966 годах) не менее 12 кораблей типа ЛК-1. Первый полет корабля планировался на середину 1967 года. При двух удачных пусках третий полет ЛК-1 уже мог стать пилотируемым. Ожидалось, что при благоприятном развитии событий он состоится в третьем-четвертом квартале 1967 года -как раз к пятидесятилетию Великой Октябрьской социалистической революции. Проект был эффектный, но очень простой по своему замыслу - просто стартуем с Земли и совершаем в пространстве что-то вроде прыжка через Луну. Примерно тоже происходит, если взять пластмассовый шарик для настольного тенниса и перебросить его через висящую под потолком люстру.

Однако проекту ЛК-1 не суждено было воплотиться в металл. 13 октября 1964 года, чуть более чем через два месяца после официального начала проекта, с должности Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР был смещен Н.С.Хрущев, сын которого работал в ОКБ-52 В.Н.Челомея. В.Н.Челомея, “любимчика Никиты”, стали постепенно прижимать. Закрываются проекты ракеты-носителя УР200, пилотируемых кораблей “Ракетоплан” и “Космоплан”. В разработке у фирмы В.Н.Челомея из программы облета Луны остается только ракета-носитель УР500К (“Протон”).

Есть и другое мнение о причинах передачи проекта пилотируемого облета Луны из конструкторского бюро В.Н.Челомея на фирму С.П.Королева. Во-первых, работы по проекту ЛК-1 начали существенно отставать от предложенного самим В.Н.Челомеем плана. Изготовление корабля “в металле” было обещано еще в первом квартале 1965 года. Но 1965 год подходил к концу, а ни один ЛК-1 еще не был поставлен даже на испытательный стенд. Более того, становилось ясным, что и в следующем 1966 году изготовление корабля не начнется. А за океаном “Аполлон” был уже изготовлен, макеты и опытные образцы корабля начали проходить серию испытаний. По оценкам экспертов, к середине 1967 года основной блок космического корабля “Аполлон” при благоприятном развитии событий вполне мог бы быть готов к запуску в космос и к осуществлению окололунной экспедиции. Это означало, что СССР существенно отстает в лунной гонке, и США имеют шанс первыми отправить человека в полет вокруг естественного спутника Земли.

Немалую роль в отставании работ по ЛК-1 от графика сыграло то, что у ОКБ-52 еще не было опыта создания пилотируемых космических аппаратов “в металле”, да еще и в жестко оговоренные сроки. ОКБ-52 остро не хватало человеческих и финансовых ресурсов, производственных площадей. Существенное влияние на торможение процесса разработки оказывали и работы по испытаниям и доводке ракеты-носителя УР500К “Протон”. К концу 1965 года сложилась ситуация, когда ракета-носитель для пилотируемого полета вокруг Луны у В.Н.Челомея уже была, а собственно полезной нагрузки для осуществления такой экспедиции еще не было. Поэтому советское руководство и решило “помочь” ОКБ-52: УР500К оставили на доработку фирме Челомея, а вместо полезной нагрузки решили использовать в несколько измененном виде космический корабль, который разрабатывался в ОКБ-1 С.П.Королева.

Была и вторая зримая причина для закрытия проекта. К концу 1965 года становилось уже совершенно ясно, что само возникновение программы пилотируемого облета Луны в ОКБ-52 фактически без увязки с другими проектами исследования естественного спутника Земли было ошибкой, которая превратила эту программу в тупиковую ветвь развития советской космонавтики. Действительно, если США готовились к пилотируемому облету Луны в рамках одной программы “Аполлон”, и выполнение этой задачи было всего лишь одним из этапов на пути реализации программы высадки человека на Луну в целом, то в СССР зачем-то выделили проект ЛК-1 в отдельную программу, одновременно продолжая работы по высадке советских космонавтов на лунную поверхность в рамках других программ, разрабатываемых и собственно ОКБ-52, и другими конструкторскими бюро. Что же касается корабля ЛК-1, то он мог быть использован только для одной цели -для облета Луны и только по пролетной траектории, без выхода его на орбиту вокруг естественного спутника Земли. Это означало, что даже если бы ставилась задача создания окололунной космической базы -реально в те годы никто эту задачу не ставил, - ЛК-1 не смог бы выполнять без существенной доработки даже роль транспортного корабля на маршруте Земля -окололунная орбита - Земля: на нем не было ни стыковочного узла, ни оборудования для сближения с окололунной станцией, ни двигателей для такого сближения. ЛК-1 был всего лишь двухместным космическим аппаратом для облета Луны по петлеобразной траектории. В.Н.Челомей и его сотрудники, задумывая проект ЛК-1, фактически повторили ошибку С.П.Королева в проекте “Л”.

Кроме того, была слабо продумана и программа использования корабля ЛК-1 в рамках самого проекта облета Луны. Как уже отмечалось выше, предполагалось изготовить не менее 12 кораблей этого типа. 2-3 из них требовались для проведения различных наземных испытаний и отработки технологии подготовки к полету, еще 2 или 3 должны были участвовать в околоземных испытательных полетах. Для пилотируемого облета Луны по петлеобразной траектории оставалось 6-8 кораблей ЛК-1. Но обоснованной научной программы для экспедиции вокруг Луны без выхода на орбиту ее спутника не было. Решить же задачи фотографирования Луны с пролетной орбиты вполне могли бы и автоматические станции (что, кстати, и было несколькими годами позже сделано в рамках выполнения программ “Зонд” и “Луна”). Значит, и с этой точки зрения программа ЛК-1 являлась тупиковой и малоперспективной.

Свое недовольство осуществлением лунной программы начало проявлять и Министерство обороны СССР в лице маршала Малиновского. Генерал Николай Каманин отмечал:

“2 февраля (1965 года - С.Ч.)

Вечером я доложил Главкому о намечаемых нами мерах по улучшению планирования работы космонавтов. Вершинин согласился с нами, но предупредил: “Не нажимайте на Луну”. Он сказал, что на последнем заседании коллегии МО маршал Малиновский заявил буквально следующее: “Мы не можем и не будем заниматься сверхмощными космическими носителями и полетами на Луну, пускай этими делами занимается Академия наук...” Я ответил Вершинину, что это высказывание Малиновского не ново и что оно характерно для его позиции в космических делах, но нам, тем не менее, необходимо резко активизировать участие организаций ВВС в освоении Луны. Вершинин при мне переговорил по телефону с маршалом Крыловым, они договорились вместе защищать перед Малиновским необходимость наращивать усилия военных в космосе. Вершинин и Крылов поручили мне подготовить от их имени письмо министру с обоснованием активизации космической деятельности МО” [9.10].

Итак, после смещения в октябре 1964 года Н.С.Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР все работы по пилотируемой лунной программе в части создания космических кораблей вновь перешли в руководимое С.П.Королевым конструкторское бюро.

Летом 1965 года многим становится уже ясным, что США догоняют СССР в гонке космических амбиций. Генерал Николай Каманин констатирует:

“27 августа (1965 года - С.Ч.)

За последний год американцы добились решающих успехов в космосе: полеты “Маринера-4”, “Рейнджеров-7 и -8”, “Джемини-4” и, наконец, рекордный полет “Джемини-5”. Казалось бы, есть все основания забеспокоиться и задать себе вопрос: в чем дело, почему США нас обгоняют? Но Малиновский и Генштаб и сейчас хранят гробовое молчание, как будто все идет так, как надо. Мы пять лет утверждали, что социализм - лучшая стартовая площадка для полетов в космос. И вот США доказали, что это не совсем так. У нас есть возможности еще раз вырваться вперед и первыми быть на Луне, но для этого нужно убрать Малиновского, передать космонавтику от Крылова к Вершинину и допустить космонавтов к руководству космическими делами. Но на такие решения ЦК и правительство не пойдут, значит, наше отставание будет продолжаться. Перспектива мрачная, работать в такой обстановке тяжело, но работать нужно” [9.10].

Концентрация усилий по осуществлению лунного проекта в конструкторском бюро С.П.Королева не добавила логики в реализацию советской лунной программы. В 1965 году было принято решение продолжить осуществление параллельно двух отдельных лунных программ. Облет Луны должна была обеспечить “связка” ракеты УР500К (“Протон”) и упрощенного космического корабля 7К (без бытового отсека), а посадку на Луну - комплекс, состоящий из нового корабля Л3 (Лунный орбитальный корабль), посадочного модуля ЛК (Лунный корабль) и сверхмощной ракеты Н-1.

Известный советский конструктор ракетной техники Владимир Сыромятников позднее писал:

“Что касается нашего облета Луны, то решение объединить усилия двух “конкурирующих фирм” приняли той же осенью 1965 года, когда комиссия Келдыша, наконец, подвела итоги конкурентной борьбы с Челомеем, осознав состояние его проекта ЛК-1 по плакатам и деревянным макетам, не сулившим быстрых побед. Так родился проект соединения трехступенчатой ракеты-носителя “Протон” Челомея с четвертой ступенью (с той же самой ракетный блок “Д”) Королева и его лунником Л1, который пришлось делать меньше и легче “Союза”, чтобы уложиться в жесткий лимит”.

По своему замыслу новый проект советского лунного облетного корабля был компромиссным решением с самого своего замысла. Двухместный корабль 7К-Л1 (11Ф91) выводился на околоземную орбиту с высотой примерно 200 километров с помощью трехступенчатой ракеты-носителя “Протон” (УР500К) и включения разгонного блока Д (11С824). Масса корабля 7К-Л1 составляла 5,68 тонны. С помощью второго включения разгонного блока Д корабль 7К-Л1 переводился на траекторию перелета Земля-Луна. В полете была возможность несколько раз откорректировать траекторию с помощью двигательной установки корабля. Пролетев на близком расстоянии от Луны, 7К-Л1 возвращался к Земле. Спускаемый аппарат корабля, аналогичный по форме орбитальному кораблю 7К-ОК “Союз”, входил в атмосферу со второй космической скоростью и совершал управляемый спуск, а затем мягкую посадку.

В отличие от корабля 7К-ОК “Союз” лунный облетный корабль 7К-Л1 состоял всего из двух отсеков: спускаемого аппарата и приборно-агрегатного отсека. Их размеры полностью повторяли габариты отсеков корабля 7К-ОК “Союз”. В спускаемом аппарате имелись кресла-ложементы для двух космонавтов, которые совершали весь полет без скафандров. Диаметр спускаемого аппарата составлял 2,18 метра, масса -около 2,9 тонн, общий объем - 5,5 кубических метров.

Поскольку 7К-Л1 должен был входить в земную атмосферу со второй космической скоростью, на него было нанесено новое теплозащитное покрытие. Максимальные перегрузки при управляемом спуске корабля 7К-Л1 при двойном погружении в атмосферу составляли примерно 6,5 единиц.

При внешнем сходстве приборно-агрегатных отсеков кораблей 7К-ОК и 7К-Л1 их начинка коренным образом отличалась - на лунном облетном корабле и система управления, и приборное оборудование были другими, соответственно цели его полета.

Все прекрасно понимали, что главная задача программы 7К-Л1 была чисто политической. Требовалось опередить американцев в облете Луны - и более ничего. Единственной научной задачей “прыжка через Луну” было выполнение фотосъемки части поверхности Луны с близкого расстояния. То есть, по сути, повторить операции, которые уже выполняли “космические роботы” “Луна-3” и “Зонд-3”. В пилотируемом варианте корабля “7К-Л1” должны были устанавливаться два кресла с амортизаторами системы “Казбек”, фотоаппарат “Салют-1М” с дополнительным длиннофокусным объективом “Таир-33С”, кинокамера “16ЛК-К1” Красногорского завода, автоматический фотоаппарат “АФА-БАМ”, фотоаппарат “СКД”, индивидуальные дозиметры. Космонавты должны были совершать полет в спортивных костюмах, без спасательных скафандров.

Генерал Николай Каманин довольно жестко оценивал в своем дневнике летные характеристики лунного облетного корабля 7К-Л1:

“27 апреля 1966 года.

Комаров, Фролов и Смирнов доложили о заседании макетной комиссии ОКБ-1 по Л-1. Корабль Л-1, по мнению специалистов ВВС и космонавтов, выполняется по проекту, который по качеству и надежности уступает ”Востокам” и “Восходам”. Главные недостатки корабля: отсутствие скафандра, запасного парашюта корабля и УКВ-сигналов при спуске на парашюте. УКВ-сигналы начинают выдаваться только через 10 секунд после приземления. Есть много и других, более мелких недостатков, на исправление которых ОКБ-1 дало согласие. Однако ОКБ-1 категорически возражает против размещения на корабле Л-1 скафандра и запасного парашюта и усиления его радиосредств. Возражения, как всегда, мотивируются ограничением веса и отсутствием времени на доработку. Более двух лет назад было принято решение ЦК КПСС и Совета Министров СССР о постройке лунных кораблей. Это решение промышленностью не выполнено. Два года пропали впустую, а сейчас (секретарь ЦК КПСС Дмитрий - С.Ч.) Устинов “жмет”, чтобы в 1967 году состоялся облет Луны. Но чудес не бывает — за один год хороший космический корабль не создашь. Вот почему появляются корабли типа Л-1”.

Постоянные изменения космической программы Советского Союза замедлили работы по созданию корабля для облета Луны почти на два года - только в 1966 году началась сборка нескольких кораблей 7К-Л-1 на заводе в Подмосковье. Лунные планы снова пришлось корректировать:

“24 декабря 1966 года.

Провели первое заседание Госкомиссии по Л-1 под председательством Тюлина. Доклады о готовности корабля Л-1, носителя УР-500К и старта сделали Мишин, Челомей и Бармин.

Это заседание хорошо уже тем, что впервые в официальной обстановке встретились руководители всех ведущих организаций, которым предстоит многое сделать, чтобы выполнить облет Луны космонавтами до ноября 1967 года - к 50-летию Октябрьской революции. Решено первый облет Луны кораблем Л-1 с космонавтами на борту запланировать на 26 июня 1967 года, а до этой даты выполнить четыре полета кораблей Л-1 без экипажа.

Для вывода лунных кораблей на орбиту будет использована ракета УР-500К, способная поднять 19 тонн. Ракета УР-500К - это модификация ракеты УР-500, уже четыре раза выводившей в космос спутники “Протон” весом более 12 тонн: к двухступенчатой УР-500 добавляется третья ступень - получается УР-500К. По расчетам она может обеспечить прямой полет вокруг Луны и обратно на Землю, но так как УР-500К еще не летала, то в целях повышения надежности полетов Мишин предлагает осуществить подсадочный вариант: ракета УР-500К выводит на околоземную орбиту корабль Л-1 без экипажа, а носитель “Союз” выводит на ту же орбиту корабль 7К-ОК (“Союз”) с экипажем, корабли производят стыковку, и космонавты через открытый космос переходят из корабля 7К-ОК в корабль Л-1, после чего корабли расстыковываются, 7К-ОК идет на посадку на Землю, а Л-1 разгоняется и уходит в облет Луны. После того, как будут выполнены 4-6 пусков УР-500К, можно будет осуществить и прямой полет к Луне корабля Л-1 с экипажем. Пока же надо, по-видимому, готовиться к обоим вариантам облета. Вариант со стыковкой более сложный и более дорогой. Мне больше по душе прямой полет, но пока не будет уверенности в надежности ракеты УР-500К, мы вынуждены готовиться к акробатическим номерам со стыковкой и переходом космонавтов из корабля в корабль” [9.11].

В начале 1967 года корабль 7К-Л1 был готов к старту. Перед стартом к Луне в пилотируемом варианте требовалось провести испытания корабля в автоматическом режиме, как в околоземном пространстве, так и на лунной трассе. Все работы планировали выполнить весной 1967 года с тем, чтобы 26 июня 1967 года осуществить первый пилотируемый облет Луны.

Кроме того, в то же время велись и работы по второму этапу лунного проекта. Высадку советского космонавта на Луну должны были обеспечить сверхмощная ракета Н-1 и космический корабль Л-3. Решение о создании тяжелой ракеты, способной вывести на околоземную орбиту нагрузку около 40-50 тонн, было принято правительством Н.С.Хрущева еще в 1960 году, примерно за год до официального объявления президентом США Джоном Кеннеди программы полета на Луну корабля “Аполлон”. Несколько позднее при АН СССР для разработки научной программы полета был создан специальный Лунный комитет.

Первоначально старт Н-1 планировался на 1963 год. Это был совершенно нереальный срок. Человек едва шагнул в космос, всего лишь несколько одноместных кораблей облетели Землю - и вдруг сразу лунная экспедиция. Следовало сначала накопить опыт полетов, решить ряд серьезных технических проблем. Поэтому сроки начала работ над сверхмощной ракетой постоянно сдвигались, в первоначальный проект вносились существенные изменения. Так, в сентябре 1965 года генерал Николай Каманин отмечал:

“1 сентября.

Королев с удовольствием рассказал мне о ходе работ по ракете Н-1. Она должна быть готова в металле к концу 1965 года и будет способна выводить на околоземную орбиту 90 тонн, а после установки форсированных двигателей - и все 130 тонн полезной нагрузки. Королев думает, что для первых экземпляров ракеты Н-1 полезной нагрузкой может служить “горсть” кораблей “Союз” [9.10].

Чувствуя отставание отечественной космонавтики от американской, советские покорители космоса решили напрямую обратиться с этой проблемой к руководителю СССР Л.И.Брежневу. Генерал Николай Каманин вспоминал:

“1 ноября (1965 года - С.Ч.).

Уже в 1967 году можно было бы осуществить облет Луны и вернуться на Землю, а года через 2-3 и побывать землянам на своем вечном спутнике. Каких-нибудь 4-5 лет пройдут быстро и незаметно, и нога человека ступит на Луну. Я всегда верил, что это будет наш советский человек, но последнее время в этой моей уверенности все чаще появляются сомнения...

Американцы развернули для освоения космоса грандиозные силы, кое в чем они уже опережают нас. Мы меньше выделяем средств на космонавтику и очень плохо их используем. О главных наших недостатках в работах по исследованию космоса космонавты написали письмо Брежневу, 22 октября Гагарин передал его лично помощнику Брежнева - Морозову. Сегодня уже 1 ноября, а Брежнев еще даже не читал письмо космонавтов, он находит время заниматься делами Алжира, Замбии и другими “срочными” проблемами, но у него нет часа времени, чтобы поинтересоваться, почему мы отстаем в космосе. Надежды на маршала Гречко также минимальны: он не пойдет против Малиновского. Наша космонавтика остается разъединенной, плохо управляемой, ошибки продолжаются” [9.10].

Только в ноябре 1966 года, уже после смерти С.П.Королева, специальная экспертная комиссия во главе с президентом АН СССР М.В.Келдышем утвердила эскизный проект лунной экспедиции.

Предполагалось создать мощную ракету Н-1 с грузоподъемностью 95 тонн и двухместный пилотируемый корабль Л3. Это позволяло в специальном посадочном модуле ЛК доставить на поверхность Луны одного из космонавтов, оставив второго в орбитальном корабле на окололунной орбите. После выполнения программы работ на Луне, посадочный модуль стартовал в космос и стыковался с орбитальным кораблем. Затем оба космонавта на борту корабля Л3 возвращались на Землю. В феврале 1967 года было принято постановление правительства о графике работ по реализации лунного проекта. Первый старт ракеты Н-1 был намечен на второй-третий квартал 1967 года. Высадка советского космонавта на Луну планировалась на второе полугодие 1968 года.

Однако производство не поспевало за планами. Хотя собственно производственные работы над ракетой Н-1 (или, как ее еще называли, изделием № 52) начались еще в сентябре 1963 года. Одной из причин двухгодичного отставания от графика явилась плохая организация работы, как самих заводчан, так и их смежников. Детали и узлы для Н-1 делали более 500 организаций 26 различных ведомств. Единого центра по руководству технологической подготовкой лунной программы не было, задания давались заводам часто не по профилю, поставки срывались. Как вспоминал позднее Главный конструктор Н-1 В.П.Мишин, зачастую даже министр с министром не могли договориться. Существовавшая в СССР командно-административная система управления народным хозяйством еще раз продемонстрировала свою неэффективность и неповоротливость.

Очень сильно сказалась на выполнении лунной программы и внезапная смерть в январе 1966 года С.П.Королева. При Королеве советская космонавтика двигалась своим оригинальным путем, конструкторы находили нетрадиционные и смелые решения. Но “сверху” - из ЦК КПСС и Совета Министров СССР - шло постоянное давление. После ухода из жизни Сергея Королева, во второй половине 60-х идеологическое давление “верхов” на “низы” еще более усилилось, часто спускались указания отправить космический корабль или ракету в полет к очередному государственному празднику. Так первый старт Н-1 в правительственном графике работ был запланирован на третий квартал 1967 года не случайно - близилось 50-летие Октября, требовалось подтвердить “твердую поступь первого в мире социалистического государства” очередной победой в космосе. Конечно, такого рода указания существенно мешали проведению работ, лихорадили и производство, и трудовые коллективы.

Кроме того, уже на этапе проектирования советская лунная программа Л3 уступала американскому “Аполлону” по всем параметрам: если у американцев на Луну высаживалось сразу два астронавта, то советский космонавт совершал посадку в одиночестве. Советская космическая техника самими ее создателями считалась настолько ненадежной, что перед посадкой пилотируемого лунного корабля с космонавтом в районе высадки должны были сесть и быть наготове запасной беспилотный лунный корабль и автоматический “Луноход” для перевозки космонавта к запасному кораблю в случае аварии основного лунного корабля. При падении на спину космонавт, одетый в советский лунный скафандр “Кречет” не мог подняться самостоятельно. Поэтому скафандр был оборудован специальным обручем для перекатывания упавшего космонавта со спины на живот.

Сказывалось и недостаточное финансирование лунного проекта. Если США затратили на программу “Аполлон” более 25 миллиардов долларов, то Советский Союз за все годы работ “расщедрился” на собственную пилотируемую лунную программу суммой около 4,5 миллиардов рублей.

Откровенно говоря, уже во второй половине 1967 года шансов на достижение Луны советскими космонавтами не было практически никаких. Несмотря на гибель трех американских астронавтов (Вирджила Гриссома, Эдварда Уайта и Роджера Чаффи) во время пожара на космическом корабле “Аполлон” 27 января 1967 года, США ощутимо вырвались вперед в подготовке к пилотируемому полету на Луну. Советская ракета-носитель еще только проектировалась и собиралась на заводе и на космодроме, а Америка уже располагала готовыми к полетам ракетами “Сатурн-1” и “Сатурн-1Б” и практически готовой стартовать сверхмощной ракетой “Сатурн-5”. У американцев на стадии полной готовности к полету были уже и основной блок космического корабля “Аполлон”, и лунный модуль для посадки и старта с Луны космонавтов. У СССР еще не было ни лунного корабля Л3, ни лунного корабля ЛК. Единственным шансом для Советского Союза первым высадить на Луне своего космонавта было катастрофическое развитие программы “Аполлон”: если бы у американцев произошло еще две-три масштабных катастрофы с человеческими жертвами, то Конгресс США мог бы просто закрыть всю эту космическую программу.

Но США учли горький опыт катастрофы на “Аполлоне” 27 января 1967 года и существенно доработали свою космическую технику, - как космические корабли, так и ракеты-носители. За все время эксплуатации американских ракет-носителей “Сатурн-1Б” и “Сатурн-5” не было ни одного аварийного пуска. Зато советские ракеты “Протон” с лунным кораблем для облета Луны Л-1 “регулярно” падали на землю - “улетали за бугор”, как мрачно шутили советские ракетчики.

Многие считали, что Советский Союз слишком “заавтоматизировал” космические корабли советской пилотируемой программы - и это тоже сильно влияет на сроки запусков, поскольку автоматику приходится долго конструировать и отрабатывать на Земле. Так, например, генерал Николай Каманин в записи от 5 июля 1966 года в своем дневнике отмечал:

“Полеты кораблей “Союз” (7К-ОК) можно было бы осуществить еще в 1962-1963 годах, если бы Королев прислушивался к нашим советам и не гнался за полной автоматизацией процесса стыковки, а больше доверяя космонавтам, часть операций по маневру, сближению и стыковке возложил бы на экипаж. Недооценка роли человека в космосе и погоня за излишней автоматизацией систем космических кораблей “съели” у нас, как минимум, три года” [9.9].

В чем-то Каманин, конечно же, прав, автоматизация многих процессов была действительно чрезмерной. Но даже более простые корабли, с большим участием космонавтов в их управлении, вряд ли могли выйти в космос в 1962-1963 годах - выше мы уже подробно остановились на тех интригах и хаосе в перспективных разработках пилотируемых космических аппаратов, которые царили в советской космонавтике в 1962-1965 годах. “Мышиная возня” вокруг и внутри космической отрасли существенно тормозила работы.

Главным же тормозом советской программы пилотируемых космических полетов была плохая организация работ в целом и распыление усилий по множеству направлений. Американцы на рубеже 1966-1967 годов блистательно завершали программу орбитальных полетов космических кораблей “Джемини” и плавно переходили к эксплуатации лунных кораблей “Аполлон”. А Советский Союз при гораздо меньшем финансировании проектов позволял себе ставить сразу множество целей, не замечая, что при должной организации и планировании можно было достигнуть концентрации усилий, и выполнить все поставленные задачи в ходе осуществлении одного космического проекта.

В одной из работ по истории космонавтики приводятся факты загруженности ОКБ-1 (позднее было переименовано в ЦКБЭМ) в начале-середине 60-х годов минувшего века. Нагрузка на “фирму Королева” была невероятно высока:

“ОКБ-1 в начале 60-х тянуло на себе практически все космические программы страны. В 1961 году бюро занималось созданием автоматических межпланетных станций для исследования Венеры и Марса, научных спутников серии “Электрон”, разработкой новых модификаций ракеты Р-7, проектированием и изготовлением боевых ракет: жидкостной Р-9А, твердотопливной РТ-1, глобальной ГР-1. Велись также исследования, посвященные созданию пилотируемого спутника Земли в нескольких модификациях (“Востока”) и фоторазведчика на его базе (“Зенит”). Кроме того, был проект спутника связи “Молния”, создание которого оказало бы на развитие телерадиовещания поистине революционное влияние, соединив самые отдаленные уголки Советского Союза. Каждая из этих задач была совершенно нетривиальной; в США над подобными проектами обычно работали отдельные фирмы с мощным научным заделом.

Но нельзя сказать, что конструкторы этого не понимали. Все они понимали. Вскоре после выхода постановления по созданию Н1-Л3 началась передача всей межпланетной тематики в НПО им. С.А.Лавочкина, спутников связи - в Красноярск, модификаций “семерки” - в Самару, а тематика баллистических ракет постепенно отошла к Янгелю и Челомею (ОКБ-52, ныне НПО “Машиностроение”)” [9.12].

Вот и получалось, что, помимо всех прочих ракетно-космических дел, в СССР, на “фирме” Сергея Павловича Королева, а позднее Василия Павловича Мишина, в 1966-1967 годах одновременно работали над пилотируемыми кораблями:

- 3КВ (“Восход”) - для осуществления длительного полета до 20-25 суток (до июня 1966 года);

- 7К-ОК (“Союз”) - для осуществления стыковки двух пилотируемых космических кораблей на околоземной орбите;

- Л1 (“Зонд”) - для осуществления облета Луны по пролетной баллистической траектории;

- Л3 (лунный орбитальный корабль) и ЛК (лунный посадочный корабль) - для осуществления высадки космонавта на лунную поверхность.

И в конструкторском бюро, и на предприятиях выполнение сразу четырех программ подготовки к пилотируемым полетам постоянно приводило к нестыковкам, накладкам, срывам сроков изготовления и снижению качества работ. Четыре пилотируемые программы очень сильно мешали друг другу.

Генерал Николай Каманин в своих дневниках пошагово описал будущую советскую пилотируемую экспедицию к Луне:

“17 февраля (1965 года - С.Ч.).

Экипаж экспедиционного корабля “Л-3” будет состоять из двух космонавтов. В состав экипажей будем включать космонавтов, уже летавших в космос. Программа экспедиции предусматривает следующие основные этапы полета комплекса “Л-3”:

1. Старт с орбиты ИСЗ на траекторию полета к Луне.

2-3. Коррекции траектории полета к Луне на удалении 150-200 тысяч километров от Земли.

4. Переход одного космонавта из лунного орбитального корабля (ЛОК) в лунный корабль (ЛК) через открытый космос.

5. Разделение ЛОК и ЛК.

6. Запуск двигателя ЛК для схода с орбиты искусственного спутника Луны (ИСЛ).

7. Маневр перед посадкой и посадка ЛК.

8. Выход космонавта на поверхность Луны и возвращение его в ЛК.

9. Старт ЛК на орбиту ИСЛ.

10. Стыковка ЛК и ЛОК.

11. Переход космонавта из ЛК в ЛОК через космос.

12. Разделение ЛК и ЛОК.

13. Старт ЛОК с орбиты ИСЛ на траекторию возвращения к Земле.

14- 15. Коррекции траектории возвращения к Земле.

16. Торможение спускаемого аппарата в верхних слоях атмосферы.

17. Вход в плотные слои атмосферы.

Для выполнения плана подготовки лунной экспедиции надо уже сейчас рассмотреть кандидатов на роль командира корабля “Л-3” и на роль космонавта, выходящего на лунную поверхность” [9.3].

Из вышеизложенного совершенно очевидно, что лунный орбитальный корабль Л3, - подобно американскому “Аполлону”, - мог бы выполнить и задачи по стыковке на орбите Земли, и облететь Луну, и стать составной частью проекта высадки космонавта на лунную поверхность. Но вместо одного корабля строили сразу три разных по своим целям. Это не могло не сказаться на темпах работ. Генерал Николай Каманин отмечает:

“10 ноября.

Получили сегодня два решения ВПК: одно с заключением экспертной комиссии по НИР, обеспечивающей поиск и эвакуацию лунных кораблей, а другое - по комплексам “УР-500К - Л-1” и “Н-1 - Л-3”

(облет Луны и экспедиция на Луну). В последнем решении указывается, что Постановление ЦК КПСС и Совета Министров от 1964 года по лунным кораблям выполняется неудовлетворительно, и вновь

выдвигается требование выполнять все работы по лунным кораблям и ракетам вне всякой очереди - как задания особой государственной важности. Подобных решений, выговоров и окриков становится все больше, атмосфера вокруг наших космических дел накаляется с каждым днем. Большое начальство с приближением 50-й годовщины Октября будет требовать эффектных космических полетов, но бумагами и криками делу уже не поможешь слишком много времени ушло впустую” [9.3].

Но даже если закрыть глаза на полную нелогичность советской пилотируемой космической программы в середине 60-х годов минувшего века, все равно остается вопрос: “А зачем нужна такая спешка?” Генерал Николай Каманин откровенен на страницах своего дневника:

“5 января (1967 года - С.Ч.).

1967 год для нашей страны особый год, руководители партии и правительства дали указания, чтобы к 50-летию Советской власти космонавты СССР добились заметных успехов” [9.13].

Значительную часть этих предпраздничных “заметных успехов” - в части стыковки двух пилотируемых кораблей на околоземной орбите - должен был обеспечить космический корабль 7К-ОК (“Союз”). Генерал Николай Каманин отмечал:

“21 ноября (1966 года - С.Ч.)

В 11:00 на 31-й площадке состоялась намеренно устроенная мной встреча космонавтов с руководством Госкомиссии. Мишин рассказал о ходе подготовки кораблей 7К-ОК №№1, 2, 3, 4 к пуску, обратил внимание на то, что 7К-ОК - это базовый корабль для Л-1 и Л-3, и что освоение маневра и стыковки необходимо нам для открытия “зеленой улицы” космическим полетам к Луне” [9.3].

Отметим, что на кораблях Л-1, Л-3 и 7К-ОК (“Союз”) был разный набор бортовых систем, поскольку корабли создавались под разные цели. Но многое было и общим. Так, - и мы об этом уже писали выше, - одним из общих похожих элементов был спускаемый аппарат - и по форме, и практически по размерам. Если успешно начнут приземляться спускаемые аппараты

орбитальных кораблей 7К-ОК (“Союз”), то с большой вероятностью можно считать, что также успешно будут приземляться и спускаемые аппараты лунных кораблей Л-1 и Л-3, обладающих усовершенствованной тепловой защитой, поскольку в атмосферу Земли им предстояло входить на более высоких скоростях, чем их орбитальным собратьям. Поэтому от успешных полетов кораблей 7К-ОК (“Союз”) напрямую зависел и успех советских лунных экспедиций - как облетных, так и посадочных.

Увы, но и программа кораблей 7К-ОК (“Союз”) преподнесла в 1966-1968 годах немало весьма неприятных сюрпризов...

10. Программа “Союз”: тайна гибели космонавта Комарова

10.1. Наш ответ американским планам: космический корабль 7К-ОК (“Союз”)

Практическую работу по созданию многоцелевого космического корабля 7К-ОК (“Союз”) (заводское наименование “изделие 11Ф615”) Сергей Павлович Королев и его соратники начали в 1962 году. Корабль 7К-ОК (“Союз”) должен был обеспечить длительные - до двух-трех недель - полеты советских космонавтов вокруг Земли и стыковку с другими космическими аппаратами. Решение этих задач открывало дорогу как к осуществлению лунной экспедиции, так и к созданию на околоземной орбите пилотируемых космических станций. Как мы уже отмечали ранее, корабль 7К-ОК (“Союз”) “вырос” из проекта ракетно-космического комплекса 7К-9К-11К для облета Луны по баллистической траектории. Разгонный блок 9К и танкеры-заправщики 11К были отброшены за их ненадобностью в орбитальном околоземном полете, а пилотируемый корабль 7К стал именоваться 7К-ОК (“Союз”), в котором индекс ОК означал “орбитальный корабль”, то есть модификацию корабля 7К для околоземных орбитальных полетов.

Конструкторским бюро и заводам-изготовителям космической техники предписывалось спроектировать и подготовить к полетам новый корабль за год-два. Планы Коммунистической партии были настолько амбициозны, что начать испытательные полеты еще только проектировавшегося корабля 7К-ОК (“Союз”) предполагалось уже в 1964 году, а приступить к его целевой эксплуатации - в 1965, в крайнем случае, в 1966 году.

Нереальность и непродуманность всех этих великих замыслов уже тогда была ясна многим. Но партийные указания было принято выполнять. Или, по крайней мере, делать вид, что их выполняешь.

Первоначально и сами конструкторы планировали, что летать их детище начнет с четвертого квартала 1964 года. Но из-за организационных, технологических и финансовых проблем изготовление космического корабля “в металле” все откладывалось и откладывалось. Только во второй половине 1965 года в сборочных цехах фирмы Сергея Павловича Королева появились первые “Союзы”.

Космический корабль 7К-ОК (“Союз”) был предназначен для отработки на околоземной орбите процессов автономной навигации, управления, маневрирования, сближения и стыковки, перехода космонавтов из одного корабля в другой через открытый космос. На нем также предполагалось продолжить дальнейшее изучение околоземного космического пространства. Планировалось, в частности, провести изучение воздействия длительных космических полетов (до 20 суток) на организм человека - то есть фактически выполнить то, что собирались сделать в 1966 году в ходе так и не состоявшегося орбитального рейса корабля “Восход-3” - и выполнить широкую программу научно-технических экспериментов в космосе. Конструкторы 7К-ОК (“Союз”) намеревались проверить принципы использования пилотируемых космических аппаратов для исследования Земли в интересах народного хозяйства и для выполнения транспортных операций на будущие орбитальные станции. Способность кораблей 7К-ОК (“Союз”) маневрировать - совершать управляемое движение в космическом пространстве, сближаться с другими космическими аппаратами и проводить маневры на околоземных орбитах, - имела большое значение для создания пилотируемых научно-исследовательских станций, состоящих из нескольких автономных частей, поочередно доставляемых на космическую орбиту.

Все вопросы, связанные с военным применением пилотируемой космонавтики, в 60-х-80-х годах минувшего века относились к разряду высших государственных секретов. Такие уж тогда были времена - маховик ракетно-ядерной гонки вооружений с каждым годом все набирал и набирал обороты. И в США, и в СССР не исключали, что космическое пространство - и особенно, околоземная орбита, - может уже в ближайшей перспективе стать ареной боевых действий.

Поэтому космический корабль 7К-ОК (“Союз”) мог использоваться не только для мирного исследования космического пространства, но и для военных экспериментов на околоземной орбите. Позднее, к концу 60-х годов минувшего века, появились разработки советских военных кораблей, на которых использовались некоторые “союзовские” технологии. Поскольку в США были планы запуска на орбиту военно-космического самолета “Дайна-Сор” и малой орбитальной станции МОЛ (MOL - пилотируемая орбитальная лаборатория), СССР готовился противопоставить планам американцев космический самолет “Спираль”, корабль-разведчик “Союз-Р”, корабль-перехватчик “Союз-П” и корабль для военных исследований “Союз-ВИ”-“Звезда”. Был и проект своей военной орбитальной станции “Алмаз”, на которую смены космонавтов должны были доставляться как транспортным вариантом корабля 7К-ОК (“Союз”), так и большим кораблем ТКС (транспортный корабль снабжения).

Космический корабль 7К-ОК (“Союз”) состоял из следующих основных отсеков:

- бытового (орбитального отсека), являющегося в тоже время и научной лабораторией, где космонавты проводят научные исследования и отдыхают и который могут использовать в качестве шлюзовой камеры при выходе в космос из корабля. Бытовой отсек имел массу до 1,3 тонн и состоял из двух полусфер диаметром 2,2 метра, соединенных между собой цилиндрической вставкой высотой 0,3 метра. Его общий свободный объем - 4 кубических метра;

- кабины пилотов - спускаемого аппарата, предназначенного для размещения экипажа при выведении корабля на орбиту и при его возвращении на Землю. Спускаемый аппарат имел массу - 2,8 тонн, максимальный диаметр 2,2 метра, длину 2,16 метра и свободный объем 2,6 кубических метров;

- приборно-агрегатного отсека, в котором размещаются аппаратура и оборудование основных бортовых систем корабля, а также его двигательная установка. Масса приборно-агрегатного отсека 2,8 тонн.

Все отсеки соединялись между собой механически, а перед спуском корабля на Землю разделялись с помощью пиропатронов. Бытовой и приборно-агрегатный отсек сгорали в земной атмосфере, а спускаемый аппарат совершал спуск и приземление на Землю.

Общая масса корабля составляла около шести с половиной тонн, длина по корпусу - около семи метров, максимальный диаметр - два метра семьдесят сантиметров. Совокупный объем двух жилых отсеков (бытового отсека и спускаемого аппарата) по корпусу -около десяти с половиной кубометров, а свободный внутренний объем - чуть более шести с половиной кубических метров.

Бытовой (орбитальный) отсек расположен в передней части космического корабля 7К-ОК (“Союз”) и сообщается со спускаемым аппаратом с помощью герметичного люка.

Впереди и снаружи бытового (орбитального) отсека расположен стыковочный узел типа “штырь-конус” - в зависимости от того, каким является корабль, активным или пассивным. Активный корабль со штыревым стыковочным устройством имеет обозначение 7К-ОК(А), пассивный корабль с воронкообразным стыковочным устройством обозначается соответственно 7К-ОК(П). При стыковке космические корабли сближаются на околоземной орбите, штырь входит в воронку и в дальнейшем фиксируется в ней. Происходит механическое и электрическое соединение двух космических аппаратов.

Спускаемый аппарат корабля 7К-ОК (“Союз”) обладает рядом преимуществ по сравнению с кабинами кораблей 3КА (“Восток”) и 3КВ (“Восход”). Фарообразная форма спускаемого аппарата обеспечивает аэродинамическую подъемную силу необходимой величины при полете в атмосфере Земли на участке спуска. Путем изменения ее величины может осуществляться управление полетом спускаемого аппарат при движении в атмосфере.

Снаружи на спускаемый аппарат наносится специальное теплозащитное покрытие для предохранения от интенсивного аэродинамического нагрева при спуске на Землю.

В спускаемом аппарате размещены кресла-ложементы для экипажа в составе трех космонавтов. Там же смонтирована радиоаппаратура связи, приборы для управления спуском и система обеспечения жизнедеятельности. В специальных контейнерах размещаются основная и запасная парашютные системы. На корпусе спускаемого аппарата установлены реактивные двигатели системы управления спуском и двигатели мягкой посадки. Непосредственно перед креслами космонавтов имеется пульт управления космическим кораблем. На пульте расположены приборы для контроля работы систем и агрегатов корабля, навигационное оборудование, телевизионный экран и клавишные переключатели для управления бортовыми системами. Рядом с пультом на специальном иллюминаторе установлен оптический визир-ориентатор.

По бокам центрального кресла - кресла командира космического экипажа - размещены две ручки управления кораблем. Правая ручка используется для управления ориентацией корабля вокруг центра масс, левая - для изменения линейной скорости корабля при маневрировании в космосе. По левому и правому борту спускаемого аппарата имеются иллюминаторы для визуального наблюдения, киносъемки и фотографирования.

В верхней части спускаемого аппарата находится люк для посадки космонавтов на старте и для их перехода в бытовой отсек космического корабля.

И в бытовом отсеке, и в спускаемом аппарате на всех участках полета системами терморегулирования и регенерации поддерживаются нормальное атмосферное давление, влажность и температура. Во время полета в корабле 7К-ОК (“Союз”) экипаж мог находиться в обычной легкой одежде и без скафандров: считалось, что с точки зрения обеспечения герметичности корабль абсолютно надежен.

Траектория спуска с использованием аэродинамического качества позволяет снизить перегрузки, действующие на экипаж на участке спуска, до 3-4 единиц (по сравнению с 8-10 единицами при баллистическом спуске на кораблях 3КА (“Восток”) или 3КВ (“Восход”)). Управление при спуске производится не только по величине подъемной силы, но и по направлению общей аэродинамической силы, действующей на аппарат. В случае необходимости возможен спуск космического корабля и по баллистической траектории.

Спуск в атмосфере спускаемого аппарата космического корабля 7К-ОК (“Союз”) и снижение его скорости от первой космической (7,812 километров в секунду) до скорости несколько метров в секунду непосредственно перед контактом с землей выполняется в несколько этапов.

На первом этапе производится предпосадочная ориентация корабля с использованием специальных бортовых датчиков, включается двигательная установка и выдается тормозной импульс. Корабль теряет орбитальную скорость (то есть его скорость становится меньше первой космической скорости) и начинает погружаться в плотные слои атмосферы. Происходит разделение отсеков: бытовой и приборно-агрегатный отсеки отделяются от спускаемого аппарата с помощью взрывающихся пиропатронов.

В ходе второго этапа спускаемый аппарат движется в атмосфере, интенсивно тормозясь воздушными массами. С высоты предпосадочной орбиты и до высоты примерно двенадцать километров его торможение происходит за счет сопротивления атмосферы и определенной ориентации самого спускаемого аппарата относительно набегающего потока воздуха. Вокруг корабля появляется плазменное облако высокотемпературного газа. Радиосвязь на этом этапе со спускаемым аппаратом невозможна, поскольку радиоволны не проходят сквозь плазму. Спускаемый аппарат может двигаться как по обычной баллистической траектории, - аналогично кораблям 3КА (“Восток”) и 3КВ (“Восход”), - так и использовать систему управления спуском, то есть свое небольшое аэродинамическое качество. Аппарат движется донным теплозащитным экраном вперед по направлению его полета.

Третий этап спуска корабля 7К-ОК (“Союз”) на Землю начинается на высоте примерно двенадцать километров. При достижении этой высоты скорость движения спускаемого аппарата падает до 220-240 метров в секунду. Поскольку скорость движения спускаемого аппарата уменьшилась, снижается и сила сопротивления воздуха. Спускаемый аппарат постепенно уменьшает скорость, но уже очень медленно.

На четвертом этапе для дальнейшего снижения скорости корабля в атмосфере используется парашютная система. Она вводится в действие на высоте примерно десять километров. Автоматически по команде барометрического прибора, расположенного в спускаемом аппарате, выдается команда на ввод парашюта. Происходит отстрел крышки парашютного контейнера с основным парашютом. В набегающий воздушный поток выводятся два вытяжных парашюта. Вытяжной парашют с меньшей площадью работает при больших скоростях спускаемого аппарата во время спуска с орбиты. Вытяжной парашют с большей площадью - при относительно малых скоростях (например, в случае работы системы аварийного спасения перед стартом, при старте или в первые минуты после старта ракеты-носителя с космическим кораблем с космодрома). При штатном спуске с орбиты (то есть при большой скорости спускаемого аппарата) вытяжной парашют с большей площадью купола обрывает тарированную по прочности связь и отделяется. Второй вытяжной парашют - с меньшей площадью - вытягивает тормозной парашют, который имеет площадь купола четырнадцать квадратных метров.

Пятый этап спуска начинается после гашения скорости спускаемого аппарата до 85-90 метров в секунду. Тормозной парашют вытягивает из контейнера купол основного парашюта, который находится в зарифованном состоянии (то есть частично собран специальным шнуром). Сначала основной парашют наполняется не полностью, чтобы не была превышена заданная на него нагрузка. Происходит отделение тормозного парашюта. Основной парашют вводится на высоте около семи километров над поверхностью земли. При этом за 4-5 секунд скорость спускаемого аппарата падает до 35 метров в секунду. Основной парашют разрифовывается: специальные резаки рассекают рифовочный шнур на части. Купол раскрывается и полностью наполняется воздухом. Основной парашют постепенно снижает скорость движения спускаемого аппарата до 5-6 метров в секунду.

На шестом этапе спуска от донной части спускаемого аппарата отделяется теплозащитный экран, перекрывающий сопла двигателей мягкой посадки. Внутри спускаемого аппарата взводится пружинная система амортизации кресел космонавтов. Парашют автоматически перецепляется на симметричную подвеску относительно спускаемого аппарата - теперь спускаемый аппарат опускается не в наклонном, а в вертикальном положении, которое наиболее благоприятно для мягкого приземления.

На седьмом этапе на расстояние примерно полутора метров от Земли по сигналу датчиков автоматически включаются двигатели мягкой посадки. Корабль опускается на земную поверхность. При этом в зависимости от рельефа местности, погодных условий и величины горизонтальной составляющей спускаемый аппарат может либо сохранить вертикальное положение, либо опрокинуться “на бок”. Любой из этих вариантов считается штатным. После того, как космонавты убедятся, что корабль действительно приземлился и не движется, они нажатием кнопки на пульте управления отстреливают от спускаемого аппарата половину строп парашюта, чтобы избежать возможности волочения аппарата парашютом при сильном ветре.

Если на корабле 7К-ОК (“Союз”) по какой-то причине произойдет отказ основной парашютной системы, предусмотрено задействование запасной парашютной системы. Она находится внутри спускаемого аппарата в контейнере меньшего объема. Запасная система парашютирования начинает работу только в случае несрабатывания основной системы: например, если на заданной высоте не отстрелилась крышка парашютного контейнера основной системы, и основной парашют остался внутри своего контейнера. При этом на высоте около пяти километров бортовая автоматика выдает команду на отстрел крышки контейнера запасного парашюта. В составе запасной парашютной системы нет тормозного парашюта.

Вытяжной парашют сразу вытаскивает из контейнера запасной парашют, который находится в зарифованном состоянии. Примерно через четыре секунды после выхода запасной парашют разрифовывается и полностью раскрывается. Площадь запасного парашюта почти в половину меньше площади основного парашюта - 574 квадратных метра. Это означает, что к моменту включения двигателей мягкой посадки скорость спускаемого аппарата снизится только до 8-10 метров в секунду. Но и это “жесткое приземление” будет совершенно безопасно для находящегося внутри спускаемого аппарата экипажа космонавтов.

Для обеспечения поиска после приземления спускаемый аппарат корабля 7К-ОК (“Союз”) оборудован радиосистемами, позволяющими осуществлять его пеленгацию на участке парашютирования и после приземления или приводнения.

Непосредственно за спускаемым аппаратом космического корабля 7К-ОК (“Союз”) расположен приборно-агрегатный отсек. Он в свою очередь состоит из ферменного переходного отсека, приборного и агрегатного отсеков. Приборно-агрегатный отсек предназначен для размещения в нем основной бортовой аппаратуры и двигательных установок корабля, работающих в орбитальном полете. Аппаратура и оборудование размещаются в герметичном приборном отсеке, внутри которого поддерживаются условия, необходимые для нормального функционирования аппаратуры. В нем сосредоточены агрегаты системы терморегулирования, системы единого электропитания, аппаратура дальней радиосвязи и радиотелеметрии, приборы системы ориентации и управления движением со счетно-решающими устройствами. В негерметичной части приборно-агрегатного отсека установлена жидкостная реактивная двигательная установка, которая используется для выполнения маневров на орбите, а также для спуска корабля на Землю. Эта установка имеет два двигателя (основной и дублирующий) с тягой по четыреста килограммов каждый. Следует отметить, что возможности двигательной установки корабля 7К-ОК (“Союз”) позволяют совершать на нем маневры до высоты 1300 километров над поверхностью Земли.

Для осуществления ориентации и перемещений корабля 7К-ОК (“Союз”) при маневрировании на нем имеется система двигателей малой тяги.

Снаружи агрегатного отсека размещены датчики системы ориентации. На приборно-агрегатном отсеке установлены солнечные батареи с полезной площадью 14 квадратных метров и основные антенно-фидерные устройства бортовых радиосистем корабля, которые обеспечивают его радиосвязь с наземными службами.

Для обеспечения постоянного освещения солнечных батарей космического корабля 7К-ОК (“Союз”) предусмотрен режим их ориентации на Солнце. Для этого кораблю придается вращение относительно оси, направленной на Солнце, со скоростью несколько градусов в секунду (так называемая “солнечная ориентация” или “закрутка на Солнце”).

Энергоснабжение бортовой аппаратуры осуществляется централизованной системой электропитания.

Управление бортовыми системами корабля 7К-ОК (“Союз”) может проводиться космонавтами с расположенного внутри спускаемого аппарата пульта, а также автоматически - по командам, передаваемым с Земли.

Запуск космического корабля 7К-ОК (“Союз”) предполагалось осуществлять с помощью трехступенчатой ракеты-носителя 11А511 “Союз” с площадки № 31 космодрома Байконур.

Во второй половине 1966 года разработка космического корабля 7К-ОК (“Союз”) вступила в завершающую стадию. Теперь предстояли его летные испытания на околоземной орбите. Предполагалось, что уже во второй половине года состоятся два или даже три полета нового советского космического корабля.

10.2. Первый испытательный полет космического корабля 7К-ОК (“Союз”)

Советское руководство очень сильно давило на конструкторов и испытателей корабля 7К-ОК (“Союз”), требуя ускорения реализации космической программы. Причем во внимание не брались ни еще “сырая” техника, ни организационная неготовность для осуществления космических экспедиций. Властям СССР нужны были не столько научные и технические результаты космических полетов, сколько их пропагандистский эффект. Генерал Николай Каманин в своем дневнике писал:

“28 октября (1966 года - С.Ч.).

У Д.Ф.Устинова состоялось вчера совещание по готовности 7К-ОК. Срок пуска технологических кораблей опять перенесли, теперь он назначен на 20 ноября. Пуск кораблей с экипажами Мишин считает возможным не раньше 10 января 1967 года, но Устинов приказал готовить пуск на 20 декабря 1966 года. Пуск 20 декабря почти исключается: еще не готовы корабли, не готов тренажер, не закончено оборудование самолета Ту-104 для полетов на невесомость.

22 ноября (1966 года - С.Ч.).

...Звонил секретарь ЦК Устинов. Устинов в разговоре сказал: “О всех ваших делах я докладывал Брежневу, нас всех беспокоит большая активность американцев. Надо сделать все возможное, чтобы уже в этом году иметь новые успехи” [10.1].

В одной из публикаций по истории космических программ приводятся такие данные:

“Естественно, “сырой” корабль показал себя сполна: 2123 дефекта, для устранения которых нужны были 897 доработок. Потом, уже на космодроме, выявилось около трех сотен дефектов. Но такова цена времени. Благо это был тестовый “Союз”, и никто не требовал, чтобы в него посадили человека. Правда, отыграться решили в другом: запустить не один корабль, а сразу два! Такой расклад позволял проверить своеобразный козырь, имевшийся у нас и отсутствовавший у США. Систему автоматической стыковки. Это было действительно крупное достижение, и в случае успеха им можно было гордиться” [10.2].

Первый испытательный полет в рамках осуществления программы “Союз” наметили на конец ноября 1966 года. В этом полете планировалось последовательно вывести на околоземную орбиту корабли 7К-ОК(П) № 2 (“Союз”) и 7К-ОК(А) № 1 (“Союз”). А далее предполагалось два варианта возможных действий. Если активный корабль 7К-ОК(А) № 1 (“Союз”) после выхода на орбиту окажется не более чем в двадцати километрах от пассивного 7К-ОК(П) № 2 (“Союз”), что было вполне вероятно, то тут же последует команда о включении системы сближения “Игла” для начала поиска и сближения. Если же расстояние между кораблями окажется более двадцати километров, то потребуется специальный корректирующий маневр, поэтому сближение и стыковка состоятся через сутки. После сближения и стыковки предстояла проверка возможности управления построенной на орбите связки. После трех суток полета в состыкованном состоянии предполагалась расстыковка кораблей. Затем, с суточным интервалом, должен осуществиться управляемый спуск кораблей на территорию СССР.

Генерал Николай Каманин писал о значении запуска корабля 7К-ОК (“Союз”) для советской космической программы:

“28 ноября (1966 года - С.Ч.).

Сегодня должен состояться первый пуск “Союза”, которого на основании обещаний Королева мы ждем уже более четырех лет. Промышленность задержала изготовление кораблей из-за излишней их автоматизации: “Союзы” должны стыковаться автоматически, даже без космонавтов на борту. Эти корабли способны маневрировать и обладают другими хорошими качествами, но у них много и недостатков. Завтра должна состояться первая в мире стыковка двух беспилотных космических кораблей. Правда, американские астронавты на кораблях “Джемини” уже выполнили несколько стыковок с ракетами “Аджена”. От успешных полетов “Союзов” зависит наше ближайшее (2-3 года) космическое будущее: на базе “Союзов” строятся лунные корабли” [10.3].

Первый запуск космического корабля 7К-ОК(П) № 2 (“Союз”) в беспилотном варианте был осуществлен 28 ноября 1966 года. Советский Союз из соображений секретности скрывал сам факт подготовки к полетам нового пилотируемого корабля. Поэтому в средствах массовой информации беспилотный “Союз” был представлен как искусственный спутник Земли “Космос-133”.

Первая телеметрическая информация после выхода корабля на орбиту была благоприятной, но прошло всего несколько минут и ситуация изменилась.

“Воспроизведение запоминающего устройства, -вспоминал Борис Черток, - показало, что сразу после отделения шла очень интенсивная работа двигателей причаливания и ориентации по каналу вращения. Не только телеметрия, но и расчет показывал, что за время витка в таком режиме можно потерять все топливо из баков ДПО (двигателей причаливания и ориентации -С.Ч.) [10.4].

Так все и произошло, опасения Бориса Чертока подтвердились. Позднее в своих воспоминаниях он удивительно точно передаст ту напряженную атмосферу, которая царила в те часы на космодроме Байконур:

“...Обогнув земной шар, новый космический корабль вошел в зону радиовидимости НИП-16, а затем и местного ИП-1. Оба доложили, что ведут устойчивый прием всеми средствами, уровень сигналов хороший.

Наступает томительная пауза, пока все телеметристы, находящиеся на ИП-1, пытаются согласовать свои визуальные впечатления. Они первыми заподозрили непорядок, но докладывать без тщательной проверки опасались.

Десятки глаз впиваются в сплошные и путаные, пересекающиеся, плавно изменяющиеся и судорожно дрожащие линии, понятные только посвященным. Офицеры телеметрической службы, невзирая на общий галдеж, пытаются делать разметку. Голунский что-то шепчет Феоктистову, потом говорит и мне:

- Похоже на то, что из баков ДПО стравлено все топливо.

Феоктистов требует еще раз перепроверки. Еще и еще раз прикладываются к бумажным лентам масштабные линейки. Сомнения исчезают, с ними вместе и надежды. Корабль закрутился со скоростью два оборота в минуту. “Потеря устойчивости по каналу крена”, - так я сформулировал ситуацию для доклада Госкомиссии” [10.4].

Итак, буквально за первые пятнадцать минут полета израсходовалось все рабочее тело для двигателей причаливания и ориентации. Корабль 7К-ОК(П) № 2 (“Космос-133”) получил закрутку со

скоростью примерно два оборота в минуту. Это происшествие однозначно срывало пуск корабля 7К-ОК(А) № 1 и эксперимент по автоматической стыковке на орбите двух космических кораблей.

Кроме того, по уточненным данным перигей орбиты запущенного корабля составлял всего 179 километров. По подсчетам баллистиков, на орбите с такой высотой корабль мог бы просуществовать примерно тридцать девять витков, то есть чуть больше двух суток.

“Все были сразу и до предела загружены, -напишет Борис Черток в книге своих воспоминаний. - Я успел заметить опечаленного Гагарина. Следующая пара “Союзов” планировалась пилотируемой, и Гагарин не терял надежду еще раз побывать в космосе. Теперь все расстраивалось. В такой сложной “кухне” он участвовал впервые. Не желая никого отрывать, он переходил от одной груши спорящих к другой, стараясь понять, что же произошло и каковы прогнозы” [10.4].

А практически неуправляемый с Земли корабль продолжал полет по околоземной орбите. Инженеры и управленцы искали пути восстановления его работоспособности.

Было решено на 13-м витке попытаться с помощью ионной системы ориентации остановить вращение корабля 7К-ОК(П) № 2 (“Космос-133”). На 16-м витке, в конце первых суток полета, предполагалось выдать команду на спуск корабля с использованием этой же ионной системы ориентации. Собственно посадку на Землю решили выполнить на 17-м витке, предварительно выдав дополнительную команду на спуск с использованием автоматической солнечной ориентации.

Испытатели и управленцы очень надеялись вернуть корабль на Землю в начале третьих суток его космического полета. Но 7К-ОК(П) № 2 (“Космос-133”) продолжал “своевольничать”. Обратимся снова к “свидетельским показаниям” Николая Каманина:

“В 9 часов утра корабль появился над восточными окраинами Советского Союза, но он не “отвечал” на наши запросы. На 30-м витке корабль “ожил”, принял все наши команды и выдал квитанции -у нас вновь появилась надежда посадить корабль. На 32-м витке на борт “Союза” были переданы команды на спуск, корабль принял их к исполнению, выдав квитанции. Мы не были уверены в посадке на 33-м витке и продублировали команды на спуск для посадки на 34-м витке. Корабль не сел на 33-м витке -продолжительность работы двигателей опять была недостаточной. На 34-м витке в пятый раз сработала ионная ориентация, включились двигатели, чтобы столкнуть корабль с орбиты, и... “Союз” наконец-то пошел на посадку. Радиолокаторы ПВО наблюдали корабль над Краснодаром, Гурьевым, Актюбинском и сделали последние засечки в двухстах километрах юго-восточнее Орска. Корабль прекратил полет над территорией Советского Союза в 14:32 по московскому времени, сейчас уже 23:30 по местному, прошло одиннадцать часов, но до сих пор нет точных данных о местонахождении и состоянии корабля. Поступает очень много противоречивых сообщений. Самолеты не сделали ни единой засечки спускающегося корабля. Однако есть доклады из Москвы и Орска о том, что корабль дважды запеленгован, и есть несколько сообщений из Орска о том, что в различных районах якобы видели спуск парашюта. Из всего вороха имеющихся сведений достоверно известно лишь одно: на 34-м витке корабль пошел на спуск - на участке Краснодар - Гурьев - Орск было много сообщений, подтверждающих его снижение.

До 20 часов по местному времени в районе вероятного приземления корабля летали самолеты, но ни один из них “не слышал” сигналов с борта “Союза”. Вероятно, корабль взорвался при спуске от срабатывания системы АПО (автоматический подрыв объекта 23-мя килограммами тола). В 20 часов я приказал службе поиска посадить самолеты и вертолеты и возобновить поиск утром 1 декабря. Затем Мишин, Керимов, Руденко, Карась, я и другие еще раз проанализировали обстоятельства происшествия и решили: считать полет законченным, создать четыре аварийные комиссии, поручить им до 6 декабря проанализировать все данные о полете и установить причины происшествия; продолжать подготовку к полету кораблей №3 и №4 (то есть кораблей для пилотируемого полета - С.Ч.); корабль №1 снять со старта, разрядить и хранить в МИКе (монтажно-испытательном корпусе № 1 на второй площадке космодрома Байконур - С.Ч.), имея в виду возможность его одиночного пуска в середине декабря” [10.3].

Уже из приведенных выше цитат становится совершенно ясным, что корабль 7К-ОК (“Союз”) оказался очень “сырым”, и несмотря на выявление и устранение многочисленных неисправностей в ходе его подготовки и на заводе, и на космодроме, ушел в полет с большим количеством дефектов. Очевидны также и серьезные проблемы с организацией управления космическими аппаратами на самой Земле - часто складывались ситуации, когда в управленческих звеньях “одна рука не знала, что делает другая”. Кроме того, стало ясно, что есть серьезные прорехи в деятельности службы поиска вернувшихся из космоса объектов. Спускаемый аппарат “Космоса-133” так и не был найден. Корабль словно растворился в воздухе.

“Ждали докладов от служб поиска, - вспоминает Борис Черток. - Все службы, все НИПы (наблюдательно-измерительные пункты - С.Ч.), в зоне которых должен был появиться корабль, даже поисковые средства ПВО (войск Противовоздушной обороны СССР - С.Ч.) ничего не обнаружили. Корабль исчез. Его не было ни в космосе, ни на Земле” [10.4].

Ситуация напоминала анекдот: многотонный космический корабль просто исчез на глазах у тысяч наблюдателей. Даже не было уверенности, что он начал спуск на Землю. И поэтому еще целую неделю идут его активные поиски всеми возможными силами. Снова обратимся к воспоминаниям генерала Николая Каманина:

“1 декабря (1966 года - С.Ч.)

Кутасин доложил, что визуальный поиск с самолетов космического корабля “Союз” продолжается, но пока не обнаружено никаких следов его приземления. Теперь уже не может быть сомнений во взрыве корабля.

2 декабря.

Утром Кутасин рассказал мне о всех предпринятых попытках отыскать в районе Орска осколки корабля “Союз”. На поиск было задействовано много самолетов, вертолетов и наземных команд. Власти Оренбургской области оказывали помощь службе поиска. Но все оказалось напрасным: пока не обнаружено ни малейшего доказательства, что обломки корабля упали в районе Орска или где-либо еще на территории Советского Союза.

6 декабря.

...Звонил генерал Кутасин. Он доложил, что самолеты и вертолеты очень тщательно обследовали всю полосу (Актюбинск-Семипалатинск) вероятного разброса осколков корабля “Союз”, но ничего не нашли. По уточненным данным ПВО и расчетам НИИ-4 (институт Министерства обороны, участвовавший в создании средств командно-измерительного комплекса - С.Ч.)

корабль прошел район Орска на высоте семидесяти-ста километров. Специалисты НИИ-4 считают, что сработал АПО (аварийный подрыв объекта - С.Ч.), корабль взорвался, и его обломки должны были упасть в воды Тихого океана восточнее Марианских островов. Я разрешил прекратить поиск обломков корабля.

7 декабря

Керимов и Мишин подтвердили версию о падении осколков “Союза” в океан” [10.3].

Интересно, а вот откуда узнали председатель Государственной комиссии Керим Алиевич Керимов и Главный конструктор Василий Павлович Мишин о падении обломков в Тихом океане? У них ведь нет собственных служб поиска. Видимо, просто сработало горячее желание “окончательно снять вопрос”. А мы отметим на будущее: космический корабль 7К-ОК(П) № 2 (“Космос-133”) пропал на траектории баллистического спуска на Землю, никто не видел его спускающимся на парашютах, никто не нашел его осколков на земной поверхности.

Что нужно делать в результате неудачи испытательного полета? Конечно же, провести тщательный, скрупулезный и неторопливый анализ всех возможных причин неудачи.

Однако вместо того, чтобы постараться, прежде всего, исправить системные ошибки, и военные, и гражданские руководители первой испытательной космической экспедиции корабля 7К-ОК (“Союз”) занялись фактически поиском виновников-“стрелочников”.

Так, не прошло и недели после завершения полета корабля, как и Председатель Государственной комиссии Керимов, и Главный конструктор Мишин поспешили заявить, что “причины всех отказов на “Союзе” ясны: перепутали газовые рули и поставили дефектный двигатель причаливания и ориентации” [10.3].

И опять же зададимся вопросом: откуда взяты эти выводы? Что, в распоряжении аварийной комиссии оказались обломки корабля? Нет, ни корабль, ни его обломки так и не нашли. Тогда стоит ли спешить делать вывод, что причина срыва космической экспедиции кроется в якобы дефектном двигателе? Телеметрия, полученная с борта корабля, не давала оснований для того, чтобы сделать столь определенные выводы.

На самом деле причина “своенравного поведения” космического корабля 7К-ОК(П) № 2 (“Космос-133”) во время орбитального полета была совершенно иной. О ней очень откровенно напишет Борис Черток - но, увы, только через тридцать лет:

“Исаевские двигателисты (то есть из конструкторского бюро ОКБ № 2 Главного конструктора Алексея Михайловича Исаева - С.Ч.) после жаркого спора с Юрасовым, Зворыкиным и Дубовым согласились, что понятия “по и против часовой стрелки” каждый понимал с точностью “до наоборот” (то есть, если вы стоите лицом к часам, а ваш коллега -спиной, то и понятия “по часовой стрелке” и “против часовой стрелки”, будут для вас различны; согласовать же базисные понятия дипломированным инженерам из двух конструкторских бюро и в голову почему-то не пришло - С.Ч.). Исаевцы не сопротивлялись и признали себя виновными. Но как же теперь вернуть корабль на Землю? Мы выпустили в космос корабль, на котором оказалось фатальное совпадение двух глупейших, но наиболее часто встречающихся ошибок полярности или знака: “плюс” на “минус”, “по” и “против” часовой стрелки (отметим, что урок не пойдет впрок: и в будущем в советской и российской космонавтике периодически будут “всплывать” всяческие “перепутанные полярности” - достаточно вспомнить так и не вышедший на околоземную орбиту космический аппарат “Полюс”, стартовавший 15 мая 1987 года на борту ракеты-носителя “Энергия”, или ракету носитель “Протон”, круто развернувшуюся носом к земле на первых секундах полета 2 июля 2013 года - С.Ч.).

Надежная исаевская двигательная система коррекции орбиты, маневрирования и торможения для возврата на Землю на “Союзах” была задублирована. Но в каждой из этих двух надежных систем еще при сборке были допущены аналогичные по природе ошибки, исключавшие возможность стабилизации и управления при работе двигателей.

Ошибка в системе ДПО была очевидной виной наших конструкторов ЦКБЭМ. Ошибка в дублирующей системе ДКД “катилась” в сторону исаевских конструкторов.

При проектировании “Союза” мы доказывали его надежность выполнением постулата: “Любой один отказ в любой системе не должен приводить к невыполнению программы, любой второй отказ не должен приводить к опасности для жизни экипажа”. Дублирование систем позволяло выполнить это условие. И вдруг в дублированной системе управления полетом при дублированных двигателях мы обнаруживаем два аналогичных отказа, которые не позволяют вернуться на Землю. Досадно, что эти ошибки не были обнаружены в процессе многоступенчатых наземных испытаний. Очень трудно было придумать разумное объяснение причин такого технического “разгильдяйства”. Объяснения Раушенбаха со своими сотрудниками по этому поводу были слишком деликатными. Я высказал все накипевшее, употребляя более сильные выражения, чем обычно, и пообещал по возвращении собрать многолюдный актив для публичной проработки.

В КИСе завода для “Союзов” использовали специальный стенд “Кардан”, а на ТП в безэховой камере - специальную качающуюся платформу, позволяющие проверять все виды “фазировок” и “полярностей”. И ведь находили! Каждая находка подобного рода ошибок показывала, что на бумаге “все правильно”, но бумагу конструктор, схемщик и монтажник завода - каждый понимал по-своему. Не было гарантии, что если у теоретика и схемщика после расчетов, моделирования, проверки схемы все сошлось, то на борту не проявятся ошибки при монтаже.

...Именно эти два отказа в испытательной документации четкой инструкцией не обеспечены” [10.4].

Увы, признавать системные ошибки в управлении полетом и подготовке космического корабля никто не хотел, поэтому упор делался на выявление исключительно дефектов бортовых систем. Генерал Николай Каманин вспоминал:

“Для выяснения причин происшествия нам во многом мог бы помочь сам корабль, если бы он оказался целым, но теперь придется ограничиться лишь анализом имеющихся данных. Причины отказов в работе систем корабля будут детально изучать специальные комиссии. Пока есть ясность, да и то неполная, лишь в вопросе о том, какие системы отказали на борту корабля. Вот основные отказы:

1) полное непроизвольное истечение рабочего тела из системы питания двигателей причаливания и ориентации (ДПО); 2) недостаточная стабилизация корабля при включении тормозного двигателя; 3) отказ “Трала” (радиотелеметрическая система, аппаратура контроля с запоминающим устройством - С.Ч.) на 15-м витке” [10.3].

А после такого “детального” анализа и рассмотрения делается и весьма оптимистический вывод:

“Полет хотя и закончился неудачно, но он дал нам возможность оценить и некоторые ценные качества нового корабля: проверены устойчивость работы системы ионной ориентации и многократность включения двигателей; мы убедились, что корабль послушно изменяет орбиту (маневрирует), и что его можно заставить снизиться даже при неисправностях в системе стабилизации. В ходе дебатов о причинах происшествия Мишин, Керимов, Рязанский и другие неоднократно соглашались с нашим мнением, что корабль можно было спасти, если бы вместо манекена в корабле был космонавт” [10.3].

Вот как тут не вспомнить “бородатый” анекдот о враче, который радуется, что больной перед смертью сильно потел - это, мол, признак выздоровления? Кроме того, снова отметим на будущее вот эту растущую всеобщую убежденность в том, что присутствие космонавта на борту аварийного корабля сняло бы все вопросы. Человек умнее машины, а это значит, что все дефекты в беспомощно болтающемся на орбите корабле он бы непременно устранил!

В итоге уже 8 декабря 1966 года собирается Государственная комиссия по итогам испытательного полета космического корабля 7К-ОК (“Союз”) и делает вывод:

“Все аварийные комиссии единогласно решили, что отказы систем корабля “Союз” №2 не имеют принципиальных (связанных с их конструкцией) дефектов, а являются следствием ошибок при сборке и проведении испытаний объекта отдельными исполнителями. Обнаруженные неисправности будут устранены на всех кораблях 7К-ОК до 15 декабря” [10.3].

И вот уже в конструкторских и испытательских отделах и подразделениях начинается поиск виновных во всех бедах “стрелочников”. Позволим себе привести длинную цитату из воспоминаний Бориса Чертока - она очень точно описывает механизм внутриведомственной и ни за что не отвечающей бюрократии, который царил в те годы и во всей стране, и собственно в космической отрасли:

“С поисками виновных дело обстояло сложнее.

Оказалось, что начальник лаборатории Невзоров еще 14 мая, за полгода до пуска, получил выговор приказом по предприятию “за неоперативное решение простых технических вопросов, выразившееся в задержке выдачи исходных данных на коррекцию техдокументации”. Эти исходные данные содержали требования об изменении порядка подачи команд на ДПО по каналу вращения. Появилось это требование, как иногда бывает, по причинам, не имевшим никакого отношения к принципам управления.

Кто-то из “тепловиков” пришел к заключению, что струи горячих газов из сопел ДПО будут дуть на панели солнечных батарей. Доложили Феоктистову. Он, недолго думая, предложил, чтобы не затевать сложную доработку корабля и поиски других мест установки двигателей, развернуть их на кронштейне на 180 градусов вокруг оси (вот характерный пример принятия конструкторского решения “на коленке” - без должных расчетов, без рассмотрения вопроса, как эти изменения скажутся на других бортовых системах! Стоит ли удивляться, что потом, уже в космическом полете, “вдруг вылезали” дефекты, отказы, поломки? - С.Ч.).

При таком развороте менялся знак момента по оси вращения. Для сохранения порядка выдачи команд по вращению следовало изменить полярность или фазировку выдачи команд приборами системы управления.

По этому поводу Феоктистов направил служебную записку Легостаеву. Легостаев адресовал требование проектантов Шмыглевскому. Здесь началось теоретическое изучение проблемы, после чего было предложено Невзорову дать исходные данные разработчикам для изменения схемы прибора блока включения двигателей причаливания и ориентации (БВДПО). Те, в свою очередь, должны были дать письменное указание в конструкторский отдел Чижикова. В этом отделе наконец-то было подготовлено извещение для приборного производства о доработке прибора БВДПО. К этому времени прибор уже был установлен на машину. Требовалось разрешение о его снятии и возврате в цех-изготовитель для доработки. Это можно было сделать только с согласия ведущего конструктора Тополя, который возмутился и дал поручение своему заместителю Юрию Семенову разобраться, “где они все были раньше”. Выяснилось, что “раньше” - это уже два месяца назад. В горячее время, когда на счету каждый час, за такую затяжку следовало кого-то наказать. Сложилось так, что большую часть “неоперативности” отнесли за счет Невзорова и ему тут же в назидание окружающим был объявлен выговор.

Но выговор не освобождал завод от доработки прибора. Проверили схемы находившихся в производстве приборов. Там все делалось в соответствии с “выговорным” извещением.

Посмотрели установку двигателей на еще не отправленных кораблях № 3 и № 4. Все было так, как предложил Феоктистов.

- А вот на первом корабле было не так, - вдруг заявил один из монтажников сборочного цеха. А как теперь проверить? Корабль № 2 не только улетел, но и был разнесен в клочья системой АПО. Для проверки оставшегося на 31-й площадке корабля № 1 время еще было, и мы дали ВЧ-грамму о снятии корабля с носителя и тщательной его перепроверке с пристрастием на полярности исполнения команд (что вряд ли было сделано, поскольку Государственная комиссия решила отправить корабль 7К-ОК(А) № 1 (“Союз”) в космос уже 14 декабря 1966 года - всего через две недели после исчезновения его предшественника 7К-ОК(П) № 2 (“Космос-133”) - С.Ч.).

Никто не был заинтересован во внутренних репрессиях, дальнейшем обострении и без того накаленной внешней обстановки” [10.4].

То есть, если подвести итоги всего состоявшегося “разбора полетов”, мы, дорогие товарищи, создали замечательный корабль. И если бы не отдельные, пока еще имеющиеся недостатки, если бы не разгильдяи Иванов, Петров и Сидоров, то космический корабль 7К-ОК (“Союз”) обязательно бы выполнил программу полета и благополучно вернулся на Землю.

Отметим, кстати, что все неполадки и дефекты по решению Государственной комиссии предполагалось устранить на всех кораблях до 15 декабря 1966 года, то есть всего за неделю. Реально ли фактически разобрать уже полностью готовые корабли 7К-ОК (“Союз”) № 1, 3 и 4 за семь дней, внести изменения в их бортовое оборудование, собрать корабли заново и провести их повторную проверку? Ясно, что даже при круглосуточной авральной работе сделать это невозможно - хотя бы потому, что есть установленные сроки испытаний и бортовых систем, и кораблей в целом. Тогда зачем принимать такое решение Государственной комиссией? Ответ прост и банален: чтобы отрапортовать “наверх” - в Министерство общего машиностроения СССР, в Военно-промышленную комиссию, в Центральный Комитет КПСС.

Пуск следующего корабля по проекту “Союз” -7К-ОК(А) № 1 - назначают на 14 декабря 1966 года, несмотря на то, что военные испытатели настаивали на проведении полного комплекса испытаний до начала пусков кораблей 7К-ОК (“Союз”). Руководство решило, что пуски космических кораблей без экипажей и наземные испытания кораблей для пилотируемых полетов можно проводить параллельно.

Почему такая спешка? Кому она нужна? Все объясняется тоже очень просто: конец квартала и конец года, нужно выполнить планы партии и советского правительства. И не нужно забывать, что следующий год - юбилейный: 50-летие Великой Октябрьской социалистической революции, которое советские ученые и инженеры должны встретить новыми трудовыми достижениями на благо нашей страны и нашего народа.

10.3. Декабрьская катастрофа 1966 года

Второй испытательный беспилотный запуск был запланирован на 14 декабря 1966 года. Старт назначили на 14 часов по московскому времени.

Вплоть до самого момента запуска двигателей все шло нормально. Была объявлена минутная готовность к старту ракеты-носителя с космическим кораблем 7К-ОК(А) № 1 (“Союз”).

На космодроме прозвучали традиционные команды: “Протяжка один”, “Ключ на старт!”, “Дренаж”, “Протяжка два”, “Пуск!”. Начала работать автоматика по циклограмме запуска всех двигателей ракеты-носителя.

После команды “Зажигание!” появились, как всегда, клубы пламени и дыма, но они были меньше, чем обычно. Оказалось, что включились и заработали двигатели только второй ступени. Двигатели первой ступени не работали. Ракета оставалась практически неподвижной на пусковом столе. Через несколько секунд пускающий оператор полковник А.С.Кириллов выдал команду: “Воду на старт!”

Стало ясно, что пуск не состоится, а на старте возник пожар. Только через несколько минут пламя удалось погасить. Ракета по-прежнему находилась на пусковом столе и только чуть больше обычного “парила”.

В течение около сорока минут шла оценка ситуации. Положение на пусковом столе не казалось опасным: не было заметно ни дыма, ни открытого огня. От ракеты в воздух поднимались только белые клубы водяного пара, перемешанные с парами кислорода.

“Стреляющий” - полковник Анатолий Семенович Кириллов - решил действовать на свою ответственность. Стартовой команде было разрешено подойти к ракете-носителю и выполнить ее осмотр, чтобы попытаться определить причину отказа. Под ракету-носитель была выдвинута специальная кабина обслуживания, с которой открывается доступ к соплам ракетных двигателей. Была дана команда на подъем ферм обслуживания, поскольку без них ракета-носитель могла упасть от сильных порывов холодного ноябрьского ветра. Во время поднятия ферм к старту подтянулось много испытателей, которые должны были подняться на рабочие площадки вокруг корпуса ракеты для детального осмотра ракеты-носителя и космического корабля. Вместе со стартовой группой к ракете-носителю направились сам Кириллов, председатель Госкомиссии Керимов, Главный конструктор Мишин и другие. Осмотрев ракету-носитель вблизи, и Мишин и Кириллов решили, что опасность пожара и взрыва миновала.

При сближении ферм обслуживания с ракетой-носителем внезапно произошло срабатывание системы аварийного спасения космического корабля, расположенной на самой вершине ракеты. Над обтекателем ракеты вспыхнул ослепительно яркий свет, раздался сильный хлопок - это запустились двигатели системы аварийного спасения. Верхняя часть ракеты-носителя отделилась и круто ушла вверх. Буквально через несколько секунд в полукилометре от старта над степью раскрылся парашют, под которым раскачивался спускаемый аппарат космического корабля 7К-ОК(А) № 1 (“Союз”). Отделившиеся от него створки головного обтекателя и бытовой отсек с грохотом упали рядом со стартовой площадкой.

Тем временем на вершине оставшейся на пусковом столе ракеты заплясали язычки огня. Начинался пожар. По корпусу ракеты-носителя вниз поползли огненные струйки.

“Уже потом поняли, - писал много позднее Борис Черток, - что при отрыве спускаемого аппарата двигателями САС (системы аварийного спасения - С.Ч.) разрываются трубопроводы жидкостной системы терморегулирования. Для этой системы была разработана специальная жидкость, обладавшая как теплоноситель уникальными свойствами. Однако эта жидкость горела лучше бензина. Она-то и загорелась от факелов пороховых двигателей САСа.

В оставшемся на ракете приборно-агрегатном отсеке корабля после отстрела спускаемого аппарата была нарушена герметичность в перекисной системе ДПО-ДО. Огонь перекинулся на основные блоки ракеты, и пожар стал сопровождаться взрывами” [10.4].

В этой ситуации оперативно среагировал “стреляющий” - полковник Кириллов. По громкой связи он немедленно отдал четкие команды: “Всем с площадки немедленно в бункер! Из кабины обслуживания уходить по патерне в сторону подземного кислородного завода! Воду на старт!”

Но гасить пламя было уже поздно. Сначала начался пожар на третьей ступени ракеты-носителя (блок И - 7 тонн керосина и 15 тонн жидкого кислорода), а затем он распространился на вторую и первую ступени (191 тонн жидкого кислорода, 79 тонн керосина и 2 тонны перекиси водорода).

Несколько десятков военных и гражданских специалистов спасла оперативность полковника Кириллова и то обстоятельство, что между моментом начала пожара после отстрела спускаемого аппарата и взрывом ступеней ракеты-носителя прошло около двух минут.

Генерал Николай Каманин вспоминает:

“Примерно в 16:40 (по местному времени, то есть в 14:40 по московскому времени - С.Ч.) послышался приглушенный взрыв. Я выбежал на улицу и, увидев на высоте шестьсот-семьсот метров за зданием МИКа большой парашют, понял, что сработала САС - система аварийного спасения. Когда мы поднялись на третий этаж и выглянули в окно, то увидели горящую ракету: горела ее третья ступень, пламя быстро ползло вниз по ракете, и можно было ожидать мощного взрыва первой ступени. Я скомандовал всем отойти от окон в коридор и, уходя последним и закрывая дверь, заметил вспышку на старте. Через 2-3 секунды последовала серия мощных взрывов. Стены нашего дома и потолок “ожили”, посыпалась штукатурка, все стекла в окнах вылетели. Подойдя к разбитым окнам, мы увидели догорающий остов ракеты и огромные клубы черного дыма. Все комнаты были засыпаны битым стеклом и штукатуркой, большие осколки стекла, как пули, врезались в противоположные от окон стены. Останься мы в комнатах на несколько секунд дольше, и всех нас срезало бы осколками битого стекла, как косой. Наш дом находился метрах в семистах от стартовой площадки, но от взрыва пострадали и дома, удаленные на расстояние более километра от старта. На улице перед домом, где мы только что оставили шофера с машиной, тоже было очень много битого стекла” [10.3].

В результате взрывов и пожара была полностью уничтожена стартовая позиция ракеты-носителя. 15 декабря 1966 года, на следующий день после катастрофы, генерал Николай Каманин напишет в своем дневнике:

“...Поехали осматривать старт. Печальная картина предстала перед нами. В радиусе двухсот-трехсот метров валялись обломки ракеты (ее остов при взрыве выбросило в северный газоотводящий лоток). На старте в 11 часов утра еще дымились различные части стартового оборудования и остатки ракеты. Все оборудование старта полностью разрушено. По мнению специалистов на его восстановление потребуется не меньше шести месяцев. Во время взрыва погиб майор Коростылев (он укрылся вблизи ракеты-носителя за бетонным сооружением и задохнулся от дыма. - С.Ч.), несколько человек получили тяжелые ранения” [10.3].

В книге Валерия Кудряшова “Космодром Байконур. Хроника основных событий (Байконурская летопись)” утверждается, что “в бетонном пристартовом сооружении погиб майор Коростелев Л.В. (стартовый отдел Первого Научно-испытательного управления), а в кабельном канале потерны от дыма задохнулись два солдата срочной службы” [10.5].

Интересно, что ни в одном из открытых источников не сохранилось информации об имени и отчестве погибшего майора Коростылева (или Коростелева) и фамилий, имен и отчеств погибших солдат. Кроме того, в некоторых публикациях в интернете утверждается, что в результате взрыва 14 декабря 1966 года на Байконуре погибли четыре человека, однако их фамилии не называются.

16 декабря 1966 года состоялось заседание Государственной комиссии, на котором были рассмотрены причины остановки двигателей ракеты-носителя на стартовой позиции, срабатывания системы аварийного спасения космического корабля, пожара и взрыва ракеты-носителя.

После анализа телеметрии было установлено, что внезапная остановка двигателей первой ступени через несколько секунд после их запуска объясняется поломкой клапана перепуска кислорода блока “Г” ракеты-носителя.

Что касается срабатывания системы аварийного спасения, то сначала рассматривалась версия аварийного соприкосновения одной из ферм обслуживания и ракеты-носителя. Якобы “в момент завершения подъема ферм одна из них задела ракету и несколько накренила ее. Автоматика САС при накренении ракеты более чем на 7 градусов автоматически срабатывает, и происходит отстрел спускаемого аппарата корабля: пороховой двигатель поднимает его на высоту шестьсот метров, после чего он приземляется на парашюте. Ракета во время запуска двигателей первой и второй ступеней, по-видимому, была несколько смещена от штатного положения, поэтому и произошло столкновение фермы с ракетой. После срабатывания САС загорелась третья ступень ракеты” [10.3].

Однако после детального анализа телеметрии установили, что “на “Горизонте” и “Вертиканте” -командных гироскопах центрального блока ракеты -для системы аварийного подрыва ракеты в свое время были предусмотрены аварийные контакты. Роторы гироскопов по природе своей “привязаны” своими осями к неподвижным звездам (к инерциальной системе координат). Угловые отклонения ракеты во время полета относительно направления осей гироскопов на углы, во много раз превосходящие расчетные, приводят к замыканию контактов. Такой обобщенный сигнал аварии используется для запуска автоматики АВДУ ракеты и САСа космического корабля в полете.

В нашем случае ракета не летела, не колебалась, не отклонялась. Почему же замкнулись аварийные контакты уже выключенных после сброса схемы гироскопов?

После снятия питания роторы гироскопов имеют еще длительный выбег. Они остановятся только минут через сорок. Все это время их оси “уходят” относительно неподвижного корпуса с аварийными контактами, потому что ракета вращается вместе с Землей. При проектировании аварийных систем Земля предполагалась неподвижной. Для таких случаев положено из соображений безопасности в автоматике или инструкциях на аварийный случай предусмотреть блокировку питания САСа. Такая блокировка была предусмотрена, например, для системы АПО, ради которой в свое время и были введены аварийные контакты. Какие бы ошибки не допускали на “земле”, подать питание на систему АПО для подрыва было невозможно. Но САС в отличие от АПО обязан был работать и со старта для спасения космонавта в случае аварии носителя на старте” [10.4]. На системе аварийного спасения такой блокировки не оказалось.

Генерал Николай Каманин вспоминал:

“Первым свои соображения (на заседании Государственной комиссии 16 декабря 1966 года - С.Ч.) по происшествию доложил Мишин. Он мужественно признал, что ОКБ-1 при разработке САС допустило грубые просчеты в логике системы. Неожиданно для всех оказалось, что при обесточивании контактов САС, происходящем при отбое пуска, гироскопы САС через некоторое время встают на упоры и автоматически выдают команду на отстрел спускаемого аппарата. До этого считалось, что срабатывание САС возможно только в трех случаях: по команде руководителя пуска, при накренении ракеты свыше 7 градусов и при падении ниже определенного уровня давления в камерах сгорания двигателей ракеты. Кроме того, Мишин считал, что при срабатывании САС пожар исключается, а оказалось, что пожар практически неизбежен, так как при разделении спускаемого аппарата корабля и его приборного отсека срабатывают 32 пороховых заряда и разрываются коммуникации (странно, что возможность пожара конструкторы исключали напрочь, зная, что наполненные топливом магистрали непременно разорвутся, а при взрыве пороховых зарядов появляются источники воспламенения. - С.Ч.).

Причиной катастрофы была несовершенная, точнее, дефектная логика САС” [10.3].

Суммируем: катастрофа на старте произошла из-за ошибок и недоработок конструкторов: непродуманной до конца программы управления системой аварийного спасения и полного игнорирования рассмотрения вопросов развития процессов на ракете-носителе после отделения от нее уведенного САС космического корабля. Каждое конструкторское бюро или разные отделы одного предприятия разрабатывали свою техническую систему, а “увязка” оборудования в общем, рассмотрение вопросов взаимодействия разных бортовых систем космического корабля друг с другом в разных ситуациях, в том числе и аварийных, либо выполнялась в недостаточной степени, либо вообще не делалась. При таком “творческом” подходе при конструировании и испытаниях нового изделия, стоит ли удивляться, что первый корабль “бесследно исчез” в космическом полете, а второй взорвался еще на старте?

10.4. Из космоса - под воду

1967 год должен был стать по-настоящему звездным для советской космонавтики. В апреле предполагалось состыковать два “Союза” и выполнить переход двух космонавтов из одного корабля на борт другого. В июне советские космонавты должны были облететь Луну. Но, увы, всем этим радужным планам не суждено было сбыться...

Третий испытательный беспилотный запуск космического корабля “Союз” под наименованием “Космос - 140” состоялся 7 февраля 1967 года.

“Подготовка корабля № 3 (то есть 7К-ОК № 3 - С.Ч.) на полигоне выполнена очень тщательно, корабль наверняка будет выведен на орбиту, а вот за “хорошее поведение” его в космосе и при посадке пока трудно ручаться. Затянувшиеся испытания систем корабля и две неудачи подряд при пусках всех настораживают. Беспокоит нас и слабость технического руководства” [10.3].

Пуск был запланирован ровно на 6 часов по московскому времени 7 февраля 1967 года, но реально состоялся 6 часов 20 минут - задержка пуска произошла из-за неполадок в системе обогрева. Космический корабль успешно вышел на орбиту и в сообщении ТАСС получил наименование “Космос-140”.

Проблемы начались на четвертом витке вокруг Земли. В соответствии с программой полета корабль 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) перед уходом на так называемые “глухие витки”, на которых нет радиосвязи корабля с Землей, должен был сориентировать свои солнечные батареи на Солнце и сделать закрутку вокруг “солнечной оси”. Это было необходимо для зарядки химических батарей.

Однако команда на закрутку корабля по так и не выясненной причине не прошла. Кроме того, выяснилось, что опять же по невыясненной причине произошел быстрый расход рабочего тела системы ориентации. Около 50 процентов рабочего тела было потеряно только во время тестов по звездной ориентации корабля. Датчик 45К звездной системы ориентации работал так “хорошо”, что операторы в Центре управления полетом никак не могли разобраться, действительно ли он поймал нужную для ориентации звезду или просто нацелился на какую-то “постороннюю” светящуюся точку.

Команду закрутки на Солнце выдали повторно на пятом витке, но корабль 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) на нее снова не среагировал. А вот первая коррекция орбиты на том же пятом витке прошла успешно. Орбита корабля немного изменилась, хотя все-таки оставалась очень низкой. Баллистики предупредили, что оставаться на ней 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) сможет только на протяжении 48 витков, то есть в течение примерно трех суток.

Около 17 часов по московскому времени корабль ушел на “глухие витки” и с ним невозможно было установить связь с территории СССР. До тринадцатого витка 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) был за пределами зоны приема советских телевизионных и УКВ-станций.

Пока корабль был недоступен для приема команд с Земли и передачи телеметрической информации, в центре управления полетом было принято решение о поднятии его орбиты. Для этого требовалось включить СКДУ (сближающе-корректирующую двигательную установку). В случае если не удастся наладить работу звездной ориентации корабля, предполагалось использовать датчики ионной ориентации.

На двадцать втором витке, когда корабль вновь оказался в зоне радиовидимости с территории СССР, по команде с Земли был включен его корректирующий двигатель. Двигатель проработал 58 секунд. Корабль 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) получил дополнительный импульс тридцать шесть метров в секунду. Орбита его стала выше, достигнув в апогее трехсот десяти километров. Теперь можно было не опасаться, что корабль самопроизвольно начнет “зарываться” в атмосферу Земли, поскольку на новой орбите он мог совершать свободный полет достаточно долго.

Несмотря на все усилия управленцев, команды на ориентацию и закрутку космического корабля на Солнце снова не проходили. Запасы рабочего тела практически полностью уже были израсходованы.

К вечеру 8 февраля управленцам стало ясно, что если не удастся успешно осуществить еще одну попытку закрутки на Солнце, то корабль 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) придется сажать раньше срока - на тридцать третьем витке. По баллистическим условиям полета проверку принятия кораблем команды на закрутку можно было выполнить только на двадцать девятом витке.

Корабль 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) летал уже около двух суток без подзарядки аккумуляторов. Его энергетических ресурсов, если не удастся подзарядиться с помощью солнечных батарей, могло хватить еще примерно на сутки полета.

В ночь на 9 февраля стало очевидным, что закрутка на Солнце снова не прошла. Продолжение космического полета на третьи сутки становилось невозможным из-за ограниченного количества энергии и рабочего тела на борту корабля 7К-ОК(П) № 3 (“Союз”).

Поэтому в Центре управления полетом было принято решение сажать корабль на тридцать третьем витке. Поскольку запасы рабочего тела в системе астроориентации были полностью израсходованы при попытках закрутить корабль на Солнце, можно было использовать только систему ионной ориентации. Эта система уже дважды успешно сработала в этом полете при осуществлении коррекций орбиты, поэтому была уверенность, что и в третий раз она не откажет.

Однако Борис Викторович Раушенбах, главный конструктор системы ионной ориентации корабля, высказал опасение, что при включении тормозного двигателя из-за помех от его выхлопных газов ионные датчики могут отказать. В этом случае корабль 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) может потерять ориентацию и не сойти с орбиты. Опасения разработчика подтвердили и управленцы - имелась большая вероятность отказа системы ионной ориентации.

Но на практике, когда корабль сориентировали и включили двигатели на торможение, оказалось, что ионная ориентация сработала отлично. Тормозной двигатель отработал требуемое время, и корабль сошел с орбиты. Чуть позже телеметрия доложила, что прошло разделение отсеков, и спускаемый аппарат перешел на питание от своей автономной батареи.

Вокруг корабля начало образовываться плазменное облако, не пропускающее радиосигналов, поэтому на траектории спуска Земля никаких сигналов с борта 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) не принимала. По так и не выясненной точно причине во время вхождения в плотные слои атмосферы корабль самопроизвольно перешел из режима пологого управляемого в крутой баллистический спуск (вот этот факт - о переходе по невыясненной причине корабля на баллистический спуск - особо отметим на будущее - С.Ч.). Поэтому недолет спускаемого аппарата корабля 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) до расчетного места посадки составил около пятисот километров.

К сожалению, после раскрытия купола основного парашюта не сработали УКВ-передатчики корабля. Плохо работали и КВ-передатчики: сигнал бы настолько слабым, что поисковые самолеты не смогли запеленговать корабль во время его спуска в атмосфере. В результате так и не удалось заранее определить точку его приземления.

Только через несколько минут после расчетного времени посадки КВ-станции и пеленгаторы начали принимать очень слабые сигналы со спускаемого аппарата корабля 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”). Сигналы были настолько слабы, что по ним даже нельзя было точно определить точку приземления. Единственное, что удалось установить с уверенностью, это то, что корабль сел где-то в акватории Аральского моря.

Поскольку продолжавшееся “молчание” УКВ-передатчиков корабля не давало возможности поисковым самолетам и вертолетам засечь место посадки, поиск спускаемого аппарата корабля 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) можно было вести лишь визуально.

Только через четыре часа интенсивных поисков спускаемый аппарат был обнаружен на льду Аральского моря в районе мыса Шевченко, на расстоянии примерно одиннадцати километров от береговой линии.

Пока группа эвакуаторов и спасателей добиралась до корабля, он растопил под собой лед и ушел под воду (во время прохождения плотных слоев атмосферы спускаемый аппарат сильно нагрелся от трения о воздух, и после посадки постепенно растопил лед под собой; кроме того, перед этим лед подвергся влиянию выхлопа двигателей мягкой посадки и раскололся при ударе корпуса спускаемого аппарата собственно в момент посадки - С.Ч.). Обнаружить утонувший спускаемый аппарат заново смогли только по оставшемуся на льду свернутому куполу парашюта.

В поисках пропавшего корабля участвовал в качестве летчика и будущий космонавт Владимир Коваленок. Много лет спустя он - уже будучи начальником Военно-воздушной инженерной академии имени проф. Н.Е. Жуковского, дважды Героем Советского Союза и генерал-полковником - с сожалением констатировал: “Третий, “зачетный”, корабль “Союз” оказался таким же “сырым”, как и его предшественники. Мы его трое суток искали на вертолетах, обшарив пространство размером с пол-Казахстана... Само собой, не найди мы тогда его на дне Арала - Володе Комарову вообще не пришлось бы никуда лететь!..”

Только через четверо суток удалось поднять спускаемый аппарат со дна Аральского моря.

“Подъем спускаемого аппарата, которым руководил генерал-майор ВВС С.Ф.Долгушин, проводились силами поисково-спасательной службы ВВС. С помощью доставленной самолетом из Севастополя группы водолазов Черноморского флота была подготовлена и проведена расписанная по минутам уникальная операция по подъему спускаемого аппарата. Так как спускаемый аппарат не имел такелажных узлов, его масса с водой была на пределе возможностей вертолета Ми-6, а парашютные стренги, за которые его поднимали, не были для этого приспособлены. Решения принимались на месте при консультациях с Москвой.

В условиях безветренной и морозной погоды вертолет Ми-6 сначала не смог поднять спускаемый аппарат, а потом с набором горизонтальной скорости с трудом вырвал его из воды и перенес на берег” [10.6].

Дополнительные штрихи в картину эвакуации утонувшего корабля 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) находим в одной из работ по истории космических программ:

“Подъем аппарата начался только через четверо суток после посадки; вырвать его из подледного плена удалось со второй попытки. Но и после этого космический путешественник доставил немало неприятных минут. К примеру, на подцепке он превратился в гигантский маятник, и вертолетчикам пришлось изрядно попотеть... На берегу специалисты осторожно достали из “утопленника” блок АПО (система аварийного подрыва объекта - С.Ч.) и осмотрели его. Оказалось, что система сработала штатно, и взрыватели были надежно заблокированы. Тем не менее, АПО немедленно увезли за несколько километров и подорвали” [10.2].

Осмотр спускаемого аппарата показал, что в центральной части его днища имеется проплавленное отверстие размером примерно тридцать на десять миллиметров. Именно через это отверстие внутрь спускаемого аппарата корабля 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) попала морская вода. Поэтому спускаемый аппарат, который был рассчитан и на приводнение и должен был держаться на поверхности воды, все-таки затонул.

Стало ясно, что прогар днища произошел еще на этапе спуска в атмосфере. Лобовой теплозащитный экран был отделен от спускаемого аппарата еще во время спуска и по не выясненной до конца причине разрушился - при проведении интенсивных поисков были найдены только его обломки (и опять же сделаем “на будущее” заметочку об этом разрушившемся “по невыясненной причине” лобовом теплозащитном экране - С.Ч.). На одном из обломков были обнаружены следы прогара в районе технологической заглушки, которая должна была штатно быть закрытой специальной пробкой. Саму пробку не нашли, и сделали вывод что она каким-то образом механически разрушилась при полете в атмосфере (и этот факт тоже обозначим заметкой “на будущее” - С.Ч.) - возможно, из-за дефекта в материале изготовления.

(Впрочем, у директора Центрального научно-исследовательского института машиностроения Юрия Мозжорина была иная версия происшедшей аварии, которую он много лет спустя изложил в книге своих воспоминаний “Так это было...”:

“Второй пуск корабля “Союз” (т.е. 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) - С.Ч.) прошел нормально, но при посадке он сел на лед Аральского моря, проплавил его и утонул. Когда “Союз” достали, то увидели, что в лобовом теплозащитном экране забыли закрыть пробкой технологическое отверстие в его центре, необходимое для механической обработки экрана на станке. Отсутствие пробки привело к прогару металлического днища космического корабля на высоте восьмидесяти - пятидесяти километров и его разгерметизации”.Однако документального подтверждения эта версия пока не нашла).

Было также установлено, что спускаемый аппарат разгерметизировался еще во время спуска в атмосфере. Если бы на его борту были космонавты без скафандров, они бы погибли со стопроцентной вероятностью. В этой связи генерал Николай Каманин отметил в своем дневнике:

“Это был хороший урок! Случись такое на пилотируемом корабле - экипаж без скафандров погибнет. Даже в скафандре не исключается гибель, если через прогар в лобовом щите ворвутся внутрь СА раскаленные газы” [10.7].

К сожалению, должных выводов из случившегося так и не сделали - космонавтов по-прежнему предлагалось отправлять в космический полет на борту корабля 7К-ОК (“Союз”) без скафандров. Через четыре с небольшим года - в июне 1971-го - эта беспечность обернется большой бедой: из-за разгерметизации спускаемого аппарата космического корабля “Союз-11” погибнут возвращавшиеся домой с орбитальной станции “Салют-1” космонавты Георгий Тимофеевич Добровольский, Владислав Николаевич Волков и Виктор Иванович Пацаев...

Вернемся, однако, к результатам осмотра спускаемого аппарата космического корабля 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”). Было установлено, что боковая теплозащита спускаемого аппарата тоже по невыясненной причине подверглась усиленному термическому воздействию (и вот тут тоже ставим заметочку “на будущее” - С.Ч.).

По итогам рассмотрения этого инцидента решили лобовой теплозащитный экран корабля 7К-ОК (“Союз”) сделать монолитным, а также несколько усилить боковую теплозащиту спускаемого аппарата (однако на пилотируемых кораблях 7К-ОК(А) № 4 и 7К-ОК(П) № 5, которые предполагалось запустить в конце апреля 1967 года, монолитный лобовой теплозащитный экран установить не представлялось возможным - для этого пришлось бы проводить доработку кораблей и заново выполнять весь цикл испытаний. Решили рискнуть: на кораблях установили специальные теплозащитные накладки на пробках технологических заглушек лобовых теплозащитных экранов и на боковых поверхностях спускаемых аппаратов - С.Ч.).

16 февраля 1967 года состоялось заседание Совете конструкторов в ЦКБЭМ (Центральное конструкторское бюро экспериментального машиностроения - такое наименование получило в 1966 году Опытно-конструкторское бюро № 1, которым последовательно руководили Главные конструкторы С.П.Королев и В.П.Мишин - С.Ч.), на котором были рассмотрены итоги полета корабля 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”). Снова обратимся к воспоминаниям генерала Николая Каманина:

“По итогам последнего полета “Союза” (то есть корабля 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) доклады сделали Трегуб, Бушуев, Цыбин, Фролов, Агаджанов.

Докладчики высказали общее мнение, что полет дал очень много полезного и что все системы корабля, кроме астроориентации и аппаратуры “Заря”, работали нормально. Подробно были рассмотрены все недостатки полета. Недолет корабля в пятьсот десять километров до расчетной точки посадки был признан “нормальным”, поскольку в расчетах допускаются шестьсот километров на перелет и столько же - на недолет. По уверению докладчиков, УКВ-передатчики не работали по той причине, что они были залиты водой (хотя они не работали и при спуске корабля на парашюте). Корабль утонул потому, что в его днище из-за прогара образовалась дыра размером 250 на 350 миллиметров (так в тексте воспоминаний, возможно ошибка - С.Ч.). По докладу Бушуева, прогар днища произошел в том его месте, где установлена трубка датчика замера температур: трубка и прилегающая к ней площадь обшивки были недостаточно защищены от воздействия высоких температур во время спуска. При разгерметизации корабля имело место резкое падение давления внутри корабля (давление упало до двухсот миллиметров ртутного столба), температура днища была сто двадцать градусов, но температура в кабине якобы не превышала двадцать градусов. У меня сложилось впечатление, что если бы подобный прогар имел место в пилотируемом корабле, то экипаж мог бы погибнуть (все члены экипажа при посадке будут без скафандров). Правда, Бушуев и Мишин доложили, что они усиливают днище корабля, ликвидируют трубку в днище и гарантируют, что все последующие корабли серии “Союз” не будут подвергаться опасности разгерметизации из-за прогара днища (Вот эти заверения “усилить днище” и “ликвидировать трубку в днище” особенно интересны. Неужели за два оставшихся месяца до рокового полета корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) на нем выполнили все эти работы? Вряд ли, для этого пришлось бы “в металле” спроектировать и сделать новый спускаемый аппарат, нанести на него новое теплозащитное покрытие, установить монолитный теплозащитный экран и полностью выполнить весь цикл предполетной проверки уже фактически нового космического корабля. Скорее всего, все эти доработки были сделаны уже только на будущих космических кораблях 7К-ОК (“Союз”) - С.Ч.).

Мишин в заключительном слове сказал, что, исходя из итогов полетов “Союзов” и проведенных наземных испытаний, можно ориентироваться на подготовку к пилотируемым полетам в начале апреля (1967 года - С.Ч.). Все согласились с таким сроком, при условии своевременного окончания всех испытаний и доработок” [10.7].

Подчеркнем еще раз: все эти доработки и изменения планировалось сделать примерно за два месяца, поскольку пуск двух пилотируемых кораблей намечался уже на апрель 1967 года. Вопрос о том, были ли все эти новации действительно реализованы на кораблях 7К-ОК (“Союз”) № 4 и № 5 и сегодня остается открытым. Исследователь истории космонавтики Игорь Афанасьев в своей статье “Изготовление и испытания кораблей “Союз”, опубликованной в четвертом номере журнала “Новости космонавтики” за 1999 год, приводит следующие цифры:

“Длительность подготовки первых “Союзов” на полигоне (то есть на космодроме Байконур - С.Ч.)

составляла по циклограмме 31-32 суток. Сюда входили:

- окончательная сборка отсеков - 6,2 суток;

- испытания отсеков в барокамере - 1 сутки;

- сборка корабля - 0,5 суток;

- балансировка - 1 сутки;

- комплексные электрические испытания - 1 сутки;

- испытания системы сближения в эхо-камере - 3 суток;

- подготовка к заправке - 2 суток;

- заправка топливом и сжатыми газами - 2 суток;

- заключительные электрические испытания - 3 суток;

- накатка головного обтекателя ракеты-носителя -1 сутки;

- пристыковка двигательной установки системы аварийного спасения - 1 сутки;

- стыковка корабля с ракетой-носителем - 2 суток;

- резервное время - 2 суток”.

С учетом этих сроков оба готовящихся к пилотируемому полету корабля, скорее всего, были модернизированы лишь частично - лишь в той части, в какой это можно было сделать в столь короткое время.

Очень точно атмосфера спешки и суеты перед первыми пилотируемыми пусками космических кораблей по проекту “Союз” передана в воспоминаниях Бориса Чертока:

“Общий фронт работ по повышению надежности был, по тогдашним меркам, очень широк. Мы уточняли и ужесточали методики наземных испытаний в КИСе и на ТП, требовали от смежника детальных заключений за тремя подписями: главного конструктора, директора завода-изготовителя и военпреда о соответствии поставляемых изделий положению 3КА. Мишин и Бушуев портил отношения с ВВС в спорах о составе экипажей. В отделах Раушенбаха ставили эксперименты со звездным датчиком 45К, стараясь понять причины срыва звездной ориентации и закрутки на Солнце. Появилась идея ориентации с помощью ИКВ. Срочно согласовывались ТЗ, и на “Геофизике” приступили к изготовлению прибора-аналога тех, которые уже хорошо зарекомендовали себя в “Зенитах” и “Молниях”. СУСовцы дорабатывали схему программного устройства, которое перевело корабль № 3 из режима пологого управляемого спуска в крутой баллистический и загнала его Аральское море.

Под Феодосией на опытном аэродроме ВВС продолжался набор статистики, доказывающей надежность парашютной системы, сбрасывали макеты ФАБ - фугасных авиационных бомб и макет СА корабля. ОСП - основная система парашютная и ЗСП - запасная система парашютная были отработаны на многих десятках сбросов с самолета” [10.4].

Впрочем, уже к 7 марта 1967 года (то есть всего за 17 дней! - С.Ч.) все необходимые изменения были сделаны. Читаем в воспоминаниях генерала Николая Каманина:

“Вчера (то есть 6 марта 1967 года - С.Ч.) состоялось заседание Госкомиссии по 7К-ОК. Заслушали доклады Бушуева, Раушенбаха, Солдатенкова, Агаджанова, Кутасина, Мишина и других. Решили: корабли “Союз” № 4 и № 5 до 15 марта отправить на полигон и приступить к подготовке их к пилотируемым полетам.

4 апреля (1967 года - С.Ч.).

Вчера вечером провели заседание Госкомиссии по 7К-ОК. Вел заседание Керимов. Мишин и другие главные конструкторы доложили, что ракеты, корабли “Союз” и все их оборудование проверены, надежны и допускаются к полету с космонавтами на борту. Подготовка “Союзов” и ракет на старте идет точно по графику, рассчитанному на пуск активного корабля 22 апреля, а пассивного 23 апреля” [10.7].

То есть все хорошо, корабли готовы к пилотируемому пуску, никакой опасности для экипажей космонавтов нет.

Через много лет Борис Черток с горечью будет писать в своих воспоминаниях:

“Первый “Союз” был уничтожен в полете системой АПО. Второй - поджег ракету на старте, но зато доказал надежность САСа. Третий - набрал такое число отказов в полете по различным системам, что впору было после тщательного их разбора и доработок готовить повторный пуск, чтобы наконец-то иметь чистый беспилотный полет.

Однако здравый смысл был подавлен стремлением по идеологическим соображениям во что бы то ни стало к юбилейной дате получить выдающиеся результаты и продемонстрировать надежность нашей техники, в то время как в США астронавты сгорают заживо еще на Земле.

Теперь трудно сказать, кому принадлежала инициатива после трех беспилотных неудач совершить сразу скачок и принять программу, предусматривающую пуск и стыковку двух пилотируемых “Союзов” [10.4].

Что касается “инициативы космического скачка”, то обнаружить его инициаторов не составляет труда -сверху, из кабинетов ЦК КПСС и Советского правительства настойчиво требовали скорейшего возобновления пилотируемых полетов. Да и многим конструкторам и проектантам хотелось поскорее ринуться в “космический бой”. Владимир Сыромятников в книге “100 рассказов о стыковке и о других приключениях в космосе и на Земле” свидетельствует:

“Наступил момент, имевший важнейшее значение для последующих событий. Проектанты “Союза”, среди них и К.П.Феоктистов, рвались в бой, стремясь форсировать события. Да, произошло много отказов, но их причины понятны, очевидны и легко устранимы. Казалось, что на новом корабле уже можно летать в космос; испытания прошла даже аварийная система САС. Мишин колебался, но, в конце концов, согласился с аргументами, казавшимися убедительными, как выяснилось, только на первый взгляд.

Было принято решение пустить сразу два пилотируемых “Союза”, чтобы состыковать их на орбите” [10.8].

Несмотря на горячий энтузиазм инициаторов пилотируемых пусков, многим ученым, конструкторам и испытателям было совершенно ясно, что космический корабль “Союз” нуждается в серьезной доработке и дополнительных беспилотных испытаниях.

Предчувствие близкой беды было у многих. Так, директор Центрального научно-исследовательского института машиностроения Юрий Мозжорин много лет спустя писал в книге своих воспоминаний “Так это было...”:

“Этому пуску (пилотируемого корабля 7К-ОК(А) №4 (“Союз-1”) - С.Ч.) предшествовал любопытный инцидент. Незадолго до него у меня неожиданно возникло какое-то тревожное ощущение надвигающейся опасности, которым я поделился с Г.С.Наримановым, тогда заместителем председателя Научно-технического совета Министерства общего машиностроения:

- Смотри, Георгий Степанович, вероятность успешного пуска каждого корабля по имеющейся статистике 90%. Предстоящий пуск - девятый (в серии полетов советских пилотируемых кораблей, начиная с 12 апреля 1961 года - С.Ч.), а предшествующие все были удачными. Поэтому по теории вероятностей вероятность неудачи будет больше: уже не 10, а 60%.

Он возмутился:

- Это какая-то мистика. Вероятность неудачи следующего пуска по-прежнему 10%, прошедшие не имеют никакой связи с ним. Они уже осуществлены и никак не могут влиять на планируемый пуск.

На это я изложил Нариманову свою “арифметику”:

- Это справедливо с точки зрения оценки одиночного события, а вероятность сложного события (9 пусков подряд, вероятность успеха каждого из которых равна 90%) определяется величиной 0,99, т.е. около 40%. Вероятность же неудачи при 9 пусках вычисляется как 1 - 0,99, т.е. окажется приближенно равной 60%. Таким образом, вероятность получить отрицательный результат в ходе 9 пусков будет уже не 10% как при одиночной пробе, а 60% - как в случае свершения сложного события.

Но Георгий Степанович все равно не согласился со мной, и каждый остался при своем мнении”.

Неясная тревога, казалось, витала в воздухе. Но близился Всемирный день солидарности трудящихся 1 мая. Но на дворе был 1967 год - год пятидесятилетия Великой Октябрьской социалистической революции. По сложившейся в Советском Союзе традиции эти праздники нужно было встретить новыми победами в космосе. Поэтому на три подряд неудачных беспилотных испытательных полета руководители советской космонавтики просто закрыли глаза и приняли решение о проведении первого пилотируемого полета на космическом корабле “Союз”.

“Космонавт, которому предстояло лететь на 7К-ОК № 4, - напишет через многие годы Борис Черток в книге своих воспоминаний “Ракеты и люди”, - уже был приговорен. Никакие наземные эксперименты и самые тщательные предполетные испытания не могли бы его спасти” [10.4].

Космонавтом, которому в апреле предстояло первым сесть в пилотское кресло корабля 7К-ОК (“Союз”), был Владимир Михайлович Комаров. На пресс-конференции перед стартом в космос первого корабля серии “Союз” Юрий Гагарин скажет журналистам:

- С моей точки зрения, очень хорошо, что выполнение столь сложного задания поручили именно Владимиру Комарову. Выбор очень удачный. Это высокообразованный, отлично тренированный космонавт. Необходимо подчеркнуть, что выполнять программу он будет не просто как летчик-космонавт, а как человек, ставший за несколько лет космической подготовки специалистом своего дела. Инженерный космический профиль стал для него профессией.

Подобная деталь очень важна, если учесть характер нынешнего задания.

10.5. В шаге от космоса

В целом подготовка к предстоящему - первому после двух лет “простоя” - космическому полету двух советских пилотируемых кораблей шла с серьезными отклонениями от запланированных сроков: слишком много было выявлено дефектов, слишком часто хромала организация производства и техническая дисциплина. Так, 9 марта 1967 года космический корабль 7К-ОК(А) № 4 был отправлен с подмосковного завода-изготовителя на космодром Байконур в точном соответствии с решением Государственной комиссии -он давно был изготовлен, еще в паре с кораблем 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”), и находился “на консервации”. Напомним, что именно этот корабль 7К-ОК(А) № 4 на “разборе полетов” 16 февраля 1967 года полета обещал модернизировать В.П.Мишин. Очень сомнительно, что модернизацию удалось выполнить всего за три недели.

А вот его “собрат” по предстоящему полету -корабль 7К-ОК(П) № 5 задержали с отгрузкой более чем на неделю - были выявлены неполадки на одной из его радиотехнических систем. Этот корабль изначально готовили совместно с кораблем 7К-ОК(А) № 6 для второго пилотируемого полета, а затем “распаровали”, -когда 7К-ОК(П) № 3 (после взрыва на старте 14 декабря 1966 года ракеты-носителя с кораблем 7К-ОК(П) № 1), -решили переделать в беспилотный корабль для еще одного тестового полета. Корабли 7К-ОК № 5 и № 6 по первоначальному плану должны были быть готовы только к маю-июню 1967 года. Теперь же корабль 7К-ОК(П) № 5 готовили в “пожарном порядке” - для первого пилотируемого полета в апреле 1967 года кораблю 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) срочно нужна была пара. Поэтому и неполадок на “пятерке” выявляли очень много.

Многие историки космонавтики и участники событий тех лет сходятся во мнении, что если бы жизнь Сергея Павловича Королева не оборвалась в январе 1966 года, то весной 1967-го он бы ни за что не пустил в космос в пилотируемом варианте еще “сырой” космический корабль 7К-ОК (“Союз”). В качестве доказательства приведем цитату из книги Геннадия Ашотовича Амирьянца “Летчики-испытатели. Сергей Анохин со товарищи”. Однажды, еще в 1964 году, конструктор Павел Цыбин и летчик Сергей Анохин приехали в конструкторское бюро к Сергею Павловичу Королеву. Королев спросил:

“- Кто-нибудь один из вас или вдвоем придумали, чтобы Анохину лететь первым на испытания (космического корабля 7К-ОК (“Союз”) - С.Ч.)? Цыбин признался: “Инициатива - моя. Но я знаю, что Сергей Николаевич с удовольствием это сделает - слава Богу, сколько первых машин он испытал, и сложных машин...” “Нет, - возразил Сергей Павлович, - у меня принцип такой: пока я не отработаю эту машину досконально в автоматическом режиме, до тех пор я человека на нее не допущу.” [10.9]

Но “второго Королева” в советской космонавтике, увы, не нашлось. Поэтому весной 1967 года на готовность нового корабля к пилотируемым полетам все дружно закрывали глаза.

25 марта состоялось заседание Военно-промышленной комиссии Совета Министров СССР, которая рассматривала вопрос о готовности к полету двух кораблей 7К-ОК (“Союз”) с космонавтами на борту. Космонавт Алексей Елисеев вспоминал:

“Назначено заседание Военно-промышленной комиссии. На нем от имени правительства должны были дать формальное разрешение Государственной комиссии на продолжение работ по подготовке к пуску и подписать доклад в ЦК с предложением о проведении пуска. Взаимоотношения правительства и ЦК были очень любопытными. Они строились так, что правительство без ЦК ни одного крупного решения принять не могло, но при этом ЦК никакой ответственности на себя не брал. В отношении космических полетов ЦК лишь принимал решение “согласиться с предложением Военно-промышленной комиссии о проведении запуска...”, но не принимал решения “осуществить запуск...”. Эта лукавая мудрость и лежала в основе руководящей роли КПСС. А чтобы не возникало никаких противоречий с правительством, все его главные действующие лица вводились в состав ЦК. Они не работали в ЦК, но присутствовали на его заседаниях и таким образом становились участниками принимаемых решений. Любой конфликт с ЦК означал для члена правительства потерю своей работы.

Экипажи на заседание комиссии традиционно приглашались. Заседание проходило в Кремле. Его вел председатель комиссии Леонид Васильевич Смирнов. Он был в ранге первого заместителя Председателя Совета Министров СССР. Присутствовали министры, главные конструкторы, руководители Академии наук, руководители Министерства обороны, председатель Государственной комиссии по подготовке и проведению пусков и, конечно, кто-нибудь из работников ЦК. Все докладывали о готовности к пуску. Первым выступал главный конструктор ракетно-космического комплекса (руководитель нашего предприятия), затем ответственные за подготовку стартовых сооружений, командно-измерительного комплекса, поисково-спасательного комплекса, за медицинское обеспечение полета и другие. В конце спрашивали космонавтов, нет ли у них каких-то сомнений в том, как подготовлен полет. Естественно, ответы всегда были отрицательными. Вообще, результаты заседания комиссии были заранее известны.

Все понимали, что само заседание назначалось только в случае, если все ответственные лица доложили Государственной комиссии о готовности и из ЦК получено предварительное согласие на пуск. Работники ЦК разведывали по своим каналам, насколько большой риск таит в себе полет, оценивали политический эффект от полета, как в случае удачи, так и в случае неудачи, и на основе этого формировали свое мнение. О нем они устно информировали Военно-промышленную комиссию. Они могли сказать, что не возражают против рассмотрения вопроса на заседании комиссии или что считают нецелесообразным рассматривать данный вопрос. Все понимали, что в первом случае будет заседание с положительным решением; во втором -заседания не будет вовсе. От докладчиков требовалось одно - не высказать по неосторожности никаких сомнений.

Наше заседание прошло гладко”. [10.10]

Директор Центрального научно-исследовательского института машиностроения Юрий Мозжорин вспоминал позднее:

“Перед самым выездом на последнее, по существу, торжественное заседание ВПК, посвященное выдаче разрешения на полет космонавту Комарову на первом корабле “Союз-1”, когда все главные конструкторы и службы заверяют начальство в присутствии космонавта об абсолютной надежности разработанных ими систем и агрегатов, ко мне пришел мой главный аэродинамик Ю. А. Демьянов и спокойно сказал:

- По последним аэродинамическим продувкам спускаемого аппарата космического корабля “Союз” у него оказалось два балансировочных угла атаки вместо одного, который закладывался в расчет. На вновь обнаруженном балансировочном угле атаки основной парашют открывается при больших скоростях движения спускаемого аппарата, и поэтому будет испытывать большие нагрузки, может не выдержать и разорваться.

Я тут же спросил Юрия Андреевича, знают ли об этом представители ЦКБЭМ. Демьянов ответил, что эти новые данные были доведены до сведения заместителя главного конструктора С.О.Охапкина, но тот как-то индифферентно отнесся к сообщению. На заседание ВПК я поехал потерянный: как быть? Если на этом последнем заседании я сообщу о втором балансировочном угле атаки и о возможной опасности, то буду выглядеть, как чудак, и меня тут же “прикончат”. И поделом: почему я раньше не разобрался в сути вопроса с главным конструктором, а вынес нерешенную проблему под занавес, на последнее заседание руководства? Поэтому я решил смолчать, если меня прямо не спросят, благо, о чем я уже говорил, в то время с института не требовали официального заключения, гарантирующего безопасность космонавта.

И я смолчал”.

Общий вывод из всех прозвучавших на заседании докладов был единодушным: техника и космонавты могут быть готовы к пуску к концу апреля 1967 года. Генерал Николай Каманин вспоминал:

“Смирнов (председатель Военно-промышленной комиссии - С.Ч.) задал мне несколько вопросов. Самый важный вопрос: “Как вы считаете, надежно ли отработана техника?” Я ответил: “После проведения трех пусков “Союзов” и окончания всех наземных испытаний у нас есть полная уверенность, что полеты пройдут успешно, хотя одно время среди части космонавтов были сомнения в надежности корабля (интересно, кто был в числе сомневающихся? К сожалению, у нас нет ответа на этот вопрос. - С.Ч.). Мы знаем, что после прогара днища корабля № 3 ЦКБЭМ проделало большую работу по усилению днища, и Главный конструктор Мишин неоднократно заявлял, что его надежность теперь сомнений не вызывает. Мы верим Мишину”.

Впрочем, были и сомневающиеся в безопасности полета. Вспоминает руководитель Научно-технического центра Центрального научно-исследовательского института машиностроения, лауреат Государственной премии Владимир Ходаков:

“Генерал Мрыкин (Александр Григорьевич - С.Ч.) после заседания в Кремле Военно-промышленной комиссии (ВПК) подошел к двум заместителям Главного конструктора и прямо сказал, что, по его мнению, отправлять космонавтов рано, нужно сделать еще один беспилотный пуск. Такого же мнения придерживался и начальник одного из проектных отделов Центрального конструкторского бюро экспериментального машиностроения (ЦКБЭМ), где создавался “Союз”, -И.Прудников. Он, между прочим, демонстративно не проголосовал за пилотируемый полет, когда этот вопрос обсуждался на фирме Королева (то есть в ЦКБЭМ - С.Ч.). Однако голоса “осторожных”, к сожалению, не были приняты во внимание” [10.11].

Решили, что есть все условия для осуществления пуска. Рекомендовали осуществить пуск в период 20-25 апреля, а если пуск в это время не состоится, то перенести его на первую декаду мая.

Директор Центрального научно-исследовательского института машиностроения Юрий Мозжорин в книге своих воспоминаний “Так это было...” много позже напишет:

“.Я обратился к председателю госкомиссии К.А.Керимову в столовой, в подвальчике, около зала коллегии:

- Керим Алиевич, как-то нехорошо получается, мы идем на пилотируемые пуски, не имея ни одного полностью удачного беспилотного пуска. Два раза запускали носитель, и в обоих случаях ясные, но аварийные результаты.

Керимов спокойно ответил:

- У нас большой положительный опыт пусков пилотируемых кораблей серий “Восток” и “Восход”. Корабль “Союз” - это модернизация их семейств (что, мягко говоря, совершенно не соответствует истине -

С.Ч.). Прошедшие два пуска имели простые и однозначные недостатки: срабатывание САС и разгерметизацию корабля при его входе в атмосферу. Недостатки надежно устранены. Зачем нам нужны формальные подтверждения надежности?

- Но ведь после каждой аварии мы считали, что она последняя. Все ли мы устранили? - заметил я.

- Все, у меня нет сомнений, - закончил он разговор.

Рассказывая об этом, я вовсе не хочу продемонстрировать свою прозорливость. На самом деле, я и институт должны были официально заявить о сомнениях и настоять на выполнении формальных условий обеспечения надежности ракеты-носителя -получении чистового испытательного ее пуска, не боясь упреков в формализме и перестраховке. Мы, по существу, проявили беспринципность и мягкотелость, используя необязательность в те времена наличия официальных заключений института о надежности объекта. Только вследствие будущего тягостного опыта ЦНИИмашу было вменено в обязанность выдавать заключение о допуске пилотируемых и непилотируемых космических объектов к летным испытаниям и целевым пускам с точки зрения обеспечения достаточной надежности решения целевой задачи и безопасности экипажа. После этого мы отрешились от скромности и стали требовать точного исполнения всех требований к надежности, указанных в утвержденных документах”.

По экипажам на заседании Военно-промышленной комиссии никакого решения не было принято, но все “молчаливо согласились, что основной экипаж - Комаров, Быковский, Хрунов, Елисеев, а экипаж Гагарина - дублирующий” [10.7].

Академик Борис Черток вспоминал о ситуации, которая сложилась к началу 1967 года в мировой и советской космонавтике:

“Американцы разработали корабль “Джемини” -переходной корабль к лунному кораблю “Аполлон” и пускали их один за другим. И начиная с 1965 года, запустили десять кораблей и двадцать американских космонавтов вышли на околоземные орбиты. А у нас за это время не было ни одного пилотируемого полета.

Инициатива запуска пилотируемых кораблей принадлежала лично Василию Павловичу Мишину, на которого, как на молодого главного конструктора (назначенного на должность всего год назад после смерти Сергея Королева - С.Ч.), оказывалось очень сильное политическое давление. Космонавтика теснейшим образом связана с государственной политикой. Это не абстрактная отвлеченная наука. На фоне американских успехов от нас требовали начала пилотируемых полетов”.

В некоторых информационных источниках иногда подчеркивается, что полет кораблей “Союз-1” и “Союз-2” должен был продемонстрировать превосходство советской техники над американской. Дескать, у нас, в СССР, есть возможность состыковать два пилотируемых корабля и обеспечить переход космонавтов из корабля в корабль, а уровень техники США сделать такого не позволяет.

Аргумент откровенно слабый. В декабре 1965 года американские корабли “Джемини-6” и “Джемини-7” сближались до расстояния полтора-два метра друг от друга. В следующем году американцы несколько раз стыковались с беспилотными ракетами “Аджена” и выходили в космос в скафандрах. Для США ничего не стоило поставить на два корабля “Джемини” активный и пассивный стыковочные агрегаты, состыковать корабли на орбите и выполнить, к примеру, обмен космонавтами двух экипажей (выше мы уже писали, что первоначально американцы именно так и планировали поступить, но отказались от затеи, чтобы не сорвать 14-суточный полет “Джемини-7”). Технический уровень американской космонавтики вполне позволял это сделать. Но для осуществления будущей лунной программы “Аполлон” такой эксперимент на околоземной орбите был не нужен.

А вот в СССР, на лунных кораблях Л3 и ЛК, как раз и должен был состояться очень похожий переход космонавта из одного корабля в другой и обратно - через открытый космос.

6 апреля восьмерку космонавтов, готовящихся к новым полетам “Союзов”, пригласили в Центральный Комитет КПСС. Генерал Николай Каманин вспоминал:

“Более двух часов экипажи “Союзов” вместе со мной были в ЦК КПСС у Сербина и у Устинова. На беседе у Устинова, кроме нас, присутствовали секретарь ЦК Капитонов, начальник отдела Сербин и Строганов. Устинов интересовался качеством подготовки к полету, знанием систем корабля и программой полета. Особый интерес он проявил к процессу стыковки и переходу двух космонавтов из пассивного корабля (от Быковского) в активный (к Комарову). Комаров сказал, что выполнение стыковки зависит от точности вывода второго корабля на орбиту (нужно попасть в сферу радиусом не более 12 километров), от надежности автоматики сближения (от 23000 до 350 метров) и от работы экипажей по ручному управлению стыковкой (от 350 до 0 метров). Когда Комаров рассказывал о вариантах ручной стыковки, Устинов прервал его и сказал: “Все-таки основная работа по стыковке будет выполняться экипажами. Года три назад Королев настойчиво добивался выполнения полного цикла автоматической стыковки, я пытался его убедить в необходимости взять за основу ручное управление, но он настоял на своем, и только за месяц до смерти, убедившись в трудностях осуществления полностью автоматического цикла, он стал искать пути для решения задачи стыковки вручную”. Устинов уже дважды в этом году высказывался против полной автоматизации стыковки, считая ее не начальной, а завершающей стадией процесса освоения стыковки в космосе. Слушая Устинова, я пожалел, что недостаточно активно боролся с недооценкой роли человека в осуществлении пилотируемых космических полетов” [10.7].

Если люди уже были готовы к полету, то техника все еще продолжала преподносить весьма неприятные сюрпризы. Так, 9 апреля на корабле 7К-ОК(П) № 5 снова был выявлен отказ запоминающего устройства радиотехнической системы. Этот дефект требовал проведения разборки корабля, что в свою очередь приводило к отставанию работ от графика на три-четыре дня. Из-за этого пуск кораблей мог быть перенесен “за 1 мая” - к величайшему неудовольствию советского руководства, которое рассчитывало встретить Первомай юбилейного года Великой Октябрьской социалистической революции новыми достижениям советских космонавтов. Понадобилась круглосуточная напряженная работа испытателей, чтобы “нагнать” график работ.

Марк Аврутин, который в 1967 году работал в КИСе (контрольно-испытательная станция - С.Ч.), где проводилась финальная комплексная проверка космических кораблей перед отправкой их на космодром Байконур, вспоминал:

“На космодроме за два месяца подготовки к первому полету выявили еще сотни три новых дефектов. Девяносто процентов всех этих дефектов должны были быть предварительно обнаружены и устранены на аналоге корабля, который, к сожалению, не был создан. Считалось, что в этом случае пуск первого летного корабля отодвинется почти на год!

Хрущев как-то сказал Королеву: “У нас большие успехи в освоении космического пространства, наши боевые ракеты стоят на дежурстве. Мы никогда не жалели денег на эти дела. Сейчас есть и другие заботы. Нужны средства для подъема сельского хозяйства и животноводства. Вам надо поэкономить”. Вот и пришлось продумывать мероприятия по удешевлению программы. В частности, отказались от аналога корабля - комплексного стенда (КС).

КИС работал в три смены. Представители по системам вызывались в КИС при необходимости для принятия решения по устранению обнаруженных замечаний в работе систем корабля. Но на испытаниях этого изделия режим работы был изменен и ответственных представителей обязали находиться в КИСе круглосуточно, чтобы не тратить время на их поиск и доставку в КИС. С этой целью были оборудованы две спальни - мужская и женская -казарменного типа, то есть с большим количеством, кажется, застеленных раскладушек. Так что легко можете себе представить обстановку” [10.12].

14 апреля состоялось заседание Государственной комиссии, на котором было решено приступить к заправке кораблей топливом. Весь технологический процесс от заправки до пуска корабля 7К-ОК (“Союз”) занимал восемь суток. Таким образом, фактически определились окончательные даты последовательных пусков двух кораблей - 24 и 25 апреля 1967 года.

Генерал Николай Каманин прокомментировал решение Государственной комиссии в своем дневнике:

“У меня лично нет полной уверенности, что вся программа полета будет выполнена успешно, но нет и достаточно веских оснований возражать против полета. Во всех предыдущих полетах у всех нас была вера в успех, но сейчас такой уверенности нет. Космонавты подготовлены хорошо, корабли и их оборудование прошли через сотни испытаний и проверок - кажется, все сделано для успешного полета, а уверенности в успехе нет. Это объясняется тем, что мы готовимся осуществить пилотируемый полет без могучей воли и энергии Королева, - королевский оптимизм нас избаловал, а Мишин не только не может заменить Королева, но и продолжает на каждом шагу делать глупости и ошибки, которые портят дело и озлобляют людей” [10.7].

Кстати, Каманин не был одинок в своих сомнениях относительно надежности космической техники. Уже после заседания Государственной комиссии заместитель начальника космодрома Байконур полковник Анатолий Семенович Кириллов заявил, что корабли 7К-ОК (“Союз”) еще очень “сырые” и имеют более сотни замечаний по результатам их проверок в монтажно-испытательном корпусе.

Действительный член (академик) общественной научной организации “Российская академия космонавтики им. К.Э.Циолковского”, академик Европейской академии естественных наук, руководитель работ в области создания ракетно-космической техники, писатель и журналист Александр Железняков в книге “Тайны ракетных катастроф” так оценивает мотивы руководителей космической программы, решившихся на запуск в космос в апреле 1967 года двух космических кораблей, по техническому состоянию которых было сделано еще очень много замечаний:

“Можно, конечно, удивляться, что столь сложная программа была задумана для не испытанных толком кораблей. Но этому есть свое объяснение.

Во-первых, за скорейший пилотируемый полет ратовал новый руководитель ОКБ-1, к тому времени уже переименованного в Центральное конструкторское бюро энергетического машиностроения, Василий Мишин. Это должен был быть первый полет при его “правлении”, и от его осуществления многое зависело в карьере нового Главного конструктора.

Во-вторых, было давление со стороны руководства КПСС и советского государства, “желавшего” преподнести “царский” подарок народу к 50-летнему юбилею революции (ноябрь 1967 года).

В-третьих, январская катастрофа на мысе Канаверал, когда в огне погибли трое американских космонавтов, на некоторое время вывела США из числа ведущих игроков в космической гонке. Этим следовало воспользоваться и вновь продемонстрировать советское лидерство по всем направлениям.

Были и другие причины: ведомственные, корпоративные, личные. Все они и привели к тому, что решение о запуске двух пилотируемых “Союзов” было принято и пересмотру не подлежало” [10.13].

20 апреля на второй площадке космодрома Байконур состоялось заседание Государственной комиссии. Решили: пуск корабля 7К-ОК(А) № 4 осуществить 23 апреля 1967 года в 3 часа 35 минут по московскому времени, а корабля 7К-ОК(П) № 5 - 24 апреля 1967 года в 3 часа 10 минут. Было принято решение в основной экипаж назначить:

1) командиром активного корабля “Союз” и командиром группы космических кораблей - Комарова Владимира Михайловича;

2) командиром пассивного корабля “Союз” -Быковского Валерия Федоровича;

3) членами экипажа, выходящими в космос, -Хрунова Евгения Васильевича, Елисеева Алексея Станиславовича.

Дублирующий экипаж назначить в следующем составе:

1) командир активного корабля и командир группы космических кораблей - Юрий Алексеевич Гагарин;

2) командир пассивного корабля - Андриян Григорьевич Николаев;

3) члены экипажа, выходящие в открытый космос, - Виктор Васильевич Горбатко и Валерий Николаевич Кубасов.

В тот же день Каманин сделал запись в своем дневнике:

“Итак, все решено: мы идем на очень важный и ответственный полет - он должен снова вывести нашу страну вперед и содействовать освоению Луны. Сейчас, за два дня до старта, подводя итоги всей работы по подготовке полета “Союзов”, можно сделать вывод: подготовка полета чрезмерно затянулась, было много ошибок, недостатков и даже аварий; состояние кораблей и степень их отработки не дают стопроцентной уверенности в полном успехе всей программы полета (стыковка и переход), но есть все основания верить и надеяться, что экипажи побывают в космосе и благополучно вернутся на Землю” [10.7].

Главный конструктор радиометрических систем Алексей Богомолов, выходя из зала заседаний Государственной комиссии, горько пошутил: “Первый корабль - сгорел, второй - взорвался, третий - утонул. Самое время запускать космонавта!”

Генерал Николай Каманин позднее вспоминал:

“Я говорил с Комаровым один на один и посоветовал ему выполнять всю программу полета только при отличном состоянии техники и хорошем самочувствии экипажа, при отклонениях от нормы консультироваться с “Землей”, а при отсутствии связи принимать решения самостоятельно, но не торопиться и все время помнить, что главная задача - взлететь и благополучно сесть. Нам не нужны ни стыковка кораблей, ни выход в космос, если они могут закончиться тяжелыми происшествиями. Полное выполнение программы полета очень желательно, но глупо было бы ради одного из экспериментов рисковать успехом первого полета на “Союзе”. Комаров меня понял, и я уверен, что он справится со своей задачей” [10.7].

22 апреля в 23 часа началось итоговое заседание Государственной комиссии, на котором все главные конструкторы (Мишин, Глушко, Бармин, Пилюгин, Ткачев, Воронин, Северин и другие) подтвердили: ракета-носитель, корабль 7К-ОК(А) (“Союз-1”) и его оборудование, старт и все службы подготовлены к пуску. Каждый из руководителей подразделений и предприятий поручился, что их техника не подведет.

Историк космонавтики Валерий Кудряшов в книге “Космодром Байконур. Хроника основных событий (Байконурская летопись)” отмечал, что “при подготовке этого пилотируемого космического корабля к пуску была выявлена масса замечаний, число которых превосходило общее число замечаний, выявленных при подготовке к пускам трех предыдущих пилотируемых космических кораблей” [10.5].

И тем не менее космический корабль 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) все-таки решили отправить на околоземную орбиту...

Наверное, с позиций сегодняшнего дня это решение можно назвать “техническим авантюризмом”. Увы, советская космонавтика шла к этому постепенно, шаг за шагом. Сначала в угоду политическим и пропагандистским планам советского руководства посылали в космос “Восходы”, которые никак не обеспечивали безопасность космонавтов в первые минуты полета. Потом был “случайный” взрыв на орбите спутника “Космос-57” - беспилотного аналога корабля “Восход-2” - просто наложились друг на друга две управленческие команды, посланные на борт спутника с разных пунктов управления, а в результате автоматика “Космоса-57” восприняла это наложение, как команду на аварийный подрыв объекта и немедля ее выполнила. Тем не менее, “Восход-2” с космонавтами решили запускать - теоретически был риск уступить первенство в выходе в космос человека в скафандре американцам, которые вот-вот готовились стартовать на околоземную орбиту на двухместных кораблях “Джемини”.

Успешные полеты “Восхода” и “Восхода-2” стали еще одни аргументом в пользу принятия решения о пилотируемом полете корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”): мол, если тогда, перед полетами “Восходов”, мы запустили по одному беспилотному спутнику - аналогу пилотируемого корабля (“Космос-47” и “Космос-57” соответственно), то сейчас у нас летали уже и “Космос-133”, и “Космос-140”. Да еще успешно испытали систему аварийного спасения при взрыве ракеты-носителя на старте 14 декабря 1966 года. Авось пронесет, авось все будет хорошо, Комаров - опытный космонавт, он со всеми мелкими неполадками обязательно справится!

При этом как-то забывалось, что “Восходы” были всего лишь глубокой модернизацией “Востоков”. Перед первым стартом в космос пилотируемого корабля 3К (“Восток”) состоялся запуск семи беспилотных кораблей-спутников, на которых отрабатывались бортовые системы будущего пилотируемого корабля. И только после двух подряд успешных стартов было принято решение о пилотируемом полете. А 7К-ОК (“Союз”) был совершенно новым кораблем, и куда более технически сложным, чем “Востоки” и “Восходы”...

В три часа ночи генерал Николай Каманин приехал в гостиницу космонавтов. Там уже были на ногах все космонавты, наклейка датчиков и все медицинские проверки были уже закончены. Владимир Комаров был готов к отъезду на старт. Вскоре космонавты и сопровождающие их лица сели в автобусы и поехали на стартовую позицию. Юрий Гагарин одет в свою обычную офицерскую форму. То есть в день старта дублера Комарова Гагарина не стали даже переодевать в летный костюм и наклеивать медицинские датчики, как это делали с дублерами во всех предшествующих полетах. А это означало, что при любых раскладах у “Союза-1” есть только один пилот -Владимир Комаров...

10.6. В корабле он был один...

Ракета-носитель с космическим кораблем 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) оторвалась от пусковой площадки в 3 часа 35 минут по московскому времени 23 апреля 1967 года.

Наземные пункты наблюдения - от Казахстана до Дальнего Востока - один за другим рапортуют об успешной работе всех ступеней ракеты-носителя. Владимир Комаров комментирует полет, на борту корабля все в порядке, полет проходит нормально.

Почти ровно через 9 минут после старта двигатели ракеты-носителя отключились, отошла третья ступень, и космический корабль “Союз-1” начал полет вокруг Земли. На космодроме и в Центре управления полетом специалисты и космонавты из дублирующих экипажей поздравляли друг друга с успешным началом полета.

“Информация с НИПов, контролирующих активный участок, не вызывала никаких сомнений, -вспоминал Борис Черток. - Через 540 секунд пришел доклад, что корабль отделился и вышел на орбиту ИСЗ.

Первый корабль “Союз” с человеком на борту!

Мы аплодировали. Но тут же спохватились. Теперь формально власть управления полетом перешла к нам” [10.4].

Радость и в самом деле была преждевременной...

Неприятности начались сразу же после выхода космического корабля на орбиту.

Снова обратимся к воспоминания Бориса Чертока:

“Агаджанов, я, Трегуб, Раушенбах и два десятка людей, затихших за нашими спинами, ждали первой телеметрии и первых докладов Комарова.

Первый доклад телеметристов ударил по натянутым нервам: “По данным НИП-4 и НИП-15 все антенны раскрыты. Пока не открылась левая панель солнечной батареи. перепроверяем по току Солнца”.

Была надежда, что панель солнечной батареи раскрылась, но не работает датчик. Корабль ушел за радиогоризонт, успокоенный после возмущений отделения. Нам оставалось ждать почти час до его появления в зоне нашего пункта. Агаджанов доложил Госкомиссии, ожидавшей информации на второй площадке в кабинете Кириллова:

- Я - “двенадцатый”! По данным телеметрии, не зафиксировано раскрытие левой солнечной батареи. Все остальные параметры в норме. Давление и температура в кабине в норме.

- Я - “двадцатый”! - ответил Мишин. - Еще раз тщательно перепроверьте и доложите! Вы понимаете, что нам предстоит принять решение о следующей работе (то есть о начале подготовки к запуску корабля 7К-ОК(П) № 5 (“Союз-2”) - С.Ч.).

Мы это прекрасно знали и без напоминаний. (Кроме того, нераскрывшаяся панель солнечной батареи заблокировала антенны телеметрической системы. Не работала система коротковолновой связи. С бортом корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) можно было связаться только в диапазоне ультракоротких волн, что на практике означало резкое уменьшение дальности возможной радиосвязи с космическим кораблем - С.Ч.).

Тут подоспел доклад из группы анализа. Они обнаружили, что не открылись дублирующая антенна телеметрической системы и козырек, защищающий солнечно-звездный датчик 45К от загрязнения выхлопами двигателей. Им мешала нераскрывшаяся панель солнечной батареи. Дублирующая антенна, это еще куда ни шло - обойдемся, но 45К! Если он не будет искать Солнце и звезды, ни закрутка, ни солнечная, ни звездная ориентация для коррекции не пройдут” [10.4].

Баллистики рассчитали орбиту корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) и сообщили, что высота перигея составляет 196,2 километра, апогея - 225 километров, наклонение орбиты к экватору - 51 градус 43 минуты, период обращения вокруг Земли - 88,6 минуты. Это были очень неплохие параметры для начала операций по сближению и стыковке двух космических кораблей. Вот только не ясным оставалось, будет ли вообще и старт второго корабля, и стыковка. С нераскрывшейся плоскостью солнечной батареи и неработающим солнечно-звездным датчиком о маневрировании в космосе можно было забыть.

Через полтора часа после старта, когда 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) облетел вокруг Земли и снова вошел в зону радиосвязи с территории СССР, Владимир Комаров доложил в Центр управления полетом, что одна из двух солнечных батарей корабля - левая -действительно не раскрылась. Этот факт ставил под угрозу полного срыва всю программу полета из-за уменьшения энергетических ресурсов корабля ровно наполовину.

Борис Черток вспоминал:

“Наконец, есть доклад Комарова. Голос ясный, спокойный.

- Я - “Рубин”. Самочувствие хорошее. Параметры кабины в норме. Не открылась левая солнечная батарея. Закрутка на Солнце не прошла. “Ток Солнца” 14 ампер. КВ-связь не работает. Пытался выполнить закрутку вручную. Закрутка не прошла, но давление в баках ДО (двигатели ориентации - С.Ч.) упало до 180.

Мы понимали, что закрутка на Солнце ни в автомате, ни в ручном режиме при асимметрии, вызванной нераскрытой батареей, не пройдет. Об этом доложили Госкомиссии. Надо не терять время: отменять пуск второго “Союза” и принимать решение о посадке Комарова.

Затягивать решение опасно. Мы рискуем разрядить буферные батареи и тогда... страшно подумать!” [10.4].

Однако Государственная комиссия, все еще работавшая на Байконуре, приняла решение повторить попытку закрутки. Передали команду Владимиру Комарову: “Снова попытаться закрутить корабль на Солнце на ДО-1, экономить рабочее тело и энергию”.

“В управлении полетом, - комментирует Борис Черток, - установилось двоевластие. Видимо, главные там, на “двойке” (на второй площадке космодрома Байконур - С.Ч.), не могли сразу решиться на отмену второго пуска и обещанной Москве программы сближения” [10.4].

Обстановка и на космодроме, и в Центре управления полетом была очень нервной. Сам же Владимир Комаров держался очень спокойно.

На Земле шел постоянный анализ телеметрии, и его результаты не вселяли оптимизма.

После совещания специалисты посоветовали Комарову сориентировать корабль по направлению на Солнце и раскрутить вокруг продольной оси. Была надежда, что под действием центробежной силы нераскрывшаяся солнечная батарея развернется в нормальное состояние.

На третьем витке Комаров снова доложил: “Давление в спускаемом аппарате - 760 миллиметров ртутного столба, давление в ДО-1 - 180, зарядка - 14. Левая солнечная батарея так и не раскрылась. Закрутка на Солнце не прошла”.

И на космодроме, и в Центре управления полетом в Евпатории стало ясно, что на борту корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) серьезные отказы бортового оборудования. Корабль в таком состоянии не мог продержаться на орбите трое суток.

Однако, обсудив создавшуюся обстановку, Государственная комиссия все же приняла решение: “Продолжать подготовку к пуску корабля 7К-ОК(П) № 5 (“Союз-2”), провести коррекцию орбиты корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”), еще раз попытаться закрутить его на Солнце и проверить системы стабилизации корабля”.

Эти распоряжения были немедленно переданы на борт космического корабля.

“Космонавт делал все возможное и невозможное, чтобы как-то подчинить своей воле непослушный корабль, - пишет в книге “Тайны ракетных катастроф” Александр Железняков. - Кроме того, что он пытался исправить оборудование, а Комаров был высококлассным инженером и мог это сделать, он предпринимал и “экстраординарные действия”, например, стучал по тому месту обшивки, за которой находился механизм, открывающий панели солнечных батарей. Увы, но освободить их от стопора ему не удалось” [10.13].

Действительно, все эти действия космонавта результатов не возымели. Добраться до “шаливших” датчиков он не мог, поскольку они находились вне гермоконтуров обитаемых бытового отсека и спускаемого аппарата. Постукивание по стенам корабля тоже не давало результата - если какие-то колебания и передавались по стенам “Союза”, то воздействовать на нераскрывшуюся левую панель солнечной батареи они явно не могли, поскольку панель крепилась к приборно-агрегатному отсеку в хвостовой части космического корабля.

На пятом витке Владимир Комаров по предложению Константина Бушуева, одного из заместителей Василия Мишина, перебрался из центрального кресла в левое. Это была попытка уменьшить массовую “несимметричность” корабля -хоть как-то компенсировать смещенный центр тяжести космического корабля из-за нераскрывшейся левой панели солнечной батареи. Увы, но это перемещение ощутимых результатов не принесло.

Когда корабль совершал шестой виток вокруг Земли, Владимир Комаров доложил, что закрутка на Солнце на пятом витке не удалась. Все попытки стабилизировать корабль с помощью ионной ориентации также не привели к успеху. Космонавт попытался вручную сориентировать корабль, но оказалось, что ручная ориентация в земной тени очень затруднена - трудно определить “бег” Земли под кораблем.

После этого связь с кораблем 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) прекратилась, корабль на несколько часов ушел из зоны радиовидимости с территории СССР на “глухие витки” (с 7-го по 13-й виток). Эти витки проходили над Атлантическим и Тихим океанами, над Американским континентом, то есть за пределами радиуса действия УКВ-станций СССР, а КВ-связь не работала. По программе полета на этих витках космонавту полагался отдых. Центр управления полетом предложил Владимиру Комарову поспать и еще раз подтвердил требование максимально беречь рабочее тело и энергию.

“Я не сомневался, что Комаров давно понял сложность ситуации, - напишет позднее в книге своих воспоминаний Борис Черток. - Он не молодой летчик-истребитель, а опытный инженер, летчик-испытатель. Не единожды он рисковал жизнью при испытаниях самолетов. Теперь возвращение из космоса будет определять не автоматика, а его самообладание, безошибочные действия.

Отдыхал ли Комаров во время “глухих” витков? Он делал попытки закруток и ручной ориентации, все время обдумывая ситуацию как истинный испытатель, старался записать и зафиксировать в памяти все происходящее” [10.4].

На космодроме и в Центре управления полетом в Евпатории начались совещания и консультации специалистов о положении на борту корабля, рассматривались предложения по дальнейшей программе полета. Многим уже стало ясно, что продолжать полет по полной программе со стыковкой нельзя из-за множества отказов бортовых систем на корабле 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”). Нужно было немедленно остановить подготовку к старту корабля “Союз-2”, а “Союз-1” посадить на семнадцатом витке.

До 13-го витка можно было не спешить с окончательным решением, но все же специалисты начали подготавливать условия для посадки корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) на 17-м, 18-м или 19-м витках. Специалисты в Центре управления полетом в Евпатории еще и еще раз оценивали сложившуюся на орбите критическую ситуацию и готовили практические рекомендации для космонавта Владимира Комарова.

“Чтобы не ошибиться с выбором способа ориентации перед торможением, - вспоминал Борис Черток, - надо было критически проанализировать результаты всех тестов, выслушать противоречивые доклады специалистов разных групп. Только в 11 часов после ухода на “глухие” витки, когда наступило затишье в сеансах, мы, наконец, получили возможность более спокойно осмыслить происходящее на корабле.

Все сошлись на том, что имеют место три явно выраженных отказа. Первый - не открылась левая солнечная батарея. Это не только лишает корабль восполнения запасов электроэнергии и ограничивает время существования. При этом открывшаяся половина батареи используется неполноценно. Образовавшаяся механическая асимметрия не позволяет сохранять ориентацию открывшейся половине панели солнечной батареи на Солнце. Механический разбаланс приводит к разрушению режима закрутки. По этой причине неоднократные попытки Комарова провести закрутку вручную привели к повышенному расходу рабочего тела системы ДО. Продолжать дальнейшие попытки закрутки бесполезно и опасно. При включении СКД в режиме торможения для посадки есть опасность потери устойчивости стабилизации в связи с тем, что ДПО не справятся с моментом, возникающим из-за смещения центра масс.

Второй отказ или случайный сбой - в работе ионной системы. Ее использование с двигателями причаливания и ориентации, по-видимому, несовместимо. Их выхлопы создают помехи ионным трубкам, и мы рискуем растратить топливо и вообще не посадить корабль.

Третий отказ - солнечно-звездного датчика 45К -не объясняется козырьком. Что-то более серьезное происходит с самим датчиком” [10.4].

На 13-м витке только дальневосточным наблюдательным пунктам удалось услышать доклад Владимира Комарова о ситуации на борту корабля. Космонавт на “глухих витках” не спал. Комаров доложил, что снова предпринял попытки закрутки на Солнце. Закрутка не получалась, “ток от Солнца” не поднимался выше 12-14 ампер. Для заряда буфера требовалось не менее 23-25 ампер. Попытки провести ориентацию с помощью ионных датчиков также оказались безуспешными.

Группа электропитания в Центре управления полетом, подсчитав электрический баланс до 19-го витка, предупредила, что после 17-го витка возможен переход корабля на резервную батарею. Тянуть с посадкой за 19-й виток электрики категорически не советовали - электропитание корабля могло прекратиться в любой момент, и тогда 7К-ОК №4 (“Союз-1”) стал бы просто безжизненной глыбой металла, летящей по околоземной орбите.

“Создалась реальная угроза, что мы не сможем посадить корабль, - вспоминал генерал Николай Каманин. - На “Союзе-1” имеются три различные системы ориентации корабля: астроинерциальная, ионная и ручная. Астроориентация отказала из-за нераскрытия левой солнечной батареи. Ионная ориентация в предутренние часы ненадежна (ионные “ямы”). Ручная ориентация на корабле работала, но ее трудно было использовать для посадки (при посадке корабля в 5:30 местного времени участок ориентации приходился на тень, а в тени корабль трудно ориентировать вручную). После долгих консультаций решили сажать “Союз-1” на 17-м витке с использованием ионной ориентации. У меня не было полной уверенности, что ионная ориентация сработает, но в данной обстановке не попытаться использовать ее было бы ошибкой” [10.7].

Вечером 23 апреля Комаров сообщил, что солнечная батарея по-прежнему не открыта, сориентировать корабль на Солнце не удается.

На 14-м и 15-м витках продолжалась оценка сложившейся ситуации, но окончательного решения Государственная комиссия так и не приняла. Поскольку оптимальным для посадки корабля был 17-й виток, на 16-м витке нужно было успеть передать Владимиру Комарову подробную инструкцию о действиях по возвращению корабля на Землю.

К этому времени всем руководителям космической программы - в том числе и Василию Мишину - стало окончательно ясно: на уменьшенном в два раза электропотреблении корабль в космосе три дня не продержится, стыковка с “Союзом-2” не состоится, программа полета сорвана. Выявленные серьезные замечания в работе бортовых систем “Союза-1” в принципе делали невозможной реализацию всей программы космического полета двух кораблей. Поэтому наконец-то было принято окончательное решение о досрочной посадке “Союза-1” на Землю на семнадцатом витке и отмене запуска второго корабля.

Космонавт Алексей Елисеев вспоминал о событиях в ночь на 24 апреля 1967 года:

“Ночью нас разбудил врач Николай Александрович Куклин. Он сказал, что Володин корабль будут спускать. Мы вскочили и побежали в испытательный корпус, узнавать, что случилось. Оказалось, что уже после нашего ухода Мстислав Всеволодович Келдыш, полагаясь в основном на свою интуицию (без очевидных причин), настоял на том, чтобы второй запуск был отменен, а Володин корабль -посажен” [10.2].

На самом деле причин для досрочного прекращения полета было более чем достаточно. А настойчивость и решительность академика Келдыша действительно спасла жизнь трем космонавтам -экипажу корабля 7К-ОК №5 (“Союз-2”).

Много лет спустя директор Центрального научно-исследовательского института машиностроения Юрий Мозжорин в книге своих воспоминаний “Так это было...” напишет:

“Устинов (Дмитрий Федорович - С.Ч.) спросил меня о том, что я думаю относительно запуска на следующий день корабля “Союз-2”. Я ответил, что по нашим расчетам запасов энергетики мы балансируем на самом пределе и есть большая вероятность не выполнить стыковку и осрамиться на весь мир. Тем более что наш эксперимент со стыковкой двух кораблей “Союз” и переходом через открытый космос двух космонавтов из одного корабля в другой уже широко освещается в иностранной печати (т.е. было сообщено о начале полета космического корабля “Союз-1” - С.Ч.). Мне представляется целесообразным воздержаться от запуска корабля “Союз-2” и посадить завтра “Союз-1”. Устинов нахмурился, почему-то рассердился и заметил:

- Мстислав Всеволодович на космодроме того же мнения.

Госкомиссия на космодроме приняла правильное и счастливое решение: корабль “Союз-2” не пускать, а “Союз-1” сажать завтра”.

Космонавт Борис Волынов позднее утверждал:

“Союз-2” уже не запускали. Хотя космонавт Алексей Елисеев рвался лететь. Говорил: “Отправьте меня на орбиту, я состыкуюсь с Комаровым. Возможно, от толчка у его корабля откроется вторая солнечная батарея”. Но руководитель отряда космонавтов генерал-полковник Николай Каманин заявил: “Никакой самодеятельности, Комарову приказано возвращаться” [10.14].

Интересные допущения о том, как бы проходил полет космического корабля 7К-ОК(П) № 5 (“Союз-2”) делаются в одной из работ по истории космических программ:

“И ведь если бы их (то есть экипаж в составе Валерия Быковского, Алексея Елисеева и Евгения Хрунова - С.Ч.) запустили... Черт возьми, сколь эффектным был бы поначалу их полет! Ведь отказы напрямую не влияли на возможность стыковки, а Елисееву и Хрунову после выхода в космос ничего ни стоило вернуть работоспособность солнечной батарее “Союза-1”.

Как показало дальнейшее расследование, это был практически случайный отказ, с очень небольшими шансами проявиться в дальнейшем. Солнечная батарея зацепилась за маты экранно-вакуумной теплоизоляции. Освободить ее космонавтам не составило бы никакого труда. Развернув солнечную батарею, можно было провести закрутку на Солнце, энергетика восстановилось бы в полном объеме, и спешить с посадкой не было бы никакого смысла.

Со стороны (вернее, из сегодняшнего дня, да и то при известном отстранении) все это выглядит очень... увлекательно, как нечто придуманное умелым НФ-писателем: космический корабль терпит катастрофу, скоро кончится электроэнергия, и космонавт не сможет вернуться обратно. Но тут ему на помощь вылетает новый корабль. Аппараты стыкуются, вновь прибывшие выходят в открытый космос, успешно исправляют неполадки на терпящем бедствие корабле, после чего решают вместе вернуться на Землю...” [10.2].

Сюжет действительно достоин хорошей фантастической книги или приключенческого фильма. Кстати, нечто подобное потом в СССР все-таки сняли: в 1983 году на экраны страны вышел фильм “Возвращение с орбиты”, в котором к терпящему бедствие на орбите космическому кораблю “Союз” с активным стыковочным узлом направляется на выручку его “собрат” с пассивным стыковочным механизмом - и, понятное дело, следует “хэппи энд”, ибо советская космическая техника самая надежная в мире, а советские космонавты-коммунисты - все поголовно очень дружные и хорошие люди.

Но при детальном анализе вариант спасательной экспедиции к аварийному кораблю 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) вызывает множество вопросов, на которые в 1967 году ответить было очень сложно, а то и вообще невозможно:

1) если на корабле 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) не работают многие бортовые системы, можно ли провести сближение с ним? Конечно, в 1985 году Владимир Джанибеков и Виктор Савиных блестяще сблизили свой корабль “СоюзТ-13” с полностью обесточенной орбитальной станцией “Салют-7”. Но давайте не забывать, что это делалось при поддержке мощнейшего (и единого, а не распыленного между Москвой, Евпаторией и космодромом Байконур, как в 1967 году) Центра управления полетом. В распоряжении космонавтов имелись спутники для прямой связи, в море находились корабли наблюдения и поддержки. В апреле 1967 года практически ничего из этого арсенала у советских космонавтов не было;

2) можно ли хотя бы теоретически было навести с Земли корабль 7К-ОК(П) № 5 (“Союз-2”) с пассивным стыковочным узлом на активный, но аварийный корабль 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”)? Напомню, что у

советских космонавтов и наземных управленцев еще вообще не было опыта стыковок - ни автоматических, ни с участием пилотов-космонавтов. Да и методик такого наведения на аварийный корабль тоже не было. И в столь короткие сроки - один или от силы два дня -подготовить их явно бы не сумели: к той же экспедиции на “мертвую” орбитальную станцию “Салют-7” в 1985 году в авральном режиме готовились более трех месяцев, а космонавты Владимир Джанибеков и Виктор Савиных дневали и ночевали на тренажере корабля “Союз”;

3) можно ли было при ручном управлении -поскольку на аварийном корабле 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) уже наверняка бы истощились все электробатареи, и основная, и резервная, -

состыковаться с ним? Наверняка бы аварийный корабль двигался с потерей ориентации. У Владимира Джанибекова, который в июне 1985 года вел на стыковку с “Салютом-7” корабль “СоюзТ-13”, был опыт стыковок в четырех космических полетах: “Союз-27” в 1978 году, “Союз-39” - в 1981-м, “СоюзТ-6” - в 1982-м, “СоюзТ-12” - в 1984-м. А у Валерия Быковского - вероятного командира корабля 7К-ОК(П) № 5 (“Союз-2”) - в апреле 1967 года вообще не было никакого опыта стыковок, как, кстати, и у всех остальных советских космонавтов;

4) но даже если предположить, что корабли 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) и 7К-ОК № 5 (“Союз-2”) удалось бы состыковать в ходе описанной выше спасательной экспедиции, нет никакой гарантии, что удалось бы “вернуть к жизни” левую панель солнечной батареи. Во-первых, к ней еще нужно было добраться через открытый космос, что сделать было непросто: Алексей Елисеев и Евгений Хрунов - вероятные “спасатели” -тренировались для перехода из бытового отсека одного корабля в другой, и только. Для удобства и безопасности их перехода на бытовых отсеках были смонтированы еще и специальные поручни. А дальше, вдоль корпуса космического корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”), на спускаемом аппарате и приборно-агрегатном отсеке никаких вспомогательных элементов крепления не было. Переходы космонавтов в том направлении не предполагались, а какие-то переносные конструкции для обеспечения такого передвижения вдоль борта аварийного корабля вряд ли успели бы изготовить в срок один-два дня. Во-вторых, очень сомнительно, что в скафандрах типа “Ястреб” можно было выполнить даже простейшие ремонтные работы - с системой жизнеобеспечения в контейнере, закрепленном спереди на ногах космонавта, с фалами, через которые шли связь, электропитание и телеметрия с борта корабля. Да и хватило бы длины фалов для “путешествия” спасателей Алексея Елисеева и Евгения Хрунова от выходного люка в бытовом отсеке корабля 7К-ОК(П) № 5 (“Союз-2”) до примерно середины приборно-агрегатного отсека аварийного корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”)? Можно ли было осуществить ремонтные работы в космосе в перчатках скафандра типа “Ястреб” (даже во многом более совершенных лунном скафандре “Кречет” и современном выходном скафандре “Орлан” можно проделать далеко не все работы)?

И еще нужно учесть, что зацепление левой панели солнечной батареи аварийного корабля за кожух экранно-вакуумной теплоизоляции, - это всего лишь ничем не подтвержденное предположение, а истинная причина нераскрытия солнечной батареи на деле могла оказаться совершенно иной. Батарея достаточно массивна, а “рубашка” ЭВТИ - всего лишь ткань. Трудно даже представить, что сползание по неизвестной причине ткани теплоизоляции на два-три сантиметра затормозило бы раскрывавшуюся панель. Скорее всего, причиной нераскрытия солнечной батареи была какая-то поломка собственно механизма раскрытия или элементов ее крепления. Вполне может быть, что с левой панели солнечной батареи перед стартом не были сняты какие-то элементы крепления, которые обеспечивали ее сохранность во время транспортировки на Земле. Да существуют многократные проверки, записи в документах, заверяемые многочисленными подписями весьма уважаемых специалистов. Но то, что принято называть “человеческий фактор”, присутствует почти всегда;

5) нет никаких оснований считать, что удалось бы успешно выполнить закрутку на Солнце состыкованных космических кораблей 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) и 7К-ОК(П) № 5 (“Союз-2”) и при нормально развернувшейся левой панели солнечной батареи аварийного корабля, и уж тем более при ее “свернутом” состоянии. Наверняка бы солнечные, ионные и прочие датчики выдали бы “на-гора” новые “сюрпризы” - ведь такие режимы работы для них вообще не предусматривались даже теоретически.

Вернемся, однако, из мира фантастической “спасательной экспедиции” к реалиям тревожной ночи с 23 на 24 апреля 1967 года.

Итак, посадку аварийного корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1” было решено осуществить с ориентацией по ионной системе.

На связь с Владимиром Комаровым предложили выйти Юрию Гагарину. Гагарин должен был до деталей понять всю “технологию” предстоящей работы на орбите, чтобы успеть рассказать о ней Владимиру Комарову в сеансе связи на 16-м витке.

Юрий Гагарин отлично справился с поставленной задачей. Он попросил Комарова на очередном 17-м витке, когда пойдут предпусковые операции, все время говорить, ни в коем случае не заканчивать связь с Землей. На последних секундах радиосвязи Мишин и Каманин успели пожелать Комарову счастливого возвращения на Землю. Наступило напряженное ожидание связи с Комаровым и докладов с НИПа о событиях на 17-м посадочном витке.

Однако в заданный момент времени, как сообщили с наземных наблюдательных пунктов баллистики, параметры орбиты не изменились. Корабль летел не по расчетному посадочному прогнозу. Это могло означать только одно - двигатели корабля не включились.

Через несколько минут и сам Владимир Комаров вышел на связь и сообщил на Землю, что возникли сбои и в системе ориентации с помощью ионных датчиков. Как показал анализ ситуации, эта система могла эффективно работать только на освещенных участках орбиты корабля. В темноте космического пространства -а двигатель нужно было включить именно над неосвещенным Солнцем полушарием Земли - ионный датчик не мог отыскать линию земного горизонта, и следовательно, не мог правильно сориентировать корабль. Поэтому посадка корабля на семнадцатом витке не состоялась.

Управленцы из Центра управления полетом в Евпатории по телефонам начали лихорадочно согласовывать с находящейся на космодроме Байконур Государственной комиссией вариант посадки на 18-м витке. Но не успели. Сеанс связи с космическим кораблем на 17-м витке закончился, корабль снова нырнул за горизонт. Владимир Комаров не получил с Земли никаких инструкции о дальнейших действиях по возвращению на Землю.

Нужно, однако, отдать должное управленцам. Выход из сложившейся ситуации был найден достаточно быстро. Владимир Комаров должен был сориентировать корабль на светлом участке орбиты, затем перед входом в земную тень передать управление на бортовые гироскопы. После выхода корабля из земной тени в пространство над освещенным Солнцем полушарием Земли проверить и, если это потребуется, подправить ориентацию космического корабля уже вручную. А затем немедля в расчетное время выдать все необходимые команды на включение тормозной двигательной установки для посадки космического корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) на 19-м витке.

Все это нужно было передать Владимиру Комарову срочно, уже на восемнадцатом витке, поскольку электрики предупредили: через один-два витка автоматика перейдет на резервную батарею. После этого космический корабль с электропитанием будет максимум еще три витка...

На восемнадцатом витке Юрий Гагарин снова вышел на связь с Владимиром Комаровым. Как можно четче произнося слова, неторопливо стал передавать на борт корабля важнейшую инструкцию:

- Ручную ориентацию корабля по бегу Земли осуществить ровно в 5 часов на светлой части орбиты, развернуть “Союз-1” на 180 градусов для ориентации по посадочному варианту (то есть двигательной установкой вперед, по направлению полета - С.Ч.).

Перед входом в земную тень включить стабилизацию на гироскопах КИ-38. При выходе из теневой зоны вручную подправить ориентацию корабля. Так держать! В 5 часов 57 минут 15 секунд включить сближающе-корректирующий двигатель. Расчетное время работы двигателя - сто пятьдесят секунд. После ста пятидесяти секунд работы, если не будет выключения от интегратора, выключить двигатель вручную.

Владимир Комаров принял инструкцию с Земли и понял ее. На осуществление такого варианта посадки космонавтов не тренировали. Этот режим предпосадочных операций родился в Центре управления полетом только потому, что никакие стандартные схемы посадки не работали, и это окончательно стало ясно только на шестнадцатом витке.

Теперь космонавту предстояло сосредоточиться и точно выполнить то, что ему предложила Земля.

Конечно, эта придуманная впопыхах схема ориентации корабля и его торможения была очень рискованной операцией - если бы ориентация корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) в этот момент нарушилась, сближающе-корректирующий двигатель мог не затормозить, а наоборот даже разогнать корабль. В этом случае корабль поднялся бы на более высокую орбиту, с которой возвращение на Землю было уже невозможно - на борту просто не осталось бы топлива для любой новой попытки спуска. Космонавт остался бы на околоземной орбите и погиб, поскольку уже через несколько витков закончился бы ресурс электробатарей, и перестала бы работать система жизнеобеспечения. Даже теоретически поднять с Земли второй космический корабль - 7К-ОК(П) № 5 (“Союз-2”) - для стыковки и спасения Владимира Комарова не имело смысла: система сближения без электричества уже просто бы не работала, а навести “вслепую” корабль-спасатель было невозможно.

С третьей попытки, на девятнадцатом витке, Владимиру Комарову удалось осуществить ориентацию аварийного корабля. К сожалению, так и останется неизвестным, каких усилий это потребовало от космонавта.

Когда корабль на девятнадцатом витке снова вошел в зону связи с Землей, Владимир Комаров сообщил, что стабилизировал корабль в предпосадочное положении с помощью “лунной ориентации”. Такая ориентация - по положению Луны на небе или при закрутке корабля на Луну - в Центре управления полетом вообще не обсуждалась. Можно только предположить, что та схема, которую Земля устами Юрия Гагарина передала на борт корабля на восемнадцатом витке, тоже где-то дала сбой, корабль по-прежнему не слушался. Вполне вероятно, что в этих условиях, Владимир Комаров, действуя на собственный страх и риск, вручную сориентировал корабль с использованием Луны, как отсчетной базы, а уже затем передал управление на гироскопы корабля. Если это было действительно так, то космонавт с первой попытки, пользуясь только своим пилотским умением, выполнил совершенно невероятную и очень смелую динамическую операцию. Правда, по другой версии, необходимую ориентацию корабля 7К-ОК(А) №4 (“Союз-1”) на торможение Владимир Комаров выполнил с использованием оптического визира-ориентатора ВСК-3, но при этом направление “бега Земли” под кораблем ему пришлось определять при свете Луны.

Как бы там ни было, из пространства над теневым полушарием Земли корабль 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) вышел уже в сориентированном для спуска положении.

24 апреля 1967 года, точно в расчетный момент времени, была включена двигательная установка космического корабля. Орбитальная скорость корабля стала падать. Прошла команда на разделение отсеков - бытовой и приборно-агрегатный отсеки от спускаемого аппарата должны были отбросить пиропатроны.

Спускаемый аппарат начал спуск в земной атмосфере. Из-за образования вокруг корабля не пропускающего радиоволны плазменного облака, связь с 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) прервалась.

Владимира Комарова с нетерпением ждали на Земле. Все были уверены, что самое трудное позади, космонавт благополучно вернется на Землю.

24 апреля 1967 года был понедельник. В вышедшем утром выпуске органа ЦК КПСС газете “Правда” “шапка” в правом верхнем углу на первой странице информировала читателя: “Второй рейс в космос коммуниста Владимира Комарова. Успешное выполнение программы полета советского космического корабля “Союз-1”. На первой странице, кроме большого портрета самого Владимира Михайловича Комарова, была напечатана фотография стартующей ракеты. Конечно же, - из соображений секретности - эта ракета ничего общего не имела с настоящей ракетой-носителем корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”), но выглядела очень впечатляюще и символизировала техническую мощь Страны Советов.

Если верить главной партийной газете страны, весь мир с воодушевлением следил за полетом нового космического корабля и восхищался совершенством советской космической техники. Из сообщений о международной реакции на запуск “Союза-1”, которые были напечатаны на второй странице издания, стоит выделить сообщение из Нью-Йорка, где, ради того чтобы напечатать сообщение о старте советского космического корабля, работники типографии газеты “Нью-Йорк таймс” временно прекратили забастовку. Радовали своих слушателей и парижские радиокомментаторы: они пришли к заключению, что ракета-носитель, которая вывела на околоземную орбиту “Союз-1”, должна быть по своим техническим параметрам мощнее, чем будущая американская ракета-носитель “Сатурн-5”, которую США готовили для высадки своих космонавтов на Луну. Этот выпуск “Правды” весенним утром 24 апреля 1967 года советские люди покупали в киосках и были уверены -там, на околоземной орбите, все идет нормально. Все хорошо. Ведь иначе и не может быть в нашей, советской космонавтике.

Только очень немногие в те ранние утренние часы уже знали, что произошла катастрофа...

10.7. Катастрофа

Долгие годы в Советском Союзе вся правда о первом старте космического корабля “Союз” с Владимиром Комаровым на борту тщательно скрывалась. В ходу были явно приукрашенные версии о полностью успешном испытательном полете, который изначально планировался как одиночный, и о внезапной катастрофе во время спуска космического корабля, в которой погиб космонавт Комаров.

На самом же деле все обстояло совершенно иначе.

После того как отработал тормозной двигатель, корабль из-за асимметрии конструкции - напомним, что левая панель солнечной батареи так и не была раскрыта, - перешел не на пологую, штатную, а на крутую, баллистическую траекторию спуска с большими перегрузками, что, впрочем, было допустимо в качестве запасного варианта. Была, возможно, и еще одна причина срыва на баллистический спуск, но о ней мы расскажем ниже.

Средства противовоздушной обороны СССР обнаружили спускаемый аппарат корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) в 6 часов 22 минуты по московскому времени и отчасти подтвердили прогноз баллистиков Центра управления полетом. Спускаемый аппарат идет на посадку в район в пятидесяти-семидесяти километрах восточнее города Орска Оренбургской области. Расчетное время приземления корабля - 6 часов 24 минуты. Значит, все хорошо. Удивило, однако, только то, что в поле видимости наблюдателей снижающийся корабль был не примерно двадцать, а всего лишь чуть более двух секунд...

В Центре управления полетом все облегченно вздохнули - казалось уже, что все опасности позади, корабль вскоре будет на Земле и специалисты внимательно разберутся в причинах многочисленных отказов. Борис Черток вспоминал:

“Доклада с места посадки мы (то есть работники Центра управления полетом в Евпатории - С.Ч.) ни от кого не дождались. Госкомиссии теперь мы не нужны. Даже Гагарин не мог выяснить по сложной системе связи ВВС, как прошла посадка.

- В этой службе поиска генерала Кутасина (Александра Ивановича - С.Ч.) никогда ничего не узнаешь, - проворчал он. - Пока он не доложит Главкому, никто от него ясного ответа не получит.

От нашего представителя на полигоне удалось узнать, что, по докладу генерала Кутасина, “служба поиска обнаружила спускаемый аппарат на парашюте южнее Орска. Госкомиссия разлетается: кто к месту посадки, а кто - в Москву”.

От имени всего руководства ГОГУ (Главной оперативной группы управления космическим полетом - С.Ч.) Агаджанов поздравил и поблагодарил всех участников бессменной круглосуточной вахты и предупредил, что после короткого отдыха к концу дня каждая группа должна представить отчет.

- Товарищи! Прошу всех к восьми часам в столовую. Вы заслужили хороший завтрак, - объявил начальник пункта.

Мы приняли предложение с большим энтузиазмом. Оставив дежурного офицера на связи, разошлись, чтобы привести себя в порядок перед торжественным завтраком.

Завтрак действительно был отличным, тем более, что из особого фонда военного руководства за столом появились бутылки грузинских вин, припасенных на случай пребывания на пункте всей Госкомиссии.

После утоления первых приступов аппетита и жажды мы, наконец, почувствовали, что можем расслабиться. Каждый наперебой говорил о своих переживаниях. Не обошлось “без перемывания косточек” авторам систем, по вине которых мы оказались в критической ситуации.

Если бы мы ведали в то утро, что не ругать, а благодарить надо тех, по чьей вине не открылась панель солнечной батареи и отказал датчик 45К!

Гагарин не упустил случая. Обращаясь ко мне и Раушенбаху, хитро улыбаясь, сказал:

- Что бы мы делали без человека! Ваша ионная система оказалась ненадежной, датчик 45К отказал, а вы все еще не доверяете космонавтам.

Мы порядком осовели, и, признавая свои ошибки, обещали так строить управление, чтобы космонавт имел доступ ко всем операциям наравне с “землей”.

В разгар веселых споров вошел офицер, передавший Гагарину срочный вызов на связь.

- Это, наверняка, Москва, - предположил кто-то. -Сейчас мы узнаем порядок торжественной встречи в Москве.

Минут через десять Гагарин вернулся без обычной приветливой улыбки.

- Мне приказано срочно вылетать в Орск. Приземление прошло ненормально. Больше ничего не знаю” [10.4].

“Инженеры и космонавты, узнав об успешной отработке тормозного импульса, радовались совершенно оправданно. На тот момент парашютная система казалась самым выверенным элементом корабля.

Вспомните: успешно отлетали “Востоки” и “Восходы”, чьи парашютные системы хоть и отличалась от союзовской, но идеологически были весьма близки. Наконец, эта система прошла весь комплекс натурных испытаний путем сброса технологического макета “Союза” с самолета. Более того, она по сути прошла летные испытания. Словом, это одна из немногих систем, к работе которой на предыдущих пусках не было никаких претензий. Именно она успешно посадила аппараты “Союза” №1 (7К-ОК(А) № 1 во время взрыва на Байконуре 14 декабря 1966 года - С.Ч.) и “Космоса-140” (7К-ОК(П) № 3 9 февраля 1967 года - С.Ч.) [10.2].

“Неприятности с посадкой корабля начались еще на орбите при включении тормозного двигателя, - много лет спустя вспоминал директор Центрального научно-исследовательского института машиностроения Юрий Мозжорин в книге своих мемуаров “Так это было...”. - Дважды проходил отбой на его запуск, и только на третьем суточном витке тормозной двигатель был включен. У меня в памяти остался радостный и какой-то облегченный голос Комарова перед посадкой, когда он вышел на связь перед самым входом в плотные слои атмосферы. Ощущение такое, будто он выскочил из очень опасной ситуации:

- Все нормально, тормозной двигатель сработал, до встречи на земле.

Затем режим естественного молчания из-за экранировки плазмой антенн передатчика, но дальше -непонятное”.

Владимир Комаров справился со всеми неполадками на борту корабля. Но роковым стал отказ еще одной системы - парашютной, на работу которой космонавт повлиять уже никак не мог.

Может быть, он пытался что-то сообщить Земле. Но запись переговоров оборвалась приблизительно в момент разделения отсеков корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”). Корабль вошел в плотные слои атмосферы, где горячая плазма гасила все радиоволны. Связь со спускаемым аппаратом должна была восстановиться уже после раскрытия парашюта, на стропах которого выводились антенны. Но спускающийся в атмосфере корабль молчал...

Увы, основной парашют по какой-то причине не вышел из своего контейнера. Сработала запасная система парашютирования. Но запасной парашют спутался с не отделившимся тормозным парашютом и не раскрылся. Поэтому не было связи со спускающимся кораблем - парашют не вышел, значит, и расположенные в его стропах антенны “молчали”.

Через несколько минут спускаемый аппарат врезался в грунт с огромной скоростью. Разрушились двигатели мягкой посадки и топливные баки с перекисью водорода двигателей системы управления спуском, которые так и не были опорожнены, поскольку спуск корабля был не управляемый, а баллистический. Произошел взрыв, начался пожар.

Перегрузка в момент удара была чудовищной. Космонавт погиб мгновенно. Приборная доска в спускаемом аппарате оторвалась и отрубила обе ноги уже мертвому Владимиру Комарову.

(Правда, некоторые историки космонавтики придерживаются мнения, что космонавт погиб “не от удара, а от последовавшего за ним пожара двигателей системы управления спуском, работающих на перекиси водорода” [10.15]. Однако вряд ли такое предположение справедливо: ударная перегрузка при падении корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) на землю была такой силы, что выжить не смог бы даже хорошо тренированный человек).

“При ударе о землю произошел взрыв и начался пожар, - прокомментирует катастрофу корабля Борис Черток в книге воспоминаний “Ракеты и люди”. - В баках спускаемого аппарата сохранилось около тридцати килограммов концентрированной перекиси водорода, служившей рабочим телом для двигателей системы управляемого спуска. Она не просто горит, но активно способствует горению всего негорящего, выделяя при разложении свободный кислород. Из-за нерасчетно высокой скорости снижения лобовой щит отстрелился не на высоте трех километров, а у самой земли. Команда на включение питания гамма-лучевого высотомера также не исполнилась, а следовательно, не была выдана и команда на запуск двигателей мягкой посадки. Удар о землю был таким сильным, что образовалось углубление более полуметра” [10.4].

Первыми к месту падения прибежали местные жители. Они не знали, что это упал космический корабль, что внутри его был человек. Поэтому просто пытались потушить пожар, забрасывая горящие останки спускаемого аппарата землей. Но огонь продолжал свирепствовать...

Никто и никогда не узнает, что пережил в последние минуты жизни летчик-космонавт СССР Владимир Михайлович Комаров, когда в небольшом спускаемом аппарате он стремительно падал без парашюта на землю с семикилометровой высоты. Может быть, диктовал что-то на бортовой диктофон, прощался с родными, понимая, что шансов на спасение у него нет. Но в пожаре, возникшем после удара спускаемого аппарата о земной грунт, сгорело практически все, в том числе и магнитофонные пленки.

Ни на Байконуре, ни в Центре управления полетом никто еще не знал о случившейся трагедии. Из поисковой группы пришло короткое сообщение о посадке корабля - хотя когда оно было отправлено, поисковики еще не добрались до самого места посадки. Была просто уверенность в том, что корабль сел нормально. Теперь его нужно просто визуально обнаружить и встретить вернувшегося из космоса Владимира Комарова.

На место посадки немедленно вылетела группа встречающих во главе с генералом Н.П.Каманиным. Позднее он вспоминал:

“На Командном пункте, на аэродроме, в Москве и в Евпатории - всюду все ждали донесения о включении ТДУ (тормозной двигательной установки космического корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) - С.Ч.). Это были очень тяжелые и неприятные минуты. Сообщение о том, что ТДУ сработала нормально и корабль сошел с орбиты, передал мне по телефону генерал Кузнецов. Через минуту мы уже были в самолете Ил-18. При наборе высоты нам передали: “Парашют раскрылся, объект приземлился в 65-ти километрах восточнее Орска”. Итак, все опасности позади - Комаров блестяще справился с пилотированием неисправного корабля и заставил его подчиниться своей воле” [10.7].

...Когда спасатели на вертолетах добрались до места посадки корабля, обломки спускаемого аппарата еще горели.

Спускаемый аппарат был сильно деформирован и покрыт слоем земли, но языки пламени еще прорывались изнутри наружу. С помощью огнетушителей спасатели продолжили тушение пожара.

А тем временем самолет с генералом Каманиным и группой встречающих уже заходит на посадку в аэропорт города Орска:

“Перед посадкой нашего Ил-18 в Орске, я считал, что встречу Комарова уже на аэродроме. Я внимательно искал признаки оживления на аэродроме и не находил их. В сердце закрадывалась тревога. Когда самолет выключил двигатели, к нам подъехал автобус, из автобуса вышли несколько офицеров и заместитель командующего ВВС округа генерал Автономов. Автономов доложил: “Космический корабль “Союз-1” приземлился в 6:24 в 65 километрах восточнее Орска, корабль горит, космонавт не обнаружен”.

Надежда на встречу с живым Комаровым померкла, для меня было ясно, что космонавт погиб, но где-то в глубине души еще теплилась слабая надежда. Через некоторое время на аэродром приехал командующий ВВС округа генерал-лейтенант Цедрик (Константин Терентьевич - С.Ч.). Он доложил, что только что от дежурного по штабу корпуса ракетных войск, расположенному в 20 километрах от места посадки “Союза-1”, получено сообщение по телефону, в котором утверждается, что раненый космонавт находится в больнице населенного пункта Карабутак в трех километрах от места посадки. Генерал Цедрик добавил, что это донесение он лично передал в Москву” [10.7].

Журналист и писатель Михаил Ребров в книге “Космические катастрофы. Странички из секретного досье” так описывает тревожную атмосферу ожидания посадки космического корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) ранним утром 24 апреля 1967 года:

“...“По циркуляру” поступило короткое сообщение: “Объект прошел зону. Время видимости две секунды”. А вслед за этим уточнение: “Предполагаемая точка приземления - пятьдесят километров восточнее Орска”. Леонов (летчик-космонавт СССР А.А.Леонов -С.Ч.) пояснил: “Южный Урал, Оренбургская область”. И добавил: “Володя держится молодцом”.

Разговор прервал доклад с поискового самолета “Ан-12”. Командир сообщал: “Вижу “Союз”, рядом люди. К кораблю идут машины...”

Из окна второго этажа послышалось оживление. Веселый настрой прервало сообщение из района приземления: “Космонавт требует врача”. Не помню точно, но, кажется, в этой фразе было еще и слово “срочно”. Начали думать, гадать, строить предположения. “Ушибся, повредил ногу, перелом” -чего только не говорилось. Не было одного - мысли о трагедии.

Хорошо помню, как кто-то наверху (по-моему, маршал Руденко) стал повторять короткую фразу. “Объект прошел зону. Время видимости две секунды”. И рассуждать: “Почему только две? Локаторы должны

были вести его дольше? Ведь спуск на парашюте длится значительно больше времени?..”

Ответ на эти вопросы еще не был найден, когда поступил сигнал бедствия” [10.16].

Космонавт Владимир Шаталов вспоминал о тех тревожных часах:

“Поступали разные сигналы. Мы слышали: какой-то партийный секретарь позвонил, что кто-то видел, как там летчик шел по дороге, побитый, окровавленный. Куда он делся? Куда пошел? Кто он? Космонавт или кто-то еще? Эти перезвоны продолжались достаточно длительное время, пока не нашли место падения”.

Эта серия неправдивых сообщений из разных источников ранним утром 24 апреля 1967 года действительно имела место. В открытую говорить по общедоступным линиям связи было нельзя из соображений секретности. А у спасателей даже не было специального сигнала о гибели космонавта - такое происшествие при эксплуатации “надежной советской космической техники” не мыслилось даже теоретически. Хотя группе поисковиков, прибывших на место катастрофы, с первого взгляда стало ясно, что Владимир Комаров погиб, в эфир был выдан сигнал “Космонавт нуждается в медицинской помощи” - это был самый “тревожный” из всего запаса специальных сигналов, он содержал требование о скорой врачебной помощи. Поэтому именно этот сигнал и передали, дезориентировав и напрасно обнадежив многих людей и в Москве, и на космодроме Байконур, и в Центре управления полетом в Евпатории.

Генерал Каманин вылетел на вертолете из Орска к месту катастрофы:

“Когда мы, наконец, сели, корабль еще горел. На месте его посадки были группа поиска во главе с подполковником Лапочкиным, группа академика Петрова и много местных жителей. По словам последних, корабль спускался с большой скоростью, парашют вращался и не был наполнен. В момент посадки произошло несколько взрывов, и начался пожар. При тушении пожара местные жители забросали корабль толстым слоем земли. Космонавта никто не видел” [10.7].

Стало ясно, что тело космонавта находится внутри еще дымящихся обломков корабля...

И все-таки, учитывая первые сообщения спасателей о “космонавте, который нуждается в медицинской помощи”, какая-то надежда на чудесное спасение Владимира Комарова еще была. Но немедленно посланная генералом Николаем Каманиным в больницу Карабутака группа поисковиков Владимира Комарова там не обнаружила.

Из дневника Николая Петровича Каманина:

“Беглый осмотр корабля убедил меня в том, что Комаров погиб и его останки находятся в обломках догорающего корабля. Я приказал очищать обломки корабля от земли и искать тело космонавта. Через час раскопок мы обнаружили тело Комарова среди обломков корабля. Первое время было трудно разобрать, где голова, где руки и ноги. По-видимому, Комаров погиб во время удара корабля о землю, а пожар превратил его тело в небольшой обгорелый комок размером 30 на 80 сантиметров” [10.7].

На месте посадки Владимира Комарова должны были встречать врачи-парашютисты из группы поиска В.В.Артамошин и О.К.Бычков. Позднее Олег Бычков вспоминал:

“Мы должны были обслуживать приземление Владимира Комарова. В 4 утра 24 апреля приехали на аэродром к вертолету. Глядим - рядом еще один вертолет, специально оборудованный для срочной хирургической помощи.

Между тем горящий корабль мы увидели с воздуха - он был на ровном зеленом поле. Выскочили, побежали. Гасили все, кто мог. Лопатами, огнетушителями. Пламя было огромное - даже металл вытекал.

Мы прибыли спустя 15 минут после его посадки. В отдалении - местные люди и парашютисты. Мы с Витей подбежали первыми. Но из-за высокой температуры не смогли подойти близко. Рассмотрели только - люк закрыт. Все. Значит, он внутри...

Быстро потушили корабль. Прилетел Николай Петрович Каманин. Я ему доложил о случившемся. Н. П. все спрашивал: здесь ли Комаров? Дело в том, что к Н. П. каким-то путем пришло известие, что Комаров приземлился живой и невредимый в другом районе. Сообщили, как будто один из поисковых самолетов видит (в другом месте!), как спускается аппарат. Н. П. все порывался слетать туда, хотя здравый смысл говорил, что это вещь невозможная.

Мы действовали тогда в каком-то отупении. Знали, что космонавт погиб. И я доложил об этом Каманину. Но Каманин все равно улетел.

Мы с Витей вынули Комарова из потушенного корабля. Космонавт обгорел и высох от жара. Глаза вытекли. Правый наушник сполз от удара на правую глазницу, закрывал ее. Руки и ноги были перебиты. Костюм сгорел почти весь. Совсем разбит череп. Когда приподнимали тело, почувствовали, что и позвоночник перебит, словно резиновый. Останки перенесли в инструментальный ящик поджидавшего вертолета. Мы решили, что он погиб от удара о землю. Приблизительно метров тридцать в секунду он падал. Может, чуть больше. Вошел в грунт корабль неглубоко, сантиметров на пятнадцать.” [10.17].

Генерал Каманин немедленно вернулся в Орск и по телефону связался сначала с Д.Ф.Устиновым, а затем с командующим Военно-воздушных сил СССР К.А.Вершининым.

“Во всех сложных случаях у нас всегда появляется какой-то режим искаженной секретности, -писал в книге своих воспоминаний “Так это было” директор Центрального научно-исследовательского института машиностроения Юрий Мозжорин. -Запрещают пользоваться открытой связью, а по закрытой - обычно не разрешают передавать какие-либо сообщения, не получившие одобрения госкомиссии. Даже Устинов, несмотря на свое служебное положение, долго не мог получить оперативных предварительных данных. Однако по отдельным открытым каналам все же начала поступать противоречивая информация: якобы видели спускающийся на тормозном парашюте корабль, космонавта нет в спускаемом аппарате, генерал-лейтенант Н.П.Каманин с места посадки вылетел на вертолете в Кзыл-Орду к ВЧ-каналу связи...

Стало предельно ясным, что произошла катастрофа. И я впервые видел, как сильный и волевой Устинов, слушая по аппарату ВЧ официальное сообщение о гибели космонавта Владимира Михайловича Комарова, плакал, не стесняясь нас”.

Доклад генерала Николая Каманина был четким и коротким:

“Был на месте. Космонавт Комаров погиб, корабль сгорел. Основной парашют корабля не раскрылся, а запасной парашют не наполнился воздухом. Корабль ударился о землю со скоростью 35-40 метров в секунду, после удара произошел взрыв тормозных двигателей и начался пожар. Раньше не мог доложить о судьбе космонавта, потому что его никто не видел, а во время тушения пожара корабль засыпали землей. Только после проведения раскопок было обнаружено тело Комарова” [10.7].

Вот к этому докладу генерала Каманина сразу возникает несколько вопросов, которые мы сформулируем на будущее:

1 ) Откуда при внешнем осмотре наполовину заброшенных землей обломков корабля стало известно, что основной парашют его “не раскрылся”? Ведь он мог просто не выйти из контейнера - что потом, кстати, и

будет доказано уже при детальном осмотре обломков корабля;

2 ) Откуда при внешнем осмотре спутавшихся тормозного и запасного парашютов, без их распутывания, стало известно, что “запасной парашют не наполнился воздухом”? Ведь запасной парашют мог выйти и наполниться штатно и только потом “сложиться” по какой-то причине - например, из-за спутывания с так и не отделившимся тормозным парашютом основной системы парашютирования;

3 ) Откуда известно, что корабль “ударился о землю со скоростью 35-40 метров в секунду? Кто-то замерял эту скорость на практике или оперативно провел теоретические расчеты с использованием данных о прочностных свойствах грунта на месте катастрофы и материалов, из которых была изготовлена оболочка спускаемого аппарата космического корабля?

По существу именно генерал Николай Каманин в этом своем “скороспелом” докладе и сформулировал “парашютную” версию катастрофы. По указанию Д.Ф.Устинова именно на основе этого доклада генерала Николая Каманина было составлено сообщение ТАСС о гибели Владимира Комарова в результате нештатной работы парашютной системы. Ну, а потом и все расследование специальной Государственной комиссией причин катастрофы уже двигалось по заранее обозначенному “руслу”.

Однако с выводами пока повременим и вернемся к воспоминаниям генерала Каманина:

“После переговоров с Москвой я опять вылетел к месту происшествия. Приказал генералу Карпову (Евгению Анатольевичу - С.Ч.) с группой врачей извлечь тело Комарова из обломков и отправить его в Орск, а также принял все меры к сохранности обломков корабля и категорически запретил нарушать их взаимное расположение” [10.7].

Очень интересное поручение дал генерал генералу! После того, как корабль был заброшен комьями земли, после того, как его тушили огнетушителями спасатели, следовало сохранять обломки спускаемого аппарата, не нарушая их взаимного расположения, но при этом же ухитриться как-то извлечь из-под обломком тело космонавта!

Приказ - приказом, но только когда пожар был потушен окончательно и обломки корабля стали остывать из груды обгоревшего и искореженного металла, в которую превратился спускаемый аппарат “Союза-1”, смогли извлечь останки Героя Советского Союза, летчика-космонавта СССР Владимира Михайловича Комарова.

При осмотре места катастрофы были найдены часы, принадлежавшие Владимиру Комарову. Часы “Штурманские” остановились в 6 часов 23 минуты, часы “Победа” - в 6 часов 24 минуты...

“Сравнительно долго не было известий о месте падения “Союза-1”, - рассказывал позднее полковник Виктор Гуров, очевидец событий. - Лишь утром 24 апреля летчик поискового вертолета обнаружил место падения восточнее города Орска Оренбургской области. Маршал Крылов (Николай Иванович - С.Ч.) и я на самолете вылетели на ближайший от места падения аэродром. На двух машинах УАЗ-469 по степному бездорожью мы добрались до места катастрофы.

Четыре вертолета стояли по периметру площадки, центр которой накрыли брезентом. Сняв покрытие, мы увидели срез вошедшего в землю космического аппарата, заполненный горелыми проводами, трудноразличимыми предметами и деталями. Картина была ужасная. Хотя останки космонавта к нашему прибытию уже увезли, от увиденного мы были в шоке.

На месте катастрофы рядом с разбитым кораблем обнаружили запасной и тормозной парашюты со спутанными стропами. Укладка основного парашюта, который должен был обеспечить мягкую посадку, не вышла из контейнера корабля” [10.18].

Уже к вечеру 24 апреля 1967 года в Центральном конструкторском бюро экспериментального машиностроения были собраны ведущие специалисты и проектанты корабля 7К-ОК (“Союз”). Присутствовали многочисленные представители от предприятий, разрабатывавших парашютные, электрические и радиосистемы. Началось построение предварительных версий катастрофы и их анализ. Чтобы учесть все нюансы при проектировании, изготовлении и испытаниях разбившегося корабля на космодром Байконур были даны распоряжения подготовить детальные справки обо всех замечаниях при испытаниях и выявленных дефектах, о мерах и способах их устранения перед запуском корабля в космос.

10.8. Прощание

В это время тело Владимира Комарова перевозили в Москву. В 21 час 45 минут по московскому времени на аэродроме Орск для прощания с погибшим космонавтом был выстроен батальон курсантов из местного военного училища. Гроб с телом Владимира Комарова погрузили в самолет Ил-18.

И еще одна небольшая деталь из воспоминаний генерала Николая Каманина, которую отметим на будущее:

“Часов в 19 в Орск звонил Вершинин. Он сказал мне, что правительство поручило ему решить, как организовать в Москве прощание с Комаровым. Вершинин надеялся, что тело космонавта не настолько обезображено, что его нельзя показывать в гробу. Я сказал Главкому, что обычные похороны исключены, по прибытии в Москву нужна немедленная кремация и для прощания народа с Комаровым может быть выставлена только урна. Главком приказал сфотографировать останки Комарова, что и было выполнено” [10.7].

Почему нужна именно “немедленная кремация”? Разве не логично было отдать тело погибшего космонавта для осмотра патологоанатомам, чтобы установить точную причину его смерти? Или как всегда - “всем все ясно с первого взгляда”?

Снова предоставим слово генералу Николаю Каманину, свидетельские показания которого для нас чрезвычайно важны:

“25 апреля (1967 года - С.Ч.). Москва.

Прилетели в Москву в час ночи. По решению похоронной комиссии мы должны завезти останки Комарова в морг госпиталя имени Бурденко, получить официальное заключение врачей о причине смерти, а затем ехать в крематорий. В 12:00 урна с прахом Комарова должна быть выставлена в Краснознаменном зале ЦДСА.

В морге нашу печальную процессию встретил Вершинин. Он хотел еще раз сфотографировать останки космонавта и лично убедиться, что он правильно доложил правительству о невозможности прощания с телом погибшего и необходимости немедленной кремации. Открыли гроб, на белом атласе лежало то, что еще совсем недавно было космонавтом Комаровым, а сейчас стало бесформенным черным комком. К гробу подошли Гагарин, Леонов, Быковский, Попович и другие космонавты, они печально осмотрели останки друга. В крематорий я не поехал. При кремации присутствовали генерал Кузнецов и космонавты” [10.7].

То есть из этой цитаты следует сделать однозначный вывод: в морге госпиталя имени Бурденко врачи-патологоанатомы сделали только беглый осмотр тела Владимира Комарова и выдали официальный документ о предполагаемой причине его смерти. Вскрытия тела и детального изучения останков погибшего космонавта, взятия биологических проб тканей тела и их микробиологического анализа не было.

После получения “справки о смерти” тело Владимира Комарова немедленно отправили на кремацию.

Кстати, гораздо позже родился миф об этом посещение космонавтами морга госпиталя имени Бурденко. Якобы “Главный маршал авиации К.А.Вершинин настоял, чтобы все космонавты, которые готовились летать на “Союзах”, лично присутствовали на вскрытии тела Владимира Комарова. Главком ВВС считал, что таким образом достигается некий воспитательный эффект: живые будут знать, на что они идут и чем рискуют”.

На самом же деле маршал Вершинин никаких таких распоряжений с “педагогическим эффектом” не давал. Космонавты просто сопровождали тело своего погибшего товарища: Юрий Гагарин, Валерий

Быковский, Андриян Николаев прилетели из Орска вместе с генералом Николаем Каманиным и телом Владимира Комарова, Павел Попович и Алексей Леонов подъехали на аэродром из Звездного городка -встречали коллег по отряду космонавтов.

Когда приехали в морг, патологоанатомы сначала не хотели вскрывать закрытый еще в Орске гроб в присутствии космонавтов - опознания тела не требовалось, а при осмотре присутствие посторонних воспрещено. Вот тогда-то маршал Вершинин, который приехал в морг вместе с космонавтами, своей властью разрешил космонавтам попрощаться с Владимиром Комаровым. Дважды Герой Советского Союза, летчик-космонавт СССР Павел Романович Попович свидетельствует:

“Володю мы встречали... Ну, то, что от него осталось. Нам не хотели показывать. Но тогдашний командующий Военно-воздушными силами (Вершинин К.А. - С.Ч.) сказал: “Нет, показать! Чтобы они видели, что и такое может быть: не только розы, но и шипы, мол, и кровь”. Это мы прекрасно понимали, что природа никогда свои тайны просто так не открывает, она всегда требует жертв” [10.19].

Вечером 24 апреля 1967 года в эфире прозвучало сообщение ТАСС, из которого и весь советский народ, и все остальное население земного шара узнали о происшедшей трагедии. В сообщении ТАСС намеренно была нарисована картина полностью успешного испытательного космического полета, якобы проведения научных экспериментов и ни слова не сказано о том, что в течение суток космонавт Владимир Комаров, при помощи Земли, мужественно спасал аварийный корабль. Действительно, а зачем советскому народу - да и вообще всему остальному миру - знать эту правду? Советская космическая техника безупречна и всегда работает нормально. Вот только иногда может случиться неприятность. Но это, конечно же, досадная случайность и она никогда больше не повторится - ведь советская космическая техника самая лучшая и надежная на земном шаре.

26 апреля 1967 года, состоялись похороны Владимира Михайловича Комарова. В 13 часов 30 минут члены похоронной комиссии (М.А.Суслов, Д.Ф.Устинов, М.В.Келдыш и другие) и летчики-космонавты СССР вынесли урну с прахом Владимира Михайловича Комарова и установили ее на катафалк. Длинная похоронная процессия медленно двинулась по улицам Москвы к Колонному залу Дома Союзов. Все улицы и площади города были запружены народом, стояло милицейское и военное оцепление. От Дома Союзов до Красной площади урну с прахом космонавта везли на артиллерийском лафете.

В 15 часов начался траурный митинг на Красной площади. На митинге с трибуны Мавзолея Ленина выступили Суслов, Келдыш, Гагарин и другие. Когда урну с прахом устанавливали в нишу Кремлевской стены, прогремел артиллерийский салют. Урну с прахом космонавта Владимира Михайловича Комарова замуровали в стене.

...За сутки до этого, во второй половине дня 25 апреля 1967 года, состоялись и неофициальные

“похороны” Владимира Михайловича Комарова - там, в оренбургской степи, на месте его гибели. В книге “Ракетно-космическая корпорация “Энергия” имени С.П.Королева, 1946-1996 годы” читаем:

“Обломки аппарата на третий день работ отправили самолетом в Москву. Мелкие осколки, разбросанные вокруг, собрали и “захоронили”, соорудив подобие могильного холмика, на который летчик-испытатель С.Н.Анохин возложил свою фуражку офицера ВВС. Над этим символическим захоронением прогремел салют из автоматов. Так участники печального события простились с В.М.Комаровым и обозначили место его гибели, находящееся недалеко от поселка Карабутак Оренбургской области” [10.20].

11 июня 1967 года на месте падения корабля был установлен памятник.

“Гибель Комарова стала серьезным ударом для советской космонавтики, - напишет в книге “Тайны ракетных катастроф” Александр Железняков. -Во-первых, это была первая катастрофа советского пилотируемого космического корабля. Во-вторых, не было возможности скрыть трагедию, как это происходило во время беспилотных пусков. А это был серьезный удар по престижу Страны Советов, особенно в глазах собственных граждан” [10.13].

Космонавт Павел Попович вспоминал:

“Приходили сотни писем, в которых люди спрашивали и недоумевали: как такое могло случиться?

Юрий Гагарин счел своим долгом ответить на эти письма. Он писал:

“Как бы хотелось всем нам поверить, что Володя Комаров жив... Его полет и гибель учат нас мужеству. Мы научим летать “Союз”. В этом я вижу и наш долг, долг друзей перед памятью Володи...”

(Вот эта гагаринская фраза “мы научим летать “Союз”” почти через год, - после гибели Юрия Гагарина и летчика Владимира Серегина в авиационной катастрофе 27 марта 1968 года, - обернется широко распространенными слухами о том, что Гагарин и Серегин на самом деле стали жертвами не авиационного происшествия, а стартовали в космос на корабле “Союз-2”. Ракета якобы взорвалась на старте. Гибель двух космонавтов советское руководство решило выдать за авиационную катастрофу - как это уже было после гибели маршала Митрофана Ивановича Неделина во время взрыва боевой ракеты на Байконуре 24 октября 1960 года).

..А потом упоминания в прессе о подвиге Владимира Комарова резко сошли на нет. Дочь космонавта Ирина Комарова считает:

“Леонид Брежнев сказал через три месяца после гибели отца: “Давайте поменьше говорить о Комарове”. И все замолчали...”

Трагическая гибель космонавта Владимира Михайловича Комарова на корабле 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) задержала осуществление космической программы СССР почти на два года. Только в январе 1969 года советские космонавты смогли выполнить на орбите ту программу, которую планировалось осуществить в апреле 1967 года.

10.9. Версии, догадки и предположения

Конечно, после гибели космонавта Владимира Михайловича Комарова была создана специальная правительственная комиссия, которая должна была провести детальное расследование катастрофы корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”). О ее работе мы расскажем позднее. А пока самостоятельно рассмотрим версии аварийных ситуаций, которые в конечном итоге могли бы привести к случившейся трагедии. И проанализируем каждую из этих версий.

Проанализируем детально, тщательно, с рассмотрением малейших технических и организационных нюансов, которые могли оказать свое влияние на появление и развитие аварийной ситуации. Может быть, временами наши объяснения будут казаться очень уж подробными и многословными, и даже слишком дотошными и нудными. Но дело того стоит - нам нужна вся правда о настоящих причинах катастрофы космического корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) и гибели дважды Героя Советского Союза, летчика-космонавта СССР Владимира Михайловича Комарова - хотя бы потому, что эта трагедия самым серьезным образом сказалась и на советской пилотируемой лунной программе.

И еще: мы не будем “измышлять сущностей сверх необходимого”. То есть в полной мере будем пользоваться так называемой “бритвой Оккама”. Нам нужны правдоподобные версии катастрофы. Поэтому версии с привлечением “пришельцев”, “неопознанных летательных объектов” и прочих “гостей из параллельных миров” оставим за бортом нашего внимания.

Итак, приступим...

Поскольку, как говорилось в сообщении ТАСС от 24 апреля 1967 года, причиной смерти космонавта Владимира Комарова стал отказ в работе парашютной системы, с подробного рассмотрения работы парашютов космического корабля и начнем.

Как уже говорилось выше, корабли 7К-ОК (“Союз”) оснащались двумя парашютными системами, состоящими в целом из пяти парашютов различного размера, веса и назначения.

Основная система парашютирования (ОСП) включала в себя два вытяжных парашюта, тормозной парашют и собственно основной парашют. Вытяжные парашюты имели диаметр 0,6 и 4 квадратных метра, суммарную массу два килограмма и обеспечивали снижение скорости спускаемого аппарата космического корабля 7К-ОК (“Союз”) до скорости 220-270 метров в секунду. Тормозной парашют имел диаметр 14 квадратных метров, массу около двадцати пяти килограмм и снижал скорость корабля до 90-50 метров в секунду. И, наконец, основной парашют имел купол площадью 1000 квадратных метров, массу около восьмидесяти килограмм и уменьшал скорость спуска корабля до 6-7 метров в секунду.

Запасная система парашютирования (ЗСП) имела меньшие размеры - купол площадью 570 квадратных метров и уменьшала скорость снижения спускаемого аппарата корабля 7К-ОК (“Союз”) до 8-11 метров в секунду.

Обе системы парашютирования размещались в герметичных контейнерах в спускаемом аппарате космического корабля 7К-ОК (“Союз”), имевших форму эллиптических цилиндров. Объем для контейнера ОСП -0,27 кубических метра, ЗСП - и 0,17 кубических метра.

На расстоянии 1 метра над землей по командам автоматики включалась система обеспечения мягкой посадки спускаемого аппарата: происходило зажигание шести ракет твердого топлива, которые замедляли скорость спуска до 2-3 метров в секунду.

Сам факт, что причиной гибели космонавта Владимира Комарова явился отказ парашютной системы, был очевидным: достаточно было увидеть спутанные парашюты на месте катастрофы. Но вот что именно привело к отказу парашютов на спускаемом аппарате космического корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”)? Интересную запись на этот счет, сделанную 25 апреля 1967 года, - то есть буквально на следующий день после катастрофы, - находим в дневниках генерала Николая Каманина:

“Мишин пытается всем вбить в голову, что главная причина происшествия - отказ парашютной системы, - в таком духе он говорил со мной и другими членами Госкомиссии. Отказ парашютной системы имел место, и это явилось видимой причиной гибели Комарова, но почему отказала парашютная система, этого еще никто не знает. Не исключено, что причина отказа парашютов заложена в самой парашютной системе (хотя это маловероятно: ведь мы уже более 300 раз благополучно спускали космические объекты на парашютах). Вполне возможно, что отказ парашютов связан с ненормальной работой автоматики корабля или с его аэродинамикой (вращение и недостаточная устойчивость при спуске) или вызван другими причинами, возникшими в ходе спуска корабля” [10.7].

Интересно, что всего за сутки до этого генерал Николай Каманин в своем докладе Д.Ф.Устинову и К.А.Вершинину первым и сформулировал именно эту “парашютную” версию катастрофы.

Итак, версии...

Версия № 1. Сдавливание стенок парашютного контейнера из-за разницы давления внутри спускаемого аппарата и в парашютном контейнере (“парашютная” версия Н.П.Каманина и В.П.Мишина)

Для изложения этой версии предоставим слово летчику-космонавту Алексею Станиславовичу Елисееву:

“.В этот раз (при спуске в атмосфере корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) - С.Ч.) парашют впервые извлекался из контейнера в ситуации, когда давление воздуха в кабине намного превышало наружное. Контейнер имел форму большого сплющенного стакана, верхняя часть которого направлена наружу, а боковые стенки и дно расположены внутри спускаемого аппарата. Когда крышка контейнера сбрасывалась, давление внутри него становилось таким же, как снаружи. Парашют открывался на большой высоте, где наружное давление значительно ниже, чем у поверхности Земли. А в кабине поддерживалось давление, соответствующее нормальным земным условиям. Поэтому стенки контейнера после открытия крышки оказались сжатыми давлением кабины. Парашют был уложен очень плотно, и когда он сдавливался стенками, усилий вытяжного (точнее тормозного - С.Ч.) купола не хватало для того, чтобы вытащить его из контейнера.

Такова была гипотеза. Чтобы проверить ее, решили измерить усилия вытягивания парашюта на втором корабле, который был предназначен для нас. И предположение подтвердилось” [10.10].

Анализ версии № 1

Сразу же следует возражение - а как же полет корабля 7К-ОК № 3 (“Космос-140”)? Ведь в этом полете основной парашют штатно вышел из контейнера на большой высоте и обеспечил нормальный спуск и посадку спускаемого аппарата.

Космонавт Алексей Елисеев отвечает на этот вопрос так:

“Конечно, уверенность в надежности парашютной системы в значительной степени базировалась на том, что она прекрасно сработала при посадке беспилотного корабля (7К-ОК № 3 (“Космос-140”) - С.Ч.). Но, как теперь выяснилось, дефект конструкции, проявившийся тогда, не дал возможности выявиться дефекту, заложенному в парашютную систему. Когда беспилотный спускаемый аппарат проходил через зону образования плазмы, из его лобового щита, в результате нагрева, вылетела пробка. Она была неудачно приклеена (что, кстати, ничем не доказано! - С.Ч.). В возникшее отверстие стал затекать раскаленный поток газа, который расплавил дно спускаемого аппарата, и в нем образовалось небольшое отверстие. Герметичность была нарушена, давление внутри стало таким же, как снаружи. На стенки контейнера не действовали усилия, и парашют нормально из него вышел. Анализируя тот полет, специалисты думали над тем, как изменить конструкцию лобового щита, чтобы сохранить его целостность. И эту задачу решили. Но никому не пришло в голову, что из-за негерметичности аппарата парашют работал в нерасчетных условиях” [10.10].

Казалось бы, в пользу рассматриваемой версии работает и эксперимент в Люберцах, о котором упоминал Главный конструктор ЦКБЭМ Василий Павлович Мишин в своих рабочих дневниках. Это были испытания парашютной системы при разнице в давлениях между спускаемым аппаратом и открытым парашютным контейнером. В записи от 10 мая 1967 года читаем:

“Эксперимент в Люберцах по вытаскиванию основного парашюта из парашютного контейнера. (Не вытащился при наддуве спускаемого аппарата на приблизительно 0,7 атмосфер)” [10.21].

Основной парашют не вышел из контейнера при избыточном давлении в спускаемом аппарате примерно на 0,7 выше нормального атмосферного.

А как было в реальном полете? Как меняется атмосферное давление в зависимости от высоты над уровнем моря? Открываем справочные таблицы и находим, что на высоте 10 километров атмосферное давление составляет 198,8 миллиметров ртутного столба, а на высоте 7 километров, на которой - если верить тексту сообщения ТАСС от 25 апреля 1967 года -должен был штатно раскрыться основной парашют корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”), - 326 миллиметров

ртутного столба. То есть разница в давлении в открытом контейнере и внутри герметичного спускаемого аппарата (примем, что там давление 760 миллиметров ртутного столба - как на уровне моря) составит в первом случае 561,2 миллиметра ртутного столба, а во втором - 434 миллиметров ртутного столба.

При проведении эксперимента в Люберцах (напомним, разница давления в спускаемом аппарате и внутри открытого контейнера составляла 0,7 атмосферного, то есть примерно 532 миллиметра ртутного столба) парашют не вышел - то есть на высоте чуть ниже 10 километров основной парашют заклинило бы изогнувшейся стенкой контейнера. А вот на штатной высоте ввода парашюта, о которой упоминалось в сообщении ТАСС от 25 апреля 1967 года, - 7 километров - парашют должен был выйти! Но в реальном полете так почему-то и не вышел...

Но ведь парашют не вышел из контейнера и при нормальном атмосферном давлении - именно такой эксперимент описал в свое публикации А.Борисов в журнале “Новости космонавтики”! [10.22] Тормозной парашют вытягивал кран, и спускаемый аппарат весом 2800 кг повис на парашютных стропах, как на веревке при нулевой разнице в давлении. Это притом, что в статических условиях он должен был выйти при усилии 1100-1800 килограмм! Но ведь стенка парашюта в данном эксперименте не была изогнута избыточным давлением! Так, может быть, “изгибающаяся” стенка парашютного контейнера вовсе ни при чем при рассмотрении катастрофы корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”)?

Кроме того, перед началом космических кораблей 7К-ОК (“Союз”) проводились сбросы герметичных макетов спускаемого аппарата с самолета на различной высоте. И “сжатие” парашюта стенками контейнера почему-то не было зафиксировано даже на самых больших высотах.

В книге “Ракеты и люди” Борис Черток пишет:

“Причина недостаточности усилия тормозного парашюта объяснялась тем, что за счет перепада давления контейнер ОСП деформировался и сжимал упаковку парашюта так, что потребное для вытягивания усилие существенно превосходило тягу, развиваемую тормозным. На вопрос, почему этого не заметили при всех отработочных сбросах, ответы были не очень убедительные. Что касается 7К-ОК № 3 “Космос-140”, то перепада не было, так как после прогара днища СА разгерметизировался. Убедительно объяснить нормальную работу ОСП при испытательных сбросах с самолетов не удалось” [10.4].

Тем не менее именно эта ничем не подтвержденная толком “парашютная” версия причины катастрофы корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) была принята правительственной комиссией по расследованию в качестве официальной и остается таковой и по сей день!

Версия № 2. “Автоклавная” версия

Во многих книгах по истории пилотируемой космонавтики, в которых описывается катастрофа корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) ее также считают

“неофициальной” - в противовес официальному заключению, которое сделала правительственная комиссия. Якобы именно этой версии придерживаются многие из тех, кто когда-то создавал космические корабли 7К-ОК (“Союз”).

Суть версии в следующем. На заводе-изготовителе, когда шло изготовление корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”), по технологии теплозащитное полимерное покрытие, увеличивающее адгезию теплоизоляции, наносилось на металлическую поверхность корпуса полностью собранного спускаемого аппарата. Затем спускаемый аппарат помещали для полимеризации в автоклав, где при высокой температуре собственно и происходил сам процесс полимеризации. Эта процедура нужна была для того, чтобы при высокой температуре укрепить на поверхности спускаемого аппарата теплозащиту из синтетических смол (в СССР применяли фенолформальдегидные смолы на тканевой основе -С.Ч.).

(Отметим, что эти абляционные материалы применялись и для лобового теплозащитного экрана, и на боковой поверхности спускаемого аппарата космического корабля 7К-ОК (“Союз”). Лобовой теплозащитный экран был выполнен из абляционного материала с наполнителем в виде асбестовой ткани. Боковая тепловая защита спускаемого аппарата представляла собой трехслойный пакет: сублимирующий материал типа фторопласта, плотный абляционный материал типа стеклотекстолита, который создает прочную оболочку, и теплоизолятор в виде волокнистого материала с легкой связующей пропиткой. Все поперечные срезы тепловой защиты (входной и парашютные люки, стыки и т. д.) также закрывались окантовками из плотного абляционного материала. Вся эта довольно сложная система тепловой изоляции, похожая на многослойный пирог, требовалась для надежной защиты спускаемого аппарата корабля 7К-ОК (“Союз”) на этапе спуска в атмосфере при возвращении на Землю).

Но смежники запаздывали с изготовлением крышек парашютных контейнеров. Поэтому парашютные контейнеры закрывали не штатными крышками (иногда еще говорят, что для полимеризации требовались “специальные технологические крышки”), которых еще в наличии не было, а различными “подручными материалами”. Конечно, при этом не было и не могло быть полной герметичности парашютного контейнера на спускаемом аппарате. На его стенки сквозь зазоры между самодельными “крышками” и опорным кольцом люка контейнера просочились клейкие вещества. Внутренняя поверхность контейнера стала липкой и шероховатой. Именно эти факторы не дали впоследствии возможности выйти основному парашюту при спуске корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) в атмосфере - усилия тормозного парашюта не хватило, чтобы преодолеть силы трения и вязкости.

(В ходу и несколько иной вариант этой же версии. Якобы при сборке первых трех кораблей 7К-ОК “Союз” изготовление парашютных контейнеров для них задерживалось. Поэтому изготовители пошли на нарушение технологии подготовки корабля и установили парашютные контейнеры уже после нанесения теплозащиты. А вот для кораблей 7К-ОК №4 и 7К-ОК №5 парашютные контейнеры были поставлены в требуемые сроки и установлены еще до нанесения полимерного покрытия. Технологические крышки, закрывавшие парашютные контейнеры при полимеризации в автоклаве, оказались негерметичными (обычно авторы этого варианта версии не разъясняют, почему именно эти “технологические крышки” на контейнерах основных парашютов оказались негерметичными, а такие же “технологические крышки” на соседних контейнерах запасных парашютов успешно обеспечивали герметичность - С.Ч.). Поэтому полимерное покрытие попало на внутреннюю поверхность контейнеров основных парашютов кораблей 7К-ОК № 4 и 7К-ОК № 5. Когда в контейнеры стали укладывать парашюты, они приклеились к стенкам).

Заместитель Сергея Королева, а затем и Василия Мишина Борис Черток в своей книге воспоминаний “Ракеты и люди” впоследствии написал, что сначала, в ходе испытаний на заводе-изготовителе, спускаемые аппараты кораблей 7К-ОК (“Союз”) вообще испытывали без парашютных контейнеров. Их, якобы, попросту не успели сделать к сроку начала испытаний. Спускаемый аппарат корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) к пилотируемому полету готовили уже со смонтированными внутри него парашютными контейнерами, но все-таки еще без крышек.

“Технологи цеха номер один, - писал Борис Черток, - не подумали вовсе о том, что в автоклаве на внутреннюю поверхность контейнеров могут осаждаться летучие фракции обмазки, образующиеся при полимеризации, от чего поверхность превращалась в шероховато-бугристую и клейкую. Из такого контейнера тормозному парашюту вытащить плотно забитый основной действительно оказалось не под силу” [10.4].

Якобы правительственная комиссия, которая расследовала обстоятельства катастрофы корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) и гибели космонавта Владимира Михайловича Комарова, прошла мимо вопиющего факта нарушения технологической дисциплины и до таких “мелочей” докапываться не стала. Поэтому “автоклавная” версия никак не была озвучена в ее итоговом отчете.

Анализ версии № 2

Почему же в ходе самолетных сбросов спускаемого аппарата макетов корабля 7К-ОК (“Союз”) для тестирования его парашютной системы “автоклавный” дефект не проявился? “Потому, -утверждают сторонники версии, - что при самолетных испытаниях тепловая защита космического корабля имитировалась пенопластом, наклеенным холодным способом, обычным клеем”.

Еще в пользу “автоклавной” версии говорят результаты эксперимента, который описал А.Борисов в публикации “Звездный рейс Владимира Комарова. Версия причины “Трагедии-1” в журнале “Новости космонавтики”, № 5, 1999 год, и о котором мы уже упоминали при анализе версии № 1. На заводе спускаемый аппарат незапущенного корабля 7К-ОК(П) № 5 подвесили за тормозной парашют на кран и стали медленно поднимать. Даже когда аппарат полностью повис в воздухе, основной парашют из контейнера так и не вышел. Автор публикации пишет:

“...Как выяснилось в ряде простых экспериментов (в частности, спускаемый аппарат следующего корабля - “Союза-2” - подвешивался за тормозной парашют; последний должен был вытащить основной при усилии не более 1500 кгс, а фактически держал массу спускаемого аппарата, т.е. почти 2800 кг!), основной парашют не мог выйти из контейнера”.

Заместитель Главного конструктора Борис Черток вспоминал:

“Независимо от всех подкомиссий (правительственной комиссии по расследованию катастрофы корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) - С.Ч.)

бригада специалистов нашего завода, оставшаяся на полигоне (то есть на космодроме Байконур - С.Ч.), решила провести свой эксперимент.

У них были основания для сомнений. Они открыли люк ОСП, вытянули тормозной парашют, подцепили его стропы к подъемному крану через динамометр и начали подъем для замера усилия, при котором начнет выходить упаковка основного парашюта. Каково же было удивление, когда оказалось, что массы СА в 2800 килограммов не хватало. А ведь при этом контейнер никакому перепаду давления и, следовательно, сдавливающей укладку парашюта деформации не подвергался. Об этом эксперименте они (правительственной - С.Ч.) комиссии не доложили”.

(Автор намеренно процитировал выше и публикацию А.Борисова, и книгу Бориса Чертока. В первом случае местом проведения описываемого эксперимента значится завод-изготовитель в Подмосковье, во втором - монтажный зал испытательного корпуса № 1 на второй площадке космодрома Байконур. Скорее всего, эксперимент был все-таки на подмосковном заводе. На полигоне, - то есть в монтажно-испытательном корпусе № 1 второй площадки - ни в те годы, ни много позже не было оборудования для описанного выше разделения отсеков космического корабля. Кроме того, испытательный корпус был территорией войсковой части 25741, и вряд ли военное руководство поддержало бы “экспериментальную самодеятельность” гражданских инженеров. Кстати, мостовые краны в испытательном корпусе также находились в ведении военных специалистов. - С.Ч.)

То есть в ходе эксперимента при нормальном атмосферном давлении основной парашют не смог покинуть контейнер даже под действием собственного веса.

О дополнительных испытаниях парашютов после катастрофы корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) пишет в своих дневниковых записях и генерал Николай Каманин:

“15 мая (1967 года - С.Ч.).

“...Провели несколько испытаний по определению усилий, потребных для вытягивания основного парашюта. При статическом испытании это усилие равняется 1,8 тонны, а в динамике полета оно может достигать 3-4 тонн. Усилия, создаваемые тормозным парашютом, оцениваются величиной до 8 тонн (рывок) (т.е. во время выхода тормозного парашюта из контейнера основного парашюта в реальных условиях его силовое воздействие превышает расчетное потребное усилие в два раза -С.Ч.).

20 мая (1967 года - С.Ч.).

“.При условиях, когда давление в корабле выше наружного на 0,67 атмосферы (то есть выше давления в парашютном контейнере - С.Ч.), потребное вытягивающее усилие возрастает до трех тонн и более” [10.7].

Но проводились ли испытания парашютной системы при разнице в давлениях между спускаемым аппаратом и открытым парашютным контейнером? Да, проводились. О них упоминает в своих рабочих дневниках Главный конструктор ЦКБЭИ Василий Павлович Мишин в записи от 10 мая 1967 года (мы уже писали об этих испытаниях выше):

“Эксперимент в Люберцах по вытаскиванию основного парашюта из парашютного контейнера. (Не вытащился при наддуве спускаемого аппарата на приблизительно 0,7 атмосфер)” [10.24].

Поскольку документирование всех этих “полулегальных” экспериментов на заводах-изготовителях космической техники не проводилось - во всяком случае, пока в архивах такие документы не обнаружены, - вполне может оказаться, что и А.Борисов, и Борис Черток, и Василий Мишин имеют в виду один и тот же эксперимент. Впрочем, для сути рассматриваемого вопроса, это не так уж и важно, и мы “демократично” будет считать, что имели место три разных эксперимента.

То есть в эксперименте, который описал в своей публикации А.Борисов, даже собственного веса спускаемого аппарата 2800 кг не хватило, чтобы извлечь основной парашют, хотя он при статическом вытягивании должен выходить при усилии всего лишь 1100-1800 кг. А в реальных условиях спуска в атмосфере, когда образуется разница в атмосферном давлении между открывшимся парашютным контейнером и герметичным спускаемым аппаратом, усилие возрастает до 3000-4000 кг. Но тормозной парашют спроектирован так, чтобы обеспечить существенное превышение усилия - при выходе из контейнера происходит рывок в 8000 кг. Значит, если в реальном полете тормозной парашют все-таки не вытащил основной, действительно имелась некая причина, которая и не позволила штатно выполнить эту предпосадочную операцию.

Казалось бы, все эти эксперименты должны подтвердить “автоклавную” версию - тормозной парашют не смог вытянуть основной из контейнера ни при нормальном атмосферном давлении, ни тем более при перепаде давлений.

Но... Эксперименты - экспериментами, но причем здесь нарушение технологии при нанесении теплозащитного покрытия? Мы ведь только подтвердили сам факт невыхода парашюта из контейнера и при нормальном давлении, и при перепаде давлений, но так и не нашли причину этого невыхода.

А теперь рассмотрим аргументы против “автоклавной” версии.

Первое. Очевидно, что “автоклавная” версия “не дружит” с логикой. Могло быть только два варианта полимеризации теплозащитного слоя спускаемого аппарата - либо с крышками парашютных отсеков, либо без них.

Если спускаемый аппарат согласно утвержденной технологии нужно помещать в автоклав только при наличии крышек, то ни о какой полимеризации без крышек даже в условиях спешной подготовки к полету и речи быть не может. На такую “процедуру” - тем более, при подготовке к полету пилотируемого корабля, - никто бы никогда не пошел.

Если технологией предусмотрена полимеризация в автоклаве без крышек, то должна была быть предусмотренной и проверка чистоты парашютных отсеков после полимеризации в автоклаве. Следовательно, любое загрязнение “парами смол” было бы немедленно выявлено и устранено.

Если же процесс полимеризации допускает полимеризацию спускаемого аппарата при закрытии его парашютных отсеков технологическими крышками, то и в этом случае без технологических крышек никто ничего бы делать не стал: это не тот случай, когда люки парашютных отсеков можно прикрыть “газеткой”. Предположение о том, что технологические крышки могли быть еще не изготовлены к началу полимеризации, тоже не выдерживает критики: как правило, технологическое оборудование рассчитывается на многократное применение, и в наличии уже имелись крышки, которые применялись при аналогичных технологических операциях для кораблей 7К-ОК (“Союз”) № 1, № 2, № 3.

Второе. Вспомним, что корабли 7К-ОК (“Союз”) готовились к полетам попарно: один - с активным стыковочным узлом, другой - с пассивным. Главный конструктор ЦКБЭМ Василий Мишин в своих рабочих дневниках в записи от 10 мая 1966 года определил предварительные сроки испытаний первых четырех кораблей 7К-ОК (“Союз”) в первом полугодии 1966 года [10.21]:

- 5 мая 7К-№1 (без “Иглы” - автоматический) - 15 июня (имеется в виду система стыковки космических кораблей “Игла” - С.Ч.);

- 20 мая 7К-№2 (без “Иглы” - автоматический) - 30 июня;

- 30 июня 7К-№3 (с “Иглой” пилотируемый для стыковки) - 15 августа;

- 20 июля 7К-№4 - (с “Иглой” пилотируемый для стыковки) - 25 августа.

Попарный характер изготовления и испытания кораблей 7К-ОК (“Союз”) подтверждается и другими источниками. Например, в книге воспоминаний генерала Николая Каманина можно прочесть вот такие строки о космических планах СССР на 1966 год:

“9 июля

В начале 1966 года были надежды, что он будет годом новых больших побед СССР в космосе. На этот год было намечено четыре полета кораблей “Восход” и четыре - 7К-ОК. Сейчас уже ясно, что ни один “Восход” не полетит, а из четырех кораблей 7К-ОК, в лучшем случае, полетят только два. Вместо триумфа 1966 год принесет нам лишь дальнейшее отставание в космосе от США” [10.3].

И там же далее:

“27 июля (1966 года - С.Ч.)

Мы просмотрели кинокадры о ходе экспериментов на самолете Ту-104 по надеванию испытателями скафандров в условиях невесомости и переходу из корабля в корабль. Люк корабля имеет диаметр 660 миллиметров, а поперечное сечение космонавта в наддутом скафандре и с ранцем на спине составляет 650 миллиметров. Необходимо расширить люк или изменить форму и уменьшить размеры ранца. Мишин заявил, что для кораблей №3 и №4 увеличить люк уже невозможно, корабли почти готовы (т.е. речь идет именно о попарном изготовлении и испытании кораблей 7К-ОК (“Союз”) - С.Ч.), и переделка люка задержит полет на 6-8 месяцев, но он согласен внимательно изучить возможности увеличения люка на последующих кораблях.

В сложившейся обстановке было бы целесообразно заставить ОКБ-1 на кораблях №5, №6 и последующих расширить люк до 720 миллиметров, а для того, чтобы не срывать сроки полета кораблей №3 и №4, люки в них не переделывать (то есть и корабли 7К-ОК № 5 и № 6 тоже готовятся к полету в паре, но еще окончательно не готовы. - С.Ч.), а Главного конструктора скафандров Северина (Гая Ильича - С.Ч.) обязать перенести ранец со спины на пояс” [10.3].

(Кстати, несмотря на обещания, диаметр входных люков так и не изменили: вплоть до завершения эксплуатации корабли типа 7К-ОК (“Союз”) так и летали в космос с люками того же диаметра - 65 сантиметров -С.Ч.)

Чтобы подтвердить факт попарного изготовления космических кораблей 7К-ОК (“Союз”), обратимся также к воспоминаниям “Ракеты и люди” заместителя Главного конструктора Бориса Чертока. Сначала находим в тексте книги факт, который, казалось бы, подтверждает “автоклавную” версию:

“Настоящий аврал по разработке и изготовлению “Союзов” развернулся во второй половине 1965 года. Вечером 28 августа ко мне в кабинет зашел Алексей Тополь и положил на стол “График окончательной сдачи экспериментальных установок и сдачи основных агрегатов в КИС на объекты по изделиям 11Ф615”. Слева вверху значилось “Утверждаю” - Главный конструктор и четкая подпись: “Королев”. Справа вверху стояла утверждающая подпись директора завода Туркова. Под ней: “Не вывешивать, рассылается по списку”.

Каким-то чудом этот “разосланный по списку” график с автографами Королева и Туркова у меня сохранился. Тогда, в августе 1965 года, сроки, установленные графиком, меня здорово разозлили. Графиком предусматривалось изготовление макетов для тринадцати крупных экспериментальных работ, в том числе теплового, для самолетных сбросов, морских испытаний, отработки САС, статических и вибрационных испытаний, отработки систем стыковки, выхода в космос в условиях невесомости. Сергей Даревский требовал изготовления полноразмерного макета для тренажера. И все макеты, каждый из которых представлял весь корабль (7К-ОК “Союз”) - С.Ч.) или его значительную часть, должны были быть изготовлены и укомплектованы до декабря этого, 1965, года!

Согласно графику должны быть собраны и сданы на испытания в КИС три летных корабля: два — в декабре и третий — в январе” [10.4].

То есть факт отдельного от стальных изготовления первых трех кораблей 7К-ОК (“Союз”) вроде бы подтверждается. Следовательно, косвенно может быть, хотя и с большими допущениями, подтверждена и “автоклавная” версия: корабли 7К-ОК № 3 (“Космос-140”) и 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) действительно могли выйти на полимеризацию в автоклаве в разное время. Однако не будем спешить с выводами, и снова обратимся к книге Бориса Чертока:

“Наши планы пилотируемых полетов передвигались на следующий (1966 - С.Ч.) год.

Тюлин (Георгий Александрович - С.Ч.), теперь первый замминистра, непосредственно отвечавший за космос, пользуясь отсутствием Королева, который лег в больницу, вызвал к себе меня и Бушуева (Константина Давыдовича - С.Ч.), чтобы обсудить план пилотируемых полетов на ближайшие два года.

Он намерен был выступить с предложением о пуске в 1966 году двух “Восходов” и двух пар, то есть четырех кораблей “Союз”. Я возражал против “Восходов”. Что касается “Союзов”, я предлагал первую пару пустить для эксперимента по программе беспилотной автоматической стыковки, а вторую - в пилотируемом варианте. Бушуев предложил добавить в план еще одну пару пилотируемых “Союзов”. Мы бурно спорили и не договорились” [10.4].

Очевидно, что несмотря на утвержденный 28 августа 1965 года “График окончательной сдачи экспериментальных установок и сдачи основных агрегатов в КИС на объекты по изделиям 11Ф615”, корабли 7К-ОК (“Союз”) все же изготавливались попарно: № 1 и №2 - для беспилотного полета, и две пары для пилотируемых полетов - № 3, № 4 и № 5, №6.

А теперь о “судьбе” вышеупомянутого “графика” от 28 августа 1965 года:

“В январе 1966 года министр лично утвердил новый график взамен давно сорванного королевского от 28 августа прошлого года. В нем тоже, по уже установившейся традиции, закладывались невыполнимые сроки” [10.4].

И вот в этом новом графике корабли 7К-ОК (“Союз”) были уже жестко привязаны попарно друг к другу.

Но и этот новый график выполнялся крайне плохо. Борис Черток приводит в своей книге еще один документ:

“В первой половине февраля с состоянием работ по “Союзам” решил разобраться партийный комитет ОКБ-1. Секретарь парткома Анатолий Тишкин получил необходимые указания в аппарате ЦК, образовал комиссию по подготовке решения и предложил Туркову и мне отчитаться о ходе работ.

Партийные комитеты больших организаций обладали реальной властью. Они могли “рекомендовать” администрации предприятия “укрепить” руководство того или иного отдела или цеха. Это означало конец карьеры одного и начало карьеры другого руководителя. Решение партийного комитета полагалось уважать. Контроль за их выполнением осуществляли низовые партийные организации. Их самостоятельность проявлялась в основном в организации политической пропаганды, партийных идеологических кружков и контроле за общественной активностью членов партии. На сам производственный процесс они влияли тем, что следили за распределением премий или иных материальных благ.

Партийный комитет постановил:

“... считать работы по объекту 11Ф615 одними из наиболее важных и ответственных, обратить внимание партийных организаций цехов и отделов на необходимость максимальной мобилизации

коллективов... Предупредить тт. Туркова Р.А., Ключарева В.М., Цыбина П.В., Калашникова В.А., Семенова Г.Я., Хазанова И.Б., Вачнадзе В.Д., что если они не обеспечат ликвидацию задолженности до 15 февраля по изготовлению экспериментальных объектов и установок в соответствии с графиком, утвержденным министром, то они будут привлечены к партийной ответственности... Обязать тт. Чертока Б.Е., Цыбина П.В., Трегуба Я.И., Калашникова В.А., Бушуева К.Д. принять меры, обеспечивающие проведение необходимых экспериментальных работ до выезда на испытания по объектам №№ 1,2 и №№ 3,4...” [10.4].

То есть из текста этого документа тоже очевидно, что космические корабли 7К-ОК (“Союз”) готовились попарно, и что пара кораблей 7К-ОК № 5 и 7К-ОК № 6 существенно отставала по срокам изготовления от первых двух пар.

12 мая 1966 года в контрольно-испытательную станцию (КИС) был доставлен космический корабль 7К-ОК № 1. В ходе его подготовки на заводе-изготовителе было выявлено 2123 дефекта. Чтобы их устранить потребовалось 897 доработок корабля. А уже на самом космодроме Байконур было выявлено еще более трех сотен различных дефектов. Одновременно с 7К-ОК № 1 испытатели готовили и корабль 7К-ОК № 2: ведь именно этим кораблям предстояло провести первую в истории мировой космонавтики стыковку двух автоматических аппаратов на околоземной орбите. В сентябре 1966 года прибыли еще два корабля серии 7К-ОК (“Союз”) - № 3 и № 4, на которых планировалось осуществить пилотируемый полет с переходом двух космонавтов из одного корабля в другой.

Эта же “парность” космических кораблей 7К-ОК (“Союз”) соблюдалась и при отправке их на космодром, и при испытаниях в монтажно-испытательном корпусе на Байконуре. Генерал Николай Каманин в своих воспоминаниях “Скрытый космос” пишет:

“19 ноября (1966 года - С.Ч.).

Сегодня провели заседание Госкомиссии. В повестке дня были следующие вопросы:

1. О ходе подготовки изделий (7К-ОК (“Союз”) -С.Ч.) №1 и №2 - докладчики П.М.Катаев (в/ч 44275), А.И.Осташев (п/я 651), М.Ф.Шум (филиал п/я 651).

2. Готовность контрольно-измерительного комплекса - А.П.Романов (в/ч 32103).

3. Готовность средств поиска - С.П.Сибиряков (ВВС).

4. Обсуждение состава оперативных групп -И.Е.Юрасов (п/я 651).

5. Программа полета - К.П.Феоктистов (п/я 651).

6. О готовности изделий (7К-ОК (“Союз”) - С.Ч.) №3 и №4 и принятие решения об их отправке на полигон (то есть на космодром Байконур - С.Ч.) - В.П.Мишин (п/я 651).

Приняли решение продолжать подготовку ракет и кораблей к пускам. Пуск активного корабля назначен на 26 ноября, пуск пассивного корабля - на 27 ноября” [10.3].

То есть корабли для пилотируемого полета должны были пребыть на космодром Байконур в конце ноября - начале декабря 1966 года. Из воспоминаний генерала Николая Каманина следует, что оба этих корабля - 7К-ОК № 3 (“Космос-140”) и 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) - тоже готовились вместе, связанной парой.

Таким образом, в конце 1966 года для беспилотного полета готовили корабли 7К-ОК № 1 (с пассивным стыковочным узлом) и 7К-ОК № 2 (с активным стыковочным узлом). 7К-ОК № 2 отправился на околоземную орбиту под наименованием “Космос-133” и был потерян на участке спуска в атмосфере. 7К-ОК № 1 был потерян при аварии на стартовой площадке № 31 космодрома Байконур 14 декабря 1966 года.

А вот корабли 7К-ОК № 3 (с пассивным стыковочным узлом) и 7К-ОК № 4 (с активным стыковочным узлом) должны были, как уже упоминалось выше, использоваться при пилотируемом полете по программе “Союз”. И только после аварии 14 декабря 1966 года на Байконуре корабля 7К-ОК № 1 корабль 7К-ОК № 3 был переоборудован для беспилотного полета и отправился на орбиту 7 февраля 1967 года под именем “Космос-140”. А к кораблю 7К-ОК № 4 в пару был добавлен корабль 7К-ОК № 5. То есть эти два корабля - 7К-ОК № 4 и 7К-ОК № 5 - проходили полимеризацию в разное время.

Корабль 7К-ОК № 3 (“Космос-140”) готовился к полету вместе со злополучным 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) и довольно успешно слетал в космос (если не считать прогара в днище на этапе спуска в атмосфере). Парашютная система корабля 7К-ОК № 3 (“Космос-140”) сработала нормально. То есть никакие “осевшие пары смол” выходу основного парашюта на этом корабле не помешали. Тогда какие есть основания считать, что на корабле 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) контейнер был “засмолен”?

Третье. Предположим, что парашютный контейнер действительно был загрязнен парами смол, которые затем осели на его стенках и резко увеличили их шероховатость. Но почему тогда вышел тормозной парашют? Он гораздо меньшего размера, его силовой рывок происходит в момент полного раскрытия. А внутри парашютного контейнера он тоже должен был “залипнуть” в стенках. Вытяжной парашют, действующий с меньшим усилием, чем тормозной, просто не смог бы его вытянуть. Но в реальных условиях тормозной парашют все-таки вышел.

Четвертое - о крышках парашютных контейнеров, которые якобы не поставили во время “смежники”. В книге по истории Научно-производственного объединения “Энергия” (ранее называвшемся Особое конструкторское бюро-1, а затем Центральное конструкторское бюро экспериментального машиностроения), которое занималось проектированием и изготовлением кораблей серии 7К-ОК (“Союз”), читаем:

“Разработка первой в космической технике парашютно-реактивной системы приземления для корабля “Союз” началась в 1961 году и проводилась в Особым конструкторским бюро-1 отделом 11 в тесном сотрудничестве с предприятиями Министерства авиационной промышленности и, в частности, с Летно-исследовательским институтом (Н.С.Строев, с 1966 года В.В.Уткин), заводом 918 (С.М.Алексеев, с 1964 года Г.И.Северин), Научным исследовательско-экспериментальным институтом парашютно-десантных систем (Ф.Д.Ткачев, с 1968 года Н.А.Лобанов), заводом “Искра” (И.И.Картуков). В результате совместных проработок еще в 1961 году определился облик системы.

...Парашютная система размещалась в герметичном контейнере, имевшем форму эллиптического цилиндра, и вводилась в поток отстрелом крышки контейнера. .В 1963 году смежные предприятия создали первые образцы систем и приступили к экспериментальной отработке. В ОКБ-1 отрабатывались контейнеры (то есть именно на “фирме” Сергея Королева, без “смежников”! - С.Ч.) и пироузлы парашютных систем, дистанционное контактное устройство (щуп) для запуска двигателя и автоматика системы приземления”.

То есть контейнеры создавались на одном предприятии, а вот комплектование их осуществлялось действительно с привлечением смежников.

Следовательно, крышки контейнеров вряд ли “запоздали в дороге с предприятия смежников”.

Теперь пятое. Даже на этапе изготовления кораблей 7К-ОК (“Союз”), кроме собственно исполнителей, есть множество должностных лиц, которым предписано должностными инструкциями контролировать технологические процессы, а тем более их изменения, - мастер участка, технолог цеха, начальник цеха и т.д. И неужели никто из них не заметил вопиющего нарушения технологической дисциплины? Или все дружно закрыли на них глаза? Подчеркнем: в заводских документах это нарушение технологии никак не было отражено, и ни технический контроль, ни военная приемка его не зафиксировали.

Шестое: почему при комплектовании парашютных отсеков основным и тормозным парашютами “увеличившуюся шероховатость” стенок не обнаружили? Вот и испытатель Геннадий Пономарев, автор книги “Байконур. Прыжок в космическую бездну”, тоже недоумевает:

“При полимеризации пары попали в парашютные контейнеры, стенки их стали похожи на “мелкий наждак”. Удивительно, но на явное ЧП тогда никто не обратил внимание...” [10.23].

И что этот “мелкий наждак” не заметили? Не увидели, что “летучие фракции “обмазки” попали на стенки парашютных контейнеров, сделав их шероховатыми, бугристыми и клейкими”? Ведь плотно упакованные парашюты просто не вошли бы в загрязненный смолами контейнер!

Седьмое. Неужели не проводилась чистка контейнера перед упаковкой в него основного и тормозного парашютов? Как правило, все отсеки космических кораблей тщательно очищаются от пыли, а некоторые наиболее ответственные элементы даже протираются спиртом. Так, например, при подготовке грузовых космических кораблей 11Ф615 (“Прогресс”) в монтажно-испытательном корпусе на второй площадке космодрома Байконур во второй половине 80-х годов минувшего века для проверки герметичности стыковочного узла на него надевали специальный металлический конус. И даже это технологическое оборудование изнутри тщательнейшим образом протиралось медицинским спиртом. А в данном случае речь идет не об оборудовании, а о парашютном контейнере космического корабля, который снаряжают профессиональные инженеры и испытатели. И что, никто не заметил загрязненных смолами стенок контейнера? Не заметил, что внутренняя поверхность парашютного отсека космического корабля 7К-ОК(А) № 4 разительным образом отличается от всех стенок контейнеров на всех предыдущих кораблях 7К-ОК (“Союз”)? Или контейнер снаряжали слепые инвалиды да еще с полным отсутствием чувствительных функций на подушечках пальцев обеих рук? Как-то не верится.

Ну, и восьмое. Обычно сторонники “автоклавной” версии в своих статьях и книгах завершают рассказ о ней загадочной фразой: “Проверить эту версию и документально подтвердить ее не удалось”. Но почему не удалось? Если уж проводились эксперименты по вытаскиванию парашютов из так и не полетевшего в космос в апреле 1967 года корабля 7К-ОК № 5, то почему, кроме проведения статистических проб и проб при повышенном давлении в спускаемом аппарате, не взяли соскоб вещества со стенок парашютного контейнера корабля 7К-ОК № 5? Простейший химический анализ сразу бы показал, были ли на внутренней поверхности парашютного отсека пресловутые “смолы”.

И почему бы не устроить еще один простейший эксперимент: взять лист металла, аналогичный тому, который использован при изготовлении парашютного контейнера, нанести на него те самые “смолы”, впечатать в них кусок парашютной ткани и посмотреть, при каком приложенном усилии этот кусочек ткани поползет вдоль “засмоленного” металлического листа? Эти эксперименты не были проведены по одной простой причине - они полностью “обнуляют” так называемую “автоклавную” (“неофициальную”) версию.

Окончательно хоронят “автоклавную” версию, как это ни странно, воспоминания заместителя Главного конструктора Бориса Чертока, опубликованные в виде четырехтомника “Ракеты и люди”, - странно потому, что именно Борис Черток на страницах своей книги и обнародовал в полном объеме “автоклавную” версию. Читаем внимательно и делаем выводы по ходу чтения:

“...Много лет спустя (после гибели Владимира Комарова, то есть когда многие детали происшедшего у многих уже просто стерлись в памяти - С.Ч.), когда прибегать к репрессиям “по истечении срока давности” не имело смысла, была высказана еще одна, может быть, наиболее достоверная причина катастрофы, не зафиксированная ни одной из подкомиссий. Ограниченный круг людей на нашем заводе догадывался, но счел за благо молчать (нет ли тут некого логического противоречия между фразами “была высказана причина” и “ограниченный круг догадывался”? Что же, этот догадывающийся “ограниченный круг”, не сговариваясь друг с другом, молчал “много лет”, а потом - словно ему дали негласную команду - вдруг проникся доверием к высказанной кем-то “версии”? - С.Ч.). Тем более что этой причиной было нарушение технологии, устранить которую на будущее не составляло никаких трудностей”.

Сходной с нашей точки зрения придерживается и Леонид Комиссаренко, главный конструктор Донецкого производственного объединения “Точмаш”, лауреат Государственной премии СССР:

“Наталкиваемся на парадокс: много лет спустя, когда живых свидетелей уже нет, высказана наиболее достоверная причина катастрофы. Кем, кроме живых свидетелей, она могла бы быть высказана, и почему через много лет? В этом свете искренность Бориса Евсеевича (Чертока - С.Ч.) вызывает серьезные сомнения. Скорее всего, дело обстояло несколько иначе” [10.12].

Далее у Бориса Чертока читаем:

“В отступление от утвержденной технологии все СА до № 4 и № 5 поступали в автоклав без парашютных контейнеров” (что, “много лет спустя” вдруг “вспомнилось”, что парашютных контейнеров на кораблях 7К-ОК № 1, № 2, и № 3 не было? Но выше мы уже доказали, что беспилотные корабли 7К-ОК №1 и № 2 и пилотируемые корабли 7К-ОК № 3 и № 4 готовились попарно. Следовательно, корабли № 3 и № 4 были на всем протяжении их изготовления технологически тесно связанны. Значит, корабль 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) прошел в точности такую же технологическую подготовку, что и корабль 7К-ОК № 3 (“Космос-140”) - С.Ч.).

Еще дальше в книге Бориса Чертока находим такие строки:

“Как это часто бывает, изготовление контейнеров по срокам отставало от всего корпуса. Это было, казалось бы, безобидное нарушение технологического процесса. Для беспилотных пусков такое отступление допускалось” (но выше мы уже доказали, что корабли 7К-ОК № 3 (“Космос-140”) и 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) изначально готовились одновременно и именно к пилотируемому полету! То есть на них обоих уже должны были быть парашютные контейнеры! - С.Ч.).

И еще далее в той же книге:

“Начиная с № 4 и № 5, предназначенных для пилотируемых пусков, всякие отступления от штатной технологии были категорически запрещены” (а поскольку корабли 7К-ОК № 3 (“Космос-140”) и 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) изначально готовились именно для полета с космонавтами на борту, то нет никаких оснований полагать, что на полимеризацию в автоклаве они поступили или без смонтированных парашютных контейнеров, или без штатных крышек к ним! - С.Ч.)

И в довершение подтверждения несерьезности” всей “автоклавной” версии еще одна цитата из воспоминаний Бориса Чертока:

“Чем и как закрывали контейнеры вместо крышек, если кто и помнил, то не рассказывал (ах, эти помнящие, но благоразумно молчащие люди! - С.Ч.). Когда я ради этих мемуаров интересовался подробностями, оказалось, что живых свидетелей уже нет (то есть вся “автоклавная” версия в буквальном смысле “высосана из пальца”, поскольку тех, кто действительно что-то знал и помнил в живых уже нет, а при жизни они явно почему-то коллективно молчали - С.Ч.). Высказывались предположения (“много лет спустя” и, наверное, теми, кто в технологических операциях по полимеризации космических кораблей лично не участвовал! - С.Ч.), что контейнеры, по всей вероятности (!!! - С.Ч.), чем-то закрывали, но неплотно”.

И после всего этого еще можно верить в “автоклавную” версию?

(В некоторых вариациях на тему “автоклавной” версии “всплывают” даже кое-какие “подробности” наземной упаковки парашютов в якобы загрязненные налетом смол контейнеры. Так, А.Борисов в своей статье “Звездный рейс Владимира Комарова. Версия причины “Трагедии-1”, опубликованной в майском номере журнала “Новости космонавтики” за 1999 год, утверждает:

“Сотрудники НИИ парашютостроения, снаряжавшие “Союз-1”, обратили внимание, что основной парашют шел в контейнер с большим трудом -не помогало даже то, что его забивали деревянными молотками. Заполнить укладку удалось только тогда, когда в контейнер были вложены тонкие пластины березового шпона, по которым и втолкнули парашют (опять-таки с помощью киянок!). Трение укладки о стенки контейнера было гораздо выше, чем обычно.

Позднее выяснилось, что спускаемые аппараты всех беспилотных кораблей проходили процесс полимеризации теплозащиты в автоклаве без парашютных контейнеров, а пилотируемые, начиная с “Союза-1”, - с ними, “как и положено по техпроцессу”. При полимеризации теплозащита выделяет бесцветные смолы, которые оседают на металле и, обладая клеящими свойствами, могут значительно увеличить коэффициент трения.

Нарушение технологии работ со спускаемыми аппаратами заключалось в том, что контейнеры не были закрыты крышками при нахождении в автоклаве”.

При прочтении очередной “вариации на автоклавную тему” возникает масса вопросов.

Во-первых, когда эти неназванные “сотрудники НИИ парашютостроения, снаряжавшие “Союз-1”, “вспомнили” все эти детали, связанные с упаковкой парашютов в “загрязненные” контейнеры: в 1967 году, во время работы правительственной комиссии по расследованию гибели Владимира Комарова или тридцать лет спустя? Судя по всему, в 1967 году, когда правительственная комиссия “лупила из всех стволов” по НИИ парашютостроения, доказывая его виновность в случившейся катастрофе, эти сотрудники предпочли ничего не вспоминать и молчали, хотя их “правда” полностью снимала всю вину с “парашютистов” и называла подлинных виновников катастрофы -технологов с предприятия-изготовителя корабля 7К-ОК (“Союз”). Почему молчали сотрудники НИИ парашютостроения? Потому что в 1967 году никакой “автоклавной версии” не было - она родилась только на рубеже 80-х и 90-х годов минувшего столетия.

Во-вторых, почему эти безымянные сотрудники не заинтересовались при снаряжении парашютами корабля в чем причина того, что “основной парашют шел в контейнер с большим трудом”, - не помогло “даже то, что его забивали деревянными молотками”? Неужели парашютный отсек перед снаряжением его парашютами ими не осматривался? Неужели его не чистили, не ощупывали руками, не обезжиривали? Ведь уже на ощупь обнаружилась бы излишняя шероховатость и клейкость внутренней поверхности отсека! А что в момент “забивания парашюта молотками” делали представитель фирмы изготовителя контейнера и военный представитель-приемщик, которые обязаны быть на всех процедурах снаряжения корабля в полет и которые своими подписями скрепляют акт о правильном выполнении работ? Они отвернулись и закрыли глаза и уши?

В-третьих, предположим, что парашют, который упорно “не лез” в парашютный отсек, с грубейшими нарушениями технологии сборки решили все-таки упаковывать с помощью “тонких пластин березового шпона”. Пусть - что на деле практически невероятно, поскольку береза - сорное дерево и с ним сложно работать, - изготовили тончайшие пластины толщиной всего один миллиметр (наитончайшие!). Эти пластины расставили по периметру парашютного отсека и “опять-таки с помощью киянок” все-таки “втолкнули парашют” внутрь. То есть сначала не могли забить парашют деревянными молотками, а потом, фактически сузив внутреннее пространство как минимум на два миллиметра (с обеих сторон контейнера расположили, по крайней мере, по одной березовой пластине толщиной один миллиметр), все-таки вогнали в него парашют. Чудо, но бывает! Умельцы же работают, наши левши, наши самоделкины! Вот только опять же вопросики возникают. Как, к примеру, теперь вытащить сами пластины из контейнера? Их “поджал” парашют -это раз. Они должны были тоже приклеиться к поверхности загрязненного отсека - это два. Ну, и в отношении пластин из березового шпона никто коэффициент трения тоже не отменял - это три. Или эти любительские “поделки из березы” заговорены от застревания в контейнере? А где гарантия, что при извлечении эти “березовые предметы” не разломаются на тонкие и острые щепки и не повредят парашютную ткань?

На все эти вопросы “автоклавная версия с дополнительными технологическими подробностями” не дает ответа. Не дает потому, что “описывает” она события, которых в реальности не было и концентрирует вину на технологах - им все равно, большинство из них за тридцать лет, прошедших со времени трагической гибели Владимира Комарова, или давно на пенсию ушли, или уже пребывают вообще где-то в иных мирах).

А теперь “на прощание” все-таки “бросим кость” сторонникам “автоклавной” версии: если корабли 7К-ОК (“Союз”) готовились попарно, - мы это уже убедительно доказали выше, - то корабли 7К-ОК № 5 и 7К-ОК № 6 тоже готовились вместе. Если корабли 7К-ОК №1 и № 2, № 3 и № 4 были готовы уже в конце 1966 года - о чем мы тоже уже писали выше, - то корабли 7К-ОК № 5 и № 6 окончательно готовились в начале 1967 года. И именно эти корабли готовили в спешке, досрочно, - потому, что кораблю 7К-ОК № 5 предстояло “занять место” пассивного корабля в пилотируемом запуске в апреле 1967 года, поскольку корабль 7К-ОК № 3 был переоборудован для беспилотного полета и 7-9 февраля 1967 года совершил космический полет под именем “Космос-140”. А не попали ли в автоклав без парашютных крышек именно эти два корабля - 7К-ОК (“Союз”) № 5 и № 6? И не об этом ли случае потом, через “много лет”, вдруг “дружно вспомнили” как по сговору молчавшие “многие сотрудники” ОКБ-1 - ЦКБЭМ?

Итак, поскольку ни одна версия причин катастрофы корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) нас полностью не удовлетворила, сформулируем нашу собственную версию. Но перед этим расскажем о происшествии, которое случилось с космонавтом Борисом Валентиновичем Волыновым в январе 1969 года (в дальнейшем мы так и будем называть для краткости этот случай “происшествие с Волыновым”).

10.10. “Происшествие с космонавтом Волыновым”

В январе 1969 года Советскому Союзу, наконец, удалось реализовать ту самую программу стыковки двух пилотируемых космических кораблей, которую планировалось осуществить в апреле 1967 года во время группового полета 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) и 7К-ОК № 5 (“Союз-2”).

14 января 1969 года на околоземную орбиту был выведен корабль 7К-ОК № 12 (“Союз-4”), пилотируемый Владимиром Александровичем Шаталовым. На следующий день в космос поднялся корабль 7К-ОК № 13 (“Союз-5”), на борту которого находились Борис Валентинович Волынов, Алексей Станиславович Елисеев и Евгений Васильевич Хрунов. 16 января 1969 года космические корабли осуществили первую в истории мировой космонавтики стыковку двух пилотируемых аппаратов, и космонавты Алексей Елисеев и Евгений Хрунов через открытый космос перешли из корабля “Союз-5” в корабль “Союз-4”. 17 января 1969 года Владимир Шаталов, Алексей Елисеев и Евгений Хрунов благополучно вернулись на Землю. 18 января 1969 года настал черед завершать космический полет и командиру корабля “Союз-5” Борису Волынову.

Ему и предоставим слово:

“После расстыковки кораблей “Союз-4” совершил посадку, а я остался на орбите, чтобы в соответствии с программой приземлиться на следующий день.

В назначенное время “Союз-5” вышел на траекторию, направленную к Земле. Все шло по программе. Перед входом в плотные слои атмосферы я ждал отделения спускаемого аппарата от бытового отсека (БО) и приборно-агрегатного отсека (ПАО). После того, как была выдана команда на пиротехническое разделение отсеков, БО отделился.

(Кстати, бытовой отсек отделился не совсем штатно. Почти через сорок лет после завершения этого космического полета кандидат в космонавты и журналист Валерий Шаров напишет в книге “Приглашение в космос”:

“...Прошло торможение, а следом должно было произойти одновременное разделение спускаемого аппарата с двумя ненужными уже отсеками: бытовым и приборно-агрегатным.

К сожалению, оно прошло не совсем удачно: когда взрывом отделился бытовой отсек, взрывная волна легла на крышку люка и металлическая балка, на которой крепится его штурвал, слегка прогнулась. Из-за этого крышка люка отошла внутрь и со щелчком легла назад. Произошел так называемый “прохлоп крышки люка”. Великое счастье, что в ненадолго образовавшийся зазор не попали плавающие в немалом количестве в невесомости в аппарате всякие шайбочки, контровочные проволочки - тогда вообще вся атмосфера могла уйти за несколько секунд. Но и за эти доли секунды за счет короткой разгерметизации корабля из него вышла часть воздуха, и давление внутри разом упало на сто миллиметров ртутного столба. Будто в долю секунды космонавта забросило с поверхности моря на высоту шести километров. Ощущения не самые приятные, особенно если учесть, что он находился без защитного скафандра.

Но, как выяснилось, это были только цветочки”).

Я посмотрел в иллюминатор, увидел неподвижные антенны на концах солнечных батарей и все понял: отделился только БО, а ПАО отделяться “не захотел”. Стараясь говорить медленно и спокойно, я передал на Землю, что после разделения вижу через иллюминатор неподвижные антенны. Ведь прямо говорить про аварию по открытой радиосвязи я не имел

права. А специалистам стало предельно ясно - ситуация аварийная.

Дело в том, что спускаемый аппарат (СА) корабля должен входить в плотные слои атмосферы наиболее защищенной частью - теплозащитным экраном, т.е. днищем корабля. В моем случае неотделившийся отсек с солнечными батареями переворачивал СА на 180°, из-за чего он входил в атмосферу незащищенной стороной. Гироскопия “понимала” это и разворачивала корабль в нужном направлении, но неотделившийся отсек разворачивал СА обратно. Вот так я и вращался до тех пор, пока оставались запасы рабочего тела в СА. Когда они иссякли, я отчетливо слышал щелчки работающих клапанов, но управляющего импульса не было - обидно... Разогрев менее защищенных частей спускаемого аппарата становился все опаснее. В кабине появился ядовитый дым. Дышать стало труднее. Как потом выяснилось, горела уплотнительная резиновая прокладка люка. С минуты на минуту могла произойти разгерметизация, а летал-то я без скафандра! Было видно, как стекло иллюминатора облизывают струи раскаленного докрасна газа и как плавится металлическая часть теневого индикатора.

Я сознавал всю остроту сложившейся ситуации и решил сделать все, чтобы сохранить материалы результатов полета. Нельзя было паниковать. Нужно было вести радиорепортаж с записью на специальный магнитофон. Ведь я понимал, что все делается впервые и опыт полетов был крайне важен. Я вырвал из бортжурнала страницы, которые касались стыковки, положил их в середину и крепко перевязал. Если при аварийной посадке в кабине возникнет пожар, то бортжурнал обгорит снаружи, а листки в середине, может быть, сохранятся. Так что даже в этой критической ситуации паники не было, сознание работало нормально. Потом я начал вести репортаж на специализированный магнитофон. Эта информация была крайне важна для конструкторов и для тех, кто должен был полететь после меня. Впоследствии все удивлялись, что в репортаже не было ни одного бранного слова - без чего обычно не обходилось в критических ситуациях.

На высоте 80-90 км произошел взрыв, который отбросил спускаемый аппарат от ПАО. После взрыва СА начал “кувыркаться” с большой скоростью в направлении “голова-ноги”, а потом постепенно перешел на вращение вокруг продольной оси. При переходе одного вращения в другое меня то вдавливало в кресло, то вытягивало из него.

На высоте 10 км сработала парашютная система. При выходе основного купола стропы парашюта начали закручиваться в жгут. Затем произошла резкая остановка вращения СА и раздался скрежет металла. Это скрипели серьги, к которым крепятся стренги парашюта. К счастью, парашют не “сложился”, и спускаемый аппарат начал вращаться в обратную сторону, и так продолжалось до Земли. В результате приземление было чрезвычайно жестким. Удар пришелся на плечи и затылок и оказался такой силы, что у меня оказался перелом корней зубов верхней челюсти, но жив остался... Спас ложемент. Затем я начал открывать люк, так как в СА дышать было нечем. При этом посыпалась зола, в которую превратилась уплотнительная резина, а на крышке люка образовалась шапка из вспенившейся жаропрочной стали” [10.24].

Борис Волынов был убежден, что сказанную им фразу об антеннах, видимых из иллюминатора, хорошо поняли на Земле и истолковали именно как факт неотделения приборно-агрегатного отсека от спускаемого аппарата. Но в Центре управления полетом, скорее всего, по показаниям телеметрии знали лишь о том, что корабль 7К-ОК(П) № 13 (“Союз-5”) идет на баллистический спуск. Генерал Николай Каманин -непосредственный участник событий - в случае каких-либо чрезвычайных ситуаций всегда весьма подробно описывал их в своем дневнике. А о “происшествии с Волыновым” во время спуска его корабля в атмосфере в записи от 18 января 1969 года нет ни слова. Только потом, при разборе полетов, появляются комментарии Каманина, но это уже, очевидно, после получения информации о едва не происшедшей катастрофе непосредственно от самого Бориса Волынова:

18 января (1969 года - С.Ч.). Евпатория - Тюра-там.

...Мы (я, Мишин и Агаджанов) сидим у пульта управления, а за нашими спинами - члены Госкомиссии и около сотни специалистов. В зале напряженная тишина, мы ждем сообщений с борта корабля. Проходит расчетное время (8:48:49) включения ТДУ на первом посадочном витке, но Волынов молчит. Проходят еще долгие семь минут ожидания, и, наконец, мы слышим спокойный голос Волынова: “Я - “Байкал”. Ориентация не прошла, не хватило двух минут светлого времени. Жду указаний”. После такого сообщения “Байкала” нам не оставалось ничего другого, как послать ему указание: “Готовиться к автоматической посадке на втором витке”...

Перед посадкой на втором витке мы также не имели данных о включении ТДУ, и только радиопередачи Волынова через щелевую антенну дали нам первые сведения о ходе спуска корабля (данные об исполнении команд приходили с опозданием на 10-12 минут) (то есть приборно-агрегатный отсек с антеннами не отделился, но антенны уже не работали, и связь поддерживалась только через щелевую антенну на крышке-люке спускаемого аппарата - С.Ч.). Первый доклад о раскрытии парашюта мы получили от самого Волынова (уже после того, как спускаемый аппарат все-таки “избавился” от неотделившегося приборно-агрегатного отсека и раскрылся основной парашют - С.Ч.), но перед этим он доложил: “Корабль вращается со скоростью пол-оборота в секунду” (и ни слова о том, что приборно-агрегатный отсек не отделился! - С.Ч.). Это означало, что СУС отказала и, значит, спуск будет баллистический. Возникла опасность закрутки парашюта - все заволновались, вспомнив о трагедии с Владимиром Комаровым. К счастью, этого не случилось - парашют раскрылся нормально, и спуск на нем продолжался примерно 12 минут. Прошло более четверти часа после приземления “Союза-5”, прежде чем Кутасин доложил: “Космонавт чувствует себя отлично” (несколько ранее этого доклада мы получили данные о работе передатчиков приземлившегося корабля, но полной уверенности в его благополучной посадке у нас еще не было). Сообщение об успешном завершении полета все восприняли с восторгом, начались объятия с поцелуями и взаимными поздравлениями...” [10.25].

И только через три месяца после “происшествия с Волыновым” генералом Каманиным сделана следующая запись в дневнике:

“26 апреля (1969 года - С.Ч.)

Заслушали сообщения Шабарова и Коржиневского о причинах нештатного разделения отсеков “Союза-5” при спуске его с орбиты в полете Волынова 18 января. На корабле “Союз” имеются 102 замка, обеспечивающих необходимую жесткость конструкции в местах соединения отсеков. Отказ хотя бы одного из этих замков может вызвать задержку разделения. В результате проведения большого комплекса исследований и испытаний проверены десятки возможных вариантов отказов и задержек. Установлено, что для нормального разделения отсеков достаточно силы в семьдесят килограммов, но пиропатроны могут иногда (интересно, а как часто? -С.Ч.) создавать и большее усилие, вызывающее заклинение основного замка. По-видимому, именно такой случай и имел место при спуске “Союза-5”.

27 сентября (1969 года - С.Ч.).

С В.А.Смирновым и специалистами еще раз внимательно рассмотрели случай нештатного разделения отсеков корабля на заключительном этапе полета Волынова на “Союзе-5”. Истинная причина этой серьезной предпосылки к летному происшествию так и не установлена (!!! - С.Ч.), но проведенными доработками элементов системы разделения (замки, пиропатроны и др.), она (система) принципиально улучшена. Выполнен вполне достаточный цикл наземных испытаний доработанной системы, смущает только отсутствие чистового летного испытания ее на корабле “Союз” [10.25].

10.11. Как могло быть на самом деле

Вот теперь самое время перейти к рассмотрению еще одной версии, в которой мы попытаемся объяснить все имеющиеся в нашем распоряжении факты.

И мы попробуем не просто сформулировать эту версию сразу в законченном виде, а в некотором смысле “построим” ее, исходя из логических допущений и имеющихся фактов.

Факт, что корабль 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) после приземления с большой скоростью сгорел.

Почему это произошло?

Потому что при ударе корабля о землю лопнули баки с перекисью водорода и нештатно сработали двигатели мягкой посадки.

Почему спускаемый аппарат корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) снижался с большой скоростью?

Потому что спутались тормозной парашют основной системы парашютирования и запасной парашют.

Почему это произошло?

Потому что тормозной парашют не смог вытащить из контейнера свернутый купол основного парашюта.

Что могло удержать основной парашют внутри контейнера?

В предыдущих версиях мы последовательно и достаточно мотивировано отвергли практически все возможные причины аварии парашютной системы - и несрабатывание автоматики, и залипание контейнера парами смол и красками, и деформирование стенки при перепаде давления внутри спускаемого аппарата и в парашютном контейнере.

Но есть один нюанс в наших возражениях: в версии с деформацией стенки парашютного контейнера мы поставили под сомнение только сжатие парашюта прогнувшейся стенкой на этапе спуска в атмосфере (то есть на высоте от 10 до километров). А что если парашют оказался зажат в контейнере из-за еще большего перепада давлений на гораздо большей высоте? Мог ли иметь место такой перепад в ходе полета?

Большой перепад давлений мог произойти, если допустить, что парашютный контейнер разгерметизировался на высоте около ста километров над поверхностью Земли - когда спускаемый аппарат космического корабля летел в плазменном облаке при торможении в атмосфере.

Пожалуй, единственной причиной, по которой парашютный контейнер мог бы разгерметизироваться, является прогар тепловой защиты где-то на стыке между корпусом спускаемого аппарата и крышкой парашютного отсека.

Но спускаемый аппарат при посадке ориентирован днищем вниз. И именно днище в первую очередь “атакуют” мощные тепловые потоки во время спуска в атмосфере. Как же могло случиться, что прогар произошел в далеко не самой теплонагруженной зоне спускаемого аппарата - в районе крышки парашютного контейнера?

Это могло случиться, если спускаемый аппарат вошел в атмосферу не днищем вперед, а наоборот -вперед “носом”, на котором расположены входной люк и крышки парашютных контейнеров.

Как мы уже видели, рассматривая “происшествие с Волыновым”, такое положение спускаемого аппарата корабля 7К-ОК (“Союз”) возможно при неотделении от него приборно-агрегатного отсека. Эта нештатная ситуация не только меняет ориентацию спускаемого аппарата в пространстве, но и приводит к существенному беспорядочному его вращению во время спуска, что тоже могло привести к аварийной работе основной системы парашютирования.

А неотделение приборно-агрегатного отсека могло возникнуть из-за суммирования нескольких аварийных ситуаций гораздо меньшего масштаба, которые могли быть не распознаны операторами и управленцами как аварийные ситуации. “Цепочка” почти “безобидных” случайностей могла привести к катастрофе...

Итак, наша версия причины катастрофы космического корабля 7К-ОК(А) (“Союз-1”).

10.12. “Цепочка” аварийных ситуаций

10.12.1. Версия № 3.

Эта версия состоит в том, что космонавт Владимир Комаров оказался в аварийной ситуации, очень похожей на ту, в которой довелось побывать его коллеге Борису Волынову 18 января 1969 года.

После включения двигательной установки космического корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) на торможение, космический аппарат потерял свою орбитальную скорость и начал путь к Земле. Из-за асимметрии его конструкции, - ведь левая панель солнечной батареи была по-прежнему в свернутом состоянии, - корабль отклонился от штатной ориентации для управляемого спуска. Поэтому его автоматика сформировала команду “Авария-2” и отключила систему управляемого спуска. Теперь спуск на Землю мог быть только баллистическим.

Примерно на высоте около ста сорока километров должно было состояться разделение отсеков корабля - на такой высоте оно происходит при штатном управляемом спуске. Но кораблю 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) предстоял баллистический спуск. Поэтому разделение должно было пройти по термодатчикам на высоте около ста пяти километров.

Сработали пиропатроны - может быть, у космонавта Владимира Комарова появилось ощущение, что кто-то извне бьет по спускаемому аппарату огромной кувалдой. Штатно отделился бытовой отсек, а вот приборно-агрегатный отсек “закапризничал”, как и во время “происшествия с Волыновым”. То есть телеметрия зафиксировала отделение отсека, но реального отделения не произошло.

(К слову сказать, проблемы у космических кораблей серии “Союз” и его модификаций при отделении именно приборно-агрегатного отсека с последующим переходом на баллистический спуск возникали и много позже периода 1966-1969 годов. Это случилось, например, 21 октября 2007 года на корабле “Союз ТМА-10” (экипаж Федор Юрчихин, Олег Котов, шейх Музафар Шукор) и 19 апреля 2008 года на корабле “Союз ТМА-11” (экипаж Юрий Маленченко, Пеги Уитсон, Ли Со Йон). Из-за отказа одного из пироболтов в обоих случаях не происходило полное разделение спускаемого аппарата и приборно-агрегатного отсека. Оба спускаемых аппарата входили в атмосферу “вверх тормашками” или “вперед носом” - то есть выходным люком вперед. Наверху спускаемого аппарата слой теплозащиты тоньше, поэтому экипажи и “Союза ТМА-10”, и “Союза ТМА-11” находились в серьезной опасности. Пироболт следующего корабля, “Союз ТМА-12”, тоже оказался “под подозрением”. Было принято решение снять его во время выхода в открытый космос. 10-11 июля 2008 года был произведен шестичасовой выход в космос Сергея Волкова и Олега Кононенко, во время которого был осмотрен и демонтирован пироболт 8Х55 одного из пяти пирозамков спускаемого аппарата “Союза ТМА-12”. Как выяснилось, пироболты на кораблях “Союз ТМА-10”, “Союз ТМА-11” и “Союз ТМА-12” были из одной серии.

Кстати, причину перехода кораблей “Союз ТМА-10”, и “Союз ТМА-11” на баллистический спуск удалось установить не сразу. Так, после посадки “Союза ТМА-10” генеральный конструктор Ракетно-космической корпорации “Энергия” Виталий Лопота заявил буквально следующее: “Почему это (т.е. баллистический спуск - С.Ч.) произошло - пока не понятно, но замечаний к работе систем нет”. Только после серьезного “разбора полетов” конструкторами и испытателями было установлено, что причиной баллистического спуска стало в обоих случаях неотделение приборно-агрегатных отсеков из-за отказа срабатывания пироболтов).

Сразу же возникает вопрос: почему не произошло разделения отсеков? Возможно, был какой-то конструктивный дефект, который мог себя проявить и на других кораблях 7К-ОК (“Союз”). А возможно, что сбой в выполнении команды был как-то связан с недостатком электроэнергии на корабле из-за нераскрывшейся левой панели солнечной батареи - мы уже отмечали, что на 19-м витке, когда корабль шел на посадку, его энергопотребление было “на пределе”.

Правда, в отличие от Бориса Волынова, Владимир Комаров не сразу заметил, что реального разделения нет: напомним, что на его корабле левая панель солнечной батареи не раскрылась, зацепившись, как считается, за экранно-вакуумную изоляцию на приборно-агрегатном отсеке. Поэтому Владимир Комаров никак не мог увидеть в левый иллюминатор антенну на закрытой левой солнечной батарее, поскольку он в тот момент был в центральном ложементе, да еще и пристегнут ремнями. Но возможно, что космонавт Комаров мог бы в правый иллюминатор спускаемого аппарата все-таки увидеть правую солнечную батарею в развернутом состоянии. Однако для этого ему нужно было привстать в ложементе или вообще выбраться из него. По тем данным, которыми мы располагаем, Владимир Комаров этого не делал.

Только когда спускаемый аппарат начал терять предпосадочную ориентацию, а потом и беспорядочно вращаться, космонавт мог понять, что приборно-агрегатный отсек не отделился от спускаемого аппарата. Вполне возможно, что Владимир Комаров попытался доложить об этом на Землю -антенны на плоскостях солнечных батарей не работали, но была еще щелевая антенна в крышке-люке. Но корабль уже был на высоте примерно девяносто километров над поверхностью Земли, то есть “нырнул” в атмосферу, и вокруг него стало образовываться плазменное облако с температурой до двух тысяч градусов по Цельсию, которое практически не пропускало радиоволн. Правда, отдельные фразы или слова космонавта, возможно, еще можно было услышать и разобрать на радиостанциях, расположенных на Земле на территориях, близких к траектории полета спускаемого аппарата.

Неотделившийся приборно-агрегатный отсек разворачивал связку отсеков в “нештатное” положение. Поэтому корабль 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) вошел в плотные слои атмосферы так же, как и при “происшествии с Волыновым”: не своей наиболее защищенной частью -теплозащитным экраном на днище корабля, - а “носом”, то есть верхней частью вперед, да еще и с полуразворотом на левый бок. Именно на этой верхней части расположены и входной люк в спускаемый аппарат, и крышки обоих парашютных контейнеров, основного и запасного, левого и правого относительно оси симметрии корабля. “Нос” космического аппарата начал стремительно нагреваться.

Стоит отметить, что раскрытая правая солнечная батарея, в отличие от “происшествия с Волыновым”, играла дополнительную дестабилизирующую роль.

Динамика полета корабля Владимира Комарова была еще сложнее, чем у корабля Бориса Волынова. Поскольку левая панель солнечной батареи по-прежнему была в неразвернутом состоянии, “крыло” правой солнечной батареи разворачивало связку в положение, когда “носовая” зона спускаемого аппарата оказывалась в одной из наиболее напряженных с точки зрения тепловых потоков точек. При этом правая панель солнечной батареи сама подвергалась существенным тепловым нагрузкам. Довольно скоро произошло ее разрушение и отрыв (полностью или частично) от приборно-агрегатного отсека.

Может быть, чуть раньше, а может чуть позже отрыва правой панели солнечной батареи, начала гореть и разрушаться экранно-вакуумная теплоизоляция на приборно-агрегатном отсеке корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”), поскольку она не была рассчитана на работу в таких экстремальных условиях. А это значит, что левая панель вполне могла развернуться, поскольку удерживающего полотна экранно-вакуумной изоляции на приборно-агрегатном отсеке уже не было. К этому времени правая панель солнечной батареи уже сильно обгорела или вообще оторвалась от корпуса корабля. Поэтому теперь роль “стабилизирующего” раскрытого “крыла” могла перейти к левой панели солнечной батареи. Парадоксально, но и в этом случае из-за смещения масс зоны входного люка и крышек парашютных контейнеров снова оказывались в весьма и весьма теплонапряженной зоне. Корабль, внутри которого был Владимир Комаров, в отличие от корабля 7К-ОК № 13 (“Союз-5”) Бориса Волынова, не просто переворачивался то “носом”, то “кормой” вперед, а сначала беспорядочно вертелся в плазменном облаке, а затем, скорее всего, пытался “зарыться” в него именно “носовой” частью.

Во время “происшествия с Волыновым” система управления спуском его корабля работала, пытаясь развернуть спускаемый аппарат 7К-ОК(П) № 13 (“Союз-5”) в штатное положение, “кормой” вперед, “не замечая” неотделившегося приборно-агрегатного отсека у него “на хвосте”. А в корабле Комарова система управления спуском отключилась намного раньше, поэтому его корабль не разворачивался лобовым теплозащитным экраном вперед, а большую часть времени летел “носом” вперед. И если на корабле Волынова общая масса спускаемого аппарата уменьшалась из-за расходования топлива на работу двигателей системы управления спуском, то масса спускаемого аппарата корабля Комарова оставалась практически постоянной, что тоже способствовало нештатной стабилизации 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) “носом” вперед. Образно говоря, спускаемый аппарат Комарова с “волочившимся” за ним неотделившимся приборно-агрегатным отсеком отдаленно напоминал в этот момент волан для бадминтона сразу после удара об ракетку.

Итак, корабль 7К-ОК № 4 под действием набегающих воздушных потоков, из-за дополнительного возмущающего воздействия площадей солнечных батарей беспорядочно вертелся, потом стабилизировался “нестандартно”, и большую часть времени летел, скорее всего, “носом” вперед.

Так же, как и при “происшествии с Волыновым”, в спускаемом аппарате корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) в результате горения уплотнительной резиновой прокладки входного люка появился ядовитый дым. Владимир Комаров стал задыхаться. Наверное, так же, как и Борис Волынов, он понял, что находится на волосок от гибели. В любой момент могла произойти разгерметизация спускаемого аппарата космического корабля. Это была верная смерть, ведь космонавт летел без скафандра, у него не было даже ни защитной маски, ни баллонов с воздушной смесью.

Может быть, из-за перегрева спускаемого аппарата внутри него на отдельных участках электросети даже начали плавиться электрические провода, а это значит, что могло произойти короткое замыкание, мог возникнуть пожар внутри корабля.

Вполне вероятно, что Владимир Комаров пытался вести репортаж, надеясь, что в случае его гибели сохранится хотя бы магнитофонная запись: если спускаемый аппарат все же опустится на Землю, его товарищи должны понять, что произошло с кораблем на участке спуска в атмосфере. Может быть, как и Волынов, он тоже хотел сохранить бортовой журнал, в котором целые сутки скрупулезно отмечал все недостатки нового корабля, описывал свои действия и ощущения в ходе космического полета.

Можно допустить, что в этих адских условиях “нестандартного” спуска корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) в атмосфере Владимиру Комарову пришлось продержаться дольше Бориса Волынова. И вот почему. Во время “происшествия с Волыновым” на высоте примерно 80-90 километров взорвались топливные баки двигателей, расположенных на приборно-агрегатном отсеке. По существу этот взрыв и спас Бориса Волынова. Приборно-агрегатный отсек, наконец, отделился от спускаемого аппарата.

А вот с кораблем Владимира Комарова все могло сложиться гораздо хуже. Скорее всего, в топливных баках корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) топлива на момент спуска оказалось меньше, чем в корабле 7К-ОК № 13 (“Союз-5”), на котором летел Волынов. Почему? Потому что за сутки аварийного полета Владимиру Комарову пришлось маневрировать на орбите гораздо больше и в нестандартных ситуациях, чем Борису Волынову за трое суток полета в относительно спокойном, штатном режиме. А это значит, что и перегрев остатков топлива с последующим их взрывом мог произойти и гораздо позже по времени, и с меньшей силой. То есть в адских условиях “нестандартного” спуска Владимир Комаров мог находиться гораздо дольше.

Конечно, этот продолжительный полет в горящем корабле мог закончиться для космонавта Владимира

Комарова фатально уже тогда: если он задохнулся в ядовитом дыму, если погиб от перегрева или если спускаемый аппарат все-таки разгерметизировался. Но мы будем полагать, что космонавт был еще жив. Предположим, что Владимир Комаров выжил в этих адских условиях нештатного баллистического спуска.

Но ведь горела не только герметичная оплетка входного люка, но и герметизация на крышках парашютных контейнеров. И судя по тому, как спускаемый аппарат корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) зарывался “носом” в плазменное облако, зона крышек парашютных контейнеров оказалась в еще более экстремальной температурной зоне.

А поэтому вполне логично предположить, что в верхней части парашютного отсека основного парашюта теплозащита не выдержала, герметичный уплотнитель прогорел и контейнер потерял свою герметичность. И тогда его стенка под действием разницы давлений внутри спускаемого аппарата и в контейнере выгнулась, сжимая основной парашют. Перепад давления между герметичным спускаемым аппаратом и парашютным контейнером оказался гораздо больше, чем перепад давления в условиях, когда контейнер находился на высоте десяти километров над поверхностью Земли, как это бывало при сбросах с самолета макетов корабля 7К-ОК (“Союз”) во время испытаний парашютной системы. Кроме того, в результате температурного перегрева могла произойти еще и термическая деформация стенки контейнера, что еще более усилило сжатие сложенного купола основного парашюта.

Могло также произойти и вот еще что. Как только парашютный отсек перестал быть герметичным, частицы сгоревшего герметика частично вымело выходившим воздухом во внешнюю среду. Но горение герметика и аварийный спуск продолжались. А раз так, то сгоревшие мелкие фракции герметика должны были оставаться внутри парашютного контейнера, прилипать к его внутренним, деформированным давлением и теплом стенкам, резко повышая их шероховатость.

И все-таки на высоте нескольких десятков километров произошел взрыв баков двигательной установки приборно-агрегатного отсека, который отбросил обгоревшие останки ПАО от спускаемого аппарата (или - что, может быть, еще хуже, поскольку времени на это ушло больше, - элементы крепления спускаемого аппарата к приборно-агрегатному отсеку расплавились или сгорели). Спускаемый аппарат корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”), наконец, освободился от всех “связующих уз” и стал разворачиваться под действием аэродинамических сил в штатное положение, днищем и теплозащитным экраном в направлении полета или близком к нему.

Отметим, что крутящий момент, которым корабль обладал при “нестандартном” полете в плазменном облаке ничем, кроме сопротивления воздуха не компенсировался, и, - что вполне вероятно, -сохранился при последующем атмосферном спуске. Видимо, как и при “происшествии с Волыновым”, после взрыва баков спускаемый аппарат начал беспорядочно “кувыркаться” с достаточно большой скоростью в направлении “голова-ноги”, а потом, в более плотных слоях атмосферы, постепенно перешел на вращение вокруг своей продольной оси.

На высоте примерно 10-9,5 километров программно-временное устройство (барометрический датчик) выдало команду на выведение основного парашюта из контейнера. Пиропатроны отстрелили крышку контейнера основного парашюта. Вышли вытяжные парашюты, они потащили за собой тормозной парашют. Тормозной парашют, кстати, мог оказаться частично поврежденным. Например, из-за термического воздействия на этапе спуска могли обуглиться некоторые его парашютные стропы. Поэтому тормозной парашют мог развернуться не полностью, его силовое воздействие на основной

парашют, который все еще оставался внутри контейнера могло оказаться гораздо меньше расчетного значения. Вполне возможно также, что стропы тормозного парашюта скрутились из-за сильного вращения спускаемого аппарата уже в момент выхода парашюта из контейнера. Но мы будем полагать в наших дальнейших построениях, что все парашютные стропы тормозного парашюта сохранили свою целостность и не скрутились. Тормозной парашют открылся и работал штатно.

Кстати, при посадке космического корабля “Союз МС-02” 10 апреля 2017 года - почти через полвека после гибели Владимира Комарова - в момент раскрытия основного парашюта деталь парашютной системы ударила по стенке парашютного контейнера. На парашютном контейнере образовалась трещина размером три с половиной сантиметра, через которую началась утечка воздуха. Представители

Ракетно-космической корпорации “Энергия” считают, что причиной пробоя контейнера стал удар пряжкой стяжного ремня тормозного парашюта. Такой же удар пряжкой по парашютному контейнеру мог случиться и 24 апреля 1967 года. И так уже деформированный давлением из-за разгерметизации парашютный контейнер корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) тоже мог быть пробит пряжкой стяжного ремня тормозного парашюта. Стенка контейнера потеряла расчетные прочностные свойства, а следовательно под действием имеющегося перепада давления (до момента выравнивания давления внутри спускаемого аппарата с окружающей средой), могла выгнуться еще больше, еще сильнее сжав основной парашют.

При выходе тормозного парашюта из контейнера ему могла помешать осевшая на внутренних стенках гарь, повысившая их шероховатость. Но тормозной парашют в свернутом состоянии имеет гораздо меньшие размеры, чем основной. Расстояние вдоль стенок контейнера до выхода наружу он проходит гораздо меньшее. И деформированная стенка, поскольку тормозной парашют находился выше основного в контейнере, сжимала его в гораздо меньшей степени. Поэтому вытяжные парашюты вытащили тормозной из контейнера без особых сложностей.

Корабль 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) продолжал спуск в атмосфере. Сразу после выхода тормозного парашюта включился таймер, который должен отсчитать 16,5-17 секунд. На высоте 7,8-7 километров, когда тормозной парашют снизил скорость спускаемого аппарата до 50-70 метров в секунду, снялась блокировка, и вот тут-то тормозной парашют должен был вытянуть основной. Но этого не произошло.

На высоте 5-5,5 километров нормально открытый основной парашют должен был обеспечить установившееся штатное снижение спускаемого аппарата космического корабля. Для проверки исправности основного парашюта и полного его раскрытия после выхода из контейнера автоматика проводила контроль фактической скорости снижения спускаемого аппарата. Такой контроль осуществлялся в течение 50 секунд. Поскольку основной парашют был по-прежнему сжат в контейнере, скорость спуска космического корабля по истечении этого времени превысила предельно допустимое значение.

Автоматика сформировала команду на отстрел основного парашюта. Второй командой тут же был введен в действие запасной парашют.

Отстрелилась крышка контейнера с запасным парашютом. Запасной парашют начал выходить наружу. Но над спускаемым аппаратом по-прежнему находился тормозной парашют, он так и не смог вытащить из контейнера теперь уже отстреленный основной парашют, поскольку тот по-прежнему был сжат деформированной стенкой.

Напомним, что спускаемый аппарат корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) продолжал вращаться под тормозным парашютом. При этом его продольная ось находилась под некоторым углом к линии, совпадающей с направлением полета. Продольная же ось раскрытого тормозного парашюта почти совпадала с направлением полета. Вокруг этой продольной оси и происходило вращение спускаемого аппарата. Между продольной осью запасного парашютного контейнера и осью вращения тоже имелся некоторый угол. После отстрела крышки начался выход запасного парашюта из контейнера. Из-за вращения спускаемого аппарата парашют выходил вверх, одновременно закручиваясь вокруг строп развернутого тормозного парашюта. Со стороны это движение напоминало спираль, которая, поднимаясь вверх, все больше закручивалась вокруг строп тормозного парашюта, сжимая их. Возможно, прошло всего несколько секунд, и тормозной парашют окончательно сложился, спутался по всей своей длине с так и не раскрывшимся запасным парашютом. А это значит, что скорость падения спускаемого аппарата космического корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) стала снова возрастать.

Через 75 секунд после достижения спускаемым аппаратом высоты пять с половиной километров по команде программно-временного устройства с его днища должен был отделиться ненужный теперь уже лобовой теплозащитный экран. Срабатывание датчиков отделения снимало блокировку на запуск двигателей мягкой посадки. Но эти операции не прошли. О причине этого через много лет напишет в своей книге “Ракеты и люди” заместитель Главного конструктора Борис Черток:

“Из-за нерасчетно высокой скорости снижения лобовой щит отстрелился не на высоте трех километров, а у самой земли” [10.4].

Программно-временное устройство не выдало своевременно и команду на перецепку запасного парашюта на симметричную подвеску. Под тяжестью спускаемого аппарата из-под теплозащитного кожуха должен был вырваться стальной трос, который и обеспечивал перецепку. Но эта операция не состоялась, поскольку запасной парашют был спутан с тормозным.

Что ощущал Владимир Комаров в последние минуты своей жизни?

Когда приборно-агрегатный отсек все же оторвался от спускаемого аппарата, космонавт ощутил, что “кувыркание” постепенно заканчивается. А вот вращение вокруг продольной оси спускаемого аппарата осталось, и Комаров его тоже наверняка чувствовал. Почувствовал он и рывок в тот момент, когда отделилась крышка основного парашютного контейнера, услышал и приглушенный хлопок при ее отделении. Наверняка ждал еще одного рывка вверх при выходе основного купола. Но рывка все не было и не было, вращение спускаемого аппарата не прекращалось.

Конечно, Владимир Комаров заподозрил, что спуск корабля идет в нештатном режиме, что основной купол парашюта либо вообще не вышел, либо вышел, но не наполнился полностью. На корабле 7К-ОК (“Союз”) не предусмотрено ручное управление парашютными системами, есть только средства индикации. На сигнальном табло слева от космонавта загорелся транспарант “Запасной парашют”. Хлопок над головой свидетельствовал о том, что введена в действие “запаска”. Но вращение корабля продолжалось. Не произошла перецепка запасного парашюта с бокового положения на предпосадочное, вдоль продольной оси корабля. Было еще и ощущения падения. Возможно, Владимир Комаров чувствовал, что корабль по-прежнему чуть наклонен к вертикали спуска. Может быть, он даже видел в иллюминаторы, если они не потеряли прозрачность при спуске в плазменном облаке, как периодически меняются местами земля и небо из-за вращения корабля. Скорее всего, при таком положении “Союза” бортовая автоматика могла дать сбой, и кресло-ложемент под космонавтом Владимиром

Комаровым не приподнялось на амортизаторах в предпосадочное положение.

Владимир Михайлович Комаров был грамотным инженером, достаточно опытным летчиком и одним из самых подготовленных советских космонавтов. Нет никаких сомнений, что, проанализировав все происходящее на борту “Союза”, он понял: полет корабля завершается в аварийном режиме...

Надеялся ли он выжить? Что думал и что пережил в те последние две-три минуты своей жизни? Что делал? Мы об этом никогда не узнаем.

По сигналу гамма-лучевого высотомера на высоте примерно один метр от земной поверхности должны были включиться двигатели мягкой посадки.

Борис Черток свидетельствует:

“Команда на включение питания гамма-лучевого высотомера также не исполнилась, а, следовательно, не была выдана и команда на запуск двигателей мягкой посадки” [10.4].

Спускаемый аппарат врезался в землю, образовав воронку по разным оценкам глубиной от пятнадцати сантиметров до полуметра. Владимир Михайлович Комаров погиб в момент удара от чудовищной перегрузки.

Двигатели мягкой посадки, которые должны были включиться перед посадкой, у самой земли, то ли включились в момент удара, то ли просто взорвались от удара - это так и не удалось точно установить. Днище спускаемого аппарата лопнуло. Лопнули и воспламенились баки, в которых было тридцать килограммов концентрированной перекиси водорода, служившей рабочим телом для двигателей системы управляемого спуска, так и не сработавшей из-за команды “Авария-2”. Пожар еще более усилился. Высококонцентрированная перекись не просто горела, она активно способствовала горению других материалов, выделяя при разложении свободный кислород. Обломки корабля выгорели дотла.

Взрывной волной спутавшиеся тормозной и запасной парашюты отбросило в сторону от горевшего спускаемого аппарата, и они упали на землю. Стропы стали гореть. Пожар, возникший после разлива перекиси из лопнувших баков, надежно “замаскировал” практически все следы нештатного теплового воздействия на спускаемый аппарат во время его атмосферного спуска...

Во время падения спускаемого аппарата корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) в атмосфере его вели средства Противовоздушной обороны СССР в период времени с 6 часов 19 минут 20 секунд и до 6 часов 25 минут 30 секунд 24 апреля 1967 года. Пеленг “Круг” близ Архангельска перестал отслеживать корабль в 6 часов 25 минут 15 секунд.

Итак, наша версия в обобщенном форме такова: на кораблях 7К-ОК (“Союз”) первой партии (с № 1 по № 7) в сходных обстоятельствах космического полета возникала похожая цепочка технических неполадок. По-видимому, эта цепочка включала в себя отказ датчиков солнечно-звездной и ионной ориентации, неотделение или неполное отделение

приборно-агрегатного отсека, неполноту передачи телеметрической информации на этапе торможения корабля и спуска в атмосфере. Неполадки приводили к баллистическому спуску спускаемых аппаратов этих кораблей с возможными прогарами в тепловой защите, что в случае корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) могло привести к деформации стенки парашютного контейнера и, как следствие, к нештатной работе его основной и запасной парашютных систем.

У польского писателя Станислава Лема есть роман “Насморк”, сюжет которого чем-то напоминает рассматриваемую нами ситуацию с катастрофой корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”). На одном из курортов в Неаполе внезапно начали умирать люди - происходят самоубийства или несчастные случаи. Гибель двенадцати отдыхающих, на первый взгляд, ничем между собой не связана. Все случаи уникальны. Но почему-то смерть стала зависеть от характера человека и от его пристрастий. А тот факт, что накануне гибели все жертвы вдруг кардинально меняли уклад своей жизни, наводит следствие на мысли о каком-то преступном замысле.

Когда же смерть настигает одного из летавших в космос астронавтов, следствие привлекает к расследованию его коллегу - дублера. Он использует вещи погибшего, перенимает его привычки, копирует образ жизни.

В конечном итоге в ходе расследования выясняется, что причиной всех смертей стала случайная комбинация многих, по отдельности совершенно безвредных химических веществ, которая действовала как сильное психоактивное вещество, вызывавшее у жертв кошмары и временное помутнение рассудка. Жертвы оказывались не способными контролировать свое поведение и погибали.

В нашем же случае с кораблем 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) цепочка из аварийных ситуаций в конечном счете и привела к катастрофе.

10.12.2. Анализ версии № 3

Первое возражение, которое возникает после рассмотрения версии № 3, имеет принципиальный характер: а на каком основании мы вообще проводим параллель между “происшествием с Волыновым” и катастрофой корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”)? Космонавт Владимир Комаров погиб 24 апреля 1967 года, а Борис Волынов летал в космос 15-18 января 1969 года, то есть почти через два года. Запуски кораблей 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) и 7К-ОК № 13 (“Союз-5”) отделены друг от друга запусками более или менее удачно слетавших в космос космических кораблей. Более того, после катастрофы корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) весной 1967 года все семейство “Союзов” было модернизировано, конструкторы и испытатели устранили сотни и тысячи дефектов, поэтому с точки зрения надежности “волыновский” корабль существенно отличался от “Союза” Комарова в лучшую сторону.

Чтобы ответить на это возражение, рассмотрим, в какой последовательности изготавливались космические корабли 7К-ОК (“Союз”) на заводе-изготовителе. Мы уже видели выше, что изначально к полетам корабли готовили попарно: один - с активным стыковочным узлом, другой - с пассивным. А вот сколько кораблей в сумме готовилось по программе “Союз”?

Производство космического корабля 7К-ОК (“Союз”) включало изготовление, сборку и испытания на заводе экспериментального машиностроения стыковочного агрегата (активного или пассивного), бытового отсека, спускаемого аппарата, приборно-агрегатного отсека и сближающе-корректирующей двигательной установки.

Для бытового отсека корабля 7К-ОК (“Союз”) срок изготовления составлял примерно одиннадцать-двенадцать месяцев. Спускаемый аппарат изготавливался на заводе приблизительно за двадцать один месяц. Изготовление фарообразного корпуса занимало восемь месяцев. В течение трех месяцев на него наносилось теплозащитное покрытие. На сборку спускаемого аппарата уходило около шести месяцев (работы велись отдельно в “фаре” и на днище). Испытания спускаемого аппарата занимали три месяца, и еще месяц длились заключительные операции. Приборно-агрегатный отсек изготавливался и собирался за восемь-девять месяцев из приборного и агрегатного отсеков и рамы переходного отсека.

Первые корабли 7К-ОК (“Союз”) проходили электрические испытания на контрольно-испытательной станции завода экспериментального машиностроения отдельно по отсекам, еще в расстыкованном состоянии. После двойных проверок и необходимых доработок отсеки корабля 7К-ОК (“Союз”) перевозились на техническую позицию космодрома Байконур, где в монтажно-испытательном корпусе производилась окончательная сборка космических кораблей. В монтажно-испытательном корпусе корабль собирали в вертикальном положении на специальном стенде и взвешивали. Затем в стенде балансировки определялся центр масс корабля. После этого проводилась подгонка и крепление сближающе-корректирующей двигательной установки. Полностью собранный корабль 7К-ОК (“Союз”) устанавливали в вертикальном положении на стенде в монтажно-испытательном корпусе.

В 1965-1966 годах “в металле” началось изготовление первой “союзовской” партии - из семи космических кораблей. (Кроме основной партии кораблей 7К-ОК (“Союз”) делались еще корабли для динамических и статических испытаний, конструкторско-технологическое изделие 1М-Т, макет для отработки парашютных систем спускаемого аппарата при сбросе с самолета, макет спускаемого аппарата для испытаний на воде, корабль для отработки системы аварийного спасения, для огневых испытаний двигательных установок).

Первую пару (7К-ОК(П) № 1 и 7К-ОК(А) № 2) предполагалось использовать для автоматической стыковки в космосе двух беспилотных кораблей. Вторую пару (7К-ОК(П) № 3 и 7К-ОК(А) № 4) планировали запустить уже с космонавтами, обеспечить стыковку двух пилотируемых кораблей и переход двух космонавтов через открытый космос из пассивного корабля в активный. Третья пара (7К-ОК(П) № 5 и 7К-ОК(А) № 6) должна была тоже состыковаться в космосе и летать в состыкованном состоянии несколько дней в качестве “долговременной экспериментальной космической станции”.

А что же седьмой корабль первой партии космических аппаратов 7К-ОК (“Союз”)? Для него пары почему-то не находится...

Все дело в том, что седьмой по счету корабль 7К-ОК (“Союз”) изначально предполагалось использовать для одиночного полета без осуществления стыковки. Еще в 1964 году академики Борис Евгеньевич Патон и Сергей Павлович Королев задумали осуществить в космосе, в условиях невесомости и вакуума интереснейший эксперимент по сварке различных металлов. Для этих целей Институт электросварки АН Украинской ССР разрабатывал специальную установку “Вулкан”, а ОКБ-1 должно было подготовить космический корабль. Седьмой корабль первой партии изначально предполагали использовать именно для такой миссии, полет должен был быть одиночным.

Сотрудничество с институтом электросварки Бориса Патона зашло настолько далеко, что в своих рабочих записях от 2-3 марта 1966 года Главный конструктор Василий Мишин уже даже начал прикидывать состав будущих экипажей кораблей 7К-ОК (“Союз”) с учетом работ по космической сварке:

“Космические конструкции (совместно с т.Патоном Б.Е.) - 4 марта.

В группу космонавтов от Б.Е.Патона - 1-2-х человек.

1. Анохин С.Н., Тимченко В.А.;

2. Макаров О.Г., Варшавский В.П.;

3. Тимченко В.А., Феоктистов К.П.;

4. Варшавский В.П., Волков Вад. Ник.;

5. Феоктистов К.П., Тополь А.Ф.;

6. Волков Вад. Ник., Ильин Е.А.;

7. Тополь А.Ф., Кошелев Вл.Ал.;

8. Ильин Е.А.(ИМБП), Лапкин Юр.Ник. (инженер Патона) (ИМБП) - Институт медико-биологических проблем - С.Ч.);

9. Кошелев Вл.Ал.

10. Лапкин Юр.Ник. (инженер Патона)” [10.26].

Подтверждение, что седьмой корабль должен был готовиться к полету для проведения работ по космической сварке, находим и в дневниках генерала Николая Каманина:

“7 декабря (1966 года - С.Ч.).

Только что, в 19:00 вернулся с очень важного совещания. Маршал Руденко, Мишин и я встретились в кабинете Керимова и рассмотрели списки кандидатов в экипажи кораблей “Союз” и Л-1. Вчера в Центре я, Кузнецов и Цыбин в предварительном порядке согласовали списки, предложенные ЦПК и ОКБ-1. Сегодня все наши предложения были утверждены без существенных изменений. Для полетов на пяти кораблях “Союз” (№№3-7 - С.Ч.), кроме уже готовящихся двух экипажей (Комаров, Быковский, Хрунов, Елисеев и Гагарин, Николаев, Горбатко, Кубасов), решили готовить еще два экипажа. Один экипаж в составе: Береговой, Шаталов, Волков, Макаров. Состав другого экипажа (для полета на корабле №7) пока не определили, но решили, что командира корабля будем готовить из числа шести вышеназванных военных космонавтов (Комаров, Быковский, Гагарин, Николаев, Береговой, Шаталов - С.Ч.), а двух членов экипажа - из четырех кандидатов: Ланкина и Фартушного из института Патона (для осуществления в космосе электросварки), инженера Колодина (ЦПК ВВС) и одного из инженеров ОКБ-1” [10.23].

Но в 1966 году институт Бориса Патона затягивал с изготовлением первой в мире технологической установки для экспериментальной космической сварки - слишком много оказалось проблем и научных, и технологических, и организационных. Поэтому и сроки подготовки седьмого корабля все время переносились. Чтобы уточнить постоянно менявшиеся графики подготовки и для ознакомления с технологическим оборудованием сотрудники ОКБ-1 (а затем и ЦКБЭМ) достаточно часто отправлялись в командировку в Киев, в институт электросварки. Поскольку сроки возможной “сварочной экспедиции” менялись постоянно, седьмой корабль первой партии “Союзов” часто использовали как дополнительное “хранилище” запасных частей (ЗИП - “запасные изделия прилагаемые”), которые по мере необходимости изымались из седьмого корабля и устанавливались на другие аппараты 7К-ОК (“Союз”). Именно поэтому за седьмым кораблем на заводе-изготовителе закрепилось шутливое название “полуфабрикат”.

20 мая 1966 года Главный конструктор Василий Мишин делает запись в своем рабочем дневнике о сроках изготовления всех семи кораблей 7К-ОК (“Союз”) первой партии [10.24]. В соответствии с приказом № 24с от 15.IV.66 по предприятию корабли должны быть изготовлены

- корабль 7К-ОК № 1 - до 5 июня 1966 года;

- корабль 7К-ОК № 2 - в период с 20 мая по 30 июня 1966 года;

- корабль 7К-ОК № 3 - в период с 30 июня по 15 июля 1966 года;

- корабль 7К-ОК № 4 - в период с 20 июля по 25 июля 1966 года (скорее всего, здесь имеется явная ошибка в сроках изготовления - космический корабль невозможно изготовить за пять (!) дней - С.Ч.);

- корабль 7К-ОК № 5 - в период с 15 августа по 30 сентября 1966 года;

- корабль 7К-ОК № 6 - в период с 15 августа по 30 сентября 1966 года;

- корабль 7К-ОК № 7 - в период с 30 сентября по 15 ноября 1966 года.

Конечно, эти сроки не были выдержаны в точности, но нам интересен сам факт подтверждения существования первой партии кораблей 7К-ОК (“Союз”) из семи кораблей и то, что готовились они попарно. Как видно из записи, с изготовлением седьмого корабля не спешили - для программы стыковок на орбите он явно пока был не нужен, а до космической сварки дело дойдет еще очень не скоро.

А дальше судьбы семи первых кораблей 7К-ОК (“Союз”) сложились следующим образом. Корабль 7К-ОК(А) № 2 вышел на орбиту 28 ноября 1966 года под наименованием “Космос-133” и после не вполне удачного испытательного полета был потерян в земной атмосфере во время баллистического спуска. Почему корабль перешел на баллистический спуск, точно установить не удалось - были лишь предположения. Считается, что он снижался не по расчетной траектории, и “был подорван системой АПО (аварийный подрыв объекта) над Тихим океаном”, поскольку на территории СССР ни самого корабля, ни его обломков так и не нашли.

Корабль 7К-ОК(А) № 1 был потерян во время взрыва на стартовом столе ракеты-носителя 14 декабря 1966 года.

Корабль 7К-ОК(П) № 3 переоборудовали из пилотируемого в беспилотный и отправили на орбиту для испытательного полета 7 февраля 1967 года под наименованием “Космос-140”. Однако при посадке корабль тоже “почему-то” перешел из управляемого на баллистический спуск в атмосфере. Днище его не выдержало тепловых нагрузок при спуске, прогорело, а поскольку корабль сел на лед Аральского моря, то вскорости затонул, и понадобилось несколько дней, чтобы поднять его на поверхность.

(Кстати, первоначально пару 7К-ОК(П) № 3 и 7К-ОК(А) № 4 хотели сохранить для пилотируемого полета, а во втором беспилотном спуске использовать корабль 7К-ОК(П) № 5 из третьей пары. Об этом сделал запись в своем рабочем дневнике 16 декабря 1966 года Главный конструктор Василий Мишин:

“Готовность РН (ракеты-носителя - С.Ч.) с объектом 7К-ОК № 5 в беспилотном варианте - 15.1.67” [10.25]. Но потом было решено использовать корабль 7К-ОК № 3, поскольку 7К-ОК № 5 еще не был окончательно собран и не проходил испытаний).

На космическом корабле 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) 23 апреля 1967 года в полет отправился Владимир Михайлович Комаров. При возвращении на Землю корабль перешел на баллистический спуск и разбился.

7К-ОК(П) № 5 первоначально готовился в паре с 7К-ОК(А) № 6. Но после гибели во время взрыва ракеты-носителя корабля 7К-ОК(П) № 1, корабль 7К-ОК № 3 из второй пары использовали для автономного полета, а для парного полета совместно с кораблем 7К-ОК(А) № 4 определили корабль 7К-ОК(П) № 5 из третьей пары космических кораблей. После старта этот корабль должен был получить официальное имя “Союз-2”. Но старт так и не состоялся, поскольку 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) разбился 24 апреля 1967 года, и полет корабля 7К-ОК(П) № 5 весной 1967 года был отменен. Поэтому этот космический аппарат вернули в пару к кораблю 7К-ОК(А) № 6.

(Кстати, 27 марта 1966 года Главный конструктор Василий Мишин в своем рабочем дневнике делает пометку о необходимости “форсировать подготовку” космических кораблей 7К-ОК(А) № 6 и 7К-ОК(П) № 7 приблизительно ко второму пилотируемому запуску 15 мая 1967 года - стыковке с “обменом космонавтов” [10.26]. Однако, для пары кораблю 7К-ОК(А) № 6 предполагается использовать не седьмой корабль из первой партии “Союзов”, а пассивный корабль из второй партии, изготовление которой как раз и началось в 1966 году. Корабль 7К-ОК(А) № 6 уже готов, а вот 7К-ОК(П) № 7 действительно нужно “форсировать”, чтобы успеть его изготовить ко второй декаде мая).

27 октября 1967 года 7К-ОК(А) № 6 под названием “Космос-186” вышел на околоземную орбиту. 30 октября 1967 года к нему присоединился корабль 7К-ОК(П) № 5 (“Космос-188”) - присоединился в буквальном смысле: корабли произвели первую в истории мировой космонавтики стыковку автоматических аппаратов. После расстыковки 7К-ОК(А) № 6 (“Космос-186”) пошел на посадку, но “из-за сбоя солнечно-звездной системы ориентации” выполнил вместо управляемого баллистический спуск. Еще меньше повезло кораблю 7К-ОК(П) № 5. У него “засбоила” еще и ионная система ориентации. Позднее Борис Черток в книге “Ракеты и люди” напишет:

“2 ноября (1967 года - С.Ч.), кое-как выставив корабль (7К-ОК(П) № 5 (“Космос-188”) - С.Ч.) по ионной системе, дали команды на запуск программ цикла спуска.

Ионная система споткнулась где-то в “бразильской яме”, и импульс торможения послал корабль к Земле по длинной пологой траектории, которая вышла за пределы разрешенного коридора. Система АПО уничтожила 7К-ОК № 5. На этот раз наша система сопровождения и система ПРО внимательно следили за траекторией спуска СА. Корабль был взорван после пролета над Иркутском. Если бы не АПО, приземление могло бы произойти в четырехстах километрах восточнее Улан-Удэ. 3 ноября нашими самолетами все вылетели из Крыма в Москву. 1 ноября “Правда” опубликовала приветствие, в котором были такие слова: “Мы, ученые, конструкторы, инженеры, техники и рабочие, принимавшие участие в создании и запуске двух ИСЗ “Космос-186” и “Космос-188”, докладываем об успешном выполнении первой в мире автоматической стыковки и расстыковки двух космических кораблей на орбите. Новое достижение советской науки и техники мы посвящаем 50-летию Советской власти” [10.4].

В рабочих дневниках Главного конструктора Василия Мишина есть очень любопытная запись о сроках изготовления и пусков космических кораблей 7К-ОК (“Союз”), сделанная 7 мая 1967 года. Корабли № 5 и № 6 планируется подготовить к полету (с модернизацией после катастрофы корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) - С.Ч.) к июню, а отправить в космос - в августе 1967 года. Это еще корабли первой партии. Седьмой корабль не упоминается.

А ниже приведены планы по изготовлению “второго комплекта” (то есть партии) кораблей 7К-ОК (“Союз”):

- № 7 и № 8 - изготовление - июль, пуски - август 1967 года;

- № 9 и № 10 - изготовление - август, пуски -сентябрь 1967 года;

- № 11 и № 12 - изготовление - октябрь, пуски -ноябрь 1967 года;

- № 13 и № 14 - изготовление - ноябрь, пуски -декабрь 1967 года [10.25].

Седьмой корабль первой партии, напомним, уже готов, но заводской номер ему еще не присвоен. А вот счет кораблей второй партии (“комплекта”, как называет их Василий Мишин в своих рабочих дневниках - С.Ч.) тоже начинается с корабля № 7, но это уже другой корабль, которому только предстоит быть изготовленным.

Разумеется, планы по изготовлению и пускам кораблей 7К-ОК (“Союз”) второй партии были скорректированы уже летом 1967 года. До сборки “в металле” кораблей № 13 и № 14 дело тогда так и не дошло. Решили готовить к полету в автоматическом режиме пару № 7 и № 8. А пары № 9 и № 10, № 11 и № 12 - для пилотируемых экспедиций.

Следующие запуски по программе “Союз” состоялись только почти через полгода. На старты теперь выходили корабли из второй партии космических аппаратов 7К-ОК (“Союз”). И снова, как и планировалось, попарно: 7К-ОК(П) № 7, 7К-ОК(А) № 8 -для беспилотного полета, и две пары кораблей для пилотируемых полетов - 7К-ОК(П) № 9, 7К-ОК(А) № 10 и 7К-ОК(П) № 11, 7К-ОК(А) № 12. Заметим, что седьмой корабль (точнее, его недособранный “полуфабрикат”) из первой партии по-прежнему дожидался поставки сварочного оборудования из киевского института Бориса Патона.

14 апреля 1968 года на околоземную орбиту был выведен корабль 7К-ОК(А) №8 (“Космос-212”). На следующий день “на рандеву” к нему отправился 7К-ОК(П) №7 (“Космос-213”). Корабли выполнили успешную автоматическую стыковку и впервые поочередно совершили управляемый спуск на Землю.

Это был полный успех. Можно было переходить к осуществлению пилотируемых полетов. Но “на самом верху” начались перестраховки. Генерал Николай Каманин отметил в своем дневнике:

“20 апреля (1968 года - С.Ч.)

Д.Ф.Устинов в свое время дал распоряжение: “Независимо от результатов предстоящего полета двух кораблей “Союз” готовить еще два корабля для технологического полета”. Тогда, при неясности обстановки, такое распоряжение было разумным, сейчас же оно может принести только вред и вызвать перенос пилотируемого полета на август. Я буду настаивать на пилотируемом полете на “Союзах” во второй половине июня. Думаю, что в данном случае моя позиция и позиция Мишина совпадут. Космонавты будут за пилотируемый полет (в этом я уверен), и их надо будет поддержать” [10.7].

Споры закончились компромиссом: было решено провести еще один технологический беспилотный пуск, но не двух кораблей, а только одного - автономный полет без стыковки на орбите. Поэтому корабли 7К-ОК(П) № 9 и 7К-ОК(А) № 10 “распаровали”. 7К-ОК(П) № 9 28 августа 1968 года отправился на околоземную орбиту под наименованием “Космос-238”. Корабль блестяще справился со своими задачами и 1 сентября 1968 года вернулся на Землю, снова совершив успешный управляемый спуск.

Теперь предстоял пилотируемый полет. Но опять же из-за перестраховки решили провести его следующим образом: на корабле “Союз” с активным стыковочным узлом отправить в космос только одного космонавта, который должен состыковать свой корабль с беспилотным кораблем “Союз” с пассивным стыковочным механизмом. К “осиротевшему” кораблю 7К-ОК(А) № 10 из второй пары кораблей добавили корабль 7К-ОК(П) № 11 из третьей пары и стали готовить оба аппарата к космической экспедиции.

Первым 25 октября 1968 года в космос отправился корабль 7К-ОК(П) № 11, которому присвоили имя “Союз-2”. На следующий день стартовал пилотируемый корабль “Союз-3” (7К-ОК(А) № 10) с космонавтом Георгием Береговым на борту. Хотя собственно стыковка кораблей не удалась, но оба космических аппарата отлетали нормально и тоже выполнили штатный управляемый спуск на Землю.

Теперь предстояло выполнить основную задачу всей программы “Союз” - осуществить на околоземной орбите стыковку двух пилотируемых кораблей и переход через открытый космос из корабля в корабль двух космонавтов. Но в наличии оставался только один корабль из второй партии кораблей “Союз” - 7К-ОК(А) № 12. Где для него взять “собрата” с пассивным стыковочным узлом?

Третья партия кораблей “Союз” была заказана и начала изготовляться, но окончательно они должны были быть готовы только к весне 1969 года. А пилотируемый полет намечали на январь 1969 года.

Вот тогда и вспомнили о находящемся на хранении “полуфабрикате” седьмого корабля еще самой первой партии “Союзов”. Тем более что сроки его хранения уже практически истекли - корабль следовало или отдать “на слом”, или отправить в космос. Его переукомплектовали дополнительным оборудованием, добавили на бытовой отсек пассивный стыковочный узел и вывели на подготовку к предстоящему пилотируемому полету под номером 7К-ОК(П) № 13. Этот корабль и стал тем самым “Союзом-5”, на котором случилось описанное выше “происшествие с космонавтом Борисом Волыновым”.

Автор книги впервые услышал о “происшествии с Волыновым” в 1985 году от преподавателя кафедры 601 Московского авиационного института Виталия Константиновича Безвербого - давнего соратника и сотрудника Василия Павловича Мишина по ЦКБЭМ. Виталий Константинович читал нам лекции по баллистике космических аппаратов. Как-то речь зашла о значении ориентации спускаемого аппарата непосредственно перед спуском пилотируемого корабля в атмосфере. Вот тогда Безвербый и привел пример с полетом космонавта Бориса Волынова на корабле 7К-ОК(П) № 13 (“Союз-5”), рассказав историю окончательной сборки этого космического аппарата из хранившегося на предприятии “полуфабриката” седьмого корабля первой партии 7К-ОК (“Союз”).

Для последующего анализа отметим, что третья партия кораблей “Союз” была изготовлена и успешно слетала в космос, также выполнив во всех случаях управляемый спуск при посадке:

- 7К-ОК № 14 (“Союз-6”) - 11-16 октября 1969 года, космонавты Г.С.Шонин и В.Н.Кубасов провели эксперименты по космической сварке на оборудовании, изготовленном в Институте электросварки Бориса Патона;

- 7К-ОК(П) № 15 (“Союз-7”) и 7К-ОК(А) № 16 (“Союз-8”) - 12-17 октября 1969 года и 13-18 октября 1969 года, групповой космический полет двух экипажей (А.В.Филипченко, В.Н.Волков, В.В.Горбатко и В.А.Шаталов, А.С.Елисеев);

- 7К-ОК № 17 (“Союз-9”) - 1-19 июня 1970 года, 18-суточный полет космонавтов А.Г.Николаева и В.И.Севастьянова.

(Отметим, что в третьей партии изготовление кораблей началось с “бесполого” (не активного и не пассивного) 7К-ОК № 14 - именно он теперь заменил седьмой корабль из первой партии, ставший кораблем 7К-ОК(П) № 13 (“Союз-5”)).

Теперь, проанализировав полеты всех трех партий кораблей 7К-ОК (“Союз”) в период с 28 ноября 1966 года по 19 июня 1970 года, приходим к выводу, что корабли второй и третьей партий все как один благополучно совершили штатные управляемые спуски с околоземной орбиты. “Цепочка” аварийных ситуаций для второй и третьей партий кораблей оказалась разорванной: благодаря конструкторским и технологическим доработкам “Союзы” были существенно усовершенствованы и начали летать с большей степенью надежности.

А вот для всех кораблей из первой партии изготовленных космических аппаратов 7К-ОК (“Союз”) статистика полетов совершенно иная:

- 7К-ОК(П) № 2 (“Космос-133”) - неполадки в ходе полета, баллистический спуск; корабль пропал, считается, что он был автоматически подорван системой АПО;

- 7К-ОК(А) № 1 - потерян при наземном взрыве ракеты-носителя 14 декабря 1966 года;

- 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) - неполадки в ходе полета, баллистический спуск, во время спуска корабль прогорел и разгерметизировался;

- 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) - неполадки в ходе полета, баллистический спуск, по до конца непонятной причине произошел отказ парашютной системы, космонавт В.М.Комаров погиб;

- 7К-ОК(П) № 5 (“Космос-188”) - неполадки в ходе полета, спуск по нерасчетной баллистической траектории, корабль подорван системой АПО;

- 7К-ОК(А) № 6 (“Космос-186”) - неполадки в ходе полета, баллистический спуск;

- 7К-ОК(П) № 13 (“Союз-5”) - при посадке не отделился приборно-агрегатный отсек, баллистический спуск при нештатной ориентации корабля, едва не закончившийся гибелью космонавта Б.В.Волынова.

Если отбросить потерянный во время аварии на Земле корабль 7К-ОК(А) № 1, то картина вырисовывается весьма любопытная: все оставшиеся шесть кораблей из-за комплекса неполадок не смогли совершить управляемый спуск и срывались на баллистический спуск.

Примем во внимание, что это начальный этап эксплуатации корабля, когда “вылезает” множество неполадок и недоделок. Но все шесть кораблей, после многочисленных доработок по ходу испытаний! Почему бы не предположить, что во всех случаях действуют весьма схожие факторы, которые устранить полностью удалось только на второй партии космических кораблей 7К-ОК (“Союз”)?

Так, например, во время работы Государственной комиссии, расследовавшей катастрофу корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) с Владимиром Комаровым на борту, возникло предположение, что основной парашют мог не выйти из контейнера из-за недостаточного усилия вытяжного или тормозного парашютов при определенном угле атаки спускаемого аппарата. Ни экспериментально, ни математически гипотеза вроде бы не подтверждалась. Тем не менее, по итогам работы Государственной комиссии было принято решение установить на спускаемый аппарат специальные аэродинамические щитки, выводящие его на нужный угол атаки - на всякий случай: как говорится, береженого Бог бережет. То есть фактор рискованного угла атаки для всех следующих партий космических кораблей 7К-ОК (“Союз”) был устранен.

Корабли 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) и 7К-ОК(П) № 13 (“Союз-5”) подверглись во время баллистического спуска, мягко говоря, еще и “нетипичному” термическому воздействию. Вспомним хотя бы тот факт, что при осмотре севшего в акватории Аральского моря корабля 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) на его боковых поверхностях были заметны следы такого необычно сильного термического воздействия.

“Послеполетный анализ результатов первой посадки космического корабля “Союз” показал, что причиной прогара было нарушение целостности лобового теплозащитного экрана (щита). По центру щита располагалось технологическое отверстие, которое при сборке закрывалось винтовой пробкой, устанавливаемой на клею. Что случилось с этой пробкой, точно установить не удалось. На льду были найдены только отдельные куски сбрасываемого теплозащитного экрана, распавшегося при ударе о лед. Его основная часть не была обнаружена, несмотря на длительные поиски на льду и под водой. Однако один из кусков щита имел участок резьбы под пробку со следами обгара. Решение было очевидным: исключить технологическое отверстие и сделать щит монолитным, одновременно частично разгрузить за счет установки бобышек, опиравшихся на переднее днище аппарата.

Анализом было установлено также, что некоторые фрагменты боковой тепловой защиты требуют усиления. В связи с этим во всех сомнительных зонах были установлены накладки из фторолона, который сублимирует при температуре около 600 °С, снижая тем самым теплопотоки к поверхности аппарата” [10.27].

Итак, объяснить природу такого сильного перегрева не смогли, поэтому для будущих кораблей просто усилили теплозащиту в критических местах. Фактор “бокового перегрева” был ликвидирован для всех последующих кораблей серии 7К-ОК (“Союз”).

Вполне вероятно, что такому же “нетипичному” термическому воздействию подвергся и исчезнувший корабль 7К-ОК(П) № 2 (“Космос-133”). Скорее всего, он взорвался еще при прохождении плазменного облака, его обломки сгорели - поэтому их при имевшем место тщательном поиске так и не нашли на земле.

А главной причиной баллистического спуска и “нетипичного” термического воздействия вполне могло стать нештатное отделение приборно-агрегатных отсеков на всех кораблях 7К-ОК (“Союз”) из первой партии.

Как спускаемый аппарат корабля 7К-ОК (“Союз”) связан с приборно-агрегатным отсеком? Достаточно прочно: силовая связь между спускаемым аппаратом и приборно-агрегатным отсеком реализована с помощью тонкостенных металлических втулок, которые пропущены через лобовой теплозащитный щит. Внешняя часть этих втулок обгорает при спуске заподлицо с внешней поверхностью щита, при этом его целостность не нарушается.

Кстати, при неотделении штатно приборно-агрегатного отсека от спускаемого аппарата можно предположить и ситуацию, когда неотделившийся ПАО может ударить по внешней поверхности лобового теплозащитного щита и повредить ее. При взрыве двигателей неотделившегося приборно-агрегатного отсека из-за термического воздействия на них при прохождении плотных слоев атмосферы Земли также могут образоваться осколки, которые серьезно повредят щит или даже вообще расколют его. Кто знает, быть может именно такой взрыв со множеством осколков, которые разрушили лобовой теплозащитный щит, стал причиной прогара днища на беспилотном космическом корабле 7К-ОК(П) № 3 (“Космос-140”) при его возвращении на Землю 9 февраля 1967 года?

Итак, телеметрия вполне могла “бодро” сообщать, что прошел отстрел приборно-агрегатного отсека, а на самом деле отсек оставался под днищем спускаемого аппарата. Корабли падали в атмосфере по баллистической кривой с нестандартной ориентацией в плазменном облаке, то есть, скорее всего, вперед “носом”, верхней частью спускаемого аппарата.

Можно предположить, что все “болезни” первой партии кораблей 7К-ОК (“Союз”) в полной мере проявились и на корабле, на котором 23 апреля 1967 года отправился в свой последний космический полет Владимир Михайлович Комаров. А значит, среди этих “болезней” могло быть и несвоевременное отделение приборного отсека на корабле 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”).

Кстати, через много лет после описанного выше “происшествия с Волыновым” сам Борис Валентинович Волынов в интервью корреспонденту RTVi Эмилю Шлеймовичу скажет:

“Когда я увидел, что произошло (не отделился приборно-агрегатный отсек от корабля 7К-ОК(П) № 13 (“Союз-5”) - С.Ч.), то понял, что обречен. Я участвовал в расследовании обстоятельств катастрофы корабля Владимира Комарова двумя годами ранее, и осознал, что оказался в такой же ситуации (!!! - С.Ч.). Мой корабль начал падать на Землю. За иллюминатором я видел жгуты плазмы, видел, как испарялся металл” [10.28].

Значит, Борис Волынов, а может быть и другие космонавты, конструкторы и испытатели космической техники догадывались о настоящей причине гибели космонавта Комарова?

Схожесть “происшествия с Волыновым” с картиной гибели Владимира Комарова отмечал и действительный член (академик) общественной научной организации “Российская академия космонавтики им. К. Э. Циолковского”, академик Европейской академии естественных наук, руководитель работ в области создания ракетно-космической техники, писатель и журналист Александр Железняков в книге “Тайны ракетных катастроф”:

“На высоте десять километров вышел парашют. Кажется, можно было бы вздохнуть спокойно, однако это было еще не все. Стропы основного парашюта начали закручиваться. Все это очень походило на “вариант” Комарова (!!! - С.Ч.). Но в какой-то момент стропы начали раскручиваться в обратную сторону. Потом снова закручиваться и снова раскручиваться. Так продолжалось почти до самой поверхности” [10.13].

(Кстати, и само “происшествие с Волыновым” вовсе не было уникальным в истории советской пилотируемой космонавтики. Еще в ходе первого полета человека в космос 12 апреля 1961 года в весьма похожей ситуации оказался и первый космонавт нашей планеты Юрий Алексеевич Гагарин. Согласно расчетной схеме полета, после ориентации корабля “Восток” по Солнцу, на нем должна была включиться ТДУ (тормозная двигательная установка). После этого по программе полета должно было произойти разделение приборного отсека и спускаемого аппарата, в котором находился Юрий Гагарин. Шарообразная капсула “Востока” с космонавтом по баллистической траектории должна была устремиться к Земле. Но этого не произошло. О том, как в реальности происходил спуск с околоземной орбиты корабля “Восток”, рассказал сам Юрий Гагарин в отчете Государственной комиссии:

“Я почувствовал, как заработала ТДУ (тормозная двигательная установка - С.Ч.). Через конструкцию ощущался небольшой шум. Я засек время включения ТДУ. Включение прошло резко. Время работы ТДУ составило точно 40 секунд (преждевременное отключение ТДУ привело к недобору тормозного импульса - 132 метра в секунду, вместо расчетных 136 метров в секунду). Как только включилась ТДУ, произошел резкий толчок, и корабль начал вращаться вокруг своих осей с очень большой скоростью. Скорость вращения была градусов около 30 в секунду, не меньше. Все кружилось. То вижу Африку, то горизонт, то небо. Только успеваю закрываться от Солнца, чтобы свет не падал в глаза. Я поставил носик к иллюминатору, но не закрывал шторки.

Мне было интересно самому, что происходит. Разделения нет. Я знал, что по расчету это должно было произойти через 10-12 секунд после включения ТДУ. По моим ощущениям, больше прошло времени, но разделения нет...

Я решил, что тут не все в порядке. Засек по часам время. Прошло минуты две, а разделения нет. Доложил по КВ каналу (коротковолновая радиосвязь - С.Ч.), что ТДУ сработала нормально. Прикинул, что все-таки сяду, тут еще все-таки тысяч шесть километров есть до Советского Союза, да Советский Союз тысяч восемь километров, до Дальнего Востока где-нибудь сяду. Шум не стоит поднимать. Как мне показалось, обстановка не аварийная, ключом я доложил “ВН” - все нормально. Лечу, смотрю - северный берег Африки, Средиземное море, все четко видно. Все колесом крутится, - голова, ноги. В 10 часов 25 минут 37 секунд должно быть разделение, а произошло в 10 часов 35 минут”.

Только в плотных слоях атмосферы стальные ленты креплений, которые связывали спускаемый аппарат и приборный отсек “Востока”, перегорели под действием высоких температур. Шарообразный отсек с космонавтом, наконец, стабилизировался и дальше уже спускался по штатной схеме посадки.

Интересно, что аналогичная неисправность возникла и при полете четвертого советского корабля спутника 9 марта 1961 года, когда в космос запустили собаку Чернушку. Известный писатель, популяризатор и историк космонавтики Антон Первушин в книге “Юрий Гагарин. Один полет и вся жизнь” пишет:

“Сам полет прошел хорошо. Но после торможения не отстрелилась гермоплата кабель-мачты, из-за чего спускаемый аппарат не отделился от приборного отсека - это могло обернуться гибелью корабля. Из-за высокой температуры при входе в атмосферу кабель-мачта сгорела, и разделение все-таки произошло” [10.29].

Понятно, что после такого происшествия инженеры-испытатели и конструкторы самым тщательным образом должны были заняться системой разделения спускаемого аппарата и приборного отсека корабля-спутнгика. Чтобы в следующем полете -контрольном перед предстоящим запуском в космос человека! - ничего подобного уже не случилось. Но...

Снова процитируем книгу Антона Первушина:

“Сделав один виток по орбите, корабль (пятый советский корабль-спутник с собакой Звездочкой на борту, запущенный в космос 25 марта 1961 года - С.Ч.) совершил мягкую посадку на территории СССР, в 45 километрах от города Воткинска. В полете опять не отделился герморазъем кабель-мачты, из-за чего перелет расчетной точки посадки составил 660 километров” [10.29].

Ну, теперь уж точно после двух одинаковых подряд аварий нужно особенно тщательно проанализировать, почему не было штатного разделения приборного отсека и спускаемого аппарата. Наверняка кто-то и что-то делал, но... Но в космос полетел Юрий Гагарин, и неисправность третий раз подряд (!!! - С.Ч.) повторилась в его полете. И сразу возникает масса вопросов к тем, кто проектировал космические корабли и готовил их к старту на Байконуре. У вас, дорогие товарищи, есть хоть какая-то ответственность за дело, которое вы должны делать?).

Но почему же сам Владимир Комаров ни словом не обмолвился во время доклада из космоса, что не произошло отделение приборно-агрегатного отсека?

Во-первых, телеметрия сообщала об успешном разделении, и космонавт мог понять, что что-то неладно уже только когда началось кувыркание спускаемого аппарата космического корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) в набегающем воздушном потоке. Тем более что антенна на левой солнечной батарее, свернутой из-за зацепления об экранно-вакуумную изоляцию, была не видна из иллюминатора спускаемого аппарата.

Во-вторых, Владимир Комаров наверняка попытался доложить об этой серьезной аварии в Центр управления полетом, но радиосвязь из-за вхождения корабля в плазменное облако шла с большими помехами, а потом и вовсе прервалась.

Кстати, и сам последний сеанс связи Владимира Комарова во многих источниках описывается по-разному. Вот что пишут о последнем диалоге космонавта Комарова с Землей Василий Григорьевич Лазарев и Михаил Федорович Ребров в книге “Испытатель космических кораблей”:

“Девятнадцатый виток полета... Земля запросила: “Подключены ли термодатчики?” И сообщила, что все команды проходят нормально. Руководитель полета попросил докладывать обо всем, что происходило там, на орбите, в эти последние минуты полета.

- Двигатель отработал 146 секунд, корабль был сориентирован правильно... Все идет нормально. Нахожусь в среднем кресле, привязался ремнями... Не волнуйтесь, датчики подключены.

- Как самочувствие, “Рубин”?

- Самочувствие отличное, все нормально... Произошло разделение.

Земля подтвердила: “Приняли разделение”.

Затем связь прекратилась” [10.30].

А вот как описывает последний доклад с околоземной орбиты командира корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) Борис Черток в книге “Ракеты и люди”:

“Последний доклад Комарова уже на посадочном витке мы прослушивали с трудом - прошло разделение. Передача шла через щелевую антенну спускаемого аппарата.

- Двигатель проработал 146 секунд. Выключение прошло в 5 часов 59 минут 38,5 секунды. В 6 часов 14 минут 9 секунд прошла команда “Авария- 2”. Далее доклад потонул в шумах.

Первым очнулся Раушенбах:

- Все понятно! Двигатель причаливания и ориентации не справился с возмущающим моментом из-за несимметрии (корабля, поскольку левая солнечная батарея на нем была в свернутом положении - С.Ч.), и гироскоп выдал команду “Авария-2” после восьмиградусного ухода (корабля от расчетных значений траектории полета - С.Ч.). Но это не страшно -тормозной импульс полноценный. Только теперь после команды “Авария” мы сорвемся с управляемого спуска на баллистический. Система ориентации выключена.

- Разделение пройдет по термодатчикам, -передал я Мишину. Тут же прошел доклад по “громкой”:

- Есть разделение по термодатчикам! Время 6 часов 15 минут 14 секунд. Группа анализа успела разобраться и доложила, что гироскоп КИ-38 вышел на восьмиградусный контакт в 6 часов 14 минут 09 секунд. СКД сработал нормально. Разделение прошло” [10.4].

Книга Василия Лазарева и Михаила Реброва писалась примерно через десять лет после событий 1967 года, воспоминания Бориса Чертока - вообще через четверть века, в середине 90-х. Поэтому вряд ли авторы - при всем уважении к ним - могли дословно передать последние слова Владимира Комарова. Большие сомнения, честно говоря, вызывает хронометраж с точностью до половины секунды, который космонавт якобы вел с борта корабля 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”).

Важно отметить тот факт, что система управления кораблем не справлялась с возмущениями. После выдачи тормозного импульса 7К-ОК(А) № 4 (“Союз-1”) отклонился от сориентированного состояния - вместо того, чтобы лететь кормовой частью вперед, он перед входом в атмосферу завалился “на бок”. Вот тут-то бортовая автоматика и выдала команду “Авария-2”, отключив систему управления спуском. Даже до разделения отсеков уже ясно, что спуск корабля будет баллистическим.

О причинах прохождения команды “Авария-2” читаем в одной из работ по истории космонавтики:

“Незадолго до входа в атмосферу случилась очередная неприятность - казалось бы, мелкая, но с тяжелыми последствиями. Из-за нераскрывшейся батареи произошло небольшое возмущение на спускаемый аппарат, и он слегка отклонился от курса. Всего на несколько градусов. Автоматика это поняла и сформировала команду “Авария-2” [10.2].

Иначе, чем Василий Лазарев и Михаил Ребров, описывает последний доклад Владимира Комарова и Юрий Зайцев, действительный академический советник Академии инженерных наук Российской Федерации:

“Последние слова, которые были приняты на Земле: “Я - Рубин! Сейчас будет разделение...” Имелось в виду разделение отсеков (космического корабля 7К-ОК № 4 (“Союз-1”) - С.Ч.). Затем голос космонавта утонул в шуме помех...” [10.31].

Аналогичной версии придерживается и А.Борисов в своей статье “Звездный рейс Владимира Комарова. Версия причины “Трагедии-1”, опубликованной в журнале “Новости космонавтики” в мае 1999 года:

“Приближался момент отстрела бытового и приборно-агрегатного отсеков. Последние слова космонавта, которые были приняты на Земле: “Я -“Рубин”! Сейчас будет разделение...”. Имелось в виду разделение отсеков. Затем голос утонул в шуме помех.”

Существует и такая версия последней беседы Комарова с Центром управления полетом:

“Союз” произвел торможение точно над расчетной точкой. Вскоре после этого космонавт вышел на связь с кораблем наблюдения в Средиземном море. Именно этот сеанс считается последним. Голос у Комарова бодрый, но, по понятым причинам, усталый. Он отрапортовал о тормозном импульсе с использованием “лунной ориентации”, занял среднее кресло и ждет, когда под действием тепловых датчиков произойдет разделение спускаемого и агрегатного отсека.

Последние слова: “Передайте всем... (помехи) произошло разделение...” Все, он возвращался на Землю!” [10.32].

Существуют и другие, в корне отличные версии последнего разговора Владимира Комарова с Землей.

Вспоминает подполковник Валентин Светлов:

“Я во время полета Владимира Комарова через смену дежурил на связи в Евпатории, в Центре управления полетом. Примерно в половине второго ночи 24 апреля в ЦУПе возникло замешательство после поступившего из Москвы указания руководству полетом: “Всем быть на связи, в готовности к немедленному замыканию на борт “Союза-1”!”

И действительно, через несколько минут в динамиках что-то зашуршало, защелкало, и властный мужской голос произнес: “Говорите, корабль - на связи!”

И все мы, сидящие и стоящие в зале ЦУПа, услышали голос (председателя Совета Министров СССР. - С.Ч.) Алексея Николаевича Косыгина:

- Товарищ Комаров, здравствуйте. Как слышите меня?

- Здравствуйте. Слышу вас нормально.

Косыгин продолжал:

- Мы внимательно следим за вашим полетом. Мы знаем о том, что вы столкнулись с трудностями, и принимаем все меры для их устранения...

На эту фразу Комаров не