КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Сказание о Рокоссовском (fb2)


Настройки текста:



Иван Иулианович Свистунов СКАЗАНИЕ О РОКОССОВСКОМ



Ордена Трудового Красного Знамени Военное издательство Министерства обороны СССР

Москва — 1976



Теперь он смотрит с портретов и фотографий, красивый мужественный человек.

Теперь во многих тысячах книг и статей, рассказывающих о великих подвигах Советских Вооруженных Сил, его имя по праву стоит в блистательном ряду прославленных наших полководцев.

Теперь как реликвии хранятся в музее и его парадный мундир с золотом маршальских звезд, с сиянием бесчисленных боевых наград, и фанфарные трубы, возвещавшие о начале Парада Победы, которым он командовал.

Теперь навсегда вложена в ножны его боевая шашка, полвека верно служившая родному народу.

Теперь на Красной площади в Кремлевской стене навечно замурована урна с его прахом.

А современники знали его живым.

И о живом человеке этот рассказ.

Слава вам, чудесные советские люди!

Я счастлив, что был вместе с вами все эти годы.

И если я смог что-то сделать, так это благодаря вам.

К. К. Рокоссовский




«СЛУШАЙТЕ ВСЕ!»

Сквозь легкую, живую, трепещущую сетку дождя, такого ненужного в это праздничное летнее утро, виднелась серая молчаливая громада ГУМа. Справа то витыми, то причудливо чешуйчатыми пряничными куполами и немеркнущим золотом крестов красовался — правильно сказано: песня, запечатленная в камне, — храм Василия Блаженного. Слева темно-красным, почти черным, вековой кладки кирпичом, обожженным временем, высился Исторический музей.

Темнели под дождем зеркала красного полированного гранита и черного лабрадора Мавзолея; серебристые, словно в легком инее, вдоль нерушимой Кремлевской стены стояли ели.

Красная площадь!

Каждый раз, когда он приходил на Красную площадь, его охватывало неизъяснимое волнение. Все было в этом чувстве: и сыновья любовь к Родине, и гордость за ее прошлое, и гордость за сделанное людьми уже его поколения, и сознание причастности ко всему, что происходит в стране, в мире.

Сколько столетий и событий пронеслось над площадью!

Здесь, с Лобного места, обращался к ратникам Иван Грозный, отправляясь в поход на татарских ханов.

По Красной площади проехали в Кремль Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский во главе своих войск, освободивших Москву от иностранных захватчиков.

Она видела мятежные головы казненных стрельцов.

На Красной площади выступал Владимир Ильич Ленин перед бойцами, уходившими на фронты гражданской войны.

На этой площади проходили военные парады Красной Армии, родной армии, год от года наливавшейся силой и мощью.

Сюда, на Красную площадь, в дни народных торжеств из всех концов столицы текли ликующие колонны москвичей, расцвеченные знаменами, транспарантами, цветами, поднятыми над головой.

Здесь 7 ноября 1941 года, когда гитлеровские орды подошли к Москве и над нашей столицей нависла смертельная опасность, к советским воинам были обращены слова:

«Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!» И воины прямо с площади шли на фронт, в бой!


...Рокоссовский видел Красную площадь не только в дни парадов и народных праздников. Он видел ее осенью сорок первого года. Тогда шел снег. Но мелкий, холодный, сырой. Мгла, серая и промозглая, запятнала купола Василия Блаженного, легла на замерший, молчаливый, опустевший ГУМ, на камуфляж, так изменивший привычный вид дорогих всем нам мест.

Большая судьба у Красной площади.

Но не было дня в ее истории значительней и торжественней сегодняшнего. Позади осталась Великая Отечественная война. Испытания железом и огнем, коварством и жестокостью выдержал советский народ. Многими миллионами жизней своих сыновей и дочерей заплатил он за победу над врагом.

И вот сегодня — Парад Победы!

Огромные алые стяги волнуются и полыхают на ветру,

Красочные гербы союзных республик подобны волшебным исполинским птицам.

На гранитных трибунах у Кремлевской стены праздничное оживление. Здесь депутаты Верховных Советов СССР и РСФСР, члены ЦК партии, народные комиссары, прославленные рабочие-стахановцы, знатные колхозники, Члены дипломатического корпуса, генералы и офицеры военных миссий, иностранные гости...

А за пределами Красной площади, во всех уголках советской земли, да и во всем мире, миллионы людей замерли сейчас у радиоприемников и репродукторов.

Ждут!


...На вороном тонконогом красавце он, в свои неполные пятьдесят лет, сидел привычно и по-юношески ловко. Всю жизнь он любил лошадей. С того далекого августовского дня четырнадцатого года, когда молодым рослым голубоглазым рабочим парнем, которого мировая война сделала драгуном, он впервые вскочил вот на такого же скакуна.

Как давно это было!

Большая жизнь его шла, говоря языком конников, быстрым аллюром: бои, походы, учения, короткие передышки и снова бои, походы...

Многие годы его жизни связаны с конницей.

И рысью, и галопом — марш-марш! — шла его жизнь. Командовал кавалерийским эскадроном, кавалерийским полком, кавалерийской бригадой, кавалерийской дивизией, кавалерийским корпусом...

Вот и сейчас тоже на коне будет командовать Парадом Победы.


Вороной красавец словно понимал всю неповторимую необычность происходящего и гордился своим седоком, чувствовал знакомую уверенную руку и ласковое прикосновение шенкелей. Косил темно-лиловым выпуклым гневно-озорным глазом, насторожив маленькие уши, чутко прислушиваясь к каждому легкому движению всадника. Только нервные молнии пробегали по потемневшим от дождя бокам и крупу.

...Всю минувшую войну Константин Рокоссовский посылал в бои механизированные и танковые дивизии, корпуса, армии, воздушные армады. По истерзанным прифронтовым дорогам и фронтовому бездорожью днем и ночью носился на «эмках», «виллисах», ЗИСах.

Моторы, двигатели, колеса... 

Но сердце кавалериста все равно хранило верную и неизменную любовь к лошади. Что машина! Машина — мертвый металл, тупая резина, вонючий бензин.

А конь — живое, одухотворенное существо с горячей нетерпеливой кровью, с блестящими умными глазами, с гордой, изящной, чуть кокетливой поступью, с музыкальным — словно на рояле играет — цокотом копыт.

Хорошо, что он выезжает командовать Парадом Победы, как и подобает кавалеристу, на коне!

Пусть война давно стала войной моторов, пусть коннице почти уже не остается места на поле боя. Пусть! А все же сохранилась славная традиция: командующий и принимающий парад на Красную площадь выезжают на конях.

Он ласковой рукой похлопал по изогнутой шее своего коня:

— Гордись, приятель!


Каким торжественным был тот день! Хотя Рокоссовский и знал, что многое еще будет — конечно, будет! — впереди, все же понимал: наступивший день — самый главный в его жизни. Если бы он не презирал выспренность и сусальную торжественность, то сказал бы, что это — апофеоз!

...Он занял место на особой площадке перед Мавзолеем для движения навстречу принимающему парад. На Красной площади и на прилегающих к ней улицах и площадях выстроились войска Действующей армии и Московского гарнизона.

Без пяти минут десять. На трибуну Мавзолея поднялся Верховный Главнокомандующий Сталин, за ним — Молотов, Калинин, Ворошилов...

Сейчас проиграют куранты — и он поскачет к центру площади навстречу Жукову.

Замерла площадь. Притихли трибуны. Окаменело стоят войска.

Словно отлитый из вороненой стали, недвижим все отлично понимающий конь.

Куранты бьют 10 часов.

Из Спасских ворот на белоснежном коне выехал принимающий Парад Победы трижды Герой Советского Союза Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков. Уверенно, плотно слившись с белым красавцем, сидит маршал.

«Сразу видно старого кавалериста», — про себя отметил с удовлетворением Рокоссовский.

То, что Парад Победы принимает кавалерист, было для него еще одной радостью.

Он поскакал навстречу принимающему парад. Молодо и торжественно звучали слова его рапорта:

— Товарищ Маршал Советского Союза! Войска Действующей армии, Военно-Морского Флота и Московского гарнизона построены для парада...

Вот они вдвоем с Жуковым скачут вдоль фронта застывших войск, здороваются с солдатами, сержантами, офицерами, генералами — ветеранами отгремевшей войны.

Войска одеты в новую, парадную, только что пошитую форму. Блестят золотом погоны. Блестят золотом и бронзой бесчисленные звезды, ордена, медали. Блестят нашивки, пуговицы.

Ветераны. Герои. Победители!

Спешившись, Георгий Константинович Жуков молодцевато и энергично поднялся на трибуну Мавзолея и начал речь.

Рокоссовский вслушивался в слова Жукова, всматривался в суровые и мужественные черты его волевого солдатского лица и думал, что многие годы его военной жизни связаны с этим человеком. Где только не пересекались их пути в дни мира и в дни войны! Ленинград, Украина, Минск, Сталинград, Курская дуга, белорусская земля, битва за Берлин...

Как хорошо, что в такой день снова сошлись их пути, сошлись на Красной площади! Прошли все бои, все сражения, а остались живы, здоровы и проскакали по Красной площади, торжествуя великую победу, и все войска, вся Москва, весь мир слышали — замечательная штука радио! — цокот копыт их боевых коней.

Стоило воевать! Стоило жить!

Вот на середину Красной площади выходит сводный военный оркестр. Что там ни говори, а военная музыка — лучшая музыка в мире!

Тысяча четыреста труб победоносно и ликующе гремят: «Славься, русский народ!»

Рванулся в московское небо артиллерийский салют. Пятьюдесятью залпами благодарная Родина приветствовала доблестную армию-победительницу.

Радостная, по всей площади прокатилась команда:

— К торжественному марр-шшу!

Двинулись сводные полки фронтов. Идут в том же порядке, как и воевали, — с севера на юг, от Баренцева до Черного моря. Впереди своих воинов — командующие фронтами.

Шествие открывает Карельский фронт. Маршал Советского Союза Кирилл Афанасьевич Мерецков шагает бодро, уверенно. Полку предшествуют знаменосцы. На каждом знамени светятся боевые ордена, которыми награждены части за подвиги во славу родной земли.

За Карельским фронтом — Ленинградский. Впереди Маршал Советского Союза Леонид Александрович Говоров. По-обычному строгое, сухое, замкнутое лицо. Ни волнения, ни переживаний не видно на нем. Словно вот так ежедневно выводит Леонид Александрович свои войска на Красную площадь. Крепкие, закаленные нервы у маршала! 

Приближается 1-й Прибалтийский. Даже издали видно, как весело и довольно блестят выпуклые, по-восточному яркие глаза на добродушном лице генерала армии Ивана Христофоровича Баграмяна. Как тут не вспомнить: далекий Ленинград середины двадцатых годов, его звон, шум и праздничное оживление, и они, молодые, веселые, красивые, в новой командирской форме, гуляют с Ованесом Баграмяном по Невскому проспекту.

3-й Белорусский. Твердо шагает Александр Михайлович Василевский. Хорошо ведет своих бойцов маршал. Недаром в свое время семь лет командовал полком.

А вот — спокойней, сердце, спокойней! — сводный полк 2-го Белорусского фронта. Его фронта.

Впереди надежный помощник в ратных трудах, большой души человек генерал-полковник Кузьма Петрович Трубников. Как хочется хоть словом, хоть взглядом ободрить ветерана!

Смелей, Кузьма свет Петрович! Смелей!

Отлично держится старый солдат. Не зря рядовым ел он хлеб в лейб-гвардии Семеновском полку, не зря носил на солдатской гимнастерке четыре Георгиевские медали и четыре Георгиевских креста.

Знаменосцы, шагающие впереди сводного полка, несут знамена. В этих знаменах — его жизнь, большая часть жизни. Пять орденов на знамени Сивашской дивизии.

В рядах сводного полка шагают бойцы и офицеры Бобруйской стрелковой дивизии. Славный у нее боевой путь: сражалась за Москву и дошла до города Ростока на далеком берегу Балтики.

Идут солдаты, офицеры, генералы. Идут под знаменами фронта воины, с которыми он знал и горечь неудач, и радость побед. Знакомые, родные лица. Вот шагает Павел Иванович Батов — верный, испытанный друг и соратник. Сколько дней и ночей провели они вместе на фронте! 

Один день на фронте считается за три дня. Ошибочная бухгалтерия! И тридцать мирных дней не сравнятся с одним фронтовым.

Вот шагают Иван Тихонович Гришин, Иван Иванович Федюнинский, Василий Степанович Попов...

Проходит 1-й Белорусский фронт, за ним 1-й Украинский...

Полк за полком, фронт за фронтом.

Внезапно смолкает оркестр. Резкая дробь барабанов. К трибуне приближается колонна бойцов. У каждого в руках — немецкое, захваченное в боях, знамя. Двести плененных вражеских знамен несут солдаты.

Поравнявшись с трибуной, бойцы делают поворот направо и бросают вражеские знамена на мокрые камни к подножию Мавзолея.

Среди них и личный штандарт Адольфа Гитлера.

Лежат знамена поверженных гитлеровских войск, столько лет наводивших ужас на всю Европу!

...Прошли войска Московского гарнизона, сводный полк Наркомата обороны, слушатели военных академий. Пронеслась сводная конная бригада во главе с генерал- лейтенантом Кириченко.

Молодцы конники! Красиво прошли! Как музыкален хрустально-стальной звон точеных конских копыт на омытой дождем брусчатке!

...Только два часа длился Парад Победы. А сколько переживаний, мыслей, воспоминаний, чувств вместили в себя сто двадцать быстро промчавшихся минут.

И остались в памяти на всю жизнь.


ГЕОРГИЕВСКИЙ КРЕСТ

На западе от Москвы, среди бескрайних полей, среди сказочных лесов и перелесков расположился небольшой русский город.

Сотни лет стоит он на исконной нашей земле, как страж, зорко глядящий на запад, откуда так часто шли к нам в давние и не такие уж давние времена непрошеные гости.

Имя у этого городка русское — Великие Луки.

В Великих Луках, в семье железнодорожного машиниста поляка Константина Рокоссовского и его русской жены Антонины, в середине последнего десятилетия прошлого века родился мальчик.

Назвали его Константином.


Пройдут многие годы. Константину Константиновичу Рокоссовскому снова доведется побывать в тех родных местах. Ничего не сохранила память о далеком детстве. Но на всю жизнь осталось в душе чувство неразрывного родства с мягкими неяркими красками озерного края, с его ельниками и березниками; с задумчивыми, застенчивыми речушками, прячущимися в камышах, с нежной ласковой акварелью его неба.

Вероятно, это и есть чувство Родины.


Через несколько лет после рождения сына семья Рокоссовских переехала в Варшаву.

В Варшаве, в те годы находившейся под властью русского императора, Рокоссовские жили как все трудовые рабочие люди. Отец водил поезда по Варшавско-Венской железной дороге, мать воспитывала детей.

Осиротев в четырнадцать лет, Константин Рокоссовский сам стал добывать свой хлеб. Тяжелый хлеб чернорабочего, ткача, каменотеса.

Потом, уже в зрелые годы, Константин Константинович Рокоссовский полюбил спорт, по утрам делал зарядку, увлекался плаванием, хорошо играл в теннис.

Но в те отроческие и юношеские годы он не занимался спортом. Не бегал по футбольному полю, не вертелся на турнике, не выполнял замысловатых упражнений на параллельных брусьях.

Не спорт, а труд каменотеса раздвинул его грудную клетку, налил металлом мускулы.


Он любил книги. Любил стихи. Любил входивший тогда в моду кинематограф.

И любил лошадей.

Когда в его сердце вошла эта на всю жизнь оставшаяся любовь?

Может быть, тогда, когда он впервые увидел, как мчатся по Маршалковской легкие нарядные санки и рослые выхоленные кони, распустив по ветру хвосты и гривы, мечут из-под копыт комья смерзшегося снега и грязи.

Или когда он смотрел, как тянутся на товарную станцию и за Вислу, в предместье Варшавы Прагу, громыхающие на булыжнике кованые фуры, запряженные тяжелыми и мохнатыми мамонтоподобными брабансонами.

Но верней всего, это произошло тогда, когда с завистью и восхищением смотрел он на пана Ковальского, отправляющегося на загородную прогулку. Пан Ковальский жил на соседней улице в особняке, огороженном высоким забором, утыканным вершковыми гвоздями.

По утрам пану подавали оседланную лошадь. Сам пан был тощим и плюгавым, но конь под ним поражал великолепием всех своих статей. Золотисто-огненной масти, с коротко подстриженным хвостом и гривой, он нетерпеливо перебирал тонкими изящными ногами, картинно изгибал лебединую шею и не менее картинно грыз удила.

«Вот бы проскакать на таком!» — мечтал Константин.


Пройдет полвека, пройдет почти вся жизнь. Многое изменится вокруг, во многом изменится и он сам. На смену одним привязанностям и пристрастиям придут другие. Река жизни течет. Меняются ее берега, открываются новые дали, и то, что вчера казалось важным и нужным, сегодня вспоминается с улыбкой. Диалектика.

Но неизменной и постоянной оставалась его любовь к лошадям. Любил ласково похлопать рукой по лоснящейся, теплой, вздрагивающей шее коня, почувствовать, как бережно теплыми влажными губами берет он с протянутой ладони кусочек сахару, радостно было видеть, как волнуется конь, с нетерпением ожидает, когда он наконец вденет ногу в стремя и легко вскочит в седло.

В восемнадцать лет Константин Рокоссовский был высоким, крепким, ловким парнем.

Когда грянула война с Германией, и всех мужчин начали переоблачать в штаны и гимнастерки цвета хаки, и на всех перекрестках мальчишки-газетчики истошными голосами кричали о зверствах пруссаков и о Вильгельме Кровавом, он, не предаваясь долгим размышлениям, решил добровольцем идти на фронт.

Жажда героического? Романтика ратных подвигов? Или просто понравилось, как лихо скачут гусары в своей нарядной форме и как ослепительно горят на солнце и победно гремят золотые трубы военного оркестра?..

Пришел в воинское присутствие, где теснились перепуганные, удрученные призывники.

— Хочу на фронт!

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать! 

Рано еще. Призываем с двадцати одного года.

— Так я вон какой...

Действительно, «мальчик достань воробушка»!

Согласились. Пушечное мясо нужно царю-батюшке.

— Только меня в кавалерию. Я люблю лошадей.

— Можно. Будешь служить в драгунском полку.

Уже на следующий день вахмистр эскадрона одобрительно крякнул, глядя на статного новобранца:

— Эк как вымахал! Знатным будешь драгуном!

Вахмистр не ошибся. Угадал в молодом парне будущего истого кавалериста.


Кавалерия в те давние времена была если и не основным, то, во всяком случае, самым нарядным и боевым родом войск: гусары, драгуны, уланы, донские, кубанские, терские, оренбургские, забайкальские и прочие казачьи полки.

Выносливый, понятливый, смекалистый, Константин Рокоссовский постигал военную науку быстро и легко. Вскоре, получив винтовку, пику и шашку, он впервые вскочил на злобно грызущего удила и брызжущего сумасшедшей пеной жеребца.

Так он стал рядовым 5-го Каргопольского драгунского полка 5-й кавалерийской дивизии.

Началась первая в его жизни война.

Немецких солдат драгуны почему-то называли бошами («Бей боше́й, как вшей»). Немцы кавалеристами показали себя неважными, тяжело хлюпали на жирных и ленивых лошадях — это он заметил сразу. Да и воевали они довольно тупо, без выдумки.

Запомнилось, как осенью четырнадцатого года возле Лодзи немцы хотели окружить русские войска. Но промахнулись. Целый их корпус тогда угодил в русское кольцо. Едва ноги унесли, и то, конечно, не все.

За осенние бой первого года войны драгун Константин Рокоссовский получил свою первую боевую награду— Георгиевский крест.

В восемнадцать лет!

Чем запомнились ему три года первой мировой войны, что они ему дали?

Дали солдатскую выучку, мастерство кавалериста, привили любовь к военной службе.

Дрались драгуны по присяге: не щадя живота своего.

Прогремит команда: «Шашки вон, пики к бою!» — и несется эскадрон в конный бой, разит противника.

Сандомир, Висла, Поневеж, Шавля, Ковно...

Бои, награды, разведки, благодарности, конные атаки, поощрения, рукопашные схватки...

Воевал знатно!


В промежутках между боями нижних чинов драгунского полка, дабы не предавались неположенным размышлениям, заставляли бубнить под руководством унтера указанную начальством молитву: «Спаси, господи, люди твоя и благослови достояние твое, победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу на сопротивные даруя и твое сохраняя крестом твоим жительство...»

Молитву затвердили, но не ясно было, что означают слова «на сопротивные даруя» и «твое сохраняя крестом твоим жительство»?

Жительство, а проще говоря, жизнь начальству они сохраняли отнюдь не крестом, а самой обыкновенной шашкой да еще пикой, тоже мало похожей на крест.

Шла война. Шла фронтовая солдатская жизнь. В душу молодого драгуна по-пластунски вползали мучительные, казалось неразрешимые, сомнения. Кому нужна кровавая бойня? За какие такие провинности начальство приказывает рубить шашками и топтать конскими копытами таких же, как он сам, молодых ребят? Разве только за то, что родились они на берегах Рейна или в лесах Баварии? 

За что он воюет?

— За веру! — привычно поучал унтер-офицер Шалаев, за свирепость характера и окаянные кулаки прозванный солдатами Дракозубом. Приказывал: — Повторяйте, сукины сыны, архангелы! — И сипло бубнил: — «Спаси, господи, и помилуй родителей моих, родственников, начальников и благодетелей». Поняли, гавриилы, Начальников и благодетелей.

Нет, вера его мало трогала. Что вера? Мертвые камни костелов и церквей, которые еще никого не спасли и не защитили; хитроумные, лукавые ксендзы; мордастые, трусливые, ошивающиеся в тылах возле сестер милосердия полковые попы.

— За царя! — заученно сипел унтер-офицер Дракозуб, клеймя нерадивых слушателей. — Чтоб знали назубок: «Победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу...»

Где он, этот благоверный царь-император? В неведомом Санкт-Петербурге, ставшем недавно Петроградом? Что знает он о царе? Разве только солдатскую байку, которая обошла все окопы после того, как Николаю повесили на грудь Георгиевский крест: дескать, царь-батюшка с Егорием, а царица-матушка с Григорием.

Нет, неохота умирать за такого царя!

— За отечество! — И унтер-офицер Дракозуб многозначительно поглядывал в сторону инородцев.

Отечество! Не сыном, а пасынком чувствовал он себя в отечестве, где высокомерное, дворянской кости офицерье безрассудно распоряжалось тобой и твоей жизнью, где тыловые зажравшиеся крысы наживались на твоей крови, где даже слова «нижний чин» произносились сквозь зубы, как ругательство.

Не такое уж для него это было отечество!


Семнадцатый год пришёл с весенними ветрами революции, с кумачовым буйством знамен.

С песней:


Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног.
Нам не нужно златого кумира,
Ненавистен нам царский чертог...

Семнадцатый год пришел с хрипотой и жаром солдатских митингов, с раскатистым громом лозунгов: «Мир хижинам — война дворцам!», «Мы наш, мы новый мир построим!».

Константин Рокоссовский встретил семнадцатый год с радостным волнением, охваченный ожиданием перемен. Бурлила страна, бурлил полк. Ораторы и агитаторы, газеты и листовки, митинги и собрания. Кадеты, оборонцы, социалисты, эсеры, меньшевики, большевики...

Как разобраться в этом весеннем потоке? Каким словам верить? Какая дорога правильная?

Было у них в полку несколько солдат, один из Питера, слесарь, второй из Риги, латыш, третий из Сибири, из-под Читы. Еще раньше, до революции, драгуны между собой, втихомолку, чтобы не дошло до начальства, называли их «политиками».

Теперь «политики» уже не скрывали своих взглядов, называли себя большевиками, ругали министров-капиталистов и самого Керенского. 

Рокоссовский внимательно прислушивался к их словам, читал газеты и листовки, которые они раздавали солдатам. И все чаще в их речах и в газетах встречалось одно и то же имя — Ленин.

В великой разноголосице тех дней, в первозданном хаосе лозунгов, обещаний, призывов, деклараций, посулов, угроз, программ и воззваний все убедительней и побеждающе звучали лозунги: «Долой войну!», «Вся власть Советам!».

Пришел день — и Советы взяли власть в свои руки. Свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция. Политическая школа весны, лета и осени семнадцатого года закончилась. Теперь надо было принимать решение на всю жизнь: с кем ты?

В конце концов солнце побеждает тьму, правда побеждает ложь, пшеница отделяется от плевелы. Умом и сердцем Рокоссовский понял: большевики за народ, за счастливую жизнь народа. А он вышел из народа, из трудовых его недр. Был сыном народа. Значит, и он большевик!

А первый долг большевика — бороться за власть Советов. Значит, прямой у него путь — в добровольческий полк Красной революционной гвардии.

И драгун Константин Рокоссовский стал бойцом-красногвардейцем.


ЖЕЗЛ МАРШАЛА

В те памятные революционные дни, когда большинство царских офицеров стало на службу контрреволюции, солдаты сами выбирали из своей среды командиров.

Выбирали командиров и в отряде Красной гвардии, где служил Константин Рокоссовский. На шумном жарком многоголосом солдатском собрании, когда дело дошло до избрания помощника начальника отряда, кто-то из пожилых драгун, знавших Рокоссовского еще с четырнадцатого года, крикнул:

— Давай Коську Рокоссовского!

Его поддержали дружно, горячо, весело:

— Подойдет!

— Парень правильный! Соображает, что к чему!

— Душа открытая, а шашка вострая!

Голосовали единодушно «за»!

Так Константин Рокоссовский по воле своих же товарищей, красных конников, стал помощником начальника Каргопольского красногвардейского кавалерийского отряда. С этого началась военная карьера Рокоссовского.

В его солдатской сумке, незримый, уже лежал жезл маршала. 

Гражданская война!

Какое грозное, вихревое, огнедышащее время! «Пролетарий, на коня! » — брошен клич.

Из края в край огромной, на полмира раскинувшейся, взбудораженной и бурлящей страны, по всем ее бесчисленным фронтам, в шлемах, как былинные богатыри, носились красные конники, и слепящие кривые молнии их шашек сверкали над головой, конские половецкие гривы бились на ветру, и искры сыпались из-под копыт их бешеных коней.

Кого только не громили бойцы молодой Красной Армии: иностранных интервентов, гайдамаков гетмана Скоропадского, чехословацких мятежников, колчаковцев, деникинцев...

В годы гражданской войны конница была любимым и прославленным родом войск. Буденный, Котовский — сколько знаменитых имен связано с героической красной конницей!

Она проносилась над страной, как песня!

От сражения к сражению растет боевое мастерство молодого красного командира Константина Рокоссовского, его командирская хватка, в которой лихая удаль помножена па сметку, знания, расчет.

Марш-марш!

Дорога у него дальняя — через годы, через версты, через войны — до самой Красной площади.

Девятнадцатый, год в жизнь красного конника Константина Рокоссовского вошел двумя событиями. Они отмечены в личном его деле двумя скупыми и сухими строчками. А жаль! Бывают в жизни человека дни, о которых следовало бы писать на бумаге особой белизны, чернилами особой яркости, словами высокими и чистыми.

В марте 1919 года Константин Рокоссовский был принят в ряды большевистской партии. На собрании в тот день он говорил, что отдаст все свои силы, а если потребуется и жизнь, за дело партии, за родную Советскую власть...

Слова? Нет, скоро, очень скоро Рокоссовский на деле доказал, что это были не просто громкие слова, а цель, смысл, счастье всей его жизни. Теперь он шел в бой с новым оружием, удесятерявшим силы, укреплявшим волю, звавшим к победе, — с партийным билетом большевика.

Бой с колчаковцами в селе Вакоринское, возле Ишима, был первым, в который повел своих конников молодой коммунист Рокоссовский.

Беляки-артиллеристы заняли хорошую позицию, расположив свои орудия на окраине села. Изготовились к стрельбе. На их стороне и опыт, и достаточно снарядов. Только подступись! 

Внезапно откуда-то с фланга налетели красные конники с шашками наголо. Началась сеча. Красные крошили беляков клинками, били конскими копытами.

Но прислуга возле нескольких вражеских орудий еще вела огонь. Тогда на их огневую позицию поскакал Рокоссовский. Разгоряченный боем, крикнул:

— Поворачивайте орудия и бейте по белякам! Будете стрелять — будете жить!

Или — или! А жить-то хочется. Артиллеристы, не будь дураками, быстро повернули орудия и открыли огонь по своей же части. Стреляли усердно: авось зачтется, да и красный командир зорко следил, чтобы не было подвоха. 

Белогвардейцев разгромили в пух и прах.

За этот бой, за личную отвагу, за умелое командование и находчивость Константина Рокоссовского наградили орденом Красного Знамени. Это была первая награда Советской Родины.

Прошло всего несколько дней, и седьмого ноября 1919 года, во вторую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, — какое символическое совпадение! — отдельный Уральский кавалерийский дивизион во главе с Константином Рокоссовским прорвался ночью через порядки колчаковцев в станицу Караульную, где расположился штаб омской группы беляков под командованием генерала Воскресенского.

Вспыхнул жаркий, ожесточенный бой. Сходились грудь с грудью, скрещивались шашки, поднятые на дыбы кони били врагов копытами.

В разгар боя лицом к лицу столкнулись два командира: красный командир Рокоссовский и белый генерал Воскресенский.

Опытный воин, начальник дивизии генерал Воскресенский не растерялся. Быстро выхватив пистолет, он прицелился в Рокоссовского. Не растерялся и Рокоссовский. Мгновенно взвилась вверх его шашка и опустилась на голову Воскресенского одновременно с выстрелом генеральского пистолета. Воскресенский упал замертво, а у Рокоссовского пуля засела в плече.

Несколько томительных, нудных госпитальных дней в Ишиме. Едва став на ноги, Рокоссовский уехал в свой полк, решив: «Время горячее, долечусь после войны».

И снова бои, схватки, погони. Мелькают города: Ачинск, Канск, Нижнеудинск, станция Зима, Иркутск...

Острый ум, точный расчет, боевое счастье, а главное, праведная ненависть ко всем врагам советского народа — вот союзники командира-конника. Неуклонно продвигается он по служебной лестнице: командир эскадрона, командир отдельного дивизиона, командир полка, командир бригады...

Казаки всегда были природными кавалеристами. Едва оторвав от материнской груди, казачонка сажали на коня, приучали к оружию и бранной жизни. Бывало, сам царь, натянув штаны с лампасами Войска Донского и сдвинув набекрень фуражку с красным околышем, кричал хмельным петушиным тенорком:

— Молодцы, донцы!

— Молодцы, кубанцы!

Нужно отдать должное: казачьи полки дрались умело, ловко, зло.

Но нашла коса на камень.

Красная Армия добивала волчьи отряды барона Унгерна. По пятам одичавших банд шел 35-й кавалерийский полк под командованием Константина Рокоссовского. На границе с Монголией, у станицы Желтуринской, конники Рокоссовского настигли казачьи эскадроны Унгерна.

Завязался сабельный бой. Яростно дралось озверевшее, чуявшее свою неизбежную погибель белое казачье. Слепящий блеск словно доведенных до белого каления клинков, ржание обезумевших коней, глухой топот кованых копыт... Под Константином Рокоссовским убит конь. Рокоссовский соскочил на землю и пошатнулся. Резкая боль бритвой полоснула по ноге. Пока медики наскоро перевязывали рану, командиру подвели нового коня. Помогли сесть в седло.

И Рокоссовский снова в гуще неистовой схватки.

В этом бою Константин Рокоссовский не только умело руководил действиями своих бойцов, но и сам зарубил несколько вражеских всадников. А как дорог в таком бою пример командира!

Не выдержало казачье. Бросая убитых и раненых, полосуя загнанных, в мыльной пене лошадей, трусливо спасались они от красных конников.

Вслед им неслось лихое «ура!».

За умело проведенный бой, за проявленное в нем мужество и отвагу Константин Рокоссовский был награжден вторым орденом Красного Знамени,


Разгромлены банды Унгерна, пленен и расстрелян барон-палач, обеспечена независимость братской Монголии. Но враги еще зарятся на дружественное нам государство. По просьбе Временного народно-революционного правительства Монголии конница Рокоссовского приняла участие в освобождении Урги — будущей столицы Монголии Улан-Батора.


НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Была весна, первая его мирная весна с тысяча девятьсот четырнадцатого года. Кавалерийский полк, которым он командовал, расквартировали в маленьком тихом азиатском городке на монгольской границе. Городок самый заштатный, но любители чая во всей Российской империи, особенно купцы и трактирщики, были наслышаны о нем. Через этот город с давних пор русские и китайские торговцы возили всевозможные товары, и особенно знаменитый китайский чай.

Счастливому случаю было угодно, чтобы здесь весной двадцать третьего года произошло событие, вообще-то говоря, касавшееся лишь двух человек: его и ее.

По многим дорогам кочевая беспокойная военная судьба водила Константина Рокоссовского: от фольварков и перелесков Лодзинского воеводства до сумрачных стен Китая. А свое личное счастье он нашел в забытом богом городке.

Куда деваться в таком городишке в свободный от службы вечер? Можно, конечно, по примеру офицеров старой русской армии, ночи напролет резаться в карты или пить горькую.

Нет, в карты он не играл, пьянства не терпел. Оставались только книги. Да еще театр.

Был в Кяхте небольшой городской театр, на подмостках которого выступали местные любители драматического искусства. Порой сюда неисповедимыми путями добирались из Европейской России бродячие труппы профессионалов. Репертуар был известный: «Бедность не порок», «Дети Ванюшина», «Наталка-Полтавка»...

И конечно, Чехов: «Три сестры», «Вишневый сад», «Чайка»...

В тот вечер шла «Чайка».

Уже Нина Заречная, в белом платье, молодая и прекрасная, произнесла свой знаменитый монолог: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени...»

Уже Дорн сказал печальные слова о любви и колдовском озере.

Занавес опустился. Вспыхнул свет. Антракт.

Рокоссовский, сидевший в партере, поднялся: теперь можно и покурить.

Вдруг увидел невдалеке, в шестом ряду, нескольких девушек. Совсем молоденьких, верно, еще гимназисток, ровесниц Нины Заречной. Они взволнованно и горячо обменивались впечатлениями, еще жили всем тем, что происходило на сцене.

Была среди гимназисточек маленькая девушка с темными живыми глазами. Как блестят ее глаза! От недавних переживаний? Или они всегда такие?

Рокоссовский положил в карман портсигар: курить уже не хотелось. Было такое ощущение, словно сюда, в тесноватый и душный театральный зал, в толпу разношерстной будничной публики, вдруг залетела красивая и нежная чайка.


...Настоящая любовь может быть только с первого взгляда.

Постепенно, спокойно, с годами возникает дружба, приходят уважение и доверие, появляется привычка, пробуждается нежность, вырастает преданность.

Но любовь, настоящая любовь, бывает только с первого взгляда. Она поражает, как гром небесный. На всю жизнь. 


Девушка заметила, что на нее смотрит высокий красивый военный в ловко сидящей форме.

Смутилась. Нахмурилась. Отвернулась. «Вот ещё! Что он так смотрит?»

По ночным улицам уже спящего городка расходилась театральная публика. Шли, весело переговариваясь, и девушки-гимназистки из шестого ряда партера. У приземистого домика остановились, попрощались со своей подругой Юлией.

Никто из них не обратил особого внимания на высокого военного, который шел сзади. Шел не спеша, вроде и дела ему нет до маячащих впереди девчонок.

...Потянулись дни, недели, месяцы. Мало ли у командира полка обязанностей, забот, тревог и огорчений? Боевая готовность, боевая и политическая подготовка, смотры и учения. Материально-бытовое и медицинское обслуживание. Сотни больших и малых дел.

Но все же порой, когда становилось особенно нестерпимо, Рокоссовский садился на своего Орлика и то рысью, то шагом проезжал по той улице, мимо того приземистого домика, мимо тех окон, за занавесками которых жила его любовь.

...Судьба была благосклонна к нему. Она дала ему высокий рост, красивое благородное лицо, ровный, спокойный характер. Она дала ему надежное мужество солдата и талант командира.

Одного ему не дала судьба: легкой бойкости и предприимчивой находчивости в обращении с понравившейся девушкой.

Целый год Рокоссовский ждал счастливого случая. Уже Юля и все её родные догадывались, почему красавец кавалерист так часто проезжает по их улице, мимо их дома. Завидя всадника, звали: «Юля, скорей, скорей! Опять твой рыцарь едет».

Юлия сердилась, но все же украдкой приподнимала занавеску.

Помог случай. Как-то раз Рокоссовский увидел, что один из молодых командиров в воскресный день на бульваре прогуливается с девушками, среди которых была и его Чайка.

Попросил, преодолевая неловкость:

— Представьте меня ей.

— Представить? — с некоторым недоумением переспросил командир. — Да я вас просто познакомлю.

В следующее воскресенье знакомство состоялось.

Полвека спустя Юлия Петровна Рокоссовская рассказывала: 

— Первое, что поразило меня, — это его застенчивость, его, я бы сказала, рыцарское отношение ко мне, к девчонке.


На всю жизнь запомнился ей тот первый вечер, когда они шли по темным спящим улицам городка. Азиатская медно-зеленая луна стояла в небе, черное кружево теней лежало под ногами, ночные фиалки, не слышные днем, пахли пряно и нежно.

Они шли мимо массивных древних стен гостиного двора, мимо старых купеческих особняков. Громада Троицкого собора чугунной чернотой врезалась в небо. Было тихо. Только далеко за садами молодо и заливисто лаяла собака.

Говорили, говорили... Впрочем, больше говорила она. Он и тогда не был особенно разговорчивым.

— Правда, тихий у нас городок? Даже трудно поверить, что по этой дороге когда-то тянулись торговые караваны в Монголию, в Китай. — И Юлия прочла строку из запомнившегося стихотворения: — «Запад есть Запад, Восток есть Восток...»

— Киплинг.

Юлия вопросительно посмотрела на своего спутника:

— Вы любите стихи?

— Люблю.

Это было удивительно, неожиданно. Военный, кавалерист, герой войны (видно по орденам) — и вдруг любит стихи.

Попросила:

— Прочтите. Наизусть что-нибудь помните?

— Помнить-то помню... — проговорил он нерешительно.

— Пожалуйста!

— Стоит ли?

— Прошу.

— Я не умею декламировать.

— Очень прошу.

И он стал читать.

Потом, полвека спустя, Юлия Петровна Рокоссовская говорила:

— Вероятно, это покажется неправдоподобным, но я до сих пор помню тот его тихий, взволнованный голос.

Он тогда читал:


Наш путь — степной, наш путь —в тоске безбрежной,
В твоей тоске, о Русь!
И даже мглы — ночной и зарубежной —
Я не боюсь.
Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами
Степную даль.
В степном дыму блеснет святое знамя
И ханской сабли сталь...
И вечный бой! Покой нам только спится
Сквозь кровь и пыль...
Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль..,
И нет конца! Мелькают версты, кручи...
Останови!
Идут, идут испуганные тучи,
Закат в крови!
Закат в крови! Из сердца кровь струится!
Плачь, сердце, плачь... 
Покоя нет! Степная кобылица
Несется вскачь!

Она знала эти стихи, знала, кто их написал. Все же ей казалось, что высокий командир-кавалерист читает стихи о себе. Степь, дым, пыль и кровь. Вскачь несутся конники. Среди них, вскинув саблю над головой, скачет он...

— Я, кажется, напугал вас жестокими стихами, — смущенно проговорил он, всматриваясь в лицо притихшей девушки. — Плач! Кровь! Лучше прочту о другом. И он прочел ее самое любимое пушкинское стихотворение. Самое-самое...


Я вас люблю, хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
Мне не к лицу и не по летам...
Пора, пора мне быть умней!
Но узнаю по всем приметам
Болезнь любви в душе моей...

Вот как бывает в жизни! В тот вечер решилась и ее судьба.

Теперь они стали встречаться часто. Наступил день, когда он пришел в ее дом и сделал предложение.

Все родные Юлии, особенно отец, были решительно против.

— Ты с ума сошла! Он военный, а военные как цыгане. Сегодня здесь, завтра там! Завезет тебя за Урал, на Запад или еще хуже — в Китай. И бросит!

Но она уже решила. Она верила. Верила не только его словам, верила его глазам, влюбленным и чистым.

И сказала ему:

— Да!

Прошло немного времени — и увез красавец кавалерист молоденькую девушку с темными глазами из Кяхты, и стала она делить с ним все тяготы, испытания и все счастье военной жизни: жена комбрига, жена комдива, жена генерала, жена Маршала Советского Союза — Юлия Петровна Рокоссовская.


ШАШКА И КЛАУЗЕВИЦ

Почти десять лет в седле. Почти десять лет в боях и походах. Многому научился за эти годы красный командир Константин Рокоссовский. Он лихо скакал на коне, умело владел шашкой, твердой рукой вел в бой своих конников. Врожденный талант командира все ярче проявлялся в схватках с врагами Советской страны. Теперь он знал, что военная служба не только его профессия, но и его призвание, его судьба.

...Однажды в беседе с Рокоссовским некий, как тогда называли, военспец — бывший офицер царской армии — невзначай заметил:

— Вот Клаузевиц — немецкий военный бог, а в свое время в русской армии служил.

Рокоссовский промолчал. Фамилию немецкого военного теоретика он уже слышал, но почти ничего о нем не знал.

Случайная беседа заставила Рокоссовского задуматься: «Почему захудалый офицеришка знает о Клаузевице, да и, верно, не только о нем, а я вот не знаю?»

Вывод ясный — надо учиться. Практика плюс теория. Шашка плюс Клаузевиц. Ленин недаром говорил, что наш

лозунг должен быть один: учиться военному делу настоящим образом.

Настоящим образом!


ККУКС!

С недоумением остановится современный читатель перед этой аббревиатурой.

Когда-то в большом ходу были такие сокращения. В вихрях революционных боев, в азарте строительства новой жизни рождались новые имена, новые названия, овеянные, нет, скорее, опаленные романтикой революционных битв и побед.

РВС, ТРАМ...

Было среди них и такое — ККУКС.

Окончилась гражданская война, разгромлены белые банды, выброшены за границы советской земли интервенты. Наступила долгожданная мирная жизнь.

Мирная! Но разве черным кольцом не окружают первое государство рабочих и крестьян капиталистические страны? Разве не слетается к рубежам Советского Союза изрядно потрепанное, но жаждущее крови воронье?

Многие ждут подходящего момента, чтобы расправиться со Страной Советов. Надо быть начеку, держать порох сухим.

Коммунистическая партия, Советское правительство не жалеют средств и сил для вооружения и закалки Красной Армии. В эти годы молодых отличившихся в боях командиров партия посылала учиться, овладевать военной теорией, закреплять в аудиториях, на полигонах, в читальных залах накопленный в боях опыт. Партия призывала: открывайте труды Маркса, Энгельса, Ленина, изучайте, что писали классики марксизма-ленинизма о войне и армии, готовьтесь к будущим боям!

Как раз в это время, в середине двадцатых годов, была создана в Ленинграде Высшая кавалерийская школа, ставшая затем Кавалерийскими курсами усовершенствования командного состава — ККУКС. Туда со всех концов страны приехали талантливые, отличившиеся в сражениях командиры кавалерийских частей, еще не остывшие от бешеных схваток на Сиваше, у Замостья, в забайкальских степях, у сопок Приморья...

Вызвало начальство и Константина Рокоссовского,

— Не поехать ли вам, Константин Константинович, на курсы усовершенствования?

Рокоссовский только руками развел. Теперь он сказал бы — телепатия. Как начальство могло догадаться о его мыслях, о его заветной мечте учиться?

— С радостью!

Поехал к невским берегам красный командир Константин Рокоссовский. Поехал штурмовать еще одну крепость — военную науку.


Потом, почти полвека спустя, Маршал Советского Союза И. X. Баграмян в своих воспоминаниях напишет о Константине Константиновиче Рокоссовском тех далеких лет: «Особую симпатию в группе вызывал к себе элегантный и чрезвычайно корректный Константин Константинович Рокоссовский. Стройная осанка, красивая внешность, благородный, отзывчивый характер и великолепная спортивная закалка, без которой кавалерист — не кавалерист, — все это притягивало к нему сердца товарищей. Среди нас, заядлых кавалеристов, он заслуженно считался самым опытным конником и тонким знатоком тактики конницы».


На ленинградских курсах впервые встретил Константин Рокоссовский своего ровесника (только на один месяц тот был старше) лихого кавалериста Георгия Жукова.

Сели на одну скамью. Подружились, хотя и в те далекие времена разные были у них характеры, разные привычки, разные понятия о командирской требовательности и твердости, о командирской воле.

Как бы соревнуясь друг с другом, два кавалериста жадно и упорно штурмовали военную науку, увлеченно занимались физкультурой. Вместе участвовали в конноспортивных соревнованиях. Фигурная езда. Конкур-иппик. Стипль-чез... Все было: фехтование на саблях и эспадронах, плавание с конем, форсирование водных рубежей...

И всегда впереди Жуков и Рокоссовский!

После успешного окончания курсов Константин Рокоссовский снова в войсках, снова в Забайкалье. По просьбе монгольского правительства его командировали в Монголию. Помогал укреплять свободу и независимость монгольского народа, содействовал росту революционных вооруженных сил молодой братской республики.

Все повидал, все испытал Рокоссовский в те годы: и сыпучие знойные пески пустынь, и свирепость забайкальских метелей, и величавую глушь тайги... Командовал кавалерийской бригадой. Командовал уверенно, надежно, умело учил командиров и бойцов, передавал им уже немалый свой боевой опыт, накопленный на полях сражений двух долгих войн,

Но не стоит на месте советская военная наука, новые требования предъявляет она к командному составу, разрабатывает новые положения советской стратегии и тактики. В начале 1929 года Константин Рокоссовский снова едет в Москву учиться на Курсы усовершенствования высшего начальствующего состава — КУВНАС.

Снова сидит за книгами, изучает статьи М. В. Фрунзе, М. Н. Тухачевского, С. С. Каменева, Б. М. Шапошникова, В. К. Триандафиллова...

Но учиться долго не пришлось. Китайские милитаристы предприняли на Китайско-Восточной железной дороге провокацию против нашей страны, пытаясь в интересах международного империализма втянуть Советский Союз в большую войну.

Константин Рокоссовский едет на Восток. Широкая, на десятки километров раскинувшаяся пойма Аргуни вся в лозняке и буйном, густом камыше. Абагайтуевский поселок. Сопка Молоканка...

Рокоссовский — во главе 5-й отдельной Кубанской кавалерийской бригады.

Снова:

— Шашки к бою!

Бегут очертя голову белокитайские бандиты, проклиная своих незадачливых главарей — провокаторов, вздумавших испытать наше терпение и миролюбие.

Пожалуй, тогда советский народ впервые услышал громко прозвучавшее имя — Рокоссовский!

Комбриг Константин Рокоссовский водил в бой своих конников, а его молодая жена Юлия Петровна, как полагается боевой подруге красного командира, работала медицинской сестрой в армейском госпитале, ухаживала за ранеными красноармейцами.

Конфликт на КВЖД, как деликатно называли бои с белокитайцами, закончился нашей полной победой. Грудь

Константина Рокоссовского украсил еще один орден Красного Знамени.

Третий.


***

Военная судьба, кроме всего прочего, — это движение. Сегодня служишь, скажем, под небом знойного Батуми, а завтра уже в тундре за Полярным кругом, а там, глядишь, послали тебя в Приморье или на западную границу, в крепость Брест.

Шли годы, шла служба. Константин Рокоссовский командует 5-й отдельной Кубанской бригадой, 15-й кавалерийской дивизией. За успешную боевую подготовку соединения его наградили орденом Ленина.

В Белоруссии командует 7-й Самарской, имени английского пролетариата дивизией.

В начале 1936 года комдив Константин Рокоссовский был назначен командиром 5-го кавалерийского корпуса. И прибыл в город Псков.


Этот август он запомнил навсегда.

Еще дни были знойные, настоянные на пряных запахах скошенных трав, еще метались по ночам в темных далях грозовые сполохи, но лето уже догорало и по утрам все чаще легкие туманы бродили в низинах и на лесных опушках.

...Прошел по советской земле тысяча девятьсот тридцать седьмой год.

В большом свободном мире кипит жизнь.

Его товарищи и боевые друзья сражаются и умирают на залитой кровью земле Испании, у стен Мадрида, под Гвадалахарой...

Он мог быть среди них!

Яростно громят японских самураев у озера Хасан советские воины.

Он мог быть среди них!

Лихие конники — его друзья и сверстники, — отражая нападение милитаристов, мчатся по выжженной солнцем монгольской степи, по берегам Халхин-Гола.

А он, может быть, первая шашка Красной Армии...

...Подводя итоги своей жизни, он скажет о тех днях спокойно и просто: «...В конце тридцатых годов были допущены серьезные промахи. Пострадали и наши военные кадры, что не могло не отразиться на организации и подготовке войск».


ЕСЛИ ЗАВТРА ВОЙНА...

«Море смеялось».

Эта известная горьковская фраза каждый раз приходила на ум, когда он смотрел на неправдоподобно огромное, спокойное, выпукло лежащее под утренним солнцем сияющее море.

Море смеялось по утрам, когда солнечные лучи высвечивали легкую чешуйчатую зыбь; смеялось днем, когда вслед за катером, уходящим в сторону Гагр, с криком неслись всегда взволнованные чайки; смеялось вечером, когда полный, вырезанный из янтаря месяц становился на свою вахту в черном южном небе и прокладывал бесконечную трепещущую дорожку далеко-далеко в ночь, верно, до самой Турции.

Рокоссовский любил сидеть у моря. Вокруг цвели пышные цветы Ривьеры, тихо и гордо шелестели пальмы, тускло мерцали лакированные листья лавров.

На всех танцевальных площадках Сочи звучала музыка, тысячами настежь распахнутых окон смотрели дворцы санаториев и домов отдыха, и смеялось море, и приторный голос томился и кокетничал:


Утомленное солнце
Нежно с морем прощалось...

Когда тебе сорок с лишним, когда за твоими плечами большая жизнь, полная радостей и тревог, чересполосица мира и войн, есть что вспомнить, о чем подумать.

Все же он не мог, да и не хотел предаваться воспоминаниям. Ни беззаботно смеющееся у ног море, ни безмятежно спокойное небо над ним не могли скрасить, разогнать, заслонить тревожные мысли о будущем.

Будущее представлялось трудным, чреватым событиями опасными и грозными.

Внешне, правда, все, казалось, было в порядке. Торжественно шествует весна. Мир на всей советской земле.

Газеты пишут о последователях Алексея Стаханова, Паши Ангелиной и Марии Демченко, умножающих трудовую славу советской земли.

Но вся Европа охвачена пожаром. Огонь может переброситься и к нам. Широко, нагло шагает Гитлер: Чехословакия, Австрия, Польша, Дания, Бельгия, Франция...

Правда, есть советско-германский договор о ненападении. Он сдерживает войну, дает нам необходимое время для подготовки к неминуемой схватке с фашизмом. Но сколько такая ненадежная плотина сможет еще удерживать на наших границах мутный поток разгулявшегося фашизма?

Хорошо бы года два передышки или хотя бы год... Бои в Финляндии показали, что еще много надо сделать.

Через несколько дней он поедет в Москву, будет на приеме у Народного комиссара обороны Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко.

Семен Константинович! С теплотой подумал о нем Рокоссовский. Давно, лет десять назад, служили они вместе. Семен Константинович тогда командовал 3-м кавалерийским корпусом, в котором он был командиром 7-й Самарской, имени английского пролетариата кавалерийской дивизии.

Рокоссовский улыбнулся: имени английского пролетариата!

Революционной романтикой первых лет Советской власти пахнуло на него от этих слов. Какие немножко наивные и все же замечательные названия и имена давали мы тогда и детям, и городам, и воинским частям, и заводам...

Особое чувство уважения он испытывал к Тимошенко и потому, что тот был кавалеристом. Хорошим кавалеристом! Подумал: сколько прославленных кавалеристов и сейчас служат в Красной Армии! Буденный, Тимошенко... Не о таких ли пели когда-то звонкие, берущие за сердце песни:


Мы — красная кавалерия,
И про нас
Былинники речистые
Ведут рассказ...

Куда уж тут утомленному солнцу, которое так нежно и, увы, так долго и назойливо прощается с морем!

Константин Константинович Рокоссовский в эти дни часто встречался с пожилым усатым полковником Петром Ивановичем, человеком общительным и добродушным. Участник гражданской войны, он сейчас нежил под благодатным сочинским солнцем старые свои шрамы. Как обычно у кадровых военных, у них нашлись общие знакомые. Тем более что Петр Иванович в свое время тоже служил в Забайкалье.

Близкое их знакомство, собственно, началось с шутки, Рокоссовский как-то заметил, что усы Петра Ивановича напоминают ему усы одного крупного, ныне покойного, военачальника.

Петр Иванович расхохотался: 

— Фабрициуса?

— Угадали.

— Мне многие говорили.

— Они такие же, прошу прощения, горизонтальные...

— Вот-вот. А я знал Яна Фрицевича. Даже одно время служил у него в Белоруссии, когда он там четвертым стрелковым корпусом командовал.

— Замечательный был человек!

— Прекрасный! А воин какой! Четыре ордена Красного Знамени! Все испытал, и в царских тюрьмах был, и на каторге, а погиб случайно.

— Кажется, где-то здесь?

— Вон пляж, видите? — Петр Иванович указал па светло-оранжевую полоску берега, окантованную белой морской пеной. — У самого берега самолет упал в море. По преступной небрежности летчика. Ян Фрицевич мог бы спастись. Но он дал возможность выйти из самолета женщине с ребенком. А сам погиб.

— Как нужны сейчас нашей армии такие военачальники! — нахмурился Рокоссовский.

— Я вам признаюсь, Константин Константинович: ломаю все голову — будет война или нет? С одной стороны, договор о ненападении, торговля, то да се, а с другой стороны, ведь фашисты они, враги наши.

— И враги серьезные.

— Времечко! — сокрушенно вздохнул полковник. — Как вы думаете, Константин Константинович, если Гитлер нападет на Советский Союз, будут немецкие рабочие сражаться против Красной Армии? Ведь сколько немцев голосовало за Тельмана, за Германскую коммунистическую партию? Миллионы! 

— Гитлер уже семь лет у власти. За семь лет много можно сделать. Уничтожить, загнать в тюрьмы и концентрационные лагеря весь цвет нации, развязать самые низменные инстинкты, особенно у молодежи, еще не окрепшей, не имеющей жизненного опыта. Впрочем, Гитлер этого и не скрывает. Помните, что он говорил? Я, дескать, освобождаю человека от унижающей химеры, которая называется совестью.

— Совесть — химера! Это же каменный век! — возмутился Петр Иванович, даже усы-пики зашевелились.

— Если не хуже. Он считает, что совесть, как и образование, калечит человека. Так и заявляет, что его не удерживают никакие моральные соображения.

На добродушном лице Петра Ивановича застыло непривычное выражение брезгливости и ожесточенности.

Рокоссовский говорил, глядя в глубокую даль моря:

— Вот и представьте себе молодежь, которой каждый день внушают, что все дозволено. Геринг призывает открыто: убивайте каждого, кто против нас, убивайте, убивайте, не вы несете ответственность за это, а я, поэтому убивайте.

— Банда головорезов! — почти выкрикнул Петр Иванович.

— Не так просто. В германской армии есть такие генералы, как Гудериан, Манштейн, Модель, Роммель. Опытные в военном деле, уже набившие руку в захватнических войнах.

— Грустно все это, Константин Константинович, — помрачнел полковник. — Но, как говорится, бог не выдаст, свинья не съест.

— Верно, но еще верней будет: на бога надейся, а сам не плошай! Враг перед нами грозный, и нельзя закрывать на это глаза. 


«...Море смеялось».

А у самой воды сидели двое и, задумавшись, смотрели в голубую морскую даль, такую спокойную и мирную.


Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза Семен Константинович Тимошенко был озабочен, даже мрачен. За те долгие месяцы, что они не виделись, Тимошенко и постарел, и как-то осунулся.

Рокоссовский невольно подумал: нелегко сейчас Семену Константиновичу. В трудные, напряженные дни стал он Наркомом обороны. Сколько иллюзий мы похоронили в финских снегах! Сколько теперь надо переделать, доделать...

О многом хотелось поговорить со старым сослуживцем. О пережитом, о друзьях, о семейных делах... Но есть один вопрос, который и на уме, и на устах, который и днем и ночью стоит перед тобой, все заслоняя и отодвигая на задний план.

— Семен Константинович, воевать будем?

Тимошенко хмуро молчал, резко отстукивая костяшками пальцев по полированной глади обширного письменного стола.

— Спросил бы чего полегче.

— А все же?

У туго сжатого рта наркома резко обозначились невеселые складки. Сказал трудно, со вздохом:

— Придется воевать.

— Скоро?

Нарком сердито посмотрел на собеседника. И говорить не хотелось, и не говорить нельзя. Ведь воевать придется не дяде, а и ему, и Рокоссовскому, и всем...

— Кто знает когда? Даты я не знаю. Но по всему видно — придется. Никуда не денешься, — откровенно, без обиняков и дипломатии, как солдат солдату, сказал Тимошенко. — Империалисты науськивают на нашу страну Гитлера. Не дадут они нам мирно строить социализм.

— Ясно, что не дадут.

— Хорошо бы оттянуть. А готовиться надо сейчас, сегодня. Война, сам знаешь, не конный праздник с фанфарами. Трудная будет война.

Энергичное лицо наркома еще больше помрачнело. Новые морщины пересекли лоб. Рокоссовский снова подумал: «Да, нелегко ему сейчас приходится. Шутка ли сказать — Нарком обороны!»

Поднялся. Спросил:

— Куда?

— Ты куда хотел бы? — на вопрос отвечая вопросом, посмотрел на него Тимошенко.

— Куда прикажешь. Солдат!

Тимошенко на минуту замолчал, словно еще не решил, еще колебался.

Сказал мягко:

— На старое место.

— Как на старое? — Рокоссовский никак не ожидал такого предложения. Оно показалось ему несуразным, даже несерьезным.

— Очень просто, принимай пятый кавалерийский корпус, он теперь в Киевском военном округе. Понимаешь, скольким нашим людям твое возвращение туда бодрости прибавит! Вот так! — Тимошенко невесело усмехнулся: — Жизнь, она штука сложная. Дело у нас одно: не дать в обиду советскую землю. Вперед нам надо смотреть. Мы солдаты, и с нас народ спросит, если что...


БЫТЬ НАЧЕКУ!

Войсками Киевского Особого военного округа командовал Георгий Константинович Жуков. Встретились по-дружески. Жуков был рад, что в округ приехал такой командир, как Рокоссовский. Еще за один корпус можно быть совершенно спокойным. Рокоссовский свое дело знает.

Был рад и Рокоссовский, что войсками самого крупного в стране, да, пожалуй, и самого важного, военного округа командует Жуков. У Георгия Константиновича голова светлая и рука твердая. Вырос он быстро — уже генерал армии. Впрочем, и неудивительно. У него все данные для этого: трезвый ум, полководческий талант, железная сила воли, кипучая энергия.

Долгих объяснений в обоюдной любви и полном взаимном уважении у командующего и командира корпуса не было. Жуков не любил терять время зря, да и Рокоссовский соскучился по настоящему делу. Время горячее — лето сорокового года. Понимали старые воины: роковые события приближаются.

— Усиленно занимаемся боевой подготовкой, — рассказывал Жуков. — Осваиваем тактический опыт, полученный во время войны с Финляндией и в схватках на Халхин-Голе с японскими милитаристами. Да и последние военные события в Европе дают поучительный материал для размышлений. Одним словом, не сидим без дела, государственный хлеб даром не едим. Пока твой корпус подтягивается на новое место дислокации, ты, Константин Константинович, познакомься с работой штаба округа, установи связи с отделами — пригодится. Через некоторое время надо будет тебе с группой офицеров выехать в Молдавию, где нашим частям предстоит выполнить важную задачу.

Рокоссовский поднялся:

— Вот и отлично. В тех местах мне еще не доводилось бывать. Говорят, прекрасный край.

— Приятное с полезным... — Пожимая руку Рокоссовскому, командующий сказал просто и открыто: — Я рад, Константин, что вместе служить будем.

— И я рад, Георгий!


Лето в Бессарабии в том году было солнечным и радостным. Земля, находившаяся двадцать лет под пятой румынских бояр, с ликованием встречала советских воинов- освободителей. Яркие краски праздничных нарядов молдаванок, вихревые пляски парней... Остались в прошлом бесправие, угнетение, насильственное разъединение народа.

Оккупанты уползли восвояси. Добро! Рокоссовский от души радовался, что историческая справедливость мирно восторжествовала на молдавской земле.

Он ходил по Кишиневу и думал, что этот город всегда был в его сознании связан с двумя дорогими именами. Здесь жил молодой Пушкин. Здесь гремела слава Григория Котовского. С какой бы удалью проскакал славный кавалерист по ликующим улицам города! Как бы горела на солнце ослепительная сталь его боевой сабли!


Только осенью генерал Рокоссовский прибыл в 5-й кавалерийский корпус. Снова увидел дружеские лица старых сослуживцев, почувствовал их искреннюю радость.

Сразу же включился в работу. Раздумывать и раскачиваться не было времени. Граница рядом. А за границей — нет сомнений! — завтрашний противник. Сильный, коварный, хорошо вооруженный. Недаром немцы смяли Польшу, в считанные дни разгромили Францию.

Надо готовиться. Кто знает, сколько еще есть в запасе времени!

Вскоре пришел новый приказ: Рокоссовского назначили командиром заново формирующегося 9-го механизированного корпуса.

Сразу даже испугался: механизированного! Как же кавалерия? Умом понимал: кавалерия — прошлое. Современная война — война моторов. Азбучная истина.

Но сердце щемило: нелегко, непросто расставаться с седлом, в котором прошла вся молодость.

«Прощай, красная конница, любовь моя!»

Впрочем, время было неподходящее для сентиментальных лирических переживаний. Корпус механизированный, и это ко многому обязывало. Познакомился с материальной частью. Потрепанные устаревшие Т-26 да БТ-5. Давно пора их в отставку.

Но дело не только в устаревших танках. Не хватает и автомашин. А те, что есть, тоже не первой молодости. Оставляет желать лучшего и боевая выучка командного состава.

Объективные причины. Но он никогда за них не прятался. Главное — сделать как можно больше и лучше на своем посту, сделать то, что зависит лично от тебя, от твоих помощников.

Всегда он был деятельным, энергичным. Теперь же, чувствуя опасность и сложность обстановки, работал с утроенной энергией, с увлеченностью, мобилизуя весь свой опыт, организаторские способности.

Первое правило: хорошо изучить свои части. Он должен все видеть, все знать. Никакие донесения, доклады, рапорты и отчеты не заменят личного ознакомления с обстановкой, личного общения с людьми, личного изучения дел в каждом полку, в каждом подразделении.

И он с подъема до отбоя в войсках. Беседует с командирами и бойцами, проверяет ход боевой подготовки, состояние дисциплины, снабжение...

Второе правило: забота о подготовке командного состава. В этом залог успеха. Он регулярно проводит командно-штабные выходы в поле со средствами связи, военные игры на картах, полевые поездки по возможным маршрутам соединений корпуса, если в самом деле Гитлер рискнет начать войну против Советского Союза.

Рокоссовский учит командиров быть не только требовательными, но и заботливыми, чутко относиться к нуждам бойцов. Он поощряет разумную инициативу, самостоятельность, решительность. Выделяет командиров думающих, ищущих, не ждущих по каждому поводу указаний.

И главное, не устает напоминать командирам о необходимости быть бдительными, не жалеть сил для обеспечения высокой боевой готовности каждого подразделения.

Еще у всех в памяти недавние бои в Финляндии. Их опыт не должен пройти даром. Надо его изучить пристально, а главное, сделать быстрые и решительные выводы. Вот, к примеру, одиночная подготовка бойца. Недостаточно ей уделяли внимания. Как тут не вспомнить старое, но мудрое суворовское правило: каждый воин должен понимать свой маневр.

Размышляя, взвешивая и обдумывая все, что приносил теперь каждый день, Рокоссовский убеждался: никогда еще для нашей страны, для нашего народа не было так справедливо и современно выражение «Держать порох сухим»!


Правильно сказано: жизнь полна неожиданностей.

В мае из штаба округа командир корпуса генерал Рокоссовский получил неожиданное распоряжение: всю артиллерию корпуса выслать на полигоны, находящиеся в приграничной полосе.

«Артиллерия — бог войны» — этот красивый афоризм потом пойдет гулять по страницам газет, журналов, книг. Рокоссовский отлично знал, что артиллерия — большая сила корпуса. 

Возмущался:

— Что они там, с ума сошли? Как можно! Ведь и слепому видно — война приближается. В такие дни артиллерия должна находиться в корпусе.

Звонил в округ. Писал. Спорил. Доказывал.

Вот когда особенно пожалел, что Георгий Константинович Жуков уже уехал в Москву. Он бы такого распоряжения не дал.

Все же отстоял. Убедил, что отработает все упражнения на месте. Артиллерию оставили в корпусе.


Пройдет меньше месяца, и в первые же дни войны все те, кто с ним спорил, кто считал его доводы неубедительными, поймут, как он был прав. 

Многие автомашины, принадлежащие гражданским организациям, расположенным в районе дислокации частей корпуса, были к нему приписаны на случай мобилизации. Но что это за автотранспорт? Кот в мешке. Рокоссовский приказал тщательно проверить приписанный автопарк, точно выяснить, на что может рассчитывать корпус в случае войны.

Проверили. Обнаружили много упущений, слабин, недостатков. Предложил навести порядок.

Гражданские хозяйственники протестовали:

— Будем жаловаться!

— Срываете наши планы!

Нажал. Заставил. Подчинились. Видно, поняли, что не такие сейчас дни, чтобы затевать тяжбу с военными.

Как все это пригодилось 22 июня!


А гроза приближалась. Еще бы год, ну хотя бы несколько месяцев. Получил бы корпус обещанную новую материальную часть, молодые танкисты успели бы ею овладеть. 

Возникла новая, казалось бы, неразрешимая проблема. Всем известно, что необходимо учить личный состав в условиях, максимально приближенных к боевым. Значит, надо учить на танках. Но одновременно надо беречь боевую технику.

Пришлось искать золотую (не такая уж она золотая!) середину. Несколько ограничил использование танков в учебных целях, приказал больше уделять внимания теории, занятиям в учебных классах.

Полумера? Конечно! А как хотелось посадить на новые мощные боевые машины хорошо обученных ребят!

Мечты, мечты!..


Он готовил к неминуемо приближающимся боям свой корпус, своих бойцов и командиров. А готов ли он сам, комкор, к грядущим схваткам с сильным, опытным врагом?

В эти дни Константин Рокоссовский пытался глубже понять причины несомненных успехов гитлеровской армии, точнее представить себе планы, стратегию и тактику немецких генералов. Материал для такого рода размышлений был скуден: отдельные газетные и журнальные публикации, информация, поступающая из вышестоящих штабов.

Было ясно, что в боевые действия немцы внесли два существенных элемента: оперативное использование подвижных соединений и применение авиации для поддержки сухопутных войск. И все же многое надо додумывать, взвешивать, разгадывать. Бои в Польше и во Франции ясно свидетельствовали, какое значение придает немецкий генеральный штаб танковым и моторизованным частям. По полям Польши и французским виноградникам немецкие танки шли всесокрушающей стальной лавиной.

Война в Европе показала, какое значение для успеха наземных войск имеет бомбардировочная авиация.

Невольно задумывался: «А как наша?»

Есть у нас и бомбардировщики, есть и истребители. Есть отличные летчики. Каких замечательных побед добились наши авиаторы во время дальних перелетов на Восток, на Северный полюс, в Америку!

Нет, покажут, должны они показать гитлеровцам где раки зимуют.

Изучая материалы о разных операциях, проведенных немцами с сентября тридцать девятого года, Рокоссовский легко подметил один и тот же прием: гитлеровцы собирают свои силы в кулак, наносят удар, ведут наступление высокими темпами.

Была еще одна характерная особенность немецких операций, которая тревожила Рокоссовского: внезапность. Немцы, как правило, скрытно подготовившись, собрав мощную группировку на намеченном главном направлении, усыпив и обманув бдительность противника, неожиданно обрушивали на его позиции сокрушительный вероломный удар.

Внезапность!

Это тоже оружие, оружие грозное, приносящее, как правило, в первый момент успех. Но этого оружия у нас нет и не может быть. Мы не агрессоры. Значит, одна защита от их коварного и вероломного оружия: боевая готовность, неусыпная бдительность. Надо быть начеку!


ЧАС «Ч»

Наступил июнь.

Сколько радости он сулил, июнь сорок первого года!

Он обещал море золотой чистосортной пшеницы, полновесные плоды щедрых садов, густой, дремучий, сочный травостой обильных лугов...

Не сбылось! 

С каждым днем все тревожней и тревожней вести, идущие с границы.

То пограничники засекли группу немецких офицеров, производивших инструментальную съемку нашей территории, то получили достоверные данные о том, что железнодорожные служащие немецкой национальности отправили свои семьи в глубь Германии, то разведка установила прибытие на границу новых частей из Франции и Италии. Почти ежедневно германские самолеты нарушали границу, летали, наглецы, над нашей территорией так низко, что и свастика видна была на хвостах.

Перебежчики — немцы-антифашисты, поляки, чехи — в один голос твердили: на днях Гитлер начнет войну!

Было такое чувство, словно с запада надвигается черная туча, зловещая и смертоносная, и вот-вот грянет гром.

Время теперь измерялось не месяцами и неделями, даже не днями, а часами...


Проездом в Житомир провел в семье Рокоссовских один вечер добрый приятель-пограничник, старый знакомый еще по Монголии. Юлия Петровна приготовила крепкий кофе, Константин Константинович раскупорил бутылку армянского коньяка.

Пошутил:

— Специально для тебя припас. Прямо из шустовских подвалов. Ну рассказывай, Николай, как дела, как жизнь? Давненько мы не виделись.

— Да, давненько...

— Что-то ты невеселый?

— А чего веселиться?

—Ты о чём это?

— Да все о том же, Константин Константинович. Смутно как-то на душе.

—Лезут?

— Еще как! С каждым днем все больше наглеют. Лезут и по земле, и по воздуху. Летают над всей нашей пограничной полосой, высматривают, фотографируют. И бомбардировщики летают, и истребители.

— Рубанули бы вы их по-кавалерийски, чтоб только перья полетели.

— И я так думаю, да нельзя. Есть приказ: по немецким самолетам-нарушителям огня не открывать.

— Выходит, им о правилах хорошего тона лекции читать надо.

— Говорят, только наши военные моряки по ним огонь открывают.

— Правильно делают.

— Еще весной наши истребители в районе Ровно посадили один немецкий самолет. Что же, ты думаешь, на нем обнаружили? Аэрофотосъемочные принадлежности и заснятую пленку. Залетел он на нашу территорию на глубину до двухсот километров. Вот так! Могут и твои соединения сфотографировать.

Рокоссовский, задумавшись, помешивал остывший кофе.

— Но это еще не все, — продолжал гость. — На борту самолета мы обнаружили карты Черниговской области. Понимаешь: Чер-ни-гов-ской! Вот куда, мерзавцы, хватили! И что ему нужно, этому Гитлеру? 

— Ясно что: ему нужно продолжать войну.

— Ну и пусть продолжает. Мы-то при чем?

— Для войны ему нужен хлеб, нужен уголь, нужна нефть... Вот почему.

— Нашим хлебом он подавится.

— И я так думаю. Но у Гитлера свой план. Он, без сомнений, попытается силой взять у нас хлеб Украины, уголь Донбасса, нефть Кавказа.

— Ты серьезно думаешь, что немцы смогут?..

— Нет, я этого не думаю. Я в своей жизни еще ни разу перед врагом не отступал и теперь отступать не собираюсь. Если Гитлер начнет войну, то я кровь из носа, а до Варшавы дойду, побываю в местах, где прошло мое детство, отрочество. Но и недооценивать врага нельзя. Помнишь урок Франции? Армия немецкая сколочена, хорошо вооружена, имеет большой боевой опыт. Нет, такого врага недооценивать нельзя. 

— Наглости у них через край. Буквально на днях в районе Перемышля наши ребята метрах в двухстах от границы обнаружили немецкий телефонный провод. Проложили его гитлеровцы с той стороны под рекой Сан. Все честь по чести: провод в резиновой оплетке, имел четыре отвода на нашей территории. Два провода были присоединены к железнодорожным рельсам. Один провод они протянули в сторону нашей пограничной телефонной линии, да не успели присоединить, — видно, наши пограничники помешали. Еще один провод протянули к пограничному проволочному заграждению. Одного только телефонного кабеля на нашу сторону больше 2000 метров перетащили.

...Быстро проходила короткая июньская ночь. О многом хотелось им поговорить, многое вспомнить. О встречах в Монголии, о молодых годах в Забайкалье... Но разговор помимо воли то и дело возвращался к нынешним событиям на границе, к войне, которая уже стояла у порога.

Гость рассказывал:

— На пограничные с нами станции — Белгорат, Ярослав, Дынув — почти ежедневно прибывают немецкие воинские эшелоны. Везут танки, орудия, пехоту. Доставляют горючее. Из Варшавы пришло достоверное сообщение. Там немцы закрыли весной все высшие учебные заведения, в аудиториях и лабораториях расставили больничные койки. На улицах Варшавы теперь часто встречаются сестры Красного Креста. К тому же повсеместно в восточных районах Польши гитлеровцы мобилизуют транспорт у местного населения.

— Готовятся основательно, — покачал головой Рокоссовский. 

— Куда уж основательней! Немецкие офицеры свои семьи отправляют в Германию. Говорят, в середине мая сам Гитлер приезжал в Варшаву, инспектировал войска.

— Горько подумать: Гитлер в Варшаве!

— А сколько сейчас задерживают наши ребята нарушителей границы! Немцы забрасывают на нашу территорию своих агентов, снабженных портативными приемочно-передающими радиостанциями, оружием.

— Что же вы делаете?

— Вызываем обычно представителя Германии по пограничным делам, он обещает принять меры... и все остается по старому. 

— Черт знает что! — возмутился Рокоссовский. — Крепкие у вас нервы. Я бы, кажется, не выдержал.

...Уже давно минула полночь, и Николай стал прощаться: утром должен быть в Житомире.

Рокоссовский вышел проводить гостя. Тихая звездная ночь околдовала землю. Темные домишки спящего провинциального городка казались необитаемыми. Нежный аромат цветущей сирени говорил о мире и благополучии.

Стояли молча. Курили. Когда-то доведется увидеться?

— Выходит, Константин Константинович, быть войне? — словно еще надеясь услышать отрицательный ответ, спросил Николай.

— Фашизм — наш враг. Лютый, смертельный. Нет сомнений, готовятся они к нападению на нашу страну. Что остается нам делать? Воевать!

Замолчали. В темной спокойной вышине мирно мерцали крупные голубоватые звезды.

Николай вдруг проговорил:

— Знаешь, Константин Константинович, мы с тобой уже лет двадцать знакомы, а ни разу не целовались. Давай, дорогой, поцелуемся!

Обнялись.

— Ну, будь здоров!

— Будь и ты благополучен. Сто лет!

Зашумел мотор, и автомашина, поводя фарами, ушла в темноту.

Рокоссовский стоял на крыльце. Спать не хотелось. В голову лезли беспокойные мысли.

Но мирная тихая ночь была в таком противоречии с событиями последних дней, со всем тем, что он знал и слышал, что не хотелось верить, будто бы война приближается. «Авось пронесет!» И горько усмехнулся. Вот они: авось, небось да как-нибудь. Нет, ни дня, ни часа нельзя терять. И, уже охваченный заботами приближающегося утра, вошел в дом.

— Надо будет завтра...

Он еще не знай, что Адольф Гитлер уже определил час «Ч» — 22 июня в 3.30.


***

В середине июня генерал Константин Рокоссовский провел ночные командно-штабные корпусные учения. Прошли они хорошо. Были, конечно, и недостатки, и шероховатости, но в целом показали, что многое уже сделано по боевой подготовке корпуса.

20 июня, возвращаясь из района учений, Рокоссовский заехал в Ковель к своему соседу — командиру 45-то стрелкового корпуса Ивану Ивановичу Федюнинскому. Разговор, естественно, зашел о том, что тревожило всех, — о возможной войне с Германией. Сидели невеселые, озабоченные. Понимали: не все готово для отражения нападения Гитлера.

К вечеру Рокоссовский стал прощаться. Гостеприимный хозяин засуетился:

— Оставайся, Константин Константинович, переночуешь у меня. Посидим вечерок, потолкуем, гражданскую вспомним. Время, сам знаешь, какое. Неизвестно, когда снова повидаться доведется.

— Спасибо, Иван Иванович, потому и еду. В такие дни лучше со своими войсками быть. Каждую минуту грянуть может.

— Это верно, — вздохнул Федюнинский. — Мне рассказали, что немцы уже и комендантов своих для наших крупных приграничных городов назначают. Заместитель польского генерал-губернатора Франк Вехтер открыто хвастался, что будет губернатором Львова. Вот как! Бойкие прохиндеи!

Рокоссовский невесело усмехнулся:

— Еще одно подтверждение, что ехать мне надо,

— Ну что ж! Прощай, дорогой!


В субботу 21 июня генерал-майор Рокоссовский сделал обстоятельный разбор прошедших учений, отметил успехи, указал на недостатки. Подчеркнул всю остроту текущего момента.

Командиры слушали внимательно, лица строгие, настороженные. Сразу видно: ясно понимают, к какому грозному рубежу подходит весь народ и каждый из них лично.

После разбора Рокоссовский задержался в штабе. Вспомнил: завтра воскресенье. Судя по метеосводке, будет погожий, ясный день. А много ли у него было выходных за последний год? Пожалуй, ни одного. Да и работать приходилось по 16—18 часов в сутки.

Мелькнула мысль: хорошо бы завтра с утра пораньше поехать на рыбалку вместе с командирами дивизий! Тоже измотались. Вряд ли скоро представится возможность ранним летним утром посидеть с удочкой на берегу тихой украинской речки.

Картина рыбной ловли, нарисованная истосковавшимся воображением, была так заманчива, так красочна, что Рокоссовский тут же приказал дежурному по штабу:

— Разбудите меня завтра пораньше.

Уже собрался домой, когда явился озабоченный начальник штаба. Доложил:

— От пограничников поступила тревожная информация. Какой-то ефрейтор немецкой армии, поляк из Познани, перешел границу. Перебежчик утверждает, что немцы начнут войну против Советского Союза рано утром в воскресенье 22 июня.

— Может быть, провокация?

— Может быть... А если?..

— Воскресенье-то завтра.

— Завтра.

Какая уж тут рыбалка! По телефону соединился со всеми командирами частей, рассказал о ефрейторе, предупредил:

— Быть начеку!


Ясный субботний день — самый длинный день в году — медленно, как бы нехотя, клонился к вечеру. Ночь не спешила опуститься над военным городком, словно знала, что ей, и без того короткой, предназначена судьбой совсем крохотная жизнь.


Как хорош июнь на благодатной Украине!

Наливаются пшеничным весомым золотом нивы, тяжелеют яблоневые сады, в человеческий рост вымахивают травы на заливных лугах. Теплые короткие ночи с дальними зарницами, с одурманивающим запахом ночных цветов, с внезапным всплеском жирующей рыбы на темной реке, зачарованной колдовской красотой украинской земли;

...Рокоссовский шел из штаба домой, а вокруг — на небе и на земле — царственно властвовала украинская ночь.

Отступили дневные тревоги с разведывательными донесениями, с показаниями перебежчиков, с мрачными прогнозами пессимистов. Нет, не может начаться война в такую волшебную ночь! Мирную ночь на мирной земле.

И пожалел: зря отменил рыбалку.


Есть дни в жизни человека, да и целого народа, которые как бы ломают ее ровное течение, круто изменяют ее ритм и темп. Таким днем, вернее ранним утром, для людей нашего поколения был рассвет 22 июня сорок первого года.

По-разному советские люди провели эту ночь. Юноши и девушки — вчерашние десятиклассники — веселились на выпускных вечерах. Алексей Стаханов опускался в забой — Советской стране нужен уголь. Алексей Толстой дописывал последнюю страницу своего нового романа...

Благословенная мирная ночь раскинула звездный шатер над мирной страной.

А генерал-майор Константин Константинович Рокоссовский заснул с мечтой о рыбалке, которая, увы, не состоится.


ВОЙНА!

Дежурный по штабу прибежал на квартиру командира корпуса.

«Опростоволосился малый, — с досадой подумал Рокоссовский, когда его разбудили. — Я ведь отменил рыбалку»...

Но почему у запыхавшегося дежурного в руках какая- то бумага? Вид взволнованно-официальный. И голос торжественный:

— Товарищ, генерал! Только что получена срочная телефонограмма из штаба армии.

Рокоссовский еще не знал, какой текст заключает в себе листок бумаги, принесенный дежурным, но чувствовал: там могут быть только подробности, уточнения, приказания...

Главное он уже знал. Знал с твердой убежденностью. В том листке война! Предчувствие? Может быть. А разве живая природа не предчувствует приближения грозы?

Он еще не прочел те несколько слов, что были написаны на листке. А сердце уже стучало взволнованно, словно ему вдруг стало тесно в грудной клетке. 

Война!

Война! 

Война!

Он ее предвидел. Он готовился к ней сам, готовил к ней бойцов и командиров своего корпуса. Знал — будет!

И все же война грянула неожиданно, как землетрясение. Смысл телефонограммы был предельно ясен: Вскрыть особый секретный оперативный пакет.

Рокоссовский нахмурился:

— Всех офицеров в штаб!

Несколько минут на бритье, умывание и прочие процедуры. Был спокоен. Только испуганные, неотступно следящие за ним, широко раскрытые глаза Юлии тревожили, бередили душу.

Прощаясь, как ребенка, погладил по голове маленькую родную женщину, сказал с нежностью:

— Не волнуйся, все будет хорошо. Главное, помни: все будет хорошо! Береги Аду!


Он тогда еще не знал, что многие месяцы не только не будет видеть жену и дочь, но даже не будет знать, где они, что с ними. За тысячи верст яростный ветер войны унесет его семью и надолго скроет в бескрайнем море взволнованного вашего народа.


Быстро собрались офицеры штаба, — видно, и они в короткие июньские ночи видели не слишком спокойные и мирные сны.

Рокоссовский еще раз обратился к телефонограмме.

Подпись заместителя начальника оперативного отдела штаба армии.

Командир корпуса хорошо знал: вскрыть секретный пакет можно только по распоряжению Председателя Совета Народных Комиссаров СССР или Народного комиссара обороны СССР.

Только!

А тут распоряжение, подписанное каким-то заместителем начальника оперативного отдела штаба армии.

Как быть?

Со всех сторон посыпались советы:

— Запросить Луцк!

— Запросить Киев!

— Запросить Москву!

Все легко и просто: запросить. Действовать, как положено по инструкции. За это никто не осудит.

Но начальник штаба доложил мрачным голосом:

— Связи нет ни с Москвой, ни с Киевом, ни с Луцком. Все линии повреждены. Принимаются меры к восстановлению связи, но... — и развел руками.

Что же делать? В инструкции сказано ясно: только! Надо подождать. Восстановят связь — запросить...

Все правильно, справедливо. Подождать! 

Но есть одно «но». Маленькое «но». Это «но» — война!

Значит, дорог каждый час, каждая минута. Вот уж поистине: промедление смерти подобно. Как старый солдат, он знает, что такое дисциплина, и понимает, что грозит ему за нарушение строжайшего указания: «Вскрыть особый секретный пакет только по распоряжению...»

Но он не простой исполнитель. Партия и народ возложили на него самую высокую ответственность: защищать родную землю.

Рискнуть. Что ж, он уже не раз рисковал головой. Рисковал головой в боях с колчаковцами, рисковал головой, громя банды барона Унгерна, рисковал головой, отражая провокацию на КВЖД...

Рискнул. Вскрыл пакет.

В наступившей тишине — не зря такую тишину в художественной литературе называют зловещей — плотная бумага конверта рвалась с оглушительным треском, как коленкор.

Короткая сталь приказа: «Немедленно привести корпус в боевую готовность и выступить в направлении Ровно, Луцк, Ковель...»

Как он и ожидал, это могло означать лишь одно: война! Война с гитлеровской Германией.

Рокоссовский посмотрел на стоявших вокруг него командиров. Напряженные строгие лица.

Война!

Одно дело — ожидать войну, готовиться к ней, предвидеть ее неизбежность. Совсем другое — узнать, что война началась, что жизнь страны, народа, армии, твоей семьи и твоя личная жизнь начинается с новой, бог весть какой страницы...

Война!

Понимая состояние офицеров, особенно молодых, начинающих свою первую войну, Рокоссовский проговорил спокойно, чтобы сразу установить в штабе деловую, рабочую атмосферу:

— Объявляю боевую тревогу. Командиров дивизий Новикова, Калинина и Черняева немедленно вызвать на мой НП. — Прикинул в уме: — Войскам быть готовыми выступить сегодня в четырнадцать ноль-ноль.

В чем состоит искусство командования? Слагается оно из многих компонентов, и один из них, и немаловажный, — лично принимать решения, порой смелые и даже рискованные, быть готовым отвечать за них. Не зря старая русская армейская поговорка гласит: риск — благородное дело! 

Командир не только послушный исполнитель воли вышестоящего начальства, следующий приказам, уставам, распоряжениям и инструкциям, но и человек творческий, мыслящий, проявляющий разумную инициативу.

Командир должен брать на себя ответственность в решении срочных вопросов, не бояться высказать вышестоящему начальнику свое мнение, не приноравливаться к его возможным взглядам, не смотреть искательно ему в глаза.

Таким и был Рокоссовский.

Быстро, со все нарастающей стремительностью развивались события. Корпус, поднятый по тревоге, готов выступить в указанный час в указанном направлении. Но многого еще не хватает для успешного марша в сторону границы, для первых схваток с врагом.

Недалеко расположены центральные склады Наркомата обороны. Но, чтобы получить со складов недостающее, нужны разрешения армии, округа, Москвы. Таков твердый порядок. Его нельзя нарушать.

Сколько времени пройдет, пока будут получены все полагающиеся разрешения, визы, подписи! А интенданты твердо стоят на своем, держатся за свои параграфы и инструкции. Они по-своему правы: порядок есть порядок.

Но разве он не прав? Он должен вести людей в бой хорошо вооруженными.

Рокоссовский, не колеблясь, берет ответственность на себя, ломает сопротивление интендантов. По его приказу вскрывают склады. Корпус получает все необходимое.

Он не прислушивается к осторожным, предупреждающим и угрожающим голосам:

— Вы рискуете...

— Головой! Двум смертям не бывать... А что касается расписок, обязательств и всего прочего — сколько угодно напишу. После войны сочтемся.

Есть в городе гарнизонный парк автомобилей. А машины сейчас так нужны... Но та же история:

— Предъявите разрешение, завизированное...

Приказал: склады вскрыть, машины взять. Нужны расписки, обязательства — пожалуйста. Ах, еще визы нужны? Визы после войны!

Интенданты в своих инструкциях и циркулярах нашли пункт, по которому при начале военных действий надо снабдить командный состав петлицами и знаками различия защитного цвета.

Разумный пункт. Надо беречь командиров — костяк армии.

— Выдавать?

Рокоссовский на минуту задумался. Уж слишком большое моральное напряжение будут испытывать молодые, не нюхавшие пороху красноармейцы в первые дни войны. Пусть же бойцы видят сейчас всех своих командиров рядом с собой в обычной форме. Легче будет у них на душе.

Приказал:

— Защитные петлицы и знаки различия командирам не выдавать!


Над городком светилось и торжествовало воскресное июньское утро. День выдался солнечный, яркий, праздничный. Даже не верилось, что это первое военное утро.

...Вдруг с запада стал доноситься, нарастая, гул многих авиационных моторов. А вот уже и видны фашистские самолеты. На большой высоте, в ясном, солнечном небе, без сопровождения истребителей летели два десятка бомбардировщиков. Значит уверены, что их не встретят наши самолеты. Летели спокойно, оглашая наше небо ревом двигателей. Вероятно, летели бомбить Житомир, Киев... 

Глядя на их полет, Рокоссовский с тревогой вспомнил слово, которое часто повторял, раздумывая над стратегией и тактикой немецких войск.

Внезапность!

Не застали бы гитлеровцы врасплох наши войска на границе, самолеты на аэродромах? 

Не у всех командиров частей и подразделений были за плечами годы войны, как у командира корпуса. Для многих из них наступило первое боевое испытание. Это понимал Рокоссовский. Знал, что молодым нужен пример выдержки, спокойствия, твердой уверенности в наших силах.

Он был таким примером. В то первое утро войны ярко и наглядно проявились особенности характера Константина Рокоссовского. Он не нервничал, не суетился, не дергал людей, не повышал голоса. Спокойно, деловито отдавал приказания, спокойно принимал решения. Твердо и безоговорочно требовал от каждого точного выполнения своих обязанностей, своего долга.

Нетрудно понять, как благотворно действовало на командиров всех степеней такое поведение комкора. В формировании боевого наступательного духа, атмосферы уверенности, деловитости и мобилизованности во всех частях и соединениях корпуса не последнюю роль играл личный пример Рокоссовского.

Трудно в течение считанных часов перестроиться на военный лад, отрешиться от вчерашнего уклада жизни, от мирных привычек и пристрастий, трудно наскоро распрощаться с родными и близкими, распрощаться надолго, может быть, навсегда. 

Но надо! И надо это сделать так, как делает командир корпуса генерал-майор Константин Константинович Рокоссовский.


НАЧАЛО

Отданы все необходимые приказы и распоряжения. Повинуясь им, тысячи людей и машин пришли в движение. 22 июня в 14.00, в точно установленное время, в точно установленном порядке, по точно указанным маршрутам соединения корпуса двинулись на запад, к границе.

Движение происходило тремя колоннами по трем шоссе в общем направлений Новоград-Волынский, Ровно, Луцк. В центре двигалась 35-я танковая дивизия под командованием генерал-майора Н. А. Новикова, слева — 20-я танковая дивизия под командованием полковника В. М. Черняева, справа — 131-я мотострелковая дивизия под командованием полковника Н. В. Калинина,

Никто не знал, что ждет их впереди. Еще вчера разные были у них планы, мечты, надежды, устремления. У одного уже лежали в кармане отпускной билет и путевка в санаторий на Южном берегу Крыма, другой готовился поступать в академию имени Фрунзе, третий мечтал об осенней демобилизации и веселой свадьбе, четвертый... пятый... десятый...

Теперь все это отступило назад, осталось в прошлом, оказалось за той чертой, которая внезапно разделила их жизнь надвое; на мир и войну. Теперь их всех объединяло одно стремление, одно желание, одна воля: как можно скорее идти вперед, встретить врага, нарушившего наши границы, и разгромить его.


На войне не бывает легко. Но особенно трудно в ее начале, когда еще так свежа память о мирных днях, когда еще душа и тело не перестроились на военный лад. Трудно солдатам, начинающим свою первую войну. Трудно командирам взводов, рот, батальонов первый раз вести в бой своих бойцов.

Но всех труднее в корпусе ему, командиру. Связи со штабом армий и с Киевом, со штабом округа, нет. Обстановка на границе не ясна. Что делается справа и слева, неизвестно. Все теперь надо решать самому, решать быстро, оперативно. На завтра не отложишь, указаний или совета не попросишь.

Вопросы, требующие немедленного решения, большие и малые, возникают ежеминутно. Не хватает автомашин. Заминка с горючим. Мало повозок. Как быть с семьями командного состава? 

...Опять в светлом июньском небе с запада на восток, спокойно и нагло, словно у себя дома, гнусным воем моторов опоганив лазорево-чистый воздушный простор нашей земли, пролетели немецкие бомбардировщики. Второй раз за один день. Вот бы рванулись сейчас им наперерез краснозвездные истребители, чтобы гитлеровскому воронью наше небо с овчинку показалось!

Тогда Рокоссовский еще не знал, что многие сотни наших истребителей уже лежат на прифронтовых аэродромах, превращенные в груды железного лома, так и не успев подняться в воздух навстречу врагу.


Июньский воскресный день — первый день войны — выдался знойным. Высоко в небе стояло жаркое солнце. На полях, в садах, в лугах еще был мир.

А по шоссе, по грейдеру, по проселкам уже шла война. Скрежетали гусеницами танки и тягачи, чадили, завывая перегретыми моторами, грузовики, грозно покачивались стволы орудий, бесконечными колоннами тянулись пехотинцы.

За первые сутки части корпуса сделали почти невозможное — пешим порядком прошли пятьдесят километров. Так велико было желание поскорей дойти до границы, поскорей вступить в бой, разгромить напавшего на нашу страну врага.

Только бы не опоздать к бою!

В том, что немцев наши войска разгромят на границе, ни у кого не было сомнений — ни у бойцов, ни у командиров.

После короткого отдыха корпус снова двинулся вперед,

И так двести километров. Выйдя в район сосредоточения, части корпуса 24 июня с ходу ринулись в бой. Одно соединение отбросило немцев за Стырь. Другое атаковало гитлеровцев в районе Олыка. Нанесли врагу сильный удар, захватили пленных и трофеи.

Первые успехи укрепили уверенность: будем бить врага, погоним его прочь с советской земли. То, что враг уже проник на нашу территорию, не особенно тревожило. Немцы воспользовались внезапностью, проявили коварство и вероломство. Так и Советское правительство сказало: «Вероломно!» 

А гитлеровцы лезли как оглашенные. Веселые, наглые, уверенные в своей непобедимости и безнаказанности.


Так началась война.

Так Константин Константинович Рокоссовский вступил в свою новую, в свою последнюю войну.

26 июня корпус нанес контрудар в направлении Дубно.

Первые контрудары по врагу, нанесенные здесь, на небольшом юго-западном участке огромного фронта, оказались настолько успешными, что привели в бешенство Гитлера, смутили стратегов «молниеносной войны» против России.


Константин Константинович Рокоссовский не был наивным человеком. Он хорошо знал, какой опытный, отлично вооруженный враг напал на нашу страну. Он был готов к тяжелым испытаниям.

Все же первые дни войны больно поразили его. Навстречу войскам нескончаемым потоком тянулись беженцы: женщины, старики, дети. Застигнутые врасплох войной, уже обожженные ее огнем, испытавшие и воздушные налеты, и артиллерийские обстрелы, и автоматные очереди немецких парашютистов в спину, оглушенные первыми потерями и первой кровью, они шли, заполняя дороги, проселки, невольно мешая движению войсковых колонн. Людское неприкрытое горе гневным укором текло им навстречу. Било по сердцу прямой наводкой: как же вы, воины родной Красной Армии, наша краса и гордость, пустили врага на нашу землю?


Беженцы! Из давних времен первой мировой войны вынырнуло обидное слово.

Такой беды даже он, Рокоссовский, испытанный воин, в своей жизни еще не видел. А каково смотреть на это горе молодым бойцам, вчерашним пионерам, комсомольцам!


...Впереди еще вся война. Сколько она продлится? Полгода, ну, от силы год. Так тогда думали многие, пожалуй, все — от красноармейца-первогодка до генерала- ветерана.

Но Рокоссовский знал: сколько бы война ни продлилась, он должен, должен увидеть собственными глазами, как вернутся беженцы на родную, священную землю своих отцов, вернутся к своим растоптанным очагам и оскверненным могилам предков. Судьба была милостива к Рокоссовскому. Через три года он увидел их возвращение.

Увидел собственными глазами!


Война продолжалась без малого четыре года. Все было за долгий срок: и бои за Москву, и Сталинград, и Курская битва, и Белоруссия, и Висла, и Одер, и Эльба.

Радость побед, горечь поражений...

Но пожалуй, первые десять дней оборонительных боев были самыми трудными.

Трудными, как внезапный переход от мира к войне.

Трудными, как первый экзамен на прочность: выдержишь ли сокрушительный, давно задуманный, хорошо спланированный дотошными немецкими генералами вероломный удар?

Трудными, как родившееся в первых боях убеждение: врага бить можно!

Бои с наступающим противником шли упорные, ожесточенные. У немцев явное превосходство и в живой силе, и в технике. В таких условиях целесообразней встречать врага в обороне. А штаб фронта, не зная реальной обстановки, сложившейся на этом участке, опять прислал решительный, но — увы! — невыполнимый приказ: «Наносите контрудар по противнику».

Легко сказать: нанести контрудар! Поднять из окопов бойцов, вывести из укрытий танки и послать под уничтожающий огонь упоенного успехами врага.

Рокоссовский принял другое решение. Приказал поставить орудия и часть танков для ведения огня прямой наводкой, пехоте надежно окопаться, остальным танкистам тщательно замаскироваться на лесных опушках и в оврагах.

Расчет оказался правильным. Не ожидая засады, немцы вольготно, засучив рукава и горланя песни, шли по шоссе. Наши артиллеристы подпустили их поближе и внезапно нанесли мощный удар. Рванулись вперед танкисты, пошла в атаку пехота. 

Враз оборвалось залихватское пение, похожее на самодовольное гоготанье гусаков. Заметались по шоссе сыторожие пришельцы, умылись, как говорят на Украине, кровавой юшкой.

Пусть еще маленький, а все же задаток. Наступающая вражеская часть была разгромлена.

Штаб фронта, получив донесение об успешно проведенном бое, одобрил решение командира корпуса генерала Рокоссовского. В те тяжелые дни и маленькие удачи были подобны всплескам света в темноте, радостным и обнадеживающим.

Отдельные успехи не могли изменить общую обстановку на этом участке фронта. Слишком явным было превосходство врага и в танках, и в артиллерии, и в авиации.

Оборонительные бои продолжались. Корпус нес большие потери и в людях, и в технике. Механизированный, он остался почти без танков. 

Но в корпусе не было паники. Не было беспорядочного отхода. Не было окружений. Была подвижная умелая оборона. Были упорные бои за каждое селение, каждую высоту, каждую переправу.

Тысячами трупов своих солдат и офицеров оплачивал враг каждый шаг вперед на участке, где дрался корпус Константина Рокоссовского.

В начале войны наше правительство скупо отмечало наградами отличившихся воинов. Оно и понятно: армия отступала.

Но именно в те дни генерал Константин Рокоссовский за умелое руководство боевыми действиями был награжден орденом Красного Знамени.

Четвертым.


Народная мудрость утверждает, что надо съесть пуд соли, чтобы хорошо узнать человека. Для дней мирных, спокойных, обычных это, возможно, и правильно.

А на войне? Достаточно было одних суток на фронте, чтобы до донышка, до самой подноготной узнать и понять человека и до конца поверить ему.

Достаточно вместе два-три раза побыть под артиллерийским обстрелом, полежать в кюветах во время бомбежки, проползти низину на виду у вражеских снайперов, подняться и броситься в контратаку — и вы друзья.

Совместная напряженная работа в последний мирный год, двухсоткилометровый марш навстречу войне, первые бои — все это сдружило Константина Константиновича Рокоссовского с командирами штаба корпуса, с командирами дивизий и полков. Приятно было сознавать, что вокруг тебя люди, на которых можно положиться, которым ты веришь и которые верят тебе. Он ценил добрые, дружеские отношения с командирами частей корпуса, их помощь и поддержку — одним словом, то, что называется чувством локтя.

И вдруг... Командир корпуса генерал Константин Константинович Рокоссовский получил распоряжение: «Немедленно прибыть в Москву!»

Ставка назначила его командующим одной из армий Западного фронта.

Конечно, в неожиданном повышении, последовавшем в первый месяц войны, была оценка его командирских способностей, его умелого руководства войсками, высокое доверие.

Но как не хотелось уезжать из корпуса! Уезжать от уже испытанных в сражениях друзей, от солдат, в стойкости и боевой зрелости которых он уже убедился, покидать участок фронта, который изучил и где надеялся в конце концов нанести удар по врагу.

Как тяжело оставить места, где так недавно был его дом, семья...

Было такое чувство, словно ему предстоит еще раз сызнова начать войну.

Но приказ есть приказ!

Крепко обнимал товарищей, прощаясь. Жал руки. Улыбался, желал бодрости, боевых удач.

Когда-то он увидит их снова? Да и увидит ли? Скольких уже зарыли в землю, без гранита, мрамора и цветов, по горькой необходимости обходясь только гвоздями и фанерой.

Боялся ненароком произнести слово «прощайте».

Повторял с верой и надеждой:

— До свидания, дорогие!


НА ГЛАВНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

На автомашине через притихший, как перед внезапно навалившейся черной бедой, военный Киев Константин Константинович Рокоссовский ехал в Москву.


...Трудно представить Киев черным, немым, притаившимся. Мы знали его в сверкании веселых огней, в праздничном движении гуляющих толп на освещенных, залитых светом фонарей и витрин улицах, в звездной россыпи Подола, с величественной луной, стоящей над Владимирской горкой, с музыкой и танцами в великолепных парках, раскинувшихся над Днепром.

Мы знали удивительный ансамбль нарядных домов Крещатика. С какой другой улицей в нашей стране можно было сравнить Крещатик? Ни с какой! Вот разве только с Невским...

Будь же трижды проклят враг, потушивший огни Крещатика, задушивший музыку приднепровских парков, разметавший стайки веселых школьниц на Университетской, спустивший мертвую тьму на любовь нашу — Киев!


...Константин Константинович Рокоссовский ехал по безлюдным улицам Киева: бульвар Шевченко, улица Ленина, Крещатик... Чугунный Владимир тяжело высился на фоне темного неба. Невидимые в беспросветной тьме, прерывисто и угрожающе завывали авиационные моторы. По враждебному вою их было ясно — немецкие.

За Днепром все та же картина: вереницы грузовиков, артиллерийские орудия на конной тяге, армейские обозы, убогие телеги с домашним во все стороны торчащим скарбом, заплаканные женщины с детскими колясками, едва ковыляющие старики, старухи...

Уже в пути Рокоссовский узнал: немцы подходят, может быть, даже подошли к Смоленску. Новость потрясла, казалась чудовищной провокацией, бредом. Ведь война только началась — и уже Смоленск...

Теперь он был убежден: его пошлют в Смоленск. Куда же еще в такие дни могут его послать?

Он уже не жалел, что пришлось оставить корпус. Какие могут быть личные интересы, привязанности, соображения, когда враг под Смоленском?


***

Враг торжествовал.

«Молниеносная война на востоке удалась!», «Русские армии уничтожены!», «Дорога на Москву открыта!», «России никогда не подняться!» — кричали заголовки гитлеровских газет.

Им вторило зловещее воронье в разных концах света:

«Западные военные эксперты... считают, что у СССР нет шансов уйти от полного разгрома его фашистской Германией в течение шести недель или максимум трех месяцев...»

«По оценке офицеров службы разведки военного министерства, кампания продлится лишь от одного до трех месяцев...»

«Почти все ответственные военные специалисты полагают, что русские армии вскоре потерпят поражение и окажутся в основном уничтоженными».

«Немцы пройдут через Россию, как нож через масло...»

Ошиблись всех мастей пророки, прорицатели, предсказатели и слишком рано возликовавшие подстрекатели.


Широко, от Белого моря до Черного, гремит, бушует война.

Какое же направление главное? 

Какой фронт самый важный?

Будь то полуостров Рыбачий, болота Белоруссии или молдавские степи — везде наша родная земля, везде сражаются и насмерть стоят советские люди, отражая натиск гитлеровских орд.

Все же смоленское направление больше других тревожит сердца. Образ города-часового Смоленска в те дни был перед глазами. Старый русский город, он веками стоял на боевом посту, охраняя прямой путь к нашему сердцу — Москве.


Ставка назначила генерал-майора К. К. Рокоссовского командовать подвижной армейской группой войск в районе Ярцево, где немцы высадили крупный воздушный десант.

Задача у группы одна: удержаться на днепровских рубежах, не пустить немцев в сторону Вязьмы.

Теперь-то уж можно сказать, что вначале это была, пожалуй, скорее мифическая, чем реально существовавшая группа. В значительной степени желаемое выдавалось за действительное. Новому командующему на вопрос, какие части будут в его распоряжении, в Ставке ответили с полной откровенностью:

— Дадим одну-две дивизии, а главное, выезжайте на фронт и подчиняйте себе все, что найдете по дороге до Ярцева. Все и всех! Желаем успехов!

Впрочем, кое-что командующему группой генералу Константину Рокоссовскому еще дали: две автомашины со счетверенными пулеметами и расчетами при них, радиостанцию, несколько офицеров для будущего штаба группы и напутствие с весьма широкими полномочиями:

— Действуй!


В Касне, где в те дни находился КП Западного фронта, Рокоссовскому не сказали ничего утешительного. Командующий войсками фронта Семен Константинович Тимошенко, угнетенный тяжелым положением на передовой, говорил резко, отрывисто:

— Плохо... очень плохо. Немцы пытаются рассечь войска фронта на несколько частей и открыть путь к Москве. Понимаешь? Поезжай сегодня же... Сколачивай группу...

На другой день Рокоссовский снова встретил командующего фронтом — уже вблизи передовой, на дороге в Ярцево.

Вышли из машин, стали на обочине.

По шоссе тянулись на восток машины, повозки, шли разрозненные подразделения, брели легкораненые. Шли вперемешку с гражданским населением, уходящим от войны, от фронта.

Картина тягостная. На еще больше осунувшемся лице Тимошенко привычно застыло выражение озабоченности и боли. Он молча смотрел на отступающих и в бессилии играл желваками.

— Видишь? — кивком показал на шоссе.

— Вижу! — горько подтвердил Рокоссовский.

Было такое ощущение, что и он лично виноват в том, что отступает армия, бегут женщины, дети, старики. Невольно подумал: «Вот так и мои где-то — Юля и Ада...»

Как раз по шоссе проходило стрелковое подразделение, по всей видимости, остатки полка или батальона. Шли вразброд, усталые, седые от пыли, в помятом обмундировании, виднелись бинты, черные от крови и грязи. Сразу понятно — фронтовики, уже испытавшие и бомбежки, и артобстрелы, и разбитые переправы, и болотные хляби, где мин больше, чем лягушек.

— Видишь? — снова спросил Тимошенко. — Собирай, кого сможешь собрать, и воюй! Вот так, дорогой! — И, сутулясь, словно и впрямь нес на спине тяжелый груз, пошел к своей машине.


Есть такое шутливое выражение: генерал без армии. Вот таким в некотором роде генералом без армии и был Константин Рокоссовский в первые дни существования его группы, если не считать нескольких измотанных, поредевших, плохо вооруженных частей.

Положение на этом участке фронта создалось тяжелейшее. Необходимо было любыми средствами задержать продвижение врага, установить связь с частями и, собирая группу, вести бои, отражать натиск врага.


Общеизвестно, каких взглядов на военную службу придерживался наш великий полководец Александр Васильевич Суворов, какой спартанский образ жизни он вел в походах, как близок был к русскому солдату, наравне с ним нес все тяготы и трудности походной, бивуачной жизни.

Прекрасен его пример, несравненна его наука побеждать. Но смешно в нынешних фронтовых условиях требовать от военачальников, чтобы они буквально следовали суворовским правилам. Неизмеримо возросли масштабы армии, сложность управления механизированными войсками.

Порой все же приходилось...

Потом, спустя год-два, Константин Константинович Рокоссовский почти с недоверием и сомнением — было ли это в действительности? — вспоминал ту раннюю осень сорок первого года, когда он, командующий группой войск, ел щи из солдатского котелка, спал под сосной на своем плаще и весь его штаб помещался в одной или двух автомашинах.

Нет, он не подражал Александру Васильевичу Суворову, не хотел прослыть оригиналом, демократом, этаким солдатским батей. Просто не было крыши над головой, даже палаточной, не было кровати, табуретки, не было тарелки и вилки.

Были две автомашины, сосновый лес, громкое название «группа войск Рокоссовского» и приказ: во что бы то ни стало задержать рвущегося к столице врага.

И генерал Рокоссовский действовал. По пути к Ярцеву он подчинял себе все встреченные части, подразделения, отряды. Подчинял пехотинцев и артиллеристов, саперов и медиков, связистов и разведчиков. Подчинял бежавших из плена, вышедших из окружения, легкораненых и просто струсивших в первом бою и рванувшихся в тыл. Он подчинял всех, кто способен был взять в руки автомат или винтовку и стоять лицом на запад, а не уходить на восток.

Справедливости ради следует сказать, что подавляющее большинство отходивших с радостью и надеждой вливалось в группу Рокоссовского. Так горько и стыдно отступать, брести на восток! Хотелось снова оказаться в крепком боевом строю, почувствовать твердую руку командира, обрести уверенность в своих силах.

Бои шли напряженные, ожесточенные. Группа генерала Рокоссовского несла большие потери убитыми и ранеными. И все же она росла от боя к бою. Она вбирала в себя все новые роты, батальоны, полки... Она становилась крепче, сплоченней, боеспособней.


Ночь была теплая, и Рокоссовский решил расположиться на ночлег не в машине, а на природе, как выразился водитель, доставая из багажника плащ-палатку.

Место подобрали отличное: под могучей развесистой сосной, на мягком ковре слежавшейся за многие годы хвои. От сосны и хвои, разогретых еще жарким солнцем первоначальной осени, шел сильный и приятный смолистый запах. Казалось, что только ляжешь на лесную постель, охмелев от благодатного ее нектара, и сразу заснешь праведным сном хорошо поработавшего человека.

Но не спалось. Рокоссовский лежал на спине, смотрел в черную неразбериху сосновых ветвей, сквозь которые кое-где пробивались далекие звезды.

Было тихо. Обычная в эти дни артиллерийская канонада смолкла. Завтра воскресенье. Немецкие артиллеристы, как видно, блюдут спокон веков установленный порядок — отдыхают. А вот летчики — нет. С полчаса назад высоко, невидимые в черном небе, на восток пролетели их самолеты. На Москву. Верно, скоро полетят обратно.

Потому и не спалось, что он ждал их возвращения. Хотелось по гулу моторов убедиться, что не все — конечно не все! — возвращаются немцы.

Не первую ночь гитлеровцы летают бомбить Москву. Но привыкнуть невозможно. В самом этом факте было что-то немыслимое, противоестественное, противное всем нашим убеждениям и расчетам.

Месяца четыре назад, когда он уже не сомневался, что гитлеровская Германия начнет войну против нас, и потом, когда произошло немецкое вторжение, он чувствовал себя и свой корпус небольшой частицей огромного фронта. Как бы ни окончился — успехом или неудачей — очередной бой где-то под Дубно или Луцком, он знал, что это не будет иметь решающего значения в начавшейся великой войне. И воевать было проще.

Но сейчас, лежа под сосной и глядя в темное небо, он понимал, что все неожиданно и решающим образом изменилось. Теперь он был не где-то на маленьком участке войны, а в самом ее центре, на главном направлении. Теперь каждая его неудача, каждый шаг назад оборачивались угрозой для страны, для народа. 

Конечно, и справа, и слева от его группы ожесточенно сражаются многие части Красной Армии. Не он только заслоняет гитлеровцам путь к Москве.

А такое чувство, словно он, он один в ответе за Москву!

...Надо бы заснуть. Завтра — как, впрочем, и до конца войны — будет трудный день. А немецкие самолеты все не возвращаются...

Дал бы бог удачи московским зенитчикам!


«НАШЕГО ПОЛКУ ПРИБЫЛО!»

Маленький дачный домик стоял в саду и был почти не виден с улицы. Автоматчик показал, куда пройти, и Гудков направился по дорожке к летней веранде. С некоторым трепетом — не приходилось ему встречаться с таким высоким начальством — поднялся по трем скрипящим ступенькам.

На веранде за простым деревянным столом («Здесь, верно, до войны по вечерам собиралась вся семья, пили чай с малиновым вареньем, слушали патефон») сидели командующий Западным фронтом Маршал Советского Союза Семен Константинович Тимошенко и Маршал Советского Союза Борис Михайлович Шапошников. Перед ними на столе была разложена карта, иссеченная стрелами, пестревшая кружками и полукружиями.

Маршалы сидели нахмуренные. Видно, на душе у них не очень-то весело.

Гудков представился:

— Бывший начальник штаба танковой дивизии подполковник Гудков...

Тимошенко пытливо смотрел на стоявшего перед ним командира, словно прикидывал в уме, на что тот способен.

Шапошников спросил мягко, с присущей ему деликатностью:

— Скажите, пожалуйста, товарищ Гудков, какое у вас образование?

— В тридцать шестом году окончил академию имени Фрунзе, в сороковом — академию Генерального штаба.

Шапошников поднял бровь не то одобрительно, не то удивленно и посмотрел на Тимошенко.

Командующий фронтом, все так же насупившись, рассматривал Гудкова. Проговорил наконец хрипловатым, но звучным голосом:

— Подкован основательно. Добро!

— Надо бы его к Рокоссовскому направить, — негромко предложил Шапошников.

— Пожалуй! — согласился Тимошенко и повернул к Гудкову глянцевито поблескивающую голову: — Пойдешь к Рокоссовскому начальником оперативного отдела штаба группы. Знаешь такого?

— Так точно, товарищ маршал! Как же не знать!

— Вот и отлично. Сейчас же получай документы и отправляйся. Война не ждет.

— А где дислоцируется штаб Рокоссовского? — обрадованный таким удачным назначением, добродушно спросил Гудков, хотя спрашивать у командующего фронтом о таких подробностях вроде бы и не годилось.

— Где дислоцируется?.. — хмуро усмехнулся Тимошенко и глянул на Шапошникова, словно приглашая его ответить на заданный вопрос.

Но Борис Михайлович, задумавшись, смотрел в сад, где уже бродили сиреневые вечерние тени. Молчал.

Тимошенко ткнул толстым карандашом в карту:

— Шоссе Москва—Минск видишь?

— Так точно!

— Вот и двигайся по шоссе и спрашивай всех встречных-поперечных. Так и попадешь к Рокоссовскому. Ясно? — строго и нетерпеливо пояснил командующий.

— Все ясно, товарищ командующий! — браво козырнул Гудков. — Разрешите идти?

— Передавай привет Константину Константиновичу. Повезло тебе, что к нему попал. Это понимать надо! — уже добродушно добавил Тимошенко. — Действуй!

Шапошников приподнялся, протянул Гудкову руку:

— Желаю вам всего доброго, голубчик!


Уже было за полночь, когда Гудков вышел на шоссе для общеизвестной процедуры «голосования».

Магистраль жила ночной прифронтовой жизнью. Мчались машины с притушенными фарами, на обочинах скрежетали гусеницами танки, в темном небе завывали авиационные моторы... На западе то приподнималась, то снова пряталась за темный гребень леса розовая полоска: пожары. Далекий гул походил на приближающуюся грозу.

Командующий фронтом был прав. На очередном КПП Гудкову объяснили:

— Вон за той разбитой будкой сверните по тропинке к лесу. В лесу и ищите группу Рокоссовского.

Уже совсем рассвело, и солнце, яркое и огромное, глянуло радостно на мир. Дойдя до лесной опушки, Гудков остановился, очарованный красотой леса. Пронизанный золотыми солнечными нитями, весь в слепящих блестках росы, наполненный бодрящим ароматом хвои и трав, лес казался мирным и сказочным.

Но едва подполковник сделал несколько шагов вглубь, как из кустов раздался повелительный окрик:

— Стой!

Подошли два автоматчика. Проверив документы новоприбывшего, указали дорогу к штабу:

— Прямо по тропинке — и на первой же поляне.

На маленькой полянке под могучей меднотелой сосной, закинувшей под самые облака свою роскошную крону, Гудков увидел солдатскую палатку.

Взглянув на нее, сразу понял, что палатка уже испытала все превратности военной судьбы: где рваная дыра от осколка, где ржавое пятно ожога... Биография фронтовая.

Подойдя поближе, Гудков в нерешительности остановился: где же штаб?

В это время из палатки вышел высокий мужчина в нижней нательной рубахе, расстегнутой на широкой груди, и в брюках с генеральскими лампасами. Нетрудно было догадаться, что перед ним Рокоссовский.

Стараясь тверже ставить ногу, насколько позволяла густая трава, Гудков подошёл и представился:

— Товарищ генерал! Подполковник Гудков прибыл...

— Одну минуту, товарищ Гудков, — прервал его Рокоссовский и скрылся в палатке. Вновь он появился уже в гимнастерке, стянутой ремнем и застегнутой на все пуговицы. — Я вас слушаю!

— Подполковник Гудков. Прибыл на должность начальника оперативного отдела штаба вашей группы.

— Очень хорошо. Будем знакомы. Как вас зовут?

— Петр Кириллович.

— Меня — Константин Константинович. Беритесь за работу, Петр Кириллович. У нас в штабе в некотором роде некомплект.

— Товарищ генерал! А где размещается штаб группы? — задал вполне уместный вопрос Гудков.

Почему-то вопрос развеселил Рокоссовского. Он улыбнулся весело и молодо:

— Где размещается штаб? В палатке помещаюсь я и начальник штаба полковник Малинин.

— А войска группы?

— Войска под кустами. — Заметив недоумение на лице вновь прибывшего, охотно пояснил: — Под соснами и елями. На свежем воздухе, как дачники, расположились. Медики, между прочим, справедливо утверждают, что это весьма полезно для здоровья.

Красивое моложавое лицо генерала после сна было свежим, бодрым, голубые глаза светились веселой добротой. Гудков подумал, что, может быть, и впрямь полезно для здоровья спать в лесу, дышать сосновым бальзамом и прочей благодатью.

— Теперь-то мы уже богато живем — палаткой обзавелись. А раньше и палатки не было, — добавил Рокоссовский. И, заглянув в палатку, сказал громко: — Полковник Малинин! Довольно спать! Принимайте пополнение, Михаил Сергеевич! Нашего полку прибыло!


ВЫШЕ ПРАВИЛ

В первые дни своего нашествия на Россию немцы воевали только днем. Ночью отдыхали. Сытно, до смачной отрыжки поужинав, пиликали на губных гармошках, гонялись за украинскими и белорусскими девчатами и со спокойной совестью («с нами бог») укладывались спать на чужих перинах.

До утра, до нового броска вперед.

Под Ярцево им, может быть, впервые, пришлось воевать и ночью. Вначале и здесь они добились значительных успехов: захватили город, форсировали Вопь, овладели плацдармом на ее восточном берегу. Начали продвигаться по шоссе в сторону Вязьмы.

Взвесив все данные разведки, изучив условия местности, направление ударов врага, генерал Рокоссовский ясно представил себе, какую цель преследует гитлеровское командование на этом участке фронта. Нет сомнения, что враг попытается взять в кольцо наши войска, обороняющиеся в районе Смоленска. А потом главная их задача — выйти на шоссе, ведущее в сторону Москвы.

Разгадав замысел врага, Рокоссовский принял энергичные контрмеры: на пути движения вражеских колонн поставил противотанковый и гаубичный полки, приказал пехоте окопаться. Немцев наши воины встретили сокрушительным огнем. Не ожидавший такого отпора враг стал стягивать в район Ярцево все новые и новые части, начал массированную бомбежку.

Бои шли теперь днем и ночью.

Здесь, на ярцевских высотах, как и на других участках фронта, где шли ожесточенные оборонительные бои, гибла вздорная надежда Гитлера на «молниеносную войну» с Советским Союзом.


***

Где место командира в бою? Все мы помним знаменитую кинокартину, в которой Василий Иванович Чапаев наглядно, с помощью подвернувшейся под руку картошки, определил место командира во время схватки с врагом.

Однако нет нужды командующему идти в первых рядах своих сражающихся войск.

Еще с тех давних времен, когда Рокоссовский командовал полком и бригадой, он не любил позы, картинности, никчемной удали: «Или грудь в крестах, или голова в кустах».

Мужество командира — да, бесшабашное молодечество — нет.

Рокоссовский писал: «Я не сторонник ненужной напускной бравады, как и бесцельной храбрости — рисовки. Это нехорошо. Это ниже правил поведения командира. Но порой нужно быть выше правил».


...Во время боев в районе Ярцево Константин Константинович Рокоссовский и командующий артиллерией генерал Иван Павлович Камера находились на огневом рубеже. Неожиданно немцы под прикрытием авиации и артиллерийского огня пошли в атаку. Наши бойцы не выдержали вражеского натиска, дрогнули. Началось беспорядочное отступление.

Что делать? Рокоссовский и Камера решили: стоять в полной своей генеральской форме на виду у отступающих бойцов.

Не ищите в этом эпизоде любви к острым ощущениям, испытаниям судьбы. Просто они знали, что в сложившейся ситуации только так, только личным примером, такой вот наглядной агитацией, можно остановить отступающих, ликвидировать панику.

Генералы не ошиблись. Прошло несколько томительных минут — и послышались вначале робкие, а потом все более настойчивые голоса: «Стой! Куда бежишь? Видишь, генералы стоят, а ты...»

Остановился один, другой, десятый...

Беспорядочное отступление прекратилось. Бойцы залегли. Вражеская атака захлебнулась.

Только один вид генералов, спокойно (нелегко далось спокойствие!) стоящих под огнем, отрезвляюще подействовал на слабонервных, оказался сильней и верней приказов, уговоров, угроз.

Конечно, это вынужденная, крайняя мера. Вероятно, командующему не следовало так рисковать собой, благоразумней было принять другие меры, чтобы пресечь панику...

Может быть! Но отвага мед пьет. Константин Константинович Рокоссовский своим спокойствием, презрением к опасности победил. Еще раз ярко проявилась одна из черт его характера: мужество. Мужество без бахвальства. Спокойное мужество солдата.

Рокоссовский считал: командующий должен быть там, где сражаются его войска, — и управлять легче, и люди будут драться уверенней.

Потом, спустя много лет, он так сформулирует свою точку зрения по этому вопросу:

«Многие большие начальники придерживались взгляда, что плох тот командующий армией или фронтом, который во время боя руководит войсками, находясь большее время на своем командном пункте, в штабе. С таким утверждением нельзя согласиться. По-моему, должно существовать одно правило: место командующего там, откуда ему удобнее и лучше всего управлять войсками».

Личный опыт Константина Рокоссовского во многих боях подтверждает эту его мысль, его правило.


***

В конце жизни размышляя о прошлом, вспоминая минувшие сражения, Рокоссовский подчеркивал роль командира в бою, говорил о том, что успех боя во многом зависит от его поведения.

Какие требования предъявлял он к командирам? Командир должен обладать силой воли и чувством ответственности, уметь преодолевать страх смерти, он обязан находиться там, где его присутствие необходимо в интересах боя. Порой для поддержания духа войск он должен быть там, где по занимаемому положению ему и не следовало бы появляться.

В интересах дела, в интересах боя.

Рокоссовский не составил перечня правил поведения командиров на поле боя. Он не писал по этому поводу памяток, поучении.

Но для командиров своего корпуса, своей армии, своего фронта он был живым примером творческого подхода к решению вопроса о месте командира в бою. Он сам всегда был там, где был нужен, там, где этого требовали интересы боя, там, где он мог оказать наибольшее: влияние на сражающихся воинов.

А страх? А боязнь ранения или смерти? Все отступало на задний план.

А правила?

Ну что ж! Порой он был выше правил.


«ПУСТЬ ЯРОСТЬ БЛАГОРОДНАЯ...»

В первые дни войны, так внезапно и так вероломно навязанной нам Гитлером, бесчисленные эшелоны, уходящие со всех московских вокзалов, увозили на фронт не только бойцов и командиров, не только боеприпасы и орудия, не только сухари и консервы.

Они увозили и новую песню, написанную дирижером и композитором Александром Васильевичем Александровым на слова поэта Василия Ивановича Лебедева-Кумача.

Название у песни было такое, что сразу сжимало сердце: «Священная война»!

Краснознаменный ансамбль песни и пляски Красной Армии в первые дни войны создал четыре фронтовые бригады. Быстро разучив новую песню, они повезли ее на север, на запад и на юг, на фронт. Прошло немного времени — и все героически сражающиеся и беззаветно отражающие натиск врага наши войска, а с ними и весь наш народ запели:


Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой...

...Давно подведены итоги Великой Отечественной войны. Давно подсчитано, сколько было сбито вражеских самолетов, подбито танков, уничтожено орудий, сколько гитлеровских солдат и офицеров сложили свои головы на полях битв. Мы знаем, какая доля в общей победе принадлежит нашей авиации, артиллерии, танковым войскам, Военно-Морскому Флоту и, конечно, царице полей — пехоте. 

Слава им! 

А как определить, какую роль в минувшей войне сыграла только одна песня — «Священная война»? Сколько миллионов бойцов на фронте и тружеников тыла поднимала она на смертельную борьбу и беззаветный труд, вселяла новые силы, вдохновляла и звала на свершение ратных и трудовых подвигов во имя победы?


Рокоссовский любил песни. Русские народные, раздольные, веселые и грустные. Но, как человек военный, всей жизнью связанный с армией, он, естественно, особенно любил песни в исполнении Краснознаменного ансамбля Красной Армии, которым руководил Александров.

Вот почему Рокоссовский так обрадовался, когда ему доложили, что в войска прибыла фронтовая бригада Краснознаменного ансамбля:

— Словно корпус резерва Главного Командования подбросили!

...Концерт, как обычно в те дни, начался «Священной войной». И хотя слова новой песни все уже знали наизусть, все же бойцы и командиры снова и снова требовали «Священную войну».

И снова неслось грозно и гневно:


Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война.

После концерта Рокоссовский, поблагодарив артистов, как бы между прочим заметил:

— Есть у нас геройский полк. Сейчас он на самой передовой. Жаль, что ребята не услышат такую замечательную песню в вашем исполнении.

Артисты бригады поняли намек:

— Так мы туда пойдем.

— Нет-нет, я вас туда не пущу. Там опасно, — запротестовал Рокоссовский. Но и по глазам было видно, что уж очень хочется ему доставить радостные минуты отважно сражающимся бойцам переднего края.

— Давайте сопровождающего, мы туда пойдем и выступим, — настаивали артисты.

— Только предупреждаю: там очень опасно, — слабо возражал Рокоссовский.

Участники бригады ползли по-пластунски под огнем немецких минометов и пулеметов. Доползли. Дали несколько концертов. А когда узнали, что есть батареи, куда и добраться днем нельзя, пели в телефонную трубку по нескольку раз одну и ту же песню, чтобы как можно больше солдат ее услышали...

Командир полка ночью позвонил Рокоссовскому:

— Спасибо, товарищ командующий! Как живой воды бойцы глотнули. Теперь, как в песне поется, «пойдем ломить всей силою, всем сердцем, всей душой».

— В добрый час!


ВО ВЕСЬ РОСТ

Он знал быт своих солдат. Знал, как они обмундированы, как накормлены. Но он хотел глубже понять их моральное состояние, проникнуть в область их чувств, в их психику.

В те времена в основном была принята ячеечная система обороны. Сидит солдат в окопе, сжимает в руках винтовку, ждет, не полезет ли враг через бруствер. Одним словом, держит оборону. Боец знает, что впереди вражеские позиции с пулеметами, минометами, автоматами и прочим разящим оружием. Он знает, что впереди враг, готовый каждую минуту, каждую секунду ринуться на него.

А что происходит слева и справа от него, боец не знает. Держатся ли его товарищи? Или они уже дрогнули, отошли, и он остался один в своей ячейке-яме перед наступающим врагом?

На войне страшно — в этом нет секрета. Великое чувство локтя, солдатской взаимопомощи и взаимовыручки помогает держать страх в узде. Недаром говорится: «На миру и смерть красна!»

Рокоссовский решил сам испытать те чувства, которые обуревают солдата, когда он один на один со своей судьбой сидит в ячейке. Отправился на передний край и в одной из ячеек сменил бойца средних лет, с угрюмым, плохо выбритым лицом. 

— Давайте-ка, товарищ боец, я вместо вас тут подежурю.

Боец с недоумением и даже с некоторым беспокойством смотрел то на генерала, который спокойно и деловито располагался в его ячейке, то на своего командира взвода, даже вспотевшего от присутствия на передовой высокого начальства. Брало сомнение: нет ли тут какого подвоха? Но взводный кивал головой, — значит, все идет правильно. Боец не стал вдаваться в детали и искать объяснения странному поведению генерала. Вылез из ячейки — и поскорей в роту.

Рокоссовский остался в ячейке один. Впереди были немцы, они вели редкий, непрекращающийся огонь. Не ровен час, могут броситься в атаку, как было вчера, как было третьего дня. Это Рокоссовский знал. Что же делается справа и слева от его ячейки, он не знал.

Пойдут немцы в атаку, а он не будет знать, держатся ли солдаты справа и слева или давно отступили и он остался один в ячейке, как в могиле.

Ему стало не очень весело, откровенно говоря, просто жутко. Жутко стало человеку, уже не раз видавшему смерть в глаза, знавшему по собственному опыту, что такое бой.

А как себя чувствует, попав в такую ячейку-яму, молодой, еще не обстрелянный солдат?

Плохо себя чувствует!

Рокоссовский подумал: нет, система ячеечной обороны не годится. Боец должен всегда знать, что он частица единого дружного боевого коллектива, где один за всех и все за одного. Он должен все время видеть своего командира, слышать его команды, знать, что рядом сражаются товарищи.

Нужна траншея, а не ячейка!

Рокоссовский приказал — и во всех частях начали спешно рыть траншеи. Вырыли, освоились в них.

Воевать стало веселей!

Нет, конечно, не стало веселей воевать — это сказано для красного словца. Хоть и траншея теперь вместо ячейки, а все же веселья мало, когда впереди уже никого нет из своих ребят, а за мертвой узкой ничейной полосой земли притаился враг. Враг жестокий, коварный, вооруженный автоматами, гранатами, орудиями, минометами. Того и жди, рванутся вон из того леска на твою траншею танки с белыми крестами, а с неба зачастят рвущие землю и воздух, иступленно воющие авиационные бомбы. Муторно на душе!

Хорошо, когда в твоей траншее, где ты сидишь, втянув голову в плечи, и боишься, как бы не подстерегла тебя чисто бреющая пулеметная очередь или глазастая пуля снайпера, вдруг появляется высокий голубоглазый генерал в полной своей генеральской форме, словно здесь не самая что ни на есть передовая, а парадный плац. На груди у генерала — орден Ленина, четыре ордена Красного Знамени...

Командующий!

Идет генерал по траншее, не нагибая голову — в блестящей генеральской фуражке, и его чисто выбритое лицо спокойно, словно он на прогулке в Сокольниках или Серебряном бору. Рост у него гвардейский — почти два метра.

Рокоссовский!

В те тяжелые дни Рокоссовский часто появлялся в траншеях на самой передовой. Что это? Ухарство? Игра со смертью? Молодечество, оставшееся с тех давних пор, когда бравый унтер-офицер драгунского полка Константин Рокоссовский на коне мчался в кавалерийскую атаку?

Нет, все гораздо проще и гораздо значительней. Генерал Рокоссовский понимал, как важно в изнурительных оборонительных боях поддерживать у бойцов переднего края веру в свои силы, в силу нашей армии, закалять их боевой дух. Своим присутствием на линии огня, даже своим внешним видом он старался показать бойцам: «Не трусь! Не так уж страшен немец. Будем мы его еще драть как сидорову козу».

Вот так! Дело тут совсем не в позе!


Собрав все подчиненные ему силы в один кулак, улучив удобный момент, Рокоссовский нанес неожиданный удар по наступающему врагу.

«Ярцево! Ярцево! Ярцево!» — разнесли телеграфные агентства по всему миру название маленького, безвестного доселе русского городка. Каждая победа нашего оружия в те дни воспринималась как сенсация.

А тут еще новые русские тяжелые танки — КВ. Впервые вступив в бой, они ошеломили немцев и своим огнем, и неожиданным появлением.

Части Рокоссовского овладели городом Ярцево, форсировали Вопь, закрепились на выгодных позициях. Солдаты еще раз убедились: врага бить можно!


Где-то в Москве напряженно, но надежно и точно работает Ставка Верховного Главнокомандования. Работает без выходных.

Тысячами нитей связана Ставка со всеми фронтами и армиями, зорко следит за боевыми действиями, направляет их, руководит войной.

Бои идут на огромном, полстраны перерезавшем фронте. Беззаветно сражаются с врагом бойцы и командиры. Пусть еще приходится отступать, вести оборонительные бои, отдавать врагу города и села. Но разве мужество, отвага, боевое умение проявляются только в наступлении? Разве меньший героизм проявили защитники осажденной Брестской крепости, чем те воины, на чью счастливую долю пришелся приказ штурмовать Берлин?

Под напором врага отступали фронты, армии, корпуса. Но и в оборонительных боях многие наши военачальники проявляли большое воинское мастерство, огромную волю, личное мужество.

Это замечала и учитывала Ставка Верховного Главнокомандования. Замечала и решительно продвигала по служебной лестнице отлично проявивших себя, пусть пока и в оборонительных боях, командиров. Армия и страна узнавали имена новых молодых военачальников.

Теперь мы с любовью называем их полководцами Великой Отечественной войны.

Заметила Ставка Верховного Главнокомандования и фронтовые успехи Константина Константиновича Рокоссовского: умело проведенные бои под Дубно, решительные и энергичные меры по сколачиванию группы войск, твердое руководство боевыми действиями на смоленском направлении.

Па сорок пятый день войны генерал Константин Рокоссовский получил новое, уже второе за последний месяц повышение — его назначили командующим 16-й армией Западного фронта.

Шестнадцатая армия! Армия как армия. Сколько таких армий сражается на всех фронтах с гитлеровскими захватчиками!

И все же особая армия. Дело заключалось в том, что за спиной 16-й армии была Москва.


ШЕСТНАДЦАТАЯ!

Только назови: Шестнадцатая армия — и все уже сказано. Немеркнущим светом горит слава армии, освещая великую страницу нашей истории — Московскую битву.

Шестнадцатая!


Издавна в народе говорят: по одежке встречают...

Генерал-полковник танковых войск Григорий Николаевич Орел, вспоминая те далекие дни, рассказывал:

— Первая встреча с Константином Константиновичем Рокоссовским, с которым мне посчастливилось пройти почти всю войну, хорошо запомнилась. Время было трудное: отступления, бои и снова отступления. Потери. Настроение, прямо признаюсь, неважное. Было нам тогда не до белоснежных подворотничков, надраенных пуговиц, гуталина и прочих, как мы считали, тыловых штучек.

Вдруг появляется в штабе армии высокий, красивый, моложавый генерал, начищенный, отутюженный, словно на бал собрался. Скажу по совести, сразу нам это показалось наигранным, не ко времени и не к месту.

Прошло несколько дней, и не только мы, офицеры штаба, но и командиры частей стали подтянутей, опрятней. Мелочь? Ан нет. В этом была не показуха, не форс, а стиль нового командующего армией Константина Константиновича Рокоссовского. Война войной, а ты командир и, будь добр, держись!

Не только, разумеется, внешний вид нового командарма произвел глубокое впечатление на всех нас, будущих его сослуживцев и подчиненных. С первого дня как бы сами собой между командующим и работниками штаба, командирами частей установились деловые, добрые, благожелательные отношения. Командарм и все мы стали обращаться друг к другу по имени-отчеству.

Тоже как будто мелочь, незначительная житейская подробность? Нет, и работать начали мы дружней, и ближе стали друг к другу. А это на фронте, поверьте мне, великое дело!


16-я армия Западного фронта по тем временам была грозной силой. В нее входили шесть дивизий, танковая бригада и другие части. Но и участок фронта — пятидесятикилометровая полоса, — на котором армия занимала оборону, был важный, пожалуй, самый важный на дальних подступах к Москве. Соединения армии перехватывали основную магистраль Смоленск—Вязьма — прямой путь к столице.

...В те тяжелые дни «катюши», только появившиеся на фронте, были нашим секретным оружием. Нельзя было допустить, чтобы хоть одна реактивная установка попала в руки врага. Что же, держать их подальше от линии огня? Но, ведь только действуя впереди, «катюши» могут нанести противнику наибольший ущерб.

Рокоссовский ознакомился с «катюшами», все взвесил, обдумал. И снова рискнул.

Риск оправдал себя. Выдвинутые вперед реактивные установки действовали с огромной эффективностью, сеяли панику в рядах противника. Они были подобны небесному грому, который держал в своей руке и направлял на врага советский человек, советский солдат.


— Прибыли москвичи-коммунисты! — чуть ли не вбежал к Рокоссовскому обрадованный член Военного совета армии Алексей Андреевич Лобачев. — Московская партийная организация прислала.

Целый батальон!

Было чему радоваться. Коммунисты дрались с врагом отважно, в первых рядах. А тут не только коммунисты, а еще и москвичи. Такое пополнение — праздник.

— Я уже с ними познакомился. Славные ребята! — сиял Лобачев. — Скажите им несколько добрых слов, Константин Константинович. Они о вас спрашивали.

Рокоссовского тоже обрадовала новость. Еще один надежный ударный батальон.

— Правильная мысль. Пойдемте поговорим с москвичами. Вовремя они прибыли.

Только расположились на лугу, только начал Рокоссовский говорить о задачах, которые стоят перед новоприбывшими бойцами, как налетели немецкие самолеты. Большой разговор не состоялся — пришлось уходить в убежища.

Но одну напутственную фразу Рокоссовский все же сказал:

— Ничего, скоро вы, товарищи, отквитаетесь и за эту бомбежку.

Ждать долго не пришлось. Коммунистический батальон москвичей сразу же вступил в бой и оправдал надежды командования: коммунисты дрались самоотверженно.


На войне убивали. Гибли на поле боя солдаты и генералы, командиры и политработники, молодые, еще не обстрелянные бойцы и пожилые ветераны — участники трех войн. На войне как на войне!

Командиры рот и взводов, политруки поднимали воинов в атаки, шли впереди наступающих шеренг, личным примером вдохновляли бойцов.

И часто — увы, слишком часто! — гибли смертью храбрых.


...Однажды на переднем крае Рокоссовский разговаривал с рядовым бойцом. Командующий сразу заметил, что красноармеец хорошо разбирался в обстановке, сообразителен, — одним словом, такой солдат, о каком мечтал еще Суворов.

— Какое у вас образование, товарищ боец? — поинтересовался командующий.

— Высшее.

Рокоссовский только покачал головой:

— Вот как! Высшее! И рядовой.

В штаб Константин Константинович возвращался молчаливым, задумчивым. Сопровождавшие его офицеры терялись в догадках. Все вроде прошло нормально. Что же обеспокоило или озаботило командующего?

В штабе Рокоссовский созвал ближайших помощников:

— У нас в войсках, нужно думать, немало есть рядовых со средним и высшим образованием. Народ культурный, грамотный, а вот военной подготовки у них нет. А что, если мы организуем в наших фронтовых условиях курсы по подготовке младших лейтенантов? Глядишь, через месяц-два и решим проблему взводных и ротных командиров.

Идея командующего понравилась. Ее одобрило и вышестоящее начальство. Через несколько дней открыли в Дорогобуже краткосрочные курсы. Прошло полтора месяца — и в полки на передовую прибыло триста молодых командиров взводов.

Пополнение было достойное. Новые командиры имели хорошую общую подготовку, на фронте получили боевую закалку, теперь овладели и необходимыми военными знаниями. Таких смело можно ставить во главе взводов или рот. Не подведут!

Так армия Константина Рокоссовского, обороняясь, готовилась к решающим боям.


«Унылая пора, очей очарованье...»

Но какой тоскливой, унылой была та осень! Быстро облетели листья в подмосковных лесах и перелесках, серое беспросветное небо опустилось на голые верхушки пригорюнившихся берез, нудный холодный дождь болотной сыростью просачивался в душу.

Впереди фашисты, за спиной Москва!

Октябрь — ноябрь! Это были месяцы величайшей опасности для Москвы, для нашей Родины, Подстегиваемые приближающейся зимой и страхом перед русскими морозами, оловянно-послушные истерическим приказам фюрера, немцы исступленно рвались к Москве. В Москве они видели и победный конец оказавшейся такой трудной войны на Востоке, и конец России, — по крайней мере, на тысячу лет она исчезнет с карт мира.

Шагая по трупам своих солдат, гитлеровцы наращивали удары по нашим обороняющимся войскам, верили: еще одно, последнее усилие, еще один, последний удар — и Москва падет.

16-я армия под командованием генерала К. К. Рокоссовского теперь оборонялась почти на стокилометровом участке Западного фронта. Как и раньше, этот участок был самым опасным. Вдоль фронта тонкой полосой вытянулись измотанные непрерывными боями войска. Казалось, только прорвать это последнее препятствие — и немецкие танки в самом деле помчатся по Волоколамскому шоссе в Москву. 

Рокоссовский делал все, чтобы укрепить оборону. По его указанию солдаты рыли противотанковые рвы. Стыки и промежутки между полками густо минировали. Были созданы подвижные отряды саперов. Передвигаясь на машинах, снабженные минами и подрывными зарядами, они должны были контролировать все танкоопасные направления, преграждать путь вражеским танкам, не пускать их в глубину нашей обороны.

Шоссе и все проселки перекрыли артиллеристы. Каждой батарее придавались специальные подразделения для борьбы с танками. Стрелки готовились к борьбе с вражескими автоматчиками. 

16 октября враг нанес по частям нашей армии удар огромной силы.

Наступил час великих испытаний.


Каждый день этой осени был днем беспримерного мужества и стойкости защитников столицы. Они стояли насмерть.

Ни шагу назад!

И действительно, отступать уже было некуда. Сзади была Москва.

Весь мир — и друзья, и враги — ожидал экстренных сообщений о падении советской столицы.

Ждал Токио. Японские самураи в генеральских мундирах делали последние прикидки: как бы не опоздать с выступлением против Советского Союза и не лишиться своего куска жирного русского пирога.

Президент Соединенных Штатов Америки распорядился немедленно — в любое время дня и ночи — докладывать ему все телеграммы о Москве.

Польские партизаны, участники французского Сопротивления, югославские народные мстители с тревогой и болью вслушивались в невнятный шепот и хрип приемников: как Москва?

И конечно, ждал Берлин.

Ждала ставка фашистского вермахта. Бегал по просторным паркетным залам имперской канцелярии Гитлер. Торопил:

— Скорей, скорей! Парад наших войск на Красной площади назначаю на... — И спотыкался, выпучив глаза на своих генералов: — Парад назначаю на...

Осталось только проставить число! Казалось, совсем уже близок этот день. Казалось, только протяни руку — и вот он...

А день уходил, и рука, скрюченная, как фашистское тавро, бессильно повисала в воздухе...


Даже Сталин, спокойный, не терявший присутствия духа, в один хмурый, осенний, сумраком наполненный день неожиданно задал командующему войсками Западного фронта генералу армии Георгию Константиновичу Жукову горький вопрос, содержавший скрытую тревогу:

— Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю вас об этом с болью в душе. Говорите честно, как коммунист.

Тот, кто знал Сталина, его непреклонность, его нетерпимость ко всякого рода сантиментам, поймет, что значили в его устах слова «с болью в душе».

Жуков понял. И внутренне содрогнулся. Он должен ответить не только за себя. Он должен ответить за сотни тысяч солдат и командиров, которые сейчас лежат в подмосковном снегу, твердя, как клятву: «Ни шагу назад!»

Он должен ответить не только Верховному Главнокомандующему, не только Генеральному секретарю Центрального Комитета партии и Председателю Совета Народных Комиссаров. Он должен ответить Родине, всему народу! Он должен ответить будущему!

За себя, за армию он мог ответить только одно. По- солдатски просто, без эмоций сказал:

— Москву, безусловно, удержим!

...А бои шли день и ночь, за каждую деревушку, каждую высотку. Потому что они были наши, родные, завещанные нам нашими дедами и прадедами, потому что они были подмосковными!

Каждый свой шаг к Москве немцы оплачивали кровью. И с каждым днем цена становилась дороже и дороже.

Бои, бои, бои...

Об этих днях специальный военный корреспондент «Правды» писатель Владимир Ставский в статье «Враг оголтело рвется к Москве» писал:

«Части Рокоссовского, верные своим боевым традициям, оказывают упорное сопротивление врагу и бьют его беспощадно. Бойцы энской дивизии за один лишь день захватили у противника 4 миномета, 3 станковых пулемета, 16 легких пулеметов, в боях у деревни Н. взято пять орудий, танкетка, зенитная установка.

Со всех участков фронта идут вести о славных делах фронтовиков. Но и среди героических событий беспримерен подвиг танкового экипажа младшего политрука Бармина. Он участвовал в трех танковых атаках, зажег и вывел из строя немало вражеских танков. На днях, заняв указанный участок обороны, тов. Бармин и его боевые соратники дали клятву: удержать свой участок, хотя бы это стоило жизни. Немцы бросили против Бармина 40 танков. Героический экипаж открыл меткий губительный огонь. Вскоре пять фашистских танков запылали, остальные в замешательстве остановились и повернули обратно».


...Погибли в боях с врагом многие герои фронтовых корреспонденций Владимира Ставского.

Погиб в одном из боев и сам писатель.


ГВАРДЕЙЦЫ

В те дни генерал Рокоссовский постоянно находился на передовой. Конечно, нужны и штабы, и КП, и НП, и связь, и донесения, и звонки в Ставку, но только в войсках, среди бойцов переднего края он чувствовал себя спокойней, уверенней, острей сознавал свою личную, физическую причастность к тому великому, что происходило на полях боев под Москвой.

Там давно уже привыкли видеть высокую фигуру командующего в кожаном пальто, стянутом портупеей, с полевой сумкой и офицерским планшетом. И у бойцов, и у командиров было спокойней на душе...

Рокоссовского радовало, что соединениями армии командуют надежные, знающие командиры.

Был доволен, что во главе конников несется в бои отважный и расчетливый молодой генерал-майор Лев

Михайлович Доватор. По-чапаевски развевается на скаку его черная бурка, молодецки сдвинута с потного лба кубанка. Лихие, дерзкие рейды по тылам врага совершают кавалеристы, показывая высокую боевую выучку и беспримерную отвагу.

Выслушивая очередное донесение об успехах конников, Рокоссовский с нескрываемым чувством гордости и личного (недаром сам кавалерист!) удовлетворения одобрял:

— Молодцы!

Было у него основание гордиться курсантским полком, созданным на базе Военного училища имени Верховного Совета РСФСР, которым командовал полковник С. И. Младенцев. Полк достоин своего прославленного имени. Рокоссовский знал: там, где сражаются наследники славы кремлевских курсантов, враг не пройдет!

Подошла танковая бригада Михаила Ефимовича Катукова. По-братски встретил командующий 16-й армией К. К. Рокоссовский прославившегося в боях под Орлом танкового командира. Обнял.

— Здравствуйте, Катуков. Давненько не виделись. Здорово вы расправились с Гудерианом, даром что тот немецкий танковый божок!

...Только один вечер и удалось Рокоссовскому и Катукову провести вместе. В тесной крестьянской избе, скупо освещенной фронтовой «люстрой», изготовленной из снарядной гильзы, сидели за солдатским ужином.

Вспомнили, как впервые встретились в купе поезда, мчавшегося в Москву. Проговорили тогда почти всю ночь. Еще был мир, а на душе тревожно — слишком размашисто шагает Гитлер. И все ближе, ближе...

Вот и новая встреча. Пятый месяц идет война, но столько уже видено и пережито, что кажется хватит с лихвой на всю оставшуюся жизнь.

А утром танковая бригада пошла в бой.


Потом, много лет спустя, дважды Герой Советского Союза маршал бронетанковых войск Михаил Ефимович Катуков скажет:

— Встреча с командармом оставила отрадное впечатление. Как хорошо, что в эти трудные дни мне пришлось воевать под началом такого человека!

Не прошло и двух недель, как полковника Катукова срочно вызвали в штаб армии. Ехал с тревогой: что еще случилось? Не ожидал ничего хорошего. Да и что могло быть хорошего, когда немцы лезут к Москве.

Но, войдя в штаб, увидел оживленные, довольные лица членов Военного совета и от сердца отлегло: все в порядке.

Услышал неожиданное:

— Полковник Катуков! Поздравляем с присвоением вам звания генерал-майора танковых войск!

Не дав опомниться, Рокоссовский протянул какую-то бумагу.

— Читайте!

Прочитал:

— «Приказ Народного комиссара обороны Союза ССР от 11 ноября 1941 года «О переименовании 4-й танковой бригады в 1-ю гвардейскую танковую бригаду».

Дальше шли добрые слова о его воинах:

«За отличные боевые действия, храбрость и слаженность».

И в конце: «Боевые действия бригады должны служить примером для частей Красной Армии».

Рокоссовский крепко, по-дружески пожал руку нового генерала:

— Теперь готовьтесь, Михаил Ефимович, бить врага по-гвардейски!

— Служу Советскому Союзу! Будем бить!


Любил Рокоссовский бывать и в 316-й стрелковой дивизии, которой командовал генерал Иван Васильевич Панфилов. Дивизия полнокровная, крепко сколоченная, хорошо обученная. Такая будет драться отлично.

Нравился ему и сам Панфилов: русское спокойное лицо, умные внимательные глаза, коротко подстриженные усы. Одет по-окопному: солдатский полушубок, солдатская шапка-ушанка, валенки. Только офицерский пистолет на боку.

Но особенно роднило их то, что были они старыми воинами, участниками гражданской войны, прошли большую армейскую и жизненную школу. Был убежден: «С Иваном Васильевичем знатно повоюем!»


***

Волоколамское шоссе!

Деревни Моисеевка, Тетерино, Ченцы, Большое Никольское...

И разъезд Дубосеково.

Пройдет несколько дней — и достоянием веков станет вчера еще никому не ведомый разъезд.


Неистов нажим немцев. Пытаются прорвать нашу оборону, выйти к Истринскому водохранилищу, а там уж и до Москвы рукой подать.

Насмерть стоят бойцы 316-й стрелковой дивизии. Надежно прикрывает шоссе генерал-майор Иван Васильевич Панфилов.

Москвичи — и не только москвичи! — каждый новый день встречали вопросом: как там, на Волоколамском шоссе? Стоят ли наши бойцы? Не дрогнули? Не открыли путь врагу в столицу?

Не дрогнули! Не открыли! Бессмертной стала слава Волоколамского шоссе.


В середине ноября группа немецких армий «Центр» под командованием фон Бока по всему фронту от Калинина до Тулы перешла в наступление. Немцам казалось, что теперь-то уже никакая сила не остановит их. По данным их разведки, советскую столицу прикрывали только отдельные обескровленные части. Садись в танк, в броневик, на мотоцикл и шпарь по шоссе до московских окраин, до Красной площади. Пусть наконец фюрер назначает дату долгожданного парада.

Немецкая разведка была права. Действительно, Москву прикрывали измотанные, поредевшие части Красной Армии. Все правильно.

Только одну деталь разведка упустила: это были войска, стоящие насмерть.

Потом о боях на Волоколамском шоссе и у разъезда Дубосеково, вошедших в сердце каждого советского человека, поэт Николай Тихонов напишет проникновенные строки:


Нет, героев не сбить на колени,
Во весь рост они стали окрест,
Чтоб остался в сердцах поколений
Дубосекова темный разъезд,
Поле снежное, снежные хлопья
Среди грохота стен огневых,
В одиноком промерзшем окопе
Двадцать восемь гвардейцев родных!

Выстояли двадцать восемь гвардейцев!

Выстояла дивизия Ивана Панфилова!

Выстояла прибывшая из Сибири и с ходу вступившая в бой 78-я стрелковая дивизия под командованием полковника Афанасия Павлантьевича Белобородова!

Выстояла армия Константина Константиновича Рокоссовского!

Выстоял наш народ!


Пройдет много лет. Но бессмертна слава героев, жива память о них. Будет в составе Советских Вооруженных Сил гвардейская мотострелковая Режицкая ордена Ленина, Краснознаменная, ордена Суворова дивизия имени Героя Советского Союза генерал-майора И. В. Панфилова.

Будет в дивизии рота имени Героя Советского Союза политрука В. Клочкова, который 16 ноября 1941 года под Москвой у разъезда Дубосеково во главе 28 бойцов сдерживал фашистский танковый удар и произнес слова, оставшиеся навсегда в памяти народа: «Велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва!»

Будут служить в клочковской роте наследники славы героев-гвардейцев.

Будет вдохновлять их девиз: «Традиции отцов продолжим и умножим!»

Так будет через тридцать лет.


Хмурый осенний день. То шел снег, то начинал сеять противный дождь.

Связисты, надрываясь, пытались соединить командующего армией с командиром 316-й дивизии. Только что Рокоссовский прослушал Указ Президиума Верховного

Совета СССР о награждении панфиловской дивизии орденом Красного Знамени. Дивизия стала 8-й гвардейской. Большой успех! То-то обрадуется Иван Васильевич Панфилов!

Рокоссовскому не терпелось первому поздравить отличившегося генерала. В эти осенние дни так мало было радости у всех, что не хотелось терять ни одной возможности порадоваться вместе с товарищем по оружию, душевно поздравить его, пожелать здоровья, успехов, долгих лет жизни.

Живи и рази врага, Иван Васильевич!

...Наконец-то связисты соединились с дивизией генерала Панфилова.

Рокоссовский схватил трубку:

— Алло! Иван Васильевич!

Сейчас он услышит негромкий панфиловский басок, смущенные слова благодарности.

Но чей-то глухой голос доложил:

— Генерал Панфилов убит!

С телефонной трубкой в руке, сняв папаху, стоял Рокоссовский у замолчавшего телефонного аппарата. Как слепа и немилосердна судьба! Полный сил, знающий, опытный командир только недавно прибыл на фронт во главе хорошо обученной полнокровной дивизии. Воевать бы ему, воевать, бить врага, гнать его с родной земли, со славой дойти до Берлина...

Только вчера он жал большую, крепкую, рабочую его руку, смотрел в простое русское добродушное лицо. Надеялся: с такими командирами, как Иван Васильевич Панфилов, покажем немцам где раки зимуют.

И вот убит!

В тот же день ему доложили обстоятельства гибели генерала Панфилова. КП командира дивизии находился в блиндаже на окраине деревни Гусенево. Неожиданно рано утром немцы предприняли танковую атаку. Вокруг КП начали рваться снаряды.

Панфилов надел полушубок, потуже стянул его ремнем, надвинул ушанку. Был спокоен, отдавал четкие распоряжения. Начал подниматься по ступенькам, чтобы выйти из блиндажа.

Вражеская мина словно подстерегала его. Разрыв. Крошечный осколок угодил прямо в висок. Не приходя в сознание, генерал скончался.

Сухие, строгие слова донесения. А Рокоссовский сидел в горькой задумчивости. Крохотный, ничтожный кусочек металла уносит жизнь человека, который так нужен дивизии, армии, народу. Было такое ощущение, словно с каждой новой потерей на его плечи ложится новая тяжесть. Надо воевать и за Кондрусева, и за Черняева, и за Панфилова, за сотни и тысячи тех, кто уже сложил свою голову.

А немец под Москвой, — значит, война только начинается!


Потом, спустя много лет, бывший командующий Западным фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков напишет сухо и точно:

«Бои 16—18 ноября для нас были очень тяжелыми. Враг, не считаясь с потерями, лез напролом, стремясь любой ценой прорваться к Москве своими танковыми клиньями.

Но глубоко эшелонированная артиллерийская и противотанковая оборона и хорошо организованное взаимодействие всех родов войск не позволили противнику прорваться через боевые порядки. 16-я армия медленно, но в полном порядке отводилась на заранее подготовленные и уже занятые артиллерией рубежи, где вновь ее части упорно дрались, отражая яростные атаки гитлеровцев».

Маршал назвал эти соединения 16-й армии:

· 316-я стрелковая дивизия генерала И. В. Панфилова;

· 78-я стрелковая дивизия полковника А. П. Белобородова;

· 18-я стрелковая дивизия генерала П. Н. Чернышева;

· 1-я гвардейская отдельная танковая бригада;

· 23-я отдельная танковая бригада;

· 27-я отдельная танковая бригада;

· 28-я отдельная танковая бригада;

· кавалерийская группа генерал-майора Л. М. Доватора.

Скуп был на похвалу командующий Западным фронтом, и не в его характере было приходить в восторг при удачных действиях наших войск, и не такое тогда было время — немец под Москвой. Все же он признал: сражения были ожесточенные, войска действовали с беспримерной храбростью, геройски. В устах сурового маршала это была высокая оценка.

Человек ко всему привыкает. Он может привыкнуть к воздушным тревогам, к артиллерийским обстрелам, к резким разрывам мин, к бешеной скороговорке автоматных очередей. Можно привыкнуть к виду человеческих тел, разорванных в клочья, к бинтам, залитым кровью, к наспех вырытым могилам и черным лишаям пожарищ... Ко многому можно привыкнуть!

Трудно, невозможно привыкнуть к виду детского тельца, изувеченного пулей или осколком, к детским глазам, наполненным болью, страхом, недоумением: «За что вы, взрослые, обидели меня?»

— Так смотрела на Рокоссовского вся забинтованная девочка — только глаза видны на лице, — которая лежала среди раненых на медсанбатовской койке.

Рокоссовский, участвовавший в третьей большой войне, видел много крови и горя, много ран и трупов, много руин и пожарищ.

По-человечески сочувствуя раненым, скорбя о погибших, он и гордился ими, знал, что свою кровь они отдали за святое дело. С благодарностью склонял перед ними голову. 

Только израненных, раздавленных войной детей он не мог видеть, не мог привыкнуть к их боли и к их страданиям. Может быть, и потому, что вспоминал свою дочь, оставшуюся в далеком украинском городке, давно захваченном гитлеровскими ордами.

Где они сейчас, его жена и дочь? Успели ли эвакуироваться? Если успели, то куда? По каким дорогам вместе с тысячами других гонит их судьба, как гонит ветер листья, сорванные с ветвей?

А если не успели? Если остались на той земле, что железом и огнем отгорожена сейчас от нашей большой страны? Остались там, где теперь нет ни закона, ни права, ни защиты. Жена советского генерала и его дочь.

Нет, об этом и думать страшно.

Рокоссовский вынул платок и быстро вытер глаза: никто не должен видеть слез на глазах командующего...


А нажим немцев продолжался. Гитлер торопил свой войска:

«Учитывая важность назревающих событий, особенно зиму, плохое материальное обеспечение армии, приказываю в ближайшее время любой ценой разделаться со столицей Москвой».

Гитлеровцы ждали, надеялись: еще одно последнее усилие — и Москва падет.

«Сопротивление противника достигло своей кульминационной точки. В его распоряжении нет больше никаких новых сил».

В воспаленном мозгу фашистского фюрера уже созрел план расправы с ненавистной ему Москвой:

«Там, где стоит сегодня Москва, будет создано огромное море, которое навсегда скроет от цивилизованного мира столицу русского народа».

Как бы не так!


СТОЯТЬ НАСМЕРТЬ!

Был на войне приказ, состоявший всего из двух слов.

Но эти два слова наполнены таким содержанием, что все меркнет и отступает перед ними. Ясно и сжато в них сформулирована оценка создавшейся обстановки, поставлена задача, указан единственный путь к ее решению, определен образ действия.

Приказ гласил: «Стоять насмерть!»

...Когда наши войска под натиском превосходящих сил противника отходили к Истринскому водохранилищу, к Москве, командующий Западным фронтом генерал армии Г. К. Жуков отдал такой приказ командующему 16-й армией генерал-лейтенанту К. К. Рокоссовскому: «Стоять насмерть!»

...Рокоссовский склонился над картой.

Все попытки немцев прорваться на волоколамском направлении не имели успеха. Что может предпринять противник в такой ситуации? Вероятней всего, он решит осуществить прорыв южнее водохранилища. Не случайно теперь каждый день наша разведка доносит, что на клинском направлении быстро накапливаются немецкие войска.

Что же тогда?


Войска армии сейчас ведут бои с противником примерно в десяти километрах от Истринского водохранилища.

А ведь водохранилище и сама река Истра — хороший оборонительный рубеж. Если отойти на десять километров и занять там новый рубеж обороны, то немцев, пожалуй, можно будет остановить.

По своему обыкновению, Рокоссовский посоветовался с помощниками и товарищами по штабу армии: с членом Военного совета Алексеем Андреевичем Лобачевым, с начальником штаба Михаилом Сергеевичем Малининым, с начальником артиллерии армии Василием Ивановичем Казаковым, с начальником бронетанковых войск Григорием Николаевичем Орлом...

Все одобрили план командующего. Константин Константинович Рокоссовский в ту же ночь доложил свои соображения командующему Западным фронтом генералу армии Георгию Константиновичу Жукову и попросил разрешения отвести войска. Проще говоря, отступить.

Командующий фронтом отклонил предложение штаба 16-й армии и подтвердил грозный, как выстрел, приказ: «Стоять насмерть! Не отходить ни на шаг!»

Константина Константиновича Рокоссовского оглушило такое решение Жукова. Уж слишком выгоден был для войск армии тактический отход на новый рубеж. Может ли он, коммунист, командарм, в такой ситуации безропотно подчиниться приказу вышестоящего начальника?

В первый раз за всю свою армейскую жизнь Рокоссовский нарушил субординацию и через голову командующего фронтом обратился к начальнику Генерального штаба Вооруженных Сил Маршалу Советского Союза Борису Михайловичу Шапошникову с обоснованием своего плана отвода войск на истринский рубеж.

Быстро, всего через несколько часов, пришел ответ. Начальник Генерального штаба признал предложение Рокоссовского правильным и санкционировал его. Было известно, что такие телеграммы в войска маршал Шапошников обычно посылал с согласия Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина.

Штаб 16-й армии подготовил приказ войскам о немедленном ночном отводе главных сил на новый рубеж обороны.

Но вслед за телеграммой из Генерального штаба пришла телеграмма из штаба фронта.

Она гласила: «Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать. Генерал армии Жуков».

Тяжелые часы пережил Рокоссовский.

Он хорошо знал Жукова. Их связывали почти двадцать лет знакомства, двадцать лет дружбы. Военная судьба то сводила, то разводила их. Встречались и расставались они в разном качестве. Было время, когда Рокоссовский командовал дивизией, а Жуков в этой же дивизии — полком. Перед войной Жуков командовал войсками округа, Рокоссовский был в округе командиром корпуса...

Но всегда и везде, на всех постах и должностях, они сохраняли друг к другу полное доверие, высокое уважение и, не побоюсь этого слова, любовь. Мужскую, требовательную, бескомпромиссную солдатскую любовь.

Кроме дружеских бесед были у них и споры, и разногласия. Слишком разными характерами наделила их мать- природа. Волевой, требовательный, суровый, не терпящий возражений, Жуков шел к поставленной цели — а цели всегда у него были высокой государственной необходимости, — отвергая всякие полумеры, ломая любое сопротивление.

И всегда добивался успеха.

У Рокоссовского тоже были высокие государственные цели, твердая воля и целеустремленность. Но он был лоялен, деликатен, суровую прямоту военных приказов умел облекать в форму, которая не задевала самолюбия подчиненных, их человеческого достоинства. Он был со всеми на «вы» — с солдатами и генералами, — и уже одна эта форма обращения создавала атмосферу взаимного уважения, спокойной деловитости.

Жуков и Рокоссовский являлись если не представителями двух направлений в советском военном искусстве, то, во всяком случае, двух стилей руководства войсками.

Сталин понимал: в жизни всякое может случиться. Нельзя оставить во время такой войны Вооруженные Силы без надежного руководителя. Человек вдумчивый и осторожный, он должен был выбрать себе заместителя на посту Верховного Главнокомандующего.

Кого же выбрать?

Его окружала целая плеяда достойных военачальников: Климентий Ефремович Ворошилов, Семен Михайлович Буденный, Борис Михайлович Шапошников, Семен

Константинович Тимошенко, недавно выдвинувшийся Александр Михайлович Василевский...

Но среди них выделялся человек ясного ума, стальной несгибаемой воли, решительности, яркого полководческого таланта, способный в случае необходимости взять на себя руководство Вооруженными Силами во время войны.

Таким человеком был Георгий Константинович Жуков. И он с августа сорок второго года стал заместителем Верховного Главнокомандующего.

Где бы ни был Жуков — координировал ли действия наших войск или командовал фронтами, — все равно за ним сохранялся его высокий пост в Ставке.

Известен такой случай. Как-то для подписи Жукову представили бумагу, в которой его служебное положение было обозначено: «первый заместитель Верховного Главнокомандующего».

Жуков вернул бумагу, сказав с полным сознанием своего положения и своей роли в Вооруженных Силах:

— Я не первый заместитель Верховного Главнокомандующего, а единственный!

Рокоссовский знал, что командующий фронтом — человек, не боящийся брать на себя любую ответственность, вступающий в спор с самим Сталиным.

Первая фраза телеграммы Жукова: «Войсками фронта командую я!» — ясно говорила, что тот не примирится ни с каким нарушением своего приказа.

Знал Рокоссовский и другое. Сейчас на плечи Жукова легла труднейшая задача, величайшая ответственность перед армией, перед партией, перед всем советским народом — отстоять Москву. И если он даже неправ в какой-то частности, то в главном прав: нельзя делать ни шагу назад, когда Москва за спиной. Значит, надо стоять насмерть. Сейчас, когда решается судьба Москвы, а может быть, и всего нашего государства, дисциплина превыше всего.

Всю ночь просидел над картой Рокоссовский. Это была мучительная ночь. Изучил каждый миллиметр карты, все подсчитал, взвесил. Он прав. Прав как командующий армией, отвечающий за свой участок фронта.

А Жуков?

Рокоссовский представил себе Георгия Константиновича в эти самые минуты. Конечно, тоже не спит. Он отвечает не за один, пусть и важный, участок, а за весь фронт, за Москву.

На ум пришла историческая аналогия.

Кутузову было легче. Когда на совете в Филях он принял решение оставить Москву, он твердо знал, что война не проиграна, что это только стратегический, пусть и вынужденный, маневр. Правда, и тогда Москва была святыней русского народа, ее падение горько поразило сердце каждого русского, но она не была столицей.

Санкт-Петербург — столица империи — жил своей обычной жизнью, почти не потревоженной войной. И то, что горели купеческие лабазы и боярские терема провинциальной Москвы, не такая уж большая беда для столичной знати.

Другое дело — Москва сейчас. Москва не только столица великой державы, не только политический и промышленный её центр, не только крупнейший узел транспортных магистралей. Москва — символ нового мира, надежда и слава человечества.

...Вошел Алексей Андреевич Лобачев:

— Еще не спите, Константин Константинович? Пора бы. Скоро рассвет.

— Да и у вас, я вижу, бессонница.

— Какой уж тут сон! Что будем делать?

Жуков прав. Прав, подтверждая телеграммой свою личную ответственность перед народом за судьбу Западного фронта.

— И я так думаю. Когда враг у стен Москвы, не время вступать в спор с командующим.

— Мы, Алексей Андреевич, должны точно и безоговорочно выполнить приказ. Без этого воевать нельзя. Приказано: ни шагу назад. Будем стоять насмерть. Кто прав — пусть после войны историки разберутся. — Рокоссовский встал: — Думаю сейчас в войска выехать. День будет жаркий.

— Я с вами, Константин Константинович.


***

Совсем недавно танковая бригада генерала Катукова стала 1-й гвардейской. Первой во всей Красной Армии! Став гвардейской, она и сражалась по-гвардейски. Взрывая снежную подмосковную целину, окутанные морозной дымкой танки гвардейцев броневым щитом, огнем и гусеницами разили врага. Сердца и моторы как бы слились в одну несокрушимую волю — не пустить гитлеровцев к столице.

Но есть, как видно, предел и для гвардейцев, и для их машин. Выбились из сил. Поредели ряды танковых подразделений. А те машины, что уцелели, нуждались в немедленном ремонте.

Генерал Катуков обратился к Военному совету армии с просьбой:

— Дайте нам хотя бы два дня для ремонта материальной части, для передышки. Только два дня!

Катуков был уверен, что командующий армией, прекрасно зная, в каком невыносимо тяжелом положении находится бригада, как она нуждается в этих двух днях, конечно, уважит просьбу. Ведь командующий такой внимательный, душевный, рассудительный...

Командарм Рокоссовский ответил на просьбу немедленно. Ответил решительно и ясно:


«Обстановка сейчас такая, что не приходится думать о передышках, формированиях и т. д. Сейчас ценность представляет каждый отдельный боец, если он вооружен.

Деритесь до последнего танка и красноармейца. Этого сейчас требует обстановка.

Налаживайте все в процессе боя и походов.

26.XI.41 г. 

Рокоссовский».


Было от чего схватиться за голову. Как Рокоссовский не понимает, что передышка бригаде необходима, нужна до зарезу...

Но недаром Катуков старый воин. Недаром он гвардеец. Не умом, а сердцем понял: прав командующий! Обстановка чрезвычайная, гитлеровцы чуть ли не в пригородах Москвы. О каком ремонте, о каком отдыхе можно теперь говорить!

Снова повел в контратаки своих гвардейцев генерал Катуков. В короткие минуты между боями танкисты собственными силами (вернее, из последних сил!) ремонтировали машины, перевязывали раны и сражались так, как потребовал от них Рокоссовский — до последнего танка, до последнего бойца.

И на своем участке, как и все рядом сражавшиеся защитники Москвы, врага в столицу не пустили.


ТРИ ЧУДА В КЛИНУ

Поганя морозную красоту подмосковных заснеженных полей, чадя сизым вонючим дымом, подминая чешуйчатыми гусеницами тоненькие березки и елочки, к Клину рвались немецкие танки.

Шесть вражеских дивизий, ломая сопротивление наших обессиленных, измотанных частей, прорывались к нам в тыл на стыке двух армий — 30-й и 16-й. Две дивизии 30-й армии: 107-я (триста бойцов) и 58-я танковая (ни одного танка) — отброшены.

Судьба Клина предрешена.

По распоряжению командующего Западным фронтом Г. К. Жукова генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский выехал в Клин.

Может быть, еще можно что-нибудь сделать?


...Когда до войны ему приходилось бывать на концертах или в опере, он чувствовал себя околдованным музыкой Чайковского. Особенно любил его романс:


Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты...

Проезжая теперь в машине по горящему, обезлюдевшему, развороченному снарядами и бомбами Клину, он горько сетовал: почему именно на его долю выпала жестокая необходимость отдавать на растерзание врагу некогда тихий, мирный, задумчивый подмосковный городок и провинциально-уютный домик, где жил Петр Ильич Чайковский?

Оборонявшие Клин войска уже покидали город. При условии что немцы уже заняли Солнечногорск и нависали над Клином с севера, удержать его не было возможности.

Надо доложить о создавшемся положении штабу фронта. Но как доложить? С ним только две штабные машины да несколько офицеров. КП штаба армии, узел связи под Льялово. В городе, верно, нет ни одной части, откуда можно было бы поговорить с начальником штаба фронта генералом В. Д. Соколовским.

Мелькнула мысль: а не уцелел ли городской телеграф?

С трудом нашли в ночном полуразрушенном городе здание почты. Оно почти не повреждено, если не считать выбитых окон и сорванной крыши.

И чудо! В одной из комнат стоит неведомо как сохранившийся аппарат Бодо и при нем не покинувшая свой пост перепуганная заплаканная телеграфистка.

Дрожащими, непослушными пальцами девушка начала колдовать над своим аппаратом. Она да и командиры, окружавшие ее, в том числе высокий красивый генерал, понимали, что затея эта почти безнадежна. Каждую минуту к зданию почты могут подползти немецкие танки. Какой уж тут Бодо!

Но совершилось второе чудо. Телеграфистке удалось соединиться со штабом Западного фронта. Как раз в это время артиллерийский снаряд с нарастающим воем и грохотом ударил в здание почты, разворотил добрую его часть, запорошил штукатуркой и кирпичной пылью и командарма Рокоссовского, и члена Военного совета армии Лобачева, и командиров, их сопровождающих, и телеграфистку, и ее аппарат Бодо.

Сколько чудес может произойти на протяжении, скажем, десяти минут? По крайней мере три. Аппарат Бодо продолжал работать, и телеграфистка, оглушенная, мало что понимающая, принимала приказ, адресованный Рокоссовскому: «Организуйте защиту города до конца, сосредоточьте все внимание на организации отпора врагу на флангах и только в крайнем случае отойдите».

Рокоссовский огляделся. Полуразрушенный дом. Горящий город. Немецкие танки уже на его окраине. Это и есть тот крайний случай, о котором говорит телеграмма штаба фронта.

Стучит все еще работающий аппарат. Рокоссовский передал: «По зданию, откуда говорим, ударил снаряд. Идем принимать меры. До свидания».

В тяжелой обстановке, полной опасностей и смертельных угроз, под жестоким огнем врага уместней, пожалуй, прозвучало бы здесь не «до свидания», а «прощайте».

Но Рокоссовский был оптимистом. Слишком многое еще надо сделать, отстоять, отвоевать, чтобы говорить «прощайте»! Еще раз повторил, чтобы девушка ненароком не ошиблась: 

— До свидания! 

Уже покидая почту, дойдя до двери, Рокоссовский спохватился.

Подошел к плачущей телеграфистке и проговорил виновато и беспомощно:

— Спасибо!


Бой в городе затихал, — видно, последние наши части покинули Клин. Не зная, где свои и где немцы, по темным улочкам и пустырям пробиралась группа командиров. В руках у Рокоссовского пистолет, за плечами автомат — подарок тульских умельцев оружейников, — да ещё две гранаты за поясом на всякий случай.

Перебежками от дома к дому под огнем врага вышли на окраину. Какая-то река мирно лежала под снегом. Глянул на карту. Название у реки теплое, домашнее — Сестра.

Усмехнулся. Как всегда не вовремя и не к месту, заработала память, мгновенно извлекла из своих тайников и запасников полузабытое варшавское детство.

Сестра! Елена!

Где сейчас Елена? За тридевять земель, в далекой растерзанной, порабощенной Польше осталась Елена. Да и жива ли она? А если немцы дознались, что она сестра советского генерала, ведущего с ними смертельную борьбу?

Доведется ли ему когда-нибудь увидеть Елену? Идет жестокая, кровопролитная война. Немец рвется к Москве. Черная пропасть между ним и сестрой с каждым днем все шире, все непроходимей.

...А за спиной горит Клин. Еще один город, отданный врагу, город Чайковского. И где-то далеко-далеко в прошлом тихо и нежно звучит мелодия любимого романса:


Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты...

«ГИТЛЕР КАПУТ!»

Как быстро летит время! Многое уже потускнело в памяти, многое с годами ушло в прошлое, кажется теперь какой-то небылью.

Но никогда не забыть нам ноябрь и начало декабря сорок первого года. Ещё топчут подмосковные перелески гитлеровские танки, приготовившись к последнему рывку на нашу столицу. Отяжелевшее от гула вражеских авиационных моторов, небо, казалось, опустилось до самой земли.

Немец еще лезет к Москве. Еще подвозит 300-миллиметровые орудия, чтобы бить по Кремлю, еще бросает в бой резервные дивизии, еще надеется... Смертельная угроза, нависшая над столицей, не миновала.

Но уже — скорей интуитивно, чем на основании фактов, — чувствовалось, что враг выдыхается, выдохся...


Спустя много лет Рокоссовский вспоминал 16-ю армию тех дней. Обессиленная и кровоточащая, она цеплялась за каждую пядь родной земли, давая врагу жестокий отпор. Отойдя на шаг, она вновь отвечала ударом на удар, ослабляя силы врага. Остановить его полностью она еще не могла. Но и противник не мог прорвать сплошной фронт обороны армии.


Константин Константинович Рокоссовский рассказывал: 

— В те трудные дни я дважды разговаривал по ВЧ с Верховным Главнокомандующим.

Уже был потерян счет бессонным ночам, только тревожные донесения шли из полков и дивизий. А гитлеровцы как очумелые все рвались вперед: таранили линию фронта танковые клинья, просачивались автоматчики, в нашем тылу появлялись вражеские парашютисты, в небе метались «юнкерсы» и «мессершмитты». Казалось, что все наши силы на пределе. А за спиной, за березовыми и сосновыми перелесками, была Москва.

...Поздно ночью я прилег на походную койку и закрыл глаза. Напряжение последних дней сковало тело усталостью.


И сразу же, как мне показалось, кто-то осторожно дотронулся до плеча.

— Товарищ генерал, вас к телефону.

Я приподнялся и потянулся к телефонной трубке. Что там еще могло быть? Мысленно представил себе участок фронта на подмосковном шоссе, где сражались войска армии. Может быть, опять где-нибудь прорвались немцы?..

Приложил трубку к уху и сквозь шум и легкое потрескивание услышал негромкий медленный голос с грузинским акцентом:

— Говорит Сталин. Товарищ Рокоссовский, доложите обстановку.

Я вскочил, сон как рукой сняло. Теперь уже не было усталости. Мысль работала ясно и точно. Доложил как можно обстоятельней.

После небольшой паузы Сталин голосом, в котором слышались участие и беспокойство, спросил:

— Тяжело вам, товарищ Рокоссовский?

— Так точно, товарищ Сталин. Тяжело.

— Продержитесь еще несколько дней на своем рубеже?

Хотелось сказать Верховному, что ни одного шага назад не сделают мои войска, что, пока я жив, немцы не пройдут к Москве. Но я знал, что Сталин не любит выспренных выражений и громких слов. Только и ответил:

— Продержимся!

— Держитесь! А мы вам поможем.

Через несколько дней, ночью, Сталин позвонил опять:

— Знаете ли вы, что немцы прорвались у Красной Поляны?

Я даже оторопел от неожиданности. Сам узнал об этом лишь час назад.

— Получил такие сведения, но еще не проверял.

— Проверьте. Имейте в виду, что из этого района гитлеровцы могут обстрелять столицу из орудий.

— Сейчас же выеду и приму меры.

Я был поражен, что Верховный Главнокомандующий там, в Москве, так точно осведомлен о том, что происходит на нашем, в сущности маленьком, участке фронта.


Как известно, переход от оборонительного боя к наступательному можно условно разделить на три этапа: собственно оборонительный бой; после того как наступление противника выдохлось — пауза, необходимая для подготовки контрнаступления; и, наконец, наступательный бой.

В конце ноября и начале декабря части армии генерала Рокоссовского вели непрерывные оборонительные бои. От Красной Поляны до Крюкова шла схватка двух армий.

Когда немцы, обессилев, остановились, войска Рокоссовского без паузы, без обычной в таких случаях подготовки сразу же перешли в наступление. Нарушили стройную теоретическую схему.

Да оно и понятно! Нельзя было дать врагу передышку, позволить закрепиться, организовать оборону. Надо его гнать и гнать!

Как в песне:


Пойдем ломить всей силою,
Всем сердцем, всей душой...

Только вместо «пойдем» пели «пошли»!

Немцев гнали по-нашему, по-русски — и в хвост и в гриву.


Тогда, в первые дни декабря, советские бойцы увидели войну в другом, новом обличье. В освобожденных городах и деревнях Подмосковья впервые с начала войны как бы вскрылась суть гитлеровской армий, столько лет кичившейся своей непобедимостью. Брошенные танки, пугливо уткнувшиеся жерлами орудий в придорожные сугробы, автомашины всех мастей и марок с сорванными в панике дверцами, набитые награбленным барахлом, Штабные секретные бумаги и карты, равнодушно хрустящие под валенками наших бойцов, ящики со снарядами и минами, навалом лежащие вдоль дорог.

И трупы, трупы, трупы немецких солдат и офицеров на снегу, окостеневшие от мороза... 

Немецкий солдат декабря сорок первого года, собравшийся отогреться и повеселиться в Москве. Вот он стоит навытяжку перед нашим сержантом. На нем летняя замызганная грязно-зеленая шинель, на побелевшие уши он нахлобучил тоже летнюю пилотку. Ноги обмотаны каким- то тряпьем. Стоит, подняв вверх обмороженные клешни рук. Заросшее щетиной лицо обожжено морозом. Потрескавшиеся, запекшиеся кровью губы с трудом шевелятся, из черного провала рта вырывается хриплое:

— Гитлер капут!

В первый раз тогда мы услышали эти два уже намертво спаянные слова: «Гитлер капут!»

Еще гитлеровские войска под Москвой.

Еще перед нами лежит путь в тысячи верст до немецкой земли, до гитлеровского логова.

Еще Гитлер командует всей Европой.

Еще впереди больше трех лет войны.

А солдат фюрера уже произнес слова, которые потом будет: твердить вся Германия: 

— Гитлер капут! 

Но тогда, в декабре сорок первого, все это советские воины слышали и видели в первый раз. И с тех дней уже твердо и неколебимо знали: какой оборот ни примут дальнейшие события на фронте, но рано или поздно будет капут и гитлеровскому разбойному воинству, и самому фюреру. Это как пить дать!


...Особенно упорные, напряженные бои завязались с немцами на Истринском водохранилище. Когда части Рокоссовского подошли к водохранилищу, гитлеровцы с западного берега Истры открыли ураганный огонь.

Рокоссовский опасался, что немцы, чтобы задержать наше наступление, подорвут дамбу и спустят воду.

Так они и сделали. Дамбу подорвали. Хлынул поток воды. Лед на реке Истре опустился и покрылся водой.

Меры надо было принимать быстрые, решительные. Рокоссовский направил две подвижные группы войск в обход водохранилища с севера и юга. Сибирскую дивизию А. П. Белобородова послал форсировать ледяную преграду на подручных средствах.

Декабрь. Мороз. Ревущая вода. Жестокий вражеский огонь. Но надо подниматься из занесенных снегом окопчиков и идти в бой.

Поднимались. Шли. Побеждали. Отличными действиями трех групп успех был обеспечен. Не удержавшись на истринском рубеже, на который они возлагали такие большие надежды, немцы поспешно отступали.

И радио передало сообщение Совинформбюро о провале немецкого плана взятия Москвы:

«...6 декабря 1941 года войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери».

К исходу 11 декабря 1941 года были подведены первые итоги победных боев:

· войска генерала Лелюшенко заняли Рогачев, окружили город Клин;

· войска генерала Кузнецова, захватив город Яхрому, вышли юго-западнее Клина;

· войска генерала Рокоссовского, преследуя 5, 10 и 11-ю танковые дивизии, дивизию ОС и 35-ю пехотную дивизию противника, заняли город Истру.

Освобождены Солнечногорск, Кулебякино, Локотня, Венев, Сталиногорск, Михайлов, Епифань... Только за четыре дня наступления освобождено от противника свыше 400 населенных пунктов.

Захвачено: 386 танков, 704 орудия, 305 минометов, 4317 автомашин... уничтожено: 271 танк, 211 орудий и минометов, 565 автомашин... убито 30 тысяч солдат и офицеров...

Впервые с 1 сентября 1939 года — с начала второй мировой войны — гитлеровская армия потерпела такое сокрушительное поражение.


Еще будут у нее успехи, еще будут победные фанфары, еще она дойдет до Сталинграда, но на подмосковных полях рухнул миф о ее непобедимости, и уже можно было тесать столбы для нюрнбергских виселиц.


ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ

Была когда-то, а вероятно, существует и поныне западнее Москвы маленькая деревушка Меховая. Ничем она не знаменита и попала в эту книгу лишь по одному случайному обстоятельству. В далекую зиму первого года войны в ней на короткий срок расположился КП командующего 10-й армией.

Корреспондент армейской газеты старший политрук, выполняя редакционное задание, отправился в те дни в Меховую.

Ехал он на обычных крестьянских дровнях — ни одна автомашина не прошла бы по тем снегом занесенным дорогам — с повозочным Семеном Нечаем, пожилым солдатом родом из села Хрещатого,_что на Черниговщине. Выехали, когда уже начало темнеть. Днем в ту пору на дороге и не показывайся: немецкие самолеты гонялись за каждым пехотинцем.

Добрались в Меховую поздним вечером. Пока старший политрук пытался, как говорится, сориентироваться на местности и отыскать нужное начальство, налетели немецкие самолеты и началась обычная по тем временам бомбежка.

В черном небе выли «юнкерсы» или «мессершмитты» — кто их разберет в темноте! — и швыряли наугад бомбы, прошивали пулеметными очередями полузасыпанную снегом деревню.

Впопыхах, не найдя ничего более подходящего, старший политрук вскочил в сарайчик или коровник и плюхнулся на солому. От прямого попадания, ясное дело, не спасешься, но шальной осколок авось помилует. Неожиданно услышал рядом с собой сиплый густой вздох. Протянул руку и нащупал теплый и мягкий живот коровы. Не обращая внимания на бомбежку, буренка мирно пережевывала положенный ей харч.

Присутствие живого и тем более спокойного существа обрадовало: раз животное не чует беды, значит, беды и не будет.

Увы! Рванулась внезапно земля, по барабанным перепонкам ударил гром, взметнулись солома, снег, какие-то щепки. Корова тяжело, по-человечески охнула и грузно повалилась на бок. Старший политрук лежал рядом с ней — все же теплое, еще живое существо — и прикрывал руками голову, словно они могли спасти от осколков или пулеметной очереди.

Корова стонала, вздрагивала, тяжело, с захлебом, дышала, и при каждом вздохе что-то хлюпало: должно быть, бежала кровь.

В это время на пороге коровника, освещенная заревом ближнего пожара, появилась приземистая фигура Нечая.

— Старшой, живый?

— Живой!

— А ну выходь подывысь. Якесь дуже велыке начальство тутычки стоить. 

— Какое начальство?

— А хто его знае!

Нехотя старший политрук покинул свое убежище и вышел наружу. В разных концах Меховой дымились пожары. Черные, простроченные золотом искр клубы сердитого дыма сливались с черным небом. Снег вокруг светился розовым то стихающим, то вновь разгорающимся светом.

— Где начальство?

— Туды дывысь, — указал кнутом Нечай. 

Действительно, невдалеке на пригорке стоял высокий военный в полушубке.

 Отсвет пожара лег на его лицо, и старший политрук сразу узнал Рокоссовского.

Было непонятно, какими судьбами командующий 16-й армией попал сюда, когда его войска сражаются где-то севернее. Впрочем, начальству, как известно, видней.

Сразу мелькнула мысль: случайно ли немцы именно сегодня совершили налет на Меховую и бомбят ее с превеликой злостью? Верней всего, пронюхали, гады, о приезде Рокоссовского. 

— Хто цэ такый? — между тем допытывался Нечай, мужик дотошный и основательный. — На нашего командарма не похожий.

— Рокоссовский. Слышал о таком?

Нечай после обычной для него паузы — человек он был медлительный, меланхоличный — сказал значительно:

— А як же!

— Откуда ты его знаешь? По газетам?

— На що мани ти газеты? Я з Рокоссовским щэ на КВЖД воював. А ты кажэшь — газэты!

— Пойди поздоровайся, может быть, он тебя узнает, — поддел старший политрук повозочного.

Нечай огорченно вздохнул:

— Дуже богато рокыв з того часу мынуло. Пидтоптавься я трохы. Не впизнае вин мэнэ.

Рокоссовский стоял и смотрел на пожары, на суетящихся в дыму людей. Запомнилось худощавое нахмуренное лицо, пристальный взгляд.

На КП командующего 10-й армией были отрыты щели и укрытия. Значит, не захотел Рокоссовский лезть в яму, хорониться в щели, когда бойцы и командиры вынуждены были под бомбежкой спасать военное имущество, выносить раненых.

Трезвый ум осудит такое поведение командующего. И будет, конечно, прав этот трезвый ум. Зачем зря рисковать, подставлять себя под вражеские бомбы?

Вот только как быть с великим чувством солидарности?

Во всяком случае, глядя на спокойную, освещенную близким пожаром фигуру Рокоссовского, корреспондент взял себя в руки, поборол страх, не полез больше под брюхо издыхающей коровы.


Возвращались они из Меховой поздней, глухой ночью. Уже давно окончилась бомбежка, дочадили пожарища, во тьме притаилась деревня, покалеченная войной. Лошаденка трусила бравой рысцой, словно не доверяла установившейся тишине и считала за благо поскорее выбраться из опасного места.

Да и Семен Нечай повеселел. Видно, предвкушал сонную душную темноту блиндажа, привычный вещевой мешок под головой да густоватый храп соседа по нарам Дениса Парамонова. От полноты чувств Нечай неожиданно начал бубнить себе под нос весьма странную песню, далекую от фронта, от войны и вообще от всей нашей действительности:


Ихав козак за Дунай,
Сказав: «Дивчино, прощай!»

Старший политрук лежал на дровнях, натянув ушанку и подняв воротник полушубка. Вспоминалась ему высокая фигура Рокоссовского в неверном свете пожаров, спокойное и грустное выражение его лица. Подумал: «Приехал Рокоссовский, значит, и здесь немцам туго придётся».


ХИТРОСТЬ ГОРОДА БЕРЕТ

До войны, пожалуй, не все знали, что есть на белом свете этот городок, затерявшийся среди не то брянских, не то калужских лесов и перелесков.

Теперь же только услышит ветеран 10-й армии Западного фронта: «Сухиничи» — и сразу перед глазами та первая военная зима. Захватывающие дух азарт и накал наступательных боев. По пять, десять, пятнадцать километров в сутки продвигались наши войска, освобождая Подмосковье. 

Все было. И братские могилы, вырытые в звенящей, как железо, промерзшей земле, и черные печи сожженных деревень, и звездный блеск снегов, и вражеские самолеты над головой, и обозы выбеленных изморозью допетровских розвальней, на которых в деревянных ящиках, похожих на гробы, дымили железные печурки, выставив наружу самоварные трубы. И так порой в ту зиму приходилось вывозить в тыл раненых.


Много лет спустя Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, видевший всю Великую Отечественную войну в полном ее объеме и размахе с первого и до последнего дня, на вопрос о том, что больше всего ему запомнилось, ответит:

— Битва за Москву!


...Утром 1 января сорок второго года начальник оперативного отдела штаба армии, тыча карандашом в распластанную на столе карту, говорил армейскому журналисту:

— Мы, как вы знаете, находимся сейчас в Козельске. Вот видите шоссе на Сухиничи? По нему сегодня с утра с боями продвигается одна наша дивизия. К вечеру или, во всяком случае, завтра утром она будет в Сухиничах. Догоняйте! — Бодро попрощался: — До встречи в Сухиничах.

Ради справедливости надо заметить, что начальник оперативного отдела имел основания так предполагать. Начав зимнее наступление из районов Рязанской области, 10-я армия Западного фронта с боями быстро продвигалась на юго-запад. 

Какое радостное, какое трудное наступление! Леденящий душу мороз, в снежных сугробах непроезжие дороги, осатаневшие немецкие самолеты в низком небе, за сто верст сзади застрявшие тылы. Только сухари невероятной крепости в солдатских мешках да неудержимый порыв в сердце: вперед!

Триста километров, день и ночь, армия гнала — наконец-то! — гитлеровцев с родной земли. Остались позади Михайлов, Епифань, Богородицк, Мещевск... Немцы не отступали, не отходили, не выравнивали линию фронта. Они попросту драпали. Обмороженные, голодные.

Грудой искореженного железного лома цепенели в кюветах автомашины, елозившие по асфальту всей Европы, и гудериановские танки, наводившие ужас на ту же Европу. Мертвые танкисты в легком обмундировании валялись вразброс возле своих грязно-пятнистых машин, сраженные автоматными очередями наших бойцов. Брели в наш тыл пленные, еле передвигая обмороженные ноги, нахлобучив на омертвевшие уши лаптеобразные пилотки.

Всем нам тогда казалось, что до самой границы, до польской обездоленной земли, а то и дальше, до самого Берлина, будет катиться вспять грязный вал отступающих гитлеровцев.

Вот почему начальник оперативного отдела штаба армии был настроен оптимистично:

— До встречи в Сухиничах!

К сожалению, радужные его прогнозы не оправдались. Правда, войскам армии удалось овладеть Сухиничами, но вскоре немцы бросились в контрнаступление и снова захватили город и железнодорожный узел. Войска 10-й армии, обескровленные многодневными наступательными боями, с растянувшимися коммуникациями, завязли в снегах под Сухиничами.

Наступление выдохлось.


* * *

Как же виделись бои в районе Сухиничей гитлеровским военным главарям?

Начальник генерального штаба сухопутных войск немецкой армии генерал-полковник Ф. Гальдер вел дневник. Ежедневно с присущей ему аккуратностью делал он в своем «гроссбухе» лаконичные сухие записи о самых главных военных событиях на всех фронтах. Всего десять-пятнадцать строк. Только самое главное.

Многие города Европы, и не только Европы, упоминал генерал в дневнике: Варшава и Брюссель, Париж и Белград, Осло и Тобрук... Потом, после вероломного нападения фашистской Германии на нашу страну, на страницах дневника стали появляться и наши города: Минск и Киев, Москва и Ленинград, Севастополь и Одесса — города, известные всему миру.

Но вот, начиная с первой декады января 1942 года, начальник генерального штаба почти ежедневно упоминает маленький населенный пункт на западе от Москвы, провинциальный, ничем не примечательный, — Сухиничи.

Каждый день немецкий высокопоставленный генерал старательно выводил в своем дневнике трудно звучащее для немецкого уха слово — «Сухиничи».

Листаем дневник:


«8 января 1942 года.

Очень трудный день.

Развитие прорыва противника у Сухиничей на запад начинает становиться для Клюге невыносимым».

Фельдмаршал Клюге, командующий группой армий «Центр», нацеленной на Москву, не последняя спица в колеснице немецкой военщины. А вот и ему под Сухиничами стало невыносимо!


«9 января.

Обстановка требует принятия серьезных и срочных решений.

В районе прорыва под Сухиничами противник продолжает развивать наступление в западном направлении».

Все побоку. Сухиничи требуют «серьезных и срочных решений». И действительно, уже через день Гальдер делает новую запись в дневнике:


«11 января.

Гитлер принял решение: предпринять наступление на Сухиничи. Указание Гитлера: прежде всего удерживать Сухиничи».

Подумать только: на гигантских просторах России идут невиданные по своему напряжению бои. Не взята Москва, держится окруженный Ленинград, героически сражается Севастополь, а у Гитлера, как гвоздь, застрял в голове город Сухиничи: «Прежде всего удерживать Сухиничи!»


«15 января.

В районе мешка под Сухиничами противник усиливается, главный удар он наносит в северном направлении».


«16 января.

Противник развивает наступление через бреши в районе Сухиничи».


«18 января.

2-я танковая армия успешно продвигается в направлении Сухиничей».


«19 января.

2-я танковая армия продолжает успешное наступление на Сухиничи». 

Не та ли танковая армия, что так «успешно» под командованием лучшего танкиста Германии генерала Гудериана минувшей осенью полегла в районе Каширы и Тулы?!


«24 января.

Южнее Сухиничей обстановка напряженная в связи с наступлением противника... И радость: зато мы нанесли удар в северном направлении и освободили Сухиничи».

Как мало теперь надо немецкому генеральному штабу для того, чтобы обрадоваться. Взяли Сухиничи — и радость. Впрочем, не рано ли они обрадовались?


«27 января.

На фронте группы армий «Центр», прежде чем вести наступление через Сухиничи в северном направлении, необходимо ликвидировать группировку противника в районе к западу от 53-го армейского корпуса».


«28 января.

Обнаружились разногласия по вопросу о том, удерживать или оставить Сухиничи. Фюрер требует удержания этого пункта... Выясняется, что действительно Сухиничи хотели снова сдать. Отдан контрприказ, надеюсь не поздно».

Растерянностью и неразберихой за версту несет от записи в дневнике. Приказ, контрприказ, надежда, что еще не поздно...

Нет, уже поздно!


* * *

А дело было так.

Когда стало ясно, что 10-я армия не сможет снова овладеть Сухиничами, то такая задача в середине января была поставлена перед 16-й армией, которой командовал генерал Константин Рокоссовский.

Следует сказать, что проведение операций по освобождению города, по существу, возлагалось на штаб 16-й армии, поскольку под Сухиничи прибыл только он. Дивизии остались те же, что сражались здесь в составе 10-й армии. Другими словами, Рокоссовскому предложили прежними силами овладеть Сухиничами.

Времени нельзя было терять даром. Командование 16-й армии — К. К. Рокоссовский, А. А. Лобачев, В. И. Казаков, Г. Н. Орел и другие — сразу же начало знакомиться с войсками, стоящими под городом, приводить их в порядок, старалось по возможности укомплектовать людьми сильно поредевшие полки, обеспечить боевой техникой и боеприпасами, вдохнуть наступательный дух.

Посещая дивизии, Константин Константинович Рокоссовский впервые почувствовал, что его знают в войсках, что с его приездом на этот участок фронта бойцы и командиры связывают свои надежды на успех предстоящих боев.

Родилась мысль: если его знают в войсках, то, возможно, и противник знает генерала Рокоссовского, наслышан о нем. И естественно, будет озабочен, узнав о его прибытии под Сухиничи. Нельзя ли использовать этот, так сказать, психологический фактор? Пусть немцы думают, что штурмовать город явился не только генерал Рокоссовский, не только его штаб, но и вся 16-я армия.

Всем дивизиям и полкам было передано странное и непонятное указание: в открытых переговорах по радио и по всем линиям связи без стеснения указывать фамилию командарма генерала Рокоссовского, называть побольше номеров дивизии и частей, которые, дескать, готовятся штурмовать немецкий гарнизон Сухиничей,

— Рокоссовский приехал!

— Рокоссовский!

— Рокоссовский!

Так без конца склонялось в эфире и неслось по проводам связи имя командующего 16-й армией.

Наступал день штурма. Уже выдвинулась на линию огня артиллерия. Уже в ночь на 28 января войска заняли исходные позиций. Уже Константин Константинович Рокоссовский прибыл на НП, чтобы лично руководить ходом боя. Всего несколько минут осталось до начала артиллерийской подготовки.

Неожиданно командарму доложили: немцы в панике, бросая технику, склады, боеприпасы, бегут из Сухиничей.

Сообщение казалось невероятным. Почему враг, окопавшийся в городе, превративший его в крепость, с такой яростью оборонявшийся, вдруг без боя бросает все и бежит?

Проверили странное донесение. Оно подтвердилось. Немцы действительно покинули город. Даже не успели его заминировать, что обычно делали в таких случаях. Слабыми, видно, оказались у них нервишки, не выдержали психологической атаки. Правильному страха глаза велики!

Рокоссовский перенес свой КП в город и связался с командующим Западным фронтом генералом армии Г. К. Жуковым.

Доложил:

— Немцы сегодня ночью без боя покинули Сухиничи.

Жуков не поверил:

— Быть не может! 

— Может.

— Сомневаюсь.

—Не сомневайтесь, Георгий Константинович. Вашу задачу выполнили, как говорится, не мытьем, так катаньем.

— Так не бывает, — стоял на своем Жуков, но в голосе его уже не чувствовалось прежней убежденности.

— Бывает! — Рокоссовскому было радостно, что и город взял без боя, и удивил Жукова, что тоже было непростым делом. — Бывает!

— Разве только в кино! — И Жуков хмуро приказал: — Проверьте лично.

— Уже проверил. Я сейчас говорю из Сухиничей.

Последовала пауза. Видно, и такому острому, реактивному командующему фронтом потребовалось некоторое время, чтобы осознать неожиданную удивительную новость. Проговорил голосом, в котором все же чувствовалось недоумение: 

— Поздравляю! Давно известно, что смелость города берет. Оказывается, города берет и хитрость.


БЕСЕДА В СУХИНИЧАХ

Товарищ генерал! К вам из Москвы, из «Красной звезды», прибыл писатель... — Сержант запнулся, видно, не привык вслух произносить нелегкую фамилию. — Писатель товарищ Эренбург.

— Просите! — И Рокоссовский поднялся навстречу прибывшему.

В комнату вошел уже пожилой сутулый человек. Хотя прибыл он из военной газеты, но вид у него был совершенно штатский: гражданское несколько помятое пальто с меховым воротником да гражданская шапка «пирожком», надвинутая на уши. Март уже начался, но морозы держались крепкие.

— Здравствуйте, Константин Константинович!

— Добрый день, Илья Григорьевич! С благополучным прибытием. Прошу!

В ту зиму чуть ли не ежедневно появлялись в «Красной звезде» статьи Ильи Эренбурга о войне. Рокоссовский их читал с интересом, как в свое время до войны читал его романы. Лично встречаться с известным писателем ему не приходилось.

По старой журналистской привычке Эренбург пытливо всматривался в лицо сидящего перед ним генерала. Во время боев под Москвой фамилия Рокоссовского широко прогремела, и Эренбургу не терпелось поближе познакомиться со знаменитым военачальником.

На языке вертелось много вопросов — недаром за плечами такой богатый опыт газетчика. Но все оттеснял один главный вопрос:

— Как дальше пойдут дела на фронте, Константин Константинович? Какой, по вашему мнению, оборот примут события? 

Рокоссовский не был пророком. Но как человек военный, он отлично понимал, что гитлеровская армия еще сильна и даже после нашего успеха под Москвой нельзя предаваться розовому оптимизму.

— На ваши вопросы, Илья Григорьевич, пожалуй, и Генеральный штаб не ответит.

— Немецкая пропаганда трубит, что победу под Москвой одержала не Красная Армия, а генерал Мороз. Только лютые русские морозы и снега, мол, заставили гитлеровскую армию отступить, отказаться от захвата Москвы. Так ли это?

Рокоссовский улыбнулся:

— Как вам сказать... Думаю, что наши морозы если и помогли кому-нибудь, то скорей всего немцам. Снега и холода задержали продвижение наших частей вперед. Тылы отстали на пятьдесят, а то и больше километров. Возникли трудности с подвозом боеприпасов и продовольствия. Застряли в тылу госпитали, санбаты. Естественно, в таких условиях пришлось перейти к обороне. Так что пусть немцы благодарят нашу русскую зиму. Выручила она их.

— А как летом?

— Ну что ж! Слов нет, немцы еще очень сильны, да и воюют они, по сути дела, на одном восточном фронте. Надо думать, летом Гитлер попробует взять реванш за зимний драп. Вот почему легких дней я не предвижу. Но убежден: придет день — и мы покажем гитлеровцам, что умеем: воевать в любое время года.

...Говорили о втором фронте, о грозном выжидании Японии, о зверствах гитлеровцев на оккупированной территории...

А за двойными зимними рамами окон все гремела дальняя артиллерийская канонада. Порой снаряды рвались совсем близко.

— Издалека бьют? — спросил гость.

— Не очень. Видно, обиделись немцы, что пришлось уйти из города. Сидят теперь в лесах вокруг Сухиничей и никак не могут успокоиться. Настроение у них после разгрома под Москвой, прямо сказать, неважное. По письмам можно судить.

Эренбург насторожился:

— И много таких писем?

— Много. У пленных и убитых немецких солдат и офицеров находим. Полученные ими или еще не отправленные. Есть очень показательные. Наш политотдел ими занимается.

— Хорошо бы с ними познакомиться.

— Проще простого!

Рокоссовский распорядился, и вскоре на столе перед Эренбургом лежала целая куча писем, записных книжек, документов, фотографий. Конверты пестрели названиями немецких городов и поселков, с фотографий пялились пучеглазые старухи, старики с колючими вильгельмовскими усами, полногрудые матери с ребятишками.

В записных книжках аккуратные педантичные строчки о всех событиях солдатской жизни: «Получил награду... Послал посылку с салом... Ганс напоролся на мину...»

Все вполне благополучно. Но между строк, в случайном слове, в мимолетной записи уже слышатся и усталость, и беспокойство, и страх...

Вероятно, из всех источников информации о настроении немецких солдат на фронте и о положении в германском тылу такие письма и записные книжки самый надёжный и правдивый источник. Эренбург вчитывался в них, отбирал то, что предполагал использовать в своих статьях. 

После обеда, когда, закурив, расположились поудобней для беседы, Рокоссовский спросил:

— Знаете, Илья Григорьевич, какую вашу книгу я прочитал первой? Роман «Трест Д. Е.». Понравился. Запомнился. Было это где-то в Сибири лет двадцать назад. Выходит, мы с вами старые знакомые.

— Рад! Такие слова — лучший гонорар за работу писателя.

— А теперь расскажите мне о Москве. Как столица? Свободней вздохнула? 

...Входили и уходили заместители командарма, командиры частей, дежурные, а беседа Рокоссовского и Эренбурга продолжалась... Понимали: вряд ли скоро доведется им встретиться.

Редакционная «эмка» словно на ощупь пробиралась по прифронтовым еще зимним дорогам в Москву. Эренбург устало дремал, откинувшись на спинку. В полусне все вспоминалось ему лицо командующего армией, спокойные голубые глаза, слова простые, без наигрыша и позы, Рокоссовский ему понравился. Подумал: как хорошо, что в нашей армии есть такие военачальники! Умные, толковые, исполненные энергии, мужской непоколебимой отваги и твердой веры в победу. 

На одной остановке, когда шофер бегал разведать дорогу, Эренбург набросал несколько строк в своей записной книжке: «В Сухиничах я познакомился с генералом Рокоссовским. После битвы под Москвой его имя все выделяли, да и внешность у него привлекательная. Кажется, он самый учтивый генерал изо всех, которых я когда-либо встречал».


ОСКОЛОК

Сколько случайностей — счастливых и несчастливых — бывает в нашей повседневной жизни!

Еще больше их было на войне, где жизнь и смерть шли по полям битв рядом, можно сказать, в обнимку. Пуля, штык, мина, граната, бомба, артиллерийский снаряд миловали бойца на самой передней линии огня, в атаке, в рукопашной схватке, в разведке боем. А шальной, черт знает откуда прилетевший, осколок величиной с орешек поражал в самое сердце его товарища в дивизионном тылу, за десять километров от фронта.

Судьба! 

Много раз в ту осень и зиму смерть вплотную подходила к Рокоссовскому, заглядывала в глаза.

...Ехал в машине по ночной Вязьме и буквально натолкнулся на вражеский танк. В упор нацелено жерло орудия. Шофер не растерялся, в последнюю секунду рванул машину в ближайший проулок. Ушли.

...Ночной пеший переход под огнем врага. Поредевшую колонну он вел сам. Вокруг немцы. Каждая минута могла быть последней... Вывел!

...На шоссе в Новощапово попал под жестокий обстрел немецких танков. Вокруг рвались снаряды, вздымалась земля, резали воздух осколки, падали убитые и раненые. Остался невредимым.

...Однажды снаряд попал в машину со счетверенной пулеметной установкой, следовавшей за его автомобилем. Установку разнесло. Воющие осколки прорезали воздух над головой. Уцелел. 

Так изо дня в день. 

Вероятно, это и есть военное счастье.

И все же...


...День был праздничный — 8 Марта. Кто в такой день не вспоминал своих — пусть теперь и далеких — близких: мать, жену, сестер, дочерей!..

Рокоссовский вошел в дом, где разместился начальник штаба армии со своими помощниками. Был веселый, довольный. Дела идут отлично. Враг струсил, драпанул из Сухиничей, теперь ежится в лесах да оврагах вокруг города, а наш штаб вон как устроился. С комфортом.

— Как, товарищи, всех женщин поздравили с праздником? В военторге духи есть, конфеты и печенье. Учтите!

Сел за стол подписать приготовленные приказы. Взял ручку.

— Отвык я уже от стола. То палатка, то машина, то просто сосна. Теперь богато жить стали.

Неожиданно за окном разорвался снаряд. Видно, гитлеровцы не праздновали Международный женский день. Зазвенели стекла, полетели какие-то щепки, посыпалась на пол штукатурка. Взметнулась рыжая пыль...

Много людей было в штабе. Но никто не пострадал. Ни те, что стояли вокруг командарма, ни те, что были на улице.

Только Рокоссовского нашел осколок. Выпал так и не подписанный приказ из руки командарма. Вместе со стоном слетела с губ улыбка. Повалился на пол. Нарастающий глухой шум, казалось, наполнил комнату. Мартовское весеннее солнечное утро померкло. Губами, уже плохо повиновавшимися, проговорил, стараясь казаться бодрым:

— Ну, кажется, попало... 

Дыхание перехватывало, губы шевелились, но голоса уже не было, и он напрягал все силы, чтобы сдержать стоны. Стонать на виду у всех не хотелось...

Побелевшие, ошеломленные несчастьем, ударившим так неожиданно, начальник штаба Михаил Сергеевич Малинин и начальник артиллерии армии Василий Иванович Казаков бросились к командующему, перенесли на диван, осторожно сняли окровавленный китель. 

На беду, поблизости не оказалось военного врача —уехал на операцию. За ним немедленно послали, но когда-то привезут...

Кто-то подсказал:

— По соседству живет гражданский врач. Некто хирург Петров. Правда... оставался в городе при немцах...

— Позвать!


Бледный от потери крови, Рокоссовский лежал на диване. Сонная мгла застилала глаза. Мысли, словно разорванные осколком, были бессвязны, сумбурны. Почему-то вспомнил, как всего несколько дней назад вместе с членом Военного совета Алексеем Андреевичем Лобачевым проезжали они через одну деревню. Увидели уцелевшую баньку, топившуюся по-черному. Каждый, кто воевал в ту зиму, кто был на передовой, знает, какой редкой удачей было помыться в бане.

Глянул на спутника:

— Рискнем?

— Рискнем!

В самый разгар банной процедуры появился бородатый дед-мухомор, оказавшийся хозяином баньки. Удивился:

— Отчаянный вы народ, солдаты! Немец снаряды, как коровьи лепешки, рядом кладет, а вы париться вздумали. Того и гляди, накроет тепленькими. Поминай как звали. Смерть — она штука серьезная.

Он слушал старика и блаженно улыбался, — вот что делает с человеком горячая вода, душистый пар и березовый веник! Проговорил спокойно, философски-мечтательно:

— Ничего, отец, если накроет, смерть легкая будет!

...Теперь, лежа на диване в штабе, истекая кровью, теряя сознание от боли, подумал: «Нет, как видно, на легкую смерть рассчитывать не приходится. Война кровь любит».

Прибежал пожилой перепуганный врач Петров. Не думал он, что ему доверят оказывать помощь раненому советскому генералу.

Осмотрел рану. Высказал предположение, что осколок пробил легкое и, возможно, задел позвоночник. Нужна срочная операция.

Пока Петров делал перевязку, прибыл армейский хирург. Решение гражданского врача подтвердил: немедленно в армейский госпиталь, в Козельск.

Из Козельска тяжелораненого командарма на самолете отправили в Москву.


Госпиталь, куда поместили на лечение Рокоссовского, обосновался в просторных корпусах Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Константина Константиновича внимательно осмотрели ученые медики. Определили: ранение тяжелое — пробито легкое, осколок застрял у позвоночника.

Как быть? Оперировать или нет? Конечно, лучше удалить инородное тело, как деликатно назвали хирурги кусок немецкого железа. Но операция на позвоночнике... жизненно важные центры... возможны осложнения...

Мнения разделились. Решили посоветоваться с раненым.

Рокоссовский усмехнулся:

— Говорят, организму человека нужно железо.

— Да, но не в таком виде. Не такое железо.

— Ну это уже детали. Пусть осколок остается.

Так и решили: оставили осколок в его теле. Но Рокоссовского врачи предупредили:

— Теперь перед вами, дорогой Константин Константинович, одно боевое задание: выздоравливать. Ни о чем другом не думайте, никаких волнений и переживаний. Главное — спокойствие, бодрость духа, пунктуальное выполнение всех предписаний врачей.

...А к Москве уже приближалась весна. С каждым днем за окном палаты оживал прекрасный старый парк. Пионеры со строгими и взволнованными лицами на цыпочках входили к нему в палату и ставили на столик в стеклянной баночке первые живые, бог весть где раздобытые, цветы. 

Приходили товарищи, оказавшиеся в Москве проездом с фронта на фронт или возвращавшиеся из госпиталей и служебных командировок. Шли письма из его армии: друзья и соратники желали скорого выздоровления, делились фронтовыми новостями.

Вместе с весной пришла радость: наконец-то нашлась семья. Юлия и Ада, эвакуированные в начале войны из прифронтовой полосы, попали, оказывается, в Казахстан, потом в Новосибирск. Хлебнули и они лиха: попутные машины, переполненные теплушки, сухари да станционный кипяток... Беженцы!

Но теперь у них все хорошо. Главное он знает: живы и здоровы.

И рана его заживает.

Жизнь продолжается.

Но как нудно лежать в белой палате, глотать лекарства, есть да спать, когда все твои мысли, интересы там, на передовой, где сражается твоя армия, где твои друзья-солдаты! 

Во время войны раненые воины, не дождавшись, пока окончательно затянется рана, нередко самовольно покидали медсанбаты и госпитали и отправлялись на передовую в поисках своего полка, своей роты. Хотя они и нарушали дисциплину, доставляли неприятности и заботы медицинскому персоналу, но кто осудит их?..

Рокоссовский тоже — в первый раз за долгие годы службы в армии — нарушил дисциплину, самовольно покинул госпиталь, уехал в армию:

— Долечусь на фронте!

У каждого человека есть или, во всяком случае, должно быть свое призвание, главное дело в жизни. Призвание Константина Рокоссовского — военная служба. Он солдат. Где место солдата во время войны? Конечно, на фронте. Он и уехал на фронт: по призванию, по совести, по долгу там его место. Что же касается раны, то она зарубцуется и на фронте.

И рана зарубцевалась...

Впрочем, не совсем. 

Но выяснилось это лишь четверть века спустя.


«НАДО СПАСАТЬ СТАЛИНГРАД!»

Шел по России август, жаркий, с частыми грозами, с еще душными ночами.

Шел по нашей земле второй год войны.

Теперь генерал Константин Рокоссовский командовал войсками вновь созданного Брянского фронта. Под началом у него была не в некотором роде самодеятельная оперативная группа войск, как под Ярцево, даже не армия, как под Москвой.

Теперь был фронт. Никогда еще за всю свою военную жизнь ему не приходилось командовать такой огромной массой войск. В состав фронта входил чуть ли не десяток армий и танковых корпусов.

Вначале его даже напугал расширившийся масштаб работы, неизмеримо возросшая ответственность. Но приказ о своем новом назначении он принял, как и полагается солдату:

— Слушаюсь!

Идет Великая Отечественная война. Не время теперь прибедняться, малодушничать: «Не справлюсь... Не вытяну... Нет опыта...»

В главном он был уверен: на любом посту, в любой обстановке будет работать с полной отдачей всех сил, знаний, опыта.

Никогда он не был карьеристом, не тянулся за высоким постом или лишней звездой. Всегда выполнял свой долг как коммунист, как советский командир.

И если Верховное Главнокомандование говорило: «Иди!» — он шел.


В августе 1942 года, после упорных боев с противником, который безуспешно пытался продвинуться на север вдоль Дона, войска Брянского фронта перешли к обороне.

Немцы, словно почувствовав, что оборона здесь крепкая, тоже притихли, направив главные усилия на юго- восток. Каждый день оттуда приходили тяжелые известия. Преодолевая сопротивление частей нашего Юго-Западного фронта, вражеские колонны рвались вперед, добивались все новых успехов.

Пришлось помогать соседям. По приказу Ставки ушли на Юго-Западный фронт один, второй, третий танковые корпуса. Но и этого было мало. Как видно, за весну и лето немцам удалось собрать большую наступательную группировку. Теперь она таранила наши отступающие войска.

В начале сентября обстановка резко обострилась. Противнику удалось форсировать Дон, преодолеть междуречье Волги и Дона, завязать ожесточённые бои на окраинах Сталинграда.

Тяжело было смотреть на карту. Где Германия, где наша государственная граница — и где Сталинград.

Разное можно было предполагать в начале так неудачно сложившихся для нас первых дней войны. Но чтобы гитлеровцы дошли до Сталинграда — никогда!

Бои у самой Волги. Теперь Константин Константинович Рокоссовский думал, что со своим стоящим в глухой обороне фронтом он оказался в стороне от главного направления, словно в резерве... Было тоскливо. Казалось, предложи ему сейчас армию или корпус — с радостью согласится, лишь бы сражаться там, на сталинградской земле.

С нетерпением и надеждой ждал указаний из Москвы, из Ставки Верховного Главнокомандования. Когда же? Когда?

Такой день настал.

Вызванный к аппарату ВЧ, он сразу узнал глуховатый, низкий, со знакомым акцентом голос:

— Товарищ Рокоссовский, вам не скучно на Брянском фронте?

Сразу подумал: как точно угадал Верховный его мысли, его настроение, желания!

Поспешил подтвердить:

— Конечно скучно, товарищ Сталин!

— Предлагаем вам принять командование фронтом под Сталинградом.

— Спасибо!


Константин Константинович Рокоссовский рассказывал: 

— Уже на следующий день после телефонного разговора со Сталиным я был в Москве. Поздоровавшись, Верховный прошелся по кабинету. Мягкие шевровые его сапоги бесшумны на лощеном паркете.

Сталин был мрачен. Таким я его еще не видел. Серо-землистое лицо казалось осунувшимся. Ходил молча. Вдруг резко остановился и, глядя мне в глаза, сказал сухо, почти сердито:

— Надо спасать Сталинград!

Поверьте мне — я вздрогнул. До предела откровенная фраза была подобна удару. Направляясь в Москву, я знал, что дела на Юго-Западном фронте идут плохо. Но такая смертельная угроза Сталинграду? Нет, не может быть!

Словно заметив, какое впечатление произвели на меня его слова, Сталин добавил мягче:

— Берите с собой лучших своих офицеров и вылетайте туда побыстрей,

Я знал, что теперь никакие слова не нужны. Только и сказал:

— Все будет сделано, товарищ Сталин! Все!


Генерал-лейтенант Рокоссовский в общих чертах представлял себе, какая опасная ситуация складывалась на юго-востоке и юге страны. Слова же Верховного Главнокомандующего словно осветили теперь важнейший участок фронта, сделали все рельефным, наглядным.

Двумя гигантскими клиньями немцы врезались в нашу оборону, вышли к Сталинграду и одновременно начали продвигаться через Ростов на Кавказ.

Новое наступление гитлеровцев таило для страны серьезную угрозу. Их цель была ясна: перерезать наши важнейшие коммуникации, оторвать нефтеносные районы Баку и Грозного, пшеничные поля Северного Кавказа, закрыть путь из Ирана, по которому шла какая ни на есть, а все же помощь союзников.

Что предпримут немцы, овладев Сталинградом? Не исключено, что ринутся на Саратов и Куйбышев, чтобы обойти Москву с востока и еще раз попытаться захватить советскую столицу, где они уже обожглись осенью сорок первого года.

Прав Верховный: Сталинград надо удержать во что бы то ни стало.


Самолет Ли-2, поднявшийся с одного из московских аэродромов, взял курс на юго-восток. Самолет летел низко, порой переходил на бреющий полет — так было безопасней, меньше вероятности встретиться с немецкими истребителями.

Внизу уныло тянулись уже по-осеннему пустые поля, чернели расползшиеся под дождями, исполосованные автомашинами, растерзанные гусеницами танков и самоходок многострадальные прифронтовые дороги.

Два генерала, летевшие в самолете, молчали. Жуков, измотанный круглосуточной работой в Ставке Верховного

Главнокомандования, устало дремал. На его лице сохранялось привычное суровое выражение.

Молчал и Рокоссовский. Немцы у Волги! Он сражался с немцами во время первой империалистической войны где-то под Лодзью, он бил врагов советского народа во время гражданской войны в Забайкалье, в монгольских степях. Всегда чувствовал за спиной необъятность и несокрушимость родной земли.

А теперь? Летел сдерживать напор врага под Сталинградом, на Волге, за тысячи верст от границы!

Мысли от Сталинграда перекинулись на другие фронты войны, по размаху и неисчислимости втянутых в нее сил еще небывалой в истории человечества. Попытался представить себе военную карту Европы, да и всего мира.

...Далеко шагнул фашистский подкованный сапог!

Оккупированы Бельгия, Дания, Голландия, Норвегия, Люксембург.

Повержена Франция. 

Исчезла с карты Европы Австрия.

Где Чехословакия? Протекторат.

Где Польша? Генерал-губернаторство.

Весь Балканский полуостров под пятой Гитлера.

Немецкие и итальянские войска шагают по земле Африки. Еще один-два перехода — и гитлеровские солдаты будут сплевывать окурки вонючих своих сигарет в воды Нила.

Немцы на окраинах Ленинграда, на дальних подступах к Москве, на берегах Дона и Волги, в предгорьях Кавказа. Немцы заняли Майкоп...

В те осенние дни 1942 года не знал Гитлер, не знали политические деятели и дипломаты, не знали генштабисты и фельдмаршалы, не знали провидцы и звездочеты — никто в мире еще не знал, что гитлеровская Германия уже достигла вершины своих военных успехов.

Дальше начнется спуск, пойдут провалы, неудачи — и так до бесславного конца Гитлера в бункере под зданием имперской канцелярии, до безоговорочной капитуляции.

В те дни осени сорок второго года этого еще никто не знал. Не знал и генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский.

...Рокоссовский смотрел в иллюминатор самолета на быстро уносящуюся вспять, уже охваченную ранними осенними сумерками пасмурную притихшую землю и отчетливо понимал: дальше, за Волгу, отступать нельзя. Он и не будет отступать! Для него там нет земли — ни для живого, ни для мертвого. Значит, опять, как в сорок первом под Москвой, надо стоять насмерть! Насмерть!


ДОНЦОВ

С НП фронта Жуков и Рокоссовский смотрели в бинокли на расстилающееся перед ними поле боя. Чудовищными волдырями взбухали разрывы бомб и снарядов. Чадно дымили горящие там и сям наши и вражеские танки. Кружили в небе, выбирая цель, — вот уж действительно стервятники! — немецкие самолеты. Нервно отстукивали далекие пулеметные очереди. Пехотинцев не было видно — залегли.

На горизонте, в багрово-черном дыму пожаров, в пыльном мареве рушащихся зданий, был Сталинград. Истерзанный, развороченный, но сражающийся, несдающийся, входящий в бессмертие.

Георгий Константинович Жуков оторвал от глаз бинокль, сказал, по своему обыкновению, сухо, решительно, коротко:

— Вступай, Константин Константинович, в командование фронтом.

Рокоссовский с минуту колебался: сказать или не сказать? Все-таки Жуков — заместитель Верховного Главнокомандующего, представитель Ставки, генерал армии. Старший и по званию, и по положению. Может быть, промолчать?

Но он не привык обходить острые углы. Главное и решающее — интересы дела.

Сказал просто и спокойно:

— Только предоставь мне, Георгий Константинович, возможность самому командовать войсками фронта в духе общей задачи, поставленной Ставкой.

Жуков нахмурился, резко повернулся в сторону говорившего. Ему еще не приходилось выслушивать подобные просьбы. Где бы он ни бывал — а бывал он почти на всех фронтах, — его присутствие всегда воспринималось как несомненная помощь вышестоящего начальника. А тут?

Глаза стали гневными. Рот сурово сжат. Он смотрел на Рокоссовского, готовый взорваться в негодовании.

Но Жуков был человек справедливый. Он слишком давно и хорошо знал Рокоссовского, чтобы увидеть в его словах нечто обидное для себя. Понимал: только заботой об успехе будущих боев продиктовано столь необычное и откровенно высказанное желание нового командующего фронтом.

Сделав над собой усилие, проговорил раздельно:

— Хочешь сказать, что мне здесь делать нечего? — И, не ожидая ответа Рокоссовского, добавил без обиды: — Хорошо, я сегодня же улечу в Москву. Командуй!

Свое обещание Жуков выполнил. В тот же вечер, сухо попрощавшись, он сел в самолет. Машина, застоявшаяся на холодном степном ветру, побежала, неуверенно подпрыгивая, словно разминалась, как спортсмен перед трудным соревнованием. Потом незаметно оторвалась от земли и взяла курс на Москву.

А Жуков уже дремал, уже все его мысли были в Москве, в Ставке. Те несколько часов, которые он проведет в полете, хотел использовать с максимальной пользой — попросту говоря, выспаться. Знал: в Москве спать не придется.


Георгий Константинович Жуков был человек решительный, и в излишней мягкотелости его нельзя упрекнуть. Своею властью и своими высокими полномочиями он пользовался в полной мере.

Никакие пожелания и просьбы, в какой бы форме они ни были высказаны, не заставили бы его покинуть фронт и улететь в Москву в начале великого сражения, если бы он не был уверен, что и без него все будет идти так, как надо.

Сейчас он был уверен. Там оставался Рокоссовский, — значит, его, Жукова, присутствие необязательно. Потому и летел в Москву с легким сердцем.

Уже засыпая, вспомнил, как в Ленинграде, в двадцатые годы, на конноспортивных соревнованиях они первый раз скакали рядом с Костей Рокоссовским. Он считал себя хорошим конником и думал, что без труда обойдет этого высокого щеголеватого красавца. Но сколько ни понукал своего жеребца, не мог оторваться от Рокоссовского.

Так и пришли они — Жуков и Рокоссовский — к финишу вместе.

Нет, Константин Константинович — человек надежный.


Рокоссовский, естественно, не мог знать, что думал Жуков, когда летел в Москву, и что он доложил Верховному Главнокомандующему. Но был уверен: доложит Георгий Константинович Жуков правильно.

В Ставке Жуков доложил коротко и твердо:

— Рокоссовский под Сталинградом сделает все возможное!

— Вы убеждены? — Сталин смотрел пытливо.

— Вполне!


На новом месте Рокоссовский, как всегда, начал с упорядочения управления войсками. Твердо взял в руки все нити, связывающие штаб с частями. Чтобы обеспечить лучшую связь с войсками, растянувшимися по фронту па 400 километров, перенес свой КП в Малую Ивановку, находившуюся примерно в центре подчиненных ему войск. Это обеспечивало быструю устойчивую связь, облегчало личные контакты с командирами всех степеней.

По своему обыкновению, сразу же приступил к знакомству с войсками.

Войска фронта — несколько общевойсковых и одна танковая армии — нависали с севера над группировкой гитлеровцев, прорвавшихся к Волге. Положение, вообще говоря, было выгодное, но уж слишком малосильными были наши армии, особенно 4-я танковая.

Не лучше было и с пехотинцами, с той самой пехотой, которую так красиво и гордо именовали царицей полей. Поредели роты и взводы. Обороняться еще можно, а наступать...

Знакомством с командующими армиями, с командирами дивизий и полков Рокоссовский остался доволен. Боевые, опытные, знающие свое дело командиры. У солдат крепкий боевой дух — народ обстрелянный, надежный. Многие были под Москвой.

Только в одной армии произошла заминка. Хотя Рокоссовский заранее предупредил о своем приезде, командующего армией в штабе не оказалось.

— Выехал в дивизию!

Рокоссовский с одобрением подумал о командующем армией: «Не стал зря терять времени в ожиданий начальства. Видно, дело ему важней всего».

Познакомиться с командующим армией все же надо было, и Рокоссовский поехал в указанную дивизию. Однако и в штабе дивизии командующего не оказалось.

— Выехал в полк!

Тоже неплохо. Заботливый, видно, командующий, любит бывать в войсках! Рокоссовский направился в полк. Но и там не было командующего.

— Находится в батальоне!

Когда и в батальоне командующего армией не оказалось, Рокоссовским овладел уже некий спортивный интерес: надо узнать, что делает командующий армией в роте.

На самом переднем крае, в траншее, среди бойцов, он наконец нашел неуловимого генерала. На вопрос Рокоссовского, почему тот забрался на самую передовую, под огонь противника, и удобное ли это место для управления войсками, командующий армией, как видно человек откровенный, чистосердечно признался:

— Узнал, что приезжает новый командующий фронтом, и отправился на передовую — авось он сюда не доберется. И так очень трудно приходится, а начальство только и знает, что напоминает...

Генералы рассмеялись. Рокоссовский отлично понял переживания командующего армией и не был в претензии, что ему так долго пришлось искать скрывающегося от него генерала. Зато сам — нет худа без добра! — побывал в подразделениях сверху донизу, посмотрел, как и чем живут солдаты.


...Потом, много лет спустя, вспоминая свое первое знакомство, Маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский и Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский весело смеялись:

— На войне всякое бывало!


Познакомившись с командармами, изучив обстановку в частях и соединениях, Рокоссовский энергично принялся за текущую работу. Нужна пехота. Не уповая только на обещанное пополнение, приказал проверить все штабы, тылы, медсанбаты, госпитали, направить всех годных к строевой в роты и взводы. Передовая стала полнокровней.

Танковые подразделения порой вступали в бой без нужного артиллерийского обеспечения. В результате — большие потери, малая эффективность. Рокоссовский приказал устранить это упущение. Лично проверял выполнение своих указаний.

Боеприпасы, укомплектование штабов, зимнее обмундирование, изучение противника, развертывание госпиталей, подготовка младших командиров, солдатский рацион — десятки вопросов, больших и малых, срочных и неотложных. Обдумывай, изучай, взвешивай, советуйся, принимай решения...

А в сутках только двадцать четыре часа, и каждый час приближал решающее сражение.

Вспоминая те дни, маршал войск связи И. Т. Пересыпкин писал:

«Бывая часто с Рокоссовским в штабе фронта, на его квартире, а также в войсках, я имел возможность наблюдать, как он руководил войсками и работал. Безусловно, это был выдающийся человек, полководческий талант и богатые дарования которого еще больше раскрылись в последующем ходе Великой Отечественной войны».


***

По радиоперехватам и другим каналам немецкая разведка установила: в районе Сталинграда появился новый советский военачальник — Донцов.

Немецкие разведчики начали лихорадочно листать свои картотеки. Нет сомнений, что генерал Донцов командует крупным соединением. Но откуда он появился в сталинградских степях? Перебросили его соединение с Дальнего Востока, где японцы тянут волынку со вступлением в войну против Советского Союза? Или подтянули из Читы во главе отборных сибирских бойцов? А может быть, русские рискнули тайком привезти сюда защитников Москвы или осажденного, но несдающегося Ленинграда?

Напрасно рылись в многочисленных досье дошлые, славящиеся своей педантичностью и аккуратностью немецкие разведчики: никаких сведений о генерале Донцове не было.

Может быть, Донцов — камуфляж, большевистский блеф?

А вдруг это молодой, только в последние месяцы выдвинувшийся советский командир? На войне большевистские полководцы растут быстро. Вон как широко шагает еще молодой — немногим ему за тридцать, — вчера никому не известный Иван Черняховский. А Ватутин? А советские авиационные генералы? Совсем молодые, почти юноши.

Гитлеровская разведка нервничала. Как бы не прозевать появления под Сталинградом новых советских дивизий!

Не зря нервничала вражеская разведка! Но только, пожалуй, после войны уцелевшие немецкие генералы узнали: таинственный Донцов и командующий Донским фронтом генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский — одно лицо.


***

На войне были ранения — тяжелые и легкие, были и контузии, и обморожения... Это обычно.

А вот туляремия... Болезнь изнурительная, скверная. Передается она грызунами — крысами, домовыми мышами, полевками и тому подобным мелким зверьем. Во время войны туляремию с полным основанием можно было назвать окопной болезнью. Ею обычно заболевали те, кто спал в блиндажах, на соломе, в случайных избах, покинутых жителями. 

Осенью сорок второго года под Сталинградом заболел туляремией командующий Донским фронтом К. К. Рокоссовский. Высокая температура. Головная боль. Бессонница. Опухли лимфатические узлы.

Конечно, надо немедленно ложиться в госпиталь, поступить под надежную опеку врачей. Лекарства, диета, полный покой.

И в самом деле, как заманчиво! Хотя бы недельку поваляться на госпитальной кровати, чтобы чистые простыни пахли горячим утюгом, чтобы под головой была нормальная человеческая подушка, чтобы снились мирные довоенные голубые сны.

Но о каком госпитале, о каких мирных снах может

идти речь, когда немцы в Сталинграде, когда не смолкают ожесточенные кровавые бои?!

Превозмогая болезнь, Рокоссовский продолжал оперативно руководить войсками, не позволял себе ни на день, ни на час расслабнуть. Мундир командующего должен быть всегда застегнут на все пуговицы.

Впрочем, одну поблажку он все же допустил. Люто возненавидев мышей, он попросил порученца достать кошку. Задание необычное, но выполнить его оказалось совсем просто. В деревне, покинутой жителями, кошек и собак осталось предостаточно. В тот же день большая дымчато-серая кошка появилась в домике командующего, Когда Рокоссовский работал, она с чувством собственного достоинства ходила по комнате, бдительно проверяла все уголки и закоулки: хозяйский хлеб она не привыкла есть даром.

Кошка и не подозревала, что напоминает новому хозяину маленький домик в далеком украинском городке вблизи нашей западной границы, из которого он ушел, простившись с женой и дочерью, в первый час войны.

В том доме тоже была кошка.


КОЛЬЦО

В начале ноября из Ставки снова прибыл генерал армии Жуков. Его приезд мог означать только одно: скоро! На каком бы участке фронта он ни появлялся, было ясно: здесь самая главная точка войны.

Так оно и оказалось. Жуков сообщил новость чрезвычайной важности и чрезвычайной секретности: разработан план окружения и разгрома гитлеровской группировки в районе Сталинграда.

Эта историческая задача возлагалась на войска трех фронтов: Юго-Западного, Сталинградского и Донского. Тремя клиньями они должны нанести удар по обороне противника. Войска Юго-Западного фронта с плацдарма юго-западнее Серафимовича наносят удар в общем направлении на Калач. На третий день боев они должны соединиться с войсками Сталинградского фронта, наносящими встречный удар из района Сарпинских озер. Так будет создан внешний фронт окружения гитлеровцев.

Донской фронт наступает из района Клетской в общем направлении на Вертячий, окружает и уничтожает гитлеровцев в малой излучине Дона. Затем совместно с войсками Сталинградского фронта приступает к уничтожению основной вражеской группировки, окруженной в Сталинграде. 

В обстановке совершенной секретности началась подготовка к операции. По ночам подходили эшелоны с танками, артиллерийскими орудиями, боеприпасами.

Рокоссовский приказал открыто производить земляные работы на переднем крае, чтобы у противника создалось впечатление, что советские войска на этом участке фронта перешли к долговременной обороне.

В ночь на 19 ноября генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский, член Военного совета фронта генерал-майор К. Ф. Телегин, командующий артиллерией фронта генерал-майор В. И. Казаков, командующий бронетанковыми войсками фронта генерал-майор Г. Н. Орел, командующий 16-й воздушной армией генерал-майор С. И. Руденко прибыли на вспомогательный пункт управления.

Все готово. Все учтено. Противник молчит. Видно, ничего не подозревает. Синоптики обещают летную погоду, — значит, наступающие войска поддержит авиация.

Все в порядке!

К утру, однако, выяснилось, что не все в порядке. Синоптики ошиблись. Густой туман заволок все вокруг. Не видно ни неба, ни земли. Самолеты не поднимутся. Первая неприятная неожиданность.

Кто знает, сколько таких неожиданностей впереди?

Рокоссовский нахмурился, поежился от предрассветного пробирающего холодка: «Вот уж воистину: что день грядущий нам готовит?..»

Ровно в 7.30 сотнями орудийных глоток яростно и вдохновенно заговорила артиллерия. В густом тумане бледными мутными бликами вспыхивали дальние разрывы тяжелых снарядов и реактивных мин. Немцы отвечали слабо, словно еще не очухались от сна или оторопели, застигнутые неожиданным артиллерийским шквалом.

Восемьдесят минут молотила артиллерия фронта передний край обороны гитлеровцев, крошила огневые позиции их артиллеристов, вгоняла в землю пулеметные гнезда.

Но вот разрывы наших снарядов удалились — артиллерия перенесла огонь в глубину обороны противника.

Сразу же загудели двигатели танков, заскрежетали по каменисто-мерзлой земле гусеницы.

Поднялась пехота. Верой в свою силу, угрозой врагу катилось по полю русское «ура».

Этот клич словно снял напряжение последних часов. Рокоссовский облегченно вздохнул:

— Ну, как говорится, с богом!

Шум боя удалялся, а вместе с ним рассеивался и туман, как бы для того чтобы командующий фронтом и его помощники увидели поле боя еще дымящимся, пышущим жаром сражения, в копоти и в накале — поле нашей победы.

Над головой пронеслись наши самолеты, правда еще одиночные, но неслись так стремительно, словно хотели наверстать упущенное.

Враг сопротивлялся бешено. Видно, предчувствовал, какая петля ему уготована. С одной стороны Волга и Азия, с другой — тысячи километров до недосягаемого, как звезда небесная, фатерланда. В таких тисках будешь драться. 

Немцы дрались с ожесточением, с бессмысленной яростью обреченных. Помогали им укрываться от нашего огня и те оборонительные сооружения, которые еще ранней осенью возвели советские солдаты, готовясь отражать вражеское наступление на Сталинград.

Потом, вспоминая те дни, Рокоссовский скажет:

— Люди рвались в бой, дрались геройски. Но противник был еще очень силен, занимал выгодные и хорошо оборудованные оборонительные рубежи. Выбить его оттуда было нелегко.

Весь командный состав — от командующего фронтом до командира взвода — находился в войсках, в ходе боев изучая систему обороны противника и характер его действий. Всемерно поддерживалась и поощрялась любая полезная инициатива, способствующая боевому успеху.


***

Пять суток войска трех наших фронтов — Донского, Юго-Западного и Сталинградского — вели ожесточенные бои с противником. И враг не выдержал: наши передовые части замкнули кольцо окружения сталинградской группировки гитлеровцев. Советские воины, измотанные, обожженные огнем, но радостные и счастливые, встретились и обнялись. Угощали друг друга табачком, сухарями, потешали фронтовыми байками и прибаутками. Все знали, что свершилось великое событие: немцы окружены, и песенка их на волжском берегу, как не крути, спета.

Перед Донским и Сталинградским фронтами теперь стояла новая задача: пленить или уничтожить окруженные войска противника.

В те первые дни полная победа под Сталинградом казалась совсем близкой. Но, увы, только казалась. Хотя кольцо окружения медленно сжималось, Каждый шаг давался ценой огромного напряжения сил. Полки и батальоны были обескровлены. Ударили сильные морозы. Степные ветры перекрыли сугробами дороги.

В это же время шли бои на Котельническом направлении, где группа Манштейна с фанатичным упорством, подгоняемая истерическими приказами Гитлера, пыталась прорваться на выручку окруженному Паулюсу.

Было еще одно обстоятельство, затруднявшее быстрое решение боевой задачи. Ликвидацию котла поручили двум фронтам. Это не давало возможности четко организовать боевые действия, быстро и целеустремленно ими руководить.

Понимая это, Константин Рокоссовский по ВЧ обратился к Верховному Главнокомандующему и, обосновав свое предложение, коротко резюмировал:

— Ликвидацию окруженной группировки немцев следует поручить одному фронту.

— Одному?

Рокоссовский представил себе насторожившееся недовольное лицо Сталина: не слишком ли много берет на себя командующий фронтом, давая советы Ставке?

Все же повторил убежденно:

— Одному фронту. Конечно, надо будет его соответственно усилить.

Сталин, помолчав, ответил неопределенно:

— Хорошо, мы подумаем...

Через несколько дней в Государственном Комитете Обороны состоялось обсуждение плана дальнейших военных действий.

Сталин предложил:

— Руководство по разгрому окруженного под Сталинградом противника нужно передать в руки одного человека.

Сейчас действия двух командующих мешают делу. Кому поручим окончательную ликвидацию противника?

Было два претендента на выполнение важной и почетной миссии: командующий Донским фронтом генерал- лейтенант Константин Константинович Рокоссовский и командующий Сталинградским фронтом генерал-лейтенант Андрей Иванович Еременко.

Члены Государственного Комитета Обороны молчали. Каждый понимал, что сейчас они должны горько обидеть одного из двух заслуженных генералов. И каждый догадывался, что Сталин хочет, чтобы они назвали имя Рокоссовского.

— Так кому поручим? — снова спросил Сталин.

— Рокоссовскому, — раздались голоса.

Только Жуков сидел молча, листая какие-то бумаги.

Сталин это заметил и с раздражением посмотрел на своего заместителя:

— Вы почему молчите, товарищ Жуков?

Жукову выбирать было особенно трудно. Много лет, с далеких ккуксовских времен, он знал и Рокоссовского, и Еременко, понимал, что и тот и другой заслужили почетное право добить окруженную группировку врага. А выбирать надо, не годится уходить в кусты. И он выбрал:

— Рокоссовскому!

Улыбка тронула усы на хмуром лице Сталина:

— Так и решим! Пусть Рокоссовский добивает Паулюса.

В тот же вечер Константин Константинович узнал о решении Государственного Комитета Обороны. Обрадовался. Такое решение было на пользу дела, обеспечивало быстрое завершение Сталинградской операции. Радовался и потому, что ему было оказано высокое доверие.

Получив боевую задачу, Донской фронт был усилен тремя армиями: 57-й под командованием Ф. И. Толбухина, 64-й под командованием М. С. Шумилова и 62-й под командованием В. И. Чуйкова.

Верный своему правилу, Рокоссовский подготовку к решающим боям начал опять-таки с личного знакомства с новыми соединениями. Побывал у Ф. И. Толбухина, у М. С. Шумилова.

Оставалось посетить армию генерала В. И. Чуйкова.

По докладам, рапортам, сообщениям и рассказам Рокоссовский знал, в каких тяжелых, невероятно тяжелых условиях ведет борьбу с врагом 62-я армия под командованием генерала Василия Ивановича Чуйкова. Уцепившись за обрывистый, весь в руинах, изрытый воронками берег Волги, на узкой полосе в полтора километра под непрерывным — днем и ночью — артиллерийским, минометным, пулеметным огнем врага сражались гвардейцы Чуйкова. Стояли насмерть!

Все это Рокоссовский хорошо знал. Но все же решил увидеть собственными глазами залитый кровью клочок русской земли на берегу Волги, увидеть людей, заставивших весь мир следить за битвой, в которой — теперь уже ясно — решалась судьба русской земли, судьба Европы.

Работники штаба отговаривали Рокоссовского:

— Не следует так рисковать. В конце концов, вы, командующий фронтом, не имеете на это права. Место командующего во время сражения...

Они были, конечно, правы. Весь многовековой опыт войн говорит, что полководец не должен находиться в первых рядах сражающихся солдат.

Это знал Константин Рокоссовский. Но он знал и другую правду. 62-й армии трудно, невыносимо трудно. Враг любой ценой пытается сбросить ее в Волгу. Надо лучше представить себе положение сражающейся армии, точнее узнать, чем ей можно помочь сейчас, немедленно.

Но пожалуй, и не это главное. Главное заключалось в том, что бойцы-сталинградцы увидят рядом с собой командующего фронтом, почувствуют его спокойствие и уверенность, увидят, что он подвергается той же опасности, что и они здесь, в Сталинграде.

Через Волгу, на ее восточный берег, переправились в районе Дубовки. Спустились на юг и оказались прямо перед городом. Тяжелую, мрачную картину увидел командующий. На огромном пространстве западного берега Волги чернели бесконечные руины разрушенного города. Гарью дышали пожарища, грязно-рыжими клубами пыли и дыма взбухали разрывы снарядов и мин. Доносилась нестихающая беспорядочная, видать изрядно осточертевшая, пулеметная и автоматная стрельба. Какой месяц идет там на улицах, площадях, в домах ни днем ни ночью не прекращающееся сражение!

Константин Константинович Рокоссовский и сопровождавшие его командиры пешком по льду двинулись в Сталинград. Волжский лед, продырявленный снарядами и минами, был коварен, тускло поблескивал полыньями. Пришлось взять с собой веревки и доски. Не часто командующим фронтами приходилось использовать для переправы такие подручные средства! 

Немецкие артиллеристы заметили на реке группу смельчаков и начали соревноваться в меткости наводки. Но снаряды то падали с перелетом, то уходили вбок. Проводник, смекалистый парень, непонятным чутьем угадывал, где упадет снаряд, и уводил группу в сторону.

На западный берег Волги добрались благополучно. Правда, риск был большой, мишень для немецких артиллеристов и минометчиков представлялась весьма заманчивая, но фронтовое счастье было на стороне Рокоссовского и его помощников.

У самой реки, в обрывистом ее берегу, они увидели землянки, блиндажи. Здесь в 150—200 метрах от противника и находился штаб 62-й армии.

Встреча с Василием Ивановичем Чуйковым была дружеской, сердечной. Рокоссовский ценил людей мужественных, беззаветно выполняющих свой долг. Таким и оказался командующий 62-й армией.

Во внешности командарма, в его поведении было что- то от русского солдата: надежное, твердое, без мишуры и прикрас.

Только такой человек и мог устоять сам и удержать своих солдат на последней огненной пяди сталинградской земли.

В землянке командующего армией Рокоссовский сел на земляную скамью, положил руки на земляной стол. Огляделся:

— Богато живете!

Совсем рядом резко рвались мины, отрывисто и сердито стучал пулемет. Недалеко горела нефть, и тяжелый дым заползал под брезент, заменявший дверь в землянку.

— Да, богато живете, — невесело повторил Рокоссовский,

Выслушав доклад командующего армией, сделав необходимые распоряжения, перешел к главному — поставил перед 62-й основную задачу: активными действиями привлекать на себя больше сил противника. Помнить: враг может попытаться по замерзшей реке вырваться из окружения. Одним словом, нужно последнее напряжение всех сил.

Василий Иванович Чуйков сказал твердо:

— Выстоим. Не пропустим.

Обещанию командарма 62 можно было верить: его войска доказали свою несокрушимость.


Пока генералы беседовали в блиндаже, который все время вздрагивал от близких разрывов, солдатский телеграф уже разнес по всему краю обороны: Рокоссовский прибыл!

Имя командующего фронтом солдаты хорошо знали. Многие из них участвовали в Смоленском сражении, в битве под Москвой. И то, что Рокоссовский здесь, рядом, на сталинградской земле, радовало, вселяло надежду: скоро прикончим гитлеровцев!


Побеседовав с командармом, Рокоссовский поднялся:

— Мои товарищи займутся своими делами. А мы с вами давайте посмотрим ваших героев, вашу линию обороны. До переднего края не очень далеко?

— Не спеша — минут пять.

— Вот и хорошо. Нет худа без добра.


Кольцо вокруг окруженной немецкой армии сжималось с неумолимой силой. С каждым днем, с каждым часом оно было все прочней и нерасторжимой.

Десятки тысяч немецких солдат под командованием генерал-полковника Паулюса отчаянно сопротивлялись, пытались переходить в контратаки, еще надеялись вырваться из смертельной петли.

Надеялись и на армию фельдмаршала Манштейна, бросившегося им на выручку.

Напрасно!

Встретив железный заслон наших войск, отступил и Манштейн. У окруженной немецкой группировки осталось только два выхода: смерть или плен.

Какой выход они изберут?


УЛЬТИМАТУМ

План разгрома окруженной вражеской группировки был прост и ясен: нанести мощный удар с запада на восток, расчленить 6-ю армию Паулюса, разорвать все ее связи, нарушить управление войсками, лишить аэродромов.

И добить!

План простой и ясный на бумаге.

А сколько сил и мужества воинов, сколько боевой техники потребуется для его воплощения в жизнь! Сколько бессонных ночей, заполненных тщательными расчетами и тревожными размышлениями, проведут над планами военачальники!

Враг создал мощные оборонительные рубежи с многочисленными опорными пунктами и узлами сопротивления, окопал землей танки, использовал для обороны и старые наши укрепления, и все каменные постройки.

Командующий Донским фронтом К. К. Рокоссовский со своим штабом энергично готовился к решающим боям. Как заноза в живом теле, сидел Паулюс в Сталинграде. А окружившие его наши войска так нужны на других участках необозримого фронта борьбы с немцами!

«Скорей, скорей!» — торопила Ставка.

В эти дни Константину Рокоссовскому вспомнилось первое в его жизни окружение. Давным-давно, почти тридцать лет назад, осенью 1914 года, в самом начале первой мировой войны, один незадачливый немецкий генерал попытался окружить русскую армию. Замах, как шутили окопные остряки, был рублевый, а удар... Одним словом, немецкий генерал оскандалился и сам попал в кольцо к русским войскам. Правда, из окружения удалось вырваться, но большинство своих солдат он оставил на поле боя.

Нет, Паулюсу не выбраться.


* * *

В штабе Донского фронта встречали новый, 1943 год.

Веселая была встреча. У всех — радостное настроение. Каждый понимал: великая битва почти выиграна. Еще идут жестокие бои, но окруженная в районе Сталинграда немецкая группировка обречена.

... Друзья-летчики привезли с севера в голую сталинградскую степь красавицу елку. На встречу Нового года пришли представители Ставки, командующие родами войск фронта. Желанными гостями были известная советская писательница Ванда Василевская и ее муж, знаменитый драматург Александр Корнейчук.

Встреча с писательницей была особенно приятна Рокоссовскому. С ней можно вспомнить Варшаву далеких детских и юношеских лет, вспомнить польские песни и лучший танец из всех танцев земли — мазурку.

Среди оживленного разговора Рокоссовский вдруг спросил с мягкой, застенчивой улыбкой:

— Вам, Ванда Львовна, доводилось в Варшаве по мосту Николая проезжать?

— Конечно. А вы почему спрашиваете?

— К этому мосту я некоторое отношение имею.

— Неужели строили? Вот не знала, Константин Константинович, что вы еще и инженер.

— Не совсем. Я каменотесом на строительстве моста работал. Облицовывал его гранитом.

Ванда Львовна Василевская подняла бокал:

— С радостью выпью за вашу первую рабочую специальность и за то, чтобы нам как можно скорей довелось снова пройти по вашему мосту в свободной Варшаве.

Рокоссовский встал. Сказал убежденно:

— Хотя мы сейчас и на берегах Волги, но на Висле будем обязательно. И на Одере, и на Шпрее. Обязательно! За нашу победу!


Зашел на встрече Нового года разговор и о пьесе «Фронт», которую несколько месяцев назад из номера в номер печатала «Правда» и которая вызвала столько разноречивых толков и в армии, и в народе. Благо, автор ее был здесь, рядом, сидел за столом и живыми, веселыми глазами наблюдал за непринужденным фронтовым новогодним застольем.

Пьеса «Фронт» Рокоссовскому понравилась. Понравилась смелостью и остротой поставленных в ней вопросов.

Он был рад лично сказать это автору:

— Здорово вы, Александр Евдокимович, изобразили сторонников старых методов ведения войны! Ваш командующий фронтом Горлов — живая фигура, взятая из жизни. Я тоже знал и знаю генералов, которые бахвалятся, как и ваш Горлов: «Я старый боевой конь, я не привык ломать голову над картами. Главное — ищи врага, бей его там, где обнаружил. Действуй без рассуждений». Нет, теперь, так воевать нельзя. Ваша пьеса вызвала споры. Одни горячо ее одобряют, другие горячо возражают, но никого она не оставила равнодушным — первое свидетельство того, что она затронула важные и больные вопросы, правильно сказала о том, о чем мы сами думали.

Корнейчуку было приятно, что такой полководец, как Рокоссовский, одобряет его пьесу. Находились ведь и такие военачальники, которые критиковали «Фронт», предлагали даже запретить пьесу.

— Спасибо, Константин Константинович, за доброе слово!

— Когда появится ваш «Фронт» на сцене? 

— Скоро. Пьесу ставит театр имени Вахтангова. Репетирует сам Рубен Николаевич Симонов.

— Вахтанговцам есть где блеснуть своими талантами.

— Вы мне льстите, Константин Константинович. Но актеры они действительно прекрасные. Горлова играет Алексей Дикий, Огнева — Андрей Абрикосов.

— Повезло, Александр Евдокимович, вашему «Фронту».

...Глядя на оживленные лица товарищей, сослуживцев, гостей, слушая веселые тосты, Рокоссовский подумал о тех десятках, а может быть, и сотнях тысяч немецких солдат, которые сейчас, забившись в промерзлые норы, проводят свою последнюю новогоднюю ночь. Впереди у них только смерть. Смерть от снарядов, бомб, пуль, от холода и голода.

Конечно, они враги, злейшие враги, забравшиеся в глубь Советской страны, принесшие неисчислимые страдания и беды нашему народу. Великой клятвой мы поклялись: «Смерть немецким оккупантам!»

Все так. Но надо ли добивать уже упавшего врага? И тут из детства и отрочества, из исторических романов пришло полузабытое слово — «ультиматум»!

Рокоссовскому никогда не было свойственно чувство мести. Профессиональный военный, он не терпел жестокости.

И вот старомодное слово — «ультиматум».

Стоит попытаться спасти жизнь обреченных немецких солдат.

Рокоссовский поделился своими мыслями с Николаем Николаевичем Вороновым и другими товарищами. Поддержали. Пусть необычно, пусть в жестокую, навязанную нам войну на уничтожение не было еще такого прецедента. Мы правильно говорим: смерть за смерть, кровь за кровь. Гитлер хотел войны на истребление — он ее получил. Наша месть святая и справедливая.

Но советский человек всегда и везде остается человеком. Человеком!

Уже на следующий день Константин Константинович Рокоссовский связался со Ставкой, изложил свое предложение о посылке ультиматума Паулюсу.

Ставка предложение одобрила.

— Подготовьте текст ультиматума.

Хотя опыта в составлении подобного рода документов не было, над текстом ультиматума трудились увлеченно. Все-таки куда приятней спасать людей — пусть даже врагов, — чем убивать их!

Текст ультиматума был подготовлен.

Вот он:


«Командующему 6-й германской армией генерал-полковнику Паулюсу или его заместителю и всему офицерскому и рядовому составу окруженных германских войск под Сталинградом

6-я германская армия, соединения 4-й танковой армии и приданные им части усиления находятся в полном окружении с 23 ноября 1942 года. Части Красной Армии окружили эту группу германских войск плотным кольцом. Все надежды на спасение ваших войск путем наступления германских войск с юга и юго-запада не оправдались, спешившие вам на помощь германские войска разбиты Красной Армией, и остатки этих войск отступают на Ростов. Германская транспортная авиация, перевозящая вам голодную норму продовольствия, боеприпасов и горючего, в связи с успешным и стремительным продвижением Красной Армии, вынуждена часто менять аэродромы и летать в расположение окруженных издалека. К тому же германская транспортная авиация несет огромные потери в самолетах и экипажах от русской авиации. Ее помощь окруженным войскам становится нереальной.

Положение ваших окруженных войск тяжелое. Они испытывают голод, болезни и холод. Суровая русская зима только начинается. Сильные морозы, холодные ветры и метели еще впереди, а ваши солдаты не обеспечены зимним обмундированием и находятся в тяжелых антисанитарных условиях. 

Вы, как командующий, и все офицеры окруженных войск отлично понимаете, что у вас нет никаких реальных возможностей прорвать кольцо окружения. Ваше положение безнадежно, и дальнейшее сопротивление не имеет никакого смысла.

В условиях сложившейся для вас безвыходной обстановки во избежание напрасного кровопролития предлагаю вам принять следующие условия капитуляций:

1. Всем германским окруженным войскам во главе с Вами и Вашим штабом прекратить сопротивление.

2. Вам организованно передать в наше распоряжение весь личный состав, вооружение, всю боевую технику и военное имущество в исправном состоянии.

Мы гарантируем всем прекратившим сопротивление офицерам и солдатам жизнь и безопасность, а после окончания войны возвращение в Германию или в любую страну, куда изъявят желание военнопленные.

Всему личному составу сдавшихся войск сохраняем военную форму, знаки различия и ордена, личные вещи, ценности, а высшему офицерскому составу и холодное оружие.

Всем сдавшимся в плен офицерам, унтер-офицерам и солдатам немедленно будет установлено нормальное питание. Всем раненым, больным и обмороженным будет оказана медицинская помощь.

Ваш ответ ожидается в 10 часов 00 минут по московскому времени 9 января 1943 года в письменном виде через лично Вами назначенного представителя, которому надлежит следовать в легковой машине с белым флагом по дороге на разъезд Конный—Котлубань.

Ваш представитель будет встречен русскими доверенными командирами в районе "Б", 0,5 км юго-восточнее разъезда 564, в 10 часов 00 минут 9 января 1943 года.

При отклонении Вами нашего предложения о капитуляции предупреждаем, что войска Красной Армии и Красного

Воздушного Флота будут вынуждены вести дело на уничтожение окруженных германских войск, а за их уничтожение Вы будете нести ответственность.

Представитель Ставки Верховного Главнокомандования Красной Армий генерал-полковник артиллерии — Воронов.

Командующий войсками Донского фронта генерал- лейтенант — Рокоссовский».


На позиции немцев, на их траншеи, блиндажи, дзоты, на их обгоревшие и оцепеневшие автомашины, — дальше ехать некуда! — на головы окоченевших, израненных, изголодавшихся солдат с неба, как библейская манна, посыпались листовки: красные, голубые, белые, зелёные, желтые.

В них было спасение. Последний шанс на жизнь.

В них был ультиматум советского командования.

Ясно видевший неизбежную гибель своих войск, генерал-полковник фон Паулюс по радио умолял Гитлера:

— Выхода нет. Разрешите принять ультиматум русских. Иначе...

Далеко-далеко от Сталинграда, в тысячах километров от фронта, в лесу вблизи городка Растенбург, трусливо бежав с Украины, где раньше была его Ставка, прятался Гитлер. Тайное убежище фюрера немцы со страхом называли «волчьей ямой».

Что правда то правда!

Чувствуя себя в «волчьей яме» в безопасности, презрев жизнь сотен тысяч своих сограждан, Гитлер механически, заученно выкрикивал: «Немецкий солдат остается там, куда ступила его нога! Сражаться до последнего человека!.. Русских парламентеров встречать огнем!»

С иезуитским двоедушием он посылал обреченной группировке своих войск лживые телеграммы, давал невыполнимые, вздорные обещания. Когда участь окруженной армии была уже предрешена, когда для сотен тысяч немецких солдат оставалось только два выхода: плен или смерть, Гитлер радировал Паулюсу: «Армия может быть убеждена в том, что я сделаю все, для того чтобы соответствующим образом обеспечить ее и своевременно деблокировать. Я знаю храбрую 6-ю армию и её командующего и уверен, что она выполнит свой долг».

Чего здесь больше? Лицемерия, глупого бахвальства, самой беззастенчивой лжи? А за всем этим — кровь, страдания и гибель десятков тысяч людей. 

Но и это еще не было пределом подлости и ханжества. В день десятилетия своего прихода к власти в Германии фюрер присвоил командующему 6-й армией генерал-полковнику фон Паулюсу высшее воинское звание «фельдмаршал».

Когда Константину Константиновичу Рокоссовскому доложили о шутовском акте Гитлера, командующий усмехнулся:

— Ну что ж, Красная Армия, кажется, в плен фельдмаршалов еще не брала!

В назначенный день и час к расположению окруженных немецких войск вышли советские парламентеры. Несли белый флаг. Играли сигналисты-трубачи. На всем этом участке фронта воцарилась тишина. Не рявкали орудия, не рвали воздух мины, не стучали пулеметы.

— Спасайтесь! Последний шанс. Мы даруем вам жизнь!

На одной чаше весов была жизнь многих десятков тысяч немецких солдат, на другой — страх перед фюрером. Победил страх. Паулюс и его генералы отказались принять ультиматум.

Вспоминая те дни, Рокоссовский писал: «Немецко-фашистскому командованию предоставлялась возможность предотвратить катастрофу, нависшую над окруженными войсками. Здравый смысл должен был подсказать ему единственное разумное решение — принять условия капитуляции...

Наша попытка проявить гуманность к попавшему в критическое положение противнику не увенчалась успехом... Нам оставалось сейчас одно — применить силу».


* * *

10 января снова грянул артиллерийский гром. Начался последний штурм.

Почти целый час наши орудия, минометы, гвардейские реактивные установки сокрушали оборону противника. Потом за огневым валом двинулись танки, пехота. В небе волна за волной летели наши бомбардировщики и штурмовики. 

Враг вводил в бой последние резервы, бросался в контратаки, неожиданно оживали, казалось бы, испепеленные огневые точки.

Огонь немцев еще был таким сильным и их сопротивление настолько ожесточенным, что сам командующий фронтом генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский в течение одного дня на НП 65-й армии несколько раз попадал под убийственный минометный и пулеметный огонь врага.

Наступление наших войск продолжалось день и ночь. Наши бойцы упорно взламывали оборонительный пояс врага. А это были мощные укрепления: дзоты, бронеколпаки, врытые в землю танки, минные поля, густая сеть колючей проволоки.

Да и январский крещенский мороз оказался невольным помощником немцев: гитлеровцы укрылись в блиндажах и землянках, а нашим бойцам приходилось наступать в открытой всем ветрам степи.

Но каждый час приближал неминуемый конец гитлеровской группировки на волжском берегу.


***

В эти дни в деревню Заварыкино, где находился штаб Рокоссовского, ехал Алексей Семенович Чуянов, которого Государственный Комитет Обороны только что назначил членом Военного совета Донского фронта.

Первый секретарь Сталинградского обкома партии и до последнего времени член Военного совета Сталинградского фронта, Чуянов слыл человеком бывалым и знающим, опытным и толковым партийным руководителем. Все, казалось бы, в жизни он видел и испытал. Но на первую встречу с Рокоссовским ехал с нетерпением и любопытством, пожалуй, даже с волнением. Уж слишком много хорошего, а порой и восторженного слышал он от совсем разных людей о генерале, так громко прославившемся в жестоких боях под Москвой.

Приехал Чуянов в Заварыкино поздно вечером, изрядно продрогнув на свирепом январском степном ветру. Едва успел расположиться в отведенной ему избе и, что называется, перевести дух, как дверь неожиданно отворилась и на пороге в морозном облаке выросла высокая статная фигура.

Сразу мелькнула догадка: командующий!

И не ошибся!

— Рокоссовский! — приветливо улыбнулся вошедший. — С приездом! Как устроились? Все ли в порядке?

— Спасибо! Все хорошо.

Есть такие счастливые лица, которые сразу располагают к себе, внушают симпатию. Таким было лицо командующего. Чуянову даже показалось, что они уже будто бы и встречались с Рокоссовским, были даже дружны...

— Не буду вам мешать, Алексей Семенович, — как бы извинялся Рокоссовский за поздний визит. — Просто заглянул, чтобы узнать, как доехали. Вы сегодня отдыхайте, а завтра обо всем поговорим. Давно известно: утро вечера мудренее.

Когда Рокоссовский ушел, Чуянов долго еще в хорошем расположении духа расхаживал по комнате. Понравился ему командующий. Понравилась его приветливость, дружелюбие, открытая улыбка. Да и то, что Рокоссовский, старший по положению и по званию, не стал чиниться, а поспешил познакомиться со своим новым сотрудником, узнать, как он себя чувствует на новом месте, тоже была не последняя черточка его характера. Во всем этом Чуянов видел хорошее предзнаменование: с таким командующим работа пойдет дружно.


На следующий день Чуянов поднялся пораньше и поспешил к командующему. Правда, боялся: не слишком ли рано?

Оказалось, не рано. Рокоссовский уже работал. Тонко отточенный его карандаш делал быстрые и привычные пометки на оперативной карте.

Встретил командующий нового члена Военного совета сердечно. Усадил. Пододвинул папиросы.

— Рассказывайте, Алексей Семенович, как там в Сталинграде.

Потекла беседа. Оживленная. Дружеская. По душам.

Чуянов подробно рассказал Рокоссовскому о положении в городе, о невиданном героизме и стойкости его защитников, о том, как все ждут решительного разгрома врага.

Рокоссовский слушал с напряженным и строгим выражением лица. Видно было, что все касавшееся Сталинграда трогало его горячо и больно.

— Как с боеприпасами? Как с хлебом? Как с медицинским обслуживанием?

Чуянову не надо было заглядывать в блокноты или записные книжки. До мельчайших подробностей он знал все, касавшееся сталинградской эпопеи. Говорил ясно, точно, без прикрас.

— Трудно было, чертовски тяжело, но выстояли, удержались, не отдали врагу город.

Закончив о Сталинграде, Чуянов обрадовал командующего:

— Константин Константинович! Среди защитников Сталинграда много ваших друзей, воевавших с вами и на Украине, и под Смоленском, и под Москвой. Все они передают вам приветы и добрые слова, желают здоровья и успехов.

— За приветы спасибо. — Рокоссовскому приятно было услышать, что в Сталинграде есть его друзья, однополчане. — Теперь о наших делах. Перед Донским фронтом стоит одна задача — как можно быстрей разгромить окруженную армию Паулюса. Сейчас готовимся к решающим боям. Свои старые войска мы знаем хорошо, за них спокойны. Но мы приняли еще три армии: 57, 64 и 62-ю. Вы, Алексей Семенович, как я знаю, с начала обороны Сталинграда были с ними. Не смогли бы вы, если это, конечно, не нарушает ваши планы, немедленно выехать в 57-ю и 64-ю армии. Им отводится важная роль в предстоящих боях.

Это не был приказ, распоряжение или указание. Просто просьба. Но Чуянов правильно ее понял. Поднялся с готовностью:

— Я сейчас же выеду в эти армии, Константин Константинович.

— Вот и отлично, Алексей Семенович! Желаю вам успеха.


Первый секретарь Сталинградского обкома партии Алексей Семенович Чуянов в дни мира и дни войны встречался со многими людьми. Разные были люди, и разный след оставили они в его душе и в памяти. Его трудно было чем-нибудь удивить или восхитить.

Но в тот первый день знакомства с Рокоссовским он записал в своем дневнике: «Командующий произвел на меня огромное впечатление. Подкупала его человечность...» 


ХОРОШО ПОЛУЧИЛОСЬ!

Когда генерал-полковнику Константину Константиновичу Рокоссовскому доложили, что в плен взят немецкий генерал из окруженной группировки, некто Мориц фон Дреббер, командующий не был особенно удивлен и воспринял сообщение как само собой разумеющееся:

— Лиха беда начало! Деваться-то им некуда. Теперь начнут сыпаться, как из мешка. А фон-баронов мы уже видели.

Так оно и получилось. За несколько дней войска фронта взяли в плен больше двадцати гитлеровцев с генеральскими погонами, нужно сказать, довольно помятыми и замызганными.

Наконец 31 января вылез из подвала и командующий 6-й немецкой армией новоиспеченный генерал-фельдмаршал Паулюс. Вслед за ним, спотыкаясь на обледенелых ступеньках, семенил начальник штаба генерал-лейтенант Артур Шмидт.

— Аллес капут! 

Перед командованием нашего фронта вдруг встала задача, которая вчера еще не могла прийти в голову самому дотошному и предусмотрительному коменданту: куда девать пленных немецких генералов? Где их размещать? Вокруг сожженные деревни, разрушенные поселки, развороченные бомбами и снарядами блиндажи. Даже штаб Донского фронта с грехом пополам ютился в нескольких чудом уцелевших крестьянских избах.

Впрочем, кое-как справились и с этой задачей, освободили пригодные помещения для битых, но еще гонористых немецких генералов. А для Паулюса — вот когда сгодилось ему новое звание генерал-фельдмаршала — даже подыскали отдельный домик.

Шагая по деревенской улице, генерал-фельдмаршал спросил переводчика:

— Как называется деревня?

— Заварыкино.

— За-ва-ры-ки-но, — попытался выговорить фельдмаршал трудное русское слово.

Шел, опустив голову, только нервный тик дергал плохо выбритое лицо.

О чем думал генерал-фельдмаршал? Кто его знает! Одно можно сказать с уверенностью: невеселы были его думы. Ехал по России, красивый, удачливый, в роскошном «мерседес-бенце», небрежно прикладывал к козырьку нарядной фуражки руку, затянутую в светлую замшу, мечтал о тех днях, когда в Москве, в кремлевском по-византийски торжественном зале — русские, кажется, называют его Георгиевским — сам фюрер пожмет ему руку...

Все мираж, сон! Наяву лишь деревушка с непроизносимым названием — Заварыкино. Впереди только тьма, тьма, тьма...


* **

Эта маленькая история, пожалуй, скорей похожа на анекдот, чем на истинное происшествие.

...Когда фельдмаршал фон Паулюс и его начальник штаба генерал Шмидт вылезали из обледеневшего сталинградского подвала, чтобы сдаться в плен, то у одного из них в суматохе куда-то запропастились зажигалка и расческа.

Доставленные для допроса в деревню Заварыкино и несколько придя в себя после сталинградского шока, немецкие генералы первым делом потребовали, чтобы им вернули пропавшие личные вещи — зажигалку и расческу. 

О претензии Паулюса и Шмидта доложили Рокоссовскому. Рокоссовский только пожал плечами.

Приказал:

— Связаться со Сталинградом, найти расческу и зажигалку и вернуть... потерпевшим.

А сам задумался. Странные все-таки люди немецкие генералы. Проиграли одну из величайших битв в истории, погубили сотни тысяч своих солдат и офицеров, ввергли Германию в пучину страха и отчаяния, а сами в это время беспокоятся о какой-то дурацкой зажигалке и трехкопеечной расческе.

Уму непостижимо!


* * *

А в далекой Германии, в лесу возле города Растенбург, в своей «волчьей яме» бегал по бетонированному бункеру Адольф Гитлер и, ломая руки, вопил:

— Паулюс, Паулюс, верни мне мои дивизии!


***

Представитель Ставки Верховного Главнокомандования Николаи Николаевич: Воронов и командующий Донским фронтом Константин Константинович Рокоссовский сидели за простым крестьянским столом в избе и весело переговаривались в ожидании, когда введут пленного генерал-фельдмаршала Паулюса.

Будет допрос. Но это простая формальность. Ничего они не ждут от допроса, ничего он не добавит к тому, что уже свершилось, что стало историческим фактом: одержана полная победа.

— Давайте! — Воронов махнул рукой адъютанту.


...В продолжение всего допроса, слушая сбивчивую немецкую речь, смотря в дергающееся измученное лицо фельдмаршала Паулюса, Рокоссовский не мог отрешиться от мысли о тех тысячах трупов — и наших, и немецких, — что лежали в обледеневших приволжских степях.

Эта мысль омрачала радость победы.


* * *

Дежурный офицер доложил командующему только что полученную телеграмму.

Это был приказ Верховного Главнокомандующего по войскам Донского фронта:


«Представителю Ставки Верховного Главнокомандования маршалу артиллерии тов. Воронову Командующему войсками Донского фронта генерал-полковнику тов. Рокоссовскому

Поздравляю Вас и войска Донского фронта с успешным завершением ликвидации окруженных под Сталинградом вражеских войск.

Объявляю благодарность всем бойцам, командирам и политработникам Донского фронта за отличные боевые действия.

Верховный Главнокомандующий

И. Сталин».


Было радостно вчитываться в каждую фразу, в каждое слово приказа. Сейчас приказ полетит по всем линиям связи в армии, в дивизии, в полки, дойдет до каждого бойца. Как самую большую награду за свой неимоверно тяжелый ратный подвиг примут они благодарность Верховного Главнокомандования.

Слава живым, вечная память павшим!


***

Через несколько дней Воронова и Рокоссовского вызвали для доклада в Москву. Ехали счастливые. Хотя еще была зима и недвижимо лежали глубокие снега и дули ледяные февральские ветры, но им казалось, что уже чувствуется приближение весны, что природа и люди уже воспрянули, ожили после такой долгой и такой тяжелой зимы.

Константин Константинович Рокоссовский потом рассказывал:

— Прямо с аэродрома мы вместе с Николаем Николаевичем Вороновым поехали в Кремль, чтобы доложить Верховному Главнокомандующему о завершении Сталинградской операции.

У Кремлевских ворот, как обычно, вышли из машины, чтобы предъявить документы. Часовые взяли «на караул».

Много дверей мы прошли, и везде часовые брали «на караул», — видно, было такое распоряжение.

Так мы дошли до двери в кабинет Сталина. С понятным волнением переступили порог.

В большом кабинете было пусто. Блестела полированная гладь длинного стола, блестел паркет. Остановились в нерешительности.

В это время из противоположной двери, ведущей, как видно, во второй, маленький, кабинет, вышел Сталин. Увидел нас и бросился навстречу. Не пошел, не поспешил, не зашагал, а побежал, как давно уже не бегал в свои шестьдесят с лишним лет.

Невысокий, по-стариковски приземистый и отяжелевший, он пробежал по всему кабинету к нам, и на его усатом, обычно строгом лице была неожиданно детская радостная улыбка.

Подбежав вплотную, Сталин схватил мою руку двумя руками, сжал ее и, улыбаясь, с кавказским акцентом, который от волнения был заметней обычного, сказал:

— Харашо, харашо, замечательно у вас получилось!

— Конечно, и до этой минуты, — продолжал свой рассказ Рокоссовский, — я понимал значение победы под Сталинградом для всего будущего хода войны и представлял себе всю глубину немецкого поражения. Я понимал это и тогда, когда видел красные флаги над руинами устоявшего Сталинграда, и чудовищную мешанину немецких танков, машин, орудий, повозок, и бесконечные ряды наспех насыпанных могильных холмиков, и трупы, которые не успели похоронить, и колонны пленных, потерявших воинский вид, плетущихся к нам в тыл... И тогда, когда в деревне Заварыкино смотрел на костлявую фигуру генерал-фельдмаршала Паулюса с дергающимся, испуганным лицом.

Но здесь, в кабинете Верховного, глядя в его улыбающееся лицо, чувствуя крепкое пожатие его рук, с необыкновенной ясностью понял я все значение победы Советской Армии для страны, для народа, для всех нас.


ТАКТ

Позади остался разрушенный, испепеленный, но непокоренный Сталинград. Ушла в историю, в бессмертие великая битва на Волге. Жизнь перевернула одну из самых памятных и героических страниц.

Пройдет два года с небольшим — и в Кремле, на приеме в честь командующих войсками Красной Армии, будет в числе других поднят тост и за Маршала Советского Союза Константина Рокоссовского — героя Сталинградской битвы.

Но это будет позднее, в сорок пятом, а сейчас генерал Рокоссовский уже на новом горячем участке войны, командует войсками Центрального фронта. Впереди новые бои, новые труды, тревоги, новое военное лето.

А Гитлер только и твердит: русским помогают их зимы, их дремучие снега и полярные морозы, а вот летом немецкие войска всегда одерживают победы.

Ну что ж, посмотрим!


***

Что такое такт?

Чувство меры, подсказывающее правильное отношение к людям и событиям, правильный к ним подход, благородное умение держать себя подобающим образом в любой жизненной ситуации.

Нужен ли такт военачальнику на фронте, в боевой обстановке? До такта ли, когда гремят орудия, рвутся снаряды, когда смерть рядом?

Константин Константинович Рокоссовский обладал удивительным чувством такта. Он умел осторожно и деликатно поправить неудачное решение командира, подсказать ему правильный путь исправления ошибки, не задевая при этом самолюбия подчиненного, щадя его авторитет.

...В период распутицы командующий одной армией решил провести частную операцию с целью занять более выгодные позиций на своем участке фронта. Накануне назначенного дня наступления выяснилось, что некоторые части артиллерийского корпуса, которые должны были участвовать в намеченной операции, еще находятся на марше и не успеют вовремя прибыть в указанный им район.

Командование корпуса доложило об этом командарму. Не вдаваясь в суть создавшейся обстановки, командарм ответил:

— Я не привык отменять своих решений!

Находясь в затруднительном положении, старший артиллерийский командир в порядке исключения решил обратиться к командующему фронтом.

Рокоссовский быстро разобрался в обстановке, взвесил все «за» и «против» и немедленно вызвал к телефону генерала, командующего армией. Состоялась дружеская, деликатная беседа.

— Добрый вечер, Прокопий Леонидович!

— Здравия желаю, товарищ командующий!

— Как идут у вас дела?

— Все в порядке, товарищ командующий. Операцию начну в назначенное время.

— Ну что ж, хорошо. — После некоторой паузы как бы между прочим Рокоссовский поинтересовался: — Как артиллеристы? Не подведут?

Командарм насторожился: к чему бы такой вопрос?

А Рокоссовский говорил спокойно, буднично:

— Как выглядит артиллерийский корпус? Он, кажется, еще на марше?

Кошки заскребли на душе у командарма. Он уже и сам понимал, что артиллеристы не успеют занять завтра назначенные им рубежи. Но отменять свой приказ...

Совсем не таким уж уверенным и бодрым тоном, не очень внятно пробормотал:

— Некоторые бригады еще не подошли... Жду. Но я приказал... — и осекся.

Рокоссовский продолжал спокойно, рассудительно, как добрый друг:

— Надо ли их торопить, Прокопий Леонидович? Дороги сейчас тяжелые, сами знаете. Трудно им. — Добавил почти мечтательно: — Я бы на вашем месте, пожалуй, перенес срок наступления. Обождал бы артиллеристов. Как вы думаете?

Вот она — рука друга, вот совет, который поможет выйти из затруднительного положения. И командующий армией ухватился за эту руку:

— Так вы разрешите, товарищ командующий, дня на два отложить операцию?

— Пожалуйста, пожалуйста, мы вас не связываем сроками.

Как гора с плеч у командарма.

— Благодарю, Константин Константинович. Мы сейчас все подсчитаем, уточним и доложим вам.

— Вот и отлично, Прокопий Леонидович. Доброго здоровья! Желаю успеха!

Рокоссовский положил трубку и улыбнулся. Хорошо, что командующий армией не видел его улыбки. Он бы сразу понял, что весь этот, так сказать, дипломатический разговор был не чем иным, как отменой его не очень продуманного решения.


***

Как должен поступить начальник, когда обнаружит ошибку, упущение или небрежность в работе подчиненного?

Вряд ли может быть однозначным ответ на такой вопрос. Все зависит от характера допущенной ошибки, от опыта и знаний самого начальника, от его житейских правил и, конечно, от его темперамента и такта.

...Как-то командующий фронтом Рокоссовский приехал в одну стрелковую дивизию проверить состояние ее обороны. Опытный глаз командующего сразу заметил, что не все здесь в порядке, не все его указания точно выполнены. Генерал, командир дивизии, чувствуя за собой грешки, что называется, струхнул: не миновать разноса.

Но Рокоссовский, знакомясь с положением дел в дивизии, внешне сохранял полное спокойствие и невозмутимость. И это спокойствие командующего обмануло генерала, которому не приходилось еще встречаться с Рокоссовским. Подумал: может быть, Рокоссовский ничего особенного и не заметил.

Подошло время обеда. Приободрившийся генерал, надеясь, что после обеда командующий совсем подобреет, гостеприимно пригласил Рокоссовского пообедать:

— Милости прошу к столу!

Рокоссовский внимательно посмотрел на стоящего перед ним генерала:

— Благодарю вас за приглашение. Но обедать у командира дивизии, где столько беспорядков, я не могу. Вот когда наведете порядок в дивизии, тогда и приглашайте на обед. — И направился к своей машине.

В оцепенении стоял генерал. Все было на его долгом военном пути. Были и награды и благодарности, были выговоры и замечания. Были и обыкновенные разносы, которые, правда, порой забывались после сытного обеда.

Но такого еще не было. С таким стилем руководства он еще не встречался. Лучше бы разнос, лучше бы выговор. А то...

Приказал:

— Всех командиров частей ко мне на КП. Немедленно!

А про себя решил: «В лепешку расшибусь, а порядок в дивизии наведу и Рокоссовский у меня пообедает».


ДЕСЯТЬ МИНУТ

Орел, Курск, Белгород...

Исконная русская земля, самая сердцевина нашей Отчизны. Тысячу лет хранили ее наши предки, отражая вражеские орды, нападавшие со всех сторон.

И вот новая война идет по этой земле.


***

Причудливо выглядела в начале лета сорок третьего года линия фронта, проходившая возле этих городов. На юго-востоке от Орла и на северо-востоке от Харькова — грозные выступы, на которых сосредоточились крупные соединения немецких войск. А наши армии выдвинулись из района Курска на двести километров на запад, образовав огромную дугу, получившую уже ставшее теперь историческим название Курской.

В центре Курской дуги сосредоточил свои войска новый фронт, названный Центральным.

Что готовит сражающимся армиям лето сорок третьего года? Какие действия предпримут немцы? Где они попытаются нанести удары, чтобы реабилитировать себя после поражения на Волге?

Над такими вопросами ломали голову в Ставке Верховного Главнокомандования и в Генеральном штабе. Об этом, естественно, не мог не думать и командующий Центральным фронтом Константин Рокоссовский.

Самый верный способ найти правильные ответы на животрепещущие вопросы — представить себя в роли немецких стратегов, проследить весь ход их возможных рассуждений.

В руках гитлеровцев оказались важные плацдармы в районе Орла и Харькова. Они выдались глубоко на восток, немецкие войска нависают над нашими армиями, находящимися внутри Курской дуги. Соедини два выступа — и Курская дуга превратится в курское кольцо, в котел, где окажется чуть ли не десяток советских армий.

Слишком уж заманчивая для немцев ситуация создалась на этом участке фронта, чтобы Гитлер не попытался ею воспользоваться. Следовательно, надо ждать решительного удара от Орла на юг и из района Белгорода на север. А это означает, что надо создать твердую, нерушимую оборону, чтобы о нее разбились все усилия гитлеровцев.

И по возможности упредить удар врага.

Такая оборона была создана. Пять фронтов — Брянский, Западный, Центральный, Воронежский и Степной — готовились к вражескому наступлению.

Готовились и ждали. Приближалась решающая битва третьего военного лета.

Первую крупную и, по его расчетам, победоносную операцию на восточном фронте летом 1943 года Гитлер назвал «Цитадель». О «Цитадель» должны окончательно разбиться русские войска. Обязательно! Если не устоит «Цитадель», то советские армии, как бурный поток, сметающий все на своем пути, хлынут на запад.

Такими были замысел, расчет и надежда Гитлера. В своем оперативном приказе от 15 апреля 1943 года он писал:

«Я решил, как только позволят условия погоды, осуществить первое в этом году наступление «Цитадель».

Это наступление имеет решающее значение. Оно должно быть осуществлено быстро и решительно. Оно должно дать нам инициативу на весну и лето.

Поэтому все приготовления должны быть осуществлены с большой осторожностью и большой энергией. На направлениях главного удара должны использоваться лучшие соединения, лучшее оружие, лучшие командиры и большое количество боеприпасов. Каждый командир, каждый рядовой солдат обязан проникнуться сознанием решающего значения этого наступления.

Победа под Курском должна явиться факелом для всего мира».

Итак, нам предстояло сокрушить «Цитадель».


Орловский выступ вражеской группировки тяжелой угрозой висел над нашими войсками. Готовясь к отражению удара, нам надо было создать здесь наибольшую плотность обороняющихся дивизий, сосредоточить фронтовые резервы.

Но был и большой риск. Вдруг гитлеровцы ударят не с выступа, как мы ожидаем, как говорят все объективные условия, как следует из прямолинейной шаблонной стратегии немецких генштабистов, а где-нибудь, скажем, в середине дуги, где наша оборона, естественно, будет ослаблена — ведь нельзя быть одинаково сильным на всех участках фронта.

Генерал армии К. К. Рокоссовский пошел на риск, сосредоточив главные силы Центрального фронта против орловского выступа. Не может быть, чтобы гитлеровцы избрали другое направление главного удара, уж слишком оно выгодно и заманчиво.

Но сомнения все же были тяжелые, мучительные. А если немцы вдруг перехитрят, догадаются о наших контрмерах и неожиданно прорвут на дуге фронт наших войск, выйдут к нам в тылы? Рухнет тогда вся оборона. Тогда...

Рокоссовский снова склонялся над картой, снова изучал разведданные...

Да, риск велик. Но как здорово получится, если наши войска встретят наступающего врага на им же избранном направлении непробиваемой, непреодолимой обороной! К тому же разведка и партизаны доносят, что именно у Орла немцы сосредоточивают свои главные силы.

Значит, главное — оборона. Впервые за всю войну наши войска с таким напряжением — днем и ночью — создавали оборонительный пояс. Оборона стала глубоко эшелонированной, с шестью основными полосами.

Все здесь было: промежуточные рубежи, отсечные позиции, траншеи и ходы сообщения, минные поля, проволочные заграждения, противотанковые заграждения, противотанковые рвы...

А главное, стояли в обороне хорошо обученные, испытанные в боях, видавшие и смоленские бомбежки, и подмосковные танковые атаки, и сталинградский огонь бойцы, командиры, политработники.

О том, какая работа проводилась в те дни в войсках фронта, можно судить по донесению генерала К. К. Рокоссовского в Ставку:

«...Войска ориентированы о возможных наступательных действиях противника в ближайший период;

части первых и вторых эшелонов и резерва приведены в полную боевую готовность. Командование и штабы проверяют на местах готовность войск;

в полосах армий, особенно на орловском направлении, усилена войсковая разведка и огневое воздействие на противника. В соединениях первого эшелона практически проверяется надежность огневого взаимодействия. Части вторых эшелонов и резервов проводят дополнительную рекогносцировку направлений вероятных действий и уточняют вопросы взаимодействия с частями первого боевого эшелона. Пополняются запасы боеприпасов на огневых позициях. Усилены заграждения, особенно на танкоопасных направлениях. Производится минирование глубины

оборонительных полос. Проверена техническая связь — работает бесперебойно.

16-я воздушная армия активизировала воздушную разведку и ведет тщательное наблюдение за противником в районе Глазуновка, Орел, Кроны, Комарики. Авиасоединения и части армии приведены в боевую готовность для отражения ударов авиации противника и срыва возможных его наступательных действий.

Для срыва возможного наступления противника на орловско-курском направлении подготовлена контрподготовка, в которой участвует вся артиллерия 13-й армии и авиация 16-й воздушной армии».

Фронт приготовился. Ждал.


***

В те дни сержанту одного стрелкового батальона Ивану Петровичу Седину довелось побеседовать с командующим фронтом.

Об этой беседе сержант рассказал:

— Заняли мы оборону. Окопались, траншеи вырыли, блиндажи в шесть накатов оборудовали. Я — первый номер станкового пулемета. Установил свой «максим», пристрелял, ориентиры наметил, стрелковую карточку составил. Жду. Пусть только полезут, черти ржавые!

Однажды утром стою я у амбразуры и за передним краем наблюдаю, соловьев слушаю. Соловьи в тех местах спозаранку удивительно поют — не наслушаешься. Вижу, командир роты лейтенант Стебельков по ходу сообщения бежит. Подбежал, запыхался, что-то сказать хочет, да дух сперло. А за ним гуськом по траншее человек пять идут, в плащах. Звания разобрать нельзя, только, похоже, большие командиры. Но командующего фронтом я сразу узнал. Рослый, видный, почитай, на пол-аршина над бруствером выглядывает. Того и жди, снайпер заметит. Они на нашем участке просто житья не давали. А тут шутка ли — сам командующий фронтом, известный всем герой войны, товарищ Рокоссовский!

Замер я у пулемета. Рокоссовский подошел к пулемету, взялся за рукоятки.

Спрашивает меня:

— Вы первый номер?

— Так точно, — отвечаю, — товарищ командующий. Первый номер станкового пулемета сержант Седин!

Посмотрел на меня генерал, улыбнулся — больно шибко я рапортовал — и говорит:

— Враг вон с той опушки в атаку пойдет — как стрелять будете?

Показал я командующему стрелковую карточку. Посмотрел он, проверил. Правильно, говорит, составлена. Мелковата только траншея у вас. А так отличная. Потом на прощание еще раз спрашивает:

— Если гитлеровцы пойдут, удержитесь?

— Непременно, — говорю, — удержимся. Вы не сомневайтесь. От Сталинграда гоним их, теперь у немца кишка не та.

— Значит, вы сталинградский боец? — И видно по всему, что Рокоссовскому приятно было старого солдата встретить.

— Так точно, сталинградский! На Мамаевом кургане стоял.

Тут Рокоссовский обернулся к одному командиру, что сзади держался и с ноги на ногу переминался, и говорит:

— Вы подсчитали, что у немцев против нас пять тысяч танков стоит. А учли, что у нас сталинградцы? Они танки видели.

Пока генералы между собой насчет стратегии разговор вели, меня и дернуло. Надо вам сказать, что мать моя, Акулина Сидоровна, прислала мне письмецо. То да се по семейной линии сообщила, а потом и пишет: «Дорогой сыночек мой Ванюша! Как придется тебе со своим самым старшим генералом видеться, то передай ему наш поклон и особо от меня материнское благословение за то, что он с нашей земли проклятых гитлеровцев гонит».

Читал я тогда письмо, и смех меня разбирал. Думает мамаша, что так просто: пришел к генералу здорово живешь и давай лясы точить. Не разбирается старуха в уставах, даром, что сама солдатка и трех сыновей солдатами вырастила.

Оставил я материнский наказ безо всякого внимания. А тут мне в голову и ударило: эх, была не была, доложу генералу Рокоссовскому, авось не осерчает, глаза у него добрые.

— Разрешите обратиться, товарищ командующий фронтом, по личному вопросу?

Обернулся Рокоссовский ко мне:

— Я вас слушаю!

Изложил я все командующему насчет письма. Улыбнулся Рокоссовский:

— Спасибо за доброе слово. Мамаше напишите, что Красная Армия выполнит наказ советских людей и прогонит фашистов с нашей земли.

Пожелал мне Рокоссовский успеха в бою и зашагал дальше по траншее. Подошел я к своему «максиму», взялся за рукоятки, как командующий фронтом брался, и подумал: «Танков у гитлеровцев тыщи, ну и хрен с ними! На их танки и наши танки найдутся. Насчет же стойкости — шалишь! Стойкость у нас сталинградская!»


***

Хорошо солдату, когда он во втором эшелоне, когда может схватить котелок и запросто смотаться к повару Федосеичу или Митричу и тот прямо из котла — с пылу с жару — зачерпнет щедрым черпаком наваристого борща и гречневой каши с мелко нарезанным мясом, называемым гуляшом.

А если ты в траншее, на самой передовой? Жди, когда тебе по ходам сообщения принесут борщ в термосе, а то и в ведре, остывший и разболтанный.

О такой несправедливости задумался капитан интендантской службы Сергей Владимирович Тарасенко. Как накормить бойцов переднего края горячим борщом? Не потащишь же прямо в траншею пузатую кухню: не пройдет она по своим габаритам, да и для противника отличная мишень. Весь борщ расстреляет.

И осенила капитана счастливая мысль. А что, если сконструировать маленькую походную кухню, — скажем, обедов на пять-десять, — которая проходила бы по всем ходам сообщения и траншеям? Будет тогда у бойцов переднего края горячий обед.

Сказано — сделано. Походную кухню построили, опробовали. Получилось хорошо.

Узнал о такой кухне командующий фронтом К. К. Рокоссовский. Приехал. Посмотрел. Проверил. Мелочь, казалось бы, в огромных масштабах подготовки всего фронта к крупнейшей операции. Но так мог подумать только тот, кто не сидел в траншее на переднем крае и не хлебал из котелка давным-давно остывшие щи.

Рокоссовский поблагодарил капитана интендантской службы Тарасенко:

— Спасибо, Сергей Владимирович!

И не забыл о нем в горячке и неимоверном напряжении тех дней. Спустя некоторое время капитан Тарасенко был награжден орденом Красной Звезды.

А бойцы переднего края со смаком хлебали горячие щи, ели паром дышащую кашу и добрым словом поминали и капитана Тарасенко, и, конечно, командующего фронтом генерала Рокоссовского.

Снова, как тогда, под Сталинградом, гитлеровская разведка засекла появление на Центральном фронте русских нового командира, некоего Костина. Опять дотошные разведчики лихорадочно рылись в своих картотеках: кто такой Костин? Что означает появление нового советского генерала на Центральном фронте?

Не знали они тогда, что и Донцов, и Костин — одно лицо: генерал армии Константин Константинович Рокоссовский.


 * * *

Правильно говорят в народе: нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Как томительно ждать приближающееся наступление врага! Все тревожней и тревожней на душе у командующего. Вот и Ставка в который раз предупреждает: «Скоро немцы начнут. Не прозевайте!»

В ночь на 5 июля, как донесли разведчики, немецкие саперы начали скрытно разминировать минные поля. Нашим ребятам удалось захватить одного сапера. Он рассказал, что вечером был зачитан приказ фюрера. В нем говорилось: «Мои солдаты! Ваша победа должна еще более, чем раньше, укрепить во всем мире убеждение, что всякое сопротивление германским вооруженным силам в конечном счете бесполезно. Колоссальный удар, который будет нанесен сегодня утром советским армиям, должен потрясти их до основания».

«Значит, сегодня утром!» Рокоссовский с благодарностью подумал о разведчиках. Недаром их называют глазами и ушами армии. Зоркие глаза, чуткие уши. Каждый шорох на той стороне фронта слышат.

Как ни скрывали немцы день своего наступления, на какие выдумки ни шли, чтобы обмануть нас, ввести в заблуждение — не вышло! Разведчики точно установили не только день, но и час начала артподготовки немецкого наступления.

Как быть? Через тридцать минут лавина огня и металла обрушится на нашу оборону. Надо упредить противника.

Осталось тридцать минут... Осталось двадцать минут...

В голову командующего фронтом лезли тревожные мысли: а вдруг сведения разведчиков, ошибочны и немцы не собираются начинать наступление? Вдруг в последний час они передумали?

Не лучше ли уйти от личной ответственности, перестраховаться? Запросить Ставку? Пусть там решают. Им виднее... Он только выполнит указание Ставки.

Рокоссовский усмехнулся. Поступи так — и до конца жизни не простит себе. 

Посмотрел на часы. Как бегут стрелки! Осталось пятнадцать минут. Повернулся к представителю Ставки — заместителю Верховного Главнокомандующего Маршалу Советского Союза Георгию Константиновичу Жукову:

— Как быть, Георгий Константинович?

Обычно быстрый на решения, Жуков на этот раз помедлил с ответом. Будь перед ним другой командующий фронтом, он, конечно, дал бы совет, твердой рукой направил действия командующего.

Но перед ним был Рокоссовский.

И Жуков сказал прямо и ясно: 

— Ты командующий фронтом, Константин Константинович, ты сам и решай.

Нет, Жуков не уклонялся от ответственности. В решающие минуты он не хотел своим авторитетом и своей властью связывать инициативу и волю командующего фронтом. Рокоссовский лично отвечает за успех операции. Пусть он и принимает решение.

Рокоссовский с благодарностью посмотрел на Георгия Константиновича Жукова:

— Спасибо!

Спокойным, пожалуй даже веселым, голосом приказал командующему артиллерией: 

— Открыть огонь! — И добавил с облегчением: — Поехали! 


Много лет спустя, отправляясь в свой космический рейс, Юрий Гагарин тоже скажет весело и спокойно:

— Поехали! 

Разные эпизоды, разные обстоятельства, разные условия. И все же их роднит спокойная уверенность, вера в нашу силу, в нашу победу.

Свыше тысячи орудийных глоток начали свой рев. Нежданно-негаданно смертоносный вихрь огня и металла ударил по немецким войскам, приготовившимся к наступлению, ждавшим последнего сигнала.

Как потом стало известно, Рокоссовский всего на десять минут упредил наступление немцев. Еще десять минут промедления — и немецкий огневой вал обрушился бы на наши позиции, и кто знает, как тогда сложилось бы начало Курской битвы.


 ***

Никто из собравшихся на НП в ту ночь не слышал, как поют знаменитые курские соловьи. Не до соловьев было. А может быть, к началу июля уже закончилось прославленное соловьиное пение? Или молчали лесные солисты, почувствовав всю тревогу и небывалое напряжение короткой ночи?

К утру, в 5 часов 30 минут, гитлеровцы, после продолжительной артиллерийской подготовки, перешли в наступление.

На НП, окружив командующего фронтом, стояли члены Военного совета, начальники родов войск. Нелегко далась им минувшая ночь. Да и предыдущие были не легче. Уставшие, осунувшиеся лица, нервные перебои сердец. Шутка ли сказать, началась новая, пожалуй самая грандиозная по количеству техники и войск, битва войны.

Невольно вглядывались в лицо Рокоссовского. Конечно, все они отвечают за исход начавшейся битвы, но он больше других. Командующий!

Рокоссовский встал, вытянулся, словно стряхнул с плеч весь груз трудной ночи. Проговорил обычным спокойным голосом, вроде бы ничего особенного сейчас и не происходит:

— Товарищи, вы твердо уверены в надежности своих планов и в полной готовности подчиненных вам войск выполнить поставленную перед ними задачу?

Каждый понимал: ответ на прямой вопрос должен быть тоже прямым, ясным и честным.

— Уверен! 

— Уверен!

— Уверен!

— Очень хорошо! А теперь, друзья, советую вам часика два отдохнуть.

Генералы переглянулись. О чем говорит командующий? Какой может быть сейчас отдых!

Рокоссовский, видя недоумевающие взгляды, улыбнулся:

— Сами подумайте, если мы будем бодрствовать, то уж, конечно, не удержимся, начнем звонить командармам, запрашивать обстановку, давать указания, советы. А им сейчас нелегко, по своему опыту знаю. Им самим сейчас надо во всем разобраться, проанализировать донесения из дивизий. Поверьте мне: как только обстановка прояснится, они сами поспешат нам доложить. Убежден в этом.

Простая человеческая логика, трезвый взгляд на происходящее. Предложение командующего об отдыхе теперь уже не казалось таким... несуразным, что ли.

— Вот потому-то, — продолжал Рокоссовский, — я и думаю пойти и часа два поспать. И вам советую так же использовать это время. Учтите, что впереди у нас еще не одна бессонная ночь.

Кроме того что предложение командующего было необычным и смелым, оно было и заманчивым: все они действительно устали до чертиков.

Кто знает, может быть, Рокоссовскому и не удалось заснуть в то июльское утро. Только лежал он с закрытыми глазами, а сам снова и снова перебирал в уме все, что сделал в подготовке к начавшемуся сражению и что, не дай бог, просмотрел, не учел, забыл... И это с ужасающей очевидностью выяснится уже сегодня, завтра... Нет, кажется, все сделал, все... А впрочем...

Какой тут сон!

Но во всяком случае, телефон Рокоссовского молчал, пока не начали поступать первые сообщения командармов.

За это молчание, за доверие командующие армиями были ему благодарны.

...Никто не знал, какого напряжения воли и нервов стоило Рокоссовскому такое спокойствие и выдержка.


* * *

Несколько месяцев в обстановке величайшей секретности гитлеровские генералы готовили наступление на Курский выступ. Тщательно разрабатывали планы; оголяя западный фронт, гнали на восток бесконечные железнодорожные составы с солдатами, подтягивали лучшую технику, намечали день и час наступления. Готовились со злорадной мстительностью взять реванш и за Москву, и за Сталинград. Теперь, рассуждали они, на просторной русской равнине в благословенные июльские дни русским не поможет генерал Мороз, как в декабре сорок первого года под Москвой, не выручат приволжские азиатские ветры, тысячеверстные безлюдные пространства, окоченевшие, как сама смерть. Нет, теперь солдаты фюрера покажут, что они лучшие в мире!

Все было предусмотрено и подготовлено с немецкой основательностью и педантизмом. Успех, казалось, обеспечен.

Вдруг, за десять минут до условленного часа, русские, как снег на голову, открывают артиллерийский огонь. И все летит в буквальном смысле слова вверх тормашками: и на лесных опушках притаившиеся танки, и ловко замаскированные орудия, и пехота, выведенная из укрытий к самой передовой. И вообще превращается в прах весь план операции под кодовым названием «Цитадель».

Было отчего схватиться за голову Адольфу Гитлеру. Несколько часов потребовалось немецким генералам, чтобы оправиться от шока. Это были часы сомнений, колебаний, отчаяния. Но огромная махина наступления уже запущена, пришла, в движение, возможность ее остановить исключалась.

Последовала команда: наступление! Но уже не было ни внезапности, ни согласованности действий частей, ни боевого подъема, ни уверенности в победном исходе сражения. Еще не начатое сражение уже таило в себе семена будущего неизбежного поражения.

Утром, когда началась битва, представитель Ставки Верховного Главнокомандования Г. К. Жуков позвонил Сталину. Коротко доложил:

— Рокоссовский твердо управляет войсками. Уверен, что он с задачей справится самостоятельно. Я возвращаюсь в Москву. 

Верховный не возражал.


Давно известно, какую роль в бою играет моральный фактор. Боевой наступательный дух, вера в свое оружие и своих командиров — разве это не первые условия победы? Но разве только для солдат важен моральный фактор, уверенность в победе, вера в свои силы. А для командующего фронтом?

Отъезд Жукова в Москву в начале ответственнейшего сражения был актом высокого доверия со стороны Ставки. Рокоссовский это понимал.

Прощаясь, Жуков сказал просто:

— Справляйся тут сам, Константин Константинович. Желаю успеха!


А битва разворачивалась.

Шесть дней немецкие войска долбили глубокую оборону наших войск. Неистовствовала, ревела охрипшими глотками артиллерия, рвали воздух над полем боя самолеты, нахрапом лезли «тигры» и «фердинанды».

Шесть дней непрерывных боев. Кое-где противнику ценой невероятных усилий удалось на несколько километров вклиниться в нашу оборону.

Выдержав удар гитлеровцев, советские войска перешли в контрнаступление. Двадцать две общевойсковые, пять танковых, шесть воздушных советских армий двинулись на врага.

Ровно через месяц после начала летних боев войскам Брянского, Западного, Центрального, Степного и Воронежского фронтов был объявлен приказ Верховного Главнокомандующего.

В нем говорилось: наши войска «в результате ожесточенных боев овладели городом Орел... сломили сопротивление противника и овладели городом Белгород».

Тем самым разоблачена легенда немцев о том, что будто бы советские войска не в состоянии вести летом успешное наступление.

Всем войскам, участвовавшим в операциях по освобождению Орла и Белгорода, за отличные наступательные действия объявлялась благодарность.

В первый раз с начала войны 5 августа 1943 года в 24.00 столица нашей Родины Москва салютовала доблестным войскам, освободившим Орел и Белгород, двенадцатью артиллерийскими залпами из 120 орудий.


В ту ночь Константин Константинович Рокоссовский поднялся на высотку, на склоне которой находился его блиндаж.

Ночь стояла темная и безветренная. Звезды, не потревоженные авиационными моторами, спокойно мерцали на черном бархате глубокого неба. Было тихо. Так тихо, что казалось, только прислушайся и услышишь далекий московский салют.

Проговорил мечтательно:

— Вот бы посмотреть, как сияют гирлянды праздничных огней над затемненной Москвой!

Сзади раздался легкий шорох. Рокоссовский обернулся. В нескольких шагах от него темнел силуэт автоматчика. Тень от каски совсем скрывала лицо солдата, но, похоже, был он парень молодой.

— Хорошая сегодня ночь, товарищ боец. Тихая. Давно таких не было.

— Так точно, товарищ генерал армии! — охотно и бойко подтвердил автоматчик. — В такие ночи у нас в деревне девчата голосисто поют.

Рокоссовскому понравилось, что солдат оказался разговорчивый и, как видно, веселый.

— Давно воюете? 

— С самого начала. Третий год пошел, — все так же охотно говорил солдат.

— Ветеран, выходит. 

Автоматчик промолчал. Потом как-то неуверенно — а вдруг не положено? — спросил:

—Товарищ командующий, теперь, верно, мы вперед пойдем? Немцу здесь на полную катушку выдали.

Рокоссовский улыбнулся. Отвечать на такой вопрос было приятно:

— Конечно, пойдем. Пятиться больше не будем. А дорог впереди много: и Левобережная Украина, и Донбасс, и Киев...

На темном лице солдата блеснули молодые белые зубы:

— На правильную линию война вышла.


У ВРАТ КИЕВА

Когда в середине сентября передовые части Центрального фронта овладели Нежином, Рокоссовского охватило радостное волнение. Конечно, Нежин еще не предместье Киева, еще впереди трудным рубежом лежит Днепр, еще главные бои впереди!

Но все же Нежин!

Поступил приказ Верховного Главнокомандующего. Соединения, отличившиеся в двухдневных ожесточенных боях, стали Нежинскими:

7-й гвардейский Нежинский механизированный корпус,

24-я гвардейская Нежинская механизированная бригада,

25-я гвардейская Нежинская механизированная бригада,

57-я Нежинская танковая бригада,

299-я Нежинская штурмовая авиационная дивизия,

286-я Нежинская истребительная авиационная дивизия.

Конотопская и Бахмачская дивизии и Севская механизированная бригада, принимавшие участие в боях, были награждены орденом Красного Знамени.

Московское небо озарил салют в честь доблестных войск, освободивших город Нежин. Новая победа.

Каждый, кто до войны ездил по маршруту Москва— Киев, знал, что за Нежином, за его вишневыми, воспетыми Тарасом Шевченко садами, за его белыми хатами и стерегущими их знаменитыми пирамидальными тополями пойдут почти дачные места — Носовка, Бобровицы, Бровары...

И Дарница. Оттуда уже видны золотые купола лавры, темный Владимир с крестом, приднепровские парки в осеннем багрянце.

Было чему радоваться Рокоссовскому. Сбываются мечты. Опять проедет он по Крещатику, но не с запада на восток, как летом сорок первого года, а с востока на запад. Потом Радомышль, Житомир, Новоград-Волынский и тот маленький домик, из которого он ушел ранним утром 22 июня.

Впрочем, в те дни об этом мечтал не только командующий. Об этом мечтали все бойцы его фронта. Киев — самый большой город, который доведется им освобождать от немцев, — не только столица Советской Украины. Киев — матерь городов русских, наша история, наша гордость.

...Неожиданно пришел приказ Ставки: разграничительная линия между Центральным и Воронежским фронтами отодвигалась на север. Уходили из состава фронта 60-я и 13-я армии генералов Черняховского и Пухова. Это означало, что Киев остается в полосе действий Воронежского фронта. Бойцам Центрального фронта там не бывать.

...Не ради славы воевали наши воины. Не о личной славе думал и Рокоссовский под Москвой, под Сталинградом, на Курской дуге и сейчас под Киевом. Одна цель воодушевляла его — разгромить врага, отстоять свободу и независимость Советской страны.

Но неожиданный приказ Ставки ударил по сердцу. Почему? Ведь Киев — вот он, рукой подать!

Вероятно, Ставка права. Ей, как говорится, и карты в руки. Солдаты Рокоссовского повернут с киевского направления на черниговское, пойдут в полесские болотные хляби и в дремучую сырость белорусских лесов. Они выполнят свой долг!

А все же...


***

Что такое солдатский телеграф?

Что за средство связи без проводов, без радио, без аппаратов ВЧ, без пакетов с пятью большими строгими сургучными печатями?

Каким образом новость, известная только в штабе, только высокому начальству, неисповедимыми путями, обрастая сомнительными подробностями и неправдоподобно красочными деталями, доходит до бойцов переднего края, в блиндажи, в траншеи, на огневые позиции?

— Ты слышал, говорят, что...

Как угодно можно назвать такой телеграф. Утечкой информации. Недостаточной бдительностью. Разболтанностью. Одним словом, тем негативным явлением, которое политруки на каждой политбеседе справедливо клеймили и неустанно призывали бойцов:

— Держите язык за зубами! Болтун — находка для шпиона! Враг не дремлет!

Правильно клеймили.

А телеграф оставался телеграфом.


В один из еще теплых сентябрьских вечеров на привале поближе к батальонной кухне в ожидании ужина лежали на плащ-палатках два бойца. Курили. Беседовали.

Один из них, уже немолодой, простоватый, недоумевал:

— Чому воно так сталось, шо нам вид Киева поворот дають?

Его собеседник, парень тертый, разбитной, разбирающийся не только в вопросах тактики и стратегии, но и в самой высокой политике, хитровато подмигнул:

— Ты, Кузьма, видать, из Кобеляк или из Зачухраевки?

— С-пид Житомиру я, — хмуро уточнил Кузьма.

— Все едино. Какой фронт теперь будет освобождать Киев? Воронежский. А кто на том фронте член Военного совета? Секретарь ЦК Компартии Украины. Ему и полагается первому в Киев въехать. Уразумел?

— Воно може... Тильки... — Кузьма не договорил. Впрочем, и так все было ясно...

Но уж очень хотелось ему попасть в Киев.


НОЧНОЙ ЗВОНОК ИЗ ТЕГЕРАНА

В конце ноября сорок третьего года начальник Оперативного управления Генерального штаба Красной Армии три раза в день докладывал Верховному Главнокомандующему Сталину обстановку на фронтах. Докладывал как обычно. Разве только с той разницей, что доклады происходили не в Кремле, не в Ставке, не на Ближней даче под Кунцево, да и вообще не в Советском Союзе. .

Они происходили в Тегеране.

Занятый совещаниями с президентом США Рузвельтом и премьер-министром Великобритании Черчиллем, вошедшими в историю под названием Тегеранской конференции, Сталин продолжал пристально следить за ходом боевых действий на всех фронтах войны. Особенно его тревожили события, разыгравшиеся западнее Киева, на участке 1-го Украинского фронта, которым командовал генерал Николай Федорович Ватутин.

Являвшегося для очередного доклада генерала Сталин неизменно спрашивал:

— Как под Киевом?

Первой заповедью ответственных работников Генерального штаба в годы войны было: докладывать Сталину только правду.

Только правду!

В районе западнее Киева было неладно. Немцы, отступавшие под ударами наших войск, неожиданно в середине ноября перешли в контрнаступление и сразу же добились значительных успехов. Нанеся удар в направлении Житомир, Фастов, их танковые части ворвались в Житомир, а через шесть дней окружили Коростень.

Над только что освобожденной столицей Советской Украины снова нависла опасность. Это было особенно неприятно и досадно сейчас, когда шли ответственные и сложные переговоры с Рузвельтом и Черчиллем.

Слушая очередной доклад, Сталин хмурился, трубка накрепко была зажата в руке.

Сказал резко:

— Соедините меня с Рокоссовским!

Это распоряжение не удивило генерала. Рокоссовский командовал Белорусским фронтом, являлся соседом Ватутина справа, и ход мыслей Верховного был понятен: как видно, он решил подключить Рокоссовского к отражению неожиданного немецкого наступления.


Когда Константина Константиновича Рокоссовского пригласили к аппарату ВЧ, он был почти убежден, что предстоит разговор со Сталиным. Так оно и оказалось.

Сталин говорил сухо, пожалуй, даже сердито:

— Сейчас же выезжайте к Ватутину как представитель Ставки и разберитесь на месте, что там у него происходит. Разрешаю принять все меры, которые сочтете нужными. Надо сорвать наступление немцев. В случае необходимости немедленно вступайте в командование 1-м Украинским фронтом, не ожидая дополнительных указаний.

...Рокоссовский медленно положил трубку. За всю войну ему еще не приходилось выполнять столь щекотливое поручение.


Человек может быть талантливым художником, врачом, инженером, агрономом, юристом, архитектором, полководцем...

Но есть талант, который как бы освещает любую способность человеческого ума, души.

Этот талант — быть всегда человеком. На любом посту, в любой жизненной ситуации оставаться человеком.

Таким талантом обладал Константин Рокоссовский.


Командующий 1-м Украинским фронтом генерал Николай Федорович Ватутин знал о предстоящем приезде Рокоссовского. Больше того, он знал или, во всяком случае, догадывался, с какими широкими полномочиями едет к нему «сосед справа».

Воевал Ватутин хорошо всю войну. В последнее время добился больших успехов. Начав 3 ноября решительное наступление, войска его фронта через три дня освободили столицу Украины город Киев. Это был дорогой подарок всем советским людям к 7 ноября — ко дню годовщины Октябрьской революции!

Киев наш!

Два слова радостью отозвались в сердце каждого советского человека. Освобождение Киева справедливо связывалось с его, Ватутина, именем.

И вдруг осечка...


Генерала армии Константина Константиновича Рокоссовского Николай Федорович Ватутин встретил официально. В Рокоссовском он видел представителя Ставки, старшего начальника, к тому же наделенного особыми полномочиями.

Несмотря на все старания Рокоссовского, открытого, прямого, дружеского разговора не получалось. Докладывая Рокоссовскому создавшуюся обстановку, Ватутин был сдержанно краток, откровенно ждал: скорей бы Рокоссовский сделал решительные выводы и послал в Ставку телеграмму: «Фронт принял!»

Рокоссовский разобрался в обстановке. Воспользовавшись некоторой пассивностью фронта, противник собрал сильную танковую группу и теперь рвался к Киеву. Между тем наши войска имели возможность ответить врагу быстрыми контратаками.

Удивила его и система работы штаба. Командующий сам занимался многими второстепенными делами, которые полагалось выполнять начальнику штаба и его сотрудникам. Это отвлекало командующего от главного — от руководства боевыми действиями войск. Сказалось, видимо, то обстоятельство, что генерал Ватутин в свое время многие годы был на штабной работе.

Упущения налицо, и Рокоссовский мог с полным правом действовать так, как приказал ему Верховный Главнокомандующий: вступить в командование войсками 1-го Украинского фронта.

Дальнейший ход событий ему не трудно было предвидеть. Он быстро и решительно наведет порядок в работе штаба, откажется от пассивной обороны, нанесет контрудар по прорвавшимся вражеским частям. Все это, без сомнения, выправит положение.

Константин Константинович Рокоссовский смотрел в сумрачное лицо Ватутина и отлично понимал, что творится сейчас в его душе. Думал: вот сидит перед ним еще молодой талантливый генерал. Свои полководческие способности он уже проявил в войне, командовал Юго-Западным,

 Воронежским и теперь 1-м Украинским фронтами, участвовал в Сталинградской и Курской битвах, освободил Киев.

Сейчас у него есть промахи. Но надо ли его освобождать от должности? Не лучше ли поддержать добрыми советами, помочь, вселить уверенность в собственных силах и способностях? Нет, не следует освобождать Ватутина от командования фронтом.

Рокоссовский улыбнулся застенчиво и обаятельно:

— Николай Федорович! Я прибыл помочь вам разобраться, посоветовать, наметить вместе план дальнейших действий...

Ватутин недоверчиво и настороженно посмотрев на Рокоссовского.

Но Рокоссовский был доброжелателен и, несомненно, искренен.

— Я считаю, что вы на своем месте. А исправить кое- что нужно. Давайте вместе решим, что делать.

Ватутин и раньше слышал, что Константин Константинович Рокоссовский человек сердечный. Теперь и сам убеждался в этом. Повеселел. Что касается отдельных промахов, то он их теперь видит ясно. Дадут возможность — исправит положение.

Ватутин внимательно прислушался к советам и указаниям представителя Ставки. Вместе с Рокоссовским они рассмотрели возможности нанесения контрудара, подсчитали силы и резервы.

Собираясь уезжать, Рокоссовский связался по ВЧ с Верховным:

— Товарищ Сталин! Я ознакомился с положением у Ватутина. Допущенные ошибки уже исправлены. Убежден, что командующий 1-м Украинским фронтом находится на своем месте, войсками руководит твердо.

Сталин недовольно переспросил:

— Вы уверены?

— Уверен.

Сталин молчал.

Рокоссовский, чтобы еще раз подтвердить свою убежденность в ненужности организационных мер, спросил:

— Разрешите вернуться в свой штаб?

Тоном, в котором трудно было почувствовать одобрение действий Рокоссовского, Сталин разрешил:

— Возвращайтесь!

И положил трубку.

Когда Константин Константинович Рокоссовский уезжал из штаба 1-го Украинского фронта, Николай Федорович Ватутин не говорил громких слов, не расточал благодарностей. Два генерала обменялись крепким рукопожатием.

Разве этот случай не пример солдатской взаимопомощи и взаимовыручки?


Николай Федорович Ватутин до самой своей трагической гибели продолжал успешно командовать войсками 1-го Украинского фронта, умело громил врага, и его имя по праву вошло в число имен выдающихся полководцев Великой Отечественной войны.

Не ошибся тогда Рокоссовский!


ЧЕСТЬ МУНДИРА

Генералы, офицеры, солдаты — все советские воины верно и строго хранят незапятнанной честь своего мундира, высокую и благородную честь защитников родной земли.

Но есть еще и честь мундира в кавычках, когда сугубо личные интересы ставятся выше общего дела, когда проявляется хлопотливая забота о своем авторитете, когда ударяются в никчемную амбицию и носятся с уязвленным самолюбием.

Умение отбросить все наносное и мелкое, презреть заботу о превратно понятой чести мундира — для этого тоже нужен характер прямой, открытый, большой нравственной силы.


***

Был и такой эпизод в жизни Рокоссовского.

В феврале сорок четвертого года 3-я армия, которой командовал опытный военачальник генерал А. В. Горбатов, провела ряд успешных боев. Войска армии захватили плацдарм за рекой Друть, с боями овладели очень важным плацдармом на берегу Днепра, освободили город Рогачев, перерезали железную дорогу на участке

Могилев—Жлобин. Немалыми были и их трофеи. Сотни гитлеровцев оказались в плену. 

Одним словом, бойцы поработали неплохо. Взвесив все это и справедливо желая дать войскам небольшую передышку, Военный совет армии принял решение перейти к обороне, и командующий армией доложил об этом командующему фронтом К. К. Рокоссовскому.

Но Рокоссовский не согласился с таким решением Военного совета армии.

— Приказываю продолжать наступление на Бобруйск!

Велик был авторитет Рокоссовского в войсках. Он пользовался всеобщим уважением. Не было еще случая, чтобы командование армии расходилось с ним во мнениях. И вот...

Генерал Горбатов — бывалый воин. Еще с тех давних времен, когда он пять лет прослужил солдатом в старой русской армии, он твердо усвоил: приказы вышестоящих командиров должны выполняться безоговорочно.

Но знал Горбатов и другое: продолжать сейчас наступление — значит поставить войска армии в очень трудное положение. Неизбежны неоправданные потери, может быть, придется даже оставить плацдарм за Днепром.

Как же быть? Решился на крайнее средство: нарушить установленный порядок и обратиться в Ставку.

Нелегко было генералу принять такое решение. «Но лучше, — думал он, — поплачусь я один, чем допущу потери в войсках».

Ставка Верховного Главнокомандования разобралась в создавшейся ситуации и поддержала Военный совет армии.

Генерал Горбатов немедленно представил командующему фронтом письменное объяснение своего поступка и попросил доложить это объяснение Верховному Главнокомандующему. Он был уверен, что его теперь, конечно, переведут на другой фронт: не сработался с Рокоссовским.

Рокоссовский доложил Ставке объяснительную записку командующего армией и одновременно попросил оставить Горбатова на его прежнем посту.

И Горбатов продолжал командовать армией.

Служба службой, а дружба дружбой. Горбатов, естественно, предполагал, что после случившегося не будет уже между ним и Рокоссовским прежних добрых отношений.

И ошибся. Все пошло по-старому. Рокоссовский по- прежнему относился к нему по-дружески, словно и не было неприятного конфликта. Командующий фронтом оказался выше мелких обид и уязвленного самолюбия.

Генерал Горбатов стал еще больше уважать этого человека.


«БАГРАТИОН»

Весны военных лет не имеют названий. А жаль! Ведь каждая из них навсегда осталась в народной памяти, обрела свое неповторимое лицо, отмечена неизгладимой печатью тех дней. 

Весну сорок второго года следовало бы назвать весной тревожного ожидания. Куда бросится фашистский зверь, зализавший раны, нанесенные ему под Москвой, накопивший новые силы для удара по нашим войскам?

Весна сорок третьего года отмечена первой радостью. Выиграна грандиозная битва на Волге. Сломлен хребет фашистского зверя. Пусть он еще бодрится, пусть еще вынашивает коварные планы. Новая весна — наша весна. Она сулит нам новые радости.

Весна сорок пятого года — весна Победы. Май. Поверженный Берлин. Красное знамя над рейхстагом. Безоговорочная капитуляция врага.

А весна сорок четвертого года? Как назвать ее?


...На Бородинском поле, на Семеновских флешах — потом названных Багратионовыми, — в 1812 году был смертельно ранен русский генерал, участник итальянского и швейцарскою походов Суворова, соратник Кутузова — Петр Иванович Багратион.

Герой Отечественной войны 1812 года скончался на руках своих солдат, а имя его навечно вписано в книгу воинской доблести нашего народа.

Прошло сто тридцать лет. Славное имя Багратиона из анналов истории снова призвали на действительную военную службу, поставили на защиту родной земли, воскресили для новой бранной славы. Его присвоили одной из крупнейших наступательных операций Советской

Армии в годы Великой Отечественной войны — операции по освобождению белорусской земли.

Нерасторжима связь времен...


Ставка Верховного Главнокомандования разрабатывала план наступательных боев в Белоруссии летом сорок четвертого года. Плану присвоили кодовое название «Багратион». Четыре фронта — 1-й Прибалтийский, 3-й Белорусский, 2-й Белорусский и 1-й Белорусский — должны были участвовать в новой операции.

Командующий 1-м Белорусским фронтом генерал армии Константин Константинович Рокоссовский, изучив условия местности (полесские болота), пришел к выводу, что на правом участке фронта целесообразней нанести первый удар в направлении на Бобруйск, второй — на Слуцк.

Такое решение было необычным. Испокон веков считалось, что нельзя распылять силы, надо наносить один концентрированный удар в одном направлении.

Все же Константин Константинович Рокоссовский решил иначе.

Почему?

Идея такого решения основывалась на доскональном изучении обстановки и состояния вражеской обороны. При одном ударе командование фронта не имело возможности сразу внести в бой крупные силы — не было соответствующих дорог, местность изобиловала болотами, густо стояли леса. Противник же при начале наступательных действий мог свободно перебросить свои войска в район главного удара.

План Рокоссовского давал возможность сразу же ввести в действие крупные силы, поставить противника в трудные условия, не позволить ему свободно маневрировать своими войсками.


Субординация — это воинское послушание, система служебного подчинения младших старшим. Без строгой субординации невозможны воинская дисциплина и воинский порядок.

Но означает ли субординация, что младший должен лишь «есть глазами начальство», твердить бездумно: «Так точно!», «Слушаюсь!» — смотреть вопросительно: «Как прикажете?»?

Константин Константинович Рокоссовский был солдатом в самом высоком и благородном значении этого слова и первейшим своим долгом считал соблюдение строжайшей дисциплины, воинского порядка, субординации.

Но вместе с тем он полагал для себя обязательным отстаивать свою точку зрения, высказывать не те соображения, которые угодны начальству, но те, которые он считал правильными. Будет приказ — он подчинится, но, пока решается вопрос, он высказывает свое мнение без оглядки на то, нравится или не нравится оно вышестоящему начальству.

Константин Константинович Рокоссовский рассказывал:

— Когда в Ставке окончательно отрабатывался план «Багратион», я мотивированно доложил свои соображения.

К сожалению, Верховный Главнокомандующий И. В. Сталин, заместитель Верховного Главнокомандующего Г. К. Жуков и другие члены Ставки не согласились с моим мнением.

Я же отстаивал свою точку зрения. Дело прошлое, скажу только, что было нелегко.

Сталин, явно недовольный моей несговорчивостью, предложил:

— Пройдите в соседнюю комнату и обдумайте ваше предложение.

Пришлось удалиться и еще раз все взвесить, прикинуть, проверить... 

Когда меня снова вызвали на заседание Ставки, Сталин, сдерживая раздражение, спросил:

— Ну как?

Все, кто был в кабинете, выжидающе смотрели на меня. Дескать, пора бы уже и согласиться с мнением Сталина, с мнением большинства.

Я спокойно сказал: 

— Нет, я все снова обдумал и остаюсь на прежней точке зрения.

Сталин кивнул головой в сторону двери:

— Ну что ж, отправляйтесь туда и еще раз подумайте. 

Провожаемый недоуменными взглядами присутствующих, я вышел и снова склонился над расчетами. Это было не упрямство или неразумная амбиция. Просто я был убежден в своей правоте и не мог ее не отстаивать.

А может быть, лучше отступить? В самом деле: зачем спор? Пойду и скажу, что я ошибся, не прав, соглашусь с мнением Сталина и других членов Ставки, и все будет хорошо, все будут довольны: «Уломали наконец настойчивого командующего фронтом».

Но мне на миг представился огромный, почти тысячекилометровый, проходящий по лесам и болотам Белорусский фронт, десятки тысяч солдат, которых я пошлю в бой, может быть, на смерть... Нет, не могу я отступить, отказаться от того, в чем уверен.

Сталин вызвал меня, спросил:

— Ну что, убедились наконец, что мы правы?

Я понимал, что дело зашло далеко, но все же сказал:

— Нет, товарищ Сталин.

Наступила тяжелая тишина.

Сталин молчал, сжимая в руке потухшую трубку. Потом медленно почти вплотную подошел ко мне и положил руку на мое плечо, на золотой погон с четырьмя большими звездами генерала армии. Вероятно, кое-кому показалось, что Сталин сейчас сорвет погон...

Но он тише, чем обычно, проговорил:

— Настойчивость командующего фронтом доказывает, что организация наступления им тщательно продумана. А это надежная гарантия успеха. Утвердим его план.


***

Главное (или, во всяком случае, одно из самых главных) в обеспечении успеха предстоящего сражения — его подготовка. Вернувшись из Москвы после утверждения плана операции, Рокоссовский с вдохновением, пожалуй даже со страстью, начал готовиться к грядущим боям. Слишком много они означали для быстрейшего завершения войны. И кроме всего прочего, в этих боях подвергались испытанию его полководческая зрелость, прозорливость, воинское мастерство.

Прежде всего надо изучить местность, где придется сражаться солдатам. Как потом он скажет, ему, командующему фронтом, пришлось в буквальном смысле исползать на животе весь передний край. А этот край был, мягко выражаясь, неважный: болота, перелески, топи, леса; перелески, топи, болота, леса; топи, перелески, болота, леса и т. д. Как пройдут здесь танки и самоходки? Как подвезти оружие? Как подтянуть тылы? 

Нет возможности даже перечислить все, чем приходилось заниматься в те дни командующему фронтом и его штабу:

- подготовить быструю переправу войск через многочисленные реки и речушки с топкими берегами и заболоченными поймами;

- организовывать обезвреживание мин, которые немцы понатыкали на каждом шагу;

- проводить неустанные ночные поиски по захвату «языков», необходимых в дни подготовки наступления;

- прокладывать десятки километров дорог, мостя их жердями;

- налаживать скрытный подвоз техники, боеприпасов, продовольствия;

- неустанно готовить штабы всех степеней к предстоящей операции;

- регулярно проводить войсковую и воздушную разведку;

- установить надежную связь с партизанами;

- быстро и доброкачественно обучать прибывающее пополнение;

- ни на минуту не забывать о бесперебойной связи с соединениями и частями;

- сооружать ложные переправы и дороги... и т. д. и т. п.

Казалось, и за год не сделать всего того, что надо сделать в считанные дни для успешного наступления.

А часы идут, бегут, и приближается час «Ч».


В те напряженные дни и часы, обходя передовые позиции, Константин Константинович Рокоссовский обратил внимание на одного солдата. Уже не первой молодости, но крепкий, коренастый, он держался браво, молодцевато, с чувством собственного достоинства. Сразу было видно — человек бывалый.

Рокоссовский подошел к бойцу.

Солдат быстрым привычным движением одернул гимнастерку, сдвинул пилотку набекрень — «два пальца от уха».

Доложил:

— Рядовой второго взвода третьей стрелковой роты Булатов.

— Здравствуйте, товарищ Булатов!

— Здравия желаю, товарищ генерал!

Карие умные глаза солдата из-под кустистых бровей смотрели спокойно, пожалуй, даже весело,

— Давно воюете, товарищ Булатов?

— С гражданской войны. 

— Надо думать, с перерывом?

— Так точно, был перерыв на мирную жизнь.

Хотя Булатов первый раз в жизни разговаривал с генералом, но держался непринужденно. На его широком русском лице с мясистым носом и уже тронутыми сединой бровями карие глаза светились природным умом и приветливой добротой.

Рокоссовскому нравились такие солдаты. Конечно, молодость есть молодость, у нее свои неоспоримые преимущества: азарт, игра силы, энергия, бьющая через край. Но все же такие бойцы, как Булатов, с их опытом и сноровкой, будут поосновательней. Оружие у такого бойца всегда в порядке, сапоги подбиты, гимнастерка, пусть из «бу» и кое-где заштопана (пуля или осколок отметили), всегда выстиранная и сидит ладно, как мундир на генерале, да и табачок всегда водится у него в кисете. Он и блиндаж оборудует не хуже заправского сапера, и траншею выроет в полный рост, и в бою не лезет на огонь очертя голову, а действует с умом и расчетом, по известному суворовскому наказу: знает свой маневр и бьет врага наверняка.

Пусть дотошные любители истины выясняют, на скольких китах держится земля, но что касается нашей армии, то она держится на таких вот Булатовых.

А может быть, Булатов понравился Рокоссовскому и тем, что был его сверстником, воевал не первую войну, — одним словом, являлся человеком, на которого можно положиться.

— Из каких будете мест, товарищ Булатов?

— Я дальний, уральский.

— Дома все в порядке?

— Какой теперь дом! Одна старуха хозяйничает. Три сына воюют. Старший танкистом, а младшие, как и я, пехота.

— Гражданскую войну где закончили?

Рокоссовскому хотелось, чтобы Булатов оказался из забайкальцев, где и ему самому довелось воевать в те далекие годы.

— На Перекопе. У Михаила Васильевича Фрунзе.

— Хорошая школа, — одобрил Рокоссовский, хотя и пожалел, что в разных концах советской земли прошла их боевая молодость. — Ну, желаю вам и вашим сыновьям войну в Берлине закончить. Считайте мое пожелание приказом. Так и сыновьям напишите.

— Слушаюсь, товарищ генерал армии, — серьезно, даже строго подтвердил Булатов. — Приказ мы с сыновьями выполним. Не сомневайтесь!


...Не выполнил старый солдат приказа генерала Рокоссовского. В начавшемся сражении он был тяжело ранен. Санчасть, медсанбат, госпиталь... Через всю Россию в Сибирь, в город Красноярск, повезли воина.

Долго колебалась стрелка его судьбы между жизнью и смертью. Победила жизнь. Победила могучая русская натура и старания, врачей и медсестер.


Прошли многие годы. Но и теперь 9 Мая, в День Победы, надевает ветеран свои боевые награды, в том числе и солдатский орден Славы. Вспоминает имена боевых товарищей, что полегли в боях за Родину. Вспоминает и высокого красивого генерала с приветливым лицом, который накануне последнего боя сказал ему добрые, навсегда запавшие в душу слова.

Склоняет ветеран голову у памятника погибшим воинам. Шепчет про себя:

— Не я, так мои сыновья выполнили твой наказ — дошли до Берлина. Вечная память тебе, Константин Константинович Рокоссовский!


На рассвете 24 июня небо над белорусской землей расколол артиллерийский удар. Тысячи орудий, сотни бомбардировщиков обрушили на передовые позиции гитлеровцев огонь огромной силы. Шестьдесят минут снаряды и бомбы взрывали вражеские доты и траншеи, громили переправы, мосты, штабы...

Потом рванулись вперед танки и самоходки, поднялась в атаку пехота.

Операция «Багратион» началась.

Незабываемым было то лето! Жаркие, залитые солнцем дни. Короткие теплые ночи. Небо в густых звездах...

Прорвав оборону врага, выйдя на оперативный простор, наши войска освобождали города и села Белоруссии.

Разве можно забыть дымящееся от жары, разрывов бомб и снарядов шоссе на Минск?! Обожженные танки в кюветах. Трупы в неестественных позах. Чудовищные тяжеловозы, еще бьющиеся в постромках повозок или уже раздутые жарой и тленом, перевернувшиеся, как по команде, на спины, подняв слоновые, несгибающиеся ноги к небесам. Пленные гитлеровцы в окровавленных бинтах, грязи и лохмотьях...

Сейчас, спустя много лет, только вспомнит ветеран тех боев июнь июль сорок четвертого, и снова обожжет его жаром атак. Снова услышит он грохот несмолкающей артиллерийской грозы, увидит огненные смерчи реактивных гвардейских минометов, снова ощутит на зубах пыль, поднятую тысячами колес и гусениц, снова забьется в горле комом чад пожарищ и сладковатый трупный смрад, снова будут терзать сердце лишаи пепелищ, черные скелеты обуглившихся яблонь, будоражить душу голоса измученных женщин:

— Вернулись, родненькие!


***

Рокоссовский тогда еще не знал, что именно в дни неудержимого нашего наступления на белорусской земле, перепуганный сообщениями с фронта, любимец Гитлера, верный и покорный его слуга, всегда высокомерный, с дурацким моноклем в глазу фельдмаршал Кейтель (потом по решению Международного военного трибунала его повесят) дрожащим голосом спросил у фельдмаршала Рундштедта:

— Что же нам делать?

Рундштедт, бравый немецкий вояка, на истеричный вопрос ответил с прусской солдатской прямотой:

— Что вам делать? Кончать войну — вот что вам надо делать, идиоты!

«Идиоты» — это относилось и к Кейтелю, и к германскому генеральному штабу, и, конечно, в первую очередь — к Адольфу Гитлеру.

Справедливо.

Но было тогда еще только лето сорок четвертого года. Оно сменило незабываемую весну — весну светлых горизонтов, победных дорог на запад...


«ДАЙТЕ МНЕ В СОБСТВЕННОСТЬ МЕСТО ДЛЯ ГРОБА!..»

Вальтеру Моделю шел уже пятьдесят четвертый год, но он был бодр, энергичен, подвижен, его натренированный ум работал быстро и четко. Он обладал ценным для военного чувствам предвидения в оперативные планы разрабатывал точно и основательно. Он умел аргументированно отстаивать свои предложения и был, пожалуй, единственным высокопоставленным генералом в немецкой армии, который, правда, в достаточно эластичной форме, но все же позволял себе не всегда безоговорочно соглашаться с Гитлером. Недавно фюрер пожаловал «своему солдату» высокое звание «генерал-фельдмаршал».

...Модель проснулся, по своему обыкновению, рано, сделал утреннюю гимнастику, тщательно побрился, выпил чашечку крепкого кофе с коньяком. Было уже совсем светло, но маленький белорусский городок еще спал. Впрочем, и днем на его улицах видны только германские военнослужащие. Местные жители или бежали, или попрятались.

— Дикари! — брезгливо уронил Модель, глядя в окно. Против здания штаба стояли зачехленные бронемашины. Брезент на них потемнел от ночной росы. Часовые — тоже в потемневших накидках — ежились на утреннем ветру.

«Вот скоро и осень. Шестая военная...» От этой мысли, от унылой картины мертвого города на душе стало неуютно.

Вчера вечером, когда закончилась обычная процедура «сдал — принял», они поужинали вместе с генерал-фельдмаршалом Эрнстом Бушем, теперь уже экс-командующим группой армий «Центр».

Невеселый был ужин. На правах старого друга Эрнст перешел на «ты».

— Трудно тебе здесь придется, — признался он откровенно. После паузы добавил, горько усмехаясь: — Впрочем, где нам теперь легко?..

— Да, восточная кампания приняла совершенно неожиданный оборот, — нехотя согласился Модель.

Но Буш, как видно, в этот вечер был склонен к откровенным излияниям:

— Помнишь, как в сороковом году на одном совещании в имперской канцелярии — ты на нем был — фюрер сказал, что русские вооруженные силы представляют собой глиняный колосс. Вот тебе и глиняный!

Настроение Эрнста можно понять. Неприятно, когда тебя снимают в самый разгар важного сражения, тем самым возлагая ответственность за неудачи немецких войск в поймах Днепра и Березины. Все же в его словах была доля правды.

Модель промолчал. Буш и старше его лет на пять, и не такой новоиспеченный фельдмаршал, как он. Да и события 20 июля слишком живы в памяти. Лучше держать язык за зубами. Но отмалчиваться тоже неудобно, и он решил переменить тему:

— Первым Белорусским фронтом все еще Рокоссовский командует?

— Рокоссовский. Недавно маршалом стал. Знаешь его?

— Знаю. Старый знакомый. Под Курском встречались.

Буш сидел мрачный, постаревший. Не помогали ни кофе, ни коньяк. После долгого молчания проговорил, криво усмехаясь:

— Фюрер как-то изрек, что у русских нет полководцев. А Жуков? А Рокоссовский?

Экс-командующий угрюмо отстукивал костяшками пальцев по краю стола что-то похоронное, и мутные старые глаза его прятались под набухшими веками. Сказал устало:

— С Рокоссовским непросто воевать. Если нашего

Роммеля называют лисом пустынь, то Рокоссовского можно назвать львом степей и лесов.

— Все эти названия — бутафория, — поморщился Модель, — Меня называют львом обороны. А мне теперь не клички и звания нужны, а свежие дивизии, танки, авиация. Где обещанное превосходство в воздухе? Геринг обманул фюрера во время сталинградской кампании. Теперь повторяется та же история.

Буш понимал, что Модель прав. Все же в глубине души был рад: Вальтеру тоже, конечно, не удастся сдержать наступление русских.

...Вспоминая теперь вчерашний вечер, доверительный и невеселый разговор с Бушем, Модель то и дело мысленно возвращался к русскому командующему, который, как и он сам, недавно стал маршалом. Вчера после отъезда Буша он приказал подготовить справку о Рокоссовском.

К утру досье было готово и сейчас лежало на письменном столе. Модель раскрыл коричневую папку. Короткие и, конечно, вполне достоверные сведения.

«...Константин Константинович... 1896 года рождения (С завистью подумал: «Молодой еще!»)... Участник первой мировой войны (Опять отвлекся: «Может быть, и тогда на одном фронте были?»)... Участник гражданской войны... Забайкалье... Монголия... КВЖД... подвергался... корпус... армия... Смоленск... Подмосковье... фронт... Сталинград...»

Захлопнул папку. Остальное он знал сам. Прошелся по кабинету. Нервно потер переносицу. В голове сидело: «Лев степей и лесов!»

«Кажется, повезло не мне, а Бушу!»

Почему-то опять вспомнилась фраза, которая уже несколько дней преследует его: «Дайте мне в собственность место для гроба!»

Почему она то и дело приходит на ум? Где он вычитал или услышал ее? Верней всего, в Библии. Есть в ней торжественная неясность.

Но почему привязалась именно эта фраза?

«Дайте мне в собственность место для гроба!» Бред какой-то!


За выполнение личного приказа Гитлера во что бы то ни стало остановить наступление русских Модель взялся энергично. Он прекрасно понимал, какую смертельную угрозу для Германии несет напор русских. Это не поражение под Москвой и даже не катастрофа под Сталинградом. Те провалы и неудачи произошли за тысячи километров от немецкой земли. А теперь не останови русских — и они ворвутся в генерал-губернаторство, будут топтать землю Пруссии. Нет, он докажет, что не зря его зовут львом обороны.

Модель решил организовать непреодолимую оборону вдоль реки Березины. С этой целью сюда перебрасывалось несколько дивизий из группы армий «Северная Украина» и «Север». Оборонительные работы продвигались успешно, и порой ему казалось, что перелом в летней кампании уже приближается, что наступательный дух советских войск иссякает или уже иссяк.

Но случился один эпизод, который поколебал эти надежды.

Как-то ему доложили о происшествии в Борисове. Мост через Березину в районе города оказался почему-то не взорван, — как не похоже на предусмотрительных и исполнительных немецких солдат! — и по мосту в город ворвался советский танк. Один-единственный танк! Саперы спохватились, и мост взорвали. Русский танк попал в ловушку. Обычная, нормальная логика говорила, что танкисты должны поднять руки вверх.

Но не тут-то было! Шестнадцать часов (число «шестнадцать», казалось Моделю, он запомнит до гроба) советский танк, как грозный мститель, носился по городу, занятому немецкими войсками, огнем и гусеницами наводил панику на солдат фюрера. Шестнадцать часов! В конце концов экипаж танка погиб в неравной схватке. Погиб в бою. Ему доложили фамилии русских: коммунист лейтенант П. Н. Рак, комсомольцы гвардии сержанты А. А. Петряев и А. И. Данилов.

Командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Вальтер Модель сидел и с тупым удивлением смотрел на листок, на котором были написаны имена трех русских танкистов.

Еще весной прошлого года, когда он командовал 9-й армией на берегах Северного Донца и когда осуществляли наступательный план «Пантера» (Модель кисло усмехнулся: «Любит фюрер зоологические названия»), и потом, во время Курского сражения, было достаточно примеров мужества, стойкости, самоотверженности русских солдат.

Но эпизод в Борисове его особенно поразил.

И к генерал-фельдмаршалу возвращались крамольные сомнения в благополучном для Германии исходе войны. Пожалуй, впереди только мрак и отчаяние!

Мрак и отчаяние!


Он тогда еще не знал, что пройдет совсем немного дней — и его, как невыполнившего приказ задержать русских, отстранят от занимаемой должности, как Буша, и он уедет командовать войсками западного фронта вместо фельдмаршала Клюге и будет воевать в районе Арнема, разгромит 1-ю английскую воздушно-десантную дивизию, будет успешно наступать в Арденнах и благодарить своего немецкого бога, который перебросил его с востока на запад. Позднее наступит час — и он достанет из кобуры теплый пистолет, прошепчет пересохшими, непослушными губами: «Дайте мне в собственность место для гроба!» — и всунет в рот вороненое дуло...

Он тогда еще ничего этого не знал.

Но чувствовал, что впереди только мрак и отчаяние.


О том, что в немецких войсках, действующих против его фронта, произошла замена командующего, Константин Константинович Рокоссовский узнал уже на второй день. Но это событие он не отнес к особо важным. В конце концов какая разница, кто там командует: генерал- фельдмаршал Буш или генерал-фельдмаршал Модель! Все равно они не повернут ход войны вспять.

Таково объективное положение вещей.

В лесах под Минском одичало блуждали окруженные немецкие дивизии. Уже не хватало молоденьких березок, чтобы наспех сколачивать кресты на солдатских могилах.

Выходили из дремучих чащ на шоссе, стояли голодные, изможденные, с листовками-пропусками в руках, с привычными и для них, и для нас паролем: 

«Гитлер капут!»


 ***

Рокоссовский не ошибся, твердо отстаивая свой план наступления. Свидетельством того были успешные действия его фронта, продвинувшегося на 600 километров.

Не ошибся и Верховный Главнокомандующий, поверив, что настойчивость командующего фронтом не упрямство, а результат твердой убежденности в своей правоте.


ПОЛЕ БОЯ — СЕРДЦЕ

Где прошло твое детство, дорогой читатель?

В смоленских, новгородских или орловских благословенных местах — на священной земле наших предков? 

Под безмятежными лазоревыми небесами юга, где высятся изящные кипарисы и шуршат длиннополосой листвой благородные пальмы?

Или среди чистоструйных речушек, изумрудных заливных лугов и дубовых рощ Белоруссии?

Или в суровых краях Севера?

В многолюдном ли городе, среди его блеска, суеты и грохота?

Или в маленькой деревушке в три избы?

...Все равно. Навсегда, на всю жизнь, тебе будет дорого то место на земле, и память о нем навсегда сохранится в твоем сердце.


...Рокоссовский медленно поднялся по металлической лестнице на верхушку высокой заводской трубы, где был оборудован артиллерийский наблюдательный пункт. Поодаль, за Вислой, в багрово-черных зловещих клубах дыма, в грохоте артиллерийских разрывов сражалась восставшая Варшава.

Моросил мелкий, по-осеннему противный дождь. Сырой ветер зло бил по лицу. Вздрагивала и слегка покачивалась труба. 

Но Рокоссовский ничего не замечал: ни дождя, ни ветра, ни покачивания трубы. Он стоял молча, крепко, до боли, прижав к лицу артиллерийский бинокль. И смотрел, смотрел...

Там, за свинцово-темной Вислой, был не просто прекрасный город, один из самых прославленных и древних городов Европы, не только вольнолюбивая столица многострадальной Польши. Там была Варшава — город его детства, отрочества, юности, город, с которым связана такая тяжелая и такая замечательная пора его жизни! Мальчишкой бродил он запутанными переулками ее окраин, по стертым камням Старого Мяста, замирал у ее святынь, стоял на Маршалковской, оглушенный ее блеском и роскошью.

И эта Варшава умирала. Гибли в неравном бою с гитлеровцами варшавяне. Рушились здания и мосты, которые он юношей одевал в гранит.

Долгой была их разлука — человека и города. И вот спустя тридцать лет он снова видит Варшаву. Как мучительно тяжело! Никогда в его сердце с такой силой не боролись противоречивые чувства: и жалость, и гнев, и боль беспомощности... Надо спасать Варшаву, спасать сотни тысяч людей, гибнущих под огнем озверевших оккупантов!

Но что он может сделать?

Он сделал все, что мог. Войска его фронта, ломая сопротивление гитлеровцев, стремились вперед, освобождая города и села Белоруссии и Польши. Шестьсот километров с боями прошли они, вышли к берегам Вислы. Растянулись коммуникации. Обескровлены дивизии — неукомплектованные, уставшие. Измотана техника. На последнем дыхании ворвались в Прагу — предместье Варшавы.

И остановились. Мосты взорваны. Широкая Висла. За ней — окопавшийся сильный враг.

Как командующий фронтом, Рокоссовский понимал, что в таких условиях нельзя предпринимать штурм Варшавы. Не может он посылать на бессмысленную гибель тысячи бойцов. Надо подтянуть тылы, дать отдых войскам, подвезти боеприпасы, горючее...

А в Варшаве восстание!

В душе кипело негодование на тех лондонских эмигрантских политиканов, которые, преследуя свои корыстные цели, обманули варшавян, спровоцировали, подбили их на преждевременное восстание, заранее обреченное на поражение.

...Потом, десять лет спустя после поражения гитлеровской Германии, немецкий генерал Курт Типпельскирх напишет «Историю второй мировой войны», в которой, говоря о трагедии Варшавы, скрепя сердце признается:

«Когда армия Рокоссовского, казалось, неудержимо продвигалась к польской столице, польское подпольное движение сочло, что час восстания пробил. Не обошлось, конечно, и без подстрекательства со стороны англичан... Восстание вспыхнуло 1 августа, когда сила русского удара уже иссякла и русские отказались от намерения овладеть польской столицей с ходу».


Все же Рокоссовский помогал, как мог, населению города, восставшего против оккупантов. В расположение восставших с парашютами сбрасывали советских офицеров. Ночные бомбардировщики По-2 с низкой высоты сбрасывали оружие, боеприпасы, продовольствие, медикаменты. За две недели было произведено около пяти тысяч самолето-вылетов.

Советские летчики бомбили гитлеровские войска, методически уничтожавшие город и его жителей, советские артиллеристы день и ночь вели огонь по врагу. Рокоссовский дал разрешение, и польская десантная часть, входившая в состав войск фронта, бросилась через Вислу, пытаясь захватить там плацдарм.

Он делал все, что мог...

Словно почувствовав, что творится на душе у маршала Рокоссовского, однажды ночью ему позвонил Сталин:

— Доложите обстановку. Как с Варшавой?

Рокоссовский доложил:

— Варшава горит. Немцы бомбят и обстреливают город. Там идут ожесточенные бои. Положение восставших очень тяжелое.

— В состоянии ли войска фронта предпринять сейчас операцию по освобождению Варшавы?

Как хотелось ответить утвердительно: «Да, да, в состоянии. Сейчас дам приказ — и дивизии рванутся через Вислу, спасут город, спасут сотни тысяч варшавян».

Так подсказывало сердце. Но он-то хорошо знал, что такое наступление невозможно. 

После мучительной паузы сказал Верховному:

— Предпринять сейчас операцию по освобождению Варшавы невозможно.

Теперь замолчал Сталин. Сказал устало:

— Окажите восставшим возможную помощь, облегчите их положение.

— Делаю все возможное.


СЕСТРА

Сестру он видел в последний раз лет тридцать назад. Почти всю жизнь они прожили в разных мирах, как бы на разных планетах: он — на земле социализма, она — в буржуазной Польше.

Время словно туманом окутало образ Хеленки, оставшейся в далеком, неправдоподобном прошлом.

Но теперь, когда его войска начали освобождать польскую землю, он все чаще и чаще возвращался мыслью к тем дням, когда Хеленка была подростком, веселой девчонкой варшавского предместья.

Тревога бередила душу. Как там Хелена в оккупированной гитлеровцами Варшаве? Что будет с ней, если немцы дознаются, что она сестра Маршала Советского Союза Рокоссовского?

Думы о сестре сливались с думами о Польше. Воображение черной краской рисовало картины одну тягостней другой.

Ржавая колючая проволока в шесть рядов... Смотровые вышки с пулеметными жалами... Рвы...

Голодные глаза овчарок... 

Виселицы...

Смрадный дым крематориев...

Мадонны с мертвыми младенцами на руках...

Распятия Христа, втоптанные в грязь немецкими сапогами...

Польша!

Да совсем и не Польша это, а генерал-губернаторство. Когда советские армии стали приближаться к Висле, к Варшаве, немецкие оккупационные власти приняли драконовские меры, чтобы обезопасить свои тылы. Процедура испытанная: одних поляков расстрелять, других отправить в концентрационные лагеря, третьих увезти на каторгу в Германию. 

Друзья Хелены Рокоссовской, опасаясь за жизнь участницы движения Сопротивления, зная, какой страх и какую ненависть вызывает у гитлеровцев имя ее брата, советского маршала, увезли ее из Варшавы. Укрыли в глухой деревне, в подвале в доме ксендза.


Войска 1-го Белорусского фронта под командованием Маршала Советского Союза Г. К. Жукова двигались на запад, освобождая польские города и села. В одном селе навстречу нашим бойцам из подвала дома вышла женщина. Еле слышно прошептала:

— Я Елена Рокоссовская!

Гвардии старшина, к которому она обратилась, только крякнул от неожиданности и бросился к командиру роты:

— Товарищ старший лейтенант! Освобождена сестра маршала Рокоссовского!

Полетела новость по армейским проводам — из батальона в полк, из полка в дивизию, из дивизии в армию, из армий на КП командующего фронтом маршала Жукова: освобождена сестра Рокоссовского!

Жуков поднял телефонную трубку:

— Немедленно соединить со штабом 2-го Белорусского фронта.

Рокоссовского в штабе не оказалось, находился в войсках.

Жуков распорядился связаться с женой маршала!

— Сообщите Юлии Петровне, что освобождена сестра Константина Константиновича. Я сейчас посылаю офицера, который укажет ее местонахождение. Передайте мои лучшие пожелания маршалу,

...Когда вечером Рокоссовский вернулся из войск, его на пороге встретила уже пожилая женщина с усталым лицом, сквозь морщины и желтизну которого пробивались родные полузабытые черты. 

— Хеленка?!

— Я, я! — И заплакала: — Наконец-то!..

...Пройдет тридцать лет. На Гдынскую судоверфь имени Парижской коммуны приедет семидесятипятилетняя женщина. Она поднимется на трибуну и, как мать, благословит на долгую жизнь новое могучее судно, которому с любовью и уважением польские рабочие присвоили имя ее прославленного брата — Константина Рокоссовского.


ИСПЫТАНИЕ ПРОЧНОСТИ

Можно перечислить многие способы испытания и проверки металлов: на предел выносливости; на усталость прочности; на разрыв; на растяжение; на ударный изгиб...

Но как постигнешь все многообразие жизненных ситуаций, в которых подвергаются испытанию крепость сердца и души человека!

Много раз жизнь испытывала душевную силу и стойкость Константина Константиновича Рокоссовского.

Было и такое испытание.


Одним из человеческих и полководческих принципов Константина Рокоссовского было стремление сплотить вокруг себя работников штабов — будь то штаб дивизии, корпуса, армии или фронта, — всех командиров частей и соединений. Общительный и доступный, он внимательно прислушивался к советам и предложениям своих подчиненных, ценил и поддерживал дельную инициативу. Он умел сочетать воинскую субординацию с глубоким уважением к каждому человеку. И нет ничего удивительного в том, что его штаб всегда был дружным, надежным, работоспособным.

Таким был штаб Донского фронта, сложившийся и закалившийся в огне Сталинградской битвы. Вокруг командующего сплотились все руководящие работники: член Военного совета Константин Федорович Телегин, начальник штаба Михаил Сергеевич Малинин, командующий артиллерией фронта Василий Иванович Казаков, командующий бронетанковыми войсками фронта Григорий Николаевич Орел, командующий тылом Николай Александрович Антипенко...

Дружно, с полным взаимопониманием и доверием делали одно общее дело — громили врага — командующие армиями Павел Иванович Батов, Василий Степанович Попов...

После завершения Сталинградского сражения фронт, переименованный в Центральный, двинулся на запад, к центру России, где предстояла новая операция. Штаб фронта действовал почти в том же, сталинградском, составе.

В дни Курской битвы еще больше сплотился его коллектив. Обогащенные опытом минувших боев, изучившие друг друга, они действовали слаженно, четко, с верой в полководческий талант своего командующего.

Война продолжалась. Впереди новые бои. Фронт, теперь переименованный в 1-й Белорусский, освобождал белорусскую землю. Руководил боями на белорусской земле штаб все в том же составе.

Осенью сорок четвертого года стала особенно ясной победная перспектива войны. Впереди, за польской землей, уже трепетала в страхе гитлеровская Германия. 1-й Белорусский фронт стоял на главном направлении, был нацелен на Берлин.

Командующий фронтом Рокоссовский вправе был рассчитывать — и рассчитывал, — что именно его фронту будет поручена почетнейшая задача штурмом взять Берлин.

Да и кто об этом не мечтал в те дни! Мечтали все — и маршалы, и солдаты!

Нетрудно представить, какой подъем царил тогда среди бойцов и командиров фронта. Каждый верил, надеялся: «Буду в Берлине!»

Мечтал, надеялся и был уверен, что так оно и будет, и Константин Рокоссовский: «Буду в Берлине!»


...Однажды вечером в середине ноября, когда Рокоссовский находился в штабе 69-й армии, дежурный офицер пригласил его к аппарату ВЧ: вызывала Ставка.

У телефона был Сталин. 

— Товарищ Рокоссовский, вы назначаетесь командующим Вторым Белорусским фронтом.

Услышанное было так неожиданно, что Рокоссовский оторопел. Что произошло? Почему уже на последнем этапе войны, когда все помыслы и желания устремлены к Берлину, ему дают такое назначение?

Сказал откровенно, без дипломатии:

— За что такая немилость, товарищ Сталин? Почему с главного направления меня переводят на второстепенный участок?

Вопрос был прямой. Затянувшаяся пауза свидетельствовала, что Сталин не мог или не хотел на него отвечать с такой же прямотой и откровенностью.

Рокоссовский ждал. Рука, сжимавшая телефонную трубку, побелела от напряжения. Так внезапно, без видимой причины рушились планы, надежды...

После продолжительного молчания, словно не услышав вопроса Рокоссовского, Сталин сказал:

— Командующим Первым Белорусским фронтом назначается Жуков. Как вы смотрите на это?

Что он мог ответить Верховному? Жуков — талантливейший полководец, ему по плечу любой пост в Советских Вооруженных Силах, по плечу любая боевая задача. Он — в том нет сомнений — приведет советские войска в Берлин.

Но это все знает и сам Сталин.

Сказал просто:

— Достойная кандидатура.

По тону Рокоссовского Сталину нетрудно было догадаться, что творится сейчас у маршала в душе. Чтобы несколько смягчить удар, только что нанесенный человеку, которого он так ценил, проговорил успокоительно:

— Берлин будете брать втроем: Жуков, вы и Конев. — Подумав, добавил: — Разрешаю вам взять на новое место всех, кого найдете нужным.

Каждый знающий принципы, которыми руководствовался Сталин при управлении армией и страной, поймет, как много значило это разрешение. Сталин резко одергивал тех работников, которые тянули за собой на новое место целый хвост старых сотрудников.

Рокоссовский на минуту задумался. Кого взять? Он хотел бы взять всех: и членов Военного совета, и командующих родами войск, и командующих армиями, всех офицеров, всех солдат фронта.

Сказал сухо: 

— Товарищ Сталин, я никого не возьму. Везде у нас хорошие люди.

Сталина тронули слова Рокоссовского.

Сказал почти ласково: 

— Вот за это я вас благодарю!


Чем было вызвано решение Ставки о назначении Рокоссовского на пост командующего 2-м Белорусским фронтом?

Может быть, выдвижение Георгия Константиновича Жукова на берлинское направление было еще одной, самой большой наградой за его великие труды в годы войны?

Или свою роль сыграло уже тогда победно гремевшее его имя? 

Впрочем, зачем гадать? Константин Константинович Рокоссовский как солдат принял решение Ставки и во главе 2-го Белорусского фронта дошел до Эльбы, с честью выполнил свой долг.

Он выдержал и такое испытание на прочность.


КОВЕР

Из поездки на передовую Константин Константинович Рокоссовский поздно ночью вернулся на свой КП, расположенный в лесу, вблизи Длугоседло. Ожидавший его начальник штаба доложил только самые срочные дела, а подробный разговор условились отложить наутро.

Уже уходя от командующего, начальник штаба сообщил:

— Из Туркмении, от колхозников Марыйской области, прибыли посылки. В них фрукты, продукты, восточные сладости.

— Отлично! — прохаживался по блиндажу Рокоссовский, разминая ноги, уставшие после долгого сидения в машине. — Прикажите, чтобы все посылки направили в госпиталь. Раненым они нужней. Помню, когда в госпитале лежал, мне тоже сладкого хотелось.

— Слушаюсь! Одна посылка, товарищ маршал, лично вам.

— Тоже сладости? В госпиталь.

— Нет, товарищ маршал, не сладости. Ковер.

— Ковер?

— Отличной работы! Туркменки — большие мастерицы в своем деле. Они и письмо вам прислали.

— Покажите, пожалуйста, письмо и ковер.

Через несколько минут на полу расстелили ковер. Действительно, настоящее произведение искусства. Строгий традиционный узор, яркий, с различными оттенками, красный цвет, вобравший в себя весь жар туркменского солнца.

Рокоссовский прочел письмо. Колхозники далекой Туркмении поздравляли его с победами, одержанными в боях с врагом, желали здоровья, бодрости, новых успехов. «Наша любовь и наши сердца с вами, дорогой Константин Константинович!» — писали колхозники.

— Хорошее письмо, сердечное. И ковер хороший. — Рокоссовский распорядился: — Ковер тоже в госпиталь. Там ему самое подходящее место. Дайте мне обратный адрес колхозников. Поблагодарить их надо.

— Лучше завтра, Константин Константинович, — заикнулся было начальник штаба. — Уже поздно, да и устали вы после такого дня.

— Завтра рано утром я к Батову поеду. Нет, уж лучше не откладывать.

Хотя давно было за полночь, хотя весь день он провел на ногах, устал и промерз, все же сел за стол, взял перо.


«Колхозникам и колхозницам Марыйской области!

До глубины души тронут сердечными словами привета и прекрасным подарком, который мне любезно передали от колхозников и колхозниц Марыйской области.

Этот ковер, сделанный с величайшим искусством заботливыми руками замечательных мастериц Туркмении, еще раз свидетельствует о теплом чувстве любви всего нашего народа к своей доблестной Красной Армии, прошедшей победоносно трудный путь войны от Волги до Тиссы и Вислы.

Шлю мою горячую благодарность славным колхозникам и колхозницам Марыйской области и искреннее пожелание новых успехов в их труде для дела скорейшей победы над врагом. ...

Герой Советского Союза маршал К. Рокоссовский.

Ноябрь 1944 г.»


Письмо написано. Рокоссовский сидит, задумавшись, над исписанным листком. Надо было бы написать теплей и сердечней. Но так устал, что даже перо трудно держать в руке.

Туркмения, Туркмения... Хорошо, верно, там в дни поздней осени.

Он мысленно представил себе далекую южную республику. Никогда он не был на ее земле, не видел ее белоснежных хлопковых полей, ее садов, гнущихся под тяжестью налитых сладостью плодов, журчащих прохладой арыков. Не видел ее красивых темноглазых и меднолицых жителей. Тысячи километров отделяют Марыйскую область от польской земли, где сейчас находится штаб его фронта. А тепло туркменских людей дошло и сюда, до передовой.

Конечно, для войны, для победы над врагом сейчас нужен туркменский хлопок, туркменский хлеб, плоды туркменских садов. Они это знают отлично и сами.

И все же прислали ковер.

Рокоссовский представил себе, как склонялись туркменки над ковром с думами о своих мужьях, сыновьях, братьях, которые сражаются сейчас на далеких фронтах с врагом.

Встал, прошелся по блиндажу.

Да, такой подарок дороже дорогого! В каждой нитке ковра видна любовь к советским воинам, вера в близкую победу над врагом. 

Он думал о том, что в эти тяжелейшие годы многие советские люди строили на свой трудовые сбережения танки, самоходки, самолеты... Благородны их патриотические дела, велика помощь фронту.

Танк танком и пушка пушкой. Но не менее дорог солдату-фронтовику и полученный из тыла простенький кисет со старательно вышитой цветными нитками надписью: «Возвращайтесь, родные, с победой!»

Такой кисет всегда с солдатом: и в бою, и на отдыхе, в ночном поиске и на койке медсанбата. От него теплей на сердце. 

Рокоссовский курил папиросы «Казбек». Держал их в портсигаре. В бесконечных разъездах да в походных ночлегах слишком уж мнутся картонные коробки.

Но кисет все же у него был. Бойцовский. Подарок ивановских ткачих. Носил его на всякий случай. А может быть, и по старой солдатской привычке.


ПЕРЕКРЕСТОК

Ефрейтор Галина Щукова, боец третьей роты участка военно-автомобильной дороги, стояла со своими флажками на перекрестке двух улиц в немецком городе Дейч-Эйлау.

Дейч-Эйлау — первый немецкий город, куда сегодня утром с боем ворвалась наша дивизия.

Если попытаться одним словом определить сумятицу чувств, охвативших душу юной Галины с вступлением на немецкую землю, то это можно назвать вдохновением. Все ликовало в Галине. Стоя на посту, быстро и четко наводя порядок на своем участке дороги, она словно светилась радостью. 

Она на немецкой земле! Она дошла до Германии! Есть правда на свете!

Город горел. В извилистых каменных улицах рушились дома, откуда-то била немецкая артиллерия, и над головой рвали дымный воздух тяжелые снаряды. Недолет. Перелет.

Высоко в пустое небо взвивались огненные змеи. Черные клубы дыма сердито клокотали, словно кипели в чудовищном котле.

Глядя, как горит немецкий город, Галя вспоминала другой город, другую ночь.

...Закончился первый месяц войны. Она, вчерашняя школьница, с подругами дежурила на крыше пятиэтажного дома на Ново-Басманной улице в Москве. Летний июльский вечер опустился на столицу. Хотя за весь первый месяц войны ни один вражеский самолет не прорвался к Москве, воздушные тревоги объявлялись часто и ночью, и даже днем. На каждом доме по ночам дежурили жители — на всякий случай!

В тот июльский вечер темный город — как его изменила светомаскировка! — готовился ко сну: уходили в парки трамваи и троллейбусы, спешили восвояси прохожие.

Было десять с небольшим, когда из репродукторов понеслось уже привычное: «Граждане, воздушная тревога!»

Сразу же ожесточенно загрохотали зенитки, заметались по небу белые исполинские мечи прожекторов, завыли, застонали, захлебываясь от перегрузки, авиационные моторы: немецкие самолеты долетели до Москвы.

Гудело небо, дрожала и гудела земля. То в одном, то в другом конце Москвы вспыхивали пожары.

И она, худенькая девчонка, забившись в темный угол на чердаке, плакала от страха, от мысли, что горит город, где ее детский сад, ее школа, ее пионерский отряд, что на родной город падают фашистские бомбы.

...Теперь, стоя на перекрестке улиц в горящем немецком городе Дейч-Эйлау, Галя вспоминала ту далекую июльскую ночь, те слезы...

По узкой улице среди горящих домов шли тридцатьчетверки. Освещенные багровым пламенем, танки грозно ворочали орудийными жерлами, нетерпеливо ревели двигателями.

Неожиданно Галя увидела, что среди танков, орудий, слоноподобных «студебеккеров», направляясь к пристрелянному немцами выезду из города, петляет черная длинная легковая машина.

«Командирская. Среди этой кутерьмы и раздавить могут. Да и выезжать из города не следует — выезд обстреливают», — подумала Галя и бросилась к машине. Открыла дверцу. Рядом с шофером сидел высокий командир. В машине было темно, и его звания она не разобрала.

— Товарищ офицер! — стараясь перекричать грохот танковых двигателей и лязг гусениц, обратилась она к командиру. — Выезд из города по этому направлению пристрелян немецкими артиллеристами. Сейчас как раз там налет. Слышите? Лучше обождать. Опасно!

Высокий командир вышел из машины. Приветливо посмотрел на девушку в шинели, туго перепоясанной ремнем, в солдатской шапке-ушанке, чуть сдвинутой набекрень. Глаза командира смотрели на Галю по-отечески.

— Обождем, если вы утверждаете, что там опасно, — улыбнулся он регулировщице. — Закурить можно?

(Вспомнил, как ночью в затемненном Киеве летом сорок первого года он закурил на Крещатике и со всех сторон на него зашикали; «Потуши!», «С ума сошел!»,

«Нарушаешь светомаскировку!». Была и такая сверхбдительность!)

— Курите, курите, товарищ командир, — смутилась Галя. Подумала: «Надо было сказать «товарищ генерал». Верно, новый командир дивизии или даже корпуса?»

Высокий командир достал папиросы. Спросил:

— Давно на фронте?

— От Москвы иду, товарищ генерал.

— Значит, мы с вами старые попутчики. Тоже от Москвы.

Командир хотел что-то еще сказать, но движение на перекрестке снова застопорилось, и Галя бросилась в самую гущу танков, автомашин, орудий.

В отблесках пожарищ, в перекрещении снопов внезапно вспыхивающих и гаснущих фар, припорошенная колючими звездами снега, она металась на перекрестке и флажками, строго сведенными бровями, а порой и просто крепким мужским словом наводила порядок. Вскакивала на подножки машин, поднимала флажок перед самой щелью механика-водителя танка, и в ее глазах, в лице, во всей фигуре было столько покоряющей воли, что самые лихие водители нажимали на тормоза и чертыхавшиеся закопченные танкисты со скрежетом останавливали свои пышущие жаром чудовища.

Когда регулировщица по только ей известным приметам убедилась, что огневой налет немцев на пристрелянный выезд из города прекращается, она подошла к высокому командиру, внимательно и терпеливо наблюдавшему за ее беспокойной работой.

Доложила:

— Товарищ генерал! Можно ехать, спокойней стало!

Командир бросил в снег недокуренную папиросу:

— Хорошо работаете, товарищ ефрейтор! Благодарю! Желаю успеха!

Машина рванулась и ушла вперед, к передовой, туда, где неусыпно гремел, выл, рычал и злобствовал бой.

Через шесть часов Галина Щукова снова была на своем посту. Обожженный город теперь, при дневном свете, был грязным, жалким. Еще недавно такая бойкая, забитая танками, самоходками, грузовиками дорога теперь опустела — так быстро шагал вперед фронт. Только размятый гусеницами и колесами перекресток еще хранил следы сумасшедшей ночи.

На шоссе со стороны передовой показалась машина. Галя сразу узнала её: черная, с тремя фарами. Она быстро взмахнула флажком, указывая, что путь свободен. Но шофер резко затормозил. Открылась дверца, и рука в перчатке поманила ее. Галя подскочила и, приложив руку к ушанке, доложила:

— Боец третьей роты военно-автомобильной дороги ефрейтор Щукова!

Ночного командира, который поблагодарил ее и пожелал успеха, теперь, днем, она узнала сразу — в машине сидел маршал Рокоссовский. Голубые глаза смотрели так же внимательно, только лицо после бессонной и, верно, беспокойной ночи, проведенной на передовой, постарело, видней были морщины у переносицы, седина на коротко подстриженных висках.

— Как дела, товарищ Щукова? — улыбнулся маршал. — Ночь благополучно прошла?

— Так точно, товарищ маршал! Все в порядке, — четко отрапортовала Галя.

— Благодарю за службу! — сказал Рокоссовский. Машина, рванувшись с места, быстро промчалась по Лизбаргскому шоссе, взметая побуревшую снежную пыль.

Много, конечно, было у Маршала Советского Союза Константина Константиновича Рокоссовского помощников в дни войны, которые составляли планы, вели в бой солдат, помогали советом и делом. Годами они окружали командующего. На них опирался он в своих ратных трудах. 

И все же ефрейтору Галине Щуковой радостно было думать, что и она оказала маленькую, пусть пустяковую, услугу маршалу, и ей он дважды в течение одних суток сказал с доброй улыбкой: «Благодарю!»


ЕСЛИ НАДО...

В самом разгаре военная весна сорок пятого года. Командующий 1-й гвардейской танковой армией Михаил Ефимович Катуков спешил на вспомогательный пункт управления 2-го Белорусского фронта. Настроение у него превосходное. Радовался, что предстоит новая встреча с Рокоссовским, которого очень ценил и любил давно. Вспоминались бои под Москвой, Волоколамское шоссе, ушедшие в прошлое железные слова: «Стоять насмерть!»

И вот теперь, когда уж виден конец войны, он снова с Рокоссовским. Повезло!

...Маленький чистенький домик. Островерхая, под красной черепицей крыша. Ухоженный палисадник. В большой светлой комнате с широким окном в сад спартанская обстановка: стол, несколько стульев да еще большая карта, распластанная на стене.

Рокоссовский поднялся навстречу. Все такой же подтянутый, стройный, обаятельный. Крепко обнялись, расцеловались. Были рады новой встрече. Такие встречи на войне — праздник.

Усадив прибывшего, Рокоссовский, после двух-трех вопросов о здоровье, о настроении, о семейных делах и тому подобном, спросил: 

— Ну как, дружище, есть еще силенка?

Катуков доложил командующему, что его танковая армия прошла с боями от Вислы на запад, потом повернула к Балтике.

— Семьсот километров отмахали. Устали очень.

— Путь немалый, — согласился Рокоссовский. — Молодцы!

— Теперь, Константин Константинович, согласно всем инструкциям, нам надо менять масло в боевых машинах.

— Это правильно. Инструкции для того и сочиняются, чтобы их выполняли. — Словно из простого любопытства спросил: — По инструкции сколько часов полагается, чтобы сменить масло?

Вопрос вроде безобидный, но Катукову показалось, что в нем есть какой-то подтекст.

— Часов двенадцать.

— Двенадцать часов, — машинально повторил Рокоссовский. Теперь на его лице уже не было улыбки. Задумчивое, пожалуй даже грустное, выражение омрачило обычно приветливое лицо командующего фронтом.

Катуков насторожился:

— А что такое, Константин Константинович?

Рокоссовский встал, прошелся по комнате. Остановился у карты.

— Подойдите-ка сюда, дружище.

Не ожидая ничего хорошего ни для себя, ни для своих танкистов, Катуков подошел к карте.

Рокоссовский проговорил почти извиняющимся тоном:

— Вот какая история. Если гитлеровцы смогут уйти за реку, — Рокоссовский указательным пальцем провел по карте, — то они, ясное дело, там укрепятся, и нам много крови придется пролить, чтобы ликвидировать их группировку.

Катуков, взглянув на карту, сразу представил себе создавшуюся обстановку. Только немедленный мощный удар поможет избежать кровопролитных боев. И сразу же вспомнил своих измученных танкистов, машины, работающие на пределе. Нет, сейчас идти в бой невозможно. Да и по инструкции...

Проговорил хрипло:

— Увы, мы не можем...

Взглянул на командующего. Таким огорченным он Рокоссовского еще не видел. Еще раз, теперь уже более внимательно, Катуков посмотрел на карту, на тот участок на берегу реки, что указал командующий. Задумался. Рокоссовский прав. Нельзя терять времени. Ну а он, разве он не прав?!

Что же делать? Атаковать врага нельзя и не атаковать нельзя. Катуков стоял в мрачной задумчивости.

Молчал и Рокоссовский. Не торопил. Ждал. Конечно, у командующего фронтом достаточно власти, чтобы приказать. Но ему хотелось, чтобы командарм сам принял нужное решение.

Тягостная пауза. Стоят друг против друга два воина, смотрят друг другу в глаза. Все понимают: и один прав, и другой прав.

Катуков наконец махнул рукой: эх, была не была!

— Константин Константинович, дайте нам два часа. Только два часа! Менять масло в танках не будем. Подольем его и сразу же в бой!

— Откровенно говоря, я другого от гвардейцев и не ждал. — И Рокоссовский сразу же перешел к четкой и точной постановке боевой задачи: — Надо с ходу форсировать реку Лебе и захватить плацдарм на противоположном берегу.

— Будет сделано!

— Еще одна просьба. Надо обязательно овладеть вот этими двумя мостами, — показал на карте. — У вас есть самоходно-артиллерийская бригада полковника Землякова и мотоциклетный полк подполковника Мусатова. Как мне известно, части боевые. Хорошо бы им поручить выполнение этой задачи. Как вы думаете, Михаил Ефимович? Справятся они?

Катуков, отлично знавший своих командиров, поспешил подтвердить:

— Конечно справятся, товарищ командующий!

— Я так и думаю. Передайте Землякову и Мусатову, что если они захватят мосты, то я представлю их к званию Героя Советского Союза.

— Считайте, Константин Константинович, что дело сделано.

— Вот и хорошо. А уж за нарушение инструкции я отвечу сам. — И он улыбнулся широко и довольно.


Мосты были захвачены, был захвачен и плацдарм па другом берегу реки.

Несколько дней спустя командующий войсками 1-го Белорусского фронта Маршал Советского Союза Г, К. Жуков, в подчинение которого к тому времени перешла 1-я гвардейская танковая армия, вручил М. Е. Катукову вторую звезду Героя Советского Союза.

Героями Советского Союза стали В. И. Земляков и В. И. Мусатов.

Рокоссовский выполнил свое обещание.


ПЕСНЯ ИЗ СОПОТА

Поздний мартовский вечер. Притих маленький курортный городок Сопот (Цоппот), приютившийся на берегу Балтийского моря, между Гдыней и Данцигом. А только вчера наши войска ворвались в него и вели бой на его улицах.

В одном из курортных коттеджей, в самой просторной комнате, разместились сразу два военных коменданта города... Данцига — советский и польский.

Радостным и, пожалуй, характерным для тех дней нашего наступления было такое явление. Данциг еще не взят. Еще идут ожесточенные бои на подступах к городу- крепости, а коменданты города Данцига уже назначены. Уже подбирают они себе расторопных помощников, изучают карты, намечают первые мероприятия по спасению огромного древнего города, советуются, как быстрее навести в нем порядок и установить нормальную жизнь.

Никого, впрочем, это не удивляет. Все уверены: дело гитлеровского гарнизона в Данциге — табак.

В других комнатах коттеджа собралась не менее солидная компания: танкисты, автоматчики, связисты, артиллеристы...

Полным-полна коробочка! Но, как известно, в тесноте, да не в обиде. Кто спит, обняв автомат, кто закусывает свиной тушенкой, кто безбожно дымит тощими трофейными сигаретами. В углу большой гостиной привольно расположились танкисты.

Разговор, естественно, идет на животрепещущую, всех волнующую тему — Данциг.

— Как думаешь, старшой, скоро возьмем? — допытывался у своего командира заряжающий, прихлебывая из кружки чай.

— Долго с ним возиться нельзя, — рассудительно пояснял старший лейтенант, человек не очень молодой и, как видно, бывалый. — Искупаем фрицев в балтийской воде и — даешь Берлин!

— Данциг — орешек крепкий, — замечает кто-то из автоматчиков. — Слышали, Рокоссовский немцам обращение написал.

— Какое такое обращение? — заинтересовались слушатели.

— Нормальное: или руки вверх, или головой в воду!

— Складно ты, друг, загибаешь. 

Автоматчик озлился: 

— Теща пусть твоя загибает, а у меня бумага есть. В ней все напечатано.

— А ну давай! Дуй до горы, пехота!

—Могу зачитать, — охотно соглашается автоматчик.

— Давай давай, — поддержали из всех углов. — Хорошее слово уху не повредит.

— Мне замполит дал. Правильная бумага. — Откашлявшись, автоматчик начал читать:


«Маршал Рокоссовский к гарнизонам Данцига и Гдыни

Генералы, офицеры и солдаты 2-й немецкой армии! Мои войска вчера, 23 марта, заняли Цоппот и разрезали окруженную группировку на две части.

Гарнизоны Данцига и Гдыни изолированы друг от друга. Наша артиллерия обстреливает порты Данцига и Гдыни и подходы к ним с моря. Железное кольцо моих войск все теснее сжимается вокруг вас.

Ваше сопротивление в этих условиях бессмысленно и приведет лишь к вашей гибели и к гибели сотен тысяч женщин, детей и стариков.

Я предлагаю вам:

1. Немедленно прекратить сопротивление и с белыми флагами в одиночку, отделениями, взводами, ротами, батальонами и полками сдаться в плен.

2. Всем сдавшимся в плен я гарантирую жизнь и сохранение личной собственности.

Все офицеры и солдаты, которые не сложат оружие, будут уничтожены в предстоящем штурме.

Вся ответственность за гибель гражданского населения падет на ваши головы. ,

Командующий войсками 2-го Белорусского фронта

Маршал Советского Союза К. Рокоссовский.

24 марта 1945 г.»


Вот так, друг любезный, — с достоинством заключил автоматчик. А ты говоришь — загибаю.

Сильно маршал сказал: железное кольцо — и крышка!

— Как под Сталинградом, — заметил старший лейтенант-танкист. — И там Рокоссовский лишней крови не хотел.

— Что же немцы решили?

— Отказались, сукины дети. Гитлеровским генералам и своих людей не жалко.

— Хрен с ними. Будем кончать, раз человеческого обращения не понимают.

Бойцы еще раз закурили на сон грядущий, еще раз помянули Гитлера черным словом и притихли. Пора спать. Завтра подъем на зорьке.

Но еще не все успели встретиться в мирных благословенных снах с матерями, женами, ребятишками, со всем тем, что хранится, как НЗ, в солдатском сердце, как вдруг на улице послышался шум подъехавших машин, раздался окрик часового: «Стой! Кто идет?» Громкие голоса, шаги.

В комнату вошли несколько человек. Старший лейтенант-танкист хотел было уже крикнуть: «Мест нет!» — да вовремя осекся. При зыбком свете коптилки рассмотрел: приехало начальство. Вскочил и сразу увидел высокого командира с лицом вроде даже знакомым. Глянул на погоны и обмер — Маршал Советского Союза. Вот легок на помине Рокоссовский! Мелькнула догадка: к данцигским комендантам приехал.

Старший лейтенант вытянулся, отрапортовал по всей форме: 

— Товарищ Маршал Советского Союза! Танковый экипаж возвращается в свою часть из ремонта. Докладывает старший лейтенант Базанов.

— Здравствуйте, товарищи! — негромко, чтобы не разбудить спящих, проговорил Рокоссовский. — Вижу, вы не хуже курортников устроились. Перины раздобыли роскошные. Как и полагается у немцев, по всем правилам — одна снизу, другая сверху. Смотрите только блох не наберитесь.

— Немецкие блохи нашей солярки боятся как черт ладана, — вставил свое слово заряжающий.

— Да и гитлеровцы ее боятся.

— Так точно, товарищ маршал. Как и под Сталинградом.

— Вы под Сталинградом были?

— Был у вас на Донском фронте. В шестьдесят пятой армии.

— У Павла Ивановича Батова? В каких боях участвовали?

— Наш танковый полк вступил в бой на реке Россошке. Потом у Питомника. До поселка Красный Октябрь дошли.

— Раз в шестьдесят пятой были, значит, и на Курской дуге довелось воевать?

— В Понырях был.

— Как ваша фамилия?

— Гвардии старший лейтенант Базанов.

Рокоссовский обернулся, сказал кому-то стоявшему сзади, верно адъютанту: 

— Запишите! — Снова повернулся к Базанову: — Желаю вам и вашим товарищам успеха в предстоящих боях. Данциг будем штурмом брать. Ну, отдыхайте, отдыхайте, товарищи! — Протянул Базанову руку: — Успеха вам!

...Докоптив, угас огонек в снарядной гильзе. Лихой молодецкий храп огласил коттедж. Вряд ли когда приходилось ему слушать такую симфонию.

Только в темном углу, где обосновались танкисты, еще слышались приглушенные голоса.

Говорили о Рокоссовском.


Теперь, много лет спустя после войны, в польском курортном городке Сопоте ежегодно проводятся конкурсы эстрадной песни. Молодые певицы и певцы, родившиеся уже в мирные дни, выходят на эстраду и поют на разных языках разные песни: веселые и грустные, бравурно-громкие и задумчиво-лирические.

Среди миллионов советских людей, которые слушают по радио эти песни, конечно, есть и ветераны Великой Отечественной войны, участники боев за Гданьск и Гдыню. Может быть, среди них есть и те танкисты, автоматчики, артиллеристы, что с боями ворвались в Сопот и провели ночь в освобожденном городе. 

Они-то — нет сомнения! — вспомнят и шум беспокойного моря за окнами коттеджа, и мерцающий огонек снарядной гильзы, и автоматчика, с таким чувством читавшего обращение командующего войсками 2-го Белорусского фронта Рокоссовского к немецким гарнизонам Данцига и Гдыни, и высокую фигуру самого маршала, который в ту ночь так неожиданно оказался среди них...

И захочется ветеранам, чтобы вышел на эстраду певец и спел:


Майскими короткими ночами,
Отгремев, закончились бои.
Где же вы теперь, друзья-однополчане,
Боевые спутники мои?

Пусть спел бы на русском, или на польском, или на каком угодно другом языке.

Такую песню ветеран поймет на любом языке!


УТРО В ДАНЦИГЕ

Потом, после войны, его назовут, героем Гдыни и Гданьска. Потом, после войны, благодарные Народные Советы Гдыни и Гданьска присвоят маршалу Константину Рокоссовскому звание почетного гражданина этих городов.

Это будет потом.

А пока идет война. И пока Гданьск еще Данциг. Неприступной твердыней высится он на берегу Балтийского моря.


...Тот, кто видел в то утро Данциг, никогда не забудет его. В мартовской голубоватой дымке, перемешанной с дымом пожарищ и взрывов, прочерчивались фабричные трубы, тонкие шпили костелов, мрачно громоздились какие-то корпуса.

Чем ближе Данциг, тем упорней сопротивляются гитлеровцы. Вокруг города, опоясав его, лежит мощный крепостной вал. Камнебетонные доты. Железобетонные доты. Рвы. Минные поля. Колючая проволока...

Каждый дом, каждый заводской корпус — крепость. Из бухты, где прячутся в морской пелене гитлеровские крейсеры и миноносцы, с нарастающим воем — днем и ночью — несутся снаряды.

Вопреки народной поговорке, что перед смертью не надышишься, гитлеровцы пытаются на неделю, на день, на час оттянуть неизбежную расплату.

Все яростней и непреодолимей наш наступательный порыв.

— На Данциг!

— На Гдыню!

Это стремление охватило всех: пехотинцев, артиллеристов, танкистов, саперов, летчиков. Кажется, что им пронизан даже весенний воздух.

По шоссе на Данциг мчится автомашина с боеприпасами. На ее борту мелом наспех выведено: «Заслужим салют!»

Читает надпись проходящий по обочине дороги солдат, и на его лице улыбка. Знает: будет салют Москвы в честь доблестных войск 2-го Белорусского фронта!

Кричит вдогонку:

— Будет!

Тяжелые могучие танки, грозные в своем неудержимом стремлении вперед, с грохотом и лязгом на большой скорости ворвались в город. Они помчались по изогнутым средневековым улицам, по выбитым столетним камням площадей, по современному асфальту проспектов и бульваров, изрядно искореженному бомбами и снарядами.

Танки мчались мимо бесконечных мрачных складов, полыхавших синевато-багровым пламенем и густо чадивших смрадом поражения, мимо закопченных заводских и фабричных корпусов, изувеченных прямыми попаданиями, в щедрых оспинах крупнокалиберных пулеметных очередей, мимо жилых, теперь словно вымерших, островерхих домов, притаившихся в страхе.

Угрожающе приподняв раскаленные орудийные стволы, скрежеща выбеленной сталью гусениц, танки сметали со своего пути обезумевших от огня и ужаса вражеских автоматчиков, насмерть перепуганных мельтешащихся фаустников, крушили каменные завалы и чугунные ежи. Они подминали под себя противотанковые орудия с ошалевшей прислугой, обозные повозки с гривастыми и хвостастыми тяжеловозами, штабные машины, хрустевшие под ними, как спичечные коробки под сапогом.

Танки утверждали победу. Не зря на монолитной лобовой броне головной машины светились выведенные белой краской слова: «Вперед, бойцы Рокоссовского!»

Танк с призывной надписью выскочил на пристань, промчался мимо стапелей, где, словно огромные рыбы, маслено чернели тела так и не достроенных подводных лодок, и круто развернулся.

Данциг остался позади. Еще в дыму и пламени, еще в конвульсиях последнего и бесполезного сопротивления, но уже павший. Командующий 2-м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский мог докладывать Ставке, Верховному Главнокомандующему: «Данциг взят!» 

В эту минуту танк, прошедший с боями столько дорог — русских, польских, немецких, — огнем и гусеницами уничтожавший врага, встретил свою смерть. Не видимый в сером мареве Балтийского моря гитлеровский военный корабль, трусливо и поспешно уходя во тьму, дал последний залп. Один тяжелый шальной снаряд угодил в машину. Не выдержала могучая броня: брызнул горячий металл, со смертным воплем лопнули бортовые фрикционы, беспомощно и горько поник ствол орудия со сбитой набок башней.

Наши автоматчики, следовавшие за танком, бросились к машине, как бросаются сыновья на выручку к попавшему в беду отцу: ведь танк укрывал их от вражеского огня, прокладывал путь вперед, к победе. Хотя не было и малейшей надежды на то, что после такого удара уцелеет кто-нибудь из экипажа, начали открывать люк.

Быстро и бережно вынесли из машины и положили на асфальт старшего лейтенанта — командира танка. Лицо залито кровью, ноги как плети, — видно, перебиты. Командир без сознания, — пожалуй, мертв.

— Ребята, надо документы взять! — Один из бойцов наклонился над телом командира танка. С трудом расстегнул порванный окровавленный комбинезон, добрался до промасленной, пропотевшей гимнастерки и вынул из бокового нагрудного кармана пачку документов, перетянутых резинкой. Первым лежал уже почерневший от крови партийный билет. Бойцы прочли имя коммуниста: Петр Васильевич Базанов.

Все невольно посмотрели на лежащего на асфальте старшего лейтенанта. Только теперь заметили на его гимнастерке ордена и медали. И среди них — орден Ленина.

Повинуясь неясному, но непреодолимому чувству, стоявшие вокруг сняли шапки.

— Да он, братцы, вроде живой еще! — неожиданно воскликнул ближе других стоявший у тела офицера солдат. — Скорей в медсанбат надо!

К счастью, как раз подвернулся штабной «виллис». С опаской — как бы не спугнуть еще теплившуюся в израненном теле жизнь — положили командира танка на заднее сиденье. «Виллис» рванулся с места — так могли пришпоривать свои машины только фронтовые шоферы — и помчался по шоссе в Цоппот, где танкисты и автоматчики провели минувшую ночь. Водитель знал (как и положено фронтовику), что с утра там развернулся наш медсанбат.


***

В тот же день по радио был передан приказ Верховного Главнокомандующего. В нем говорилось;

«Войска 2-го Белорусского фронта завершили разгром данцигской группы немцев и сегодня, 30 марта, штурмом овладели городом и крепостью Гданьск (Данциг) — важнейшим портом и первоклассной военно-морской базой немцев на Балтийском море.

Над Гданьском поднят национальный флаг Польского государства.

В боях за город Гданьск войска фронта взяли в плен 10 000 немецких солдат и офицеров, а также захватили танков и самоходных орудий 140, полевых орудий 358, подводных лодок 45 и много другого вооружения и военного имущества».

Вечером столица нашей Родины Москва от имени Родины салютовала доблестным войскам 2-го Белорусского фронта, в том числе танкистам 1-й польской армии, овладевшим городом и крепостью Гданьск, двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий.


***

Хотя и со своей колокольни, но положительно оценил нашу победу в Данциге и Черчилль. В своем послании Объединенному комитету начальников штабов он так определил значение новой победы советских войск для английского флота:

«...захват Данцига и последующая ликвидация одной из трех основных баз подводных лодок являются новым фактором, приносящим значительное облегчение морскому министерству. Возобновление операций немецких подводных лодок в масштабах, которые они предсказывали, теперь явно невозможно...»


ХОРОШО ЖИТЬ!

Тяжело раненный в бою за Данциг командир танка гвардии старший лейтенант. Петр Васильевич Базанов лежал в армейском госпитале, разместившемся в тихом зеленом приморском немецком городке. Лежал в маленькой белой палате у раскрытого в весну окна и радовался жизни. Кроме него в палате помещалось еще двое выздоравливающих. Они уже были ходячими и целыми днями пропадали на взморье, собирали янтарь.

Почти все дни Базанов был один. Это радовало его. Хотелось спокойно, не торопясь, подумать о жизни. На фронте, на передовой, для такой роскоши не было времени.

Но о чем бы он ни думал, все равно его мысли то и дело возвращались в полк. Где-то теперь его ребята? Может быть, дошли уже до самого Берлина? А может быть, полным ходом идут к Эльбе?

Базанов сердито выругался:

— Проклятый немецкий крейсер! Невовремя ударил по танку из своей длинноносой дуры. Ни дна тебе, ни покрышки!

Впрочем, на дно тот немецкий крейсер, верно, уже отправился.

...В распахнутые окна госпитальной палаты врывается птичий гомон и неумолчный — днем и ночью — шум моря. Гигантские ели, окружившие госпиталь, стоят торжественные и величественные, как патриархи в полном облачении, и шум их вершин сливается с шумом моря.

Над елями, над морем, над маленьким курортным городком синеет отдыхающее небо.

В такие дни невольно вспоминаешь и взвешиваешь всю свою жизнь. Встает она перед мысленным взором в новом, необычном свете, очищенная от мелочей и случайностей.

...Серые бескрайние степи Монголии. Редкий колючий кустарник, испепеленные жарой травы, белесое, словно выцветшее солнце. Затерявшаяся среди песков неведомая река с чудным нерусским названием.

Халхин-Гол!

Первая встреча с врагом. Первый бой. Его танк, подымая песчаный смерч, несся на врага. Гусеницы давили вражеских солдат, крушили технику. Разъяренный танк с ходу ворвался на артиллерийские позиции японцев.

Прямое попадание японского снаряда остановило продвижение танка. Задымил двигатель, кровь залила глаза.

Первый в жизни военный госпиталь. Белый туман операционной. Белые стены, белые халаты, белые простыни... Долго колдовали хирурги над его телом, распростертым на операционном столе. Резали, штопали, кололи шприцами, переливали кровь...

Кто безошибочно, с аптекарской точностью, может определить, что именно сыграло главную роль в исцелении танкиста: искусство врачей, таблетки и микстуры или молодая жизненная сила, наполнявшая его израненное тело?

Как бы там ни было, но дело пошло на поправку.

— Будет жить!

И он жил. Выздоровел. Вернулся в свою часть. Получил правительственную награду — орден Ленина.

Получил и новый танк. Бои на Халхин-Голе уже закончились, потекли дни, наполненные боевой и политической учебой. Готовились. Знали: воевать еще придется. Правда, враг — тот, что был на востоке, — получив отпор, уполз за границу. Но на западе поднимается новый враг. Наглый. Агрессивный. Гитлер.

В те дни секретарь партбюро полка часто беседовал с молодым героем танкистом. Интересовался, откуда тот родом, где учился, где работал...

Однажды спросил:

— Как смотрите, товарищ Базанов, на вступление в ряды партии?

— А достоин ли я?

— Считаю, что достойны. Родом вы из семьи потомственных питерских пролетариев, комсомолец, отличный воин, орденоносец, кровью своей доказали верность Родине. — Посоветовал: — Оформляйте документы. Рекомендацию я дам.

Прошло немного времени, и танкист Петр Базанов стал коммунистом.

Отслужив положенный срок в Красной Армии, он уволился в запас и уехал в Ленинград.

Путь для демобилизованного танкиста был ясен. Кировский завод строил танки. Базанов поступил на работу в тот цех, где создавались новые машины для Красной Армии. Стал испытателем танков.

Хорошая, интересная, нужная работа. Было такое ощущение, что и здесь, в заводских корпусах, продолжается его армейская служба. Каждый раз, садясь в новую машину, он чувствовал себя танкистом, воином. Знал: в грозный час поведет могучий танк в бой с врагом.

Такой час настал. Как черная лавина обрушилась война. Еще вчера мирный город сразу как бы повзрослел, насторожился, принял прифронтовой вид.

Когда стали поговаривать о возможной эвакуации цехов завода в глубь страны, на восток, Базанов бросился в партком:

— Я танкист. Я имею боевой опыт. Бил японских самураев. Мое место на фронте, а не в тылу. Прошу!

— У тебя броня. Ты заводу нужен.

— Мне броня нужна не бумажная, настоящая. Понимаете: на-сто-ящая! Танковая!

Базанову объяснили ясно и безапелляционно:

— Ты не только танкист, ты в первую очередь коммунист. Понятно? А раз ты коммунист, то будешь работать там, куда пошлет тебя партия. Усвоил?

Надо было как в кулак зажать живое протестующее сердце, сжать зубы, чтоб язык не сболтнул то, что на уме... А тут еще почти каждое утро будто обухом по голове: «После ожесточенных боев наши войска оставили...»

Осенью вместе с эвакуировавшимися цехами Петр Базанов уехал из Ленинграда. Невыносимо было покидать родной город в черное для него время. Понимал — надо, а на сердце тяжесть, словно оставляешь в беде родную мать.

Седьмого ноября эшелон остановился на маленькой железнодорожной станции за Уральским хребтом. Тысячи километров отсюда до фронта, но и здесь чувствуется дыхание войны. Составы, составы, составы... Одни уходят на восток, в них эвакуированные жители прифронтовых городов и сел, станки и другое оборудование перебазирующихся заводов и фабрик. Другие идут на запад, к фронту, в них танки, орудия, бойцы...

Базанов вышел на перрон набрать кипятку, узнать новости. У черной трубы репродуктора увидел молчаливую толпу. Сразу ясно: передают что-то важное,

Бросился в самую гущу: 

— Что случилось? Кто выступает? 

На него зашикали:

— Помолчи, друг.

Тогда он пробрался поближе к репродуктору и услышал:

— Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков....

Снова, словно придавленное броневой плитой, заныло сердце. Разве не прямо к нему, к коммунисту и потомственному русскому рабочему, обращены эти слова?

...Разместились эвакуированные цеха на новом месте, снова начали выпускать боевые машины, снова их испытывал и благословлял на битву с врагом Петр Базанов. В сердце же одна мечта: на фронт, только на фронт!

Писал рапорты, просьбы, заявления... В партком, в райком, в военкомат...

Однажды после шестнадцатичасовой смены, поздней ночью, проходя мимо парткома, Базанов увидел свет в кабинете секретаря. Зашел. Секретарь, против обыкновения, был один. Сидел, задумавшись, за столом, на котором лежала газета с последними сообщениями с фронтов.

— Опять пришел? — не очень гостеприимно встретил он Базанова.

— Опять. Куда ж мне идти?

— Спать иди. Верно, с семи утра работал?

— С семи.

— Вот и шел бы отдыхать. Лица на тебе нет.

— Какой тут сон, когда душа не на месте...

— Душа, душа! — взорвался секретарь. — Только у тебя одного душа и есть, а у других цыплячий пар? Так, что ли? Ты думаешь, мне в тылу весело сидеть? Не могу в глаза работницам смотреть, которые на мужей похоронки получили. Так и жду, что какая-нибудь скажет: вот ты здесь за Уральскими горами укрылся от войны, а мой голову на поле боя сложил.

Секретарь замолчал. Сидел, тяжело навалившись па стол, взгляд темный, тоскливый.

После паузы снова заговорил:

— Я всю гражданскую войну на фронте был. Не танкист, правда, как ты, пехотинец, но и Колчака бил, и Врангеля, и белополяков. Орден Красного Знамени сам Михаил Иванович Калинин вручил. А теперь, когда на Родину беда такая навалилась, с вами, чертями, должен воевать. Думаешь, легко? В обком я писал и в ЦК писал. Сказали: сиди там, где сидишь, выполняй работу, которую тебе партия доверила. Ясно? Вот я и тебе так говорю: работай на заводе по-фронтовому, считай свой труд выполнением боевой задачи. Так требует от нас партия. И мы выполним свой партийный долг. А фронт, думаю, от нас не уйдет. Война вон как размахнулась — от моря до моря и в самую середку. Нет, войны нам с тобой еще хватит. Одним словом: терпи, казак, атаманом будешь! Я имею в виду — фронтовиком. Ясно?

— Ясно!

Шли дни и ночи, наполненные трудом. Уже наступило лето сорок второго года. После победы под Москвой с фронта снова начали приходить жестокие вести: немцы рванулись на юг, потянулись к Кавказу, к Волге.

К тому времени секретарь парткома (добился-таки своего!) уже уехал на фронт, и Петр Базанов с новой силой стал штурмовать вышестоящие инстанции: «Пошлите в действующую армию!»

Надоел ли он со своими бесчисленными рапортами и заявлениями, или заставила военная обстановка, но сбылось наконец предсказание секретаря парткома: «Терпи, казак, атаманом будешь!» — вняло начальство просьбам Базанова. Вызвали его в военкомат, направили в танковую часть:

— Поезжай, воюй, танкист. Бей фашистов!

Базанову повезло. Он попал на главное в те тяжелые дни направление войны — под Сталинград. Навсегда запомнил первое свое в этой войне танковое, сражение. Снова, как тогда на Халхин-Голе, шел его танк, поднимая смерч, только теперь не песчаный, а снежный, шел, круша вражеские заслоны, огнем и гусеницами уничтожая врага. 

Перед решающими боями, когда надо было во что бы то ни стало отразить контратаки гитлеровских войск, рвавшихся на выручку своей окруженной в Сталинграде армии, заместитель командира полка по политической части собрал коммунистов — командиров танковых экипажей;

— Все вы коммунисты, и партия ждет от вас умелых, решительных действий, мужества и боевого мастерства. Будьте примером для всех бойцов!

Базанов не был мастером произносить большие речи. Сказал коротко:

— В моем экипаже все члены партии. На своем танке мы написали одно слово: «Вперед!» Мы будем идти только вперед!

Крепка танковая броня. Еще крепче слово танкистов. Машина Базанова с гордым словом «Вперед!» на борту прорвалась на площадь, к тому зданию, в подвале которого сидел перепуганный фельдмаршал Паулюс...

...А война продолжалась. От Сталинграда под Орел, потом в Белоруссию, к границам Польши. Танк с одним словом, начертанным на лобовой броне: «Вперед!» — с коммунистическим экипажем на борту освобождал родную землю.

Так они дошли до Нарева. Там, у самого берега, на высотке, еще раз был подбит танк Базанова. Из-за бугра неожиданно ударила вражеская противотанковая пушка. Мимо! Танк рванулся вперед и в сторону. Еще выстрел. Опять мимо!

— Счастлив наш бог, командир! — прохрипел механик-водитель.

И ошибся. Третий снаряд угодил в танк.

Машина остановилась. Надо было выйти из танка и посмотреть, что за повреждение. Это обычно делал сам командир танка. Но как выйдешь, когда гитлеровцы непрерывно обстреливают остановившийся танк?

Но он командир. Надо спасать экипаж, машину. Под вражеским огнем Базанов вышел из танка, исправил повреждение.

«Правильно, счастлив мой бог! — мысленно повторил Базанов только что услышанное изречение. — Мины-то все мимо».

И тоже ошибся. В последнюю секунду, когда он уже потянулся к люку, осколок вражеской мины нашел цель, Петр Базанов упал возле своего танка. 

Снова госпиталь, снова белые халаты, белые простыни. Снова есть работенка фронтовым хирургам. Снова подлатали, выходили.

Но на теле танкиста насчитывалось столько больших и малых рубцов, заживших и еще не заживших ран, что госпитальное начальство не колеблясь вынесло решение: «Демобилизация. Инвалидность. В тыл!»

Но как уедешь в тыл, когда твой танковый полк уже стоит у ворот Восточной Пруссии? Столько воевал, столько было боев, столько пролил крови, а в Германии не побывал, не почувствовал удовлетворения от того, что гусеницы твоего танка полосуют вражескую землю. Нет, в тыл ему сейчас нельзя!

Теперь он не требовал, не стучал костылями об пол, не ругал медицину по всей восходящей линии. Теперь он упрашивал:

— Мне бы только поехать с товарищами попрощаться, адреса взять, фотокарточками обменяться. Сколько провоевали вместе, одной смерти в глаза смотрели. В полк позарез нужно. Будь человеком, товарищ начальник!

Уговорил! Не выдержали врачи его натиска.

В свой полк Петр Базанов вернулся из госпиталя, когда войска 2-го Белорусского фронта ворвались в Восточную Пруссию.

Окружили его знакомые ребята, поздравили с возвращением, засыпали вопросами:

— Как отдыхалось на госпитальных хлебах?

— Не надоело ли пялить глаза на медсестричек?

И поделились новостью:

— Знаешь, кто теперь нашим фронтом командует?

— Свято место пусто не бывает.

— Верно. А все же кто командует?

— Нашли какого-нибудь генерала.

— Бери выше!

— Маршала?

— Маршала! Да еще какого!

— Не томи!

— Рокоссовского!

— Вот здорово! — обрадовался Базанов. — Я ведь у него и под Сталинградом был, и под Орлом, и в Белоруссии.

— Одним словом, друзья! — смеялись танкисты. — Веселая жизнь у нас теперь будет. — И доложили: — Мы теперь на танке к слову «Вперед!» еще парочку добавили: «Вперед, бойцы Рокоссовского!» Звучит?

— Еще как! С таким командующим в хвосте плестись не будем.


Восточная Пруссия! Узкие кривые переулки маленьких городков. Дома под красной черепицей, разметанной взрывной волной. Белые полотенца и наволочки, свисающие с окон и с балконов. Добротными кулацкими стенами огороженные хозяйственные дворы деревенских поместий. Рощи с ухоженными, верно, двадцать раз пересчитанными деревьями. Темный кирпич средневековых кирх. Мадонны с откормленными голыми младенцами на руках. Рев одномастных — белые с черным — недоенных коров... 

Так вот какая ты, Восточная Пруссия! Логово...

Танковый полк, в строю которого была и машина гвардии старшего лейтенанта Петра Базанова, с боями прошел всю Восточную Пруссию и вышел к Балтийскому морю в районе курортного городка Цоппот. На песчаном морском пляже окатили танкисты холодной балтийской водой, как загнанную лошадь, свою машину. Подновили белой краской надпись на лобовой броне. Слова «Вперед, бойцы Рокоссовского!» засветились еще призывнее.

Со смехом и прибаутками выпили по глотку морской воды. Горькая, противная дрянь.

— Хуже самогона, — определил заряжающий Борисенко. 

И так до последнего боя в Данциге. И надо же было тому шальному, может быть последнему, снаряду угодить в его машину! 

...Лежит Петр Базанов на госпитальной койке и думу думает. Не беда, что его так поковеркало. Затянутся раны. Только уж очень хочется хоть одним глазком глянуть на своих ребят-танкистов, узнать, где они и как они...

Вдруг засуетился госпитальный — постоянный и переменный — люд. Заметались сестры, забегали санитарки, наводя чистоту и порядок. Невольно приободрились и как-то даже подтянулись, по мере возможности, раненые. Сам начальник госпиталя, пожилой, грузный, седой полковник медицинской службы, с профессорскими очками в золотой оправе, обошел все палаты, заглянул во все углы.

Зашел он и в палату, где лежал Базанов.

— Ну, Петр Васильевич, можно скоро и домой. В Ленинград литер выписывать?

— В Ленинград я, конечно, поеду — родная земля. Но прежде мне в полк надо.

— Да что тебе в полку делать? Ты по чистой из армии уйдешь. Крови в боях, не в госпитале будь сказано, доброе ведро пролил. Или, может, еще не все награды получил? — улыбнулся начальник.

— Наград мне хватит. В полк все же поеду. Там моя семья. Другой пока не обзавелся.

Полковник помрачнел, потухли за стеклами очков глаза. Проговорил внезапно осипшим голосом:

— И у меня семьи нет. В Киеве погибла. От одной бомбы. Жена, дочь и внуки.

Отвернулся и неуклюже, ссутулившись, пошел к двери, Не годится ему, начальнику госпиталя и хирургу, раскисать на глазах у раненых.

Когда начальник ушел, однопалатник Базанова, ефрейтор со знаменитой фамилией Сагайдачный, не без основания заключил:

— Мабуть, дуже велыке начальство в госпиталь приидэ. Шось воны вси забигалы, як попы на пасху?

Не ошибся Сагайдачный. К вечеру по всем палатам, как по радио, разнеслась новость: маршал Рокоссовский приехал!

Базанов разволновался не на шутку. Зайдет ли маршал в их палату? А если зайдет, то узнает ли его? Глупость! Конечно, не узнает. Сколько таких, как он, за день мельтешит перед глазами командующего? Если всех запоминать, то и двенадцати миллионов или миллиардов нервных клеток в мозгу не хватит.

Минуты неопределенности и ожидания тянули жилы из тела. Прислушивался к голосам и шагам в коридоре: идут... прошли мимо... нет, кажется, идут... прошли...

Дождался. Дверь отворилась. Вошел начальник госпиталя, поблескивая очками, а за ним в белых незастегнутых кургузых халатах вошли Рокоссовский и еще какие-то генералы.

— Здравствуйте, товарищи!

— Здравия желаем, товарищ маршал! — нестройно, но бодро, даже весело, ответили раненые.

— Как самочувствие? На поправку дело идет? — обратился Рокоссовский ко всем троим.

И тут произошло то, чего так хотел Базанов и совсем не верил, что это может произойти. Рокоссовский подошел к его койке и, всматриваясь в лицо, неуверенно проговорил:

— Кажется, мы уже встречались?..

— Так точно, товарищ маршал, — как можно бодрее проговорил Базанов. Почти задохнувшись, уточнил: — В Цоппоте.

— Танкист? — улыбнулся Рокоссовский, довольный, что память его не подвела, что он вспомнил ту ночь в Цоппоте и разговор с танкистами.

— Так точно, товарищ маршал? Танкист.

Рокоссовский обернулся и что-то тихо спросил у стоявшего

сзади адъютанта. Тот быстро полистал свой блокнот, доложил: 

— Базанов!

Рокоссовский ближе подошел к койке Базанова:

— Вы хорошо служили Родине, товарищ Базанов, и еще послужите. Я уверен.

— Крови он много потерял, а так молодец, — почтительно вставил свое слово начальник госпиталя.

— Кровь — дело наживное, — улыбнулся маршал. — По своему опыту знаю. Главное же в советском человеке — боевой дух. А дух у товарища Базанова правильный. Бойцовский. Выдюжит.

— Постараюсь, товарищ маршал! — Бледное лицо танкиста оживилось: — Буду стараться!

...Ушел маршал Рокоссовский и сопровождающие его генералы и офицеры. Снова тихо и спокойно в палате. Лежит на спине раненый танкист, и слабая улыбка, с которой он отвечал командующему, все еще светится на его лице.

Хорошо жить! Даже если в жилах не так уж много крови, да и та наполовину от щедрот медиков и доноров. Прав маршал Рокоссовский: кровь — дело наживное. Главное, чтобы она вся до последней капли принадлежала твоему народу.

Хорошо, черт побери, жить на белом свете!


ТРОЕ И ОДНА

Ранним апрельским утром на берегу реки стояли трое и смотрели на застывшую водную гладь, еще укрытую сонной туманной дымкой. Река была широкая, и ее далекий западный берег почти не просматривался.

Все трое, смотревшие на реку, военные. Один — высокий мужчина лет пятидесяти с озабоченным взглядом. Второй — совсем еще молодой, лет двадцати с небольшим, крепкий, коренастый. На его широком лице привычная добродушная улыбка. Третий — средних лет, худощавый, белесый.

Это были: командующий 2-м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза Константин Константинович

Рокоссовский, младший сержант Василий Андреевич Зверев, командир минометного расчета Тихон Иванович Неклюдов. Стояли они на берегу в разных местах и не могли видеть друг друга.

Не одни они были на речном берегу в то памятное утро. Сотни тысяч глаз смотрели на реку в то апрельское утро. Смотрели генералы и офицеры, сержанты и рядовые, смотрели артиллеристы и танкисты, саперы и автоматчики, политработники и медики... Знали: это последнее тихое утро на берегу Одера.

В то утро стояли на берегу и десятки тысяч орудий, минометов, пулеметов... Была среди них и 76-миллиметровая пушка под номером 520.


***

Наблюдательный пункт был выбран удачно, и, хотя он скрывался в невысоком ельнике, подступившем к самой воде, обзор открывался отличный. Завтра, в такое же раннее апрельское утро, начнется артиллерийская подготовка. Три общевойсковые армии — десятки тысяч воинов — приступят к форсированию Одера. Все готово, учтено, предусмотрено. 

Но командующий фронтом Маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский взволнован и озабочен. Уж слишком трудная и сложная задача стоит перед войсками фронта. По сути дела, надо форсировать не одну, а две крупные реки — Ост-Одер и Вест-Одер. Между ними заболоченная пойма. На пять-шесть километров в ширину протянулась причудливая комбинация речных рукавов и заболоченного мелководья, словно специально придуманная природой для того, чтобы задержать советские войска. Из всех рек, которые довелось форсировать маршалу в этой уже заканчивающейся войне, Одер — самая трудная.

Гитлеровские главари назвали Одер рекой немецкой судьбы. С Одером они связывали свой последние надежды. Не удержат немецкие войска русских на одерском рубеже — и война проиграна окончательно.

Константин Константинович Рокоссовский внимательно изучил все данные разведки. Сведения, ею добытые, были огорчительны: гитлеровцы превратили западный берег Одера в мощный оборонительный рубеж. Основная полоса обороны протянулась в глубину на десять километров. Она состоит, как правило, из трех позиций. Каждая позиция — две или даже три сплошные траншеи. Отрыты ячейки для стрелков и пулеметчиков.

За первой полосой обороны идет вторая, за второй — третья. Траншеи, доты, дзоты... На пространстве до сорока километров в глубину все населенные пункты немцы превратили в опорные пункты обороны. Бетон, железо, земляные валы, проволока, мины...

Подготовились старательно, со всей хваленой немецкой основательностью и добротностью.

Наши войска к форсированию Одера тоже готовились тщательно и скрытно. К берегу по ночам по лесным путаным дорогам подвозили понтоны, лодки, катера, лесоматериалы для сооружения причалов, мостов, плотов. В низких заболоченных местах прокладывали гати. По ним вереницей шли грузовики с боеприпасами.

По ночам разведчики вплавь переправлялись на западный ощетинившийся берег Ост-Одера, добывали необходимые сведения о противнике, о его опорных пунктах, тащили на наш берег трясущихся от страха и от холодного купания «языков».

Командиры и политработники всех степеней и рангов день и ночь среди бойцов: готовили к трудному испытанию. Впрочем, бойцы все отлично понимали. За их плечами уже были десятки переправ, богатый боевой опыт.

Рокоссовский знал: все готово.

И все же...

Разве можно приучить сердце, чтобы оно билось спокойно, если завтра бой?

...По существу, бой начался еще ночью. Бомбардировочная авиация 4-й воздушной армии, в том числе и женский авиационный полк ночных бомбардировщиков, обрушила на вражеские позиции тысячи бомб. С рассветом заговорила артиллерия. Сорок пять минут продолжалась артиллерийская подготовка. Сорок пять минут наши пушкари неистово молотили оборону врага. Тем временем под прикрытием дымовых завес пехота начала спускать на воду все наплавные средства, переправляться на пойму.

Заработали паромы. К вражескому берегу устремились сотни лодок и плотов. Передовые подразделения под минометным и пулеметным огнем уцепились за обрывистый берег, окопались. Теперь уже на западном берегу шел ожесточенный бой. Враг непрерывно бросался в контратаки.

Константин Константинович Рокоссовский наблюдал, как инженерные части быстро и споро наводят первые понтонные переправы. Теперь дело пойдет живей!

Главный удар командующий 2-м Белорусским фронтом наносил силами трех общевойсковых армий. Первой начала форсирование Одера 65-я армия, и Рокоссовский поехал на НП Павла Ивановича Батова. Дела здесь шли хорошо. Командарм за несколько часов успел высадить на западный берег Одера и минометы, и пулеметы, и даже 45-миллиметровые пушки. Схватки шли ожесточенные, но чувствовалось, что врагу уже не удастся сбросить солдат Батова в реку.

Рокоссовский был рад за командарма:

— Хорошо, Павел Иванович! Красиво начали!

К середине дня войска генерала Батова заняли плацдарм — свыше 6 километров шириной и до 1,5 километра глубиной. Не жирно, но можно развивать успех.

За 65-ю армию Рокоссовский теперь был спокоен и направился на НП командующего 70-й армией. Здесь форсирование проходило менее успешно. Браг оказал жестокое сопротивление. Артиллеристы не смогли сразу подавить опорный пункт немцев. И он теперь не давал нашим воинам возможности захватить дамбу, использовать ее для переброски на западный берег тяжелой техники.

Командарм В. С. Попов нервничал. Рокоссовский спокойно дал указания, как лучше организовать дело, чтобы подавить вражеский опорный пункт. Ободренные артиллеристы усилили огонь. На следующий день главные силы 70-й армии начали развивать успех передовых подразделений.

Ночью, знакомясь с донесениями, Рокоссовский с тревогой увидел, что почти не продвигается 49-я армия.

Что случилось?

К рассвету командующий уже был па НП генерала Гришина. Оказалось, что армейская разведка подвела и командарма 49, и всю армию. Один из многочисленных каналов разведка приняла за основное русло Вест-Одера, так об этом было сказано и артиллеристам. Те открыли сокрушительный огонь по местности, где почти не было опорных пунктов врага. А когда подразделения армии начали форсирование, то их встретил ожесточенный огонь уцелевших фашистских опорных пунктов. Наступление армии застопорилось.

Разобравшись в создавшейся обстановке, Рокоссовский приказал:

— Наступление прекратить. Уточнить расположение немецких опорных пунктов на западном берегу Одера и утром подавить их. Только после этого армия снова должна начать форсирование.

Ошибка была досадная. Она еще раз показала, как тщательно надо проверять разведывательные данные и изучать силы противника.


Донесения из 65-й армии продолжали радовать. Там уже навели две шестнадцатитонные паромные переправы, и теперь на западный берег Одера устремился все нарастающий поток пехотинцев, минометов, пушек. Рокоссовский решил собственными глазами увидеть, как идет переправа.

Поехал на НП командарма 65. Усталый, побледневший и даже похудевший Батов был охвачен азартом наступления.

— Хорошо воюете, Павел Иванович! — одобрил Рокоссовский действия командующего армией.

С наблюдательного пункта армии хорошо была видна вся грандиозная панорама боя. Хотя огонь противник вел еще очень сильный и Одер то там, то здесь вскипал от разрывов снарядов и мин, но но паромным переправам, по понтонным мостам, на лодках, плотах и еще бог весть на чем на западный берег стремились бойцы 65-й.

— Красивая картина, — не отрываясь от бинокля, проговорил Рокоссовский.

— Смотрите, смотрите, Константин Константинович! — вскричал Батов. — Немец танки пустил.

Действительно, с НП было отчетливо видно, как на узкий плацдарм, захваченный на западном берегу нашими солдатами, поползли немецкие танки.

— Не сбросят? — вопросительно посмотрел на командарма Рокоссовский.

— Не должны. Там уже есть и наши пушки, и самоходные установки.

Батов не ошибся. Вспыхнул один немецкий танк, потом второй, третий... Остальные повернули и скрылись за высоткой.

— Молодцы! — весело заметил Рокоссовский. — Передайте, Павел Иванович, мою благодарность всем героям десантникам.

Спустившись по тропинке, петлявшей в прибрежных кустах, Рокоссовский подошел к саперам, которые наводили понтонную переправу. По грудь в ледяной воде, они умело орудовали возле черных огромных понтонов, У Рокоссовского даже мурашки поползли по спине при виде ледяной купели, хотя сам он любил воду, неплохо плавал. Снова подумал: нет в мире такого солдата, как наш русский солдат!


Спустя много лет, вспоминая войну, Рокоссовский напишет:

«Бои были тяжелые, люди дрались геройски. Упорство, взаимная выручка и страстное стремление победить помогали им... Каждую секунду им грозила смерть, но люди понимали свой солдатский долг...

Долг для них был превыше всего!»


Уже начало темнеть, и адъютант все чаще поглядывал на маршала: пора бы вернуться на свой КП и пообедать. Но Рокоссовский решил остаться на НП 65-й армии.

Воздушная разведка обнаружила, что враг подбрасывает свежие силы, которые, как видно, направлялись на защиту Берлина, а теперь получили новое задание: отстоять одерский рубеж. Значит, завтра тоже будет горячий день.

Но теперь Рокоссовский был спокоен. Дело идет на лад. С каждым часом на западном берегу Одера становится все больше и больше наших солдат и боевой техники. Теперь никакая сила не сбросит их в Одер!


***

Младший сержант Василий Зверев тоже с интересом смотрел на Одер в то апрельское утро накануне форсирования. Одер был широк, куда шире Оки. Но разве можно его сравнить с родной русской красавицей? Да и вообще рязанские родные места не сравнишь со здешними.

...Когда в роте заходила речь о том, какое место нашей страны самое лучшее, то каждый, естественно, хвалил свой родной край. Василий Зверев всегда говорил с гордостью:

— А я рязанский!

Рязанщина! И в памяти Василия вставали цветущие молодые колхозные сады, новые, смолой пахнущие срубы изб. А на просторных землях, сменяя друг друга по времени года, идут трактора, сеялки, комбайны.

В шестнадцать лет он стал колхозным бригадиром. Потом, изучив трактор, начал пахать, косить, убирать хлеб. В родной деревне Большое Кушуново уважали молодого тракториста.

В дни, когда к нашей западной границе скрытно ползли фашистские танки, когда в приграничных лесах сосредоточивались орудия и пехота, когда заправлялись вражеские самолеты и подвешивались смертоносные бомбы, — в те дни молодой рязанский тракторист Василий Зверев был занят мирным делом: пахал колхозную землю, готовил новый урожай. Исправно работал его трактор с заводской маркой «СТЗ». Сидя за рулем, тракторист с любовью думал о знаменитом городе на Волге, где делают такие безотказные надежные машины для колхозных полей.

Он еще не мог тогда знать, что ему придется защищать Сталинград, лежать в снегу с бронебойкой в руках, преграждая путь вражеским танкам к полуразрушенным корпусам Сталинградского тракторного завода.

В дни Сталинградской битвы молодой солдат Зверев стал комсомольцем. На самых опасных участках бывший тракторист Василий Зверев проявлял отвагу, решительность, сноровку.

В одном бою он был ранен. Ему предложили идти на перевязочный пункт, но Василий отказался:

— Я рязанский. У нас жилы крепкие.

Во время другого боя на рубеж, который обороняло отделение бронебойщиков Василия Зверева, ринулись фашистские танки. Вражеские машины мчались на горстку бойцов, поливая их огнем пулеметов и орудий, грозя раздавить гусеницами. 

Бойцы с тревогой смотрели на командира: что делать? Комсомолец Василий Зверев, подпустив вражеские танки поближе, открыл огонь. Повели огонь и другие бойцы. Начали гореть и взрываться фашистские машины. Шесть танков с белыми крестами уничтожили в жаркой схватке бронебойщики.

В этом бою Василий Зверев был снова ранен. Но рязанские его жилы и впрямь оказались крепкими. Выдюжил. Снова вернулся в строй.

Его путь от Сталинграда до Одера: Орел, Минск, Данциг... Он перешагнул Сож, Десну, Днепр, Березину, Нарев, Вислу. Форсирование рек стало его новой военной специальностью. Теперь он работал мотористом на катере.

...Вот и сейчас Василий Зверев на Одере со своим катером. Завывают мины и снаряды, визжат осколки, бурунами вскипает темная вода. Сквозь завесу огня к вражескому берегу пробивается его катер, тянет плоты с десантниками.

Один, второй, третий рейс... Без отдыха водит свой катер моторист Василий Зверев, обеспечивает переправу наших войск через последний водный рубеж, отделяющий нас от победы, — через реку Одер.

Во время одного рейса осколок вражеского снаряда вывел из строя мотор катера. Катер начал тонуть. Что делать? Прыгнуть в воду и постараться доплыть до берега, спастись?

Трудно, но можно. А плот с десантниками и оружием? Как они? Кто будет доставлять подкрепление нашим солдатам на том берегу, если катер потонет? Значит, надо спасать катер. Но как? Он на середине реки. Гитлеровцы хорошо видят беспомощный, неуправляемый катер и ведут по нему прицельный огонь. Вокруг рвутся мины и снаряды, взвизгивают пули.

И Зверев решает починить мотор.

Василий Зверев взялся за инструменты. Теперь он не обращал внимания на близкие разрывы мин, на осколки, на пули. Все это уже не имело для него значения. Знал одно: он должен отремонтировать катер или умереть.

И он отремонтировал катер. Снова заревел мотор, снова Василий потянул плоты с десантниками на западный берег Одера.

Бой продолжался.


* * *

Минометный расчет Тихона Ивановича Неклюдова одним из первых форсировал Ост-Одер и занял огневые позиции на дамбе. Проносились над головой мины и шлепались рядом на болотистой пойме. От пулеметных очередей и осколков вскипала холодная гладь реки. Предстояло под огнем врага форсировать еще один рукав Одера и выйти на его западный берег.

Командир расчета Тихон Неклюдов стоял у своего миномета. С ним он прошел сквозь огонь и дым многих сражений.

Остался последний рубеж, последняя река. За нею была долгожданная, выстраданная, добытая в жестоких боях победа.

И вот здесь, на дамбе, между двумя рукавами Одера, погиб Тихон Неклюдов. Пал, сраженный осколком, у своего миномета,

Когда утих обстрел, товарищи перевезли тело погибшего командира расчета на восточный берег реки.

— Все же будет ближе к России, — сказал старшина роты, выбирая место для могилы. Сняв пилотки, опустили бойцы в могилу тело товарища.

А на переправе продолжался бой. Гремели орудия, минометы, в воздухе проносились штурмовики. Словно вся мощь нашего оружия отдавала салют павшему воину-герою.

Ушли войска на запад, к Эльбе. Осталась на берегу Одера могила. Отсюда, с пологого холма, видна широко, на многие километры, раскинувшаяся река, зеленые луга, чужой город на горизонте.

Могила простая, солдатская. Небольшой холмик порыжевшей от солнца земли, аккуратно обложенный ровными квадратиками дерна. Букет цветов, уже увядших, но сохранивших еще печальную, трогательную прелесть.

Над могилой надпись:

«Здесь похоронен минометчик Тихон Иванович Неклюдов, кавалер орденов Славы III степени, Отечественной войны I степени и медали «За отвагу».

Вечная слава герою, павшему в бою за свободу и независимость нашей Родины!» 

Подойдет боец. Прочтет надпись, посмотрит на реку, где исковерканными громадами свисают в воду пролеты моста, на луга с черными пятнами недавних разрывов, вспомнит отшумевшие бои, дальние походы...

Снимет боец пилотку, поправит на могиле смытый дождем кусок дерна и пойдет своей дорогой, унося в душе память и благодарность к незнакомому, но близкому и родному человеку, навсегда оставшемуся в чужой земле вдали от Родины, за которую он отдал свою жизнь.


* * *

76-миллиметровая пушка под номером 520 прибыла с Урала на Западный фронт осенью сорок первого года. Везли ее на открытой железнодорожной платформе, и осенний, как водится, косой и холодный дождь щедро хлестал по темно-зеленому продолговатому ее туловищу.

Разгружали железнодорожный состав, на котором привезли пушку, ночью на платформе Московской окружной железной дороги, в темноте, под неистовый лай зениток и всплески прожекторов — был очередной налет гитлеровской авиации.

И покатилась пушка по темному Волоколамскому шоссе на фронт, на передовую.

К генералу Рокоссовскому!

Первым командиром пушки был сержант Федор Зимин. С уважением смотрел он на новенькую пушку, по- хозяйски охаживал ее со всех сторон:

— Повоюем, пушечка-душечка!

Но недолго пришлось расчету любоваться своей «уралочкой».

...Шесть средних фашистских танков внезапно подошли к нашей батарее с тыла.

Командир приказал:

— Развернуть орудие! Приготовиться!

Вражеские танки были уже на расстоянии пятидесяти метров, когда наводчик Слюсарь по команде командира сделал первый выстрел. За ним последовал второй, третий... Меткие, точные, в цель! Два вражеских танка завертелись на месте, запылали. Остальные повернули назад.

Так начался боевой путь пушки номер 520.

Много работы было у «уралочки». Расчет орудия бил по открытым и закрытым целям, разрушал мосты, дороги, переправы, уничтожал дзоты, технику, обозы врага и его живую силу. Но и сам терял своих людей — одного за другим. Навечно записаны в историю полка имена артиллеристов, воевавших в расчете орудия.

На многих участках Западного, а потом 2-го Белорусского фронтов побывала пушка номер 520. Многие сотни километров прошло орудие на запад, сметая гитлеровцев с лица земли.


Весной сорок пятого года пушку номер 520 можно было видеть на берегу Одера. Подойди почти вплотную к опушке леса и не заметишь, что в двух шагах, искусно замаскированные, стоят 76-миллиметровые орудия.

Одно из них, щедро смазанное, вычищенное, заботливо окопанное, имело такой вид, словно недавно выпущено с завода. Но вглядишься внимательней и заметишь: вот заплата на щите, вот одна вмятина, вторая...

Орудие номер 520.

Молодые артиллеристы были в расчете пушки: и наводчик ефрейтор Иван Сидоров, и заряжающий рядовой Андрей Пасенко... Но остался в строю и старый артиллерийский мастер сержант Иван Тимофеевич Подболотов. С московской осени заботливо ухаживает он за орудиями батареи.

— Жива еще старушка, Иван Тимофеевич?

— Жива! — И Подболотов любовно похлопал пушку по израненному щитку. — До победы дотянет!

У орудия собрались артиллеристы. Рассказы, воспоминания...

Старая пушка в верных руках. Ее расчет отлично овладел артиллерийским мастерством. В любую минуту артиллеристы могут заменить друг друга и вести огонь при любых условиях.

...Наступило памятное апрельское утро. В 6.00 послала пушка номер 520 свой первый снаряд на западный берег Одера. Быстро, точно работал орудийный расчет. Знали пушкари: каждым снарядом прокладывают путь нашим войскам на запад, к победе.


ГОРОДА И ЛЮДИ

Сколько немецких городов — больших и малых — с боем взяли войска Маршала Советского Союза Рокоссовского! Гитлеровцы цеплялись за каждый дом, за каждый переулок, за каждую площадь.

Не помогло!

Когда в приказах Верховного Главнокомандующего перечислялись населенные пункты, которыми овладели воины 2-го Белорусского фронта, маршал Рокоссовский с благодарностью и восхищением думал о солдатах и командирах своих армий. Не многих из десятков тысяч он знал в лицо, по фамилии. Но он видел дело их рук, подвиг их сердец.


***

Вот три города. Они названы в приказах Верховного Главнокомандующего.

Но в приказах не названы воины, сражавшиеся, умиравшие и побеждавшие на улицах этих городов.

Назовем их.


Мариенбург

Возле танка стоит невысокий худощавый человек с погонами лейтенанта и гвардейским знаком на груди. Голова забинтована, правая рука на перевязи. Прищурясь, внимательно смотрит он на танк. Танк тоже изранен — в заплатах и вмятинах. В глазах человека светится теплота, какая бывает, когда смотришь на старого, верного друга.

...Тяжелый танк с ходу ворвался в Мариенбург и на большой скорости помчался по широким прямым улицам. Свинцовые ливни настигали разбегавшихся гитлеровцев. Круша все на своем пути, танк рвался к цели — старой городской крепости, где укрывался вражеский гарнизон.

Наконец впереди показались крепостные валы и огромный дом гестапо — последнее убежище врага в этом прусском городе.

Танк был у цели. В упор начал он бить по стенам крепости. Восемь тяжелых снарядов один за другим легли в цель, и там, где было каменное строение, теперь стоял только столб дыма и пыли, громоздились рухнувшие стены, перекрытия, похоронившие под собой десятки гитлеровцев.

Подворотнями, от дома к дому, из подвала в подвал пробирались к танку фаустники.

С чердаков, из окон, из-за углов зданий полетели в танк фаустпатроны. Один провыл и ударил в люк башни. Второй упал рядом с танком, третий поджег соседний дом, четвертый пробил масляный бак, перебил рычаги управления.

Танк остановился. Казалось, бой для него окончен. Командир танка гвардии лейтенант Александр Кораблев открыл люк и вышел из машины.

Экипаж и автоматчики, следовавшие с танком, смотрели на своего командира. Что он решит, что скажет?

Кораблев не произносил громких слов о спасении танка, о необходимости драться до конца. Обычным тоном приказал:

— Командиру орудия и заряжающему остаться в танке и вести огонь из пушки по домам, откуда палят фашисты. Остальным снять с танка пулеметы и занять вокруг машины круговую оборону.

Сказано ясно, твердо. Все поняли: рубеж у танка надо защищать до конца. До последнего патрона.

Вечером первого дня гитлеровцы сделали попытку захватить танк. Подкатив орудие, открыли огонь прямой наводкой и с криками бросились на горстку советских воинов. Их встретили пулеметные и автоматные очереди. Ожило и заговорило орудие танка. Фашисты в замешательстве остановились. Наши танкисты и автоматчики рванулись вперед. Перебили орудийную прислугу, захватили вражеское орудие, развернули его и открыли огонь по оторопевшим гитлеровцам.

Тогда опять появились фаустники. Теперь они били не только по танку и пушке, но и метили в каждого бойца. Был ранен в голову и руку командир танка. С лицом, залитым кровью, он лег под машиной. К нему подполз автоматчик сержант Третьяков и наспех перевязал раны.

— В санчасть бы...

— Здесь моя санчасть.

Утром гитлеровцы опять бросились в контратаку. В машине остался один заряжающий гвардии сержант Жданов. Кораблев полез в танк и, бледный от потери крови, начал стрелять из пушки.

Пятнадцать последних снарядов он выпустил по врагу. Пушка замолчала. Теперь танк был действительна мертв.

По радио Кораблев связался с командиром и доложил обстановку.

— Сможете продержаться еще три часа? — запросили из штаба.

Кораблев посмотрел на осунувшиеся закопченные лица товарищей, на танк без снарядов, на трупы врагов вокруг и радировал:

— Продержимся!

Они продержались. Отбивали непрерывные контратаки врага, валились с ног от усталости и подымались вновь. Воспаленными глазами отыскивали гитлеровцев среди развалин, в подвалах и били их из пулеметов, автоматов, пистолетов, швыряли в них фаустпатроны, захваченные тут же на улицах возле мертвых фашистов. Они отстояли свою жизнь, отстояли свой танк.

...Прошло две недели. И вот у танка, вновь подготовленного к бою, стоит Александр Кораблев. Он еще в повязках и бинтах. Но командир, как и танк, готов к новому бою.


Грауденц

Стрелковый батальон получил приказ с ходу ворваться в город и овладеть им. В город ворвались, но овладеть им оказалось не так просто. Пришлось с боем брать каждый дом. А дома все каменные, стены вековой кладки, окна как бойницы.

Все же дело шло к концу. Казалось, что сопротивление врага сломлено, и командир батальона готовился рапортовать в штаб полка: боевая задача решена.

Неожиданно произошла осечка. Из подвала многоэтажного дома, стоявшего на развилке двух широких улиц, раздались пулеметные и автоматные очереди. Нетрудно было догадаться, что батальон натолкнулся на дот, на хорошо оборудованную огневую точку с широким, почти круговым, сектором обстрела.

Наступление застопорилось. Наши бойцы, укрывшись в ближайших домах, вели по доту автоматный и винтовочный огонь, но, увы, безрезультатно. Вражеские пулеметчики и автоматчики прятались в массивном бетонированном гнезде, и подступиться к ним было трудно.

Но приказ надо выполнить. Значит, надо выкурить гитлеровцев из их укрытия — без этого продвигаться дальше невозможно.

Командир батальона решил найти добровольца, который смог бы подавить вражеский дот.

Первым отозвался коммунист Василий Титов.

— Разрешите мне, товарищ майор?

Командир батальона знал: если Титов берется, то дело будет сделано.

С облегчением и надеждой сказал:

— Действуйте, товарищ сержант. От вас зависит выполнение боевого приказа.

Долго готовиться и размышлять не было времени. Титов взял две связки гранат, сбросил шинель и пополз по тротуару, прижимаясь к домам. Бойцы батальона молча следили за каждым движением товарища. Беззащитно и уязвимо его тело под огнем врага. Единственная «броня» сержанта — пропотевшая гимнастерка да косо напяленная пилотка.

Наблюдали за смельчаком и гитлеровцы. Дот умолк, стало тихо, словно и враги были поражены отвагой русского воина.

Тишина казалась нестерпимой. Вдруг неожиданно рванулась первая очередь вражеского пулемета и хлестнула металлом по камням и асфальту мостовой. Вокруг Титова, высекая искры, рикошетили пули. Сержант прижался к тротуару и замер. Солдаты подумали, что сержант поражен наповал и все надо начинать сначала или ждать, пока подойдет артиллерия.

Но прошло несколько секунд — и Титов цо-пластунски, как ящерица, пополз к доту. Снова застучали пулеметы, кроша камень, брызгая щебнем. А Титов все полз и полз. Больше всего он боялся, чтобы пулеметная очередь не угодила в связку гранат и не повредила руку: раненой как бросишь?

Казалось, что прошло уже много времени с того момента, как сержант отправился в путь, а до дота еще далеко. После одной автоматной очереди на Титове не оказалось пилотки, он стал тянуть левую ногу, — видно, и ей досталось.

Когда до первой вражеской амбразуры осталось несколько метров, Титов, дождавшись паузы между очередями, с молниеносной быстротой бросился вперед, швырнул в амбразуру связку гранат и, отпрянув, распластался на земле.

Одна, вторая, третья секунда. Взрыва нет. Что случилось? Неужели все напрасно? Но вот тяжелый тупой удар потряс здание. Взрывная сила, спрессованная в гранатах, стремясь вырваться наружу, рванула массивные стены дота.

Вероятно, достаточно было и одной связки. Но для перестраховки Титов опять поднялся и швырнул вторую.

Снова пауза — и снова удар. Бойцы, выскочив из укрытий, с криком «ура!» бросились к бывшему доту. «Ура!» кричали не для устрашения гитлеровцев — живых там не осталось, — а просто от радости, что дело так чисто сделано.

Сержант с бледным, потным лицом сидел, прислонившись спиной к стене дома, и пытался непослушными пальцами скрутить цигарку,

— Долго я с ними провозился? — спросил Титов подошедшего командира батальона.

— Да нет, не очень. — Майор взглянул на часы: — Всего полторы минуты.


Штеттин

Город еще полыхал пожарами, еще отстреливался, еще тяжелые снаряды, прилетавшие откуда-то издалека, крушили дома и вздыбливали асфальт мостовых, еще рвались в слепой и бессильной ярости притаившиеся до поры мины, но участь Штеттина уже была решена: он взят!

...Рота автоматчиков гвардии капитана Чечельникова прочесывала юго-восточную окраину города. Отступая, гитлеровцы взрывали склады, поджигали жилые кварталы. Рыже-багровые клубы дыма поднимались над городом, грохот рушившихся домов сливался с разрывами снарядов и авиационных бомб.

На каждой улице — брошенные машины и повозки, завалы из битого кирпича, свившиеся кольцами порванные телеграфные провода.

Медленно, шаг за шагом, продвигались автоматчики. Заходили в каждый дом, в каждый подъезд. Внимательно осматривали все чердаки и подвалы: везде мог притаиться враг, чтобы нанести удар в спину.

Главные силы противника уже покинули Штеттин, но то в одном, то в другом конце города вспыхивали ожесточенные схватки. Гитлеровские смертники пытались задержать продвижение наших войск.

Командир отделения автоматчиков гвардии старший сержант Хомутов вместе со своими бойцами двигался по левой стороне широкой улицы. В разных местах ее горели дома, так что приходилось обходить пышущие пожарища.

Неожиданно из подвала одного дома по ним полоснула короткая пулеметная очередь. К счастью, фашистский пулеметчик промахнулся: пули зло и звонко простучали по камням мостовой, не задев автоматчиков.

— Белухин и Савченко. Быстро! — скомандовал старший сержант, и два бойца, прижимаясь к стене дома, двинулись к подвалу. В узкое оконце, откуда бил вражеский пулемет, полетели две гранаты. Сдавленные кирпичными стенами подвала, грянули два разрыва.

Автоматчики бросились в подвал. В душной от пыли и гари полутьме подвала было тихо. Рядом с пулеметом валялись два трупа. Черные пятна под ними расползались по цементному полу.

— Эти отвоевались, — определил Хомутов и поспешил наружу: дышать в подвале после разрывов гранат было тяжко.

Без дальнейших приключений отделение вышло на довольно большую площадь, в центре которой возвышалось мрачноватое здание с колоннами и взъерошенной черепичной кровлей. Похоже было, что это какое-то учреждение.

В левом крыле здания начинался пожар. Из высоких полукруглых окон первого этажа выбивались клубы черного густого дыма.

— На всякий случай и эту хату проверить надо, — решил гвардии старший сержант и толкнул ногой дверь, причудливо украшенную разными медными штучками.

Дверь мягко отворилась, и автоматчики очутились в просторном вестибюле. Все здесь свидетельствовало о поспешном бегстве. Огромный ковер, устилавший пол, пестрел разбросанными бумагами. На широкой лестнице, ведущей на второй этаж и тоже устланной ковром, на боку лежал здоровенный сейф. Видно, пытались гитлеровцы вытащить его, да так и бросили на полпути. Белухин носком сапога постучал по тупой броне сейфа:

— Здоровый, черт! И прямой наводкой не раскупоришь.

Шагая по шуршащим бумагам, по хрустящему под сапогами битому стеклу, автоматчики поднялись на второй этаж. Открытые шкафы с вывалившимися внутренностями, письменные столы с выдвинутыми ящиками, оскаленные пасти пишущих машинок...

Заглянув в одну из комнат, Хомутов увидел на стене картину в позолоченной раме. Картина как картина, на самую, можно сказать, мирную житейскую тему: молодая мать кормит грудью младенца.

Хомутов не был ни ученым-искусствоведом, ни просто любителем живописи. Больше того: к изобразительному искусству он относился равнодушно. Может быть, потому, что ему не доводилось видеть работ хороших мастеров. Правда, в их вагончике на бригадном полевом стане, где жили трактористы, на стене висело несколько репродукций, вырезанных из «Огонька» или какого-то другого журнальчика. Но картинки эти не вызывали у Хомутова никаких эмоций. Засиженные мухами, пожелтевшие от солнца и пыли, они воспринимались как обыкновенные пятна на не очень чистой и грубо сколоченной стене.

Но картина в золоченой раме заинтересовала Хомутова. Верно, потому, что уж очень не соответствовала она окружающей обстановке.

Хомутов еще раз посмотрел на картину.

Молодая женщина, гладко причесанная, в нарядном пунцовом платье и голубой накидке, сидела, склонив голову, и с любящим и чуть грустным выражением лица смотрела на мальчонку, припавшего к ее груди.

Гвардии старший сержант не знал фамилии художника, нарисовавшего картину, даже не мог определить, хороша картина или не очень, подлинник ли перед ним или копия.

Просто картина ему нравилась, и только. В том, как склонилась нарядная женщина над ребенком, было что-то трогательное. Хомутову она напомнила молодых деревенских баб, которые вот так же грудью кормят своих ребят и с такой же любовью и затаенной грустью смотрят на них, стараясь угадать их грядущую долю.

Хомутову стало жаль, что сейчас, через десять или пятнадцать минут, огонь слижет теплые материнские глаза, матовую кожу щек, нежные, мягкие волосы.

Подошли автоматчики:

— Что приуныл, старшой?

Языкастый Савченко с ухмылкой взглянул на картину и лукаво прищурился, но, заметив нахмуренное лицо старшего сержанта, осекся. Да и самому вдруг расхотелось шутить. Совсем не игривого свойства была картина на стене, перед которой стоял командир отделения.

Быстро перестроившись, Савченко сказал даже с сожалением:

— Сгорит!

Хомутов решил:

— Давайте-ка, ребята, вынесем картину на улицу. Зачем ей пропадать?

Дело было минутное. Сняли картину с крюка, и поплыла кормящая мать по устланной ковром лестнице мимо сейфа, мимо опрокинутых кресел. И вовремя: внизу, на первом этаже, уже синело от дыма, и из коридора тянуло жаром.

Картину автоматчики вынесли из здания и поставили на землю, прислонив к фонарному столбу. День-был солнечный, и им показалось, что посветлело и повеселело матово-нежное лицо женщины, на пухлом животе младенца даже заиграл солнечный зайчик.

Подошел запыхавшийся сердитый Чечельников. Хотел сделать солдатам замечание: «Вперед, вперед надо!» — но увидел картину и заинтересовался. Призадумался:

— Вроде я уже где-то такую видел, а? Кажется, в Ленинграде, в Эрмитаже, когда туда в сороковом году на экскурсию ездил. А может быть, и не там!

Наклонившись над картиной, командир с трудом прочел надпись, выбитую на медной пластинке, привинченной к раме:

— «Мадонна». Правильно: мадонна! А что дальше, не разберу... — Потом прочел неуверенно: — «Литта», что ли... «Мадонна Литта»!

Солдаты стояли молча, ждали: может быть, командир еще добавит что-нибудь.

Но Чечельников заспешил и уже на ходу бросил:

— Подальше ее от огня поставьте, ребята. И не задерживайтесь. Нам сегодня еще до вокзала надо дойти.

...Так через немецкие города шли воины маршала Рокоссовского.


***

Встреча случайная, мимолетная на перекрестке двух прифронтовых дорог. Но оставила она в душе добрый след.

...По всем частям и подразделениям польской армии, как электрический ток по проводам, пронеслась новость:

— Мы идем на Берлин! Вместе с Советской Армией будем штурмовать германскую столицу.

— На Берлин!

Можно понять радость, охватившую поляков. После черных дней осени тридцать девятого года, после долгих лет немецкой оккупации правда и справедливость восторжествовали. Жива Польша! Сражается Войско Польское! Польские боевые знамена будут развеваться на берлинских улицах и площадях.

Чтобы успеть к началу Берлинской операции, польским боевым частям предстояло совершить двухсоткилометровый марш из Грыфице в район Хойны. Марш надо совершить быстро и скрытно. Немецкая разведка не должна засечь передвижение польских частей.

1-я отдельная польская кавалерийская бригада впервые совершала переход в конном строю. Двигались главным образом по ночам, соблюдая все правила маскировки.

Ранним утром в районе Старгарда-Щециньского кавалеристы увидели двигающуюся им навстречу вереницу легковых машин с «мерседесом» во главе.

Машины остановились. Из «мерседеса» вышел высокий подтянутый военный. Командир бригады сразу узнал: маршал Рокоссовский!

Лихо, как и положено коннику, отрапортовал.

Поздоровавшись с окружившими его командирами польских частей, Рокоссовский с интересом стал наблюдать за движением улан 1-й кавалерийской бригады.

По его лицу, по улыбке нетрудно было догадаться, что маршал доволен. Его радовал внешний вид улан, ловкая посадка, упитанные, ухоженные кони.

Маршал не скрывал своих чувств:

— Хорошая бригада. Судя по внешнему виду, кавалеристы к боевым действиям подготовлены неплохо. Их выправка заслуживает похвалы. И лошади прекрасные. Поверьте мне, старому драгуну. В этом я не ошибаюсь.

После паузы, как бы подводя итог сказанному, добавил:

— Польский воин — хороший воин. Я знаю ратную доблесть польского народа. Польские танкисты отважно сражались при освобождении Гдыни и Гданьска. Уверен, что уланы отлично проявят себя и в боях за Берлин. Желаю вам новых побед!

...Уехал маршал. Но долго еще из уст в уста передавались сказанные им добрые слова о польских воинах. С уважением и гордостью произносили они громкую фамилию: Рокоссовский!


ДЕЛО СДЕЛАНО!

Война шла к концу.

Но гитлеровская армия еще сохраняла свою боеспособность, еще надеялась задержать движение наших войск к Берлину. На одном только берлинском направлении враг сосредоточил более миллиона солдат, десять тысяч орудий и минометов, свыше трех тысяч самолетов, полторы тысячи танков...

У Гитлера была последняя надежда: сорвать наступление советских войск и выиграть время для сепаратных переговоров с английским и американским военным командованием.

Мечтали первыми вступить в Берлин американцы и англичане. Еще осенью сорок четвертого года Эйзенхауэр писал фельдмаршалу Монтгомери:

«Ясно, что Берлин является главной целью. По-моему, тот факт, что мы должны сосредоточить всю нашу энергию и силы с целью быстрого броска на Берлин, не вызывает сомнений».

Командующие британскими и американскими армиями, командиры корпусов и дивизий взывали к своим солдатам:

— Опередим русских на пути к Берлину!


***

Три советских фронта — 1-й Белорусский под командованием Маршала Советского Союза Г. К. Жукова, 2-й Белорусский под командованием Маршала Советского Союза

К. К. Рокоссовского и 1-й Украинский под командованием Маршала Советского Союза И. С. Конева — готовились к последним, завершающим боям Отечественной войны.

Это было время величайшего напряжения всех духовных и физических сил. Три маршала, сознавая свою личную ответственность перед народом, перед партией, перед историей, делали все, чтобы подчиненные им советские воины нанесли решительный удар по врагу.

...В тот день маршалы были в своих войсках и не знали, что Михаил Иванович Калинин в Кремле подписал Указ Президиума Верховного Совета СССР:

«За умелое выполнение заданий Верховного Главнокомандования по руководству боевыми операциями большого масштаба, в результате которых достигнуты выдающиеся успехи в деле разгрома немецко-фашистских войск, — наградить:

орденом «Победа»

Маршала Советского Союза Конева Ивана Степановича,

Маршала Советского Союза Жукова Георгия Константиновича,

Маршала Советского Союза Рокоссовского Константина Константиновича».


31 марта воины действующей армии прочли во фронтовых, армейских и дивизионных газетах новый указ. Прочли, естественно, новый указ и бойцы трех фронтов, готовящихся к штурму Берлина.

Мнение было единодушным: «Самое подходящее название у ордена — «Победа». Добьемся победы! Будем в Берлине!»

Какая удивительная, на всю жизнь запомнившаяся весна была в том году!

Рано зацвели сады. В белой и розовой пене стояли яблони, груши, вишни. С немецкой аккуратностью выстроились они вдоль дорог, словно приветствовали наши войска. Лебединые облака торжественно плыли над Померанией и Силезией, над Ост- и Вест-Одером, над Балтикой. Весенний ветер весело теребил белые простыни, белые полотенца, белые наволочки, вывешенные на окнах домов в оставшихся позади немецких городах и поселках.

Все радовало: и стремительное движение вперед, и смиренно-унылый вид бесконечных колонн военнопленных, и ожидание окончательной победы, которая уже близка, уже чувствуется в весеннем воздухе.

Немецкие войска еще сопротивляются. То взовьется над головой неизвестно откуда взявшийся «мессер», сбросит последнюю бомбу и, хвостато чадя, рухнет на землю под гром наших зениток, то туго разорвет воздух артиллерийский снаряд, примчавшийся с уходящего в туманную даль крейсера, то ударит из окна какого-нибудь дома пулеметная очередь и захлебнется, словно кляп вставили в горло.

Напрасно!

Смеется, высунувшись из башни проезжающей тридцатьчетверки, молодой белозубый танкист, стирает ладонью, обуглившейся от солярки и масла, пот с осунувшегося лица:

— Дело сделано!


Почти каждый вечер весенняя Москва салютует в честь советских войск. Салютует из двухсот двадцати четырех орудий двадцатью артиллерийскими залпами. Салютует двенадцатью залпами из ста двадцати четырех орудий. 

Салютует и в честь войск Маршала Советского Союза Константина Константиновича Рокоссовского.

26 апреля. Салют. Войска маршала Рокоссовского форсировали восточный и западный Одер, овладели Штеттином, заняли города Гартц, Пенкун, Казеков, Шведт.

27 апреля. Салют. Войска маршала Рокоссовского овладели городами Пренцлау, Ангермюнде.

28 апреля. Салют. Войска маршала Рокоссовского овладели городами Эггезин, Торгелов, Пазевальк, Штрасбург, Темплин.

29 апреля. Салют. Войска маршала Рокоссовского овладели городами Анклам, Фридланд, Нойбранденбург, Лихен. 

30 апреля. Салют. Войска маршала Рокоссовского овладели городами Грайфсвальд, Трентов, Нойштрелитц, Фюрстенберг, Гранзее.

1 мая. Салют. Войска маршала Рокоссовского овладели городами Штральзунд, Гриммен, Деммин, Мальхин, Варен, Везенберг.

2 мая. Салют. Войска маршала Рокоссовского овладели городами Росток, Варнемюнде, Рибнитц, Марлов, Лааге, Тетеров, Миров.

3 мая. Салют. Войска маршала Рокоссовского овладели городами Барт, Бад-Доберан, Нойбуков, Варин, Виттенберге.

5 мая. Салют. Войска маршала Рокоссовского овладели Свинемюнде.

Вперед! Вперед!


Впрочем, под Свинемюнде вышла небольшая заминка.

...Уже над рейхстагом развевалось Знамя Победы, уже по залам, кабинетам и широченным коридорам имперской канцелярии по-хозяйски ходили наши саперы, минеры, разведчики, уже немцы привычно, как пароль, повторяли: «Гитлер капут!»

Война оканчивалась.

А в Померанской бухте, вблизи Свинемюнде, ошалело бродила темно-серая туша немецкого линкора «Шлезиен», охраняемая эскадренным миноносцем. Под защиту орудий главного калибра линкора пугливо жалось десятка два вражеских судов.

Линкор не собирался капитулировать. Он поводил стволами своих орудий, выжидал, надеялся!

А вдруг еще не конец? А вдруг есть еще шанс выжить? 

Командующему 2-м Белорусским фронтом Рокоссовскому доложили о бродячем вражеском линкоре и той угрозе, которую он представляет для наступающих войск фронта.

Как быть? Ни танками, ни автоматами линкор не проймешь. Нужны самолеты-торпедоносцы. А в составе фронта их, понятно, нет.

Поздно ночью 3 мая Рокоссовский позвонил командующему Краснознаменным Балтийским флотом адмиралу В. Ф. Трибуцу:

— Окажите дружескую помощь!

Военных моряков не надо просить дважды. Через несколько часов рано утром 4 мая в воздух поднялась группа самолетов-торпедоносцев 51-го Краснознаменного, орденов Кутузова и Нахимова минно-торпедного авиационного полка.

Приказ ясный: взять курс на Свинемюнде, обнаружить вражеский линкор и другие немецкие корабли и потопить их!

Группу торпедоносцев повел Герой Советского Союза капитан Борисов. На его самолете опытный штурман Рачков. А под крылом самолета две двухтонные торпеды.

Вот и Свинемюнде. На мерцающей под утренним солнцем глади Померанской бухты ясно видны вражеские корабли.

Заметили торпедоносцев и немецкие моряки. Встретили их ожесточенным огнем зениток. Скорострельные пушки с палубы «Шлезиена» били непрерывно и озлобленно.

Главную задачу — уничтожение линкора — Борисов взял на себя. Его самолет прорвался сквозь завесу огня, снизился, штурман точно навел на цель.

Огонь!

Двухтонная торпеда легко скользнула и, пройдя у борта линкора, ушла под воду. Промах! 

Надо все начинать сначала. Выходить на цель, лавировать, прорываться сквозь заградительный огонь, снижаться...

Новая атака была удачной. Вторая торпеда поразила линкор. Взметнулся к небу столб огня, дыма, воды.

Все кончено!

...Когда Рокоссовскому доложили, что линкор «Шлезиен», эскадренный миноносец и еще несколько кораблей врага потоплены, маршал поехал в Свинемюнде. За внешним рейдом порта он увидел торчащую из воды серую громаду кормы линкора, мощные гребные винты, навсегда замолчавшие стволы орудий. 

А вокруг серебристо-зеркальная гладь бухты вся в солнечных бликах майского дня.

Маршал обернулся к адъютанту: 

Узнайте, пожалуйста, фамилии летчиков. Хорошо поработали товарищи!


Победное движение войск фронта продолжалось.

6 мая. Салют. Войска маршала Рокоссовского форсировали пролив Штральзундерфарвассер, заняли города Берген, Гарц, Путбус, Засснитц, полностью овладели островом Рюген.

Уже танкисты 3-го гвардейского танкового корпуса жмут руки своим боевым союзникам — английским солдатам — в районе, Висмара.

Уже конники 3-го гвардейского кавалерийского корпуса поят своих коней из Эльбы.

Уже пехотинцы добивают последних гитлеровцев на островах Воллин, Узедом, Борнхольм...

Вот и пришла первая ночь после подписания гитлеровскими генералами Акта о безоговорочной капитуляции, первая ночь мира, вся озаренная огнями, вся в сполохах последней пальбы.

Победа!

Дело сделано!


Вспоминая те дни, Константин Константинович Рокоссовский признавался:

— И в моей душе росло чувство гордости за наших воинов, за наш народ, который в титанической борьбе поставил врага на колени. Гордости за то, что и я принадлежу к этому народу-великану и что какая-то крупица и моего труда заложена в одержанной победе. Это не было, самодовольство, нет. Это было именно чувство гордости.


***

Есть в Московском Кремле зал, в который входишь с благоговением, с великой гордостью за свой народ, за ратную его славу.

Георгиевский зал.

24 мая 1945 года в Кремле, в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца, был устроен прием в честь командующих войсками Красной Армии.

Счастливый и оживленный, ходил Константин Константинович Рокоссовский по залам дворца. Сколько вокруг знакомых, приветливых лиц: командующие фронтами, армиями, командиры корпусов, дивизий... С одними он встречался под Москвой, с другими — на Волге или на Курской дуге, с третьими — в Польше и в Германии...

А сколько друзей, с которыми так и не довелось за всю войну встретиться на фронтовых дорогах и перепутьях: тот воевал на Кавказе, другой — под Ленинградом, третий — в Карелии... 

Тем радостней были встречи теперь! «Жив!», «Здоров!», «С победой, дорогой!».

У всех прибавилось орденов, медалей и звезд на погонах; правда, и морщин стало побольше, и седина крупной солью посыпала головы полководцев.

Дружеские рукопожатия, объятия, восклицания: «Жив!», «Здоров!», «С победой!».

...Звенели бокалы, провозглашались тосты, под сводами Георгиевского зала гремели аплодисменты.

У всех на устах, у всех в сердце одно чувство, одно слово: «Победа!»

Поднялся Сталин. Как всегда, сказал самое главное, о чем про себя думали все в огромном праздничном зале, во всей стране:

— Я поднимаю тост за здоровье русского народа... — Сталин говорил о допущенных ошибках, о том, что были моменты отчаянного положения в первые годы войны, когда наша армия отступала, о жертвах, на которые пошел русский народ во имя победы, о его доверии Советскому правительству. И заключил: — Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!

Всего несколько слов. Но, словно освещенные этими словами, Рокоссовский снова увидел все бои, все походы, всю войну... 

На сцене Георгиевского зала выступали артисты. Широкую и вольную русскую народную песню «Степь» сменяют «Хабанера» из оперы «Кармен», романс «Весенние воды», «Вдоль по Питерской», «Соловей», «Гибель Варяга», «Взяв бы я бандуру», лихой русский перепляс...

Как оживились все, когда Краснознаменный ансамбль песни и пляски Красной Армии огласил стены Георгиевского зала:


На солнечной поляночке,
Дугою выгнув бровь,
Парнишка на тальяночке
Играет про любовь.

Казалось, все сидящие в зале сейчас подхватят:


Играй, играй, рассказывай,
Тальяночка, сама
О том, как черноглазая
Свела с ума.

В такт песне все пело в душе Рокоссовского. Пело, ликовало, торжествовало.

Победа!


***

Константин Константинович Рокоссовский рассказывал:

— Примерно в конце мая сорок пятого года по предложению Сталина в ознаменование великой Победы над гитлеровской Германией было решено провести в Москве Парад Победы.

В Генеральном штабе закипела работа. Пришлось мне и Георгию Константиновичу Жукову немало потрудиться. Надо было выработать весь церемониал предстоящего парада. До войны военные парады на Красной площади, как известно, проводились регулярно, но Парад Победы должен был быть особенным. Надо было определить и норму представительства от всех фронтов, и порядок прохождения сводных полков, и многие другие вопросы. Достаточно сказать, что надо было успеть пошить несколько тысяч парадных мундиров.

Когда вся подготовительная работа была проведена, созвали совещание, на которое пригласили командующих фронтами. Был доложен ритуал парада. Остался открытым один вопрос: кто будет принимать Парад Победы и кто будет им командовать?

Один за другим выступали маршалы и единодушно предлагали:

— Парад Победы должен принимать товарищ Сталин.

Сталин, по своему обыкновению, ходил по кабинету, слушал выступающих, хмурился. Подошел к столу:

— Принимающий Парад Победы должен выехать на Красную площадь на коне. А я стар, чтобы на коне ездить.

Мы все горячо стали возражать:

— Почему обязательно на коне? Президент США Рузвельт — тоже верховный главнокомандующий, а на машине парады принимал.

Сталин усмехнулся:

— Рузвельт — другое дело, у него ноги парализованные были, а у меня, слава богу, здоровые. Традиция у нас такая: на коне на Красную площадь надо выезжать. — И еще раз подчеркнул: — Традиция! — После паузы посмотрел на меня и на Жукова и сказал: — Есть у нас два маршала-кавалериста. Жуков и Рокоссовский. Вот пусть один командует Парадом Победы, а другой Парад Победы принимает.


***

Много приказов за четыре года войны прочитал Рокоссовский. Грозных в своей железной необходимости, радостных и вдохновляющих, исполненных гордости и благодарности, приказов открытых и совершенно секретных.

Но этот приказ он прочитал с чувством особого удовлетворения:


«В ознаменование Победы над Германией в Великой Отечественной войне назначаю 24 июня 1945 года в Москве на Красной площади парад войск Действующей армии, Военно-Морского Флота и Московского гарнизона — Парад Победы.

На парад вывести: сводные полки фронтов, сводный полк Наркомата обороны, сводный полк Военно-Морского Флота, военные академии, военные училища и войска Московского гарнизона.

Парад Победы принять моему заместителю Маршалу Советского Союза Жукову.

Командовать Парадом Победы Маршалу Советского Союза Рокоссовскому...

Верховный Главнокомандующий Маршал Советского Союза И. Сталин.

22 июня 1945 года».


Рокоссовский — что скрывать! — был польщен высокой честью командовать Парадом Победы. В этом была оценка его трудов.


Через двадцать лет он напишет:

«Победа! Это величайшее счастье для солдата — сознание того, что ты помог своему народу победить врага, отстоять свободу Родины, вернуть ей мир. Сознание того, что ты выполнил свой солдатский долг, долг тяжкий и прекрасный, выше которого нет ничего на земле!»


ЧТО СКАЗАЛ БЫ СЕРЖАНТУ МАРШАЛ

Поезд мчался по осиротелым полям Польши, мимо сожженных станций и полустанков Белоруссии, по возрождающейся Смоленщине. Среди немудреного солдатского багажа, который вез с собой сержант Степан Белкин, отправляясь в Москву на Парад Победы, была небольшая тетрадка.

Сидя у окна, Степан то перелистывал тетрадку, то пытливо смотрел в окно, стараясь вспомнить места, с боями пройденные еще в сорок четвертом.

В тетрадке, лежащей на коленях у сержанта, подклеены приказы Верховного Главнокомандующего. В этих приказах объявлялась благодарность войскам маршала Рокоссовского. А значит, и ему, Семену Белкину, лично.


Дальняя дорога в Москву. Есть время все вспомнить. И есть что вспомнить.

...На рассвете 3 июля сорок первого года воинский эшелон, в котором ехал Степан Белкин, подходил к Великим Лукам. Тогда он, да, верно, и никто во всем поезде, не знал, что в этом городе родился будущий генерал и будущий Маршал Советского Союза Рокоссовский.

Город был фронтовой. Прибывший артиллерийский полк с ходу вступил в бой. Вступил в свой первый бой и наводчик орудия Степан Белкин.

На Западной Двине артиллеристы упорно держали оборону, хотя враг уже на сто километров зашел в тыл и сжимал кольцо окружения. Орудие Степана Белкина в те дни было выдвинуто на прямую наводку. На виду у противника, под непрекращающимся пулеметным огнем работали артиллеристы. Пушка была исцарапана осколками и пулями, но наводчик стоял на своем месте, и снаряды метко и точно шли в цель.

Когда артиллеристы получили приказ отходить, то осталась свободной только одна дорога — через болото и густой лес. Падали измученные кони, немцы подступали все ближе и ближе, но пушкари сами впрягались в постромки и на себе тащили материальную часть.

Тянул свою пушку и Степан Белкин. Пот пополам с болотной жижей. Ржаной окаменелый сухарь на завтрак, обед и ужин. Бурлацкие лямки впивались в тело.

Но вытянули. Вышли в расположение наших войск. Снова заняли оборону.

Шла война. Жестокая. Тяжелая. Бои под Москвой, на Волге, у Орла...

Снова, но уже на запад, по болотам Белоруссии двигалось вперед орудие Белкина. На его боевом счету сотни истребленных гитлеровцев, множество уничтоженной вражеской техники.

В одном сражении из строя вышел весь расчет. Но орудие не замолчало. Белкин сам подносил снаряды. Сам заряжал. Сам наводил.

Май сорок пятого года сержант Белкин встретил в далекой Померании на берегу Балтийского моря. Его орудие стояло на взморье, нацелив жерло в морскую туманную даль, где еще бродили потерявшие все пристани корабли противника.

Вечером 9 мая полковая рация настроилась на Москву. Столица ликовала, праздновала победу, салютовала в честь советских воинов-победителей. Степан Белкин последний раз нажал на рычаг и послал автоматную очередь в майское чистое небо.

Конец войне! Победа!


И вот он в Москве, на Параде Победы. В первый раз видит и зубчатую Кремлевскую стену, и темно-зеркальные плиты Мавзолея, и руководителей партии и правительства на просторной трибуне, и на вороном, совсем темном от дождя коне Маршала Советского Союза Константина Константиновича Рокоссовского. Своего командующего!

Степан Белкин рад, что Парадом Победы командует Рокоссовский. Так уж сложилась его военная служба, что почти всю войну он служил в частях, которыми командовал Константин Константинович.

Когда из Спасских ворот на белом, слегка приседающем под плотным всадником коне выехал принимающий парад Маршал Советского Союза Жуков и Рокоссовский поскакал ему навстречу, Степан про себя отметил: маршалы скачут легко, уверенно, посадка благородная. Верно, и члены правительства, и гости на трибунах, и войска, выстроившиеся на площади, сейчас любуются ими.

Это тоже радовало Степана. И когда сводный полк 2-го Белорусского фронта проходил мимо Мавзолея, Степану казалось, что маршал Рокоссовский улыбается своему солдату.


Вечером после Парада Победы в Москве было большое народное гулянье. Среди многотысячной ликующей толпы, заполнившей Красную площадь и соседние улицы, был и высокий сержант с погонами артиллериста. По выправке, по ладно пригнанному новому мундиру, по новенькой медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.» в нем нетрудно было узнать участника Парада Победы.

Сержант стоял под московским небом, расцвеченным тысячами ракет и прожекторов, смотрел на Кремль, на рубиновую звезду на Спасской башне, на красное полотнище, трепещущее высоко вверху, под самыми облаками.

Это был Степан Белкин, русский артиллерист.

Сбылись его мечты, надежды, желания. Враг разбит, полная победа.

А вот одна мечта, наивная и несбыточная, так и осталась. Хорошо бы вот сейчас, здесь, под грохот салюта, в блеске ракет, еще раз увидеть маршала Константина Константиновича Рокоссовского. Подойти к нему, козырнуть: «Здравия желаю, товарищ Маршал Советского Союза! Поздравляю с нашей великой Победой!»


* * *

Как-то вскоре после Дня Победы в кабинете Рокоссовского собрались на служебное совещание командующие армиями, командиры корпусов и дивизий, генералы из управлений штаба.

Годами они знали друг друга. Вместе работали, планировали операции, мотались по разбитым фронтовым дорогам, ночевали в блиндажах, плюхались в кюветы во время бомбежек и артналетов, — одним словом, воевали.

А сейчас, когда победа как бы осветила весь пройденный боевой путь, они с особой ясностью почувствовали, какой талантливый, обаятельный человек их командующий.

И решили сказать ему об этом.

В первый раз они увидели Константина Константиновича Рокоссовского смущенным и еще раз убедились, что их командующий, в сущности, очень застенчивый человек. 

Прервав начавшиеся излияния чувств, Рокоссовский махнул рукой: 

— Бросьте, товарищи, все это. Что бы я мог сделать без вас всех?..

Это маршал мог бы сказать и сержанту Степану Белкину, и всем своим солдатам.


ЛЕГЕНДА О СЕРДЦЕ

Все эти дни Константин Константинович Рокоссовский, командующий Северной группой войск, хотел выкроить хотя бы два-три часа свободного времени, но никак не получалось: то одно, то другое. Вот и война окончилась, и мир наступил, а дел и забот все равно по горло.

Все же в одно светлое утро сам себе сказал: «Баста!» — и вызвал дежурного: 

— Если что-нибудь срочное — к Кузьме Петровичу Трубникову. Буду через три часа. Вызовите машину и, пожалуйста, раздобудьте хороший букет живых цветов.

Странное распоряжение маршала насчет букета удивило дежурного, но его почтительно-строгое лицо было невозмутимым: цветы так цветы.

Когда через пятнадцать минут маршал Рокоссовский вышел из штаба, у подъезда уже стояла его машина и на заднем сиденье лежал огромный букет. Мелькнула мысль: быстро достал!

Маршал, как обычно, сел рядом с шофером, опустил стекло, сказал со вздохом облегчения:

— В Бунцлау!

Неширокое, но отлично укатанное шоссе стремительно неслось под колеса. Шумели на обочинах яркой листвой яблони. Теплый тугой ветер трепетал у виска.

Рокоссовский даже не заметил, как машина влетела в Бунцлау. Расступались маленькие домики провинциального городка.

Камень и асфальт старых площадей, изогнутые, как и сто тридцать с лишним лет назад, узкие улицы, потемневшая от времени черепица островерхих крыш.

Вспомнил. Давным-давно в одной исторической книге прочитал слова, которые были высечены когда-то здесь, в этом городе, на памятнике Кутузову.

Слова проникновенные и гордые:


До сих мест довел князь Кутузов Смоленский победоносные российские войска, но здесь положила смерть предел славным дням его. Он открыл путь к избавлению народов. Да будет благословенна память героя.


«Положила смерть предел славным дням его», — про себя повторил Рокоссовский.

Коротко приказал шоферу: 

— На шоссе к Тиллендорфу!

Бывалый водитель, как видно, и сам уже догадался, куда направляется командующий с таким роскошным букетом цветов. Попетляв по почти безлюдным улицам, выехал на шоссе и километра через три подъехал к маленькому деревенскому кладбищу. Проворно выскочил, отворил дверцу автомобиля, подал маршалу букет.

...Уже осевшие могильные холмики, тяжелая немота мраморных и гранитных надгробий, ржавые, на века поставленные ограды. Тишина. Только зелень деревьев — веселая, торжествующая, утверждающая свое превосходство над смертью.

Еще издали Рокоссовский увидел невысокий мраморный столб с лавровым венком на вершине. Возле него в почетном карауле стоял воин. Молодой. Подтянутый.

Воин напряженно и настороженно смотрел на подходящего. Узнал сразу: Маршал Советского Союза Рокоссовский!

Взволнованно отрапортовал:

— Гвардии старший сержант Смирнов. Нахожусь в почетном карауле у...

— Здравствуйте, товарищ Смирнов!

На груди у воина медали, гвардейский знак, нашивки о ранениях. Воевал, и, видно, хорошо воевал. Рокоссовскому было приятно, что на посту здесь стоит такой воин. Подошел к мраморной плите.

Золотом горела высеченная на ней надпись:


Среди чужих равнин, ведя на подвиг правый
Суровый строй полков своих, 
Ты этот памятник бессмертной русской славы
На сердце собственном воздвиг...
Но не умолкло сердце полководца,
И в грозный час оно зовет на бой,
Оно живет и мужественно бьется
В сынах отечества, спасенного тобой!
И ныне, проходя по боевому следу
Твоих знамен, пронесшихся в дыму,
Знамена собственной победы
Мы клоним к сердцу твоему.

Рокоссовский положил на плиту букет и отошел в сторону, чтобы не смущать старшего сержанта, который продолжал стоять по стойке «смирно».

Снял фуражку, вытер платком влажный лоб. Было так тихо, что слышался в кустах низкий бас шмеля. Лимонная бабочка, помахивая бархатными крыльями, пролетела над плитой и опустилась на букет.

Рокоссовский хотел было закурить и уже достал коробку папирос, но спохватился: удобно ли курить в таком месте? На кладбищах ему редко приходилось бывать, и он не знал всех правил. Решил перетерпеть.

Стоял под зеленой кроной тополя, смотрел на мраморную плиту и старался мысленно представить себе, как все это было тогда, сто тридцать с лишним лет назад.

Вероятно, было так...


...Дорога после летнего дождя уже подсохла, и коляска катилась среди полей, покрытых яркой щедрой зеленью. Грузный старик сидел, откинувшись на спинку коляски, опустив на грудь седую, в глубоких шрамах голову.

Что ждало его в Петербурге? Двуличная улыбка императора, льстиво-насмешливые взгляды придворных, сплетни, пересуды, клевета...

«Нет, пора на покой. Сажать капусту, наблюдать за яровыми, охотиться на волков... Как Александр Васильевич в Кончанском», — не мог не подумать Кутузов.

И конечно, вспомнил молодого порывистого Суворова, родной Астраханский полк, горячие камни Измаила, черное от порохового дыма солнце Аустерлица... Полвека походов, сражений, смертельные раны и бессмертная слава. Ему уже шестьдесят семь.

«Нет, пора на Волынь, в Горошки. Жизнь окончилась». 

Далек путь в Петербург. Где-то в пути коляску с отставным полководцем нагнала весть: наполеоновские полчища, армия «двунадесяти языков» вторглась в Россию. Непобедимый доселе завоеватель шагал по родной русской земле.

Отечество в опасности! Что раны, седины, старость, когда в груди бьется горячее, нестареющее сердце воина и патриота!

Привстав, не сдерживая волнения, Кутузов крикнул — должен был крикнуть — кучеру:

— Гони, братец, гони!

Царь не любил Кутузова и боялся его. У этого одноглазого старика была слишком большая слава. Но раздраженные непрерывным отступлением войска, встревоженный смертельной опасностью народ, две столицы, Петербург и Москва, — все повторяли имя человека, который в этот страшный час может спасти Россию: Кутузов!

Кутузов поехал в армию, окруженный всенародным ликованием, как вождь, как спаситель отечества. Когда на одной остановке перепрягали лошадей и он вышел из коляски, старый солдат-инвалид, видевший Кутузова еще под Измаилом, снял картуз и с облегчением сказал:

— Ну, плохи твои дела, Бонапартий! Едет Кутузов бить французов!

Эти слова повторила вся Россия.

Кутузов разбил французов. Преследуя отступающие наполеоновские орды, русская армия во главе со своим полководцем вошла в Силезию.

...Снова была весна. Апрель. Но какой холодный, ветреный! Ехавший на коне старый фельдмаршал простудился. С трудом добрался до Бунцлау и слег. Отдал последние распоряжения...

Тело генерал-фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова-Голенищева, князя Смоленского, отвезли в Россию, в Петербург, в Казанский собор, а сердце полководца — как тогда объявили — похоронили вот здесь, на этом кладбище, чтобы было ближе к его солдатам.

На памятнике, установленном родственниками покойного полководца, начертано: «Здесь лежит сердце Кутузова».

Маршал Советского Союза Константин Рокоссовский и гвардии старший сержант Иван Смирнов стояли у священного холмика. Вокруг них на все четыре стороны лежала спасенная Европа, тянулись саксонские, силезские, баварские дороги.

Дороги, по которым прошли они.

Дороги, по которым сто тридцать лет назад шагали солдаты Кутузова.


Спустя сто двадцать лет после смерти великого полководца ученые установили, что сердце Кутузова, как и его останки, в серебряном сосуде тогда тоже отвезли в Петербург и похоронили в Казанском соборе.

Но знали об атом только несколько человек и долго строго хранили тайну.

И жила прекрасная легенда о сердце Кутузова, которое и после смерти полководца оставалось с его войсками.

Вероятно, Рокоссовский в те дни не знал, что и эта могила, и памятник над ней на тихом кладбище деревни Тиллендорф, вблизи Бунцлау, — только легенда.

Но какое это имеет значение?

Сердце полководца осталось с его войсками. Оно звало их на новые подвиги во имя Родины.


ДОМОЙ

Хорошо возвращаться домой.

Возвращаться не из гостей, не из туристского похода, не из служебной командировки. Возвращаться с войны. И какой войны! Четыре года! А оглянешься — и словно не четыре года, но добрая половина жизни осталась там, на обожженных огнем, исполосованных гусеницами танков, крупно меченных бомбами и снарядами, щедро политых кровью полях.

А у кого и жизнь осталась там!

Фронтовики! О чем бы ни зашла у них беседа — о минувшем, о настоящем или будущем, — все равно за спиной стоит война. 

Не забывайте!

Да как ее забудешь, если она и в голове, и в сердце? Воистину, войну провоевать — не поле перейти!


***

...Из Германии в Советский Союз, на Родину, отстукивая бессчетные километры, шел длиннющий товарный состав. Медленно пробирался он по немецкой, польской, а потом и по нашей, белорусской, земле. Недавно по этим местам, полыхая, прошла война. Разбитые станционные помещения, взорванные водокачки, искореженные семафоры, временные, дрожащие под колесами, на скорую руку сколоченные мосты.

На обочинах железнодорожного полотна остовы машин, тяжелые туши танков, черные скелеты обгоревших вагонов, безглазые и непокрытые, как простоволосые вдовы, здания.

Товарный состав вез на Родину воинов.

В одном из вагонов, набитом сверх всякой меры, подобрались бывалые, веселые — домой ведь едут! — публика. Едут военные люди, прошедшие огонь, воду и все, что положено на передовой, знающие себе цену; кто из госпиталя на побывку, кто по служебным надобностям, но большинство — старшие возрасты — по демобилизации.

Медленно подтягивается бесконечный состав к какой-нибудь разрушенной станции или полустанку, от которого только и осталась свалившаяся набок водонапорная башня да вкопанный в землю старый товарный вагон, заменяющий теперь все станционные помещения и службы: и кабинет начальника станции, и билетную кассу, и багажное отделение, и почту с телеграфом.

Еще не затормозил как следует машинист, еще не пустил под колеса паровоза клубок баней попахивающего пара, а уже бегут к вагонам со всех сторон голенастые босоногие девчонки, голосистые бабы со сбившимися на затылок платками, вездесущие ребятишки. Ковыляют старики, тянутся, сохраняя по возможности солдатскую бодрость, инвалиды первой империалистической, гражданской и этой, последней, Отечественной.

— С победой, родимые!

— Привет и почтение героям!

— Музыку, музыку давай!

— Дождались-таки вас, соколики!

— Значит, прикончили Гитлера?

— Добили!

— Теперь его из могилы и калачом не выманишь!

— Долго только, сынки, вы его били. Мы в первую войну с германцами...

— Расхвастался! Ты бы еще турецкую войну вспомнил! «Соловей, соловей, пташечка!»

— И вспомню!

А бабы свое:

— Петруся Климовича, случаем, где не встречали?

— Янка Богдашок не с вами?

— Все вы уже едете или там еще остались?

— Васька Мицной, видать, еще воюет?

Хозяйственный бас, верно, колхозный председатель, прогудел:

— Оставайтесь у нас, мужики. Работы по самую завязку. Вон что немец наделал...

Крики. Шутки. Смех. Слезы.

Из одного вагона выглянул бравый старшина с множеством наград, значков и нашивок на груди, в молодцевато сдвинутой набекрень пилотке:

— Сюда, сюда, бабоньки-лапушки! Поедем к нам на Урал. У нас пельмени от пуза едят, не то что у вас здесь — одна бульба.

— И бульбы нет. Все огороды война вытоптала.

— А у нас на Урале кроме пельменей еще кое-что найдется. — И старшина подмигнул карим глазом.

— Мы своих ждем. Вы, ребята, соколы, а мы своих орлов ожидаем, — не лезет за словом в карман разбитная молодка в солдатском ватнике.

Снова смех, возгласы, вопросы.

...Медленно трогается состав. Машут ему вслед платками, косынками, выгоревшими на солнце кепками, пропотевшими картузами.

Счастливый путь!


На верхних и нижних нарах нетребовательные пассажиры лежат впритирку, вплотную друг к другу, как патроны в обойме. Не до удобств! Лишь бы скорее домой.

Посередине вагона, против всегда распахнутой широкой двери, вокруг стола, сложенного из каких-то ящиков, можно посидеть, перекусить, забить «козла».

С раннего утра до поздней ночи, а то и всю ночь напролет не затихает вокруг самодельного стола солдатская беседа, то неторопливая и чинная, то горячая и бурливая, как борщ у хорошего повара: с пылу с жару, наваристый, и с сальцем, и с перчиком — на любой вкус.

Хотя собрались в вагоне пассажиры всякого солдатского звания и всех родов войск, но есть у них о чем поговорить, что вспомнить. Все они воевали, знают не понаслышке, что такое передний край, ночная контратака, разведка боем, койка медсанбата.

Одним словом, ветераны,

И еще объединяет их всех то, что довелось воевать им на 2-м Белорусском фронте и командующий у них был один на всех — Маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский.

Не удивительно, что в солдатских беседах, рассказах, воспоминаниях то и дело мелькает его звучное имя, словно в самом себе уже содержащее что-то значительное, громкое, запомнившееся на всю жизнь: Ро-кос-сов-ский!

Сидят вокруг стола-ящика солдаты, нещадно дымя окопными, чуть поменьше ротного миномета, самокрутками или худосочными трофейными сигаретками, и плетут нескончаемую беседу — не то сказку, не то быль...


— Вполне правдивая история, — отрывая клок на закрутку от только что прочитанной газеты, солидно резюмирует средних лет старшина, по фамилии Самохин, с двумя орденами Славы на груди. — Очень могла быть такая катавасия.

— Бывает, что и вошь кашляет, — вставил свое слово чей-то бас из темного угла. 

— Беллетристика одна, — небрежно машет рукой сидящий напротив старший сержант Орлов. — Фантазия!

По всему видно, что Орлов заядлый спорщик, к тому же острый на язык и любящий высказывать свое, персональное, особое мнение по любому вопросу.

— Ну нет, друг, — вмешался в разговор обычно тихий и молчаливый пожилой ефрейтор Ермаков, которого, впрочем, все в вагоне называют папашей. — Не скажи. Иной раз. напишут точь-в-точь как на самом деле было. Вот, к примеру, обо мне в газетке написали.

— О тебе? — скептически усмехнулся Орлов. — С, какой бы радости на тебя бумагу стали переводить? Новый маршал выискался!

Но неожиданное признание обычно тихого и даже на вид робкого ефрейтора вызвало в вагоне веселое оживление:

— Ай да папаша!

— В литературу попал!

— Чем же ты прославился, отец?

Такая бурная реакция несколько обескуражила ефрейтора, но он и не думал сдаваться:

— Заслужил, значит. Зря писать не будут.

— Ты толком объясни, — не отставал Орлов. — Опытом боевым поделись.

— Что объяснять? Приехал к нам в полк из газеты черненький такой, с фотоаппаратом. Снимал меня и спереди, и с боков. Фото, правда, в газете не было, а все остальное бойко описал. Вся рота читала. Я и сейчас статейку храню.

— А ну доставай свою газетку, сейчас проверим.

Папаша вытащил из кармана потертый бумажник, порылся среди старых писем и каких-то записок и нашел пожелтевшую газетную вырезку.

— Вот это документ, а не голословное утверждение! Старый солдат дело знает, — одобрил Самохин. — Огласи показания очевидца.

— Лучше ты, Лешка, зачитай. — Ефрейтор протянул вырезку Орлову. — У тебя глотка как у сорокапятки.

— Давай, для общества пострадаю, — охотно согласился Орлов и, откашлявшись, как заправский чтец, начал: — Внимание! Читаю. Называется статейка «Схватка». «От нашего специального корреспондента».

— От того черненького, с аппаратом, что я говорил. Звание у него такое — корреспондент, — пояснил папаша.

Орлов приступил к чтению:

— «Артиллерийская подготовка, как всегда, началась неожиданно. Лес, еще за минуту до того спокойный и сонный, вдруг ожил, задрожал, извергая из скрытых своих глубин гром и металл, рвущий воздух над головой. Бойцы лежали, тесно прижавшись к земле. Но вот артиллеристы перенесли огонь, сигнальная ракета, шипя, вонзилась в небо.

Ермаков одним из первых ворвался во вражескую траншею и присел, оглядываясь. После грома, неистовствовавшего за бруствером, здесь ему показалось совсем тихо, и он услышал топот убегающих немцев. Зажав в руке гранату, ефрейтор бросился вдогонку. Из-за поворота, ведущего в блиндаж, резанула автоматная очередь. Ефрейтор упал. Левая рука повисла плетью, наполнилась горячей болью. «Ах вы, крысиные души!» — захрипел ефрейтор и, привстав на колени, швырнул гранату в блиндаж. Тяжелый удар в грудь отбросил его назад. Разом стих шум боя. Тугая тишина забила уши».


Тихо в вагоне. Все молчат. Свесив головы с верхних нар, слушают две девушки с сержантскими нашивками на погонах. У одной полуоткрыт рот, и она, не отрываясь, смотрит на Орлова. Другая насупилась, и на лбу между черных густых бровей прорезалась прямая морщина.


— «Несколько секунд ефрейтор лежал неподвижно, — читал Орлов, — прислушиваясь к шуршанию земли, которая струйками стекала по краям траншеи. Потом, превозмогая боль, поднял голову. Немецкий офицер в разорванном мундире полз к нему из горящего блиндажа. Придерживаясь рукой за край траншеи, падая и снова поднимаясь, ефрейтор двинулся навстречу немцу и с размаху, всем телом, как бросаются в воду, упал на врага. Немец, прижатый к земле, замотал головой, скаля рот. Он царапал ефрейтору лицо, грыз руки, бил в живот коленями. Закрыв глаза, почти теряя сознание от напряжения, ефрейтор правой рукой шарил за воротом мундира, нащупывая горло немца. «Только бы дотянуться, только бы дотянуться», — билась в мозгу одна мысль». 


Молодой солдат с розоватым веснушчатым лицом слушал Орлова, широко раскрыв глаза. Время от времени он поглядывал на сутулую стариковскую спину Ермакова, на его худую, морщинистую, черную от загара шею, болтающуюся в широком вороте гимнастерки, и никак не мог представить себе этого тихого пожилого человека в описанной схватке.

Напившись из котелка воды и откашлявшись, Орлов продолжал чтение:

— «Отыскав наконец горло немца, ефрейтор последним усилием сжал его черными негнущимися пальцами и, до конца исчерпав всю свою силу, уронил голову на сырое прохладное дно траншеи. Замелькали бессвязные обрывки, причудливо сохраненные памятью: старая верба у крыльца, широкий пыльный шлях, кладки через заболоченную речушку. Он увидел себя молодым, двадцатилетним солдатом. Серое вытоптанное поле, кольца колючей проволоки. Рыжий немец с винтовкой наперевес, нагнувшись, как бык, бежит к ротному. Вот-вот пламя штыка коснется офицера. Тогда он, Афанасий, бросается навстречу немцу, грудью принимает удар».


Опустив бедовую, во фронтовых передрягах поседевшую голову, сидит ефрейтор Ермаков. Прошлое молодым роем чувств и желаний окружило его.

— «Маршал приехал в госпиталь перед вечером», — продолжал читать Орлов.

— Маршал Рокоссовский, — встрепенувшись, уточнил Ермаков. — В газетке фамилию его не напечатали. Говорят: военная тайна. Чудно! Будто немец такой охламон, что не знал, кто Вторым Белорусским фронтом командует...

— Начальство начинаешь критиковать, — погрозил Орлов. — И снова принялся за чтение: — «...Солнечные лучи лежали на металлической спинке кровати, на белых простынях. Ермаков был выбрит, и подстриженные усы придавали ему моложавый вид. «Лежите, лежите»! — остановил ефрейтора маршал, заметив его попытку приподняться. «Да вот, товарищ маршал...» — как бы прося прощения за свою слабость, начал было Ермаков, но поморщился и замолчал. «Поздравляю вас, Афанасий Петрович, с правительственной наградой — орденом Красной Звезды». «Сестрица! — окликнул Ермаков, и голос его задрожал от напряжения. — Принеси, голубка, гимнастерку». Когда сестра принесла пропахшую потом, черную от крови гимнастерку, Ермаков попросил отпороть маленький холщовый мешочек, пришитый к груди. На белую простыню упал солдатский Георгиевский крест. «Э, да вы георгиевский кавалер, оказывается», — проговорил маршал, рассматривая потемневший крест. «Старыми заслугами не хвастался. Теперь другое дело. Теперь не стыдно и старое вспомнить. Тоже за бой с немцами получил». Ермаков положил на подушку рядом с Георгиевским крестом свой новый боевой орден». Конец! Подпись: «Старший лейтенант И. Новиков», — закончил Орлов и шутливо поклонился в сторону Ермакова: — Фу, устал. Даже на зубах мозоли натер.

Улыбаясь застенчиво и несколько даже виновато, Ермаков прятал в бумажник газетную вырезку:

— Вот и везу домой. Буду своей старухе по вечерам читать. А то она за войну без меня, пожалуй, разбаловалась, уважение к мужу потеряла.


Идет поезд, бойко стучит колесами, громыхает буферами, возвещает о себе паровозными гудками.

Домой! Домой! Домой!

— Давай закурим по одной, товарищ мой, — подсел Орлов к ефрейтору Ермакову. Хотя ребята давно заметили, что Орлов обычно курит только чужой табачок, но за веселый нрав, за умение «травить баланду» ему прощали эту маленькую слабость.

Ермаков молча вынул из кармана изрядно потертый, замаслившийся кисет, подарок безымянной сибирской колхозницы.

— Все мы одним миром мазаны. Второго Белорусского фронта крестники. Одни версты мерили, из одного котла хлебали. Земляками стали, — скручивая папироску, заметил Орлов.

— Если маршальской хочешь закурить, — вмешался в разговор артиллерист с двумя полосками на гимнастерке, свидетельствовавшими о двух тяжелых ранениях, — то на, пользуйся, пока я добрый. — И он протянул Орлову жестяную коробочку из-под зубного порошка с золотисто-зеленоватой махоркой.

— Будет маршал Рокоссовский такую курить, — с сомнением заметил Орлов и даже зачем-то понюхал горьковатую пыльцу, сбившуюся на дне коробочки.

— Рокоссовский к солдатской махорке пристрастие имеет. Сам солдатом был, — убежденно проговорил артиллерист, скручивая цигарку весьма внушительного калибра.

— Откуда тебе известно? — заинтересовался боец со странной фамилией Бабеус и зыркнул на артиллериста круглым совиным глазом.

— Мы на факте проверили. Больно уж он в солдатской жизни разбирается, — пыхтел цигаркой артиллерист, пуская под потолок клубы сизого дыма.

— Факты давай! — подзадоривал Орлов флегматичного артиллериста.

На Орлова зашумели:

— Прикуси язык!

— Дай человеку складно сбрехать!

— Валяй, бог войны!

— Факты нужны? Будут факты, — пообещал артиллерист. — Сидим раз мы у себя в блиндаже, — начал он, роняя золотые махорочные искры на пол, — портянки сушим, разным мелким солдатским делом занимаемся: кто сухарь жует, кто котелок чистит, кто жене фронтовой наказ-памятку сочиняет. Вдруг дверь открывается, командующий входит, а за ним начальство полковое и дивизионное. Глянули — Рокоссовский. Вскочили мы, поздоровались, переминаемся с ноги на ногу. С непривычки оно боязно.

Присел командующий у печурки, подбросил полено в огонь, чтобы светлей в блиндаже было, спрашивает: «Как живете, товарищи, как воюете?» «Ничего себе живем, обыкновенно, — говорим мы. — Одно плохо — оборона осточертела. Хуже горькой редьки. Скорей бы вперед!» Улыбнулся Рокоссовский: «Пойдем вперед, пойдем. Сапоги только берегите, пригодятся. Немецкие дороги каменистые».

Вот и разговорились мы. С другим ротным так душевно не поговоришь, как с ним. «На что жалуетесь, — спрашивает, — какие недостатки, какие нехватки?» Русский солдат, известное дело, жаловаться не любит. «Никак нет, товарищ маршал, — отвечаем мы в один голос. — Всем обеспечены».

Потолковали о том о сем, а Рокоссовский невзначай и говорит: «Угостите, товарищи, махоркой». Мы за кисеты, а там и на понюшку нет, еще вчера вечером последнюю вытрусили. Туда-сюда — конфуз, одним словом. А маршал смотрит на нас внимательно, ждет. Хоть сквозь землю провались!

«Как же так получается, — говорит Рокоссовский, — всем вы довольны, а махорки нет?» И посмотрел на замполита полка, что у дверей стоял. Тяжелым взглядом посмотрел. Потом солдаты говорили, что с того дня замполит и курить даже бросил. Возьмет, бывало, табак в руки, вспомнит что-то, отложит в сторону и переживает.

— Сразу видно, что маршал солдатскую душу понимает, — согласился с артиллеристом Ермаков. — Ему разной видимостью глаза не закроешь, он до натуры докопается.

— А может быть, у него тогда и свои папиросы были, — неуверенно вставил Бабеус, — только проверить хотел солдатское житье?

— Это нам неизвестно, — подмигнул артиллерист, — военная тайна, как говорится, план командования. Только с того дня с куревом у нас полный порядок был. А когда тронулись, и трофейная сигаретка пошла. Только дрянь она естественнейшая. Против нашей махры как компот против медсанбатовского спирта.

С последним замечанием все согласились охотно.

Когда стемнело, Бабеус вытащил из кармана кусок свечи, укрепил ее на ящике, зажег. Желтое пламя колышется, вздрагивает, и лохматые тени, как ночные птицы, двигаются по потолку и стенам вагона.

Орлов не моргая смотрит на свечу, и в его зрачках дрожат маленькие желтые язычки. Бабеус читает газету, беззвучно шевеля шершавыми сухими губами. Артиллерист беспокойными шагами мерит тесное пространство вагона, и его тень то, быстро сжавшись, исчезает в темном углу, то, широко распластавшись, занимает полстены. Он мурлычет себе под нос песню, но слов нельзя разобрать, да, верно, и нет никаких слов, и песни нет. Просто просятся наружу чувства, для которых не найдены еще нужные слова.

— Верно сказано: все мы до конца жизни земляки, — заговорил он, ни к кому, собственно, не обращаясь, как бы размышляя вслух. — Год пройдет, пять, десять, а встретишь случайно чужого, незнакомого человека, узнаешь, что и он тоже у Рокоссовского воевал, — и вроде он тебе сват- брат.

— Правильная мысль, — поддержал Самохин, человек солидный, знающий себе цену. Не часто вступал он в беседу, но говорил веско, как дрова колол. — Я с маршалом Рокоссовским только одну встречу имел, а на всю жизнь запомнил. Внукам о ней в назидание рассказывать буду.

— Вот как! Крепко! Надо думать, и ручкался ты с ним? — не преминул поддеть Орлов.

— Угадал! Дело чуть-чуть до руки не дошло, — как-то загадочно подтвердил Самохин.

Такое начало, естественно, не могло не заинтересовать,

— Как же вы с Рокоссовским встретились? — навострил любопытные уши розовощекий солдат.

— Не приведи господь никому его так встречать, — мрачнея, признался Самохин.

Теперь все в вагоне притихли. Видно, и впрямь встреча старшины с маршалом была примечательная.

Только Орлов был верен себе:

— Дело ясное. Подошел к Самохину маршал Рокоссовский, козырнул, щелкнул подкованными каблуками и отрапортовал: «Товарищ старшина...»

Но на Орлова опять со всех сторон зашикали:

— Да заткнись ты!

— Вот уж истинно, язык без костей!

— Помолчи, друг, если ни уха ни рыла не смыслишь!

Не выдержав такого артналета, Орлов замолчал. Когда установилась тишина, Самохин продолжал:

— Только, чур, больше не перебивать. У меня нервная система не выдерживает, когда меня перебивают.

Валяй, валяй, не тяни резину.

— Дела давно минувших дней, как пишут в книгах, — начал Самохин. — Произошло это осенью сорок первого года. Пер тогда немец к Москве. Гнал и нашу дивизию от самой границы и аж до московских дачных мест.

— Нашел чем хвалиться, — не утерпел Орлов.

— Я не хвалюсь, а факты излагаю, а факт дороже денег, понял? — огрызнулся Самохин. — Слышали ль вы, ребята, о такой деревне — Пешки? Не слышали? Да и я о ней до того ноября и слыхом не слыхивал. А теперь ночью разбуди и скажи: «Пешки!» — вскочу как ошпаренный. Все потому, что под той деревней Пешки немец задал нам перцу-жару. Обычно смерть как изображают? Скелет пялит на тебя пустые глазницы, а в руках у него коса. Страшно? Нисколечко! Такую смерть можно по лысому черепку прикладом долбануть и автоматной очередью ребра пересчитать. А вот если прет на тебя смерть в виде танка или самоходки, если рвет под тобой землю артиллерийским снарядом или падает на голову бомбой, это пострашней косы и берцовых костей.

Скажу прямо, драпанули мы, не выдержали немецкого удара. А паника — дело известное. Достаточно одному хлюпику крикнуть: «Спасайся кто может!» — и сразу сердце екнет, в животе похолодеет, давай ноги на плечи — и ходу.

Вот так и драпали мы мимо деревушки Пешки. Вдруг видим: на шоссе несколько наших командиров, и среди них высокий один, в кожаном пальто, с пистолетом в руках. «Назад, товарищи! Не годится врагу спину показывать!» — кричит нам высокий.

Посмотрел я на него. Лицо строгое, но спокойное. Глаза серо-голубые, тоже спокойные, сразу видно, что человек с такими глазами зря пистолетом размахивать не будет. «Кто такой?» — спрашиваем друг друга. Уж больно вид у него убедительный.

Нашлись знающие: «Рокоссовский это! Командующий армией!» «Вот те на! Сам Рокоссовский! Ну раз Рокоссовский здесь, то об отступлении забудь, друг милый!»

Повернули мы назад. Залегли. Окопались. Бронебойщики с духом собрались и немецкие танки остановили. На пехоту мы и сами нажали. Отсекли ее от танков. Одним словом, дело веселей пошло.

На передыхе ребята только о командующем армией и говорили. Дескать, бравый он мужчина, с таким командиром воевать можно!

Нужно добавить вам, ребята, что дошел я до самого Ростока, но ни разу больше не отступал. Вот такой нам урок преподал Рокоссовский.

— Правильно он вам мозги вправил, — отозвался скептический бас из темного угла. — Взяли моду, как зайцы, бегать.

Самохин, однако, оставил без внимания обидное замечание. То ли посчитал его справедливым, то ли не хотел омрачать высокую тему разговора мелочной перепалкой?..

После паузы проговорил сокрушенно:

— Одно только жалко. Всю войну в войсках Рокоссовского служил: и под Сталинградом, и под Орлом, и в Белоруссии, и в Германии, но маршала больше не видел.

— Оно и понятно, — согласился папаша. — Нас-то, штыков, большой миллион, а он один на весь фронт. И сочувственно вздохнул.

В темном квадрате двери, невидимая, бежит вспять земля, золотые паровозные искры косо проносятся и тонут в густой темноте. И эти искры, и колесный перестук, и зыбкий свет свечи — все настраивает на задушевный лад, располагает к неторопливой беседе. Недавнее прошлое кажется по-особому значительным.

Зашел разговор об охоте, о тех необыкновенных, достойных удивления происшествиях, которые, как известно, случаются только с охотниками да разве еще с рыбаками.

— У нас с одним на охоте случай произошел, — начал Бабеус, чем сразу привлек внимание слушателей. Кому не интересно на досуге послушать солдатскую байку! — Был у нас в третьей роте старшина Миловашкин — ловкач первой руки. Раздобыл он по трофейным делам в Померании ружьецо и стал охотой промышлять. То фазана принесет повару, то куропатку.

Выбрал он однажды место подходящее, непуганое, бредет не спеша, к кустам присматривается, за природой наблюдает — нет ли где живности? Видит, навстречу охотник идет. Роста высокого, в шапке-ушанке, куртка без погон. Разговорились как охотник с охотником: где какие места и чем знамениты — фазан ли идет, коза ли водится, лиса ли петляет... Смотрит Миловашкин, а у охотника ружьецо отличное. «Трофейное?» — спрашивает. «Нет, — говорит высокий, — из России». «Другим очки втирай. Ты лучше признавайся, где такое подцепил?» Смеется охотник: «Верно говорю — русское. Марка тульская есть».

Короче говоря, решили вместе охотиться. Веселей, «Только ты, — предупредил Миловашкин, — сзади иди, а то своим ростом всех фазанов распугаешь».

Побродили час-другой, сели отдыхать. Смотрит Миловашкин — на руке у охотника часы поблескивают. «Богато живешь, — заметил старшина. Потом и говорит: Вообще сомнение у меня: солдат ли ты? Верно, капитан, а то и выше. Только за нос меня водишь». «Да нет, солдат, право слово — солдат». — «Ну ладно! Пошли, солдат, дальше!»

Убили они шесть фазанов. Лисицу спугнули, да в кусты ушла. Миловашкин промазал. Темнеть уже стало. «Пора по домам, — говорит высокий. — Служба ждет».

Вышли на дорогу — Миловашкин и глаза выпялил. Стоит машина генеральская, возле нее адъютант прохаживается. Подает высокий Миловашкину руку и говорит:

«Передайте своему командиру, что Рокоссовский благодарит вас за хорошую охоту». 

— А может, то и не маршал охотился? — как обычно, усомнился Орлов. — Разве мало на фронте, высоких было?

— Кто его знает! Рассказ охотничий, — засмеялся Бабеус, и морщины собрались вокруг глаз. — Я за него не ответчик. У охотников, известно, язык легкий — и не то слово сболтнуть могут.

В темном углу кто-то заворочался, и на свет вылез владелец баса.

— Ну как, отец Гавриил? — приветствовал появившегося Орлов. — Биты-дриты снились?

— Ты разве дашь поспать?! — отмахнулся бас. — Вот вы, ребята, послушайте, какой у нас случай с Рокоссовским был.

И владелец баса оказался в центре внимания всей компании. 

— Валяй! 

— Много нашему человеку за войну пережить пришлось, потому он к чужому горю отзывчивый, — начал несколько торжественно бас. — Приходит раз к маршалу Рокоссовскому делегация польских рабочих. Из Лодзи приехали, ткачи с «Лодзинской мануфактуры». Фабрика там такая есть. Благодарили они нашего маршала за освобождение Польши от немцев, о своей новой жизни рассказывали. Поднимается вдруг один старик и говорит: «Помогите, пан маршалек, горю нашей работницы Стефании Студзинской». «Какое у нее горе?» — спрашивает Рокоссовский. «Горе такое же, как у всей нашей Польши, — дочь потеряла».

И рассказал старик. Когда немцы Лодзь захватили, ушел муж Стефании в партизаны и погиб в бою. Гитлеровцы, известное дело, за семью его взялись. Схватили Стефанию и отправили в концентрационный лагерь. Осталась круглой сиротой дочурка Студзинских — двухлетняя Ирена. Ткачи приютили ребенка, но пронюхали фашисты, схватили девочку и увезли неизвестно куда.

Пришли советские войска, освободили Стефанию Студзинскую из лагеря. Вернулась она домой, а дочки нет.

«Вот и просим мы теперь, пан маршалек, помочь нашему горю — отыскать девочку. Ведь она вроде всей фабрики цурка».

 Выслушал маршал Рокоссовский ткача, задумался и говорит: «Хорошо! Все, что можно сделать, сделаю. Если жива — найдем».

Поехали наши офицеры во все концы: по всем детским домам, по всем закоулкам Польши и Германии искать дочь лодзинских ткачей. И что вы думаете — нашли! Нашли в Дрездене. Туда гитлеровцы польских детей онемечивать увозили. Ирена за три года по-немецки научилась лопотать.

Привезли русские офицеры ее в Лодзь — и прямо на «Лодзинскую мануфактуру». Все ткачи сбежались. Стоит девочка, голубые глазенки таращит испуганно и ничего не понимает. Прибежала и Стефания Студзинская. Бросилась к дочке, прижала к груди, слезами обливается. Тут будто кто подсказал девочке: обняла мать и прошептала: «Мамуся!»

Вот какой человек наш командующий Рокоссовский Константин Константинович, — заключил рассказ солдат. Повторил значительно: — Человек!


Хотя и благополучный конец у солдатского рассказа, а почему-то приумолкли, задумались слушатели. Верно, вспомнили своих детишек или младших сестренок, тех, что ждут их...

— Война! — вздохнул Ермаков. — Солдаты воюют, а дети дома горюют.

— Что ж вы, черти, приуныли? — пропел, спуская с верхних нар босые ноги, заспанный солдат в гимнастерке с расстегнутым воротом и без ремня. — Или уж надоело всухую беседовать?

Солдат был рыжим. Волосы на голове рыжие, веснушки рыжие, и усы были самого откровенного рыжего цвета.

— Баян свой не проспал? — приветствовал его Орлов.

— Не беспокойся, пехота! Баян отдам я только с бою, и то лишь с буйной головою.

— Ты, оказывается, и классику знаешь, — ухмыльнулся Орлов.

Назревал конфликт. Как старший по званию, старшина Самохин дипломатично переменил тему разговора:

— Что-то у нас, ребята, беседа, верно, сухая. Разговор без музыки — как каша без масла.

Намек понял, — разгладил усы рыжий. — Общество требует музыки? Могу! Меня упрашивать не надо.

Проворно вскочив на нары, он повозился в темном углу и снова появился, но уже с аккордеоном в руках.

Все разом оживились. Как почетному человеку, рыжему уступили лучшее место — в самой середине вагона. Усевшись поудобней, он для порядка растянул свой, по всем признакам трофейный, инструмент, как бы проверяя, на месте ли все его лады.

— Ну что ж! Для разминки выдать «Катюшу»?

— Давай «Катюшу»!

Хорошо знакомая и любимая мелодия разом наполнила вагон:


Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой...

Слова знали все и пели дружно, в охотку:


Выходила, песню заводила
Про степного сизого орла. 
Про того, которого любила,
Про того, чьи письма берегла...

Кто тянул басом, кто тенором, а кто и таким голосом, в окопах застуженным да в атаках сорванным, который и названия не имеет.

Но получалось складно. Как в той поговорке: гуртовая копейка виднее.

Аккордеон в руках рыжего звучал полноводно. Даже не верилось, что инструмент сработан в Германии. Уж больно хорошо он понимал душу русской песни!

Две девичьи головы снова свесились, с верхних нар. От «Катюши» на душе у девчат было и радостно, и чуть грустно. Они пели вместе со всеми, пели и любовались сидящими вокруг музыканта солдатами. За такую песню можно простить им и окопное мясистое слово, и грубоватую шутку, и все-все...

Свои ребятки, фронтовики!

Пели и «Прощай, любимый город», и «Синий платочек», и, конечно, «Из-за острова на стрежень...».

Воспользовавшись паузой, Ермаков закинул удочку:

— А нашу, Второго Белорусского фронта, песню знаешь?

— Ты что, папаша! — вроде даже обиделся рыжий. — Я да не знаю?! Мой фирменный номер!

— Тогда рвани! — поддержали дружно.

Рыжий выждал, пока наступила полная тишина, и широко развел мехи:


Как вернешься ты до дому,
Как обнимешь ты жену...

И лукавым, вроде даже рыжим глазом подмигнул Ермакову:


Спросит верная подруга:
«Где провел ты всю войну?»

Серьезно и основательно, как все, что он делал, пел старшина Самохин. Погруженный в какую-то думу, негромко тянул Бабеус:


Скажешь ты с улыбкой гордой:
«Я прошел свинцовый шквал,
На Втором на Белорусском
Я с врагами воевал.

Теперь пели все. Старательно, воодушевленно:


Грозный гром — салют московский —
В нашу честь гремел не раз.
Храбрый маршал Рокоссовский
Вел всегда к победе нас».

Рокочущее «р» — «Гр-розный гр-ром гр-ремел... Хр-рабр-рый мар-р-шал Р-рокоссовский» — было громоподобно.

— Правильно оторвали! — одобрил Орлов. Проговорил мечтательно: — Жаль, братцы, расставаться. Может, нам ансамбль песни и пляски организовать? Фронтовой. Грянули бы на всю Россию и ее окрестности!

Печальное слово «расставаться» было произнесено, и сразу пасмурно стало у всех на душе, как в запасном полку во время наступления. Не то чтобы загрустили, а задумались бойцы. Верно, и впрямь последний раз поют они сегодня вместе. Завтра — прости-прощай! Разбросает их судьбина во все концы, и еще одна зарубка останется на сердце.


Давно ночь. Давно угомонились и спят, кто где притулился, бойцы. Давно беспокойные солдатские сны бродят по вагону, с грохотом и перестуком летящему во тьме.

Не спится только Орлову. Сидит за столом и не мигая смотрит на потухающую свечу. Теперь, когда он остался один, его лицо стало серьезным, даже строгим. Нет на нем обычной улыбки. Кажется, будто сразу стал лет на десять старше.

Тихо, чтобы не разбудить товарищей, пробрался к своему чемодану. Глухо щелкнули металлические замки. С самого дна достал сверток, аккуратно перевязанный веревочкой. Бережно развернул и вынул большую фотографию. Мерцает и блекнет огонь свечи, но и при ее неверном свете можно рассмотреть снимок. Пять воинов замерли в строю. Молодые лица солдат напряженны, глаза строго смотрят в объектив аппарата.

Орлов на правом фланге. Рядом с ним, в одном строю, плечом к плечу стоит маршал Рокоссовский. У него строгое худощавое, суживающееся к подбородку, лицо, спокойные глаза, коротко подстриженные волосы.

Долго всматривается Орлов в черты каждого стоящего в строю солдата. Вот Николай Кузнецов — москвич, слесарь, ручной пулеметчик. И по фотографии можно представить себе, какие плутоватые, смышленые у него глаза. Вот Шариф Юсупов, узбек из Андижана. Как смешно он поет русские песни! Вот Федор Зайцев, горьковский колхозник. Все на «о»: «Один отряд однажды осенью...»

Все они пришли к нему в отделение уже в последнюю весну войны. Не с ними лежал он в лесу под Чаусами, не с ними шел по Минскому шоссе, не с ними хлебнул горькой воды из Нарева. Поначалу казалось, не сможет молодой, стриженый народ заменить в отделении старых боевых солдат, старых друзей и соратников! Но прошло совсем немного времени — и приросли к сердцу ребята, с кровью отрывался от них, уезжая на Родину.

Долго всматривается Орлов в лицо маршала. Он не был с ним под Москвой, не видел его в горящем Сталинграде, не встречал под черным данцигским небом, как рассказывали и Самохин, и Ермаков, и другие. В первый раз довелось увидеть Маршала Советского Союза Константина Константиновича Рокоссовского уже в конце войны, когда его отделение, лучшее в дивизии, было вызвано на командный пункт. Среди многих генералов Орлов сразу узнал командующего. И вот фото.

Орлов перевернул снимок. На оборотной стороне снова — в который раз! — прочел крупную надпись: «Отличному командиру отделения старшему сержанту Орлову». И подпись: «Рокоссовский».

Орлов подошел к двери. От нахлынувших воспоминаний стало жарко. Слегка приоткрыл дверь, и прохладный влажный ветер ударил в лицо, растрепал волосы.

Поезд мчался во тьме. Черные, немые, притихшие поля лежали вокруг. С шумом проносились деревья. Небо в тучах. Только впереди на недостижимой вышине мерцала, то потухая, то вспыхивая, яркая звезда.

Вспоминая все, что было сказано о маршале Рокоссовском, подумал: «Хороший он человек. Настоящий!»


ОБАЯНИЕ

Обаяние!

Какое славное русское слово! Но почему-то его часто в словарях сопровождает пометка «книжное».

А что книжного в таком красивом слове? В нем и очарование, и притягательная сила.

Константин Константинович Рокоссовский был обаятельным человеком. Не случайно всем, вспоминающим его дела и мысли, его лицо, улыбку и походку, его манеру разговаривать с людьми, прежде всего приходит на ум так правильно определяющее его слово: «обаятельный».

Может быть, это синоним мягкотелости, обтекаемости, маниловского благодушия и прекраснодушия? Нет, обаяние Константина Константиновича сочеталось в его характере с твердостью, командирской требовательностью, верностью долгу.

При жизни и после его смерти о нем было сказано много добрых слов.

Маршал Советского Союза Г. К. Жуков:

«Рокоссовский был очень хорошим начальником... Я уже не говорю о его редких душевных качествах — они известны всем, кто хоть немного служил под его командованием... Более обстоятельного, работоспособного, трудолюбивого и по большому счету одаренного человека мне трудно припомнить. Константин Константинович любил жизнь, любил людей».

Маршал Советского. Союза А. М. Василевский:

«Имя Маршала Советского Союза Рокоссовского широко известно во всем мире. Это один из выдающихся полководцев наших Вооруженных Сил... Константин Константинович своим упорным трудом, большими знаниями, мужеством, храбростью, огромной работоспособностью и неизменной заботой о подчиненных снискал себе исключительное уважение и горячую любовь. Я счастлив, что имел возможность на протяжении Великой Отечественной войны быть свидетелем полководческого таланта Константина Константиновича».

Маршал артиллерии В. И. Казаков:

«С именем Рокоссовского, как известно, связано много славных, выдающихся побед наших войск в годы Великой Отечественной войны. Именно тогда с необыкновенной силой проявились военное дарование и полководческий талант Рокоссовского, удивительно простого, скромного, бесконечно любящего людей человека.

Я твердо знаю, что каждый, кому, как и мне, довелось работать с ним, на всю жизнь проникся к нему глубочайшим уважением, а главное — научился у него всему хорошему...

Мы не раз имели возможность убедиться, что наш командующий — личность незаурядная... Он был необыкновенно прост и неподдельно скромен, чуток и справедлив».

Генерал армии С. М. Штеменко:

«Очень колоритна полководческая фигура Константина Константиновича Рокоссовского... Неотразимо личное обаяние Константина Константиновича. Я, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что его не только безгранично уважали, но и искренне любили все, кому довелось соприкасаться с ним по службе».

Снова и снова повторяется одно и то же слово: «обаяние», «Он обладал каким-то особенным обаянием», «красивый обаятельный человек», «человек, который своим личным обаянием...», «личное обаяние Рокоссовского, его демократизм...».

И т.д. и т.п.

Так говорили о Константине Рокоссовском военачальники, его боевые соратники.

Его любили друзья и сослуживцы, начальники и подчиненные.

Его любили солдаты.


***

У него было высшее, если не считать присваиваемого лишь в исключительных случаях звания Генералиссимуса, воинское звание, существующее в Советской Армии.

Он занимал высокие посты.

Его слава прогремела от Москвы до Эльбы.

На его груди горели две Звезды Героя Советского Союза, значок депутата Верховного Совета СССР. Он был награжден многими орденами и медалями: советскими, монгольскими, польскими, английскими...

У кого не закружится голова?

У него не закружилась. Он оставался все таким же безукоризненно вежливым, деликатным, застенчивым и доступным. Он был исполнен уважения к окружающим.

Таким он и запомнился всем, кто знал его.


В нескольких километрах от города Легницы, где после окончания войны разместился штаб 2-го Белорусского фронта, ставший потом штабом Северной группы войск, был немецкий военный аэродром. В одном из ангаров, похожем на огромный серебристый дирижабль, опустившийся на землю, была организована выставка образцов трофейного оружия и военного имущества, захваченного во время боев войсками фронта.

Выставка получилась внушительная. Трофеи у наших войск были немалые.

Открытие выставки приурочили к возвращению из Москвы сводного полка 2-го Белорусского фронта, принимавшего участие в Параде Победы.

В светлый летний день в назначенный час к ангару- выставке стали подкатывать автомашины всех марок и расцветок. Для ознакомления с выставкой прибыли командующие армиями, командиры корпусов и дивизий, начальники управлений Группы.

Прибыл со своими заместителями, членами Военного совета и Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский.

Генеральская группа была весьма эффектная, внушительная и, в буквальном смысле слова, блестящая. Блестели звезды, погоны, ордена, медали, новые парадные мундиры — большинство командиров были участниками Парада Победы и только что вернулись из Москвы.

Инженер-полковник, выполнявший функции экскурсовода, с длинной указкой в руке почтительно-торжественно переходил от одного экспоната к другому:

— Товарищ маршал! Товарищи генералы! Прошу обратить внимание...

Все шло гладко, четко, как и было запланировано.

Неожиданно маршал Рокоссовский заинтересовался небольшим станком, затерявшимся среди своих импозантных соседей, как новобранец в кругу старшин-ветеранов.

— Прошу прощения, товарищ полковник, что это такое?

Инженер-полковник знал свое дело и ответил без запинки:

— Среди трофеев, захваченных нашими войсками, оказалось большое количество нестандартной бумаги. Чтобы ее использовать, нужно специальное приспособление. Такое приспособление и сконструировал один наш офицер-рационализатор.

— Станок хорошо действует?

— Хорошо. Большую пользу приносит.

— Автор его поощрен?

Бойкий инженер-полковник замялся:

— Я думаю... вероятно...

— Изобретатель станка здесь?

Инженер-полковник испуганными глазами обвел ангар. К счастью, в самом дальнем углу он увидел неказистую фигуру техника-лейтенанта. Тот жался у стены и явно боялся попасть на глаза начальству.

Сбитый было с тона инженер-полковник воспрянул духом. Доложил:

— Здесь он, товарищ маршал. Вон в том углу стоит.

Как поступит командующий?

Он мог удовлетворенно кивнуть головой и проследовать дальше.

Он мог приказать адъютанту, следовавшему сзади с раскрытым блокнотом: «Пометьте — объявить благодарность технику-лейтенанту».

Он мог, наконец, подозвать к себе рационализатора и лично его поблагодарить.

Маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский слегка дотронулся рукой до локтя экскурсовода, который уже готовился перейти к следующему экспонату, и проговорил, как бы извиняясь:

— Одну минуту, товарищ полковник. — И направился через весь ангар в дальний угол, где стоял техник-лейтенант, верно, впервые увидевший маршала.

Генералы и экскурсовод со своей указкой в нерешительности остановились. Как быть? Следовать за маршалом или ждать его возвращения? Только адъютант Рокоссовского с раскрытым блокнотом привычно зашагал за командующим.

Рокоссовский подошел к технику-лейтенанту, протянул руку:

— Благодарю вас, товарищ техник-лейтенант! Желаю здоровья и успехов в службе!

Вот и весь эпизод на выставке. Рокоссовский вернулся к генеральской группе, полковник-экскурсовод успокоился, и все пошло по предусмотренному плану.

Но надо думать, что надолго запомнил рационализатор техник-лейтенант слова маршала и дружеское пожатие его руки.

И не только техник-лейтенант. Некоторым наблюдавшим эту сцену начальникам был дан предметный урок уважительного отношения к человеку, независимо от его чина и звания.


***

На границе Польши и Чехословакии, в чудеснейшем уголке, где пологие горы, поросшие густым смешанным лесом, чередуются с цветущими долинами, расположился небольшой чистенький городок. Главная достопримечательность городка — отличный санаторий.

В те первые послевоенные годы санаторий был в ведении Северной группы войск. В санатории отдыхали и лечились воины бывшего 2-го Белорусского фронта.

Белое нарядное здание санатория возвышалось среди прекрасного парка, переходившего в густой лес. Лес тянулся на многие километры, до самой горной вершины, называвшейся довольно игриво: «Гора любви».

Были в санатории и электрофарез, и ингаляция, и массаж, и все прочие средства, предназначенные для укрепления нервной системы, приведения в норму желудочно-кишечного тракта и ликвидации сердечно-сосудистой недостаточности.

Все же лучшее, что было в санатории, — плавательный бассейн. Просторный, отделанный светло-салатной нарядной плиткой, отчего вода в нем казалась светящейся, излучающей какие-то токи здоровья и силы, с вышкой для прыжков и кабинами с горячим и холодным душем.

Многие молодые офицеры, попав в санаторий, избирали только одну лечебную процедуру — бассейн. Час-полтора, проведенные под горячим душем и в светлой ласковой воде, заменяли родную русскую баню, о которой, как известно, наш народ говорит весьма уважительно: баня — мать вторая.

На третье или четвертое утро, явившись, как обычно, в бассейн, они увидели у его входа бравого автоматчика.

Не вдаваясь в долгие объяснения, тот твердил:

— Пускать не велено!

Напрасно офицеры размахивали санаторными книжками.

Автоматчик службу знал твердо:

— Пускать не велено!

Терялись офицеры в догадках и не расходились в ожидании объяснения такого казуса.

А ларчик, как ему и положено, открывался просто.

Накануне в санаторий неожиданно прибыл на отдых командующий Северной группой войск Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский. Комендант города, начальник гарнизона и начальник санатория поспешили к маршалу за получением указаний.

Смущенный тем обстоятельством, что он доставил лишние хлопоты, Рокоссовский высказал свои пожелания:

— Пусть все идет по установленному порядку. Лично я хотел бы по утрам посещать бассейн да после обеда, скажем от пяти до семи часов вечера, играть в теннис. Если это, конечно, не нарушит ваших правил.

Начальник санатория, движимый похвальным стремлением создать командующему самые благоприятные условия для отдыха, поставил с утра у входа в бассейн автоматчика с приказанием никого не пускать.

Рокоссовский ничего этого не знал. Приехав утром в бассейн, пройдя сквозь замерший строй служащих в белоснежных, хрустящих от избытка крахмала и усердия халатах, раздевшись в одной из кабин, он вдруг обнаружил, что в бассейне нет ни одного отдыхающего.

— Почему пусто?

Подскочивший к маршалу начальник санатория начал сбивчиво объяснять: расписание, дескать, построено таким образом, что сейчас все отдыхающие принимают другие прописанные им и в высшей степени полезные для здоровья процедуры...

Рокоссовский внимательно посмотрел на растерявшегося полковника медицинской службы. Маршал не любил повторять раз сказанное.

Напрасно начальника санатория обманула мягкая форма, в которую маршал облек свое пожелание: «Я бы хотел, чтобы...»

Спокойно, но уже с некоторым холодком в голосе, от которого незадачливого начальника бросило в жар, Рокоссовский повторил:

— Я просил бы вас, чтобы все здесь шло по ранее установленному порядку.

Громыхая накрахмаленными полами халата, начальник выскочил на улицу, распахнул дверь:

— Заходите, заходите, товарищи! Недоразумение произошло. Всех, кто назначен на одиннадцать часов, прошу в бассейн.

Автоматчик только ухмыльнулся:

— Всякое бывает!

...Целый месяц лейтенанты, капитаны и майоры прыгали с вышки в светлую бурлящую воду бассейна, состязались в плавании брассом, нежились под горячими струями душа, смеялись, делились новостями, «травили баланду», вспоминали минувшие бои, взятые города, встречи и разлуки.

Среди них ходил, прыгал с вышки, плавал и смеялся над фронтовыми байками высокий, по-спортивному подтянутый мужчина. На его спине под лопаткой был белый треугольник шрама.

И все знали, что этот шрам — след тяжелого ранения в сорок втором году в городе Сухиничи. Остальные шрамы не так были заметны на теле маршала. Их уже сгладило время.


...В тот летний месяц Константина Константиновича Рокоссовского часто можно было увидеть на улицах курортного городка. В светлых летних брюках и кремовой тенниске, моложавый, с непокрытой, уже начинающей

седеть головой, он гулял среди смешанной толпы немцев, поляков, русских, чем доставлял немало волнений коменданту города, который горестно вздыхал:

— Как бы чего не случилось! Разный ведь здесь народ...

Напрасно беспокоился осторожный комендант. Ничего не случилось!


***

У капитана Свитова, служившего в войсках Группы, возникла необходимость по сугубо личному вопросу попасть на прием к командующему. Переданный по команде рапорт дошел до командующего, и капитану сообщили: явиться в 17.00.

В 16.55 Свитов был в маленькой приемной командующего. В 16.59 адъютант маршала скрылся за темной дверью, ведущей в кабинет, и сразу же вернулся:

— Маршал вас ждет!

Не без волнения переступил Свитов порог кабинета Рокоссовского. В дальнем конце длинного просторного кабинета за большим письменным столом сидел и что-то писал маршал. Капитан остановился, чтобы набрать в грудь воздуха и по всей форме доложить командующему.

Но не успел раскрыть рот, как Рокоссовский поднялся из-за стола и направился навстречу Свитову. Двинулся ему навстречу и капитан — не заставлять же маршала идти до самого порога! Посередине зеркального паркетного пространства кабинета они остановились. Капитан снова попытался доложить, но маршал гостеприимно протянул руку, сказал просто, словно офицер мог и не знать, к кому пришел на прием:

— Рокоссовский!

Это совсем сбило Свитова с уставного порядка. Докладывать не пришлось. Рокоссовский подошел к маленькому полированному столику, указал на одно из двух стоявших возле столика кожаных кресел:

— Прошу!

Сел, вынул коробку папирос «Казбек», раскрыл ее, положил на столик:

— Курите? Курите. Я вас слушаю.

Остается добавить, что вопрос, по которому Свитов обращался к маршалу, был решен быстро и положительно.

...Может быть, капитану просто повезло и он попал на прием в тот счастливый час, когда маршал находился в благодушном и благожелательном расположении духа?

Нет!

Есть свидетельства людей, хорошо знавших Рокоссовского, встречавшихся с ним в разные, порой весьма трудные, критические минуты фронтовой жизни.

Спустя много лет после войны дважды Герой Советского Союза маршал бронетанковых войск Михаил Ефимович Катуков вспоминал:

— Мне пришлось воевать с Константином Константиновичем не один месяц, приходилось бывать в сложных ситуациях, и всегда я не переставал удивляться исключительной выдержке этого человека, его безукоризненной вежливости со всеми — от рядового до маршала. — И добавлял: — Я много раз думал, почему все, кто так или иначе знал Рокоссовского, относились к нему с безграничным уважением. И ответ напрашивался только один: оставаясь требовательным, Константин Константинович уважал людей независимо от их звания и положения. И это главное, что привлекало к нему.

Эти слова подтверждает и маршал войск связи И. Т. Пересыпкин:

— Смелый и решительный начальник, Константин Константинович привлекал своим обаянием. Он был до предела прост в обращении с людьми независимо от их служебного положения.

Он уважал людей.

Он любил людей.

Но бывал Константин Константинович Рокоссовский и в гневе.

...Ранней осенью сорок пятого года в штабе Северной группы войск собрались командующие армиями, командиры корпусов и дивизий, начальники политотделов, командиры полков, их заместители по политической части, секретари партийных бюро.

Выступал Рокоссовский. Говорил резко и гневно:

— Я провоевал всю войну и не получил ни одного выговора, ни одного замечания от Верховного Главнокомандования. А сейчас, в мирное время, мне указали, что в войсках Группы допускаются нарушения дисциплины, расхлябанность. Позор!

Завоевали победу? Правильно! Заслужили славу и благодарность народа? Очень хорошо! Все в орденах и медалях? Отлично. Но я не позволю, чтобы хоть одна пылинка упала на честь и достоинство советского воина за рубежом. Я буду строго наказывать каждого, не взирая на чины, звания, заслуги и награды, кто нарушит воинскую дисциплину.

...Зал притих. Те, кто знал Рокоссовского, да и те, кто только наслышан был о нем — деликатном, вежливом, спокойном человеке, — призадумались. Дело серьезное, раз маршал заговорил в таком тоне.

Не в одной голове лихорадочно заметались мысли: все ли в порядке в моей части, в моем соединении?

Стоит ли говорить, что уже на следующий день бравые старшины, подтянув портупеи и надраив ордена и медали зубным порошком, прохаживаясь вдоль строя, басовито внушали:

— Кончайте базар, орлы-гвардейцы! Чтобы у меня все было тютелька в тютельку: и сапоги, и подворотнички, и вообще весь внешний вид, как на фотографии для любимой тещи. Думаете, если до Эльбы дошли, так можно грудь нараспашку, язык на плечо? Как бы не так! Сам маршал сказал: кровь из носа, а порядок, дисциплину соблюдай. Вот так, победители! Подравняйсь!


***

Летом сорок восьмого года в Польше, в городе Вроцлаве, собрался Всемирный конгресс деятелей культуры в защиту мира. Прибыла на конгресс и представительная делегация советской интеллигенции: Александр Фадеев, Леонид Леонов, Илья Эренбург, Александр Корнейчук, Самед Вургун, Мирзо Турсун-заде, народный художник Александр Герасимов, историк академик Евгений Тарле, композитор Тихон Хренников...

Приехал на конгресс и Михаил Александрович Шолохов.

Все свободное от заседаний время Михаил Александрович проводил среди воинов Северной группы войск, с интересом присматривался он к жизни воинов, несущих службу за рубежами родной земли, беседовал с солдатами, сержантами, офицерами.

Уже стало газетным штампом такие беседы называть задушевными. А как их назовешь иначе? Сидят, курят, шутят, говорят о минувшей войне, о маршале Рокоссовском, о друзьях-однополчанах. И сами они, воины и писатель, кажутся однополчанами. Разве только он постарше их, да вместо гимнастерки с погонами на нем простенький серенький костюмчик с небрежно повязанным галстуком.

В руках Шолохова не было записной книжки. Но по его глазам, по выражению лица чувствовалось, что в его памяти как бы про запас откладываются и боевой эпизод, и меткое солдатское слово, и шутка...

Раньше говорили: глас народа — глас божий. Рассказы воинов-ветеранов — Шолохов хорошо это понимал — были голосом правды. Узнать, услышать подлинную правду, правду из первых рук, правду тех, кто сражался за Родину, — что может быть дороже и важнее для писателя? Никакие тома исследований и увесистые сочинения историков не заменят живого, правдивого слова участника и очевидца.

Уезжая на Родину, как бы подводя итог всему услышанному и увиденному, Михаил Александрович Шолохов сказал:

— Хороший у вас командующий!

Потом взял блокнот и написал на прощание:


«Воинам маршала Рокоссовского!

Находясь рядом с вами, шлю горячий привет и крепко обнимаю. Служа вам искусством, постоянно ощущаю неразрывную связь с вами. Страшно хотелось бы, чтобы книга, над которой я сейчас работаю, получила хорошую оценку от тех, кто сражался за Родину.

Всегда ваш М. Шолохов.

24.VIII.48».


ВЕЧЕРНИЙ ЧАЙ

Вернувшись с пляжа, Рокоссовский переоделся и, взяв пачку утренних московских газет, расположился в кресле у распахнутого в парк окна. Закурил.

После щедрого южного солнца и ласковой морской воды во всем теле чувствовалась легкая приятная усталость.

Жара еще не начала спадать, но робкий ветерок уже чуть трогал занавеску. Тем и хороши прохладные вечера и ночи на Черноморском побережье Кавказа, что дают отдых от пышущего дневного зноя.

Далеко внизу, за широко раскинувшимися кронами платанов, лежало словно окаменевшее лазурное море. Штиль. Море пустынно, только у самого горизонта, где оно незаметно становилось небом, виднелся белый и, как казалось издали, неподвижный пароход. «Должно быть, «Победа» или «Россия», — подумал Рокоссовский.

Представил себе многоэтажный нарядный белоснежный лайнер. На всех палубах и во всех салонах праздничные пассажиры. Наверху у бассейна женские возгласы, смех, радужное сверкание бриллиантовых брызг. Звон фужеров и стук ножей в ресторане. И музыка, музыка, тоже веселая, праздничная.

Размечтался: хорошо бы прокатиться на таком лайнере до Батуми, посмотреть Зеленый мыс. Или, еще лучше, в Севастополь. Снова увидеть белые камни города-красавца, постоять на Графской пристани, пройтись по Приморскому бульвару, полюбоваться моряками, щеголяющими своими тельняшками и бескозырками. Бог весть когда снова он будет в этих благословенных местах!

В последний раз на Кавказском побережье был весной сорокового. Вспомнились те тревожные дни — немцы уже взяли Париж. Бесконечные беседы с полковником Петром Ивановичем из санатория имени Фабрициуса: будет или не будет война?

Рокоссовский покачал головой. Не один Петр Иванович тогда гадал: будет или не будет? Интересно бы узнать, как сложилась судьба полковника? Воевал ли он? Как воевал? Остался жив или сложил свою голову?

Странная все-таки штука судьба. Вот и он сколько раз, как пишут в приключенческих романах, был на волосок от смерти! Сколько раз сам себе говорил: «Конец!» Ан нет! Остался жив, хотя за всю войну ни одного дня не провел в тылу, не считая, конечно, госпиталя.

...Неожиданный и потому особенно резкий телефонный звонок разогнал лирические воспоминания. Рокоссовский пожал плечами: кто бы это мог быть?

Нехотя поднял трубку:

— Я вас слушаю.

— Константин Константинович? — Незнакомый мужской голос звучал солидно и уверенно,

— Так точно! 

— Как отдыхаете, Константин Константинович?

Рокоссовский молчал, стараясь догадаться, кому принадлежит уверенный баритон. Ему казалось, что в голосе послышались знакомые нотки. Конечно, он уже слышал этот голос. Но где? Когда?

— Не узнаете, Константин Константинович? Поскребышев говорит.

— Добрый день, добрый день, Александр Николаевич. Действительно, сразу не узнал.

— Как самочувствие?

— Нормальное. Курортное.

— А Иосиф Виссарионович меня раза два спрашивал: «Несколько дней уже, как Константин Константинович приехал, а к нам не показывается. Не рассердился ли?»

— Что вы! Просто я...

Рокоссовский смутился. Не скажешь же, что не такой он близкий Сталину человек, чтобы вот так, без приглашения, ехать к нему в гости.

Но Поскребышев, видно, и сам все отлично понимал и не ждал никаких объяснений.

— Если вы сейчас свободны, Константин Константинович, то я машину пришлю.

— Пожалуйста! Буду рад!


В светлом летнем полувоенном костюме Сталин, улыбаясь, шел навстречу Рокоссовскому:

— Здравствуйте, Константин Константинович!

— Здравия желаю, товарищ Сталин!

Сталин казался посвежевшим и отдохнувшим. Но годы все же делали свое: на лбу и у глаз резче обозначились морщины, еще больше ссутулились плечи. Но улыбка словно освещала его лицо.

— Не в претензии, что мы с Поскребышевым вас побеспокоили?

— Я рад, товарищ Сталин.

— Вот и отлично. Чай будем пить. Или вы предпочитаете что-нибудь покрепче? Я, правда, по-стариковски только хванчкары выпью, а вы еще человек молодой, вам можно и коньяку.

— Молодость моя относительная. Но от коньяка не откажусь.

— Мне на днях из Тифлиса (город своей далекой юности Сталин назвал по-старому, — верно, по привычке) коньяк прислали. Уверяют, что хороший. — И, наливая рюмку, спросил: — Вам, Константин Константинович, на тифлисском коньячном заводе не приходилось бывать?

— Не довелось.

— Работает там чудесный старик. Замечательный винодел. Отменные коньяки у него получаются. Лучше французских. Мы его недавно наградили. Очень хорошо, когда человек в своем деле мастер.

После небольшой паузы, раздвинув улыбкой усы, добавил:

— Вот и вы в своем военном деле мастер...

Вечер был теплый, ночная прохлада еще не спустилась с гор, но тужурка Сталина застегнута на все пуговицы. Рокоссовский подумал, что и в этом стиль Сталина. В большом и в малом он не терпит расхлябанности, распущенности, безалаберщины.

В столовой на столе стоял самовар и, как положено почтенному агрегату, негромко мурлыкал свою извечную мелодию. Рокоссовский хотел вспомнить, когда ему в последний раз довелось пить чай из самовара. Пил когда-то, давным-давно. Но когда?

Все же вспомнил. В том тихом городке! Конечно, там, тысячу лет назад, в доме у Юлии. Чай, помнится, был крепкий и душистый — недаром рядом Китай. Все сохранила память: дымящийся стакан, опоясанный массивным серебряным подстаканником, в тонкой девичьей руке, темные глаза молодой хозяйки, яркие и влюбленные...


Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих...

...Вот и теперь чай был душистым, наваристым и, конечно, совсем не таким, какой наливают из чайников, вскипевших на газовой или электрической плите.

Сталин был по-кавказски радушным, гостеприимным хозяином.

— Рекомендую. — Он пододвинул гостю вазочку с вареньем. — Уверен, что такого варенья вы нигде не едали! Тоже из Грузии прислали. Не забывают.

Варенье действительно оказалось очень вкусным, и Рокоссовский сразу не мог понять, из чего оно сварено. Вероятно, ореховое.

— Вы здесь, Константин Константинович, кажется, с супругой отдыхаете?

— Да, с женой. Дочь в Москве осталась. Ей с нами уже скучно.

— У вас одна дочь?

— Одна.

— Мне кто-то говорил, что у вас хорошая дочь.

— Не жалуюсь.

— И слава богу.

Сталин замолчал. Машинально давил и давил в стакане чайной ложечкой янтарный лимон. Лицо его, не освещенное улыбкой, стало хмурым, постаревшим. Лоб пересекли морщины. Проговорил тихо, может быть, потому что не привык, не в его характере было распространяться на такую тему:

— А я давно вдовец. Да и с детьми... 

Замолчал. Сам, вероятно, не понимал, почему говорит об этом человеку, в сущности, очень далекому.

Затем нетерпеливо махнул рукой:

— Хватит об этом. Лучше расскажите, как сейчас дела в Польше. Нас это кровно интересует. И не только нас. Знаете, сколько в конце войны Черчилль мне о Польше писем написал? Десятки! Были такие пространные, что в один присест и не прочтешь. Уж очень им хотелось посадить на шею польскому народу Миколайчика и ему подобных. Не вышло! Не для того проливали кровь польские и советские бойцы, чтобы снова братский народ был порабощен. — Сталин усмехнулся в усы: — Как тогда распинался Черчилль! Старый, хитрый и опытный политик! Ну так как же там сейчас жизнь идет, в Польше?

— Видел я, товарищ Сталин, Польшу во время войны. Откровенна говоря, думал, не подняться ей, так она была разрушена немецкими оккупантами. Сейчас же буквально на глазах встает из руин.

Сталин прошелся по, столовой, потянул потухшую трубку. Подошел к Рокоссовскому почти вплотную, заглянул в глаза. 

Рокоссовскому показалось что Сталин хочет сказать что-то важное и сейчас обдумывает, как лучше сформулировать свою мысль.

Тихо в столовой. Замолчал самовар. Молчит гость. Ждет, пока хозяин раскурит трубку и найдет нужные слова. 

Сталин заговорил негромко, как бы размышляя вслух:

— Недавно к нам Берут приезжал. Много о Польше рассказывал. Трудности у них большие, очень большие. Много надо еще сделать и по укреплению и повышению боеспособности Войска Польского. А это важно. Очень важно.

Сталин снова прошелся не спеша из конца в конец столовой. Синеватый табачный дым был душистым и приятным.

— Берут мне говорил, — продолжал Сталин, — не хватает Польше такого военного руководителя, как маршал Рокоссовский. — После паузы добавил: — О вас в таком плане давно уже разговор был, еще в Потсдаме.

Рокоссовский это знал. Знал, почему его тогда пригласили на обед, который давала советская делегация союзникам. Но прошло несколько лет, и был убежден, что вопрос отпал. И вот снова...

Теперь стадо ясно, что этот разговор — главный. Ради него был и звонок Поскребышева, и чай, и ореховое варенье...

Сталин пытливо посмотрел на молчавшего гостя. Сказал сухо:

— Берут просил поговорить с вами.

Рокоссовский молчал.

Вся жизнь его прошла на советской земле. Вся жизнь его связана с Советской Армией. Командуя Северной группой войск, он как мог помогал польским властям строить новую Польшу. Но чтобы одеть польский военный мундир! Нет, нет!

Сталин молчал. Он не уговаривал, не торопил с ответом. Он понимал, как трудно принимать решение в таком вопросе.

Молчал и Рокоссовский. Теперь ему вспомнились польские разрушенные города, польские войной вытоптанные поля, глаза польских матерей, умоляющие: «Не допустите новой войны!»

После долгого, пожалуй, слишком долгого молчания проговорил трудно, с болью:

— Я, товарищ Сталин, коммунист. Как партия решит... ...

— Другого мы от вас и не ждали, Константин Константинович. Но об этом разговор еще впереди. Давайте- ка чай пить, а то совсем остыл.

...Было далеко за полночь, когда черная длинная машина, на вид такая грузная, легко и стремительно неслась по опустевшему, отдыхающему после дневной сутолоки приморскому шоссе. Угомонились курортники и туристы. Молчаливые, без огней, высились дворцы-санатории. Белые шары фонарей освещали шоссе и регулировщиков на нем, которые бдительней, чем обычно, несли службу на каждом сумасшедшем изгибе то ныряющего, то круто вздымающегося шоссе.

Тишина. Только внизу, за спящими темными деревьями, негромко шумело на волнорезах море. Луна, взобравшись повыше, чтобы были видны и горы, и море, сияла величаво и загадочно.

Рокоссовский опустил стекло, и прохладный тугой ветер приятно освежил лицо. Хотелось думать о веселом и радостном. Отпуск только начался, еще много будет таких дней у моря, среди пальм и лавров... Юлия, конечно, еще не спит, ждет и немного волнуется, как всегда, когда его нет долго.

Но мысли невольно снова и снова возвращались к одному и тому же — Польша! И он решил просто и ясно, как и полагается решать все мучительно трудные вопросы:

— Раз надо, значит, надо!


ДОБРЫМИ ГЛАЗАМИ

Рокоссовского любили. И он любил людей смелых и верных, добрых и твердых, умных и находчивых, умеющих самостоятельно мыслить, не боящихся брать на себя ответственность в самые трудные минуты, при решении любых сложных вопросов.

Ему приходилось общаться со многими сотнями людей. Он встречался с разными людьми в самых разных обстоятельствах мира и войны: на поле боя и на учебных полях, под огнем врага и на отдыхе.

Разные, естественно, у людей были характеры, привычки, способности, достоинства и недостатки. Но он по складу своего общительного, ровного, доброжелательного характера находил в окружающих достоинства, порой скрытые, незаметные для других.

Константин Константинович Рокоссовский писал: «Если вы хотите оценить офицера, прислушайтесь, что он говорит о своих подчиненных. Подлинный командирский характер включает в себя умение оттенить вклад товарищей в общее дело трудной борьбы с врагом».

Большое счастье человека и командира, когда его окружают хорошие, умные, надежные, талантливые люди, верные друзья и товарищи. Такое счастье было у Рокоссовского. Он это знал и высоко ценил.

Вот что он говорил о своих соратниках и подчиненных. «Михаил Сергеевич Малинин с первых же дней показал себя умницей, опытным и энергичным организатором. Мы с ним сработались, а впоследствии хорошо, по-фронтовому, сдружились». «Генерал Михаил Федорович Лукин — старый воин, опытный и хорошо подготовленный военачальник, справедливый товарищ». «Ценнейшим человеком оказался генерал Василий Иванович Казаков... У генерала были и глубокие знания, и интуиция, и умение работать с людьми, доходя до батареи. Вот уж кого любили в войсках!». О генерале Батове: «смелый, талантливый». О генерале Черняховском: «это замечательный командующий». О генерале Антипенко: «умелый организатор, человек исключительной энергии». О генерале Прошлякове: «чудесный товарищ, он пользовался всеобщей любовью».

Надо действительно любить людей, чтобы так говорить о них. Он смотрел на людей добрыми глазами.

Коммунист и командир, он всегда высоко ценил армейских политработников. И ему везло на хороших партийных работников, на комиссаров «фурмановской складки». Таким был член Военного совета 16-й армии Алексей Андреевич Лобачев.

Потом, спустя многие годы, Рокоссовский скажет о нем:

— Считаю своим товарищеским долгом почтить память генерала Алексея Андреевича Лобачева. Мы с членом Военного совета армии жили душа в душу. Он любил войска, знал людей, и от него я всегда получал большую помощь. Такой был этот человек, что ощущалась потребность общения с ним.

Разве можно сказать лучше о политработнике?

Константин Константинович не забывал отмечать заслуги всех, кто работал рядом с ним. И тех, кто был на передней линии огня, и тех, кто обеспечивал успех боевых операций. С недоверием относился он к тем командирам, которые плохо отзывались о своих подчиненных, сваливали на них вину за все свои неудачи. Знал, что в жизни так не бывает и, если офицер во всех неудачах винит только своих подчиненных, значит, виноват — и, наверно, в первую очередь — он сам.

Ценя не только дисциплинированность и исполнительность, но и инициативу, он не любил выражения: «Как прикажете!» И не потому только, что слышалось в нем что-то лакейское (хотя и за это, конечно), а потому, что оно ограничивало инициативу, активность, убивало живую творческую мысль. Офицер, привыкший бойко выкрикивать: «Слушаюсь!.. Как прикажете!» — и при этом искательно заглядывавший в глаза, не имел шансов надолго удержаться в его штабе.

Рокоссовский писал: «Мне нравилось, что мои помощники, люди образованные и влюбленные в военное дело, умели отстаивать свое мнение. Приходилось иногда подумать над предложением. Прикинешь и скажешь: «Правильно, я упустил, давайте сделаем тут по-вашему».

Ронял ли командующий при этом свой авторитет в глазах подчиненных? Конечно нет! Такое отношение только вдохновляло подчиненных, будило и поощряло их творческую мысль.

Когда-то в прошлом бытовало словечко «солдафонство». Грубого, некультурного, тупого человека именовали солдафоном. Слава богу, уходит, если не ушло совсем, в прошлое и само это слово, и люди, соответствовавшие этому понятию.

Рокоссовский не терпел солдафонства. Ему глубоко чужды были солдафоны, бросавшие тень на благородное, чистое и дорогое его сердцу понятие «советский воин, советский офицер».


***

Что такое красота?

По всей вероятности, красотой можно считать совершенство, гармоничность, выразительность и завершенность предметов и явлений, их соразмерность и пропорциональность.

Красива деталь, сработанная руками умельца-токаря. Красива домна, возведенная строителями и монтажниками.

Красив мост, стрелой переброшенный через реку. Красив майский березовый лес, вдохновенно изображенный на холсте художником-пейзажистом.

Константин Константинович Рокоссовский ценил красоту во всех ее проявлениях, во всем ее многообразии. Он восхищался красивыми зданиями, любовался точно и умно работающими машинами, часами мог слушать русские народные песни, хорошие стихи. Ему нравились восходы и закаты солнца, тишина соснового леса, прячущаяся в камышах река.

Но, человек военный, он видел красоту и в тщательно подготовленной и хорошо проведенной боевой операции, в четкости и строгости оперативных планов, в совокупности и согласованности действий десятков тысяч людей, во взаимодействии видов и родов войск, во внезапности и военной хитрости, в предвидении...

Рассказывая об удачных операциях, о памятных боях и сражениях, он часто употреблял один и тот же эпитет: «красивый бой, красивая операция».

...Первые, может быть самые трудные за всю войну, бои. Вражеская лавина рвется в глубь нашей страны. Корпус, которым командует генерал Рокоссовский, ведет ожесточенные оборонительные бои. Командир корпуса видит, как по шоссе движется большая колонна вражеских войск: танки, орудия, автомашины.

Что делать? Единственное, что можно предпринять, — максимально использовать артиллерию. Он отдает приказание — и артиллеристы, подпустив немцев поближе, внезапно открывают меткий огонь. Враг остановлен, а затем и отброшен. На шоссе осталась лишь чудовищная каша: разбитые мотоциклы, обломки бронемашин, горящие танки, тела убитых гитлеровцев.

«Красивая удача», — коротко охарактеризовал Рокоссовский этот бой.

...Шли тяжелые ноябрьские бои под Москвой. Тесня наши войска, танковые и моторизованные соединения врага рвались к шоссе Волоколамск—Москва. Вот-вот прорвутся, а там уже прямая дорога к столице.

На «черный» день командующий 16-й армией Рокоссовский приберегал свежую 78-ю стрелковую дивизию А. П. Белобородова. Сибирскую дивизию. Этим все сказано.

Такой день настал. Командарм указал направление и дал команду. Сибиряки ринулись в контратаку, обрушились на фланг наступающего врага. Не ожидали гитлеровцы такого удара и были отброшены.

Вспоминая этот бой, Константин Константинович Рокоссовский с удовольствием отметил: «Красивый был удар! Он спас положение».

...Ставка Верховного Главнокомандования разработала план, по которому войскам вновь созданного Центрального фронта следовало развернуться между Брянским и Воронежским фронтами и, взаимодействуя с Брянским фронтом, нанести глубоко охватывающий удар в направлении Гомель, Смоленск.

Командующий фронтом К. К. Рокоссовский, ознакомившись с планами Ставки, удовлетворенно определил:

— Операция красивая по замыслу.

...Начались наступательные бои по освобождению Белоруссии. Вспоминая те дни, Рокоссовский отмечает: «Наиболее успешно — и, можно сказать, красиво — развивалось наступление в полосе 65-й армий».

И так всегда. Умело действуют воины, подразделения, части, командиры проявляют инициативу, сметку, мастерство, штабы тщательно и вдумчиво разрабатывают планы предстоящих операций, и Константин Константинович Рокоссовский не скрывает своего удовлетворения: «Красиво!»


КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ

Он любил русские народные песни. Раздольные и широкие, как Волга, как наши русские неоглядные поля и степи, то грустные, то разгульно-веселые, в которых с такой покоряющей полнотой отразилась и воплотилась высокая сила русской души.

Еще в юности, в драгунском полку, на привалах они лихо пели и «Ермака», и «Варяга», и его любимую «Из-за острова на стрежень».

И Рокоссовский подтягивал:


Брови черные сошлися —
Надвигается гроза,
Алой кровью налилися
Атамановы глаза...

Потом, в годы гражданской войны, в короткие дни мирной учебы, к ним в Забайкалье, в монгольские степи стали доходить новые советские песни:


Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И как один умрем
В борьбе за это...

И конечно:


Там вдали, за рекой,
Засверкали огни,
В небе ясном заря догорала.
Сотня юных бойцов
Из буденновских войск
На разведку в поля поскакала.

В годы Великой Отечественной войны, командуя армией и фронтами, он всегда находил время, чтобы послушать концерт приезжей фронтовой бригады артистов. Пусть не очень богатым было музыкальное сопровождение — баян, гитара, балалайка; пусть непритязателен зрительный зал — ангар, сарай или просто лесная поляна; пусть артисты в помятых пиджаках и воротничках не первой свежести, а артистки с наспех напудренными, осунувшимися от недосыпания и тревог лицами.

Но какое наслаждение, когда от войны, от артналетов, от бомбежек волшебная сила искусства уносит тебя в чудесный мир Чайковского, Глинки, Рахманинова...

Однажды, за несколько дней до начала Курской битвы, Рокоссовский приехал в 65-ю армию к Павлу Ивановичу Батову на смотр художественной самодеятельности. Внимательно, с удовольствием слушал он солдатское пение, смотрел на солдатские пляски. Пусть завтра бой, пусть завтра снова огонь, дым, кровь... Но сегодня так радостно видеть задорное, боевое фронтовое искусство.

Один номер особенно его растрогал. Пел худенький, маленький парнишка лет пятнадцати — в гимнастерке не по росту и в таких же не по росту кирзовых сапогах.

Пел звонко, голосисто, увлеченно до самозабвения. Рокоссовский заинтересовался: кто такой?

Командарм Павел Иванович Батов рассказал. Один из полков его армии подобрал в разоренной курской деревне осиротевшего мальчонку-подпаска. Усыновил. Вот и служит теперь сын полка Ваня Суржиков. Делит с солдатами тяготы бранной жизни, поет солдатские песни. Поет заливисто, бойко.

— Да это же просто курский соловей! — воскликнул Рокоссовский. — Берегите его!

Прогремела и была выиграна грандиозная Курская битва. Войска фронта пошли вперед, к новым боям, к новым победам. Много срочных, неотложных дел у командующего фронтом. Но не забыл Константин Константинович Рокоссовский голосистого паренька. Бывая в 65-й армии, он просил его деликатно и уважительно:

— Спойте, пожалуйста, Ваня!

Пришло время — и Рокоссовский взял Ваню Суржикова в ансамбль песни и пляски Северной группы войск. С чувством пел Иван Суржиков народные русские песни, любимые песни маршала Рокоссовского. Пел и новые военные: «В лесу прифронтовом», «Ехал я из Берлина», «Протрубили трубачи тревогу»...

Чаще других исполнял особенно нравившуюся маршалу:


Эх, дороги...
Пыль да туман...

Иван Суржиков был самоучкой. Чтобы он стал настоящим певцом, Константин Константинович Рокоссовский посылает его учиться в Варшавскую музыкальную академию.

Закончив в 1949 году академию, Иван Суржиков приехал к командующему Северной группой войск Маршалу Советского Союза Рокоссовскому:

— Вам, Константин Константинович, я хочу спеть первому. Вы ведь мой крестный отец.

В тот вечер он пел все любимые песни маршала:


Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат...

С берез — неслышен, невесом —
Слетает желтый лист.

Горит свечи огарочек,
Гремит недальний бой...

И конечно, его любимую:


Эх, дороги...
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
Знать не можешь
Доли своей,
Может, крылья сложишь
Посреди степей...

Сложил могучие крылья маршал Константин Рокоссовский...

Но всякий раз когда известный певец Иван Суржиков выходит на сцену и исполняет песни минувшей войны, он поет их не только для сегодняшних слушателей, но и для того человека, уже ушедшего из жизни, давшего ему путевку в большое искусство.

Поет с благодарностью и светлой памятью о нем:


Майскими короткими ночами,
Отгремев, закончились бои.
Где же вы теперь, друзья-однополчане,
Боевые спутники мои?

МАРШАЛ ПОЛЬШИ

Поступил приказ: всем офицерам и генералам штаба и политуправления Северной группы войск прибыть 7 ноября 1949 года к 10.00 в «квадрат» — место расположения командования. 

Для чего? Верней всего было предположить, что начальство хочет лично поздравить с праздником — 32-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции.

В указанный час длинной шеренгой построились офицеры. Среди них мало новичков. Все больше ветераны 2-го Белорусского фронта. Их в бой вел Маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский.

В 10.00 из здания штаба вышла группа офицеров и генералов. Впереди шел Рокоссовский. Но вместо привычной нашему глазу формы Маршала Советского Союза, он был в полной форме маршала Польши.

Строй замер, пораженный неожиданностью.

А московское радио тем временем передавало:

В Совете Министров СССР.

Президент Польской республики, господин Б. Берут, учитывая польскую национальную принадлежность маршала Рокоссовского и его популярность в польском народе, обратился к Советскому правительству с просьбой, если можно, направить в распоряжение польского правительства маршала Рокоссовского для службы его в Войске Польском.

Советское правительство, исходя из дружественных отношений между СССР и Польшей и учитывая, что маршал Рокоссовский полностью предоставил решение этого вопроса Советскому правительству, согласилось удовлетворить просьбу президента господина Б. Берута, освободило маршала Рокоссовского, согласно указанию Президиума Верховного Совета СССР, от военной службы в Советской Армии и направило его в распоряжение Польского правительства.

...Рокоссовский обошел строй офицеров, каждому пожал руку, каждому сказал на прощание несколько теплых слов.

Маршальская машина уже стояла с работающим мотором, и путевка шоферу была выписана в город Варшаву.

Впервые офицеры видели Рокоссовского таким взволнованным...


Семь лет Рокоссовский верно служил польскому народу, крепил вечную и нерушимую дружбу Польши и Советского Союза. Он был заместителем председателя Совета министров и министром национальной обороны Польской Народной Республики, ему было присвоено воинское звание «маршал Польши».

А он оставался все тем же доступным, чутким, деликатным, застенчивым человеком.


...Ненастным зимним вечером тяжелая машина маршала Польши шла по Познаньскому шоссе. Мокрый снег слепил ветровое стекло, «дворники» работали с напряжением. Голубоватые снопы фар, пробиваясь сквозь мокрую пелену, ощупывали узкую полосу темного шоссе.

Рокоссовский, сидевший на заднем сиденье, пытался задремать, — когда и поспать, как не в дороге! — но сон не шел. Неожиданно увидел на пустынном шоссе одинокую фигуру, с головой закутанную в платок.

Тронул водителя за плечо:

— Остановите, пожалуйста!

Когда машина остановилась, Рокоссовский попросил своего секретаря полковника Гудовича, сидевшего рядом с шофером:

— Станислав Адамович, узнайте, будьте добры, куда идет женщина. Если по дороге, то давайте подвезем. Уж больно плохая погода.

Гудович выскочил из машины, поговорил с женщиной и, вернувшись, доложил:

— Идет в деревню, километров десять-двенадцать по шоссе.

— Пригласите, пусть садится — довезем.

Женщина села рядом с Рокоссовским, размотала мокрый платок:

— Дзенкуе бардзо, сыночки!

Было ей уже лет под семьдесят, на худом сером лице резко пролегли морщины. Направлялась старая в деревню, где внезапно заболела старшая дочь.

— А тут погода такая — не дай бог! Спасибо вам за ласку, что подвезли.

Рокоссовский расспрашивал попутчицу о жизни в деревне, о том, где она была во время войны, воевал ли кто-нибудь из ее родных и близких...

Незаметно пронеслись двенадцать километров.

Шофер обернулся:

— Остановить?

— Давайте подвезем ее к дому.

Когда женщина вышла из машины, Гудович тихо спросил:

— Вы знаете, бабушка, с кем ехали?

Она покачала головой:

— Не знаю. 

— С маршалом Рокоссовским.

Развернулась и ушла в ночь машина. Утонули во тьме красные фонарики. Женщина стояла и смотрела ей вслед, словно ждала еще чего-то. Сейчас она войдет в дом и будет рассказывать о случившемся своим родственникам. И никто не поверит, что всего несколько минут назад в машине рядом с ней сидел один из знаменитых людей в Польше, разговаривал дружески, интересовался ее жизнью, заботами, огорчениями и радостями.

Где бы он ни появлялся — среди солдат и офицеров Войска Польского, горняков Вальбжиха, ткачей Лодзи, моряков Гданьска, — везде его встречали с радостью, уважением, любовью: 

— Рокоссовский! 

...Когда брат Константин прибыл в Варшаву в мундире маршала Польши и стал одним из виднейших руководителей республики, Елена Рокоссовская была в недоумении. Ей, прожившей всю жизнь в буржуазной стране, казалось просто невозможным, чтобы сын простого машиниста и сам в прошлом рабочий стал маршалом, министром. Верно, там, на самом верху, где решалось такое назначение, просто не знали биографии ее брата, сочли Костю ясновельможным шляхтичем, графом или князем, сродни Потоцким или Радзивиллам.

Чтобы застраховать брата от возможных недоразумений, Елена стала туманно и невнятно рассказывать знакомым и соседям о древнем и знатном роде польских магнатов Рокоссовских.

...Константин Константинович весело смеялся, когда узнал о мечтательно-наивных рассказах сестры.

— Милая Хелена! Не обижай меня! Радзивиллы и Потоцкие грабили и губили польский народ, а я помогаю строить на польской земле новую жизнь. Что же у меня с ними общего?


В ноябре 1956 года, выполнив свою миссию, Константин Константинович Рокоссовский возвратился на Родину. Снова Маршал Советского Союза встал на пожизненную вахту в рядах Советских Вооруженных Сил.


ВЕЧНЫЙ ОГОНЬ

Снова был декабрь, морозный, снежный, как и двадцать пять лет назад. Прокаленная лютым холодом земля чугунно гудела под ударами лопат. А вокруг братской могилы, как и двадцать пять лет назад, сняв шапки, стояли жители окрестных деревень.

Но тогда, в декабре сорок первого года, в братскую могилу зарывали безымянных воинов, павших смертью храбрых в боях с немецко-фашистскими войсками, рвавшимися в Москву. Теперь же молодые солдаты и ветераны отгремевших битв вскрывали братскую могилу. Вскрывали, чтобы доставить на бессрочный посмертный пост одного из погребенных в ней безымянных героев минувшей войны.

Гроб с останками неизвестного воина установили на постаменте у братской могилы, траурно черневшей на белом, нетронутом, минувшей ночью выпавшем снегу. Могила была как старая, но все еще не зарубцевавшаяся рана.

В почетный караул у гроба встали молодые воины и рядом с ними давно уже поседевшие ветераны Великой Отечественной войны. Торжественно-печальные минуты. Тихо. Разве только перекрестится и вздохнет какая-нибудь старушка в черном платке да утрет слезу, заплутавшуюся в седой бороде, старик. Они-то все помнят. Помнят, как лихой бедой ползли по тому вон лугу немецкие танки, как лежали вот здесь в окопчиках, прижавшись к земле, наши бойцы, как торопливо били пушки и дырявили морозный воздух пулеметные очереди, как наконец понеслось по заснеженному полю русское «ура»... Они помнят, как трудно было выкапывать в окаменевшей земле яму для братской могилы и как осторожно опускали в нее окоченевшие от мороза и смерти тела погибших.

Гроб с останками павшего бойца установили на артиллерийский лафет. Расступились все пришедшие проводить в последний путь одного из своих защитников.

Вечная ему память!

Бронетранспортер медленно, чтобы не потревожить вечный сон погибшего, двинулся к шоссе, прокладывая путь следующему за ним орудийному лафету.

Сорокакилометровая дорога в Москву. Четверть века назад по ней из Москвы на фронт, на борьбу с захватчиками шли советские воины. Шли на бой, на смерть, шли с одним желанием, с одной волей — не пустить врага в столицу.

Не пустили!

Теперь один из безымянных героев тех дней возвращался в Москву, чтобы навеки остаться у Кремлевской стены, как памятник бессмертного народного подвига.

Медленно движется траурная процессия. Бьется на ветру боевое воинское Знамя, овеянное славой в боях под Москвой.

Впереди — вереница военных машин. На каждой из них венки — от Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, от Совета Министров СССР, от Президиума Верховного Совета СССР, от Министерства обороны СССР...

Сто венков!

А по обе стороны Ленинградского шоссе, словно в почетном эскорте, выстроились березы. Кивают, кивают ветвями, посеребренными инеем, кланяются: «Слава тебе, воин, защитник, герой!»

...Чей прах в гробу, стоящем на орудийном лафете?

Рабочего ли веселого паренька с прославленного московского завода «Динамо»? Или веселого чернобрового украинского тракториста? Или спокойного, основательного, верного в слове и деле сибирского таежного лесоруба? Или обожженного солнцем узбекского хлопкороба? И сколько ему было лет, когда он пал смертью храбрых? И кто он по национальности?

Какая разница! Он был советским воином. Он погиб, защищая святое правое дело. Спасенная им Родина с благоговением склоняет голову у его гроба.

Все ближе и ближе Москва.

Вот и площадь Белорусского вокзала. Улица Горького...

Тысячи москвичей в молчании стоят вдоль всего пути траурного кортежа. Цветы, горестные взгляды, слезы. Может быть, в гробу сын, отец, брат — один из миллионов не вернувшихся с кровавых полей битв.

Печально-торжественны траурные мелодии военного оркестра. Словно вещие птицы витают они над гробом.

Опустив головы, идут за лафетом ветераны обороны Москвы, давно снявшие шинели, но не забывшие тот декабрь, те бои...

Смотрят на траурную процессию со своих пьедесталов Горький, Маяковский, Пушкин, Юрий Долгорукий.

Они гордятся подвигом солдата.

Манежная площадь. Алые флаги с траурными лентами на Манеже, на старом здании Московского университета, на Историческом музее, на Музее Владимира Ильича Ленина...

К Александровскому саду, к месту своего вечного захоронения, прибыли останки Неизвестного солдата.

Маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский приехал минут за двадцать до начала траурного митинга. Предстоящее выступление волновало его. Может быть, в гробу на лафете лежат останки его солдата, его однополчанина. Горькая, никогда не утихавшая боль утрат и потерь тех дней с новой силой сжала сердце. Разве можно забыть те горячечные дни и бессонные ночи, бомбежки, бьющие наповал, донесения из частей... А сзади Москва, и нельзя отступать, и такое состояние словно на тебя смотрят сто миллионов советских людей — женщины, старики, дети — и просят, требуют, приказывают: «Ни шагу назад!»

Бессильны годы, бессильно время перед величием и жгучим накалом тех дней. Озверелый натиск гитлеровцев, опьяненных возможностью такой, казалось, близкой и такой вожделенной победы. И твердый, как клинок, приказ Родины: «Стоять насмерть!»

Выстояли! И вот один из тех солдат, прикрывавших грудью столицу в декабре сорок первого года, в этом гробу.

Начали прибывать партийные и государственные деятели. Пришли Маршалы Советского Союза — Г. К. Жуков, А. И. Еременко, И. X. Баграмян, И. С. Конев, В. Д. Соколовский...

Среди знакомых лиц Рокоссовский заметил стоящего несколько в стороне молодого солдата, явно смущенного непривычной обстановкой. Марша