КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Марксистский феминизм. Коллекция текстов A. M. Коллонтай (fb2)


Настройки текста:




На фото: обложка дореволюционного издания книги А. М. Коллонтай «Социальные основы женского вопроса».

Предисловие и благодарности

«Московское время…

Начинаем передачу „Театр у микрофона“…»

Александра Коллонтай — имя из моего советского детства, из радиопостановки о героической женщине эпохи пролетарской революции, которая стала Послом Советского Союза — первой в мире женщиной-послом. Кажется, пока я росла, то не пропустила ни одного радиоспектакля об этом человеке. Вместе с детской гордостью за страну (это в нашей истории была такая личность!) было желание узнать больше о жизни Александры Коллонтай. Где узнать? Особенно, если живёшь в маленьком городке? Правда, в этом маленьком городе были две библиотеки, где удавалось добывать информацию о жизни в пространстве и во времени. Так собирала, выписывая из газет и журналов, информацию о любимом с детства человеке. Вырезки из «Комсомолки», выписки из журнала «Октябрь» с воспоминаниями Майского. Позже — уже в Твери — коллекцию пополнили конспекты публикаций, найденных в дореволюционных и послереволюционных журналах из научной библиотеки Тверского государственного университета, а также те немногие книги, которые удалось купить ещё будучи студенткой. Одной из них была книга «Избранные статьи и речи», выпущенная Политиздатом в 1972 году к 100‑летнему юбилею Александры Михайловны[1]. Несмотря на то, что статьи и речи были уж очень избранные (70‑е годы: никакого феминизма и женского вопроса в стране!), книга стала редким источником междустрочной информации (особенно в сносках) и о самой А. Коллонтай, и о её времени, и — главное,— хоть частично, но источником информации по истории женского движения и феминизма в России (через примечания самой Коллонтай к своим текстам и благодаря комментариям издательства). Пожалуй, книга стала импульсом для подъёма новой волны интереса с моей стороны к этой женщине, её делу и феминизму, про который я в то время знала только из Малой Советской Энциклопедии 1926 г., что «все проявления феминизма (включая суфражизм) в отличие от пролетарской борьбы за женское равноправие носят печать реакционности и ограниченности…»[2]. Все проявления феминизма? Какие именно? Слова манили. Библиотека университета, сохранившая залежи литературно-исторических ценностей, стала основным местом моего знакомства с неизвестной историей, в которой были не только партийные съезды, крестьянские и пролетарские революции, бесконечные войны, но и движение за женскую эмансипацию. Как это было? Какова роль моей «героини» в этом движении? Книги, в которой бы излагались идеи Александры Коллонтай — не пропагандиста ленинской школы, а теоретика женской эмансипации,— не было. Мне самой нужна была такая книга, поэтому захотелось её составить и издать, чтобы сделать доступными её тексты для читателей, изучающих историю и теорию феминизма.

Наверное, идея издать коллекцию текстов А. Коллонтай так и осталась бы только идеей, если бы не «вдохновительная» роль и поддержка моих коллег, моих друзей, моей семьи, которым говорю «Спасибо» в преддверии этой книги.

Возможность издать эту книгу стала вполне реальной благодаря моральной поддержке, а также щедрому пожертвованию моей американской подруги, профессора университета штата Нью-Йорк (Баффало) Изабель Маркус, которая очень хотела, чтобы моя мечта опубликовать феминистские тексты А. Коллонтай на русском языке осуществилась.

Трудно представить, что я когда-нибудь завершила бы сам процесс собирания и издания книги, но рядом были мои умные коллеги и строгие друзья — Наташа Козлова и Сергей Рассадин, главные помощники по издательским проектам Центра женской истории и тендерных исследований в Тверском государственном университете. Появление на свет этой книги во многом обязано именно их профессионализму и увлеченности проектом (помогая мне в работе над ней, они ждали появления на свет своей дочки Северины). Очень признательна нашим постоянным редакторам Лидии Васильевне Тарасовой и Светлане Васильевне Григорьевой, которые оказали бесценную помощь, тщательно вычитывая невероятно тяжелые для восприятия глазами тексты. Особое спасибо моему замечательному сыну Василию Успенскому, а также его жене Юлии Успенской за их неутомимую работу по поиску мест нахождения текстов, готовность ради них пойти и поехать «туда — не знаю куда». Бесконечна моя благодарность другу и мужу Григорию Успенскому (мужчине из будущего) за его неустанную заботу обо мне и нашем доме, за уважение к моим занятиям. И кошке Лизе спасибо: вечный скептицизм в её глазах я иногда относила к себе и… бралась за дело.

Валентина Успенская

Автобиография сексуально эмансипированной коммунистки[3]


На фото: А. М. Коллонтай в 1913 г.

‹…› До крушения царизма в 1917 году я, как политическая эмигрантка, жила в Европе и Америке. По прибытии из эмиграции в Германию я вступила в немецкую социал-демократическую партию, среди членов которой было много моих близких друзей, к которым я в особенности причисляю Карла Либкнехта, Розу Люксембург, Карла Каутского. Большое влияние на мою деятельность по созданию основ женского рабочего движения в России оказала и Клара Цеткин. Как делегатка от России, я уже в 1907 году принимала участие в первой международной конференции женщин-социалисток в Штутгарте. Эта конференция проходила под председательством Клары Цеткин и чрезвычайно много привнесла в развитие движения женщин-работниц с точки зрения марксизма. Я предоставила себя в распоряжение партийной прессы в качестве автора, пишущего на социальные и политические темы; я также очень часто была востребована партией в качестве оратора и работала как партийный агитатор от Пфальца до Саксонии и от Бремена до южной Германии. Но в это время я не занимала руководящих постов ни в немецкой, ни в российской партии. Главным образом я была «популярным оратором» и видной политической писательницей. В российской партии, в этом я сейчас могу признаться откровенно, я намеренно держалась на известном расстоянии от руководящего центра, что главным образом объясняется тем, что я всё же не была безоговорочно согласна с политикой моих товарищей. К большевикам же я не хотела или не могла перейти потому, что в то время мне казалось, они не уделяют достаточного внимания развитию рабочего движения «вширь и вглубь». Поэтому я работала по своему усмотрению, казалось, несколько на заднем плане, не претендуя на руководящие позиции. Здесь можно признаться, что я, несмотря на присущее мне как любому деятельному человеку известное честолюбие, тем не менее никогда не воодушевлялась желанием достичь «какого-либо поста». Для меня всегда было менее ценным «что я такое», нежели «что я могу», что я в состоянии совершить. В этом смысле у меня тоже было честолюбие, и оно становилось особенно заметным там, где я «всем сердцем и душой» отдавалась борьбе и где это значило бороться против порабощения работающих женщин. Прежде всего я ставила перед собой задачу привлечь российских женщин-работниц к социализму и одновременно стремиться к освобождению работающей женщины, её равноправию. Незадолго до моего вынужденного отъезда из России вышла в свет моя книга «Социальные основы женского вопроса» — дискуссия с буржуазными защитницами женских прав и одновременно требование к партии сделать жизнеспособным женское рабочее движение в России. Книга пользовалась успехом. Я писала тогда для легальной и нелегальной прессы, с помощью переписки сама пыталась влиять на товарищей по партии и женщин-работниц, а именно в том, чего требовала от партии, то есть более активных действий по освобождению женщины от рабства. Подчас мне приходилось нелегко, много пассивного сопротивления, мало понимания и ещё меньше заинтересованности этой целью постоянно ложились препятствиями на моем пути. Лишь в 1914 году, незадолго до начала мировой войны, обе фракции — меньшевики и большевики — начали наконец серьёзно и практически рассматривать этот вопрос, факт, который подействовал на меня почти как личная похвала. В России было основано два женских рабочих журнала, с 8 марта 1914 года отмечался международный женский день. Но я всё ещё жила в изгнании и лишь издалека могла оказывать помощь так горячо любимому мною женскому рабочему движению на родине. Я даже издалека поддерживала тесные связи с российскими работницами и ещё несколько лет назад была избрана профсоюзом текстильщиков и швей официальной делегаткой на вторую международную конференцию женщин-социалисток (1910), а в дальнейшем — на чрезвычайный международный конгресс социалистов в Базеле в 1912 году. В то время как в российский парламент (Думу) был внесён проект закона о социальном страховании, социал-демократическая фракция Думы (меньшевистское крыло) поручила мне разработать проект закона об охране материнства. Не в первый раз думская фракция использовала мои силы для законодательной работы…

Порученная мне разработка проекта закона в области охраны материнства побудила меня подробнее изучить этот особый вопрос. Союз зашиты материнства, выдающаяся работа доктора Хелены Штекере прежде всего подали мне ценные идеи; и всё же я изучала этот вопрос и в Англии, и во Франции, и в скандинавских странах. Результатом стала моя книга «Материнство и общество», объёмная подробная работа на 600 страницах, посвящённая защите материнства и её законодательной базе в Европе и в Австралии. Основные определения и требования в этой области, которые я суммировала в конце своей книги, позднее, в 1917 году, осуществились советским правительством в первом законе о социальной защите.



Годы политической эмиграции были для меня бурными, действительно полными жизни годами. Из страны в страну я путешествовала как партийный оратор. В 1911 году я принимала участие в стачке домохозяек против подорожаний в Париже. В 1912 работала в Бельгии, подготавливая стачку горняков в Боринаже, и в этом же году левый Социалистический союз молодёжи Швеции направил меня укрепить антимилитаристские тенденции партии в Швеции. Несколькими годами раньше я с Дорой Монтфьор и фрау Кёльч в рядах Британской социалистической партии боролась против английских суфражисток за укрепление ещё молодого социалистического женского рабочего движения. В 1913 году я снова оказалась в Англии. На этот раз чтобы активно принять участие в акции протеста против знаменитого «процесса Бейлиса», развязанного русскими антисемитами, а весной того же года левое крыло швейцарской социал-демократии вызвало меня в Швейцарию. Это в самом деле были бурные годы, наполненные самой разной деятельностью. ‹…›

‹…› Самым значительным делом нашего народного комиссариата, по моему убеждению, было законное основание Попечительского комитета для матерей и младенцев. Касающийся этого проект закона был подписан мной в январе 1918 года. Во втором распоряжении я преобразовала все акушерские заведения в безвозмездные Дома ухода за матерями и младенцами, чтобы таким образом создать основу для всеобъемлющей защиты материнства на государственном уровне. В этой работе мне очень помог доктор Королёв. Мы также планировали создать «Дворец защиты материнства», образцовое заведение с выставкой, в котором работали бы курсы для матерей и, кроме всего прочего, были бы созданы образцовые ясли. Мы как раз занимались организацией дворца в здании интерната, где раньше под патронажем одной графини воспитывались девочки из благородных семей, как пожар уничтожил наше едва начатое дело! Возможно поджог был умышленным?.. Среди ночи меня подняли с постели. Я поспешила к месту пожара; прекрасная выставка была уничтожена, остальные помещения лежали в руинах. Только на входной двери ещё висела большая вывеска «Дворец защиты материнства»…

Мои усилия по огосударствлению защиты материнства и детства дали повод для новых безрассудных выпадов против меня. Рассказывались всевозможные лживые истории о «национализации женщин», о моих проектах законов, обязывающих маленьких девочек в 12 лет становиться матерями, и т. д.



В партии имели место разногласия. По причинам принципиального несогласия с текущей политикой я ушла в отбавку с поста народного комиссара. Постепенно меня освобождали от всех других поручений. Я снова читала доклады и выступала за свою идею о «новой женщине» и «новой морали». Революция шла полным ходом. Борьба становилась всё более непримиримой и кровавой, многое из происходящего не соответствовало моему мировоззрению. Но налицо была и другая нерешённая задача — освобождение женщины. По закону женщины получили все права, но на практике они всё ещё жили под старым игом. Неравноправные в семейной жизни, порабощённые тысячей мелочей домашнего хозяйства, несущие все тяготы и материальные заботы материнства, так как из-за войны и других обстоятельств многие женщины содержали семьи в одиночку.

Когда осенью 1918 года я посвятила всю свою энергию введению во всех областях планомерных действий по освобождению работающих женщин, я нашла ценнейшую опору в лице ныне покойного первого председателя Совета Свердлова. Так, в ноябре 1918 года был созван первый конгресс работниц и крестьянок России; присутствовали 1147 делегаток. Этим была заложена основа для планомерной работы по освобождению от рабства женщин рабочего класса и крестьянства по всей стране. Меня ожидала пропасть новой работы. Это значило привлечь женщин на народные кухни, воспитать из их числа силы для детских садов и яслей, школ, домашних реформ и многого другого. Главной тенденцией всей этой работы была фактическая реализация равноправия женщины как единицы народного хозяйства и как гражданки в политической сфере, кроме того с особым условием: материнство как социальная функция должно было цениться и поэтому защищаться и поддерживаться государством.

Под руководством доктора Лебедевой государственные учреждения защиты материнства достигли наибольшего расцвета. Одновременно повсюду в стране создавались комитеты, задачей которых было освобождение женщин и привлечение их к советской работе…

Во время гражданской войны на Украине мне удалось специальным поездом вывести из угрожаемых областей под Киевом 400 коммунисток. И на Украине я делала всё возможное для женского рабочего движения…

Серьёзная болезнь на месяцы оторвала меня от активной работы. Едва вернувшись вновь в работоспособное состояние — я была тогда в Москве, я приняла руководство Женским отделом, и снова наступило горячее время созидания. Был создан коммунистический женский журнал, созывались конференции и конгрессы работниц. Была создана основа для работы с женщинами Востока (мусульманками). В Москве прошли две международные конференции коммунисток. Был принят закон о ненаказуемости абортов, и нашим комитетом было решено в пользу женщин и законодательно подтверждено несколько дел. Неслыханно много приходилось мне тогда писать и ещё больше говорить… Наша работа пользовалась полной поддержкой Ленина и даже перегруженный важными военными обязанностями Троцкий добровольно появлялся на наших конференциях. Энергичные одарённые женщины, двоих из которых уже нет в живых, жертвовали работе в Комитете все их силы.

На восьмом съезде Советов я как член исполнительного комитета (сейчас среди нас уже было много женщин) делала доклад, который гласил, что советы во всех областях содействуют тому, чтобы рассматривать женщину как равноправного товарища и в соответствии с этим привлекать её к государственной и общественной работе. Не без сопротивления удалось нам внести это предложение и добиться его одобрения. Это была большая, серьёзная победа.

Горячая дискуссия разразилась, когда я опубликовала свои тезисы о новой, морали, так как наше советское брачное законодательство было ненамного прогрессивнее других законов; институт брака был, правда, отделён от церкви, но в других прогрессивных демократических странах были другие законы. Брак, гражданский брак; несмотря на то, что внебрачный ребёнок по закону уравнивался в правах с рождённым в браке, в этой области было ещё много лицемерия и несправедливости. Когда говорят о «безнравственности», которую пропагандируют большевики, следует лишь подвергнуть пристальной проверке наши законы о браке, чтобы увидеть, что в вопросах о разводе мы находимся на уровне Северной Америки, а в вопросе о внебрачном ребёнке — не далее Норвегии.

В этом отношении я была самым радикальным крылом в партии. С моими тезисами, моими воззрениями в области сексуальной морали горячо боролись многие товарищи по партии, как мужчины, так и женщины; к этому добавлялись и другие разногласия в отношении политического курса. Личные и семейные заботы усугубили дело и несколько месяцев 1922 года прошли без плодотворной работы. По назначении в Норвегию… дипломатическая деятельность потребовала всех моих сил… поэтому я написала очень мало: три маленькие новеллы «Пути любви», моя первая попытка в новеллистике, социологическую статью «Крылатый эрос» и несколько других незначительных статей. «Новая мораль и рабочий класс» и социально-экономическое исследование «Положение женщины в эволюции народного хозяйства» были написаны ещё в России. ‹…›

Часть 1. Социальные основы женского вопроса и женское рабочее движение

Женщина-работница в современном обществе[4]

«Женский вопрос,— говорят феминистки,— это вопрос „права и справедливости“». «Женский вопрос,— отвечают пролетарки,— это вопрос „куска хлеба“». Женский вопрос и женское движение, убеждают нас буржуазные женщины, возникли тогда, когда сознательный авангард борцов за женскую эмансипацию выступил открыто на защиту своих попираемых прав и интересов. Женский вопрос, отвечают пролетарки, возник тогда, когда миллионы женщин властью всемогущего Молоха — капитала — оказались выброшенными на трудовой рынок, когда, послушно спеша на унылый призыв фабричного гудка, миллионы женщин стали толпиться у фабричных ворот, перехватывая заработок у своих собственных мужей и отцов… Этих женщин гнал из дома плач голодных детей, скорбные взгляды истощённых родителей, болезнь кормильца семьи, собственная необеспеченность, нищета… Всё шире и шире раскидывал капитал свои сети. Стремительно бросалась женщина в гостеприимно открывающиеся перед нею двери фабричного ада…

Пока женщина не принимала непосредственного участия в товарном производстве, пока деятельность её ограничивалась изготовлением главным образом продуктов домашнего потребления,— до тех пор не могло быть и речи о женском вопросе в современной его постановке. Но с той поры как женщина вступила на трудовую дорогу, как труд её получил признание на мировом рынке, как женщина приобрела для общества значение самоценной трудовой единицы, прежнее вековое бесправие в обществе, прежнее порабощение в семье, прежние путы, сковывавшие свободу её движений, стали для неё вдвое горше, вдвое невыносимее…

Не на почве внезапно созревшей потребности в духовных благах, стремлений к науке и знанию вырастал женский вопрос — нет, женский вопрос явился как неизбежное следствие коллизии между застывшими формами социального общежития и переросшими их производственными отношениями, коллизии, вызвавшей и наиболее серьёзный вопрос наших дней — вопрос трудовой.

Напрасно воображают борцы за женское равноправие, что двери профессиональной деятельности и промыслового труда начинают открываться перед женщиной вместе с ростом её собственного самосознания; пробуждение женщины, назревание её специальных запросов и требований наступают лишь с приобщением женщины к армии самостоятельно трудящегося населения. И эта армия растёт безостановочно.

В таких странах, как Франция, Англия, Германия, за последние 10—15 лет число самостоятельно трудящихся женщин возросло на миллион и более человек в каждой. В Америке за 26 лет женский труд возрос на 117 процентов.

Женский труд стал крупным и необходимым фактором хозяйственной жизни: целая треть ценностей, поступающих на мировой рынок, изготовляется руками женщин.

Капитал нуждается в дешёвых рабочих руках и притягивает к себе всё новые и новые трудовые силы женщин. Но в то время как буржуазная женщина с гордо поднятой головой вступает в открывающиеся перед ней двери интеллигентных профессий, пролетарка с тяжёлой покорностью судьбе идёт к новому станку. Пролетарка уже давно успела проклясть ту хвалёную свободу труда и профессий, которой всё ещё добиваются буржуазные женщины. В те времена, когда буржуазка ещё ютилась в своей домашней скорлупе, благоденствуя за счёт отца и мужа, пролетарка уже долгие годы несла тяжёлый крест наёмного труда. В середине ⅩⅨ столетия буржуазная женщина делает свои первые робкие шаги на пути к своему экономическому освобождению; она настойчиво стучится в двери университетов, художественных мастерских, контор. А её «младшая сестра», пролетарка, изведавшая до дна весь ужас капиталистической эксплуатации наёмного труда, требует от государства вмешательства в область «свобода договора» между трудом и капиталом. Не свободы труда добивается она, а нормировки рабочего дня, запрета ночной работы и других постановлений, ставящих предел алчному использованию капиталом её трудовых сил. Пролетарка не только первая вступила на трудовую дорогу, она продолжает и по сию пору господствовать на ней по своей численности. В Австрии на 5310 тысяч пролетарок приходится всего 935 тысяч буржуазных женщин, занятых самостоятельным трудом; в Германии на 5293 тысячи пролетарок — едва 180 тысяч женщин, занятых в либеральных профессиях; во Франции на 3584 тысячи пролетарок приходится лишь 300 тысяч самостоятельных интеллигенток и т. д.

Но при современной капиталистической системе производства труд не явился освободителем для работницы: он взвалил на её слабые плечи ещё новую тяготу, он прибавил к её обязанностям хозяйки и матери ещё новое бремя — бремя наёмного труда. Под тяжестью этой новой непосильной ноши склоняются и гибнут сотни тысяч женщин. Нет такой отталкивающей работы, такой вредной отрасли труда, где бы в изобилии не встречались женщины-работницы. Чем хуже обставлен труд, чем ниже его оплата, чем длиннее рабочий день, тем больше там занято женщин. Менее притязательная, чем мужчина, забитая веками, гонимая голодом женщина соглашается на самые возмутительные, самые кабальные условия труда. Надо ли описывать тот промышленный ад, в который при современных условиях производства ввергается женщина?.. Надо ли рассказывать о том, как миллионы женщин изо дня в день подвергаются разрушительным влияниям ядовитых веществ?.. Как непомерно длинный рабочий день выматывает из них здоровье, губит молодость и саму жизнь… Фабричный ад с его грохотом и лязгом машин, с его носящимися в воздухе облаками пыли, с его атмосферой, пропитанной невыносимыми, тяжёлыми запахами, с грубыми окриками мастеров и оскорбительными для женщины предложениями фабричной администрации, с обысками и штрафами — перед этим ужасом все ужасы дантовского ада покажутся заманчивой фантазией поэта… А дома?.. Что ждёт работницу вне губительного влияния мастерской?.. Быть может, мягкая кушетка в уютной комнате, либеральный журнал на столе, билет на премьеру Комиссаржевской?.. Тесное, переполненное жильцами помещение с гробовым количеством воздуха на человека, с докучливым плачем голодных соседских детей, несвежая пища и долгая, кошмарная ночь в узкой «койке на двоих». Так отдыхает пролетарка, так восстанавливает она свои силы, израсходованные на создание новых ценностей для господ капиталистов.

А если на руках семья… Если дома ждут малые дети… Не успев разогнуть спину после фабричного станка, женщина принуждена браться за кропотливую домашнюю работу… Ноют усталые члены, опускается отяжелевшая голова… Но нет отдыха для профессиональной работницы-матери.

И в этом заключается хвалёная свобода труда для женщины, о которой столько хлопочут феминистки? Эти женщины воображают, что они нашли ключи от женского счастья. Что же предлагают они пролетарке?

Что сделали они, чтобы избавить женщину рабочего класса от непосильного бремени труда? Могут ли указать поборницы женского освобождения хотя бы один факт, свидетельствующий об их стремлении облегчить младшей сестре тяжёлую борьбу за существование? Имеется ли хотя бы одно завоевание в области законодательной охраны труда, на осуществление которого феминистки оказали бы действительное влияние?

Всем, чего добились пролетарки в смысле поднятия своего экономического положения, они прежде всего обязаны объединённым усилиям рабочего класса, в частности сами себе.

История борьбы работниц за лучшие условия труда, за более сносную жизнь есть история борьбы пролетариата за своё освобождение. Что, как не страх перед грозным взрывом недовольства пролетариата, в целом заставляет фабрикантов повышать расценку труда, сокращать рабочее время, вводить более сносные условия работы? Что, как не опасение «рабочих бунтов», понукает правительства ставить законодательным путём предел эксплуатации труда капиталом?

Фабричное законодательство — это один из радикальнейших способов защиты интересов пролетариата. Но повинно ли, хотя бы косвенно, феминистское движение в проведении хотя бы одного охранительного закона? Стоит бросить беглый взгляд на историю возникновения и развития фабричного законодательства различных стран, чтобы убедиться, как мало сочувствия встречали эти законодательные акты в феминистских сферах и как явно обязаны они своим появлением на свет исключительно растущей мощи рабочего движения.

Стонет работница под семейным ярмом, изнемогает она под тяжестью тройных обязанностей: профессиональной работницы, хозяйки и матери. Что же предлагают ей феминистки? В чём видят для неё исход, избавление? «Отбрось ветхие моральные заботы,— предлагают они младшей сестре,— стань свободной возлюбленной и свободной матерью. Возьми наш лозунг — свобода любви и право материнства». Как будто эти лозунги уже давно не стали для женщины рабочего класса слишком реальной действительностью! Как будто в силу окружающих её социальных условий, когда всё бремя материнства падает на слабые плечи «самостоятельно трудящейся» пролетарки, свободная любовь и материнство не являются для неё неизъяснимым источником новых страданий, забот и горестей!.. Как будто всё дело во внешних обрядовых формах, а не в окружающих социально-экономических отношениях, определяющих собой сложные семейные обязанности пролетарской женщины! Освящённый церковью, оформленный у нотариуса или построенный на принципе свободного договора, брачный и семейный вопрос лишь в том случае утратил бы свою остроту для большинства женщин, если бы общество сняло с неё все мелочные хозяйственные заботы, неизбежные сейчас при ведении расчленённых, единоличных хозяйств, если бы оно переняло на себя заботу о подрастающем поколении, охраняло бы материнство и вернуло бы мать ребёнку в первые месяцы его жизни.

«Брак — лицевая сторона медали полового вопроса,— говорит Бебель,— проституция — обратная». Она неизбежный придаток современной буржуазной семьи, она необходимое порождение эксплуататорского строя, строя, при котором миллионы женщин вынуждены существовать на заработок — достаточно высокий, чтобы не умереть с голоду, но слишком низкий, чтобы жить человеческой жизнью.

Проституция в наши дни достигает таких колоссальных размеров, каких никогда не знало человечество, даже в периоды наибольшего своего духовного упадка.

В Лондоне насчитывается свыше 250 тысяч проституток, в Париже — 100 тысяч, в Петербурге — от 30 до 50 тысяч. Тысячи, десятки тысяч женщин толкают на этот скользкий путь необеспеченность, сиротство, нищета…

Надо ли описывать все ужасы вынужденной продажи женщинами своего тела? Надо ли ещё и ещё доказывать, что причины проституции глубоко зарыты в экономике, что эта страшная язва современного классового общества всецело кроется в растущей необеспеченности женских трудовых сил.

Страшно подумать: к проституции привлекаются не одни одинокие, заброшенные своими любовниками девушки, как это принято считать, но весьма нередко и законные жёны рабочих, крестьян и ремесленников, которые только этим оказываются в состоянии поддерживать существование своих близких.

Современный капиталистически эксплуатационный строй толкает мать ради ребёнка и ребёнка ради матери на путь «позорного ремесла». Даже нежный младенческий возраст не в состоянии охранить дитя рабочего класса от хищнических притязаний пресыщенного разврата буржуазии.

В Москве из 957 опрошенных проституток одна начала свою профессию с 11 лет, 5 — с 12 лет… В Париже возраст большинства проституток колеблется от 18 до 23 лет. В наиболее «утончённых» притонах Неаполя держат проституток не старше 15 лет. В Лондоне есть дома с проститутками моложе 14 лет. Но ведь это же дети! Те самые дети, которые сидят на школьных скамьях, для которых в буржуазных семьях нанимается целый персонал воспитательниц и учительниц, о правильной гигиене души и тела которых столько хлопочут, пишут, говорят…

Что же предлагают феминистки в борьбе с этим разлагающим общество злом? Какие меры выдвигают они для спасения своих младших сестёр? Быть может, более высокую заработную плату, больший досуг для женщин-работниц, вовлечение их в классовую борьбу пролетариата за своё освобождение, борьбу, которая как могучий нравственный импульс возвышает и очищает душу женщины и служит великой опорой в борьбе за существование? Ничуть не бывало! Пара приютов для кающихся Магдалин, несколько обществ для духовно-нравственного воспитания работниц, в лучшем случае — борьба с регламентацией. В то время как наиболее искренние феминистки будут строить убежища для Магдалин и сражаться с врачебно-полицейским надзором, капитал, неустанно творя своё дело, день за днём будет выбрасывать всё новые и новые жертвы «общественного темперамента».

Загнанная в подполье или нагло выставляющая себя напоказ, проституция будет продолжать отравлять общественную атмосферу, служа источником наслаждения для одних, неся болезнь, отчаяние и горе другим. В этом вопросе, как и во всех остальных тёмных проблемах её жизни, женщине приходится ждать своего освобождения только от растущей мощи рабочего класса. Только ему под силу будет справиться с этой стоглавой гидрой наших дней… Бороться с проституцией — значит не только уничтожить её современную регламентацию, нет, это значит бороться против основ капиталистического строя, значит стремиться к уничтожению классового деления общества, значит очищать путь к новым формам человеческого общежития…

Но, скажут буржуазные поборницы равноправия женщин, пролетарка страдает не только как продавец своей рабочей силы, но и мать и жена: её угнетает ещё её бесправное положение в обществе, подчинённость мужчине. И в данном случае интересы всех женщин не могут не совпадать. «Уравнение прав женщин с мужчинами своего класса» — что, кроме уравнения в бесправии со своим товарищем-пролетарием, может дать женщине излюбленный девиз феминисток? Докторский диплом, чиновничий мундир или даже министерский портфель, кому, как не самим же буржуазкам, доступны эти заманчивые «блага». Полная политическая правоспособность? О, да в ней работница нуждается ещё в большей мере, чем буржуазка. Политические права для работницы — это великое, могучее орудие борьбы за своё освобождение. Но в состоянии ли даже эта радикальная реформа, эта кульминационная точка феминистских вожделений избавить пролетарку от бездны страданий и зла, что преследуют её и как женщину и как продавца рабочей силы? Нет! Пока женщина принуждена будет продавать свою рабочую силу и сносить кабалу капитализма, пока жив будет современный эксплуататорский способ производства новых ценностей, до тех пор не стать ей свободной, независимой личностью, женой, выбирающей мужа лишь по влечению сердца, матерью, без страха глядящей на будущее своих детей… Это не значит, конечно, будто последователи научного социализма, как упрекают их в этом феминистки, «отодвигают» решение вопроса о равноправности женщин до наступления социализма; что они не желают бороться за возможное и в рамках современного буржуазного мира раскрепощение женщины. Напротив, нет ни одной партии в мире, которая бы так любовно, так вдумчиво относилась к интересам женщин и столько бы сделала для всестороннего её освобождения, как та рабочая партия, что стоит на точке зрения научного социализма. Будучи твёрдо убеждённой, что полное раскрепощение женщины возможно лишь в коренным образом реформированном обществе, эта партия тем не менее для удовлетворения ближайших нужд женщин требует:

1) отмены всех законов, подчиняющих женщину мужчине;

2) права избирать и быть избираемой во все законодательные учреждения и органы местного самоуправления на основе всеобщей, равной, тайной и прямой подачи голосов;

3) законодательной охраны труда:

a. распространения законодательной охраны на все отрасли промышленности и сельскохозяйственного труда, домашнего услужения и работы на дому;

b. установления максимального 8-часового рабочего дня в промышленности и торговле и 10-часового рабочего дня для сельскохозяйственных работ в летнее время;

c. полного праздничного отдыха (не менее 42 час.) в неделю;

d. полудневного отдыха по субботам;

e. отмены ночного и сверхурочного труда;

f. воспрещения женского труда в особо вредных для женского организма производствах: в отраслях производства, где применяется ртуть, фосфор, свинец и др. яды;

g. улучшения гигиенических, санитарных и технических условий труда в мастерских;

h. воспрещения таких способов труда, которые вредны или опасны для матери и потомства (таскание тяжестей, ножные двигатели и т. д.);

i. расширения фабричной инспекции на все отрасли труда, включая домашнее услужение и работу на дому, назначения женщины фабричными инспектрисами, участия в инспекции выборных от рабочих и работниц;

4) охраны материнства:

a. установления обязательного отдыха для беременных за 8 недель до и 8 недель после родов с получением пособия в размере полного заработка из касс государственного страхования;

b. бесплатной медицинской и акушерской помощи в родовой период;

c. освобождения кормящей грудью детей каждые 2 часа до ½ часа;

d. отведения специального помещения в крупных предприятиях для кормления грудных детей и для яслей; мелкие предприятия каждого района сообща отводят такое помещение;

e. управления яслей в руках матерей;

f. организации курсов для обучения матерей уходу за детьми;

g. возложения на городские и земские самоуправления домов для беременных и рожениц, раздачи ими здорового бесплатного детского молока тем матерям, которые не в состоянии кормить детей грудью;

5) в области семейных отношений и борьбы с проституцией:

a. отмены регламентации проституции и борьбы с ней при помощи улучшения экономического положения рабочего класса и широкого вовлечения женщин в классовое движение пролетариата;

b. отдельного вида на жительство для жены, до отмены паспортной системы;

c. возложения на городское и земское самоуправление заботы о постройке дешёвых, здоровых жилищ для рабочих семейств и для неженатых рабочих и работниц;

d. развития кооперативного движения, облегчающего работнице ведение своего хозяйства.

Необходимым условием для осуществления всех помещённых требований является полная свобода союзов, собраний, печати, слова и стачек.

Под многими ли из этих требований подпишутся наши равноправки? Буржуазные женщины постоянно толкуют о единстве женских интересов, о необходимости общеженской борьбы. И данный съезд, первый в России съезд представительниц «прекрасного пола», имеет целью объединить вокруг общего женского знамени всех женщин без различия классов и партий. Но где оно, это общее женское знамя?..

Женский мир, как и мир мужской, разделён на два лагеря: один по своим целям, стремлениям и интересам примыкает к классам буржуазным, другой тесно связан с пролетариатом, освободительные стремления которого охватывают также решение женского вопроса во всей его полноте. И цели, и интересы, и средства борьбы различны у той и другой категории борющихся за своё освобождение женщин.

Цель феминисток — возможно лучше устроить женщин (разумеется, главным образом женщин определённой социальной категории) в современном эксплуататорском мире, мире «стонов и слёз». Цель пролетарок — заменить старое, антагонистическое классовое общество новым светлым храмом труда и братской солидарности.

Но, разбивая оковы капитализма, работница вместе с тем пробивает дорогу и для новой женщины — свободной возлюбленной гражданки и матери.

Пусть же не зовут в свои ряды буржуазные равноправки женщин рабочего класса, пусть не рассчитывают их руками завоевать себе те социальные блага, что сейчас являются достоянием одних лишь мужчин буржуазного класса. Оторванные от своих товарищей, отказавшиеся от своих классовых задач, пролетарки перестанут быть социальной силой, с которой сейчас считается даже «реальная политика»… Только оставаясь в рядах своего класса, только сражаясь за общерабочие идеалы и интересы, сможет женщина-работница защитить и свои женские права и интересы…

И тогда, одновременно со всем рабочим классом, сможет она в преобразованном на новых трудовых началах обществе наконец отпраздновать двойную, великую победу: своё освобождение как продавца рабочей силы от цепей и рабства капитализма и своё всестороннее раскрепощение как личности и человека…

Социальные основы женского вопроса[5]

Глава четвёртая Борьба женщин за политические права

‹…› История феминистского движения на Западе учит нас, что даже в таком, казалось бы, общеженском пункте, как требование политического равноправия для женщин, интересы представительниц различных классов не совпадают. Для пролетарки политическое равноправие — лишь первый этап к дальнейшим завоеваниям: её цель — не женские права и привилегии, а освобождение рабочего класса от гнёта капитализма. Поднимая знамя женского равноправия, пролетарки рассчитывают не внедрять «гармонию и справедливость» в существующий «старый мир», а, наоборот, ускорить его падение.

Невольно приходят на память слова Клары Цеткин, брошенные ею как-то в полемике с феминистками: «Но мы не хотим того малого, чего добиваетесь вы — женщины буржуазного класса, а вы не хотите того большого, к чему стремятся пролетарки».

Однако, быть может, все наши выводы относительно невозможности тесного сотрудничества между буржуазно-женским пролетарским движением основываются на ошибочной аналогии с западным феминизмом. В отличие от большинства заграничных феминисток, наши равноправки ставят на своём знамени вполне демократические требования — вплоть до пятичленной избирательной формулы. Меньшая дифференцированность социальных слоёв населения, необходимость для всей политической оппозиции согласовать свои действия в борьбе с далеко не поверженными тёмными, враждебными силами — не создаёт ли всё это, вместе взятое, более благоприятной почвы для соглашения и сотрудничества всех общественных элементов добивающихся политического равноправия женщин?

‹…› Остановимся прежде всего на «Союзе Равноправности Женщин». Это, бесспорно, самая влиятельная из существующих у нас феминистских организаций. Она имеет наибольшее «идейное» влияние на направление и характер русского феминизма и притом представляет собою левое, демократическое крыло движения. Когда просматриваешь её программу — «платформу», в первую минуту охватывает чувство умиления перед «радикальностью» требований левых феминисток России. Чего, чего тут нет: от Учредительного Собрания и до амнистии включительно! О всеобщем, равном, прямом и тайном без различия пола, национальности и вероисповедания избирательном праве и говорить, разумеется, нечего. Но прежде чем умиляться и приветствовать этот факт как «отрадное явление», свидетельствующее о чрезвычайной демократичности нашего феминистского движения, полезно отдать себе отчёт в той политической и общественной атмосфере, которая окружала первые выступления равноправок на арене политической борьбы. Нельзя рассматривать программные требования политической организации, не учитывая в то же время общественные настроения момента, диктовавшие ей те или другие положения. «Союз Равноправности» возник в период лихорадочно повышенной деятельности русского общества. Оппозиционные элементы населения, разбуженные первыми раскатами революционной грозы, спешили опереться друг на друга, теснее сплотиться, чтобы дать более надёжный отпор поддающимся и как бы отступающим враждебным силам. То была весна памятного, грозного и величественного 1905 года.

В первое время своего существования «Союз Равноправности» объединял самые разнообразные женские элементы, от солидных буржуазок до «социалисток» включительно; но такова была сила тяготения к организации в русском обществе, что блоковое начало никого не отпугивало и не смущало.

Не успевшее ещё стряхнуть с себя вековую дрёму, навеянную старым режимом, общество чувствовало себя ослеплённым чуть забрезжившей алой зарей на горизонте и с увлечением хваталось за всякую возможность проявления своей «общественности», своей «самодеятельности». То был период расцвета «союзов». «Политические лозунги» реяли в воздухе, покрывая собою все остальные запросы, и чем они были «радикальнее», «крайнее», «революционнее», тем больший отклик находили в сердцах. Классовый антагонизм, ощущавшийся всё острее, по мере того как освободительное движение развёртывалось во всю ширь, как бы заслонялся страстной жаждой всей оппозиции «действовать дружно, заодно». Когда социал-демократия напоминала о его существовании и указывала на естественные границы, разделяющие даже оппозицию на два антагонистических лагеря, «общество», т. е. либерально-демократическая буржуазия, с негодованием отмахивалось от «узких доктринёров».

На первом же женском митинге в Петербурге, 10‑го апреля 1905 г., организованном инициаторшами «Союза Равноправности», режущим диссонансом прозвучали отдельные голоса из рядов социал-демократии, предостерегавшие пролетарок от увлечения буржуазным феминизмом и противополагавшие резолюции феминисток другую резолюцию, исходившую от работниц. Феминистки, настроенные мирно и благожелательно, наивно воображавшие себя призванными объединить, наконец, под одним знаменем «всех» женщин, были искренно разочарованы и опечалены. Несмотря на весь их «демократизм» и «радикализм», резолюцию работниц провалили, и собрание, буржуазных по преимуществу, женщин приняло, разумеется, «свою» резолюцию[6]. Подобные столкновения двух миров стали повторяться почти на каждом крупном женском собрании. Тем не менее «Союз Равноправности», долженствовавший обслуживать женщин всех слоёв и классов, организовался тогда же, в апреле 1905 г. Программу свою «Союз» вырабатывал под неумолчный шум пробудившихся к жизни общественных сил. Жизнь шла повышенным темпом: вся атмосфера казалась пропитанной революционным электричеством, скопленным годами. Тревожно и вместе с тем радостно бурлило и женское море. Сто́ит вспомнить то оживление, какое царило в течение всего 1905 г. среди женщин.

«До прошлого (т. е. 1905 г.),— сообщает „Женский календарь“,— вопрос об избирательных правах весьма мало интересовал женщин; по крайней мере, этот интерес решительно ничем не выразился. В то время как в 1903 г. целый ряд земств, начиная с либеральных и кончая самыми консервативными, поднимал вопрос об избирательных правах: одни за активное и пассивное избирательное право, другие за расширение существующих по передоверию прав женщин, последние ничем не проявили своего отношения к этому делу, как будто оно не касалось их насущных кровных интересов. Но вот в прошлом 1905 г. сразу проявился не только интерес к этому вопросу, но необыкновенный подъём и воодушевление, которые без всякой пропаганды, без всякого общего плана и организации, с замечательным единодушием стали обнаруживаться в разных самых противоположных углах нашего отечества»[7].

Женщины в самом деле не дремали. Петиции, постановления, заявления, воззвания полетели во все концы России. К кому только женщины ни обращались! О чём только ни ходатайствовали свежеиспечённые феминистки. Тут и требование пересмотра гражданского уложения в пользу женщин, и просьба министру внутренних дел о допущении женщин на должность волостного писаря[8], и обращение к земствам в надежде получить доступ к местному самоуправлению, и «ходатайство» о принятии женщин на службу в казённые палаты, казначейства, государственные банки и т. д. Но, разумеется, основным требованием являлось политическое равноправие. Не считая петиций, заявлений, ходатайств и т. п. других женских организаций, одно «Русское Женское Взаимноблаготворительное Общество» успело за 1905 г. подать 398 просьб в земские и 108 просьб в городские управы о поддержке требования женского равноправия, разослать 37 запросов в органы местного самоуправления о постановлениях этих последних по вопросу о женском равноправии, отправить 6000 обращений в различные общественные и государственные учреждения, подать 5 генерал-губернаторам, 80 губернаторам, 46 предводителям дворянства ходатайства об оказании поддержки требованиям равноправности женщин, не считая ещё специальных обращений к министрам и даже в «совет министров»[9]. Для крайне осторожного, умеренного и притом равнодушного к политике «Женского Общества» и эти политические наивности являлись своего рода гражданскими актами. Главное же, они свидетельствовали о том, что даже такая архибуржуазная женская организация и та не устояла против освободительного потока и позволила себе договориться до таких крайностей, как требование амнистии и отмены смертной казни[10].

Женщины во всех концах России шевелились, волновались, напоминали о себе. Перелистайте газеты за 1905 г., и вы чуть не в каждом номере наткнётесь на сообщения о женских митингах, собраниях, резолюциях, обращениях, постановлениях и т. д. Сегодня петербургские женщины посылают совещанию земских деятелей в Москве резолюцию по поводу политического полноправия, покрытую 1208 женскими подписями[11]; завтра кружок московских женщин, по преимуществу педагогический персонал, вносит в московское губернское собрание адрес, прося собрание «возвысить голос за право женщин» и не забывать их при проведении государственных реформ. Польские женщины посылают петицию в комиссию для разработки положения о земских учреждениях Царства Польского, требуя для себя активного избирательного права в будущие земские учреждения. Саратовские женщины организуют весною 1905 г. многолюдный и шумный митинг, затем подают губернскому собранию заявление о необходимости дарования женщинам активного и пассивного избирательного права в органы местного самоуправления. Подобное же заявление направляют в губернское собрание и жительницы гор. Аткарска. Черниговские жительницы присоединяют свои подписи. Другой кружок саратовских женщин направляет заявление с теми же требованиями в городскую управу гор. Саратова[12]. Жительницы Кишинева помещают в газетах письмо, покрытое 102 подписями и заявляющее об их присоединении к требованиям московских и саратовских женщин. Летом 1905 г. на имя городского головы в Москве поступает заявление 955 женщин, требующее от комиссии, избранной городской думой для выработки основного городового уложения, признания принципа всеобщего избирательного права, распространяющегося и на женщин. Воронежские женщины обращаются в губернское земское собрание с заявлением о необходимости предоставить женщинам право участвовать в земском самоуправлении. Женское Взаимноблаготворительное общество посылает приветственную телеграмму тем членам съезда земских и городских деятелей в Москве, которые высказываются за распространение и на женщин избирательных прав. Минские жительницы устраивают многолюдное женское собрание, на котором выносят резолюцию о необходимости улучшения положения женщины и уравнения её в гражданских и политических правах с мужчинами.

Женские митинги происходят в Петербурге, Москве, Одессе, Саратове, Ялте и др. городах. Всюду на митингах раздаются голоса и представительниц крайних политических партий. Умеренные голоса покрываются хором призывных и боевых лозунгов, проявлениями энтузиазма и веры в близость победы. Вопрос о политическом равноправии женщин тесно связывается с освободительной борьбой всего народа. Учредительное Собрание, семичленная избирательная формула, четыре свободы, амнистия политическим — на меньшем женщины не желали тогда мириться.

Такова была политическая атмосфера, в которой зародился «Союз Равноправности»; впрочем, и все остальные либерально-буржуазные и буржуазно-демократические организации того времени не выставляли более умеренных требований. О цензовом представительстве буржуазная оппозиция в период процветания «Союза Союзов» не желала и слышать. Можно ли удивляться, что «Союз Равноправности», желавший собрать под единым знаменем возможно более широкие круги женского населения, формулировал свои основные лозунги, подчиняясь требовательному голосу демократии?

Своею целью «Союз» выставляет в параграфе первом «Устава»: «содействовать общему политическому освобождению и добиваться уравнения прав женщин с мужчинами». Задача — широкая, выходящая из рамок обычных феминистских организаций. Но потому именно, что «Союз» ставил своею целью «содействовать общему политическому освобождению страны», ему и приходилось считаться с запросами и требованиями, выдвигаемыми политическим моментом. Рассматривая эти устарелые документы «Союза», его платформу и «Устав», не следует упускать из виду, что многие пункты, включённые в них под влиянием совершенно исключительных исторических событий, теперь утратили своё значение для членов союза и если не вычёркиваются, то только потому, что по молчаливому соглашению считаются якобы не существующими.

Но отнесёмся к программе «Союза» как к документу, не утратившему ещё своей действительной силы, и посмотрим, могли ли женщины рабочего класса без ущерба для своих классовых интересов сгруппироваться вокруг «радикального» знамени «Союза» в то время, когда это знамя ещё не утратило яркости своей окраски, когда цвета его ещё не полиняли.

«Платформе» «Союза» предпосылаются следующие considérants: «Принимая во внимание, 1) что при современном режиме женщина является политически существом вполне бесправным, что борьба за права женщины неразрывно связана с политической борьбой за освобождение России, 2) что бесправие женщин, составляющих большую половину населения при условии политического освобождения одних мужчин задержит как экономическое развитие страны, так и рост политического сознания народа, мы…» и т. д. Затем следует ряд основных требований. Просмотрите внимательно этот документ. Есть ли в нём хоть единый намёк на намерение «Союза» вести борьбу за освобождение женщины рабочего класса не только от политического или гражданского бесправия, но и от худшего зла современного общественного уклада — от цепей и гнёта капитализма? С первых же своих шагов «Союз» ограничил свою деятельность политическими задачами. Это подтверждают и сами равноправки: «Союз» не претендует вовсе на роль борца за экономическое освобождение женщины; его задача гораздо скромнее: «добиться уравнения прав женщин при выборах во все законодательные учреждения и при пересмотре гражданского кодекса». Большего «Союз» и не требует.

Но как же женщине рабочего класса отделить борьбу за политическое равноправие от борьбы за своё экономическое освобождение, если обе формы борьбы постоянно скрещиваются, дополняя друг друга, сливаясь воедино? Когда женщина рабочего класса отстаивает свои политические требования, она приближает вместе с тем и час своего экономического освобождения; и наоборот, дружно защищая свои экономические интересы против эксплуатации капитала, она прокладывает путь к своей политической эмансипации. Феминистки предлагали ей покинуть прежний путь общеклассовой борьбы, строго отделить друг от друга интересы экономические и политические, защищая первые, если уж на то пошло́, в рядах своего класса, вторые же — под знаменем феминистских обществ[13]. Но с какой стати пролетарке было бросаться в объятия равноправок для защиты своих политических интересов? Разве «Союз» обещал какие-либо чрезвычайные блага женщинам в этом отношении? Что требовал первый пункт платформы «Союза», определявший политические его лозунги: «Немедленный созыв учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, тайного избирательного права, без различия пола, национальности и вероисповедания, с предварительным установлением неприкосновенности личности, жилища, свободы слова, печати, собраний и союзов, восстановление в правах всех пострадавших за политические и религиозные убеждения». Мы говорим «в прошедшем времени» о «Союзе», так как в настоящем решительные его desiterata фактически давно отменены и заменены более скромными пожеланиями. Что же именно осталось от прежних требований «Союза»?

Политическая физиономия союза, как и всякой буржуазно-либеральной организации, менялась вместе с изменением общественной атмосферы. Чем громче становилось рычание реакции, тем умереннее делались наши «левые» равноправки. Ничего не значит, что официально прежняя программа «Союза» не отменена; определять характер организации приходится не только по её программным заявлениям, но ещё в большей мере по практическим её выступлениям, по тем симпатиям, какие она выражает. А симпатии «Союза» вырисовываются всё ярче и отчётливее…

Если в первое время своего существования «Союз» ещё высказывал некоторое тяготение к рабочей партии и кокетничал с «социализмом», то по мере работы «самоопределения» «Союза» симпатии к пролетариату тухли, тяготение же к буржуазному либерализму усиливалось. «Союз» кичился тем, что представляет собой «внеклассовую», «внепартийную» организацию, как всегда и всюду кичатся этим феминистки; он сам хвастался тем, что в период революционных бурь с одинаковым «беспристрастием» поддерживал все виды оппозиции — то буржуазно-либеральную, то буржуазно-демократическую, то, наконец, пролетарскую — одним словом ту, которая в данное время и в данном месте представлялась ему более «важной»[14]. Тем не менее в первые месяцы своего существования он делал несомненные авансы социалистическим партиям, правда не зная в точности, на которой из двух остановить свой выбор. На октябрьском съезде «Союз» высказался за «желательность единения с социалистами, так как интересы рабочих партий по отношению к современному экономическому строю совпадают с интересами женщин»[15]. Заявление это весьма решительного свойства — оно позволяет предполагать со стороны равноправок понимание связи, существующей между борьбой пролетариата за своё освобождение и борьбой женщин за их права. Но не следует никогда торопиться с выводами. При каких обстоятельствах происходил второй делегатский съезд равноправок? Он совпал с бурными днями московской жизни, в момент подъёма волны великой октябрьской забастовки. «Жизнь шла ускоренным темпом — констатируют в своём 3‑м бюллетене сами равноправки,— в воздухе чувствовалась гроза; нервы были напряжены до крайности; это настроение не могло не отразиться на работах, съезда, но оно же внесло в него и биение пульса жизни». Кто определял тогда настроение? На чьи силы возлагало общество свои надежды? Чья мощь впервые развёртывалась перед изумлёнными и даже обрадованными взорами буржуазной оппозиции, не успевшей ещё схватить «теневые стороны» пролетарского движения? Не считаться тогда с народными массами — значило проиграть сражение, отказаться вперёд от всяких шансов на успех. Приходится удивляться не тому, что на своём октябрьском съезде равноправки заговорили вкрадчивым голоском, любезно кивая пролетариату как «союзнику»,— гораздо типичнее тот факт, что, несмотря на это заигрывание и кокетничание с «социалистическими» партиями, съезд постановил поддерживать и другие демократические организации, имевшие в своей платформе требование политического равноправия женщин, и «воздерживаться от вступления лишь в те партии», которые этого пункта не выставляли[16].

Если бы «Союз» серьёзно тяготел в сторону «социалистических» партий, если бы его заявления в самом деле были искренними, такое «добавление» к принятому постановлению, добавление, уничтожающее самое решение, разумеется, не было бы возможно. Наконец, что мешало «Союзу» сойтись теснее с рабочей партией, серьёзно предложить ей своё сотрудничество, составить как бы специальный отдел для обслуживания интересов женской демократии? Быть может, равноправок отпугивала тактика социал-демократии? Ничуть не бывало! О, равноправки любили в те времена щеголять своей «революционностью»: Учредительное Собрание, бойкот Думы, вплоть до «самых активных выступлений» — равноправки ни перед чем не останавливались. Что же мешало их сближению с рабочей партией? Инстинктивное сознание классового антагонизма, розни, основных экономических интересов. Отвращение к рабочей партии росло по мере постепенного, но неуклонного поправения «Союза». Шаги «вправо» сделаны были Союзом уже в первый год своего существования, и в какой год — 1905‑й!

Уже в мае 1906 г. на делегатском съезде «Союза Равноправности» возникает вопрос о пересмотре платформы — главным образом всего первого пункта, где говорится об учредительном собрании. Раздаются голоса, высказывающиеся вообще за уничтожение политической программы «Союза»; мнение это мотивируется тем, что освободительные тенденции союза «висят гирей на его правых членах, неразвитых, запуганных, действуют на них удручающе». Г‑жа Л. Гуревич находит, что главным препятствием для вступления в «Союз» многих членов служит именно первый пункт; г‑жа Клирикова и Констанцева натаивают на перенесении центра тяжести программы с освободительного движения на женские избирательные права с сохранением только минимума политических требований[17].

Когда обсуждался вопрос о чрезмерном политическом радикализме «Союза», отдавали ли себе почтенные делегатки отчёт, кого, собственно, отпугивает от «Союза» его политическая программа — буржуазных ли «дам» или женщин рабочего класса? Разумеется, не последних. И тем не менее, не взирая на постоянные вздохи о том, что в «Союзе» мало пролетарок, что надо «демократизировать» его, привлекать «младших сестёр», при пересмотре даже чисто политических требований о них опять забыли… Такова уж логика либеральной буржуазии!

Большинство голосов на съезде высказалось, однако, за сохранение программы в неизменном виде. Но не следует переоценивать и этот факт: полезно снова вспомнить, при каких политических обстоятельствах происходил майский делегатский съезд.

Первая Дума переживала свой медовый месяц; бодрое настроение, полное надежд и иллюзий, окрыляло оппозиционные элементы; реакция прятала свои когти. Феминистки чувствовали себя настроенными особенно торжественно и горделиво: они совершали свой первый «гражданский акт», подавая две петиции в Государственную Думу — одну от «Женского Общества», другую от «Союза». Отступление от своей прежней программы было политически невозможным. Тем характернее, что, несмотря на всю торжественность минуты, политические лозунги «Союза» возбудили нападки и сомнения.

Весьма поучительно то, что именно на этом съезде рядом с прениями по вопросу о пересмотре программы посыпались на «Союз» обвинения за его слишком деятельное участие в общеосвободительной борьбе. Члены «Союза» как будто совершенно забывали первый параграф своего устава, забывали, что целью «Союза» является не только борьба за равноправие женщин, но и «содействие общему политическому освобождению». Г‑же Чеховой, ныне редактору «Союза Женщин», пришлось отражать эти нападки и доказывать, что участием в общеполитической борьбе «Союз» не нанёс никакого ущерба женскому делу[18]. Чувствовалось, что «Союз» начинает принимать всё более и более узкофеминистскую окраску. Делегаты съезда бросали упрёки «Союзу» за его «расплывчатую» деятельность, за неумение упорно отстаивать и проводить свою основную задачу — борьбу за женские права. «В деятельности других союзных организаций,— говорил один из присутствовавших — чувствуется своя особая характерная физиономия, а у „Союза Равноправности“ этого нет, в его отчётах ничего не слышно о борьбе за женское равноправие. Между тем вопрос этот должен быть решён теперь же; иначе он грозит быть отложенным на долгое время». Г‑жа Волькенштейн находит излишним расходовать силы «на организацию столовых, помощь голодающим, заключённым, безработным и т. п. и предлагает беречь силы и тратить их лишь на агитацию за женские права ввиду важности текущего момента». В том же духе говорит и г‑жа Л. Гуревич. Она упрекает членов союза за боязнь показаться феминистками: «Виновато в этом недостаточное развитие логики и аргументации у женщин, кроме причин чисто психологических. Виноваты в этом и русские социал-демократы: сам Бебель не боится женского вопроса, тогда как русские социал-демократы ставят его с неуместными полуулыбками и усмешками» (когда и где?). «Нужно ясно сознавать глубокую связь, существующую между женским вопросом и революционным движением; оставив нерешённым женский вопрос, мы оставляем лазейку реакции. „Союз Равноправия“ должен защищать не только свои права, но и права всего народа»[19].

Последние утверждения г‑жи Гуревич вполне справедливы; можно лишь удивляться политической близорукости тех членов «Союза», которые в такой революционный период предлагали воздерживаться от какого бы то ни было участия в общем движении и сосредоточивать деятельность на отстаивании исключительно узкоженских требований. В бурный, революционный 1905 г. «Союз», действительно, выходил из берегов чисто женского движения; могучая волна народного волнения увлекала за собою вместе с остальными оппозиционными организациями и наших равноправок. Но следует ли поставить в вину «Союзу» его отклонение от прямых задач феминизма? Неужели ярые феминистки воображают, что «Союз» принёс бы большую пользу делу женского политического освобождения, если бы он отгородился от общей освободительной борьбы народа и стал бы, подобно сороке Якова, твердить лишь о пользе женского равноправия? Отчёты «Союза Равноправности» с мая 1905 г. по май 1906 г. полны указаний на вспомогательную его роль в общем движении и общей борьбе за реформу государственного строя. Отделения союза организуют в различных местах помощь безработным и бастующим рабочим, открывают столовые, организуют санитарные отряды и пункты (оказавшиеся нелишними при столкновениях с чёрной сотней), оказывают помощь политическим ссыльным и заключённым, принимают участие в манифестациях (напр., в Москве на похоронах Баумана, всегда равноправки несли своё знамя с лозунгом «Всеобщее избирательное право без различия пола»), собирают деньги на поддержку движения. Особенной активностью проявило себя московское отделение «Союза» — через его руки за год прошло более 10 тыс. рублей. Оживлённо работало и отделение в Твери, сосредоточив свои усилия главным образом на оказании помощи безработным. Большинство отделений, захваченных важностью совершающихся политических событий, перед которыми отходила на второй план защита чисто женских интересов, отдавались вспомогательной работе в освободительном движении, верным чутьём угадывая, что победа «женского дела всецело зависит от исхода общенародной борьбы».

Бюро Союза также не бездействовало; рядом с рассылкой 11 приветствий — финляндскому Сенату и финляндским женщинам (после включения Сенатом в законопроект новой избирательной системы слов «без различия пола»), Бебелю (по поводу внесения в прусский ландтаг предложения избирательной реформы, включавшей и женщин) — встречаются и выступления «Союза» на общеполитической почве. Не было почти ни одного крупного явления общественно-политической жизни России, не было почти ни одного крупного факта освободительного движения, на который бюро «Союза» не откликнулось бы в той или иной форме[20].

Неужели политическая деятельность «Союза» заслуживала порицания со стороны некоторых его членов? Не свидетельствовала ли она, наоборот, о политическом чутье, присущем в известной доле даже узким поборницам «одного лишь женского равноправия»? Уклонение «Союза» от прямой задачи, то, что он постоянно выходил из намеченных рамок феминизма, отдавая дань общеполитическим стремлениям, свидетельствует лишь о том, что борьба за женские политические права так тесно связана с борьбой общедемократической, что отделить, отмежевать одну от другой нет никакой возможности. Не потому, конечно, восставали равноправки на своём майском съезде против «подсобной деятельности» союзных отделений в общеосвободительной борьбе, что это будто бы отвлекало силы феминисток от их прямой задачи, а потому, что «революционизм», которым они гордились в период ярких вспышек революции, утрачивал в их глазах прежнюю привлекательность и мешал вовлечению в «Союз» более «солидных» и мирно настроенных женских буржуазных элементов.

Прогрессирующее поправение «Союза» заставило незадолго до майского съезда в Петербурге отколоться от него левое крыло, тяготевшее к «социалистическим партиям». «Союз» не огорчился этой утратой. На съезде, правда, попробовали по этому поводу возбудить снова речь об отношении равноправок к социалистическим партиям, но собрание побоялось углубить этот щекотливый вопрос. Достаточно того, что «Союз» воздал должное социал-демократии за её «идеалистическую (?) проповедь» женского равноправия. Впрочем, г‑жа Чехова в числе заслуг «Союза» упомянула между прочим, что под его влиянием социал-демократы «изменили своё отношение к женскому вопросу: они уже более не утверждают, что равноправие женщин возможно осуществить лишь при социалистическом строе; на митингах и массовках они теперь повсеместно говорят о равноправии женщин»[21]. Что это: сознательное ли извращение фактов или наивное невежество? И то и другое одинаково недопустимо для лица, состоящего в числе лидеров определённого общественного движения.

Если до конца 1905 г. «Союз» сколько-нибудь ещё считался с социал-демократией, то после ряда событий, проведших резкую демаркационную линию между стремлениями буржуазии и рабочего класса, страх перед возможной «диктатурой пролетариата» заставлял равноправок с ужасом отшатываться от всех опасных союзников. Уже при выборах в первую Государственную Думу многие отделения «Союза» открыто поддерживали кандидатов народной свободы[22]. Когда же на майском делегатском собрании зашла речь о том, чтобы установить с депутатами Государственной Думы правильные сношения, и возник вопрос, с которой из фракций связаться, то от членов «Союза» стали поступать различные предложения — «обратиться в кадетскую партию, в трудовую группу, установить сношения сои всеми оппозиционными партиями», но о представителях рабочих не было и речи, хотя ко времени подачи петиции в Думу, они уже организовались в особую фракцию. Равноправки в конце концов передали петицию непосредственно в комиссию равноправия: очевидно, «Союзу» не хотелось связывать свои выступления с чуждой по духу и тенденциям партией.

Что «Женское Взаимноблаготворительное Общество» избрало «кадет» выразителями требований женщин, что проф. Петражицкому вручена была петиция «Женского Общества» — это, вполне естественно; политические симпатии «Женского Общества» слишком очевидно клонятся вправо и, быть может, если бы октябристы обещали своё содействие женщинам, «Женское Общество» с ещё большей охотой обратилось бы к ним. Но что «Союз Равноправности», претендующий на политический радикализм, осторожно обошёл крайние партии, это факт характерный, который нельзя упускать из вида, оценивая сущность этой женской политической организации.

В мае 1907 г. «Союз» снова обратился с петицией уже во вторую Государственную Думу и, несмотря на то, что, по утверждению самих равноправок, большинство из 20 тысяч подписей под петицией принадлежало пролетаркам, петиция была направлена в трудовую группу. На этот раз отсутствовало даже прежнее оправдание: социал-демократическая фракция не только существовала в Думе, но пользовалась и влиянием, и престижем. Однако так велика была враждебность к представителям рабочего класса со стороны равноправок, что они предпочли связать свои выступления даже с маловлиятельной группой трудовиков второй Думы, лишь бы не вступать в активные сношения с представителями рабочих.

Обращение в трудовую группу было последней данью, отданной «Союзом» демократическим традициям. По мере роста самоопределения симпатии равноправок, членов «Союза», всё отчётливее склонялись в сторону кадетизма; одновременно возрастала и враждебность к «крайним партиям». В марте 1907 г. произошло как бы официальное провозглашение «духовной унии» между «Союзом» и кадетами. На многолюдном митинге, организованном «Союзом» в Петербурге, в Соляном Городке, выступали одни кадетки; приглашённые в качестве ораторов члены Государственной Думы принадлежали преимущественно к кадетской партии; депутатов от рабочей партии, разумеется, не было. И речи докладчиц, и весь облик публики носили вполне «благопристойный», «дамский» характер. Устроительницы митинга позаботились о том, чтобы «крикливые» крайние не внесли диссонанса в гармонически настроенное собрание, и были крайне раздосадованы выступлением одного из членов партии.

В начале 1908 г. члены того же «Союза» основали «Женский политический клуб» с ярко выраженной «кадетской» окраской. В клубе ведётся чисто кадетская пропаганда; в нём выступают наиболее видные деятели кадетской партии; связь между клубом и кадетами очевидна. Правда, клуб действует не под флагом «Союза равноправности», и более левые элементы равноправок подчёркивают это обстоятельство, намекая, что они, дескать, в кадетизме неповинны. Однако не только устройство клуба, но ещё в гораздо большей степени и вся деятельность, весь дух «Союза» свидетельствуют о трогательном единении его с буржуазным либерализмом.

Чтобы убедиться, как велика эволюция, совершившаяся с «Союзом» со дня его образования и до появления собственного периодического органа, достаточно перелистать первые бюллетени «Союза» и просмотреть статьи в его новоиспечённом органе. Если в первые месяцы своего существования «Союз» старался уверить, что под его знаменем могут идти представительницы самых крайних политических течений, то уже в 1907 г. сам старательно отмежёвывается от них и даёт понять, что не разделяет их крайностей и узости. Разумеется, и тактику свою «Союз» приспособил к своим более умеренным настроениям.

«Мы далеки от наивного и близорукого феминизма,— говорит передовая статья „Союза Женщин“ (№ 2 за 1907 г.),— который мечтает разрешить женский вопрос вне связи с общими политическими и социальными вопросами, уравнять права с мужскими независимо от общего правового и социального равенства. Тактика нашей борьбы за равноправие женщины неизбежно должна меняться во многих своих частностях — в зависимости, напр., от условий общенародной борьбы. Так, широкий идейный размах в работах 1‑й Государственной Думы заставил нас взяться за пересмотр всех русских законов, связанных с вопросом о женском равноправии, и предложить соответственной думской комиссии выработанный нами законопроект правового уравнения женщины. От первой Государственной Думы, поставившей вопрос о всеобщем уравнении в правах, можно было ждать и радикального разрешения женского вопроса. Работы второй Государственной Думы уже не носили того широкого и идейного характера, как работы Первой» (Союз Женщин. 1907. № 2).

Когда-то «Союз» претендовал на более активную роль, когда-то он не ограничивал свою задачу пропагандой идей равноправности, когда-то он не уверял, что завоевание политических прав для женщин возможно лишь при активном воздействии «Союза». Но «тактика должна меняться в зависимости от условий общенародной борьбы»; равноправки по-своему поняли это положение и свели перемену в своей «тактике» почти всецело к перемене отношений «Союза» к рабочей партии. Это стремление отграничиться от рабочей партии настолько сильно, насколько в своё время преобладало желание во что бы то ни стало затушевать различие между требованиями буржуазных и пролетарских женщин. Было время, когда «Союз» негодовал и оскорблялся на эту партию, когда она указывала, что, имея свои отличные от буржуазных женщин запросы, социалистки не могут и не должны бороться под флагом «Союза». Теперь сами равноправки постоянно подчёркивают свою «идейную» рознь с социал-демократией, критикуя и старательно выискивая её ошибки, одним словом, давая понять, что у «Союза» нет и не может быть ничего общего с нею.

Враждебность к этой партии, однако, нисколько не мешает «Союзу» по-прежнему провозглашать себя внеклассовой и внепартийной организацией, обслуживающей интересы всех «женщин», вплоть до самых обездоленных и бесправных. «Перед нами,— говорит „Союз Женщин“,— стоит деревенская женщина — этот сфинкс для интеллигенции, мощная рабыня со взглядом и походкой царицы, которая обязана до гроба „рабу покоряться“, быть рабыней раба… Мы должны разобраться в этом сложном положении деревенской бабы, которая в одно и то же время даёт нам пример самодеятельности и самостоятельности, не всегда нам свойственной, и глубокого порабощения души и тела, от ближайшего знакомства с которой стынет кровь в жилах и останавливается сердце». И затем, как бы склоняясь перед неизбежным, «Союз» добавляет: «Пусть пролетарка сама борется за свои права в рядах сознательного пролетариата, но мы, интеллигенция, воспитанная за счёт её крови и пота, мы обязаны помочь ей в этом всеми богатствами своих знаний»[23]. Не думайте, однако, что «Союз» в порыве «прекраснодушия» в самом деле отказывается от руководительства пролетаркой, что он серьёзно хочет оставить её «бороться за свои права в рядах сознательного пролетариата». В том-то и беда, что равноправки прекрасно чувствуют, прекрасно понимают, что если они хотят быть силой, с которой приходится считаться и обществу, и партиям, и правительству, то прежде всего им следует завербовать достаточное количество «младших сестёр» под своё феминистское знамя, и тогда, опёршись на них, веским тоном потребовать удовлетворения своих женских запросов. Отсюда двойственность в отношении к женскому пролетариату, к его задачам, стремлениям, борьбе — двойственность, характерная и в иностранном феминистском движении. С одной стороны, нескрываемая враждебность к социал-демократии, к её задачам и целям, какая-то кипящая озлобленность против всего, что связано с рабочей партией, с другой — заимствование от неё ряда требований, постоянная «игра» с понятиями и запросами близких сердцу пролетарок. Послушайте, как говорят равноправки в «Союзе Женщин» о своих задачах и вы поймёте, что своим сладким пением они подобно сиренам желают завлечь в свои сети политически неопытных и наивных женщин рабочего класса:

«Впереди всех намеченных нами задач перед нами должна стать задача популяризировать идею участия женщин во всеобщем избирательном праве. Только такое народное представительство, при котором женщина-законодательница станет рядом с законодателем-мужчиной, может сбросить ярмо социального рабства и освободить от него человечество. Только при участии политически равноправной женщины может быть осуществлён идеал социализма»[24].

В своей речи на Амстердамском конгрессе представительница «Союза Равноправности» ещё яснее подчёркивала «социалистические» задачи «Союза»:

«Нам слишком часто приходилось слышать от социал-демократов, что женское движение есть чисто буржуазное движение, что оно служит интересам только буржуазных женщин, что оно добивается только политических прав и что, как только эта задача будет достигнута, женщина-пролетарка будет угнетаться политически свободной буржуазной женщиной так же, как теперь угнетается политически свободный пролетарий политически свободным буржуа. Не знаю, искренно ли они убеждены в этом или же это у них во всяком случае малопродуманная тактика. Мы же должны в интересах единения выяснить этот вопрос. Без этого единения великая цель женского движения — равенство и справедливость в человеческих отношениях — долго ещё не будет достигнута. Мы должны обнародовать своего рода манифест, дабы невозможно было расколоть женское движение и помешать его работе». «Избирательное право не есть конечная цель женского движения. Оно — только ближайшая цель, средство, рычаг к достижению главной цели. Главная же цель заключается в том, чтобы при участии женщин в общественной и государственной жизни внести справедливость в человеческие отношения, положить конец делению людей как животных на классы; внести братство между народами и упразднить навсегда вооружённый кулак и взаимное истребление» (Союз Женщин. 1908. № 9).

Не правда ли, получается впечатление, будто «Союз» является сторонником осуществления идеалов социализма? При всей своей ненависти к социал-демократии равноправки всё же держатся за краешек социалистического знамени. Отречься от социализма — значит открыто признать свою принадлежность к буржуазному миру, значит наверняка оттолкнуть от себя тот женский элемент населения, о привлечении которого приходится особенно хлопотать, Ведь «Союз» не теряет надежды собрать под своё знамя и женскую демократию[25]. Положение равноправок при таких условиях весьма затруднительно, но выход имеется: обрушиться со всей ненавистью на ортодоксальный марксизм и провозгласить себя сторонниками «ревизионизма», благо под это расплывчатое понятие могут подойти всякие эклектические теории и притом, что самое существенное, открывается возможность отрицать принцип классовой борьбы.

«Там, где ортодоксальный марксизм усматривает только бесповоротное течение стихийного процесса, направляемого экономическим движением, критический социализм видит широкую арену борьбы не только всё подчиняющих экономических двигателей, но и самодовлеющих психических импульсов». «В противоположность ортодоксальному марксизму, призывающему к разрушению хотя бы и в отдалённом будущем создавшихся путём долгого исторического процесса общественных устоев, критический социализм стремится к их пересозданию; орудие, которое избрал критический, социализм, средство, которым он надеется достичь своей цели,— это культурно-правовая борьба, это широкий демократизм. Не только путём экономической борьбы, не только путём обострения классового инстинкта, не криками вражды и проповедью захвата, но путём долгой и упорной культурно-просветительной работы, путём пробуждения правосознания, путём широкого социально-экономического реформаторства будет достигнута та высокая степень культуры и власти, таящая в себе залог нового творчества, которая вместе с тем явится переходной ступенью от демократии к социализму»[26].

Итак, «широкий демократизм» — вот лозунг, незаметно подставляемый вместо «социализма»; «культурно-просветительная работа» и мирный путь широкого социального реформизма» — вот замена для «криков вражды и проповеди захвата». Одним словом, неприятный факт классовой борьбы устраняется и заменяется более отвечающим целям «Союза» мирным и дружным сотрудничеством всех женщин… Путь к социализму, очищенный от всех острых камней, намеренно наваливаемых на него социал-демократией, обращается в приятную и вовсе не опасную дорожку, постепенно и незаметно ведущую человечество к отдалённой, но, право же, недурной цели — социалистическому строю… Социалистические идеалы сами по себе не страшны; «опасными» их делает лишь социал-демократия — эта беспокойная, нетерпимая, пылающая ненавистью ко всему буржуазному партия. И «Союз» отвечает ей искренней враждебностью; он в своём классовом ослеплении готов даже возводить на неё всевозможные небылицы и напраслины, уверяя, например, что «очень многие и притом весьма искренние сторонники идеи равноправия… относятся вполне отрицательно к так называемому женскому движению, к стремлению женщин к частичному удовлетворению своих требований и созданию женской политической организации. Они связывают разрешение женского вопроса с моментом ликвидации современного политического строя и заменой его строем социалистическим и призывают женщин к совместной с ними борьбе за экономическое освобождение всех трудящихся масс» (Союз Женщин. 1908. № 3, март).

Напомним здесь также кстати, как представительница «Союза Равноправности» на Амстердамском конгрессе указывала на то, что «социал-демократы предпочитают сделаться при содействии женщин господами положения и тогда только помиловать нас», и далее, что «за исключением Бебеля и некоторых других выдающихся людей, понявших истинные интересы человечества и имеющих мужество бороться за них, партия в общем была нерешительной и скорее враждебной, чем благосклонней к нам» (Союз Женщин. 1908. № 9).

Интересно было бы только знать, где это «Союз Женщин» черпал сведения о том, что эта партия «вполне отрицательно относится к так называемому женскому движению» и что она связывает разрешение женского вопроса «с моментом ликвидации современного политического (?) строя и заменой его социалистическим», что партия скорее «враждебна» к женщинам и т. п. За отсутствием реальных данных, свидетельствующих о враждебности этой партии к женскому освободительному движению, равноправкам приходится прибегать к сложным логическим построениям, из которых будто бы удаётся вывести, что ортодоксальный марксизмом «агитация в пользу женского равноправия не оправдывается, как и всякая другая агитация, в основе которой лежит правовая идея, как всякое другое движение, расходящееся с ним в понимании историко-экономического развития и в оценке основных его факторов. Это пренебрежительное и подчас враждебное отношение к женскому движению вытекает из основной его догмы и теоретических построений вполне естественно и даже логически» (Союз Женщин. 1907. № 5). Борьбу буржуазных женщин за свои узкоклассовые права и привилегии равноправки умышленно отождествляют с борьбой женщин рабочего класса за действительно всестороннее освобождение женщины и, сделавши эту замену, с лёгким сердцем упрекают рабочую партию за её нежелание аплодировать их стремлениям упрочить господство буржуазной женщины рядом с мужчинами буржуазного класса…

Наши равноправки, впрочем, поступают по рецепту своих заграничных товарок. И заграницею более радикальное крыло феминисток не прочь помечтать о будущем социалистическом строе; и там совершается подмена классовой борьбы сотрудничеством женщин; и там, ополчаясь на рабочую партию и вступая во всё более и более тесное сотрудничество с либеральной буржуазией, феминистки продолжают манить к себе пролетарок и убеждать их, что теория классовой борьбы — «устарелая и ненаучная доктрина». Эта двойственность в характере феминистских организаций — самое опасное их свойство, опасное для менее сознательных слоёв женского пролетарского населения. Если бы «Союз» имел смелость признать себя организацией, обслуживающей исключительно буржуазных женщин, организацией, преследующей цели демократические и не претендующей на роль руководительницы женского пролетариата, его можно было бы только приветствовать как лишнюю оппозиционную организацию. Но хотя «Союз» фактически и порвал уже давно те немногие нити, которые в первые дни его существования ещё связывали его с народными партиями, хотя он на деле придерживается заявления одной из видных немецких феминисток «классовую политику социал-демократии мы, женщины буржуазного класса, не можем поддерживать», однако социалистического плаща, наброшенного на себя ещё в 1905 г., «Союз» пока не желает снимать. И с этим фактом приходится считаться: умышленное затушёвывание равноправками своей классовой физиономии может нанести большой вред женскому пролетарскому движению. Поэтому надо приложить все старания, чтобы сорвать с левых феминисток социалистическое покрывало, которое они на себя набрасывают и раскрыть истинную буржуазную физиономию этой «внеклассовой» и «внепартийной» женской организации. Не затушёвывание классовых стремлений различных социальных групп, борющихся за своё освобождение женщин, а отчётливое разграничение этих стремлений и задач может принести наибольшую пользу женщинам рабочего класса.

Если пролетаркам не может быть места в организации, которая, разрывая знамёна рабочей партии, продолжает размахивать лишь обрывками этих знамён для привлечения легковерных и наивных женских сердец, то ещё меньше общности существует у женщины рабочего класса с другой женской политической организацией — «Женской прогрессивной партией». Как уже было сказано, партия эта в политическом отношении стоит правее «Союза» и носит ещё более ярко выраженную печать буржуазного феминизма. Политические пожелания прогрессисток, разумеется, скромнее пожеланий «Союза». Программа прогрессисток устраняет вопрос о борьбе за общее политическое освобождение и прямо ставит своею задачей борьбу за политическое равноправие женщин. Исходя из того положения, что «политическое равноправие является одной из главных причин порабощения женщины», прогрессистки, конечно, и не заикаются о борьбе с существующими экономико-социальными отношениями, в ещё большей мере, чем политическое бесправие, отягчающими и пригнетающими женщин. Политическое и гражданское равноправие — таков лозунг прогрессивной партии.

Как же определяет «Женская прогрессивная партия» политическое равноправие женщин? Каковы выдвигаемые ею требования? «Избрание народных представителей всеми гражданами, достигшими 25-летнего возраста, без различия пола; предоставление всем гражданам независимо от пола активных и пассивных избирательных прав; организация местного самоуправления на тех же началах, на каких покоится народное представительство». Итак, мы видим, что программа прогрессисток включает требование всеобщего избирательного права для граждан, которым исполнилось 25 лет. Но почему прогрессистки не детализуют своих требований? Почему умалчивают они о том, понимать ли под «предоставлением всем гражданам пассивных и активных избирательных прав» прямое и равное голосование?

Если судить по физиономии «партии», по духу, её проникающему, то прогрессистки, будучи искренними, должны были бы высказаться в своей программе либо за двустепенные выборы, либо за неравное цензовое представительство. Двустепенные выборы прекрасно отфильтровывают непригодные к «высшей политике» элементы общества и всего вернее обеспечивают «цвету современной культуры» — буржуазной интеллигенции — место в народном представительстве. Повышение возраста избирателей с 21‑го до 25‑ти лет показывает несомненную тенденцию «женской партии» внести хотя бы с этой стороны ограничительное начало при определении правоспособности граждан. Как бы ни старались уверить нас прогрессистки, что они даже и мысли не допускают об ограничении чьих бы то ни было прав[27], повышение возрастного состава избирателей выдаёт их цензовые симпатии; это возрастное ограничение является ведь тоже цензом, всей тяжестью ложащимся на рабочий класс, где сознательная жизнь человека начинается значительно раньше и где политическое самоопределение развивается интенсивнее в более молодом возрасте. Осторожная формулировка основного требования программы «женской партии» тем характернее, что вырабатывалась она в повышенный период политической жизни России, весною 1906 года, когда радикализм политических лозунгов не мог ещё звучать диссонансом с окружающей мертвящей действительностью.

Поражает в программе прогрессисток крайне туманная формулировка и другого существенного требования: гражданского равноправия женщин. Пункт программы гласит: «Существующие законы, уголовные и гражданские, должны быть пересмотрены при участии женщин». Ни слова об основах этого пересмотра, а между тем это требование всего ближе должно бы захватывать интересы именно женщин крупной буржуазии — членов «женской партии». «Союз равноправности» не только определённее высказался, но и практически больше сделал по этому пункту: с помощью специальной юридической комиссии он пересмотрел весь свод русских гражданских законов и внёс в соответствующие места поправки в смысле уравнения гражданских прав обоих полов[28]. Работа эта передана была в подкомиссию по равноправию первой Государственной Думы, и таким образом равноправки оказались активнее прогрессисток в этом отношении. А между тем «Женский Вестник» посвящал особое внимание гражданскому равноправию женщин и можно было ожидать, что хотя на этот раз прогрессистки сбросят свою обычную инертность и не только на словах, но и на деле постараются «отстоять» принципы гражданской равноправности женщин. Прогрессивная женская партия — это пока слабая и пассивная политическая организация, бессильная защищать какие бы то ни было пожелания и запросы женщин. Быть может, поэтому-то она и не пережила той политической эволюции, какую проделал «Союз».

Ещё до официального образования партии часть феминисток умеренного направления группировалась вокруг «Женского Вестника», руководимого д‑ром Покровской. «Женский Вестник» никогда не отличался политическим радикализмом и ухитрялся даже в октябрьские дни сохранять свой «беспристрастный» тон и своё «критическое» отношение к движению народных масс; он сумел в период наиболее горячих революционных схваток сохранить в целости и невредимости свой узенький кругозор буржуазного феминизма, и никакие «политические бури» 1905—1906 годов не заставили его горячее откликнуться на мировые события, совершавшиеся вокруг него. Даже «Хроника» «Женского Вестника» в богатый общественными переживаниями 1905 г. по-прежнему носила совершенно специфический, «дамский» характер. Точно весь мир замкнулся в узкодамских запросах; точно великая борьба за народное освобождение, борьба, захватывавшая, между прочим, тысячи, десятки тысяч женщин не касалась представительниц феминизма. Вопросам жизни работниц отводилось, разумеется, минимальное место. Впрочем, «Женский Вестник» тогда, как будто, и не претендовал на союзничество и сотрудничество с пролетарками.

Если «Женский Вестник» и реагировал на окружающие события, то с совершенно своеобразной стороны: этот классово-буржуазный орган уже тогда открыто ополчался не только на тех, кто боролся за политическое переустройство страны, но даже и на тех, что стремились забастовками улучшить своё положение:

«Мы преклоняемся,— говорит „Женский Вестник“,— перед геройством отцов и мужей, но вместе с тем утверждаем, что они геройствуют, главным образом, не за свой счёт, а за счёт матерей и жён. В самом деле, рабочий бежит от стонов своей голодной семьи из дома. Он находит себе утешение в своём увлечении борьбой, в кругу товарищей и друзей, а то пойдёт в кабак напьётся, и, вернувшись домой, изобьёт стонущую жену и плачущих от голода детей. У матери и жены не хватит духа поступить так; изо дня в день, с утра до ночи она остаётся со своими голодными детьми, и её душу терзает их плач. Мы спрашиваем, на кого же упала тут главная тяжесть забастовок? На жену и мать. И при подобных условиях мужчины осмеливаются укорять женщин в консерватизме, когда последние удерживают мужей от участия в стачках! Пусть мужья во время стачечных голодовок возьмут на себя труд каждый день полдня просидеть с детьми, а жёнам предоставят на это время свободу от их голодного плача! Может быть, тогда они не будут так легко обвинять женщин в консерватизме. Мне, конечно, возразят, что в настоящее время мужчины ведут борьбу за свободу, ради которой надо жертвовать всем. Соглашаясь, что свобода драгоценна, я не могу согласиться с тем, что борьбу за неё надо вести очертя голову и не щадя ничего. Я настаиваю, что в какой бы то ни было борьбе должно быть как можно меньше невинных жертв. А теперь мужчины, нетерпеливо стремясь к призраку свободы, появившемуся в России, поступают так, как будто они борются на необитаемом острове, где за это не расплачиваются женщины и дети»[29].

Можно ли идти дальше? Не ясно ли, что правое крыло феминисток само закрывает двери перед работницами, заявляя во всеуслышание, что не понимает и не сочувствует рабочему движению? Но так открыто выражался «Женский Вестник» лишь до тех пор, пока он не стал органом оформившейся феминистской организации с определённой политической программой. Образование «Женской прогрессивной партии» заставило и «Женский Вестник», и отдельных членов партии заговорить другим языком. В своих «Рефератах по женскому вопросу» г‑жа Бахтина заявляет:

«Из всего сказанного видно, что мы, узкие феминистки, как угодно было г‑же Коллонтай назвать нас, боремся вовсе не за классовые интересы и не за буржуазию, как говорит г‑жа Коллонтай, и даже не лично за женщину; нет, мы, члены женской прогрессивной партии, боремся за всё человечество»[30].

А д‑р М. Покровская пытается даже дать нечто вроде социально-политической программы, чтобы показать своё сочувствие рабочим и попечительную заботу о них. Эта программа сводится к изложению кооперативных идеалов под своеобразным углом зрения. Убеждая рабочих бросить пагубный метод борьбы стачками, который только ухудшает положение рабочего класса, так как «ведёт к повышению цен на продукты» (предприниматели и рабочие несут от забастовок убытки, а затем перекладывают их на всё население), Покровская предлагает рабочим заняться кооперациями, которые одни в состоянии спасти человечество от современного «экономического хаоса»[31]. От профессиональных союзов «Женский Вестник» многого не ждёт:

«Профессиональные союзы содействуют развитию солидарности среди рабочих, но вместе с тем приходится признать, что они вносят свою долю участия в общий экономический хаос, так как каждый профессиональный союз часто действует во вред другим. Сапожники, например, при помощи забастовки увеличили свою заработную плату. Хозяева переложили это увеличение на свой товар, и потому другим профессиям рабочих приходится платить дороже за обувь. Они тогда, в свою очередь, начинают требовать повышения заработной платы, что отражается на сапожниках, жизнь которых ухудшается, и последним опять приходится прибегать к стачке, чтобы увеличить свою заработную плату соответственно увеличившейся дороговизне жизни. Таким образом, рабочее население вращается в заколдованном кругу и вечно волнуется, не находя из него выхода».

И далее:

«Борьба с капитализмом при помощи стачек создаёт противоположность интересов рабочих в разных производствах. Повышение заработной платы пекарей, в сущности, понижает таковую рабочих других профессий. Единственной панацеей от всех этих зол является кооперация, которая, быть может, скорее приведёт к свободе, равенству, братству и экономическому освобождению масс, нежели капитализм, выросший до чудовищных размеров»,— решает Покровская.

Итак, «Женский Вестник» готов даже выйти из обычных рамок узкофеминистских задач и заняться вопросами социальной политики, лишь бы показать женщинам рабочего класса, что и прогрессистки «болеют» нуждами бедных младших сестёр, лишь бы проявить своё понимание ближайших запросов пролетарок. Правда, понимание это носит ярко буржуазный отпечаток; правда, панацеи, найденные с таким трудом феминистками, едва ли способны вызвать энтузиазм даже малосознательных пролетарок; но дело не в результатах, а в тех мотивах, которые руководят феминистками. А мотивы всё те же: привлечь в свои ряды женщин рабочего класса всеми средствами и способами.

Весною 1907 г. «Женская прогрессивная партия» основала свой собственный клуб, целью которого должно было являться: «Достижение равноправности женщин с мужчинами. Взаимная нравственная и материальная поддержка. Просвещение женщин: чтение рефератов, популярно-образовательных лекций и т. д.; устройство развлечений. Сближение членов между собою для обсуждения и разработки различных вопросов, касающихся их деятельности». Но, несмотря на своё желание завербовать к себе демократические женские элементы, прогрессивная партия сама с большим выбором принимала новых членов в клуб. Эта феминистская организация в ещё большей степени, чем «Союз», чуждается пролетариата и чувствует к женщине рабочего класса нечто вроде почтительного страха. «Женская партия», разумеется, хотела бы зачислить в свои ряды эти широкие, волнующиеся массы фабричных женщин», но открыть им доступ в клуб прогрессисток, позволить им сидеть возле «почтенных» поборниц равноправия в шелках и кружевах, позволить им вступать в полемику с «учёными» женщинами,— нет, этого наши правые феминистки допустить не в состоянии. «Политический расчёт» пасует перед дамскими-предрассудками. Много ли можно ожидать от подобной «политической» организации?

С самого возникновения своей партии прогрессистки решили держаться строго легальной почвы. Даже в период относительной свободы, когда собрания сплошь и рядом организовывались явочным порядком, прогрессистки бегали за разрешением в градоначальство и настаивали на присутствии во время их заседаний чинов полиции.

«На этом настаивалось, чтобы был прецедент санкционирования администрацией женских политических организаций»[32].

Этот метод вызвал в свое время со стороны «Союза» строгое осуждение; однако если бы это был единственный «ложный шаг» прогрессисток, то с ним ещё можно было бы помириться. Гораздо большим препятствием в деле привлечения демократических женских элементов к «Партии» являются её умеренно-политические симпатии, её явно выраженный буржуазно-классовый дух.

Если «Союз Равноправности» по своей социально-политической физиономии всего ближе подходит к кадетам, то прогрессисток можно приравнять если не к октябристам, то по крайней мере к мирнообновленцам. Правда, прогрессистки выражают резко отрицательное отношение к деятельности «Союза русского народа» и даже обсуждают меры и способы борьбы с «истинно русскими женщинами», ведущими в провинции борьбу не только с «крамолой», но и с женским равноправием[33]. Однако, вступая в борьбу с черносотенством, прогрессистки, несомненно, в то же время тяготеют к октябристам. Когда на одном собрании «Партии» обсуждался вопрос о том, в какую из фракций третьей Думы передать петицию о равноправности, то рядом с кандидатурой Милюкова и других кадет красовалось и имя Гучкова. Но вовремя вспомнив, что октябристы ничем не проявляли своего сочувствия равноправию женщин и никогда не выдавали себя за его сторонников, прогрессистки отказались от мысли действовать через Гучкова и остановили свой выбор на Милюкове. Это собрание происходило ещё до внесения октябристами в Думу законопроекта о земском самоуправлении, признающем избирательные права и за женщинами с имущественным цензом. Интересно, как бы теперь отнеслись к кандидатуре Гучкова прогрессистки? Есть много оснований думать, что они предпочли бы связать свои выступления с октябристами; кадетизм в глазах многих прогрессисток политически слишком «радикален»…

И несмотря на узкобуржуазный дух, несмотря на умеренность политической физиономии «Женской Партии», организация эта не теряет надежды «объединить под своим знаменем всех сочувствующих делу женского освобождения женщин». Выступая на защиту идеи «объединения» женщин, «Женский Вестник» отдаёт пальму первенства в деле борьбы за равноправность представительницам буржуазного класса.

«Совершенно естественно, что феминизм возник сначала среди интеллигентных женщин. Простая невежественная женщина, ведущая жизнь, полную тяжёлых лишений, унижений, оскорблений, обид и всяческих надругательств, не в силах отдать себе отчёта, почему её жизнь такова. Вследствие этого, она или рабски покоряется ей, или в единичных случаях протестует против своего положения преступлением. Но интеллигентная женщина, более сознательно относящаяся к жизни, пытается выяснить причины тяжёлой женской доли»[34].

Неужели, в представлении прогрессистов, женщина рабочего класса только «простая невежественная женщина», за права которой должна распинаться и воевать более «смелая» буржуазная феминистка? Неужели в самом деле воображают они, что благодетельствуют работниц, вовлекая их в буржуазно-феминистское движение? К счастью, опасаться развращающего влияния прогрессисток на работниц не приходится: много говоря о пользе объединения всех женщин, прогрессистки не делают никаких практических шагов навстречу пролетаркам. До сих пор «Женская прогрессивная партия» не обнаружила ни одной попытки вести, наподобие «Союза», пропаганду феминистских идей между работницами или крестьянками. Чувствуют ли прогрессистки, что скромными пожеланиями их программы трудно привлечь к себе сердца работниц или же слишком яркий классовый дух мешает им принимать в свои ряды на равных правах женщин «чёрной кости»,— факт, во всяком случае, тот, что прогрессистки только на бумаге стоят за всеженскую организацию, но практически же усиленно оберегают свою партию от вторжения чересчур демократических женских элементов. Тем хуже для них и тем лучше для женщин рабочего класса.

Существует ещё одна феминистская организация, которая, не имея определённой политической программы, фактически последние годы принимает активное участие в борьбе за политическое равноправие женщин. Организация эта — «Русское Женское Взаимно-благотворительное общество». Несмотря на то, что это чисто дамское общество, с отборным благонамеренным составом членов употребляет все усилия, чтобы сохранить свою прежнюю «политически нейтральную» позицию, что оно продолжает вести свою обычную культурно-благотворительную работу, отворачиваясь от широких общественных задач, пробудившаяся политическая жизнь непрестанно втягивает даже и это чисто феминистское общество в свой круговорот и заставляет так или иначе реагировать на совершающиеся политические события. «Женскому Обществу» приходится подавать петиции, рассылать воззвания, приветствия, высказывать неодобрения, собирать сведения и справки. А приводит это к тому, что более живые и более активные элементы «Общества» сгруппировались вокруг отдела по избирательным правам женщин и здесь, уже не отмахиваясь от политики и общественной жизни, ведут вокруг лозунга политической равноправности женщин обычную феминистскую работу. Созыв «Всероссийского женского съезда» — это столько же дело «Женского Общества», вернее, его отдела избирательных прав, сколько и «Союза Равноправности».

Но в какую сторону склоняются политические симпатии этой первой в России чисто феминистской организации? Надо ли сомневаться, что «Общество» по своим политическим убеждениям должно придерживаться умеренного либерализма, что для него, как и для прогрессисток, кадеты порою кажутся чересчур «красными». Если свою петицию в Первую Государственную Думу «Общество» передало через кадетскую фракцию, то, разумеется, не в силу особой симпатии к партии «народной свободы», а лишь потому, что из всех партий, в программах которых стояло и женское равноправие, это была самая правая. Петицию свою «Женское Общество», разумеется, составило возможно более туманно и обще: сетуя на то, что среди «первых избранников русского народа» «нет ни одной женщины и ни одного представителя, избранного непосредственно женщинами», петиция предлагает «поставить на решение Государственной Думы вопрос о политическом равноправии женщин в России» и «внести обновление в жизнь женщин, признав за ними равные права для участия в служении родине». Так обошло «Женское Общество» все подводные камни при определении своих политических требований. Не раскола внутри «Общества» опасалась эта прекрасно спевшаяся организация с ясно определившейся буржуазной физиономией: туманность пожеланий нужна была для женщин, стоящих вне «Общества», для тех, которые давали свои подписи под петицией. Чем более общи и неопределённы были пожелания «Общества», тем вернее было собрать под петицией имена женщин различных политических оттенков.

Точно так же остерегалось «Женское Общество» выставить на вид свои требования и подчеркнуть политические симпатии и в поданном через председателя Ф. Головина во вторую Государственную Думу заявлении о необходимости уравнения женщин в политических правах с мужчинами[35]. И только в отчёте «Отдела избирательных прав Женского Общества» за 1907 г. удаётся нам найти ясное и недвусмысленное определение основных политических задач и требований Общества: «Цель отдела должна состоять в объединении женщин в (?) одной платформе: „равные избирательные права с мужчинами“». Отсюда можно вывести одно лишь заключение: Женское Общество, во всяком случае, стоит в своих политических запросах на одном уровне с международным феминизмом. Можно ли ожидать большего от организации со столь ярко выраженной «дамской» физиономией?

Если по вопросу о политическом радикализме «Женского Общества» могли ещё оставаться какие-либо сомнения, то теперь отношение этой «первой» русской феминистской организации к октябристскому законопроекту о земском самоуправлении должно было рассеять и последние иллюзии. Цензовое начало нисколько не смущает наших «пионерок» женского равноправия; идея цензового представительства женского элемента в земском самоуправлении, по-видимому, возникла у них совершенно самостоятельно; по крайней мере, в их заявлении «о необходимости равноправного участия женщин в земском и городском самоуправлении», поданном во вторую Государственную Думу, ничего не говорится об основах этого равноправия и не указывается на желательность одновременной демократизации и самих земств. Впрочем, повторяем, полуфилантропическое общество ведь и не претендует на политический радикализм и ещё меньше, чем прогрессивная партия, заботится о привлечении в свои ряды женщин рабочего класса.

Под влиянием политических событий, под давлением изменяющейся общественной атмосферы изменяются характер и физиономия наших феминистских организаций в России. «Радикальный», тяготевший к социализму и революционным партиям в дни своей юности «Союз Равноправности» быстро линяет и правеет, тогда как благонравное «Женское Общество», долгие годы чуравшееся всякой «политики», постепенно приобретает «вкус» к политическим выступлениям и начинает проявлять несвойственную ему ранее активность. И только «Женская прогрессивная партия», продолжая колебаться между кадетизмом и октябризмом, влачит по-прежнему довольно жалкое и незаметное существование.

К какой из этих организаций может пролетарка подойти с доверием? У какой из них найдёт она действительную опору и защиту своих интересов? Не ясно ли, что ни одна из перечисленных организаций буржуазных женщин не в силах ответить на насущные запросы работниц, что от буржуазных поборниц равноправия, как бы радикальны ни были их политические требования, пролетаркам нечего ждать? Кроме горечи и разочарования, сотрудничество с ними ничего не может дать женщине рабочего класса.

Феминистское движение в России принимает все более и более буржуазную окраску. Оно не только не связано с общерабочим движением, но становится с ним всё в более и более резкий антагонизм. Хотя левое крыло феминизма, «Союз Равноправности», и продолжает являться поборником демократических требований, но старательное отмежевание «Союза» от классовой рабочей партии свидетельствует, что весенний период феминизма пройдён, что романтические иллюзии изжиты, что буржуазное женское движение даже не находит более нужным скрывать свою истинную классовую физиономию.

Но раз феминистки сами не желают более «сотрудничества» с рабочей партией, им, естественно, приходится искать опоры в другом месте. Само по себе феминистское движение ещё слишком слабо, чтобы рассчитывать исключительно на свои собственные силы. Вполне нормально и логично искать этой опоры у близких по духу буржуазных партий. Вопрос лишь в том, насколько представители буржуазного либерализма являются надёжными союзниками женщин, насколько их заступничество может обещать реальные политические выгоды?

С какой гордостью перечисляют феминистки малейшие симптомы сочувствия женскому делу со стороны буржуазной оппозиции. Какое преувеличенное значение придают они тем принципиальным декларациям, на которые так щедра была либеральная буржуазия в революционный период! Наибольшее число таких деклараций, в той или иной форме провозглашающих принцип равноправности женщин, падает, разумеется, на «мятежный» 1905 год. В этот период повышенной политической жизни под напором неотвратимо надвигавшейся на неё волны народного движения буржуазная оппозиция научилась говорить языком самого народа. Были ли такие демократические принципы, которые бы она отказалась выставить на своём знамени? Было ли такое, подхваченное массами, политическое требование, которое она решилась бы отвергнуть? Женщины составляли в тот памятный год часть волнующейся народной массы; ими пестрели ряды рабочего и крестьянского движений; их голоса настойчиво звучали во всех почти оппозиционных организациях. Не считаться с требованиями женщин значило останавливаться на полпути, значило рисковать в ту критическую минуту самым существенным — потерей популярности и доверия масс.

В течение всего 1905 г. органы местного самоуправления, эти «гнезда оппозиции», частью по собственной инициативе, частью в ответ на обращённые к ним запросы женских групп выносили постановления, в которых высказывались в пользу уравнения женщин в правах с мужчинами, одни — во всех областях государственной и общественной жизни, другие — только в органах местного самоуправления. Ряд губернских и уездных земств, на своих совещаниях высказывавшихся одно за другим за коренные реформы в области государственного устройства и местного самоуправления, провозглашали принцип равноправности женщин: Таврическое, Симбирское, Костромское губернские земские собрания высказывались за полное уравнение прав обоих полов; Нижегородское губернское земство стояло за участие женщин на равных правах с мужчинами в мелкой земской единице. Уездные земства — Петербургское, Юрьевецкое, Темниковское, Балахнинское — высказывались за предоставление женщинам пассивного и активного избирательного права в реформированном городском и земском самоуправлениях; Вятское, Уфимское, Кременчугское, Городненское, Елизаветградское, Симферопольское, Ардатовское, Дмитровское, Кологривское, Старицкое стояли за предоставление женскому населению одинакового с мужчинами права выборов во все законодательные учреждения и органы местного самоуправления. Городские думы — Кронштадтская, Воронежская, Ковенская, Либавская, Вятская, Кутаисская, Курская, Ставропольская, Тифлисская, Эриванская, Новгородская, Костромская — требовали распространения избирательных прав в городское самоуправление и на женщин. В том же духе высказывались городские представители на областных съездах в Твери и Костроме.

Как ни утешительны эти факты, надо помнить, что благоприятные для женщин постановления даже в тот горячий политический момент принимались обыкновенно после страстных дебатов, что предложения о предоставлении женщинам избирательных прав всегда встречали яростные возражения и во многих случаях проходили одним-двумя голосами, что, наконец, целый ряд городов и земств (Петербургская и Московская думы, Нолинское и Макарьевское уездные земства, Саратовское чрезвычайное губернское земское собрание, Орловское земство, Виленское совещание о введении земских учреждений и т. д.) категорически отказывал признать политическое равноправие женщин. Были отдельные случаи признания за женщинами одинаковых с мужчинами прав при условии установления цензового начала; так, например, Новороссийское губернское совещание о реформе земских учреждений постановило признать избирательные права в местные земства за всеми плательщиками земских налогов, за получившими высшее или среднее образование лицами обоего пола и за представителями профессионального труда, за исключением «чернорабочих» — термин, как известно, весьма растяжимый. Черниговская дума признала, что к участию в городском самоуправлении должны быть допускаемы все жители города, достигшие 25‑летнего возраста и приписанные к нему в продолжение двух лет.

Не следует также забывать, что все эти постановления носили прежде всего чисто «платонический» характер: составители их прекрасно понимали, что до осуществления их ещё очень далеко; выдвигались требования возможно более широкие, возможно более «крайние», чтобы было «с чего уступать». И если, несмотря на это, представители местного самоуправления даже в революционный 1905 г. с такой неохотой провозглашали в своих desiderata пока ещё отвлечённый принцип женского равноправия, то что бы было, если бы дело дошло до практического осуществления этого демократического требования? Неужели феминистки серьёзно верят, что представители либеральной буржуазии в самом деле отстаивали бы и на практике это «принципиальное пожелание»?

Характерно отношение съездов городских и земских деятелей к вопросу о женском равноправии. Несмотря на то, что женские организации прислали на польский съезд городских и земских деятелей 17 заявлений с требованием признания избирательных прав за женщинами, представители местного самоуправления отклонили рассмотрение вопроса. То же повторилось на следующем съезде городских и земских деятелей, в сентябре 1905 г. И на этот раз представлены были ходатайства женщин, предлагавших съезду высказаться в пользу женского полноправия. O. A. Головин объяснял нежелание съезда заняться рассмотрением этого вопроса тем, что на предыдущем польском съезде решено было предварительно обсудить его на местах; между тем от органов местного самоуправления ещё не поступило никаких отзывов. В. Д. Набоков иначе мотивировал отказ съезда рассмотреть вопрос о политических правах женщин: по его мнению, этот важный вопрос вообще подлежит решению только будущего народного представительства, избранного на основе всеобщего избирательного права. Большинством (72 голоса против 63) съезд отклонил обсуждение ходатайств женских организаций.

Но в ноябре, когда революционная волна захватила даже наиболее осторожные и консервативные элементы оппозиции, бюро съезда, вырабатывая основы созыва Учредительного Собрания, приняло следующую резолюцию:

«Право участия в выборном представительстве принадлежит российским гражданам обоего пола, достигшим 21 года»[36].

Точно так же включение политического равноправия женщин в проект организации народного представительства, выработанный на частном совещании городских деятелей в Москве, едва ли можно считать таким «огромным победным шагом», каким рисуют его наши равноправки. Достаточно вспомнить те колебания и энергичные протесты, какие раздавались по поводу принятия этого пункта[37]. Характерна анкета, предпринятая «Союзом Равноправности» незадолго до сентябрьского съезда земских и городских деятелей по вопросу о женских избирательных, правах: 3 деятеля ответили более или менее сочувственно; 22, не являясь принципиальными противниками равноправия, по тем или другим причинам находили поднятие вопроса «несвоевременным», «не очередным» и т. п.; 4 категорически отрицали необходимость женского политического равноправия. Анкета эта, давшая далеко не утешительную картину (большинство опрошенных лиц не дало никакого ответа, показав этим своё равнодушие к поставленному вопросу), тем не менее причисляется равноправками к числу показателей сочувствия русского либерализма делу женского политического освобождения. В своём желании во что бы то ни стало найти подтверждение этого сочувствия со стороны буржуазных либералов равноправки готовы даже в извращённом виде рисовать недавнее прошлое:

«Ответы писались,— говорится в брошюрке „Женское Движение“,— в очень смутный момент нашего бурного времени: сокрушительные народные бедствия и мучительно подавленное общественное движение привело к манифесту 6‑го августа 1905 г. о Государственной Думе совещательной, без всякого законодательного значения, с сохранением в прежней силе всех полицейских, цензурных и прочих запретов и пресечений относительно собраний, свободы личности и слова. Манифест был встречен мрачным равнодушием во всей стране; как будто, население сговорилось не вводить в жизнь его положения, а идти вперёд своим путём, но каким именно было неясно. Вопросы союза женщин предполагают коренную ломку государственных и общественных порядков; людям умеренных взглядов было нелегко давать мотивированные ответы; не с прежней смелостью могли отвечать и деятели более радикального направления: парламент всё-таки зарождался, отношения и речи видных деятелей становились ответственнее. Может быть, в силу этого многие и воздерживались от ответов на анкету»[38].

Неужели же феминистки наши серьёзно считают, что период между 6 августа и 17 октября 1905 г. был периодом «пониженных требований», когда люди умеренных взглядов боялись ломки коренных государственных устоев, а радикалы уже (?) не могли с прежней (?) смелостью отвечать на выставленные вопросы?

К счастью, сентябрьские и октябрьские дни 1905 г. ещё у всех в памяти, и вряд ли найдутся свидетели, готовые показать, что то было время пониженного общественного настроения… Нет, разумеется, не страх перед ломкой коренных государственных устоев заставлял либеральную буржуазию относиться индифферентно к вопросу женского политического равноправия, а присущая этому классу враждебность, исчезающая только тогда, когда с помощью «предупредительных мер» — в виде установления имущественного ценза — удаётся превратить требуемую реформу в средство укрепления буржуазного господства… Тяготение буржуазных либералов к практическому отстаиванию женского равноправия даже в революционной 1905 г. должно быть подвергнуто большому сомнению. Разумеется, в организациях буржуазно-демократического характера — во всех быстро расплодившихся в 1905 г. интеллигентских союзах — политическое равноправие женщин встречало гораздо больше сочувствия и проникало в программы с меньшими трениями. Союз инженеров, учителей, съезд врачей и другие организации, объединявшие людей свободных профессий, не говоря уже о таких носивших пролетарскую окраску союзах, как железнодорожный и почтово-телеграфных служащих, принимали это требование наряду с другими демократическими пунктами своих программ. Однако нельзя не отметить, что на съезде писателей и журналистов в марте 1905 года, включение слов «без различия пола» при принятии развёрнутой избирательной формулы прошло не без борьбы — и то лишь по настоянию социалистических партий. Не вошло это требование также в платформы академического союза и союза земцев-конституционалистов. Сам «Союз Союзов» занял сперва весьма двусмысленное положение по отношению к этому вопросу.

«Несмотря на то, что женщины зорко следили за возникновением каждого нового политического союза, и каждый раз, как в проект платформы союза не вносилось политическое равноправие женщин, входили в такой союз с заявлением о внесении слов „обоего пола“ в 4‑членную формулу Учредительного Собрания — устно или письменно, с мотивировкой требований,— несмотря на это, на организационном собрании Союза Союзов слова эти были включены далеко не во все платформы союзов»[39].

Самое появление женщин в бюро общесоюзного съезда, весною 1905 г., вызвало откровенное удивление: «Зачем сюда попали женщины? Тут какое-нибудь недоразумение». «Но женщины твёрдо и спокойно заняли свои позиции, и к их присутствию скоро привыкли»,— повествуют сами равноправки.

«Среди 14‑ти объединившихся союзов едва ли четыре ввели в свою платформу семичленную формулу, уравнивавшую права обоих полов. Но участие женщин на делегатских съездах хорошо повлияло на прочие союзы. Внутри каждого из них действовали представители крайних партий, которые поддерживали агитацию за равноправность женщин, чтобы придать платформе ярко демократический характер. Опираясь на крайних, женщинам удалось внести поправки во все платформы»[40].

«Но вначале шансы женщин были настолько слабы, что не решались вотировать за детализацию формулы Учредительного Собрания в платформе Союза Союзов, а, напротив, актировали против этого, желая замолчать женский вопрос и иметь время для агитации в пользу своих прав среди интеллигенции. Это вполне удалось. Каждый раз при составлении резолюции Союза Союзов о женщинах неизбежно забывали даже сторонники, и женщины неуклонно требовали вставления упоминания о них в соответственном месте в резолюции. В первый же раз, месяца через два после организационного собрания, большинство высказалось „за“ включение женщин. С каждой резолюцией это большинство увеличивалось, и на Петербургском съезде в июле месяце женщины достигли полной победы в Союзе Союзов — при личной баллотировке упоминания о них были включены в резолюцию против одного голоса — П. Н. Милюкова. Вслед за этим мы потребовали детализации формулы Учредительного Собрания в платформе Союза Союзов, что и было исполнено»[41].

Если требование уравнения политических прав женщин с мужчинами с такими трудностями проникало в тот революционный период в программы даже демократических организаций, то чего же могут ждать женщины от буржуазной демократии в период политического затишья и пониженного общественного настроения?

Об отношении кадет к вопросу женского политического равноправия говорить много не приходится: факты эти слишком общеизвестны[42]. На октябрьском съезде вопрос этот встречен был крайне недружелюбно; видные кадетские лидеры, с Милюковым и Струве во главе, высказывали своё резко отрицательное отношение к этому «утопическому» требованию. За неимением достаточных аргументов Струве попытался было опереться на магометанских женщин и указать на опасность могущих произойти на этой почве «осложнений». Посудите сами, справедливо ли будет, если русская женщина получит доступ к избирательным урнам, в то время как магометанка, живущая на той же земле, управляемая теми же законами, останется, вследствие запрета шариата заниматься общественными делами, по-прежнему бесправной!

После бурных дебатов большинство съезда приняло требование политического равноправия женщин, но «из уважения к видным членам своей партии, оставшимся в меньшинстве», съезд допустил примечание к своей партийной программе, объявлявшее пункт о политическом равноправии женщин не обязательным для членов партии. Заметьте, дебаты эти происходили в октябре 1905 года. Правда, на следующем кадетском съезде примечание это было снято; но вспомним, при каких условиях происходил этот 2‑й съезд. То был канун Первой Думы, горячий предвыборный период, время, когда кадетская партия находилась в зените своей популярности, своего политического влияния. Если бы кадеты и в тот решительный политический момент оставили в силе своё примечание, они показали бы себя просто плохими «политиками»… Однако,— возразят наши равноправки, зашита женского равноправия вовсе не являлась у кадетов приманкой для привлечения сердец наивных избирателей-демократов декоративным принципом, о котором с лёгким сердцем забывают, вступая на трибуну перед лицом народных представителей. Когда дело дошло до фактической защиты женских интересов, кадеты блестяще выполнили в Первой Думе взятые на себя обязательства.

Остановимся несколько подробнее на этом важном в истории женского движения событии — признании женского политического равноправия первыми русскими народными представителями.

Когда феминистки с умилением и восторгом говорят о заседаниях 2‑го и 4‑го мая и 5‑го, 6‑го и 8‑го июня 1906 г., то отмечают обыкновенно «рыцарское поведение» проф. Петражицкого, Кареева, Ломшакова и других кадетов, лишь мимоходом вспоминая о защите женского равноправия, исходившей со стороны более демократической группы народных представителей, а именно трудовиков. А разве не они именно первые подняли голос за то, чтобы в ответный адрес на тронную речь включены были в формулу избирательного права слова «без различия пола»? «Мы говорим о том, что избирательное право должно быть реформировано на основании 4‑членной формулы. Мы забываем в этом первом русском парламенте о русской женщине, которая наряду с другими боролась за свободу (продолжительные аплодисменты). Мы забываем, что сын рабыни не может быть гражданином… (Бурные аплодисменты). Так говорил трудовик Рыжков. Его поддерживали трудовики Бондарев, Буслов, Онипко, Заболотный».

Вслед за трудовиками раздаётся голос кадета Ломшакова.

«Раскрепощение крестьян,— говорит он,— раскрепощение рабочего класса, раскрепощение всех граждан, раскрепощение женщин — вот первая задача нашей работы. И здесь отступления, как и во всех других вопросах, для нас быть не может и не будет. Случайная обмолвка одного из наших товарищей здесь,— я это считаю именно обмолвкой,— направлена к нам не по адресу, она направлена по адресу тех из присутствующих, которые не разделяют нашей программы по вопросу о женском равноправии. Для нас женщина равноправна с мужчиной, равноправна не только политически, но и граждански, равноправна вполне и без исключений…»

Однако речь не вызывает никакого энтузиазма со стороны его товарищей по партии. Типичный представитель кадет, тонкий и осторожный Набоков, объясняет Думе, что комиссия, вырабатывавшая ответный адрес, решила не развёртывать избирательной формулы по той же причине, что уже в самой комиссии по этому пункту возникли разногласия и что «осторожнее» будет ограничиться общими терминами. «По вопросу о всеобщем избирательном праве у нас образовалось большинство и меньшинство. Меньшинство стояло за раскрытие этой формулы и за внесение всеобщего избирательного права, как понимают его те, которые стоят за всеобщее, прямое, тайное и равное голосование, без различия пола, национальностей и вероисповеданий». Большинство полагало, что «мы поступим более осмотрительно и более осторожно, если оставим внесённую нами формулу, которая всего более подойдёт к действительно выраженной воле народа; но если мы внесём сюда какие-либо дополнительные признаки, то мы не только не сможем с уверенностью сказать, что это есть единственная воля всего народа, но даже рискуем не получить единогласия в Думе»; и поэтому большинство осталось при термине «всеобщего избирательного права». По вопросу о поле комиссия полагала, что в том месте адреса, в котором говорится о равноправии национальностей, религий, следует, конечно, прибавить по недосмотру опущенное слово: «полов».

Эта несколько запоздалая поправка относится к другому месту ответного адреса, где говорится о выработке закона, уравнивающего в правах всех граждан с отменою всех ограничений и привилегий, обусловливаемых сословием, национальностью, религией. Невключение в этом месте слова «и пола», во всяком случае, весьма характерно; оно свидетельствует, что, передавая защиту своих интересов в руки просвещённых либералов, женщины едва ли могут быть спокойны за участь своей судьбы…

Возражает Набокову по первому пункту, о политических правах для женщин, не кто-либо из кадетских представителей, но опять-таки трудовик Аникин:

«Точно также говорят, не будет единодушным выражение воли народа, если мы уравняем в правах женщин целую половину нашей страны, целую половину страдающих матерей, выносивших нас на руках как детей. Как будто женщина не может положить свой избирательный шар или подать свою избирательную записку, как будто бы она почему-то этого не может сделать! В свободной стране все свободны, и сам докладчик проекта сказал, что в части адреса, где говорится о гражданских правах, по недосмотру пропущены женщины. Если они там пропущены по недосмотру, то здесь они пропущены по досмотру, и этот досмотр преступен. Я думаю, что они должны быть утверждены в гражданских правах».

Задетый за живое, Набоков уже определённее выражает истинное отношение к вопросу женского политического равноправия если не всех кадетских представителей, то влиятельной их части:

«Я должен подчеркнуть то, о чём я имел уже честь говорить; в данном вопросе мы, например, принадлежащие к партии народной свободы, не поступаясь нашими убеждениями, говорили о формуле, которая, с нашей точки зрения, объединяя весь народ, может быть принята. Предшествующий оратор может быть, и прав; для нас, т. е. для большинства, полного и определённого убеждения в этом нет. Мы не берём на себя смелости утверждать, что единодушная воля народа требует политического равноправия для женщины, и мы не говорили о такой единодушной воле народа. Если мы ошибаемся в этом, то именно только в этом».

Его поддерживает князь Шаховской; он также защищает редакцию комиссии, признавая необходимым отложить решение вопроса о прямом голосовании и о женских правах до того времени, когда будет вырабатываться соответствующий закон. Принять постановление по этим обоим вопросам Дума должна только после более солидного и основательного их выяснения.

Френкель берёт сторону «осторожных» кадетов против Ломшакова и Протопопова, высказывающихся за распространение избирательного права на женскую часть населения, и отрицает необходимость раскрытия избирательной формулы. В подтверждение своего мнения указывает он на то, что «в пределах той же комиссии было достаточное число лиц справа, хотя и меньшинство, которое стоит на точке зрения ненужности предоставить теперь же избирательное право женщинам, и для того, чтобы мы имели право говорить об единодушном требовании страны, нам нужно было констатировать полное единодушие в рядах нашей комиссии — мы ведь не можем судить так легко, как здесь судят».

Итак, господа кадеты даже в первые, исключительные по своему значению, дни существования народного представительства, в этот полный иллюзии и надежд торжественный момент всё же не решались открыто стать на сторону демократических требований. У них не хватило «смелости утверждать», что народ желает посыпать в Думу своих представителей, избранных непосредственным голосованием, чтобы в интересах демократической России удвоить при помощи распространения на женщин избирательных прав число своих избирателей.

В трогательном единении с «осторожной» частью кадет выступают беспартийный крестьянин Кругликов и октябрист граф Гейден.

«Господа представители,— говорит Кругликов,— когда нас провожали сюда, то весьма многие крестьяне и не знали об общем избирательном праве без различия пола. Женщинам у нас не до общего избирательного права, женщины у нас для того, чтобы смотреть за хозяйством, чтобы смотреть за детьми и за печкой».

Граф Гейден, разумеется, тоньше обставляет свою аргументацию, по существу, однако, вполне совпадающую с мнением крестьянина Кругликова.

«Я уполномочен от своих товарищей по губернии заявить, что они не разделяют мнения г. Заболотного, что без прямой, равной, тайной и всеобщей подачи голосов нельзя жить; они находят, что можно жить и при всеобщей подаче голосов, и житейский опыт находит, что не нужно ещё непременно распространять равные права и на женщин. Нам первое время нужно ещё самим привыкнуть к парламентской деятельности, в том составе, к которому мы уже привыкли, т. е. чтобы собрание было только из мужчин».

Как известно, при голосовании поправка, требовавшая раскрытия избирательной формулы, отвергнута была большинством голосов; той же участи подверглась и поправка, предлагавшая включить слова «без различия пола».

Что касается другого пункта ответного адреса, который требовал уравнения всех граждан перед законом, то внесённая в текст самой комиссией поправка, заключавшая слова «без различия пола», была после небольших прений принята. Однако и на этот раз на защиту этой поправки в общем заседании встал не представитель партии народной свободы, а рабочий Михайличенко.

Если внимательно проследить за ходом думских прений при разработке ответного адреса, то вопреки уверениям феминисток, впечатление от защиты женского равноправия кадетами получается весьма невыгодное. Нет,— в эти первые дни Первой Думы надёжными защитниками интересов женщин кадеты себя не показали.

Но зато, возразят нам феминистки, готовые распинаться в защиту кадет, партия «народной свободы» блестяще оправдала надежды женщин во время памятных «женских дней» 5‑го, 6‑го и 8‑го июня.

Членами Думы внесено было предложение основного закона, которым устанавливалось гражданское равенство; в Ⅳ разряде законов выставлялось начало, согласно которому «ограничения, установленные для лиц женского пола гражданскими законами, ограничения получать образование во всех ступенях, ограничения в активном и пассивном избирательном праве и все вообще ограничения в публичных правах, поскольку этому не препятствует существо обязанностей, связанных с этими правами, подлежат отмене».

На этот раз кадетская партия выставила ряд ораторов, защищавших принцип равноправности женского населения: Кокошкин, проф. Киреев, проф. Петражицкий — все имена внушительные. Профессор Петражицкий, которому вручена была петиция женщин, составленная «Женским Обществом», в обстоятельной речи требовал уравнения женщин в правах во всех областях общественной и политической жизни.

«На меня возложено поручение по адресу Государственной Думы,— говорит профессор,— находящееся в связи с нашею запискою. На моё имя и на имя депутата Кедрина поступила от „Русского женского Взаимно-благотворительного общества“ петиция о женском равноправии, скреплённая более чем 4 000 подписей, и мне поручено доложить её Думе. К сожалению, у нас право петиций ещё не признано, и по существующим у нас правилам я лишён возможности исполнить возложенное на меня женским обществом поручение. Но я считаю долгом хоть косвенно и в слабой степени оказать содействие удовлетворению справедливых желаний тысяч просительниц и сказать с этой трибуны несколько слов в пользу устранения бесправия женщин. Это тем более долг совести, что, к сожалению, женский вопрос далеко не возбуждает того интереса и сочувствия, которого он заслуживает».

Требуя уравнения прав женщин в области гражданских отношений, главным образом в правах наследования, требуя допущения женщин ко всем ступеням образования, ко всем должностям и профессиям, защитник женского равноправия, естественно, должен был коснуться и вопроса об участии женщин в народном представительстве и в органах местного самоуправления. Но тут почтенный профессор с кадетской душой сам невольно смутился от своей смелости и поспешил оправдаться перед своими товарищами по партии, не разделяющими его пристрастия к женским правам.

«Главный и кажущийся наиболее радикальным пункт нашей программы — предоставление женщинам избирательных прав в области местного самоуправления и народного представительства. Это такой пункт, что защищать его, ввиду распространённости предрассудков,— значит жертвовать репутацией серьёзного политика и даже подвергаться насмешкам. Тем более долгом совести считаю здесь сказать, что интересы государства, общества и культуры требуют сделать этот последний крупнейший шаг — признать за женщинами избирательные права».

Бедные депутаты социалистических партий! Сколько раз в таком случае приходилось им «рисковать репутацией серьёзных политиков», выступая защитниками женских интересов!

Но проф. Петражицкий, разумеется, имел в виду главным образом своих товарищей по партии,— в их именно глазах рисковал он своей репутацией «серьёзного политика». Чтобы избавиться от нареканий в «утопизме» и «несерьёзности», ему пришлось даже вызывать на помощь тень Джона Стюарта Милля: «В качестве предшественника по защите этого пункта, я с гордостью могу указать на великого мыслителя Джона Стюарта Милля, который уже в половине прошлого века стоял на той точке зрения, что женщинам должны быть предоставлены избирательные права…». Самоотверженность в деле защиты женского равноправия представитель партии «народной свободы» простёр до того, что решился пойти дальше «самого» Милля:

«Но я пойду дальше, чем Джон Стюарт Милль. Я нахожу, что желательно, чтобы женщины занимались политикой, и чем больше они ею будут заниматься, тем лучше для государства, общества и прогресса. Вам это положение кажется странным и парадоксальным; я замечаю иронические улыбки, но надеюсь, что, выслушав мои объяснения, вы признаете, что об этом, по крайней мере, следует подумать. Что такое политика и что значит заниматься политикой? Заниматься политикой — значит заботиться об общем благе; интересоваться политикой — значит интересоваться не шкурными своими интересами, эгоистичными, а интересами общего блага».

«Интересы общего блага и культуры требуют от нас, чтобы мы предоставили женщинам политические, т. е. общественные права и обязанности»,— закончил свою речь Петражицкий.

Несмотря на блестящую форму этой речи, аргументация почтенного профессора едва ли звучала убедительно; свои доказательства признания женского равноправия он строил на обычном идеологическом базисе буржуазного либерализма: «подъёме культуры», принципе «общего блага», принципах «справедливости», «гуманности» и т. п. Ни слова о растущем значении женского труда в экономической жизни народов; ни слова о том политическом значении, какое имело бы для демократии распространение на женщин избирательных прав. Но всего характернее то, что, отстаивая принцип равноправности женщин, почтенный профессор спешил наперёд успокоить общественное мнение, оговариваясь, что выставленные положения фактически ещё далеко не установят действительного равенства полов. «Если наши положения относительно участия женщин в управлении, относительно государственной службы, участия в народном представительстве и т. д. сделаются законом, то наивно было бы думать, будто на основании этих законов получится фактическое равенство женщин в области администрации, народного представительства и т. д. Старые предрассудки, эгоистические интересы представителей привилегированного пола и другие препятствия будут ещё долго, с особенною силою вначале, мешать не только достижению полного равенства и справедливости, но даже некоторому приближению к этому. Лишь сравнительно немногие женщины, лишь особенно и чрезвычайно дельные и выдающиеся, гораздо более дельные и выдающиеся, чем конкурирующие с ними в качестве кандидатов в депутаты, в администраторы и т. д. мужчины, фактически достигают соответственных прав», другими словами: «не бойтесь, дорогие товарищи, признать в принципе женское равноправие,— в жизненной практике этому пожеланию ещё далеко до осуществления». Очевидно, нужен был такой припев, чтобы склонить кадетское большинство Первой Думы в пользу принципа равноправности женщин.

Дипломатическая нотка, звучавшая у кадетских ораторов каждый раз, когда заходила речь о женском равноправии, показывала, что если общее настроение страны и стремление кадет сохранить свою популярность обязывали выражать сочувствие демократическим требованиям женщин, то, с другой стороны, «ответственное положение» партии, с которою вели переговоры о составлении кадетского министерства, заставляло держаться в границах «осторожности» и «реальной политики», Этим двойственным положением и обусловливалась та неопределённая позиция, какую заняли кадеты в вопросе о женском равноправии. Не удалось кадетам подчеркнуть свою «прогрессивность» в этом вопросе и за счёт «правых» — противников женского равноправия. Правые, в лице графа Гейдена, не столько оспаривали самый принцип, сколько выдвигали «сложности» и «трудности» его осуществления на практике.

«Эти права (т. е. права женщин),— говорил Гейден,— тоже чрезвычайно сложны, ибо попутно они затрагивают семейное право. В настоящее время жена следует за мужем; следовательно, если жена от мужа уйдёт, семья, по нашему закону, группируется вокруг мужа. Если дать жене равные права с мужем, надо немедленно выработать закон о разлучении совместного жительства супругов, выработать закон о том, к кому переходят дети разлучённых супругов. Тут карандашом ничего не поделаешь; надо вникнуть в весьма пространные особенности, в особенности в крестьянском быту, где, например, по обычаю в надельном имуществе дочь не является наследницей после отца при живых братьях. Следовательно, весь уклад общины складывается на единицах мужского пола. Раз женщина будет равноправна, понятно, она должна иметь права и в общине, и в крестьянском имуществе. Следовательно, сюда входит весьма обширный материал, который далеко не так легко разработать».

Гейдену вторил проф. Ковалевский:

«Равные права в государстве налагают на граждан и равные обязанности. Поэтому при обсуждении вопроса о женском политическом равноправии сейчас же возникает вопрос о том, распространим ли мы на женщин и воинскую повинность, образуем ли мы корпус амазонок или нет? По всей вероятности, никто не собирается образовывать корпуса амазонок. Придётся на этот счёт сделать ту же поправку, которую англичане сделали со времён Елизаветы и первых кодификаторов общего земского права, в том числе судьи Кока. Англичане выражают это известным афоризмом: парламент всё может сделать, но не может обратить мужчину в женщину и женщину в мужчину».

Наконец, третьим противником равноправия женщин выступил крестьянин Кругликов. Однако его аргументация сводилась больше к изречениям, почерпнутым из священного писания: «жена да убоится мужа», «Ева сотворена Господом помощницей Адама, но не на равных правах» и т. п. «Если и бабам равные права дать, что же тогда выйдет? Чем же мужики должны заниматься тогда? Баб, стало быть, на сходку посылать? И в поле, стало быть, их посылать? И в солдаты отдавать? А мужикам дома быть?»,— вопрошал Кругликов. Однако Кругликов представлял собою такого ничтожного оппонента и так мало выражал действительное настроение крестьянства в тот исторический момент, что совсем не располагал кадет к полемике.

Вообще знаменательно, что в Первой Думе женское бесправие не имело ни одного яркого защитника и выразителя. То самое общественное настроение, которое создавалось за стенами Думы и заставляло думское большинство неожиданно для себя самого выдвигать и отстаивать радикальные, почти «социалистические» реформы, толкало Думу и по вопросу о женском равноправии левее, чем она сама того хотела. Кадеты в данном случае лишь плыли за общим потоком; вместо того чтобы очутиться в роли блестящих, но изолированных борцов за демократические принципы, в том числе за женское равноправие, они должны были только вторить голосам, раздававшимся с левых скамей.

Напрасно ожидала либеральная буржуазия встретить противодействие требованию равноправности женщин со стороны крестьянства, косность, невежество и консерватизм которого, казалось, служили тому порукой. Действительность опрокинула эти неосновательные ожидания. Наиболее горячими, энергичными, а главное, искренними защитниками женского равноправия в Думе явились именно представители крестьянства — трудовики. Если аргументация и этих защитников женского равноправия подчас хромала, если и трудовики, идя по следам буржуазного либерализма, подкрепляли свои доводы ссылками на «естественное право», на «справедливость» и «благо народное» (см. речь Заболотного), то за этими внешними недочётами ощущалось присутствие великой силы: устами трудовиков говорил неприкрашенный голос самой жизни. Для трудовиков зашита женского равноправия являлась не просто обязанностью, налагаемой политической петицией, а непосредственным живым требованием целого слоя населения, требованием, с которым самым тесным образом связаны были его классовые интересы. Полное торжество демократических принципов над старофеодальным строем являлось conditio sine qua non дальнейшего существования крестьянства. Пока сословные привилегии не отменены, пока какие-либо правовые ограничения ещё тяготеют хотя бы над частью крестьянства, до тех пор народ не может вздохнуть полной грудью, не может расправить свою согбенную спину, привыкшую возить на себе «барина». «Барам» — той части человечества, что снабжена всеми правами, что обладает всеми привилегиями,— крестьянство противопоставляло себя целиком, включая сюда и крестьянских женщин. Пусть политическое сознание крестьянства только что складывалось; пусть слова о классовой борьбе впервые долетали до слуха его представителей в залах Государственной Думы. Но где-то в области подсознательной зарождалось у них представление, что крестьянская женщина, хотя она всего только «баба», всё же ближе крестьянину, чем чуждые и даже враждебные ему представители буржуазии и дворянства. Классовый инстинкт совершенно правильно заставлял усматривать в распространении «прав» даже на крестьянок своего рода гарантию против господства других сословий. Необходимо было хлопотать о том, чтобы «права» не миновали «своего брата — крестьянки».

Эта точка зрения крестьянства особенно отчётливо сказалась на съездах крестьянских союзов. Уже на учредительном съезде, в июле 1905 года, депутаты-крестьяне указывали, «что раз мы, крестьяне, добиваясь земли, не исключаем использования ею и женщин, то было бы непоследовательно лишать их политических прав. Это особенно важно в тех местностях, где мужское население занимается отхожими промыслами и дома остаются одни женщины»[43]. В подкрепление своей мысли один из присутствовавших крестьян заявил, что, добиваясь и для женщин избирательного права, крестьянство рассчитывает этим создать «вторую армию», защищающую крестьянские интересы. Съезд тогда же вынес единогласное решение в смысле предоставления женщинам активного избирательного права во все представительные учреждения и большинством голосов (против трёх) высказался за пассивное избирательное право. Ряд постановлений, принятых на крестьянских сходках (в Пензенской, Харьковской, Ковенской, Полтавской и других губерниях), подтверждает, что вопрос о политическом равноправии женщин тесно сливался в представлении крестьян с расширением их собственных прав и трактовался ими не с точки зрения «абстрактной справедливости» и других высших идеологических категорий, а подсказывался практическими жизненными соображениями.

Этим объясняется, почему и речи представителей крестьянства в Первой Думе носили более искренний и убедительный характер, чем полные внешнего красноречия выступления кадет. Однако даёт ли поведение трудовой группы в Первой Думе и защита прав женщин крестьянами в течение 1905 г. право причислять наше крестьянство к числу постоянных и последовательных защитников женского равноправия? Отмечая заслуги трудовиков перед женским делом, нам приходится снова учитывать ту общественную атмосферу, которая диктовала первым народным представителям политическую позицию. Повторяем, требуя гражданского и политического раскрепощения женщины, представители крестьянства стремились лишь возможно полнее и бесповоротнее решить вопрос о своём собственном бесправии. То был момент остро столкнувшихся интересов старой и новой России, момент, когда казалось, что только коренная ломка прежних устоев в состоянии покончить с ненавистными пережитками феодально-бюрократического строя; и чем основательнее должна была быть эта ломка, тем вернее представлялась победа новой России. С тех пор многое изменилось — не только в окружающей нас общественной атмосфере, но и в психологии самого крестьянства. Вопросы уже не стоят так обнажённо и остро; демократические требования, не теряя своей силы и настоятельности, утрачивают, однако, свой повышенно-идеалистический характер, в который облекало их революционное настроение масс. Известная «трезвенность» появилась, несомненно, и у крестьянства. Трудовики Второй Думы имели уже совсем иную физиономию, нежели трудовики Первой, и равноправки совершенно напрасно направили через них свою петицию в Думу. Рассчитывать на крестьян, как на своих верных союзников, женщинам не приходится. Разве не характерно, что крестьянство защищало интересы и права женщин даже в революционный период лишь постольку, поскольку эти права и интересы противополагались правам сословно-привилегированной России? Крестьянство требовало равных политических прав для женщин, равных наделов для крестьянок; но когда подымался вопрос об уравнении женщин с мужчинами в пределах крестьянских взаимоотношений, равноправие редко встречало сочувствие; так было при обсуждении крестьянами вопроса о равном наследовании, о предоставлении женщинам голоса на сходах и т. п. Когда новая общественная волна выдвинет снова на политическую авансцену вопросы демократического представительства, тогда крестьянство может поднять голос в защиту «бабьих интересов»; но возможно, что оно и уклонится от этого. Момент, когда интересы демократической России, впервые вступившей на путь открытой политической борьбы, обнажённо и, остро столкнулись со старыми устоями сословности, феодализма и барства, не может уже повториться, ибо, несмотря на всё торжество реакции, старой, дореволюционной России уже не существует. При «мирном» же течении политической жизни, при отсутствии резких открытых столкновений «старой» и «новой» России вопрос о равноправности женщин естественно будет принимать облик отвлечённого принципа, не связанного непосредственно ближайшими задачами крестьянства и, следовательно, не могущего вызывать к себе особого сочувствия и энтузиазма.

Впрочем, равноправки и сами понемногу охладевают к крестьянству. Надежды свои они переносят всецело на родную им по духу кадетскую партию. И хотя в своём прошлом партия эта давала не раз повод усомниться в её приверженности к женскому делу, но общность классовых стремлений естественно толкает наших равноправок в объятия кадет. Быть может, пример западноевропейских товарок убеждает их, что предубеждение буржуазии против женской эмансипации падает по мере того, как феминистки, открещиваясь от «социалистических бредней», вступают всё в более и более тесное сотрудничество с либералами. Женщина-буржуазка, подобно пролетарке, неизбежно завоёвывает себе доступ к одной профессии за другой, занимая место рядом с мужчиной своего класса, и, становясь социальной силой, заставляет волей-неволей, из чисто классовых соображений, считаться с собою. Игнорировать её требования и стремления — значит наносить ущерб собственным классовым интересам, значит толкать одного из своих членов в ряды оппозиции, ослабляя и раскалывая собственные силы буржуазии.

Под натиском демократических требований рабочего класса, с одной стороны, под давлением женского буржуазного движения — с другой, буржуазии приходится серьёзно задумываться над той ролью в политике, какую можно отвести женщине, с тем, однако, чтобы заставить её идти в ногу со своими товарищами по классу и совместно с ними защищать общие классовые интересы. Одним из таких способов обезвреживания женского движения является метод привлечения женщин к политической жизни, но с определённым имущественным цензом. Этим способом удаётся, вопреки пословице, убить двух зайцев за раз: во-первых, усилить имущественное представительство; во-вторых, вернуть на лоно своего, буржуазного класса оппозиционно настроенные женские массы. ‹…›

Половая мораль и социальная борьба[44]

Среди многосложных проблем, тревожащих ум и сердце современного человечества, сексуальной проблеме, несомненно, принадлежит одно из первенствующих мест. Нет такого класса, нет такого народа или страны, за исключением легендарных «островитян», где бы вопрос об отношении между полами не принимал всё более и более жгучий, наболевший характер. Современное человечество переживает не только острый по форме, но, что гораздо неблагоприятнее и болезненнее, затяжной сексуальный кризис.

Быть может, на всём длительном пути седой от времени истории человечества не выискать эпохи, когда бы «проблема пола» занимали в жизни общества такое центральное место, когда бы отношение между полами, подобно фокусу, сосредоточивало и собирало в себе измученные взоры стольких миллионов людей, когда бы сексуальные драмы служили таким неисчерпаемым источником вдохновения представителей всех видов и родов искусства.

Чем дольше длится кризис, чем более хронический характер он принимает, тем безвыходнее представляется положение современников и тем с большим ожесточением набрасывается человечество на всевозможные способы разрешения «проклятого вопроса». Но при каждой новой попытке разрешить проблему пола запутанный клубок взаимных отношений между полами лишь крепче заматывается и как будто не видит той единственной правильной нити, с помощью которой удастся, наконец, совладать с упрямым клубком. Испуганное человечество в исступлении мечется от одной крайности к другой, но заколдованный круг сексуального вопроса остаётся по-прежнему замкнут.

«Надо вернуться к счастливой старине, надо восстановить былые устои семьи, надо укрепить испытанные морально-половые нормы»,— решает консервативно настроенная часть человечества.

«Надо разрушить все лицемерные запреты отжившего кодекса сексуальной нравственности, пора сдать в архив эту ненужную, стеснительную ветошь… Индивидуальная совесть, индивидуальная воля каждого — вот единственный законодатель в этом интимном вопросе»,— раздаётся из другого, «радикального» лагеря. «Разрешение сексуальных проблем возможно лишь при наступлении коренным образом реформированного общественного и хозяйственного строя»,— утверждают социалисты; но в этом пункте и их голоса звучат робко и неубеждённо, а слишком частые ссылки на далёкое, хотя и желанное будущее указывают, что и в их руках как будто ещё нет заповедной нити.

Где же выход? Имеется ли он? Возможно ли в самом деле уже сейчас отыскать или хотя бы наметить «магическую нить», обещающую распутать клубок?

Путь к отысканию этой нити даёт нам сама история человеческих обществ, история непрерывной борьбы различных, противоположных по своим интересам и стремлениям социальных групп. Уже не первый раз переживает человечество острый «сексуальный кризис», уже не первый раз отчётливость и ясность ходячих моральных предписаний в области общения между полами расплываются под напором нахлынувшего потока новых моральных ценностей и идеалов. Человечество переживало особенно острый сексуальный кризис в эпоху Возрождения и Реформации, в эпоху, когда совершавшийся великий социальный сдвиг оттеснил на задний план родовитую, гордую, привыкшую к безраздельному господству феодальную знать и очистил место для нараставшей и крепнувшей новой социальной силы — восходящей буржуазии. Кодекс сексуальной морали феодального мира, выросший из недр «родового быта», с его общинным хозяйством, с его родовым, авторитарным началом, поглощавшим индивидуальную волю отдельного члена, столкнулся с новым, чуждым, противоположным кодексом половой нравственности формирующегося буржуазного класса. Сексуальная мораль буржуазии вытекала из принципов, резко противополагавшихся основным моральным началам феодального кодекса: взамен родового начала выступала строгая индивидуализация, обособление замкнутой «малой семьи», вместо момента сотрудничества, характерного и для общинного и для районного хозяйства, выступал момент конкуренции, последние остатки коммунистических представлений, свойственных в различной степени всем видоизменениям родового быта, вытравлялись торжествующим принципом индивидуализированной, выделенной, обособленной частной собственности. Растерявшееся человечество столетия металось между двумя столь различными по духу сексуальными кодексами, приспосабливалось, применялось к ним, пока в сложной житейской лаборатории не претворило старые нормы в новой закваске и не достигло хотя бы внешней формальной их гармонии.

Но в эту яркую и красочную эпоху «перелома» сексуальный кризис, несмотря на всю свою остроту, не носил такого угрожающего характера, какой он принимает в наши, дни. Прежде всего потому, что в великие дни Возрождения, в этот «новый век», когда снопы яркого света новой духовной культуры залили ясными красками монотонную, бедную содержанием жизнь средневекового, отмиравшего мира, морально-половой кризис переживался лишь относительно малой частью общества. Самого многочисленного слоя тогдашнего населения — крестьянства — он касался лишь весьма посредственным образом лишь постольку, поскольку медленным, длительным путём в течение столетий совершалась и здесь перестройка хозяйственных, экономические отношения. Там, на верхах социальной лестницы шла ожесточённая борьба двух противоположных по своим стремлениям социальных миров, там боролись между собою идеалы и нормы двух враждебных миросозерцаний, там намечал своих жертв разраставшийся и грозный сексуальный кризис. Крестьянство, неподатливое на новшества, почвенно устойчивое, продолжало цепко держаться за испытанные устои родовых традиций, унаследованных от праотцов, лишь под давлением крайней необходимости модифицируя, смягчая и приспособляя к изменяющимся условиям своего хозяйственного быта застывший и как бы выкованный из одного куска сексуально-родовой кодекс морали. «Сексуальный кризис» в эпоху острой борьбы буржуазного и феодального мира обходил «податное сословие», и чем ожесточённее шла на верхах ломка старых устоев, тем, казалось, крепче держалось крестьянство за свои родовые традиции… Несмотря на непрерывные вихри, проносившиеся над его головой и расшатывавшие самую почву под его ногами, крестьянство, а особенно наше русское крестьянство, ухитрялось через целые столетия в нетронутом и незыблемом виде сохранять основные начала своего морально-полового кодекса.

Иную картину видим мы в настоящее время. «Сексуальный кризис» на этот раз не щадит даже и крестьянства. Подобно инфекционной болезни, не признающей «ни чинов, ни рангов», перекидывается он из дворцов и особняков в скученные кварталы рабочих, заглядывает в мирные обывательские жилища, пробирается и в глухую русскую деревню, намечая своих жертв и в вилле европейского буржуа, и в затхлом подвале рабочей семьи, и в дымной избе крестьянина… От сексуальных драм «нет защиты, нет затворов»… Было бы величайшей ошибкой воображать, что в его тёмных безднах барахтаются одни представители обеспеченных слоёв населения. Мутные волны сексуального кризиса всё чаще и чаще захлёстывают за порог рабочих жилищ, создавая и здесь драмы, по своей остроте и жгучести не уступающие психологическим переживаниям «утончённо-культурного» мира.

Но именно потому, что сексуальный кризис задевает интересы не одних «имущих», что «проблемы пола» стоят на жизненном пути и столь многочисленной социальной группы, как современный пролетариат, непростительным и непонятным является то равнодушие, с которым обходится этот существенный, этот жгучий, этот наболевший и жизненный вопрос. Среди разнообразных и существенных задач, стоящих на пути рабочего класса в его наступательном движении к осаждаемой крепости «будущего», несомненно входит и задача построения более здоровых и более радостных отношений между полами.

Откуда же берётся это непростительное равнодушие идеологов прогрессивной социальной группы к одной из существенных задач данного класса? Как объяснить себе то лицемерное отнесение «сексуальной проблемы» к числу «дел семейных», на которых нет надобности затрачивать коллективные силы и внимание? Как будто отношения между полами и выработка морального кодекса, регулирующего эти отношения, не являлись на всём протяжении истории одним из неизменных моментов социальной борьбы, как будто отношение между полами в пределах определённой социальной группы не влияло существенным образом на исход борьбы враждующих между собою общественных классов?

Трагизм современного человечества заключается не только в том, что на наших глазах совершается ломка привычных форм общения между полами и принципов, их регулирующих, но ещё и в том, что из глубоких и социальных низин подымаются непривычные, свежие ароматы новых жизненных идеалов, отравляющих душу современного человека тоскою по идеалам ещё сейчас не осуществимого будущего. Мы, люди капиталистически собственнического века, века резких классовых противоречии и индивидуалистической морали, живём и мыслим под тяжёлым знаком неизбывного, душевного одиночества. Это «одиночество» среди громад людных, зазывающе-разгульных, крикливо-шумных городов, это одиночество в толпе даже близких «друзей и соратников» заставляют современного человека с болезненной жадностью хвататься за иллюзию «близкой души», души, принадлежащей, конечно, существу другого пола, так как один только «лукавый Эрос» умеет своими чарами хотя бы на время разогнать этот мрак неизбывного одиночества…

Быть может, никогда, ни в какую эпоху одиночество души не ощущалось с такой мучительной остротой и настойчивостью, как в наши дни, быть может, никогда люди так не изнемогали и не падали под его мертвящими очами.

Иначе это и быть не может. Тьма кажется всегда особенно непроглядной, когда впереди мерцает огонёк.

А перед очами современных «индивидуалистов», ещё лишь слабо скреплённых с коллективом, с другими индивидуумами рядом «симпатических чувствований», заманчиво мерцает новый светоч — изменяющиеся отношения между полами, в которых момент слепого, физиологического начала уступает место творческому принципу — «товарищеской солидарности». Индивидуалистически-собственническая мораль настоящего начинает казаться особенно мертвящей и гнетущей. В своей критике сексуальных отношений современный человек заходит значительно дальше отрицания отживших внешних форм и кодекса ходячей морали; его одинокая душа ищет «обновления» самой сущности этих отношений, тоскует и стонет о той «великой любви», о том согревающем и творческом начале, которое одно в силах отогнать холодящий призрак душевного одиночества современников-индивидуалистов.

Если «сексуальный кризис» обусловливается на три четверти внешними социально-экономическими отношениями, то одна четверть его остроты покоится, несомненно, на нашей «утончённо-индивидуалистической психике», взлелеянной господством буржуазной идеологии. Современное человечество в самом деле, как выражается немецкая писательница Мейзель-Хесс, бедно «любовной потенцией». Представители двух полов ищут друг друга в стремлении получить через другого, посредством другого возможно большую долю наслаждений, духовных и физических, для себя самого. О переживаниях другого лица, о той психологической работе, какая в нём творится, любовный или брачный партнёр всего меньше волнуется.

Грубый индивидуализм, окрашивающий наш век, быть может, ни в какой другой области не сказывается с такой откровенностью, как именно здесь, в отношении между полами. Человек, убегающий от душевного одиночества, наивно воображает, что достаточно «воспылать любовью», достаточно предъявить свои права на душу другого человека, чтобы обогреться в лучах редкого блага — душевной близости и понимания. Мы, индивидуалисты, с огрубевшей в вечном культе своего «я» душою, мы воображаем, что величайшее счастье — ощущение разлитой в себе и в близких нам существах «великой любви» — можно захватить, не давши взамен сокровищ своей собственной души!

Мы претендуем всегда на своего любовного «контрагента» целиком и «без раздела», а сами не умеем соблюсти простейшей формулы любви: отнестись с величайшей бережливостью к душе другого. К этой формуле постепенно приучат нас новые, намечающиеся уже отношения между полами, основанные на двух непривычных для нас началах — полной свободе и истине.

В прививке этого представления человеческой психике буржуазия достигла совершенства; понятие о «собственности» супругов в наши дни распространяется даже значительно далее того, что понимал под собственностью кодекс брачных отношений родового быта. За весь долгий исторический период, развивавшийся под знаком «родового начала», представление о собственности мужа над женою (за женой, вообще, отрицались права на безраздельное обладание мужем) не распространялось далее обладания чисто физического. Жена обязана была хранить физиологическую верность мужу, душа её принадлежала ей самой.

Даже рыцари признавали за жёнами право иметь «чичисбеев» (платонических поклонников-друзей) и принимать «обожание» рыцарей и миннезингеров. Идеал безраздельного обладания не только над физическим, но и над духовным «я» своего брачного контрагента, идеал, допускавший предъявление прав собственности на весь духовный и душевный мир своего любовного партнёра,— это идеал, всецело воспитанный, взлелеянный, выхоленный руками буржуазного класса в целях укрепления тех семейных устоев, что обеспечивали её устойчивость и крепость в период борьбы за её социальное господство. И этот идеал мы не только восприняли по наследству, но готовы выставлять, как незыблемый моральный абсолют!.. Представление о «собственности» заходит далеко за пределы «законных супружеств», оно является неизбежным моментом, вкрапливающимся в самую «свободную» любовную связь. Современные любовник и любовница, при всём «теоретическом» уважении к свободе, абсолютно не удовлетворились бы сознанием физиологической верности своего любовного партнёра. Чтобы отгонять от себя вечно сторожащий нас призрак одиночества, мы с непонятной для будущего человечества жестокостью и неделикатностью вламываемся в душу «любимого» нами существа и предъявляем свои права на все тайники его духовного «я». Современный любовник несравненно скорее простит измену физическую, чем «духовную», и каждая частица души, расточаемая за порогами его «свободного» брачного союза, представляется ему непростительным ограблением его, лично ему принадлежащих сокровищ в пользу других.

А та наивная неделикатность, которая на этой же почве постоянно творится «влюблёнными» по отношению к третьему лицу? Каждому из нас, несомненно, приходилось наблюдать курьёзный факт: двое влюблённых, не успев ещё как следует познать друг друга, уже спешат предъявить свои права на все до них создавшиеся личные отношения другого, заглянуть в самое «святая святых» своего партнёра… Два вчера ещё чуждые друг другу существа, объединённые лишь моментом совместных эротических переживаний, спешат запустить руку в душу другого и распоряжаться в этой чужой непонятной душе, в которой прошлое и пережитое вытравили ничем не стираемые узоры, как у себя дома. Это представление о «собственности» брачующейся пары заходит так далеко, что нас почти не шокирует такое, по существу, ненормальное явление, когда «молодые супруги», вчера ещё жившие каждый своей раздельной жизнью, сегодня, ничтоже сумняшеся, вскрывают корреспонденцию друг друга и делают общим достоянием строки третьего, совершенно непричастного лица, близкого лишь одному из супругов. Такого рода «интимность» может быть куплена только ценою «действительного слияния» душ в процессе долгого совместного товарищеского несения жизненного креста. В обычных же случаях совершается самая недобросовестная «подмена» этой близости, подмена, вызываемая ошибочным представлением о том, что физическая близость двух людей является достаточным основанием для распространения «права собственности» и на духовную сущность друг друга.

Вторичным моментом, искажающим психику современного человека и обостряющим «сексуальный кризис», является понятие о «неравенстве» полов, неравенстве их прав, неравной ценности их психофизиологических переживаний. «Двойная мораль», присущая и буржуазному и родовому кодексу, в течение стольких веков отравляла психику мужчин и женщин, что отделаться от её органически с нами сросшегося яда ещё труднее, чем от унаследованных от буржуазной идеологии представлений о собственности супругов. Это понятие о «неравенстве полов», даже в области психофизиологии, заставляет применять постоянно различные мерки к одному и тому же поступку, совершаемому представителями различных полов. И даже самый «передовой человек», давно перешагнувший через весь кодекс ходячей морали, легко поймает себя на том, что в этом пункте он, при расценке поведения мужчины и женщины, произнесёт различный приговор. Достаточно одного грубого примера: представьте себе, что всеми уважаемый интеллигент, быть может, «учёный муж», политик, общественный деятель, одним словом, «личность» и даже «величина», сходится со своею кухаркой (явление не редкое!) и даже вступает с ней в законный брак. Изменит ли данный факт отношение общества к данному «мужу», бросит ли хотя бы малейшую тень на его нравственные достоинства?

Разумеется, нет! Теперь представьте себе другой случай: всеми уважаемая общественная деятельница, «доцент», «врач», писательница, не всё ли равно, сходится со своим лакеем и в довершение «скандала» закрепляет связь законным браком. Как отнесётся общество к поступку уважаемой дотоле особы? Разумеется, заклеймит её «презрением». И заметьте: Боже упаси, если её супруг — лакей — будет обладать красивой внешностью или иными «физическими качествами»… Тем хуже! «До чего эта женщина пала»,— будет гласить тогда общественный приговор. Женщине современное общество всё ещё не прощает, если её выбор носит чересчур «индивидуальный характер». Это своего рода атавизм: по унаследованной от родового быта традиции мы всё ещё хотим, чтобы женщина считалась в своём выборе с чинами и рангами, с предписаниями семьи и её интересами. Мы ещё не умеем выделить женщину из семейной ячейки и рассматривать её как самодовлеющую личность вне замкнутого крута домашних добродетелей и обязанностей.

В своей опеке над женщиной современное общество идёт даже далее древнего рода, предписывая ей не только выходить замуж, но и влюбляться лишь в людей, «достойных» её. Мы на каждом шагу встретим весьма высоких по своему духовному и интеллектуальному уровню мужчин, которые выбрали себе в подруги жизни ничтожнейшее и пустейшее существо, абсолютно не отвечающее духовным достоинствам супруга. Мы принимаем эти факты за явления нормальные, мы даже не останавливаемся на них; самое большее, если «друзья» пожалеют Ивана Иваныча за то, что ему попалась такая «несносная супруга». И тут же мы всплёскиваем руками и почти с осуждением восклицаем: «как могла Мария Петровна, такая образованная, нежная женщина влюбиться в такого нахала и дурака… После этого я начинаю сомневаться в достоинствах самой Марии Петровны».

Откуда берётся этот двоякий критерий? Чем он обусловливается? Несомненно тем, что привитое человечеству веками представление «неравноценности» полов органически вошло в нашу психику. Мы привыкли расценивать женщину не как личность с индивидуальными качествами и недостатками, безотносительно к её психо-физиологическим переживаниям, а лишь как придаток мужчины. Мужчина, муж или возлюбленный бросает на женщину свой отражённый свет, это его, а не её самое мы всё ещё считаем истинным определителем духовного и морального облика женщины. Личность мужчины при произнесении над ним общественного приговора заранее абстрагируется от поступков, связанных с половой сферой. Личность женщины расценивается в тесной связи с её половой жизнью. Такого рода оценка вытекает из той роли, которую женщина играла в течение веков и веков, и лишь медленно, лишь постепенно совершается или, вернее, намечается переоценка ценностей и в этой существенной сфере. Только изменение экономической роли женщины и вступление её на самостоятельный трудовой путь могут и будут способствовать ослаблению этих ошибочных и лицемерных представлений.

Все три основных момента, искажающие психику современного человека,— крайний эгоцентризм, представление о собственности супругов, понятие о неравенстве полов в психофизиологической сфере — лежат на пути к разрешению сексуальной проблемы. Заповедный ключ, размыкающий этот заколдованный круг, человечество отыщет лишь тогда, когда в его психике накопится достаточный запас утончённых «симпатических чувствований», когда в его душе подымутся любовные потенции, когда фактически утвердится понятие о свободе в брачных и любовных отношениях, когда принцип «товарищества» восторжествует над традиционным представлением о «неравенстве» и подчинении в отношениях между полами. Без коренного перевоспитания нашей психики проблемы пола неразрешимы.

Но не является ли такого рода предпосылка беспочвенной утопией, отдающей наивными рецептами мечтателей-идеалистов? В самом деле, извольте-ка поднять «любовную потенцию» в человечестве! Не хлопотали ли об этом с незапамятных времён мудрецы всех народов, начиная с Будды и Конфуция, кончая Христом, и, однако, кто взвесит, поднялась ли «любовная потенция» в человечестве? Свести вопрос о сексуальном кризисе к такого рода благожелательным мечтам, не значит ли это, попросту признавшись в своём бессилии, отказаться от поисков «заповедного ключа»?

Так ли это? Является ли на самом деле вопрос о коренном перевоспитании нашей психики в области отношений полов фактом столь неосуществимым, столь далёким от жизненной практики? Не намечаются ли, наоборот, именно сейчас, именно при наличности окружающей нас экономической действительности, те условия, что вызывают и порождают новые живые начала психических переживаний, совпадающих с намеченными выше требованиями?

На смену буржуазии с её классовой идеологией, с её классовым кодексом сексуальной морали идёт другой класс, новая социальная группа… Эта передовая, восходящая группа не может не таить в своих недрах зачатков новых отношений полов, тесно связанных с её классовыми и социальными задачами.

Совершающаяся на наших глазах сложная эволюция экономико-социальных отношений, переворачивающая все наши представления о роли женщины в социальной жизни и подрывающая всякую почву у буржуазной родовой морали, влечёт за собою два как будто друг другу противоречащих явления. С одной стороны, мы наблюдаем неустанные попытки человечества приспособиться к новым, изменившимся социально-экономическим условиям, попытки либо удержать «старые формы», влив в них новое содержание (соблюдение внешних обрядностей нерасторжимого, строго моногамного брака при признании фактической свободы супругов), либо, наоборот, принять новые формы, в которые, однако, привносятся все элементы морального кодекса буржуазного брака («свободный спор», в котором начало принудительной собственности свободных супругов друг над другом превосходит все границы даже легальных супружеств). С другой — медленное, но неуклонное выявление новых форм общения между полами, новых не столько по внешности, сколько по духу их оживляющих новых норм. Неуверенно нащупывает человечество эти новые идеалы, но стоит к ним присмотреться поближе, чтобы, несмотря на все их неоформленности, узнать в них характерные черты, тесно спаянные с классовыми задачами той социальной группы, которой предстоит захватить в свои руки осаждаемую крепость будущего. Тому, кто хочет в сложном лабиринте противоречивых, переплетающихся сексуальных норм отыскать зачатки будущих более здоровых отношений между полами, отношений, обещающих вывести человечество из сексуального кризиса, приходится покинуть «культурные кварталы» с их утончённой индивидуалистической психикой и заглянуть в скученные жилища рабочих, где среди смрада и ужаса, порождаемого капитализмом, среди слёз и проклятий всё же пробивают себе путь живые родники…

И здесь, в рабочем классе, под давлением тяжёлых экономических условий, под гнётом неослабевающей эксплуатации капитала наблюдается тот двойной прогресс, о котором мы только что говорили: прогресс пассивного приспособления и активного противодействия существующей действительности. Разрушительное влияние капитализма, подрывающего все основы рабочей семьи, заставляет пролетариат инстинктивно «приспособляться» к существующим условиям и вызывает целый ряд явлений в области отношений между полами, аналогичных тому, что творится и в других классах населения.

Под давлением низкой расценки труда брачный возраст рабочего неуклонно и неизбежно повышается. Если лет 20 тому назад средний брачный возраст рабочего колебался между 22 и 25 годами, то теперь пролетарий обзаводится семьёй лишь к 30 годам. И чем выше культурные запросы рабочего, чем больше дорожит он возможностью щупать пульс культурной жизни, посещать театры, лекции, читать газеты, журналы, отдавать свой досуг профессиональной борьбе, политике или любимому занятию — искусству, чтению и т. д., тем выше подымается брачный возраст пролетария. Но физиологические потребности не считаются с содержанием кошелька; они настойчиво напоминают о себе. Холостой пролетарий точно так же, как и холостой буржуа, ищет исхода в проституции. Такого рода явление относится к области «пассивного приспособления» рабочего класса к неблагоприятным условиям его существования. Другой пример. Рабочий женится. Но всё та же преграда, всё тот же низкий уровень заработной платы, заставляет рабочую семью «регулировать» вопрос деторождения подобно тому, как это делают и буржуазные семьи.

Распространение детоубийства, рост проституции — это всё явления одного и того же порядка — все способы пассивного приспособления к окружающей рабочего «каторжной» действительности. Но в этом процессе нет ничего характерного для пролетариата; такого рода приспособление свойственно всем остальным классам и слоям населения, задетым мировым процессом капиталистического развития.

Разграничительная линия начинается лишь там, где вступают в силу активные, творческие начала, там, где совершается не приспособление, а противодействие пригнетающей действительности, там, где нарождаются и выявляются новые идеалы, там, где складываются робкие попытки новых по духу отношений между полами. Этот процесс активного противодействия намечается исключительно в рабочем классе.

Это не значит, что остальные классы и слои населения, особенно буржуазная интеллигенция, по условиям своего социального существования наиболее близко стоящая к рабочему классу, не перенимают того «нового», что творит и выращивает в своих глубинах восходящий рабочий класс. Подталкиваемая инстинктивным желанием в свои омертвелые и потому бессильные формы брачного общения вдохнуть новую жизнь, буржуазия хватается за то «новое», что несёт с собою рабочий класс. Но ни идеалы, ни кодекс сексуальной морали, постепенно вырабатываемой пролетариатом, не отвечают моральной сущности её классовых запросов. В то время как сексуальная мораль, вырастающая из запросов рабочего класса, служит новым орудием социальной борьбы данного класса, «новшества», перенимаемые буржуазией, лишь окончательно расшатывают устои её социального господства. Поясним эту мысль примером.

Попытка буржуазной интеллигенции заменить ненарушимый брачный союз более свободными, легко расторжимыми узами подрывает неотъемлемые основы социальной устойчивости буржуазии — моногамно-собственническую семью.

Напротив, для рабочего класса большая «текучесть», меньшая закреплённость общения полов вполне совпадают и даже непосредственно вытекают из основных задач данного класса. Отрицание момента «подчинения» в супружестве точно так же нарушает последние искусственные скрепы буржуазной семьи. Напротив, момент «подчинения» одного члена класса другим, точно так же как момент «собственности», по существу, враждебен психике пролетариата. Не в интересах класса «закрепление» за отдельными членами борющейся социальной группы самостоятельного представителя класса, долженствующего прежде всего служить интересам класса, а не выделенной и обособленной семейной ячейке. Частые конфликты между интересами семьи и класса, хотя бы при стачках, при участии в экономической и профессиональной борьбе, и та моральная мерка, которую в таких случаях применяет пролетариат, с достаточной ясностью характеризуют основу новой пролетарской идеологии…

Представьте себе почтенного финансиста, в критический для предприятия момент вынимающего свой капитал из дела в интересах семьи. Оценка его поступка с точки зрения буржуазной морали ясна. «Интересы семьи» — на первом плане. Теперь сопоставьте с этим отношение рабочих к штрейкбрехеру, идущему наперекор товарищам ради спасения семьи от голода. Интересы класса — на первом плане… Дальше, представьте себе буржуазного мужа, своей любовью и преданностью семье сумевшего отвлечь жену от всяких интересов вне дома и окончательно закрепившего её за детской и кухней. «Идеальный муж, сумевший создать и идеальную семью» — будет гласить буржуазный приговор. А как же отнесутся рабочие к «сознательному» своему члену, который будет «отвращать» взоры своей жены или возлюбленной от социальной борьбы? В ущерб индивидуальному счастью, в ущерб семье мораль рабочего класса будет требовать участия и женщины в жизни, разворачивающейся за порогами дома. «Закрепление» женщины за домом, выдвигание на первый план интересов семьи, распространение прав безраздельной собственности одного супруга над другим — всё это явления, нарушающие основной принцип идеологии рабочего класса — «товарищеской солидарности», разрывающие цепь классовой сплочённости. Понятия собственности одной личности над другой, представление о «подчинении» и «неравенстве» членов одного и того же класса противоречат самой сущности основного пролетарского принципа — «товарищества». Это начало, лежащее в основе идеологии восходящего класса, окрашивает собою и, как увидим ниже, определяет собою весь тот новый, формирующийся кодекс сексуальной морали пролетариата, с помощью которого перевоспитается и психология человечества в духе накопления «симпатических чувствований», свободы вместо собственности, товарищества вместо неравенства и подчинения…

Старая истина, что каждая новая восходящая социальная группа, порождаемая отличной от предыдущей ступени хозяйственного развития материальной культурой, обогащает и человечество новой, свойственной именно данном классу идеологией. Сексуальный кодекс морали составляет неотъемлемую часть этой идеологии. Однако стоит заговорить о «пролетарской этике» и «пролетарской сексуальной морали», чтобы натолкнуться на шаблонное возражение: пролетарская половая мораль есть не более, как «надстройка»; раньше чем не изменится вся экономическая база, ей не может быть места… Как будто идеология какой-либо группы складывается тогда, когда уже совершился перелом в социально-экономических отношениях, обеспечивающий господство данного класса! Весь опыт истории учит нас, что выработка идеологии социальной группы, а, следовательно, и сексуальной морали совершается в самом процессе многотрудной борьбы данной группы с враждебными социальными силами.

Только с помощью творимых в недрах его новых духовных ценностей, отвечающих задачам восходящего класса, удаётся этому борющемуся классу укрепить свои социальные позиции, только путём новых норм и идеалов может он успешно отвоёвывать могущество у антагонистической ему общественной группы.

Выискать тот основной критерий морали, что порождается специфическими интересами рабочего класса, и привести в соответствие с ним нарождающиеся сексуальные нормы такова задача, которая требует своего разрешения со стороны идеологов рабочего класса.

Пера понять, что, только нащупав тот творческий процесс, что совершается там, в глубоких социальных низинах, и формирует новые запросы, новые идеалы и нормы, только выявив основы половой морали восходящего, передового класса, возможно разобраться в противоречивом хаосе сексуальных отношений и набрести на ту заповедную нить, что даёт возможность распутать туго скрученный клубок сексуальной проблемы…

Пора вспомнить, что приведённый в соответствие с основными задачами класса кодекс сексуальной морали может служить могучим орудием для укрепления социальной позиции восходящего класса… Опыт истории чему-нибудь да учит. Что может помешать воспользоваться им в интересах борющейся, передовой социальной группы?

Женское рабочее движение[45]

Казалось бы, что может быть определённее, яснее понятия «женское социалистическое движение». А между тем, сколько недоумений оно вызывает и как часто повторяются восклицание, вопросы: что такое женское рабочее движение? Каковы его задачи, стремления? Почему не сливается оно с общим движением рабочего класса, почему не растворяется в нём, раз социал-демократия отрицает существование самостоятельного женского вопроса? Не пережитки ли это буржуазного феминизма?

Подобные вопросы приходится слышать не в одной России. Они повторяются почти во всех странах, звучат на всех языках. Но, что всего любопытнее, чем менее развито женское социалистическое движение, чем малочисленнее количество организованных работниц, тем громче и увереннее звучат и голоса тех, кто отрицает необходимость выделенной работы среди женщин пролетариата, и упрощённо-схематично разрешает весь запутанный узел женского и общесоциального вопроса.

Женское рабочее движение стихийно выросло из недр капиталистической действительности. Но долгое время оно шло ощупью, искало путей, колебалось в выборе методов. И сейчас ещё, несмотря на то, что женские социалистические организации существуют во всех странах, где классовая рабочая партия пустила глубокие корни, оно всё ещё находится в периоде формирования и самоопределения. Формы женского рабочего движения крайне пестры, разнообразны, они варьируют по странам, приспособляясь к местным условиям, к характеру рабочего движения. Но постепенно, особенно в странах, где социал-демократия заняла прочное место, напр. Германии, Австрии, Скандинавских странах, складывается и определённый тип женского социалистического движения.

Едва ли найдётся сейчас социалист, который решится оспаривать необходимость широкой организации женского пролетариата; социал-демократы во всех странах гордятся теперь численностью «женской армии» и, взвешивая шансы на успех в классовой борьбе, учитывают и эту, быстро возрастающую, силу. Если существуют разногласия, то не по существу вопроса, а лишь относительно методов и способов организации женской половины рабочего класса. Однако в этом споре жизненная победа во всех странах остаётся за защитниками германской формы движения; слитности партийной организации мужской и женской половины рабочего класса, при известной выделенности и самостоятельности женского социалистического движения.

Женское социалистическое движение ещё пока молодо по времени своего существования; каких-нибудь 20 лет тому назад о нём не было слышно даже в странах, насчитывающих сотни тысяч и даже миллионы наёмных работниц.

Правда, уже тогда рабочие организации, союзы, партия, насчитывали в своих рядах и работниц. Но, вступая в члены партии или профессиональной; организации, работницы как бы заранее, отрекались от своих специфически женских задач; они шли на служение общеклассовому делу. Так было в Германии до середины 20-х годов, в Англии до 20 века, так было в России до революционных бурь. Защита специально женских интересов, углубление вопросов, касающихся работницы, как женщины — без боя отдавались в руки феминисток буржуазного лагеря.

Поворотным пунктом можно считать середину 90-х годов. На съезде германской рабочей партии в Гааге в 1896 г. установлены были основы специальной, выделенной, самостоятельной работы среди женщин. В том же году на Лондонском международном социалистическом съезде состоялось первое частное совещание 30 женщин-социалисток, делегаток международного конгресса, от Англии, Германии, Америки, Голландии, Бельгии и Польши, положившее начало скромным попыткам вызвать в жизнь женское социалистическое движение.

Это частное совещание занялось прежде всего выяснением вопроса о соотношении между буржуазным феминизмом и социалистическим женским движением. Признана была желательность полного их разграничения и установлена настоятельная необходимость специальной социалистической агитации среди работниц, для привлечения их в ряды классовой партии.

Со времени первого международного совещания социалисток прошло 17 лет. Капитализм успел за эти годы подчинить своему господству не только новые отрасли производства, но и новые страны. Женский труд в промышленности утверждался с каждым годом прочнее и прочнее, приобретая в народно-хозяйственной жизни крупное социальное значение. Но разобщённые между собою, не втянутые в организации, не связанные обязательствами по отношению к мужчинам-товарищам, работницы являлись в самом деле опасными конкурентами, подрывавшими успехи организованной борьбы рабочих. Вопрос об организации работниц за эти годы сделался настоятельным, насущным. Одна страна за другой вступает на путь организации женской части пролетариата и, приспособляясь к условиям социальной действительности, по-своему разрешает эту задачу.

Отсюда пестрота организационных методов. Работницы вступают в общие, смешанные союзы, организуются в отдельные, женские профессиональные союзы, основывают свои клубы, общества самообразования, примыкают к рабочей партии или наконец, образовывают внутри неё особый женский коллектив, на обязанности которого лежит специализированная агитационная и организационная работа среди женщин. Именно этот последний тип организации постепенно внедряется в одной стране за другой, представляя собою наиболее удобную, целесообразную форму для развития женского социалистического движения[46].

В 1907 г. движение социалисток приняло уже настолько широкие размеры, что оказалось возможным созвать первую международную женскую конференцию в Штутгарте, в связи с общим международным социалистическим конгрессом. Штутгардская конференция окончательно утвердила существование социалистического женского движения, явилась открытым его признанием со стороны международной социал-демократии. Социалистки не только обменялись итогами, полученными на родине, но постановили работать дальше в том же направлении, способствовать всеми мерами дальнейшему росту и развитию женского рабочего движения. После некоторых разногласий было принято предложение, внесённое германскими социалистками, об организации отдельного международного социалистического женского бюро, закрепляющего связь между женскими рабочими организациями всех стран[47].

Центральным органом международного женского рабочего движения признан был издаваемый германской партией журнал «Gleichheit» (Равенство).

Штутгардская конференция закрепила за движением ту долю самостоятельности, какая была необходима для дальнейшей плодотворной работы, она помогла движению самоопределяться. Отчётливо выступило положение, что хотя женское пролетарское движение является неразрывный частью общего рабочего движения, на нём тем не менее лежит своеобразный отпечаток, вызванный особыми условиями существования и особым социальным и политическим положением женщины в современном обществе. Задачи, которые оно преследует, хотя и сливаются с общим рабочим движением, хотя и входят, как частность в общую цель, однако, затрагивая всего ближе интересы именно женщин, всего совершеннее могут быть проведены в жизнь усилиями самих представительниц рабочего класса.

Хотя социал-демократия и признает, что женский вопрос составляет неразрывную часть всей социальной проблемы наших дней, хотя она и утверждает, что работница прежде всего является членом угнетаемого, бесправного класса и стремясь к собственному освобождению должна бороться за освобождение своего класса, но рядом с этим основным принципом, социал-демократия признает и другое, дополнительное положение. Работница не только член определённого социального класса, но вместе с тем и представительница целой половины рода человеческого. В противоположность феминисткам, социал-демократия, требуя равных прав для женщины в государстве и обществе, не закрывает глаза на то, что обязанности женщины по отношению к социальному коллективу, обществу, всегда будут иные, чем у мужчины. Женщина не только самостоятельная работница, гражданка, она вместе с тем и мать, носительница будущего. Отсюда целый ряд специфических требований, относящихся к женщине: охрана женского труда, обеспечение материнства и раннего детства, облегчение задачи воспитание детей, реформа домоводства и т. д.

К тому же при современном положении вещей работница находится и в обществе, и в государстве в исключительно бесправном положении. Работницы — это парии даже среди современных рабов капитала, и это бесправие женщин создаёт неравенство в условиях существования между мужчиной и женщиной даже в самом рабочем классе. В политике ли, в семье ли, в отношении ли между полами (проституция, двойная мораль), на поприще ли труда, женщине всюду отводится «второе место», бесправие её подчёркивается самой жизнью…

Естественно, что и самая психология женщины, под влиянием векового рабства, иная чем у мужчины-рабочего. Рабочий самостоятельнее, решительнее, самоотверженнее; кругозор его шире, благодаря тому, что он не замкнут рамками узко семейных отношений, ему легче осознать свои интересы и связать их с задачами класса. Для работницы же дорасти до взглядов среднего рабочего — это ломка традиций, понятий, нравов, усвоенных с колыбели. Эти традиции, старающиеся удержать, сохранить тип женщины пройдённых ступеней хозяйственного развития, обращаются в почти непреодолимые преграды на пути к классовому самопознанию работницы. Отсюда постепенно назревающий вывод, что разбудить дремлющий ум женщины, оживить её волю можно только при помощи особого подхода к ней, только при специальных методах работы среди женщин.

Особенности этих методов заключаются в том, чтобы, не разрывая связи между общерабочим и женским рабочим движением, спаивая оба крыла в процессе борьбы, собирая их под знаменем общих, классовых задач и требований, тем не менее выделить технически-организационный аппарат, обслуживающий специально женщин рабочего класса. Выделение преследует двойную цель: с одной стороны, эти внутрипартийные женские коллективы должны вести особую, приспособленную к уровню запросов женщин агитационную работу; их задача вербовать членов среда малосознательных женских масс, воспитывать сознание работниц, поднимать его до уровня остальных членов партии, двигать женщин на арену борьбы. С другой — эти женские коллективы дают работницам возможность оформлять, отстаивать, защищать интересы того особого порядка, которые всего ближе касаются их, женщин: материнство, охрана детства, нормировка детского и женского труда, борьба с проституцией, наконец, завоевание политического и гражданского равноправия женщин[48].

Группировка работниц внутри партии, следовательно, облегчает с одной стороны притягивание к движению менее сознательных широких, женских масс, с которыми приходится говорить на ином языке, чем с мужчинами, во-вторых даёт возможность сосредоточивать внимание партии на специальных запросах женского пролетариата.

Таков вывод, к которому постепенно пришла западноевропейская социал-демократия. Этот способ организации женского движения применяется теперь почти всеми партиями. В Австрии с 1908 г., в Англии с 1900 г., в Северо-Американских штатах с 1908 г., в Скандинавских странах, в Бельгии и Голландии с начала 20 века, в Швейцарии, Финляндии и даже с настоящего года во Франции,— всюду существуют специальные женские коллективы, ведущие агитацию среди работниц и разрабатывающие ту часть социалистической программы, которая затрагивает специальные интересы женщин рабочего класса.

И женское социалистическое движение, благодаря такой постановке работы среди женщин, растёт и в глубь, и в ширь. С каждым годом возрастает число организованных работниц, возрастает относительно быстрее числа заново привлекаемых к движению мужчин. В Германии, напр., в 1907 г. в партии едва насчитывалось 10 500 работниц, в 1908 г. их было уже 29 458, в 1909 г.— 62 259, в 1910 г.— 82 846, в 1911 г.— 107 000, в 1912 г.— 130 000, сейчас около 150 000. Другими словами, за 6 лет число женщин в партии возросло в 16 раз, число же мужчин даже не удвоилось. В 1907 г. в партии было ок. 600 тыс., сейчас их 830 тыс.

В своём стремительном беге женское социалистическое движение точно торопится нагнать общерабочее движение.

Ещё очень недавно на первой международной конференции социалисток в Штутгарде в 1907 г. организованная армия работниц выражалась в таких скромных цифрах, что большинство стран их даже и не приводило.

Первое место по организованности тогда принадлежало Англии с её 150 000 работницами, членами профессиональных союзов. В Германии же союзы не насчитывали и 120 000. В Австрии в союзах числилось около 42 000 работниц; в Венгрии около 15 000. В партии организованность женщин была ещё значительно ниже. В то время наибольшим числом социал-демократок могла похвастать маленькая Финляндия, успевшая привлечь к движению более 18 000 работниц.

Иную, более отрадную картину, давали отчёты делегаток, представленные на вторую женскую международную социалистическую конференцию в Копенгагене, в августе 1910 г.

Прошло всего три года со времени первой женской конференции, но как возросла с тех пор армия работниц, активно участвующих в движении! В Англии число организованных в союзы работниц перешло уже за 200 000, Германия насчитывала 131 000 работниц в союзах и 82 645 членов партии; в Австрии в партии числилось уже около 7 000 членов женщин. Значительные успехи движения показывали и остальные страны. Для характеристики организованности работниц в настоящее время приводим данные последних лет.


В Англии (1911) в проф. союзах 292 858 работниц.
(1911) женской рабочей лиге[49] 5 000
Германии (1910) профес. союзах 161 512
(1913) соц.-дем. партии 150 000
Австрии (1911) проф. союзах 47 991
(1911) соц.-дем. партии 19
Франции (1908) проф. союзах 88 906
Италии (1908) 41 000
(1908) соц.-дем. партии 10 711
Голландии (1910) проф. союзах 44 000
партии 2 943
Швейцарии (1910) проф. союзах 6 000
(1910) соц.-дем. партии 1 000
Финляндии (1910) соц.-дем. партии 17 000
Норвегии (1909) пр. союзах 3 000
(1909) партии 1 500
Здесь отсутствуют сведения о целом ряде стран — Бельгии, Испании, Дании, Швеции, кроме того, многие из приведённых данных устарели, так как женское рабочее движение стало делать особенно быстрые успехи именно за самые последние годы. Поэтому без преувеличений можно утверждать, что в одной только Европе количество организованных работниц в настоящее время достигает миллиона.

В основе этих организационных успехов, несомненно, лежит объективный экономический фактор, быстрый рост женского промышленного труда, особенно ощутимый в странах с относительно юным крупно-капиталистическим хозяйством, каковы Германия, Австрия, Скандинавские страны. Но рядом с этим объективным фактором крупную роль играет и сознательное, активное воздействие со стороны социалистов на женские массы, та социальная, планомерная работа, которая именно за последние годы ведётся энергично и вдумчиво партийной организацией всех стран.

Чтобы получить более полное представление об организационных методах, задачах и самом характере женского социалистического движения, придётся несколько подробнее остановиться на истории возникновения самого движения и постепенном процессе его оформлении. Германия в данном случае является самой характерной страной, остальные, поскольку в них утвердилось уже женское социалистическое движение, лишь повторяют с небольшими видоизменениями путь германского социалистического движения и заимствуют его основной тип.

Если Англия ещё в начале 19 столетия явилась колыбелью профессионального движения работниц (ткачихи Ланкашира уже в 1824 г. примкнули к союзу ткачей) , если в 70-х годах по инициативе работницы Петерсен сделана была первая попытка объединить в «Лиге охраны женского труда» (впоследствии Лига женских трэд-юнионов) отдельные женские профессиональные союзы, и таким образом связать, сконцентрировать движение, если английские работницы первые выступили на защиту своих попираемых экономических интересов, то Германская социал-демократия в недрах своих выносила женское социалистическое движение.

Как ни значительны были успехи профессиональных организаций работниц в Англии, движение это носило узкоэкономический характер. Об общих задачах освобождения женщины, о специальных интересах работницы, как женщины, как матери не было речи ни в смешанных, ни в отдельных женских союзах. Не только в Англии, но и в других странах: в Германии, Франции, Америке, работницы участвовали в проф. движении только как продавцы своей рабочей силы. Все общесоциальные вопросы, затрагивающие интересы женщин, обсуждались и выдвигались только разраставшимся феминистским движением. Феминистки же по-своему претворяли требования работниц и преподносили их миру в искажённом виде, в образе голых безжизненных формул — абсолютного равноправия мужчин и женщин во всех областях жизни и на всех поприщах. И сейчас ещё женское рабочее движение в Англии носит отпечаток этой двойственности: в то время, как на экономической почве работница, как сознательный товарищ, борется за интересы своего класса, в области социальных и политических идеалов она всё ещё цепляется за юбки суфражисток и готова поддерживать торжество голого принципа женского равноправия, хотя бы в ущерб интересам своего класса. Достаточно вспомнить отношение английских работниц к борьбе за цензовое избирательное право женщин.

Совершенно иной характер носило женское рабочее движение в Германии. Правда, в 60-х и 70-х годах организация работниц сосредоточивалась также главным образом в союзах, но быстрый рост женского труда, при ускоренном темпе развития капитализма в Германии, заставил молодую германскую социалистическую партию занять по отношению к женскому вопросу определённую позицию.

Две точки зрения боролись между собою внутри рабочих организаций: одни рассматривали женский профессиональный труд как ненормальное отклонение от «естественного социального порядка» и надеялись запретительными законами вернуть женщину в дом, другие принимали это явление, как неизбежную ступень, ведущую женщину к её конечному освобождению, как продавца рабочей силы и как женщины.

Решающую роль в этом смысле сыграла книга Бебеля «Женщина и Социализм», вышедшая в 1879 г. первым изданием. Эта книга бросила яркий сноп света на запутанную женскую проблему, раскрыла социал-демократии новые горизонты. Она устанавливала тесную связь между женским вопросом и общей классовой целью рабочих, но отмечала вместе с тем и чисто женские запросы, нужду, потребности, то отличное, что характеризует женщину, как представительницу пола. Это признание особых женских задач открывало возможность, не погрешая против единства партии, с самого начала избрать путь самостоятельного женского социалистического движения.

Первые попытки вызвать к жизни женские социалистические организации в Германии относятся к середине 80-х годов. ‹…› сделаны были первые попытки в Берлине учредить общества самообразования или клубы работниц. Но 80-е годы были для Германии тёмной эпохой владычества исключительного закона против социалистов. Полицейские власти беспощадно разрушали эти невинные организации, созидание которых стоило стольких усилий. Особое постановление 87 г. окончательно смело с лица земли первые ростки женских социалистических обществ.

С падением закона о социалистах рабочее движение Германии сразу становится на твёрдую почву; оживает и движение работниц. Профессиональные союзы не только открывают доступ женщинам, но избирают их представительницу в генеральную комиссию. Социал-демократическая партия со своей стороны на Эрфуртском съезде решается занять по женскому вопросу вполне отчётливую позицию[50]. Эрфуртская программа 1891 г. не только подчёркивает требование политических прав для всех граждан без различия пола, но в пункте 5 выражает особое требование в интересах женщин: «уничтожение всех законов, которые в области политических или гражданских прав, ставят женщину в условия существования менее благоприятные, чем мужчину». Это было важное признание. Социал-демократия брала таким образом на себя защиту интересов женщин рабочего класса, в самом широком смысле слова. Дело шло уже не только об улучшении условий труда работницы, но и об освобождении её как гражданки, как личности.

Соответственно с этой новой задачей, партии пришлось видоизменять и партийный устав, очищая место женщине в партийной работе. Уже на съезде в Галле в 1890 г. была принята резолюция по поводу представительства женщин на съездах, причём допускалось, чтобы эти представительницы избирались на специальных женских собраниях[51].

На Берлинском съезде внесена была, по инициативе берлинской женской организации, поправка, по которой название «доверенное мужское лицо», заменялось просто «доверенным лицом», что открывало женщинам доступ к этой должности. Другая, Маннгеймская женская организация, требовала расширения агитационной работы среди женщин. Но самый решительный шаг в смысле избираемого партией метода работы среди работниц, сделан был на съезде в Готе в 1896 г. Поднятый Кларой Цеткиной вопрос об «Агитации среди работниц» положил основу специализированной и организационно-выделенной деятельности партии среди женщин. Проводя разграничительную линию между равноправками буржуазного лагеря и социалистками, Цеткина, тем не менее, требовала в своей классически составленной резолюции, чтобы агитация среди работниц помимо общих задач партии, сосредоточивалась на целом ряде чисто женских вопросов: охраны труда, страхование рожениц, обеспечение детства, воспитание детей, политического бесправия женщин и т. д. В резолюции предлагалось заняться выпуском специальной женской литературы, брошюр, листков. В дополнении к этой исторической резолюции, формулирующей отношение партии к женскому рабочему движению и его задачам, на том же съезде приняты были ещё три дополняющих друг друга постановления, несомненно отличавшие новый курс партии в деле организации работниц.

Резолюция берлинской группы предлагала усилить агитацию среди женщин для привлечения их к союзам, ввиду того, что закон препятствовал открытому вступлению женщин в партию. Второе предложение относилось к организационной области: оно настаивало на введении специальной должности «женских доверенных лиц» в партии, на обязанности которых лежала бы забота о планомерной агитации среди женщин для поднятия их классового самосознания и для привлечения к партии. Третья резолюция предлагала немедленно провести ряд женских собраний для выборов женских доверенных лиц.

Готский съезд положил формальное начало внутри партийной работе по организации женщин, внёс планомерность в женское социалистическое движение Германии, стихийно порождённое самой жизнью.

Наметившаяся линия развивалась неуклонно. Дальнейшие съезды вносили по вопросу об организации работниц и агитации среди них лишь частичные поправки; в общем же партия придерживалась плана работы, намеченного в Готе. Правда, на пути развитию женского социалистического движения в Германии женщинам стояла непреодолимая преграда — закон воспрещал открытое вступление в партию, приходилось искать обходов там, где местный закон не мешал женщинам участвовать в общем движении, напр. в Бадене, Вюртемберге, Саксонии, Гессене, некоторых мелких государствах и вольных городах — Бремене, Любеке, Гамбурге, там работницы записывались в партию открыто. В остальных местах они соединялись под флагом «обществ самообразования работниц» или объединялись вокруг «доверенного лица» в свободных, не оформленных группах. Тем не менее, женское социалистическое движение, развивавшееся отчасти за пределами партии, благодаря системе «доверенных лиц», специальному представительству женщин на съездах и существованию женского органа «Gleichheit», тесно сплеталось с общим движением и никогда не уходило из-под влияния социал-демократии.

Пересмотр партийного устава в Майнце в 1900 г., в котором система мужских доверенных лиц заменена была местными комитетами, потребовал нового подтверждения со стороны партии известной самостоятельности женского движения. На съезде 1902 г. в Мюнхене проведена была резолюция, оставлявшая в силе систему особых женских доверенных лиц, которым поручалась забота об организации работниц и успехах женского движения, на Майнцском же съезде утверждена была должность центрального женского доверенного лица для всей Германии. Движение успело настолько окрепнуть со времени Готского съезда, что уже в 1900 г., в Майнце, оказалось возможным провести первую германскую женскую социалистическую конференцию. С тех пор эти конференции периодически имеют место в Германии каждые два года: в Майнце (1900 г.), в Мюнхене (1902 г.), в Бремене (1904 г.), в Маннгейме (1906 г.), в Нгаренберге (1908 г.) и в Вене (1911 г.). Женские конференции явились естественным ответом на назревшие потребности — с достаточной глубиной и основательностью отнестись к тем новым проблемам, которые в области женского движения выдвигала жизнь. Назревал вопрос об избирательном праве работницы в рейхстаг и местные ландтаги, назревала и больная, сложная проблема материнства; на очереди стояли вопросы о дошкольном воспитании детей, об охране детского и женского труда, реформе школы, реформе домоводства, организации домашней прислуги, нормировке труда домашних работниц, обеспечении рожениц и младенцев, борьба с детской смертностью и т. д.

Все эти вопросы близко захватывали работниц, вытекали из их собственной жизни, рождали новые требования. Конференции социалисток рассматривали, разбирали, разрабатывали эти требования, заставляли таким образом и партию внимательнее и вдумчивее отнестись к специально женским нуждам и стремлениям. Таким образом, женские конференции превращались в своего рода специальные комиссии, которые подготовляли материал для общерабочих съездов по особым вопросам, касавшимся женщин. Получалось своего рода разделение труда внутри партии, от которого общее движение оставалось, несомненно, в выигрыше.

Принято считать, что обособление женского движения в Германии вызвано исключительно полицейскими рогатками. Это представление не вполне верно. Если в своё время закон о союзах и заставлял женское социалистическое движение искать прибежища во внепартийных «обществах самообразования работниц», то это вынужденное отделение женского движения, эта самостоятельная группировка работниц, как показала практика жизни, имела за собою несомненные преимущества. Злополучный параграф закона сыграл в данном случае лишь косвенную роль. В самом деле, когда число сознательных членов работниц возросло, партия нашла способ обойти бдительное око закона и, поскольку этого требовало единство движения, приобщала женщин к организации в качестве «добровольных жертвовательниц» в пользу партии, причём эти пожертвования повторялись периодически и заменяли членский взнос. И тем не менее, система отдельных доверенных лиц, особых женских собраний, отдельного женского бюро, своего органа «Gleichheit»[52], женских конференций и т. д., оставались в силе.

Далее, после падения в 1908 г. старого запретительного закона и открытия возможности работницам участвовать в политическом движении социал-демократии, ничто уже не мешало уничтожить выделенную женскую организацию. И, однако, что же сделала партия? Отреклась ли она от своих прежних методов работы среди женского пролетариата?

Наоборот. На Нюренбергском съезде 1908 г., при коренном пересмотре устава партии, за женским социалистическим движением была признана вся автономия, какая допустима без ущерба для единства классового движения.

Устав вменяет в обязанность работницам входить в качестве равноправных членов в партию, причём устанавливает для женщин более низкий членский взнос, вследствие более низкой оплаты женского труда; но, хотя система женских доверенных лиц и отменяется, устав требует, чтобы в каждом комитете имелось бы специальное представительство от работниц, в зависимости от количества членов женщин в данном районе. Во всяком случае, в комитете должно находиться хотя бы одно лицо, избранное женщинами, на котором лежит забота об агитации и организации работниц. В центральном комитете партии также имеется специальное представительство от женщин. В настоящее время членами центрального комитета состоят Циц и Баадер, обе бывшие работницы. Женское бюро партии не уничтожено, Устав оставляет в силе и отдельные собрания для работниц (курсы, дискуссионные вечера), по мере надобности «общества самообразования», наконец, отдельные женские конференции.

Таким образом, ни изменение закона о союзах, ни переработка партийного устава не изменили типа и характера женского социалистического движения в Германии. Напротив, «разделение труда» по вопросу об агитации среди женщин в партии за последние года идёт всё дальше, оставляя всё больше простора для развития и выявления среди женского пролетариата специально женских запросов. Достаточно напомнить, хотя бы о «Женском Дне» и о той агитации в пользу избирательного права женщин, какая ведётся вокруг этого нового средства пробуждения интереса среди работниц к политике, оживление протеста с их стороны по поводу их гражданского бесправия. В настоящее время женское крыло германской рабочей партии с каждым годом развивает всё более и более широкую и многостороннюю деятельность. Женщинам партия обязана целым рядом выступлений за последние два года: по вопросам о дороговизне жизни, о страховании материнства, о расширении избирательных прав в коммунальном самоуправлении[53]. За последний отчётный год организованные работницы проявляли особенно энергичную деятельность: они несли на себе огромную часть работы во время выборов в январе 1912 года в рейхстаг, они принимали живое участие в избрании членов больничных касс, они занимались неустанной агитацией для привлечения работниц к партии, проводили собрания, устраивали повсеместно так называемые дискуссионные вечера для женщин и специальные просветительные курсы и т. д. По отчёту 1912 года женское бюро организовало за год 66 агитационных поездки по Германии, не считая агитации ведущейся женщинами на местах, провело 200 открытых женских собраний, сверх очередных дискуссионных вечеров и курсов. В 646 районных комитетах (из 4827) женщины имеют своё особое представительство. «Gleichheit» расходится теперь в количестве 107 000 экземпляров. Количество членов женщин за один год возросло на 22,5 тысячи!..

Помимо общей агитации на собраниях широко ведётся женщинами специальная агитация на дому, дающая прекрасные результаты. Женщинами же пополняются недавно введённая партией система специальных «комиссий по охране детского труда». Такие комиссии существуют сейчас в 125 местностях Германии и деятельность их всё расширяется.

Таким образом, германская социал-демократия осуществляет и сейчас, независимо от каких бы то ни было внешних причин, принцип самостоятельной группировки работниц в партийной организации.

Что такого рода организационно-техническое обособление работниц порождается не одними полицейскими условиями, видно ещё и из того, что за последние годы рабочие партии всех стран усваивают германский метод работы, признав практическую его целесообразность.

Австрия была первой страной, которая последовала примеру Германии. Ещё в 1898 г. на первой конференции работниц в Вене образован был специальный общеимперский женский комитет, который, однако, ограничивал свою деятельность привлечением работниц к проф. движению. На второй конференции работниц в 1903 г. в порядке дня стоял уже вопрос «об участии женщин в политической борьбе». Но, несмотря на то, что конференция высказалась за желательность более широкой политической пропаганды среди работниц, несмотря на то, что решено было образовать с этой целью местные женские комитеты, приобщение женщин к политике шло вяло и туго. Толчком в этом смысле послужило грандиозное движение австрийских рабочих в пользу реформы избирательного права в 1905 г. Женщины оказались втянутыми в борьбу, в всеобщую стачку. Женский общеимперский комитет нашёл нужным после этого внести и в партийный комитет и в комиссии проф. союзов проект организационной работы среди работниц по типу германского движения. Партийный съезд 1907 г. высказался за специальную женскую организацию внутри партии, а после третьей женской конференции в 1908 г. в Австрии ведётся планомерная, выделенная работа среди женского пролетариата по тому же образцу, так и в Германии. Никаких изменений не внесла в этой области и отмена закона в 1910 г., препятствовавшего вступлению женщин в политические организации.

Находясь в одинаковых с Германией условиях и не имея по закону права приобщать открыто к партии работниц, австрийская партия обошла закон, образовав «Женский общеимперский комитет», на обязанности которого лежала вся организационная и агитационная часть работы среди женщин-пролетарок. В Англии специальную задачу по организации работниц берет на себя внутри Рабочей Партии «Женская рабочая лига», в Британской же социал-демократической партии для этой цели с 1906 г. существует особый женский комитет. В 1908 г. американская социалистическая партия также выделила специальный женский комитет и с тех пор организация работниц в Америке стала делать значительные успехи. В Швейцарии «Союз работниц», основанный Кларой Цеткин, охватывает около 15 секций и несёт на себе всю работу социалистической пропаганды среди работниц. Тот же тип внутрипартийных женских коллективов, комитетов, бюро, секретариатов — встречаем и в Финляндии, Швеции, Норвегии, Дании, Голландии. Франция за самые последние месяцы делает тоже попытку вызвать в жизнь подобные женские партийные организации. Рядом с этой формой группировки работниц в целом ряде стран (Соединённых Штатах, Англии, Голландии, Швеции) существуют ещё особые организации, стоящие формально вне партии, хотя и находящиеся под идейным руководством социал-демократии. К такому типу организаций относятся клубы работниц, общества самообразования женщин рабочего класса, просветительные союзы и т. п. Цель этих обществ сводится либо к «взрыхлению почвы», к ведению пропаганды среди наиболее отсталых, серых масс, либо углубление теоретических познаний работниц, подготовка молодых социалистических сил к роли руководительниц движения.

У нас в России в послереволюционный период два раза делалась попытка вызвать в жизнь организации этого типа. Первая попытка относится к весне 1906 г. и заключалась в открытии «клубов работниц» явочным порядком в нескольких частях Петербурга. Разгон первой Думы прервал деятельность этих клубов, встретивших живой отклик в женском рабочем населении.

Вторичная попытка относится к осени 1907 г. По почину социал-демократок, возникло общество самообразование работниц, поставившее себе задачу — привлечение к движению широких, малосознательных женских масс, втягивание их в союзы и подготовка их социалистической работой.

Попытка эта натолкнулась на непонимание задач женского рабочего движения со стороны известной части русских социал-демократов, и отдельная женская организация, как нарушающая принцип единства движения, была разбита самими товарищами. В настоящее время в России женское рабочее движение переживает ещё свою первую стадию: работницы входят в союзы, числятся в партии, в рабочих клубах, но повсюду они выступают лишь как представительницы продавцов рабочей силы; специальные женские интересы и задачи, назревающие в России, каков напр. вопрос о широком страховании рожениц, о борьбе с детской смертностью, об охране труда женщин, о борьбе за всеобщее без различия пола избирательное право,— все эти вопросы игнорируются, упускаются из виду.

Между тем именно вокруг подобных вопросов легко было бы стянуть женские силы, именно выставляя определённые требования в этих областях всего проще было бы подойти к работницам, заинтересовать их в движении и приобщить к нему.

Принимая во внимание политические условия, существующие в России, можно также указать, что в деле организации работниц, в целях «взрыхления почвы» вполне возможно было бы прибегнуть также к типу женских обществ, клубов работниц, просветительных союзов, которые формально стоя вне партии, всё же находились бы под её идейным влиянием.

«Женский день», намеченный в России в этом году, является благоприятным симптомом, свидетельствующим, что и русский рабочий класс проникается постепенно сознанием необходимости вести специальную работу среди женского пролетариата. Простая целесообразность диктует такого рода разделение труда. Положение работниц в современном обществе, особые задачи, которые лежат на женщине — создают почву для объединения между собою женских элементов.

Этот женский коллектив, одушевляемый одинаковыми потребностями, влияет на общерабочее движение и научает рабочие организации отстаивать женские нужды и запросы.

В конечном итоге в выигрыше остаётся общеклассовое рабочее движение, так как большая заботливость к интересам и потребностям женщин поднимает популярность партии среди работниц и способствует приобщению женщин к общей организации. Таким образом, специальный аппарат, обслуживающий женскую половину рабочего класса, также, как и подсобные организации работниц в виде клубов или обществ самообразования, не только не вредят единству движения, но, наоборот, повышают численность, силу и значение рабочей партии, расширяя при этом рамки её социально-реформаторской работы даже в области разрешения запутанного и сложного «женского вопроса».

Крест материнства[54]

Вопрос об обеспечении материнства и охране раннего детства относится к числу тех немногих задач социальной политики, которым удалось за последние годы заслужить повсеместно принципиальное признание. Нет страны, где задача страхования рожениц, преимущественно работниц, не входила бы в число мероприятий, намеченных правительственной властью. Нет ни одного культурного общества, где проблема материнства и способы борьбы со смертностью младенцев не подвергались бы горячим обсуждениям. Целая сеть разнообразнейших обществ и союзов, ставящих своею целью материальную и моральную поддержку матерей, попечение о неимущих родильницах, заботу о новорождённых, покрывает собой европейские страны. Начиная от консервативно-филантропического общества «Säuglingsschütz» в Германии, состоящего под высочайшим протекторатом, полунаучной и полублаготворительной ассоциации для борьбы с детской смертностью в Англии (National Associations for prevention of infant Mortality), обществ материнской взаимопомощи во Франции (Mutualite Maternelle), во главе которых стоят такие авторитеты медицинского мира, как гинеколог Пинар, и кончая «революционной» по своей задаче борьбой с отживающей моралью — интернациональной организацией «Internationale Vereinigung fur Mutterschutz und Sexualreform», десятки национальных и международных союзов и обществ ставят своей задачей отыскание мер и путей к разрешению или лишь облегчению назревшей проблемы материнства. К вопросу этому за все последние 5—10 лет упорно возвращаются на съездах представителей различных отраслей знания: гинекологов и медиков, социал-статистиков и социал-реформаторов, политиков и эвгенистов. В июне месяце заседавший в Петербурге ⅩⅡ Пироговский съезд врачей также счёл своим долгом остановиться на этой злободневной задаче и высказался за введение страхования материнства в России.

Со своей стороны, государственная и законодательная власти всё чаще и чаще возвращаются к вопросу обеспечения женщин-матерей. Страхование материнства, главным образом женщин рабочего класса, за все последние годы не сходило с очереди в парламентских дебатах почти всех европейских стран.

К вопросу этому неоднократно возвращались во время обсуждения нового закона о государственном страховании (сессии 1908—1911) в германском рейхстаге; он возбуждал не раз горячие прения во французской палате (сессии 1908—1912); его касались в английском парламенте при обсуждении билля о национальном страховании (сессии 1910—1911 и снова летом 1913 г.); он дебатировался в итальянском народном представительстве (1909—1910 гг.), в австрийском рейхстаге (1909—1913), в швейцарском Союзном совете (1909—1911), в норвежском стортинге (1909—1911), в шведском (1911—1912), финляндском (1909—1912), румынском и сербском народном представительстве, в третьей Государственной Думе; у нас в России при разработке закона о страховании на случаи болезни (1908—1912). В результате — введение государственного страхования рожениц в 8 государствах (Италии, Франции, Норвегии, Англии, Швейцарии, России, Румынии и Сербии) и расширение страховых законов, обеспечивающих матерей-работниц, в странах, ранее введших у себя эту отрасль социального страхования (Германия, Австрия, Венгрия, Люксембург).

Каковы, однако, те непосредственные причины, которые заставляют государственные власти самых различных стран, начиная от высококультурной Англии и кончая промышленно отсталыми Балканскими государствами, проявлять именно в последнее десятилетие такой повышенный интерес к вопросу обеспечения материнства и защите раннего детства? Что заставляет причислить это мероприятие, ещё недавно рассматривавшееся как утопический проект, к разряду государственных мер, обсуждаемых в парламенте, в кабинетах министров?

Повторяющееся во всех промышленно развитых странах замедление рождаемости при растущей норме смертности младенцев ведёт к абсолютной (напр., во Франции) или относительной убыли населения. Статистики, социал-политики и гигиенисты с цифрами и выхваченными из жизни фактами в руках показывают обществу, какая опасность грозит при неограниченном господстве капитала цвету нации, нарождающемуся поколению, вслед за самими носительницами будущего — матерями.

Богатство, сила, могущество нации зависят от непрерывного возвращения здорового, жизнеспособного населения, этого источника крепких рабочих рук и доброкачественных носителей национального оружия. Недаром во время первого Берлинского съезда по охране труда в 1890 году германский император бросил своё знаменитое изречение: «Охрана рожениц тесно связана с вопросом оздоровления расы. Поэтому в таком существенном пункте денежный расчёт не должен играть роли». Разумеется, «историческая фраза» осталась лишь словесной погремушкой. Тем не менее она явилась своего рода принципиальным признанием нового курса остальной политики, открыто избираемой властями, этапом в деле развития вопроса охраны материнства.

Замедление рождаемости в соединении с ненормально высокой детской смертностью чревато слишком грозными последствиями для каждого отдельного государства и для всего человечества в совокупности, чтобы позволить обществу равнодушно пройти мимо них. Представители капитала привыкали строить своё благополучие на постоянно обновляющейся армии безработных, конкурирующих на рабочем рынке и понижающих расценку труда, они с некоторым беспокойством задают вопрос о том, что станет с отечественной промышленностью, если прекратится приток свежего «избыточного» населения.

«Пока Германия выбрасывает ежегодно 400 000 мальчиков на трудовой рынок, благосостояние нашей нации обезличено»,— восклицал относительно недавно пастор-политик Фр. Науман. Но с тех пор как тревожные симптомы, наблюдавшиеся лишь у других наций, стали проявляться и в Германии, с тех пор как число «мальчиков» и «девочек», выбрасываемых на трудовой рынок, начало даже во славящейся своей многодетностью Германии заметно понижаться, германскому обществу ничего другого не осталось, как примкнуть к движению и поднять знамя защиты младенчества[55]. Ещё больше тревог порождает вопрос об убыли населения во Франции, толкая представителей буржуазного мира на путь ревностного апостольства государственного обеспечения материнства, независимо от его «законности», и заставляя представителей промышленности показывать пример в деле организации частной помощи матерям-работницам.

Со своей стороны, государственную власть озабочивает и другой, насущный для неё вопрос об утверждении своего военного могущества при задержке в приросте населения страны.

Более внимательное изучение этого явления показывает, что в основе его лежат глубокие экономические причины, коренящиеся в самом хозяйственном укладе нашего общества. Не подлежит сомнению, что в факте заметного понижения рождаемости огромную роль играет практическое неомальтузианство, особенно в странах с высоким развитием капиталистической системы хозяйства. Сознательное, волевое сокращение числа детей уже не ограничивается «двухдетной системой», введённой в употребление средними классами; брачные пары не только ограничивают число детей, но стремятся не произвести ни одного ребёнка на свет Божий. Несмотря на всяческие преследования со стороны закона, система эта перебрасывается из страны в страну, распространяясь во всех слоях населения, тайными ходами проникая и в дом буржуа, и в избу крестьянина, оседая прочно в среде более квалифицированной категории рабочих.

Что за этим кажущимся «субъективным» способом разрешения жизненной задачи для брачной пары скрывается определённый, закономерно действующий социально-экономический фактор, давно уже вскрыто статистиками и социологами. «Сознательно-волевые» действия супругов определяются в конечном счёте общеэкономическим благосостоянием страны, господствующей налоговой системой, уровнем заработной платы наёмных трудовых рук, законодательными постановлениями, охраняющими и обеспечивающими мать высотой культурных потребностей рабочего и крестьянского населения, даже квартирными условиями, не говоря уже о дороговизне или дешевизне жизни. Все эти причины определяют рост или уменьшение числа рождений в каждой из стран[56].

Хотя брачный возраст и отодвигается, однако число браков, как это показывает статистика промышленных стран, ни абсолютно, ни относительно не понижается; и тем не менее рождаемость падает повсеместно, что указывает на несомненное отделение двух ранее совпадавших моментов: брачного сожительства и производства на свет новых граждан.

Однако неомальтузианство, или сознательное сокращение рождаемости, составляет лишь один и далеко не главный момент в совокупности явлений, влияющих на замедление прироста народонаселения. Значительно серьёзнее влияние другого фактора, вытекающего из общих производственных отношений современной системы хозяйства,— растущего участия женщин в промышленном труде. Это явление, распространяющееся вместе с расширением области крупнокапиталистического фабричного производства, влечёт за собой не только высокую норму детской смертности, непосредственно затрудняющую прирост населения, но и вызывает широкое распространение женских болезней — причину органического бесплодия женщин, выкидышей и мертворождений.

Те же самые экономические причины, которые косвенным образом руководят волей родителей, направляя их в сторону практического неомальтузианства, уже прямо и непосредственно влияют на убыль населения, усеивая культурные страны непомерно высоким числом детских могил. Те же явления, которые препятствуют в широких кругах населения зарождению новой жизни — начиная от высоты таможенных ставок и кончая налоговыми системами, та же перенаселённость квартир, та же низкая норма оплаты труда, влекущая за собой хроническое недоедание, подкашивают юную жизнь младенца, ещё не успевшего приспособиться к суровым условиям земного существования. Едва ли представляет утешение тот факт, что несознательная воля родителей ослабляет прирост населения, что миллионы уже затеплившихся жизней гибнут от ненормальных условий, нас окружающих.

Детская смертность в большинстве культурных стран настолько велика, что ежегодная потеря 130 тыс. младенцев в Англии, почти 400 тыс. в Германии, более миллиона в России превышает возможные потери этих государств при самых неудачных войнах. Бесцельно зарываемые в землю юные жизни будущих граждан являются громадным ущербом для страны. Он влечёт за собой поредение рядов национальных производителей, он уменьшает число граждан, плательщиков налогов, он сокращает количество потребителей внутреннего рынка, задерживая этим самым дальнейшее развитие производительных сил в стране, он заключает в себе непосредственную угрозу предержащей власти, ослабление военного могущества нации…

«Если бы Франция,— воскликнул сенатор Эмиль Рей при обсуждении во французском сенате закона об обеспечении материнства,— следовала примеру других стран (в смысле охраны младенцев и матерей), мы бы имели с 1870 года на 10 миллионов больше жителей, чем мы имеем сейчас, другими словами: мы имели бы ещё 10 миллионов плательщиков налогов и вы, господин министр финансов, могли бы внести в государственную роспись на один миллиард больше дохода. Тогда вам не пришлось бы изобретать способы нового обложения граждан»[57].

Все эти непосредственные, неблагоприятные и даже угрожающие результаты высокой смертности младенцев, при ослаблении рождаемости, не могут не тревожить общество и не толкать его на изыскание способов борьбы с этим явлением. Но несомненно, что самый крупный толчок в вопросе охраны детства и обеспечения материнства дан был государственной власти заботой о судьбах военного могущества нации[58]. Современное индивидуалистически настроенное общество не настолько предусмотрительно и заботливо, чтобы заглядывать в будущее и оценивать последствия сокращения рождаемости на моменты развития производительных сил или огорчаться поредением «национальных производителей», пока соседние государства в состоянии поставлять дешёвые рабочие руки.

Другое дело — вопрос о военном могуществе нации. Этот вопрос слишком непосредственно в настоящем, а не в будущем, затрагивает интересы страны и государственной власти. Вопрос о здоровом составе армии является основным моментом, привлекающим внимание государственной власти к вопросу страхования матерей и защиты детства, и заставляет правительства задумываться над «проблемой материнства»…[59]

В напряжённом соревновании между собой на суше и на море при утверждении своего военного господства современные державы нуждаются, каждая, в крепкой, здоровой, выносливой и непрерывно растущей в своей численности армии. Спрос на носителей национального оружия возрастает усиливающимся темпом; интерес государства требует сейчас, чтобы приток новых сил, возможных служителей Марса, ни в коем случае не замедлялся. Растущему спросу на пригодных к военной службе молодых людей должен отвечать нормально возрастающей прирост населения. Но в настоящее время при безрассудной растрате здоровья населения, эксплуатационной системой труда, при калечении матерей из-за отсутствия должной их охраны, при антигигиенических и антикультурных условиях существования огромной части населения предложение и спрос в военном деле не покрывают друг друга. Франция при остановке в приросте её населения дошла в этом смысле до предела, пользуясь при военном наборе 97 % юношей призывного возраста. Введённая теперь трёхлетняя служба есть своего рода результат создавшегося «критического» положения. Если другие государства ещё не дошли до предела Франции (Германия призывает 42—45 % своего мужского населения под военное знамя), всё же конфликт, создающийся между замедлением в росте населения и прогрессирующим спросом на военно-активных граждан, наблюдается в большей или меньшей степени и в других странах. Почти повсюду приходится представителям власти считаться с повторным явлением растущего числа неспособных к военной службе и для пополнения установленного контингента понижать требования при рекрутских наборах.

В Германии падение годности к военной службе мужской части населения выражается в следующих красноречивых цифрах[60]:


Года Процент годных из числа явившихся к набору
1902 56,75
1905 56,30
1907 54,90
1908 54,50
1909 53,60
1910 53,00
«Статистика учит нас,— пишет „Vorwärts“ (8-го мая 1913),— что из года в год у нас не только абсолютно, но и относительно растёт число, вследствие слабости и физических недостатков, непригодных к военной служба призывных, тогда как число годных к службе относительно падает».

Количество годных плюс могущих быть годными призывных понизилось за четыре года (с 1907 по 1910) с 70 до 67,8 %, число же относимых в ратники ополчения поднялось на 2,8 %. Это явление становится ещё нагляднее, если сравнить абсолютные числа за большой промежуток времени:

В 1901 году из числа 507 997 призывных было забраковано 141 403;
1910 558 597 179 293
«Это не пустяк,— восклицает „Vorwärts“,— если уже сейчас почти треть призывного населения оказывается физически слабосильной и непригодной для рекрутчины».

В своём труде «Militartauglichkeit und Grosstadteinfluss» гигиенист Альсберг приводит ряд убедительных фактов, доказывающих, что коэффициент пригодности к военной службе, под которым он подразумевает соотношение между численностью призывных и числом признанных годными для военной службы, понижается с каждым годом. Целый ряд известных гигиенистов вместе с военными авторитетами подтверждают, что повышение численности наличной военной силы возможно уже сейчас, только при понижении требований на набор.

В Англии, напр., минимальный рост для приёма под знамёна считался:[61]

В 1845 5 футов 6 дюймов
1872 5 5
1883 5 3
1897 5 2
Официальная статистика Англии даёт следующую картину роста числа непригодных к военному делу по всей Англии из всего количества юношей, являющихся ежегодно к набору.

Наборы последнего десятилетия в Англии[62]:

Годы Число освидетельствованных рекрутов Число забракованных рекрутов
Абсолютное На 1000 освидет.
1901—10 649 972 209 838 322,84
1910 45 671 14 124 309,26
1911 48 178 12 403 257,44
Относительно благоприятный набор 1911 года объясняется большей «эластичностью» применённого критериума при освидетельствовании годности к военной службе, но и при этих пониженных требованиях браковка четверти юношей в расцвете сил и молодости указывает на всю серьёзность положения. Характерно, что, «недоразвитость» (малорослость, недостаточный вес и узкая грудь) составляет наибольший процент случаев непригодности. В 1911 году на 1000 освидетельствованных приходилось 43,60 «недоразвитых», в 1910 — 55,66, в 1909 — 74,94. Затем следуют: болезнь; сердца, слабость зрения, болезнь зубов, повреждение нижних конечностей и т. д.[63]

В промышленных округах Лидса, Йорка, Шефильда в период 1897—1901 годов 47,5 % представляющихся к набору оказались не удовлетворяющими даже современными пониженным требованиям. Из 11 000 лиц, представившихся в 1899 году в Манчестерском округе, только 1072 оказались годными к регулярной армии, 2107 — зачислены в ополчение и 9/10 совершенно забракованы.

Доктор Изачик говорит по поводу России, что понижение требований при приёме на военную службу вызывается высокой нормой смертности и заболеваемости населения особенно в промышленных округах, влекущей за собой растущую непригодность к военной службе. В Московском округе, сообщает он, в 1899 году уволено было 28,59 % призывных из-за неспособности к военной службе; в 1902 году количество это поднялось до 32,57 %.

Точно так же растёт, по утверждению специалистов военного дела, число увольняемых по случаю болезни рекрутов в период отбывания воинской повинности. В Германии за период 1894—95 годов по 1906(—7) год число увольнений поднялось с 15,2 на каждую тысячу наличных военных сил до 23,9 на тысячу. Во Франции, где вследствие медленного прироста населения выбор среди призывных особенно ограничен и требования при приёме значительно ниже, чем в Германии, заболеваемость солдат ещё значительнее. За тот же период 1902—1906 годов, когда на каждые 1000 солдат падало 610 случаев заболеваний в Германий, во Франции заболеваемость составляла 1825 на 1000 в год, что указывает, что одно и то же лицо болело по несколько раз в год. Чем медленнее прирост населения, чем слабее оно физически, тем неустойчивее и положение армии. А между тем дегенерация, физическое вырождение населения тесно связаны с пышным расцветом промышленности при существующей эксплуатации наёмных рабочих рук[64].

Военно-медицинская статистика даёт на этот счёт весьма любопытные данные: наименьшее количество пригодных к военному делу поставляют промышленные округа, особенно фабрично-заводские города и местечки; наибольшее количество — округа; где преобладает крестьянское население, занятое земледелием. Аграрная Пруссия всё ещё поставляет 63,79 % ежегодного контингента, Бавария — 10,39 %, промышленная же Саксония, Баден, Вюртемберг — от 2,84 % до 6,60 %. Если принять за сто количество призывных, долженствующее падать на различные местности, и сравнить это должное количество с действительным количеством наличных военных сил, распределённых по происхождению из местности того или другого типа, то получим для Германии следующую картину:

Должное количество призванных Действительное число принятых на службу
Из деревень 100 114
Из мелких городов 100 86
Из местечек 100 91
Из городов средней величины 100 83
Из крупных городов 100 65
Набор по городам пополняется усилением повинности деревенских жителей.

По словам доктора Гундобина, до 70 % новобранцев, признаваемых непригодными к военной службе, составляют городские жители. Между пригодностью к военной службе и общими условиями существования населения наблюдается самая тесная связь. О плачевных результатах рекрутских наборов в промышленных округах свидетельствует статистика всех стран. Швейцарский фабричный инспектор кантона Гларуса, напр., приводит данные, указывающие, что «брак» у фабричных достигает 39 %, у призывных, принадлежащих к земледельческой части населения — 24 % и у ремесленников — 23[65].

По подсчёту проф. Эрисмана, в России из рекрутов-земледельцев поступают в армию 71 %, из торговцев и лиц свободных профессий — 61 %, фабричных же и мастеровых — 59 %.

В Великобритании наименьший процент непригодных к военному делу дают колонии, наибольший — сама Англия и Уэльс с их преобладающим фабрично-заводским населением. В среднем за период с 1901 по 1910 год непригодность к военной службе распределялась следующим образом по различным частям Англии.

На 1000 призывных оказывались непригодными[66]:


В колониях 251,80
Ирландии 305,48
Шотландии 308,74
Англии и Уэльсе 27,41
Характерным моментом в определении пригодности населения к военной служба является то, что решающая роль в данном случае принадлежит не столько роду занятий, профессии самого призывного, сколько роду занятий его родителей.

Призыв 1906 года в Германии даёт следующую характерную картину: на каждые сто призывных оказались годными к набору, 118,50 сыновей земледельцев и 89,83 сыновей родителей, занятых в других отраслях народно-хозяйственной жизни. Из сыновей текстильных рабочих только 56,78 на 100 удовлетворяли требованиям, сыновья же горнорабочих дали ещё меньший процент призывных — всего 39,63. Эти данные отчётливо показывают, какое громадное значение на физическое здоровье молодого поколения оказывают общие социальные условия жизни и труда представителей различных категорий труда разных слоёв населения.

Ещё отчётливее выступает тесная связь между нормальные развитием юношества и экономическим благосостоянием родителей, если сравнивать между собой пригодность к военной службе сыновей «несамостоятельно трудящегося населения», т. е. наёмных рабочих, и «отпрысков» собственников капитала или земли. Тот же призыв 1906 года для Германии показывает, что на 1000 призывных приходилось:

• 190,82 сыновей самостоятельных земледельцев,

• 73,79 сыновей «несамостоятельного сельского населения» (батраков, арендаторов),

• 138,93 сыновей самостоятельного городского населения,

• 72,63 рабочих.

Подобными примерами изобилует военно-медицинская литература всех стран, но для целей данного исследования достаточно и этих беглых примеров, подтверждающих высказанное положение, что процент годности к военной службе прежде всего зависит от социально-экономического уровня благосостояния широких масс населения. Чем неудовлетворительнее условия жизни родителей, тем слабее жизнеспособность молодого поколения, тем ограниченнее выбор при наборе и тем затруднительнее составление растущей в своей численности армии из физически крепких и выносливых рекрутов.

Военные задачи, руководящие современной политикой держав, заставляют государственную власть особенно остро ощущать несоответствие между растущим спросом на пригодное для военной службы мужское население и тем ограниченным в количестве (вследствие замедления рождаемости) и неудовлетворительным по качеству человеческим материалом, какой ежегодно поставляется населением на славу отечества…

Повсеместно проявляющийся у представителей власти, начиная Францией и кончая её союзницей Россией, интерес к судьбе матерей и младенцев непосредственно вытекает из военно-государственных соображений, из опасения отстать в деле роста военных сил по сравнению, с конкурирующими на той же почве другими державами. В основе заботы правительственной власти о поощрении рождаемости, проведении законодательных мер по охране и обеспечению материнства и детства лежит неизменная забота власти об укреплении своего военного могущества.

Чтобы спасти ребёнка, надо охранять мать. Отсюда повсеместно наблюдающееся повышение интереса и общества, и государственной власти к вопросу страхования и охраны матерей. Проблема материнства признана, способы и меры к её разрешений включены в порядок дня социальной политики. Разработать эту проблему во всех её деталях, наметить последовательную цепь социальных мероприятий в целях обеспечения женщин возможностью выполнять её естественную функцию предстоит прежде всего рабочему классу, как той части населения, которая ближе всего заинтересована в наиболее совершенном разрешении проблемы материнства.

Общество и материнство[67]

Введение к книге
Среди многочисленных проблем, выдвинутых современной действительностью, едва ли найдётся вопрос большей важности для человечества, большей жгучести и настоятельности, чем рождённая крупнокапиталистической системой хозяйства проблема материнства. Вопрос об охране и обеспечении материнства и раннего детства встаёт перед социал-политиками, неумолимо стучится в двери к государственным мужам, заботит гигиенистов, занимает социал-статистиков, отравляет жизнь представителей рабочего класса, ложится бременем на плечи десятка миллионов матерей, принуждённых самостоятельно зарабатывать на жизнь.

Рядом с проблемой пола и брака, окутанной в поэтические ткани психологических переживаний, неразрешимых сложностей и неудовлетворённых запросов тонких душ, неизменно шагает усталой поступью, отяжелевшая под бременем собственной ноши величаво-скорбная проблема материнства. Неомальтузианцы, социал-реформаторы и просто филантропы — каждый по-своему спешит разрешить эту неподатливую проблему, каждый на свой лад выхваливает найденный им способ вернуть матерям и младенцам потерянный рай…

А гекатомбы детских трупиков растут и растут, и непокорная линия рождаемости, вместо того чтобы «разумно» повышаться ровно настолько, насколько этого требуют интересы государства, показывает неприятную склонность к постоянному понижению. Процветание отечественной промышленности, развитие народного хозяйства страны зависят от постоянного притока свежих трудовых сил; военное могущество нации обеспечивается непрерывным приростом здорового мужского населения. Как быть, что делать, если прирост населения не только замедляется с каждым новым десятилетием, но по примеру Франции упрямо клонится к убыли? Озабоченные этими тревожными симптомами, государственные власти в одной стране за другой становятся в ряды защитников раннего детства и хватаются за чуждый по духу современному строю принцип — государственного страхования материнства, принцип, становящийся в резкое противоречие с социальным укладом наших дней, подрывающий основу брака, нарушающий основные представления о частносемейных правах и отношениях. Но если государственным властям во имя «высших» государственных соображений, под давлением необходимости приходится выдвигать и проводить в жизнь это мероприятие, не согласующееся с общим духом представителей буржуазного мира, то на противоположном социальном полюсе, в рабочей среде принцип обеспечения и охраны материнства и детства встречает самый горячий отклик, самое живое сочувствие.

Требование страхования материнства и защиты детства общественным коллективом родилось из непосредственных, жизненных потребностей класса наёмных рабочих. Из всех слоёв общества он является наиболее заинтересованным в разрешении тяжёлого конфликта между вынужденным профессиональным трудом женщины с её обязанностями как представительницы пола, как матери. Следуя скорее властному классовому инстинкту, чем отчётливо сознанной идее, пытался рабочий класс найти способ к разрешению этого конфликта.

Он брёл ощупью, не сразу находя настоящий путь, но несомненным является то, что организованная часть рабочего класса выступала уже тогда на защиту материнства, когда самая проблема отрицалась ещё представителями других классов, а меры, предлагаемые для её разрешения, считались детской утопией. Уже на первом съезде Интернационала, в конце 60-х годов, был поднят социалистами вопрос об охране и защите труда работницы как матери и представительницы пола. С тех пор к вопросу этому постоянно возвращались в среде организованных представителей рабочего класса. Правда, в начале мероприятия, предлагавшиеся рабочими, носили сбивчивый, противоречивый характер, не согласовавшийся с основными тенденциями рабочего движения. Но постепенно, по мере выяснения тесной зависимости, существующей между движением рабочего класса и тенденцией развития женского профессионального труда, определялись и основные требования рабочих и работниц в этой области.

Требования, какие в настоящее время выставляют социалисты для охраны и обеспечения материнства и раннего детства, вполне согласованы с общими задачами социалистического движения. Совершающаяся эволюция общественных отношений ясно указывает, что в этой области одерживают верх тенденции к переложению на социальный коллектив тех задач, тех обязанностей, которые считались до сих пор неотъемлемой функцией частносемейных единиц.

Таким образом, идя с разных сторон и опираясь на разные мотивы, государственная власть, с одной стороны, социалистические партии, с другой, пришли к одному и тому же выводу о необходимости охранить и обеспечить материнство путём государственным. Расхождение существует сейчас не столько в области признания самого принципа страхования материнства, как это было ещё относительно недавно, сколько в применении этой социально-политической меры, в объёме её осуществления. Государственные власти, даже в тех странах, где уже сделаны первые шаги к страхованию материнства, стремятся ограничиться минимумом,— делая уступку за уступкой неодобрительно хмурящемуся буржуазному миру. Представители же рабочего класса, наоборот, требуют радикальных мер и беспощадно критикуют половинчатость реформ современных правительств, одной рукой пытающихся защитить ребёнка и мать, а другой поддерживающих ту самую систему — эксплуатацию наёмного труда, которая влечёт за собой гибель обоих.

Вопрос об охране и обеспечении материнства путём государственного страхования возник относительно недавно. И — что самое характерное для этого социального мероприятия — практика предшествовала здесь теории. Первый шаг в деле охраны материнства законодательным путём сделан был в Швейцарии в 1878 году установлением обязательного восьминедельного отдыха для рожениц-работниц. Начало государственному страхованию материнства положила Германия включением особого пункта о вспомоществовании родильницам в закон о больничном страховании 1883 года. И та и другая мера продиктована была менее всего соображениями гуманитарными или интересами работниц-матерей. Она явилась результатом одних и тех же явлений, впервые озадачивших представителей власти: чудовищной детской смертностью в промышленных районах (достигавшей в промышленных округах Германии в 70-х годах 65 %) с одной стороны, растущей неудовлетворительностью рекрутских наборов — с другой.

Но в то же время, как государственная власть практически делала первые шаги по пути к охране и обеспечению материнства, она вместе с представителями буржуазного мира заглушала своими негодующими криками голоса первых апостолов идеи широкого страхования материнства, мечтателей-филантропов вроде Жаля Симона, Пуссино, известного гинеколога Пинара во Франции, теоретиков вопроса Луи Франка в Бельгии, Паулины Шиф в Италии, Элен Кей в Швеции, позднее Руфь Брэ в Германии, выдвигавших это требование во имя «гуманности», «справедливости», во имя здоровья и жизненности нации, во имя восстановления древнейшего женского права — права на материнство. Делая уступку необходимости, государственная власть стремилась долгое время сохранить внешний декорум и делать вид, что практическое признание принципа страхования материнства нисколько не противоречит неприкосновенности частносемейного начала. Отсюда постоянное подчёркивание со стороны правительственной власти, что государственное обеспечение рожениц не есть рента материнству, а лишь пособие, выдаваемое на время вынужденной безработицы.

Несмотря на всю свою непоследовательность, государственной власти практически приходится всё дальше и дальше подвигаться по пути государственной охраны и обеспечения матерей. И если ещё лет двадцать тому назад идея государственного страхования материнства считалась «утопией», то сейчас это реальное мероприятие включено в число неотложнейших задач социальной политики каждого «дальнозоркого» правительства.

Разумеется, все те меры, которые с величайшей осторожностью и осмотрительностью проводят власти в интересах охраны и обеспечения матерей и младенцев, крайне далеки от совершенства. Пока это не более как первые неуверенные шаги по длинному, полному препятствий пути к осуществлению идеала: переложения забот о новом, драгоценном для человечества поколении с плеч частных лиц — родителей на весь общественный коллектив. То, что сделано до сих пор в этой области, не более как провозглашение и признание принципа, но и оно существенно и чревато последствиями.

Значительный шаг вперёд сделал вопрос о страховании материнства в последнее десятилетие, т. е. уже в ⅩⅩ веке. За последние годы он ставился уже не только на рабочих съездах, но проник и в широкие общественные круги, привлекая поочерёдно внимание то гигиенистов и медиков, то статистиков и социал-политиков. В парламентских дебатах целого ряда стран он почти не сходил с очереди. В германском рейхстаге (сессия 1910—1911 гг.) вопрос возбуждал горячие прения, во французской палате и сенате к нему несколько раз возвращались в течение всех последних лет (сессии 1908—1913 гг.), его касались в английском парламенте при обсуждении билля национального страхования (сессия 1911 и снова в 1913 г.), он дебатировался в итальянском народном представительстве (1905—1910 гг.), в швейцарском союзном совете (1906—1911 гг.), в австрийском рейхсрате (сессии 1909—1913 гг.), в норвежском стортинге (1909—1911 гг.), в шведском, финляндском, румынском и сербском народном представительствах, в третьей Государственной думе в России при разработке закона о страховании в случай болезни (1909—1912 гг.). В результате — введение государственного страхования рожениц в восьми европейских государствах (Италия, Франция, Норвегия, Швейцария, Россия, Румыния, Англия, Сербия-Босния-Герцеговина) и Австралии, расширение страховых законов, обеспечивающих матерей-работниц в странах, ранее введших у себя эту отрасль социального страхования (Германия, Австрия, Венгрия, Люксембург).

И всё же, несмотря на несомненные симптомы усиления интереса к вопросу обеспечения материнства и раннего детства, этой задаче первостепенной государственной важности всё ещё уделяют слишком мало внимания, даже в наиболее передовых по социальному законодательству странах. Государственная власть всячески стремится ограничиться реформами в узкой области непосредственной охраны роженицы, оставляя работницу в остальное время её существования в тех же пагубных условиях жизни и при той же вредной обстановке труда, которая влечёт за собой полную невозможность нормального материнства. Между тем именно вопрос об обеспечении и охране матерей и младенцев представляет собой такую задачу социальной политики, которая произвольно не может быть вырвана из общей цепи тесно с ней спаянных реформ в области труда и жизни рабочего класса. Много ли выиграет мать и младенец при проведении относительно широкой охраны материнства, если в остальное время работница предоставлена будет неограниченной эксплуатации капитала, если её рабочий день будет длиться до изнеможения сил, если уровень существования всего рабочего населения будет находиться на границе непрерывного голодания?

Сколько-нибудь удовлетворительное разрешение вопроса об охране и обеспечении материнства мыслимо лишь при одновременном проведении сложной системы коренных финансовых и экономических реформ, на которые так туго поддаётся всякая государственная власть. Правящие круги предпочитают простирать свою охраняющую руку на женщину рабочего класса только в момент, когда она дарит государству нового члена, оставляя её в остальное время её жизни под властью беспощадной эксплуатации капиталом. Ту же ошибку повторяют и социал-реформаторы, когда предлагают осуществить изолированное разрешение проблемы материнства, отмахиваясь от всех тех основных требований, которые выдвигает организованный рабочий класс в интересах работницы и как члена класса и как носительницы будущего — матери.

Охрана и обеспечение материнства входит как неразрывная часть в общую сеть социальных реформ, намечаемых рабочим классом, и в этом основное достоинство тех мероприятий, которые в целях защиты матерей выдвигает социал-демократия. Отстаиваемые ею мероприятия составляют как бы последовательные ступени той лестницы, которая ведёт к заманчиво зовущему к себе идеалу-цели: разрешению проблемы материнства во всём её объёме. Проблема эта тесно сплетается с основными задачами класса и неразрешима вне осуществления его основной конечной цели. Но именно потому, что вопрос о страховании материнства составляет неразрывную часть социалистической программы, что он неотделим от неё, что самая проблема всего ближе затрагивает интересы рабочего класса, нельзя не удивляться тому, как мало сделано социалистической мыслью для теоретической разработки вопроса об обеспечении матерей и охране раннего детства. Ни по одному вопросу социальной политики нет такой бедной социалистической литературы, как по столь существенному пункту, каким является многосложная и многозначащая для будущего проблема материнства.

Практика опередила и здесь теорию, и сами требования социалистов в области охраны и обеспечения материнства ещё находятся в процессе своего выявления. До сих пор нет ни одной сколько-нибудь исчерпывающей работы, проникнутой социалистическим духом, которая пыталась бы подвергнуть серьёзному анализу эту часть программы рабочего класса и рассмотреть, насколько практически намеченные мероприятия и требования соответствуют цели класса и интересам движения.

А между тем вопрос этот заслуживает того, чтобы ему уделено было больше вдумчивого внимания со стороны представителей наиболее в нём заинтересованного класса. Не затрагивает ли он самые существенные основы нашего современного общества? Не отражается ли на непосредственной судьбе семьи? Не изменяет ли самую сущность брачных отношений? Не входит ли как важный элемент в основу будущего намечаемого социального строя? Не пора ли привести в соответствие требование широкого страхования материнства с основными задачами класса, отдать себе ясный отчёт, какое место эта часть программы социалистов занимает в общем грандиозном здании общественного переустройства? До сих пор в социалистической литературе отсутствуют ясный, теоретически обоснованный ответ на такой существенный вопрос: какая из существующих форм страхования материнства наиболее соответствует интересам рабочего класса и ближе отвечает его основным задачам? Является ли самая распространённая форма обеспечения матерей — слияние страхования рожениц с больничным страхованием, система, введённая правящими верхами в Германии и заимствованная многими правительствами других стран, в самом деле желанной для рабочих? Не должна ли она служить только переходной ступенью к более совершенной, полной и всесторонней системе обеспечения матерей, долженствующею представлять ввиду обширности самой задачи область социального страхования, построенного на ином начале?

Ответы на эти вопросы зависят от того определения, какое нужно дать страхованию материнства и с какой точки зрения рассматривать функцию деторождения. На этот счёт существуют три различных взгляда.

Если встать на точку зрения германских законодателей и приравнять роды к явлению патологического характера — к болезни, влекущей за собой вынужденную безработицу, от которой и страхуется женщина, то слияние обеих отраслей страхования на случай родов и на случай болезни является логичным. Однако отвечает ли это слияние интересам рабочего класса? И можно ли уложить сколько-нибудь широкое обеспечение материнства в узкие, вполне определившиеся рамки больничного страхования? Сами законодатели, введшие это обобщение, даже при современных скромных размерах страхования материнства оказываются вынужденными выходить за пределы больничного страхования, внося дополнительные параграфы, касающиеся работниц-матерей. Не желая признать страхование материнства за самостоятельную отрасль социального страхования, законодатели избирают средний путь и превращают обеспечение матерей в отдельную по смыслу от обычного больничного вспомоществования, функцию больничных касс.

Но на обеспечение материнства существует и другой взгляд, которого придерживаются главным образом защитники материнства в романских странах: рассматривая материнство как особую социальную функцию, приравнивать вспомоществование, выдаваемое работнице-матери, как премию за ту услугу, какую роженица оказывает государству. Эта точка зрения влечёт за собой установление иного принципа страхования материнства, не связанного с вопросом о болезнях и о вынужденной безработице. Она допускает выделение обеспечения материнства в особую, самостоятельную отрасль страхования. Приемлема ли такая точка зрения для рабочего класса? Отвечает ли она интересам движения? И на этот вопрос нет прямого ответа в социалистической литературе.

Остаётся, наконец, третья точка зрения на вопрос обеспечения материнства как на один из способов обеспечить члену класса женщин-работниц бремя материнства, как на переходную ступень к такому положению вещей, при котором забота о подрастающем поколении перестаёт лежать на плечах частных лиц, а передана будет в руки общественного коллектива.

Что именно этот последний [взгляд] всего ближе отвечает интересам рабочего класса, видно из того, что он всего полнее соответствует и идеалу будущих отношений между полами и взаимных обязанностей социального коллектива и индивидуума, которые должны будут лечь в основу общественного строя, построенного на ином трудовом начале. При выработке социальных мероприятий, имеющих целью защиту материнства, организованный рабочий класс должен исходить из того конечного идеала-цели, который обещает дать полное разрешение проблемы материнства.

Это основное положение — идеал должно служить критерием и при выборе со стороны социал-демократии между [различными] системами страхования материнства.

Но именно для того, чтобы сделать безошибочный выбор между формами обеспечения материнства, надо отдать себе ясный отчёт, насколько третья из приведённых выше точек зрения на страхование материнства в самом деле отвечает общей схеме дальнейшего развития общества и тем социалистическим идеалам, которые отсюда вытекают.

Взгляд на страхование материнства, как на меру, облегчающую женщине рабочего класса тяготу материнства и способствующую вместе с тем переложению забот о потомстве с частных лиц (родителей) на социальный коллектив, приемлем только в том случае, если принять положение о неизбежности распада и разложения современной формы семьи при дальнейшей исторической эволюции общества. Пока семейная организация была крепка, устойчива, жизнеспособна, пока женщина жила и работала исключительно в её недрах, вопрос об охране и обеспечении материнства не мог возникнуть.

Проблема материнства есть такое же дитя крупного капиталистического производства, как и целый ряд других острых социальных болячек, составляющее в совокупности социальный вопрос современности. Родилась эта проблема одновременно с появлением на свет рабочего вопроса и существует с тех пор, как женщина необеспеченных слоёв населения оказалась вынужденной, отрывая младенца от груди, нести на рынок труда свои рабочие руки.

Грандиозная эволюция хозяйственных отношений, за последнее столетие перевернувшая все прежние устои социально-экономических отношений, непосредственно отразилась на организации семье, вызвав быстрое разложение прежних её форм. Базой дошедшей до нас формы семьи служили определённые хозяйственные начала. В основе семьи лежали производственные отношения, в своё время сковывающие членов единой семьи прочнее, чем могли сковать их самые близкие узы крови. В те времена, когда семья представляла собой хозяйственную единицу, самую мелкую из хозяйственных единиц коллектива и притом не потребительную лишь, а и производительную, творческую, семья (род), благодаря совместному пользованию главнейшим тогда орудием производства — землёй, могла производить всё необходимое для своих членов; забота о потомстве, содержание, воспитание, обучение его входили в естественный круг её неотъемлемых обязанностей. Семья для своего процветания (экономического и социального) нуждалась в новых членах, в постоянном притоке свежих рабочих рук. Нет ничего удивительного, что в то время ответственность за потомство ложилась на семью и что она одна несла тяготы по содержанию и воспитанию подрастающего поколения.

Но в настоящее время, когда в окружающем нас буржуазном строе с его далеко идущим разделением труда и индивидуалистическим началом производства на долю семьи, как определённого социального коллектива, не выпадает никаких производственных функций, оставление всей заботы о потомстве на этом частном коллективе — не оправдывается никакими положительными соображениями.

Семья родового быта, семья — производительная единица, обеспечивавшая своих членов всем необходимым для жизни, отошла в область истории. Теперь не только отец, но и мать всё чаще работают не на семью, а вне её, на рынок, обслуживая своим трудом не кровных родственников, а совершенно посторонних потребителей товарного рынка. Теперь непрерывный приток свежих рабочих рук, который обеспечивал бы дальнейшее развитие производительных сил, нужен уже не семье, не замкнутой, мелкой дробной единице, а всему общественному коллективу в его целом.

Рассуждая логически, казалось бы, что забота о новом поколении должна лежать на той хозяйственной единице, на том социальном коллективе, который в нём нуждается для своего дальнейшего существования. Раз семья перестала фактически существовать как народнохозяйственная ячейка, раз она перестала нуждаться в притоке свежих трудовых сил, раз взрослый человек получает всё необходимое для его жизни не от неё, а от более широкого коллектива, попечение о младенцах и забота о рожающих их матерях должна была бы ложиться также на этот коллектив. Но такого рода рассуждение впору обществу, которое действительно заботится об интересах всего вверенного ему «целого»… Современные же государственные власти, обслуживающие лишь интересы монополистов, стремятся пользоваться готовыми рабочими руками, стряхнув с себя всякую ответственность за жизнь младенцев и матерей и предпочитая навязывать частносемейной организации те обязанности, которые она несла когда-то, на иной, более ранней ступени хозяйственного развития человечества. Такое нелепое противоречивое положение вещей могло сложиться только исторически, но истории же суждено исправить это противоречащее здравому смыслу положение, постепенно усиливая попечение коллектива о судьбе младенцев и самих матерей.

Равнодушно-легкомысленное отношение современного общества к этому серьёзному вопросу о судьбе матерей и младенцев покажется величайшим недомыслием в глазах человечества будущего.

Сейчас нас нисколько не удивляет, что государство берёт на себя заботу о больных, калеках, умалишённых, что оно строит школы, университеты, содержит публичные библиотеки, музеи. Нас бы, напротив, крайне изумило, если бы общественная власть вдруг заявила, что воспитание и образование юношества дело не государства, а семьи, ссылаясь на то, что когда-то в родовом быту все знания, какие приобретал человек, он черпал в недрах замкнутой семейной ячейки. Не менее будут изумляться люди будущего обычному сейчас заявлению, что забота о судьбе младенцев и матерей не есть обязанность общественного коллектива.

Если государству выгодно в своих интересах брать на себя бремя воспитания и образования юношества, то тем существеннее в его глазах должен являться вопрос о спасении сотен тысяч (а в России более миллиона) детских жизней, погибающих от отсутствия должной охраны и полной необеспеченности материнства. Гибнущие сотнями тысяч младенцы — это ведь не только будущие производители, но и столь желанные для государства плательщики налогов, вдобавок ещё возможные рекруты.

Стремление сохранить за изжившей формой семьи её былые обязанности влечёт за собой самые плачевные, самые невыгодные для интересов всего общества результаты: оно способствует умышленному понижению рождаемости и увеличивает норму детской смертности[68]. Дети, всей тяжестью ложащиеся на частносемейные хозяйства, являются для семей малообеспеченной части населения таким непосильным бременем, вносят столько новых забот, затруднений и горя, что неомальтузианская практика является единственным исходом. Если рабочему удалось с величайшими трудностями достичь известного уровня благосостояния, приобрести ряд культурных привычек, при вступлении в брак единственным способом не утратить этого драгоценного приобретения — придерживаться «бездетной системы».

С другой стороны, необеспеченность материнства и отсутствие должной охраны интересов матери отдают женщину всецело во власть тех производственных отношений, которые губят и мать, и её ребёнка.

Необеспеченность миллионов женщин-матерей и отсутствие попечения о младенцах со стороны общества создают всю остроту современного конфликта о несовместимости профессионального труда женщины и материнства, конфликта, лежащего в основе всей материнской проблемы. Для разрешения этого конфликта существуют только два способа: 1) либо вернуть женщину в дом, запретив ей какое бы то ни было участие в народнохозяйственной жизни; 2) либо добиться проведения таких социальных мероприятий, включая сюда и широкопоставленное страхование материнства и попечение о младенцах, которое дало бы возможность женщине, не бросая своих профессиональных обязанностей, не лишаясь своей экономической самостоятельности и не отказываясь от активного участия в борьбе за идеалы своего класса, всё же выполнить своё естественное назначение.

Так как колесо истории нельзя поворачивать по произволу, то первое решение приходится отбросить. Даже если бы насильственным путём и удалось удалить женщину из всех областей хозяйственной жизни, в которой труд её получил широкое и прочное применение, то меры эти были бы бессильны задержать процесс дальнейшего разложения и распада семьи. А в таком случае женщина с ребёнком на руках, возвращённая к полупотухшему семейному очагу, оказалась бы ещё менее обеспеченной от нужды, забот и горя, порождаемого бременем многодетной семьи, чем при современных переходных условиях.

Следовательно, остаётся только второе решение вопроса, которое и выдвигает организованный рабочий класс. Это решение заставляет подходить к вопросу о страховании с точки зрения облегчения тягот материнства для женщин рабочего класса при помощи постепенного усиления попечения общественного коллектива об участи младенцев и при широкой охране интересов самих матерей. Исходя из общей схемы дальнейшего исторического развития общественных отношений, нельзя не прийти к выводу, что на страхование материнства приходится смотреть не как на простое вспомоществование, вызванное временной безработицей, неотделимое от больничного страхования, не как на премию матерям за услугу, оказываемую ими государству, а как на шаг вперёд в направлении передачи в руки социального коллектива попечения о потомстве, как на одну из мер, ведущих к освобождению личности женщины.

Такое отношение к вопросу страхования материнства вытекает из самых основ социалистического движения и вполне отвечает той новой морали в области отношений между полами, которая постепенно складывается в рабочем классе в самом процессе классовой борьбы.

Статистика всех стран показывает одну и ту же картину: брачный возраст даже среди рабочего населения непрерывно повышается. Прежде рабочие вступали в брак в 20—22 года, теперь — в 27—29 лет. Низкая заработная плата, с одной стороны, рост культурных потребностей — с другой — не позволяют рабочему взваливать на себя в раннем возрасте все тяготы современной семьи. Но сердце и физиологические потребности не считаются с высотой недельного заработка… В результате «незаконная связь» и «свободная любовь» на языке романистов; а в результате свободного сожительства — и свободное материнство, всей своей тяжестью обрушивающееся на женщину.

Свободное материнство, «право быть матерью» — всё это золотые слова и какое женское сердце не задрожит в ответ на это естественное требование? Но при существующих условиях «свободное материнство» является тем жестоким правом, которое не только не освобождает личности женщины, но служит для неё источником бесконечного позора, унижений, зависимости, причиной преступления и гибели. Можно ли удивляться, что при таких ненормальных условиях женщина всячески стремится привязать к себе мужчину, отца её ребёнка, чтобы переложить на его плечи издержки по содержанию младенца? Со своей стороны мужчина идёт на эту уступку, т. е. на скрепление союза весьма часто не столько из любви к женщине и ребёнку, сколько из чувства долга. Не будь «последствий», свободно сошедшиеся люди мирно разошлись бы в разные стороны, но ребёнок налицо и «согрешивший» мужчина считает своим долгом свести женщину под венец, чтобы разделить бремя семьи.

Как часто обряд венчания даже в рабочей среде служит погребальным обрядом над потухшим чувством друг к другу… Что же удивительного, если страх последствий заставляет рабочих быть осмотрительнее при общении влюблённых и всё чаще и чаще прибегать к практике неомальтузианства?

Не решает вопроса и другой исход, когда мужчина, отказываясь от брака, берётся выплачивать женщине, имевшей от него ребёнка, определённое денежное пособие. Материальная зависимость всегда ощущается как нечто гнетущее, тяжёлое, унизительное. Особенно тяжела она для работницы, смолоду привыкшей к материальной самостоятельности, не знающей попечения о себе даже родителей. Эта экономическая трудовая самостоятельность постепенно выковывает из женщины человека-товарища, активного и сознательного члена класса. Момент же получения «денежного пособия» от соратника и товарища имеет настолько неприятный и горький привкус, что способен совершенно искалечить даже сердечные и дружеские отношения, закрепляя к тому же материальную зависимость женщины от мужчины и нарушая принцип равенства членов одного и того же класса.

Насколько иной характер носили бы отношения между полами в рабочей среде, если бы вопрос о «последствиях» не играл бы решающей роли при определении брачного союза и не ковал бы насильственной цепи там, где вся ценность отношений построена на внутренней свободе. Но для того, чтобы очистить брак от привходящих в него расчётов, ничего общего с любовью не имеющих, и вытекающих из тягот, которые налагает современная семья, есть лишь один способ — выдвинуть принцип широкого и всестороннего обеспечения материнства.

Если бы каждой работнице гарантирована была бы возможность родить ребёнка в здоровой обстановке, при соответствующем уходе за ней и за младенцем, возможность ухаживать за новорождённым в первые недели его жизни, возможность самой кормить его, не рискуя лишиться за это заработка, это был бы уже первый шаг к намеченной цели. Если бы при этом государство и общины занялись бы устройством убежищ для кормящих и беременных, врачебных консультаций для матерей и младенцев, выдачей доброкачественного молока и детского приданого; организовали бы широко раскинутую сеть яслей, детских садов и очагов, куда работающая мать могла бы со спокойной душой отдавать ребёнка, это был бы следующий шаг к намеченной цели.

Если бы социальное законодательство поставило охрану труда девушек и женщин на должную высоту, установило короткий рабочий день, часы перерыва для кормящих матерей, укороченный день для молодых девушек-подростков, предписало замену губительной техники производства менее вредными для организма женщины способами обработки, запретило ряд вредных методов труда и т. д.— это был бы ещё третий шаг к намеченной цели.

Наконец, если бы социальный коллектив, т. е. государство, гарантировал бы матерям в период беременности, родов, кормления пособие, достаточное для существования 6es лишений матери и ребёнка, это был бы ещё четвёртый и самый существенный шаг к цели.

Перед рабочим классом сейчас стоит задача: добиться повсеместного проведения таких реформ и социальных мероприятий, которые не только сняли бы с обременённых профессиональным трудом плеч женщины главную тяготу материнства, но и гарантировали бы возможность необходимого ухода за новорождённым, спасая юную, едва затеплившуюся жизнь из когтей преждевременной смерти. Проблема материнства тесно связана с судьбой рабочего класса. В её разрешении заинтересованы обе его половины: женщины и мужчины. Только при осуществлении принципа рационального обеспечения матерей и защиты младенца со стороны всего общества смогут отношения между полами в рабочей среде очиститься от той буржуазной накипи, которая их сейчас засоряет. Только тогда облегчится процесс выявления новой морали в общении между мужчиной и женщиной, каких требует интерес движения: рост товарищеских чувств между полами при полной экономической независимости их друг от друга.

С какой стороны ни подходить к вопросу страхования материнства, с точки ли зрения узко государственной, в интересах ли класса или всего человечества, вывод остаётся один и тот же: страхование материнства стоит в порядке дня социальной политики и требует дальнейшего своего развития и совершенствования.

И чем полнее, чем всестороннее будет эта сложная задача разрешена в пределах современных производственных отношений, тем короче будет путь, который потребуется для того, чтобы вступить наконец в новую «эру» человеческой истории.

Великий борец за право и свободу женщины[69]

Бывают моменты, бывают события, когда человеческое слово кажется особенно бледным, бессильным, несовершенным, бывает большая скорбь, которая не умещается в принятые нами словесные формы. Именно такое чувство родила в августе 1913 года весть о кончине Августа Бебеля.

Широкой волной прокатилась скорбь по рабочему миру, отозвалась в миллионах сердец. Но рядом со скорбью росло, подымалось и другое чувство — чувство гордой радости, что и это печальное событие превращается лишь в новый источник единения тех, из чьих рядов вышел сам Бебель, нитью, спаивающей ещё теснее представителей рабочего класса всех стран и народов. Смерть Бебеля являлась не только тяжёлой утратой для тех, кто стоял с ним под одним знаменем, его кончина — крупное политическое событие, на которое счёл своим долгом отозваться и весь буржуазный мир. Такой живой интерес в обществе и широкой прессе возбуждает обычно лишь смерть коронованной особы, популярного поэта, прославленного артиста.

Но Август Бебель не был ни королём, ни поэтом, ни артистом. Он был только сыном пролетария, сам рабочий-токарь и вождь тех, кого буржуазный мир привык презирать, ненавидя, ненавидеть, презирая.

Чем же объясняется это исключительное внимание к вождю рабочей партии со стороны его непримиримых идейных врагов? Едва ли кто станет отрицать, что в данном случае огромную роль сыграла сама кристально чистая, величаво-благородная личность Бебеля. Но вызвала ли бы эти чувства смерть того же самого Бебеля, обладателя тех же ценных человеческих качеств, если б это событие совершилось 50 лет тому назад?

То почтение, искреннее или лицемерное, какое обнаруживают идейные противники Бебеля, обнажая голову перед его свежей могилой,— это дань буржуазного мира не только личности Бебеля, это своего рода симптом, показатель роста силы и могущества того движения, которое он так любовно взращивал[70].

Отдавая «последние почести» ушедшему вождю, буржуазный мир как бы признаёт открыто, что труды Бебеля не пропали даром, что с организованным рабочим движением приходится считаться «старому миру» как с серьёзной политической силой, как с противником, чья растущая мощь внушает опасливое почтение.

Но тем тяжелее для участников движения утрата того, кто вложил так много творчества для поднятия силы и значения рабочей партии…

Если смерть Бебеля является незаменимой потерей для всего рабочего класса, то для наиболее угнетённой и обездоленной его части — для женщины, для работницы — боль потери удваивается. Женщины, работницы потеряли в нём не только вождя, не только великого оратора, но и лишились бесстрашнейшего борца за идею всестороннего освобождения женщины. Бебель является истинным основателем женского социалистического движения, его теоретиком. Его книга «Женщина и социализм», это поистине «женское евангелие», послужила прочным фундаментом для того здания женского социалистического движения, которое на наших глазах растёт, крепнет и развивается.

Когда мы теперь перелистываем эту книгу, вышедшую 34 года тому назад (в 1879 г.), мысли и положения, в ней заключающиеся, кажутся нам такими общепризнанными, неоспоримыми, знакомыми, что мы с трудом можем отдать себе отчёт в её значении, в той громадной роли, какую она сыграла в истории женского вопроса, в той революции, какую она внесла в умы современников Бебеля.

Оценить заслуги этой великой книги мы можем, только сравнив хотя бы в беглых чертах, то, что есть сейчас, с тем, что было тогда.

Сейчас перед нами оформившаяся, крепкая, быстро возрастающая в своей численности организация женщин-социалистов, охватывающая не десятки, а сотни тысяч работниц. Женское социалистическое движение — это лишь необходимый, дополнительный кадр общей «красной армии». И едва ли найдётся сейчас социалист, который открыто посмеет усомниться в пользе и необходимости этого кадра. Стремление работниц добиться в совместной борьбе за освобождение класса восстановления женщины в её человеческих правах входит в число задач общего движения. Одновременно с этим всё отчётливее обозначаются два резко отличающихся друг от друга русла, по которым растекается женское движение: феминистско-буржуазное и пролетарско-социалистическое. В настоящее время нет и не может быть никакой опасности, что эти два потока сольются, что женское рабочее движение растворится в волнах феминизма, нанося и численный и моральный ущерб рабочему движению, внося в него раскол «по полу». По мере того как женщины вовлекаются всё в большем и большем числе в водоворот народнохозяйственной жизни, по мере того как представительницы противоположных социальных полюсов сталкиваются на почве борьбы взаимных интересов, иллюзии об общеженском деле, о «сестринских чувствах» рассеиваются, как пар… Классовое разграничение выступает всё ярче и отчётливее и в области борьбы женщин за их права и интересы.

Не то было в 70-х годах, когда Бебель писал свою книгу, тогда ещё скромную по размерам брошюру, которой суждено было вырасти в объёмистый том, выдержать 51 издание и быть переведённой на все культурные языки. В те сравнительно недавние времена женского социалистического движения вообще ещё не существовало. Женщины единицами, мелкими группами входили в рабочие организации, играя в них незаметную, пассивную роль. В 60-х годах работница Патерсон делает попытку стянуть, централизовать слабые, разрозненные женские профессиональные союзы в Англии. В Германии социалисты в конце 60-х и начале 70-х годов пробуют вызвать в жизнь первые организации работниц[71].

Но попытки эти гибнут либо под ударами полицейских репрессий, либо замораживаются холодом равнодушия со стороны товарищей-мужчин, не умевших ещё в те дни учесть значение пробуждавшегося протеста среди женщин-работниц.

Однако не многим лучше обстояло дело в лагере женщин буржуазного класса. В те времена феминистское движение ещё не носило характера определённой общественной организации. Не было ни международных женских советов, ни национальных союзов избирательных прав, ни женских съездов, ни шумных демонстраций. Сама идея эмансипации женщины выражалась в форме идеалистического принципа, в осуществимость которого верили лишь отдельные личности, носители «великих традиций» изживающего себя либерализма. И только на чисто экономическом поприще, на рынке квалифицированного ручного и умственного труда женщины на практике собственными локтями прокладывали себе путь к манящему заработку, заслоняемому широкими плечами конкурентов-мужчин. Борьба шла разрозненная, индивидуалистическая; каждая боролась за себя, отвоёвывая у судьбы свой новый, не «женский» жребий, но так как на каждом шагу женщинам приходилось наталкиваться на сопротивление конкурентов-мужчин, то именно в них, в представителях другого пола, усматривали женщины весь «корень зла». Отсюда было наивное «мужененавистничество» феминисток, выдыхающееся сейчас и из буржуазного движения. Если феминизм в 70-х годах как известное умонастроение уже успел пустить более прочные корни в Англии и Америке; если имена Найтингель, Жозефины Бётлер, мистрис Фрей характеризовали собою целые новые области социальной деятельности женщин, а группка, поддерживающая Д. С. Милля, решалась поднимать знамя политического равноправия женщин, то в Германии, где тогда жил и действовал Бебель, женское буржуазное движение едва намечалось.

Но чем расплывчатее и неопределённее были его контуры, тем легче было Луизе Отто Петерс и Августе Шмидт провозглашать единство общеженского дела и взывать к объединению всех женщин, без различия слоёв и классов.

Окружённые злобно шипящими на них представителями консервативной мысли, осыпаемые клеветой и оскорблениями, первые женщины-борцы за «женское дело», за «общеженские интересы» видели один исход — сплотиться, стянуть свои ряды, восстать как угнетённая, единая «женская нация»… И просыпающиеся женщины всех слоёв населения, естественно, тянулись к тому знамени, на котором стояли наиболее для них близкие и дорогие лозунги. Получалось сложное и запутанное положение. С одной стороны, необходимо было для представителей демократии взять под свою защиту эмансипационные стремления женщин, с другой — выходило так, будто рабочий класс, поддерживая интересы женщин чуждых ему слоёв, изменял своей ещё и без того неустойчивой классовой позиции. Книга Бебеля вывела социал-демократию из этого лабиринта социальных взаимоотношений, показала тот путь, по которому, не вредя массовому делу и всё же служа идее женской эмансипации, может спокойно шествовать рабочий класс.

Раньше чем напомнить основные положения книги Бебеля, полезно восстановить в памяти, каково было в те времена отношение организованной части рабочих к вопросу женского равноправия и освобождения.

Признавая в теории принцип равноправия женщины как неотъемлемую часть общедемократического идеала, большинство социалистов относило осуществление этого принципа в неизмеримую даль грядущего. О политическом равноправии не было и речи, но и самому существенному вопросу женского труда — участию женщины в промышленности — у социалистов ещё в 60-х и 70-х годах существовало крайне спутанное представление. На целом ряде съездов рабочих организаций того времени — на съездах Интернационала, на съезде всеобщего германского союза рабочих обществ, обществ Самообразования и т. д.— рабочими принимались постановления, в которых выражалось требование полного исключения женщин из промышленности, запрещения им профессионального труда[72].

Напрасно Маркс в своей полемике с Куллери на первом съезде Интернационала доказывал всю реакционность подобной меры, точка зрения эта нелегко изживала себя в широких кругах. Даже на охрану женского труда законодательным путём социалисты смотрели в то время как на переходную ступень к полному воспрещению промышленного труда женщинам. Мотивируя в рейхстаге законопроект, регламентирующий женский труд, Моттелер ещё в 1878 году говорил:

«Мы принципиальные противники профессионального труда женщин за пределами той сферы деятельности, которая отведена женщине самой природой. Мы желаем, чтобы женщина возвращена была своему истинному назначению и потому требуем её освобождения от физического и морального гнёта капиталистической эксплуатации»[73].

Такая точка зрения со стороны представителей социал-демократии сейчас была бы невозможна. Но в те времена она вытекала непосредственно из тех тяжёлых, гнетущих условий жизни, какие создавались ростом женского фабричного труда. Этот труд отнимал у рабочего последнее прибежище, лишал его последнего утешения — семейных радостей. Труд женщины вне дома тушил домашний очаг, уносил из него последние искры уюта и отдохновения, калечил детей, убивал младенца в утробе матери, ставил и изнурял женщину… Вся тяжесть этого нового явления обрушивалась как последнее, непосильное бедствие на рабочее население, заставляя судорожно цепляться за остатки былых, привычных семейных форм. Надо было изжить всю горечь разрушения былого идеала семьи, чтобы примириться с фактом ухода женщины на работу вне дома и усмотреть в этом факте тяжёлую, проклятую, но неизбежную ступень к лучшему будущему…

Не меньшая неясность царила у социалистов и по вопросу о равноправии женщины как гражданки. Ещё на объединённом Готском съезде в 1875 году при выработке пункта, определяющего политические требования партии, вопрос о включении сюда и женщин вызвал горячие дебаты. Гассельман старался доказать, что следует отличать в вопросе женского равноправия двоякого рода требования: то, что годится для будущего, и то, что приемлемо для настоящего. «Что касается избирательного права для женщин, то следует, прежде всего, уметь различать, что соответствует современным условиям и что годится для будущего. Разумеется, лишение половины рода человеческого общественных прав — крупная несправедливость, которую социальный мир должен будет устранить. Но сегодня ещё женщина в общем сильно отстала от мужчины, что объясняется отчасти и худшим воспитанием, какое она получает». Следовательно, по мнению Гассельмана, дать ей политическое равноправие ещё несвоевременно.

Бебель тогда же восстал против этой ошибочной точки зрения и внёс на съезд предложение поставить в программу требование о распространении избирательного права на лиц обоего пола. Предложение Бебеля не прошло, но ему сделана была всё же уступка, и на место прежней редакции, говорившей лишь о лицах мужского пола, Готская программа поставила слова «каждого гражданина», позволяющие подразумевать и женщину[74].

В такой ещё смутной идейной атмосфере родилась и книга Бебеля.

Теоретику вопроса, социалисту предстояла трудная задача: с одной стороны, надо было взять под защиту рабочей демократии принцип освобождения женщины от всяческого её порабощения, показать её право при создавшихся социально-экономических отношениях на восстановление её равноправия, с другой стороны, надо было внести ясность в само женское движение и разбить вредную для рабочего класса иллюзию об общеженском деле, стоящим якобы над классовыми интересами. Книга Бебеля сумела разрешить эту двойную задачу.

Его первая забота была: выяснить и установить неразрывную связь, какая существует между женским и общесоциальным движением наших дней. Пользуясь положениями Энгельса и Маркса, он установил тесную зависимость между производственными отношениями на различных ступенях хозяйства и социальным положением женщины в обществе. Но Бебель не остановился лишь на прошлом, он умел связать с ним будущее; в живых красках, исходя из прошлого, набросал он тенденцию дальнейшего развития женского вопроса и судеб женского движения.

Являясь сторонником Бахофенской теории материнского права, он бросил злобно ощетинившемуся буржуазному обществу, рычавшему на женщин за их попытки сбросить надетое на них ярмо бесправия, что это бесправие вовсе не есть раз навсегда Богом установленный порядок вещей; что долгие тысячелетия царили иные отношения, когда главенство в тогдашнем социальном коллективе — роду — принадлежало женщине-матери; что бесправие женщины есть лишь преходящая историческая категория[75]. Это были важные положения, колебавшие устои современного женского порабощения. Опираясь на материалистическое понимание истории, Бебель старался показать своей книгой, что положение женщины изменяется в зависимости от той роли, какая выпадает ей на долю в социальном коллективе. Там, где женщина участвует в производстве не для непосредственного потребления, а для воспроизводства или обмена, положение её иное, труд её получает большую оценку, чем там, где она занята только созданием предметов непосредственного потребления, где труд её ограничен домашним хозяйством. Сейчас женский труд начинает играть серьёзную и значительную роль в народном хозяйстве — отсюда и право женщин потребовать восстановления своих утраченных свобод. Но утверждая право женщин на восстание и на борьбу за своё освобождение, Бебель всей своей книгой подчёркивает, что это освобождение не может совершиться в рамках современного общественно трудового. Освобождение женщины возможно только в социализме и только через социализм.

Раз угнетение женщины вошло в жизнь вместе с утверждением частной собственности, установлением менового хозяйства и введением системы производства, основанной на эксплуатации чужого труда, оно может исчезнуть тоже только с устранением этих трёх основных явлений. Никакое внешнее, формальное уравнение женщины в правах с мужчиной, ни политическое, ни профессионально-трудовое не спасёт женщину от социального и экономического рабства, если старый мир останется на своём месте. Отсюда тождество конечной цели женского и рабочего движения, если первое действительно хочет преследовать задачу всестороннего освобождения женщины.

«Женское движение,— говорит Бебель,— есть лишь часть общесоциального движения наших дней; разрешение женского вопроса возможно только с разрешением всего социального вопроса»[76].

Это одно из основных положений, определивших отношение социал-демократов к борьбе женщин за свою эмансипацию. Этим положением Бебель разбивал иллюзии феминисток, рассчитывавших отвоевать себе равные права и привилегии с мужчинами, не нарушая основ современного классового общества.

Но рядом с этим общим положением Бебель выставлял и другое. Бебель был первый, кто указал на двойственный характер бесправия и угнетения женщины.

«Женская половина рода человеческого, в общей массе своей, страдает под двойные гнётом: с одной стороны, её угнетает социальная зависимость от мужской половины человеческого рода — эта зависимость, правда, смягчается и ослабляется при помощи внешнего, формального уравнения женщин в правах с мужчинами, но окончательно она этим не устраняется; с другой стороны, от экономической эксплуатации и зависимости, в которой находится каждая женщина вообще, женщина рабочего класса в особенности и которая уравнивает её положение с положением мужской части пролетариата»[77].

Этот двойственный характер зависимости и угнетения, в котором находится женщина, особенно женщина-работница, создаёт и двойственную задачу женского рабочего движения: 1) борьбу за освобождение себя наравне с товарищами по классу как представительницы бесправного и эксплуатируемого класса, 2) борьбу за освобождение себя как представительницы пола от специфического социального, лежащего на ней.

Эта двойственная задача легла в основу женского социалистического движения и могла вместить задачу освобождения женщины в общую социалистическую программу без того, чтобы партия покинула отчётливую классовую позицию. Всей книгой своей предостерегая женщин от увлечения феминизмом буржуазного типа, указывая повторно, исторически и с помощью фактического материала, взятого из современности, что корень бесправия и угнетения женщины лежит в экономике, в существующих производственных отношениях, Бебель постоянно напоминал, что положение женщины даже в рамках собственного класса неодинаково с положением мужчины этого же класса. Как ни много общего в положении женщины и рабочего, у женщины есть одно печальное преимущество: она первое человеческое существо, которое познало рабство. Женщина стала рабою тогда, когда ещё не существовало самого института рабства. Отсюда — те специальные задачи, которые выдвигает женское социалистическое движение, напоминая о своих нуждах товарищам по классу, вовлекая партию в борьбу и за женские интересы.

Книга Бебеля сыграла великую роль, не поддающуюся сейчас всей глубине оценки, в смысле установления основных принципов социал-демократии по отношению к женскому вопросу.

Но и в отдельных частях этого вопроса книга Бебеля оказала громадное воспитательное значение, особенно в области очищения половой морали от буржуазного налёта. Кто, как не Бебель, поднял и поддержал знамя, на котором стояло требование освобождения женщины, как представительницы пола? «Но не может быть полного освобождения человечества без установления остальной независимости и равноправия полов во всех отношениях»[78]. Всё лицемерие современной морали, всё ханжество, всё двуличие нашего общества беспощадно вскрывал Бебель своей книгой. Он показал, что брак и проституция являются лишь двумя сторонами одной и той же медали, а страницы, посвящённые вопросу о торге женским телом, долго ещё будут служить источником, обличающим двуличие и ханжество нашей эпохи. Показав, что такое современный нерасторжимый брак, основанный главным образом «на расчёте» или «рассудке», Бебель бесстрашно заявил себя сторонником ниспровержения «двойной морали» и свободного союза, основанного на влечении сердца. Кто, как не Бебель, бросил лицемерной добродетели нашего общества сильное, смелое утверждение: «Удовлетворение половой потребности такое же частное, личное дело, как и удовлетворение каждой другой естественной потребности человеческого организма»[79]. Лишь бы это не приносило вреда себе и другому, в остальных случаях половая и сердечная жизнь никого не касается[80].

Кто, как не Бебель, решился отстаивать право женщины на удовлетворение её половых потребностей; кто, как не он, указал на чудовищную ненормальность современного положения вещей, при котором сотни тысяч здоровых, сильных девушек, лишённые возможности вступать в брак и соблюдающие свою невинность, кончают истерией, сумасшедшим домом? Или поддаются «соблазну» и тогда безжалостно выталкиваются обществом в ряды отверженных?.. Кто, как не Бебель, наметил общие контуры новой, зарождающейся в рабочем классе половой морали, основанной на равенстве полов и товарищеской солидарности? Кто, как не он, показал, что мы уже бессознательно пользуемся этим новым критерием морали, но пока применяем его лишь к «великим душам» мужчин и женщин.

«Но почему это должно относиться только к великим душам,— спрашивает Бебель,— почему не применять ту же мерку и к „не великим душам“? Отчего смелость в сердечных делах со стороны Жорж Санд или Гёте приводят нас в восхищение, а такие же поступки со стороны „маленького человека“ нас возмущают? Сейчас совокупность условий не позволяет проводить в жизнь свободу чувства для огромной массы населения, но поставьте всё общество в те условия, в которых сейчас находятся „избранные“, и нет оснований, почему бы всему обществу не пользоваться той же свободой»[81].

Страницы книги Бебеля, посвящённые вопросу полового освобождения женщины, проникнутые беспощадным сарказмом по отношению к практикующейся современным обществом «двойной морали»,— самые красочные по силе изложения и красоте мысли. Ради одних этих страниц следовало бы не только работницам, но и женщинам других классов и слоёв населения воздвигнуть в сердцах вечный памятник Бебелю.

Август Бебель является защитником женщины не только в области теории; он проводил свои убеждения и в жизненную практику. От него первого, как мы указали выше, исходила инициатива на Готском объединительном съезде включить в партийную программу требование политической правоспособности женщины. Бебель был первым, кто в Германии созвал женское политическое собрание в Лейпциге в 1876 году. Собрание было посвящено вопросу «Положение женщины в современном государстве и её отношение к социализму» и должно было послужить привлечению женщин к предстоящей тогда избирательной кампании. Бебель в своих мемуарах (стр. 381) сам рассказывает, что собрание имело громадный успех: зал оказался переполнен, и женщины своим интересом к поставленному вопросу показали, что и они просыпаются к общественной жизни.

Бебель был также первым, кто в 1895—1896 годах внёс в рейхстаг предложение о распространении на женщин избирательных прав. Здесь нет возможности перечислить случаи, когда голос Бебеля возвышался с трибуны для защиты трудовых, политических или иных интересов женщин. Это значило бы повторить всю историю социально-политических выступлений германской и международной социал-демократии. Нельзя не указать, однако, на то, что Бебель являлся всегда сторонником широкой охраны женского труда в обеспечении материнства. На известном съезде по охране труда в Цюрихе в 1897 году позиция, занятая Бебелем в полемике с Картон-Виаром, положила конец старым, отжившим иллюзиям, будто бороться с тяжёлыми последствиями женского труда можно только путём исключения женщин из промышленности, и послужила руководящей нитью при разработке социалистических требований в области охраны женского труда на съезде в Ганновере 1899 года.

О том, как тепло отзывался Бебель на каждую попытку женщин вступить на путь борьбы, русские работницы имеют живой пример: у каждого в памяти его душевные строки, присланные к первому «Женскому Дню» в России.

В Бебеле женщины, особенно женщины рабочего класса, потеряли не только великого учителя, но и отважного борца за их освобождение, неизменного защитника их интересов, верного друга…

Часть 2. Революция и «новая женщина»: гендерная политика большевиков


Новая женщина[82]

Кто такая новая женщина? Существует ли она? Не есть ли это плод творческой фантазии новейших беллетристов, ищущих сенсационных новинок?

Оглянитесь кругом, присмотритесь, задумайтесь, и вы убедитесь: новая женщина — она есть, она существует. Вы её уже знаете, вы уже привыкли встречаться с нею в жизни на всех ступенях социальной лестницы — от работницы до служительницы науки, от скромной конторщицы до яркой представительницы свободного искусства. И что всего поразительнее: вы гораздо чаще наталкиваетесь на новую женщину в жизни и только за последние годы начинаете всё чаще и чаще узнавать её облик в героинях изящной литературы. Жизнь десятилетиями тяжёлым молотом жизненной необходимости выковала женщину с новым психологическим складом, с новыми запросами, с новыми эмоциями, а литература всё ещё рисовала женщину былого, воспроизводила отживающий, ускользающий в прошлое тип. Какие яркие образы нарождающейся женщины-человека давала русская действительность в 70—80‑х годах. Но писатели шли мимо них, они их не чувствовали, не слышали, не схватывали, не отличали… Своей мягкой кистью чуть коснулся их Тургенев, но и у него эти образы тусклые, беднее действительности. Только в своей поэме — стихотворении в прозе,— посвящённой русской девушке, обнажил Тургенев голову перед трогательным образом той, которая посмела переступить заветный порог…

За подвижницами, имена которых запечатлены на страницах истории, следовала длинная вереница «безымянных»… Они гибли, как пчелы в потревоженном улье… Их трупами усеяна скалистая дорога в заветное, желанное, жданное будущее… Число их росло, умножалось с каждым годом. Но беллетристы, писатели продолжали шагать мимо них с тугой повязкой на глазах. Как будто изощрённый на привычных женских образах взор писателя не в силах был вобрать, усвоить и запечатлеть это новое. Беллетристика, совершенствовавшаяся, развивавшаяся, искавшая новых путей, новых красок и слов, продолжала упорно выводить обманутых, покинутых, страдающих слабых созданий, мстительных жён, очаровательных хищниц, безвольных «непонятых натур», чистых, бесцветных, милых девушек…

Флобер писал «Madame Bovary» в то время, когда рядом с ним, в плоти и крови, жила, страдала и утверждала своё человеческое и женское «я» такая яркая провозвестница нарождавшегося нового женского типа, какой являлась Жорж Санд[83].

Толстой разбирался в эмоциональной, суженной вековым порабощением женщины психике Анны Карениной, любовался милой, безвредной Китти, играл темпераментной натурой самочки Наташи Ростовой в то время, когда безжалостная действительность туго скручивала руки всё растущему, всё увеличивающемуся числу женщин-людей. Даже самые крупные таланты девятнадцатого века не ощутили надобности заменить чарующую женственность своих героинь свойствами, отмечавшими грядущую новую женщину. И только литература последних десяти-пятнадцати лет, только новейшие писатели и особенно писательницы уже не могли обойти нарождающийся, выявляющийся тип, не могли не запечатлеть их на страницах своих новых творений.

Теперь этот тип становится уже не сенсационной новинкой, теперь вы встретите его не только в «передовом» романе , разрешающем одну из современных многосложных проблем, но и в скромном, беспретенциозном бытовом рассказе.

Само собой разумеется, что тип «новой женщины» варьирует от страны к стране, что принадлежность к тому или иному социальному слою кладёт на него свой особый отпечаток, что психологической облик героини, её устремления, жизненные задачи могут значительно разниться между собою. Но как ни разнообразны эти новые героини, мы узнаем в них что-то общее, «видовое», что сейчас же позволяет нам отмежевать их от женщины прошлого. Те по-иному воспринимали мир, те по-иному реагировали, отзывались на жизнь. Не надо обладать ни особыми историческими, ни литературными познаниями, чтобы распознать лицо новой женщины в густой толпе обступивших её женщин прошлого. В чём это новое, в чём разница, мы не всегда отдаём себе отчёт. Ясно одно: где-то в подсознательной области у нас уже создался свой критерий, с помощью которого мы классифицируем, определяем женские типы.

Кто же такие эти новые женщины? Это не «чистые», милые девушки, роман которых обрывался с благополучным замужеством, это и не жены, страдающие от измены мужа или сами повинные в адюльтере, это и не старые девы, оплакивающие неудачную любовь своей юности, это и не «жрицы любви», жертвы печальных условий жизни или собственной «порочной» натуры. Нет, это какой-то «новый», «пятый» тип героинь, незнакомый ранее, героинь с самостоятельными запросами на жизнь, героинь, утверждающих свою личность, героинь, протестующих против всестороннего порабощения женщины в государстве, в семье, в обществе, героинь, борющихся за свои права, как представительницы пола. «Холостые женщины» — так всё чаще и чаще определяют этот тип. «Die Junggesellinnen»…

Основным женским типом близкого прошлого была «жена», женщина-резонатор, придаток мужчины, его дополнение. Холостая женщина менее всего «резонатор», она перестала быть простым отражением мужчины. Холостая женщина обладает самоценным внутренним миром, живёт интересами общечеловека, она внешне независима и внутренне самостоятельна… Двадцать лет тому назад такое определение ничего бы не говорило ни уму, ни сердцу. Девица, мать, просто «синий чулок», любовница или светская львица à la Элен Куракина — всё это были понятия ясные, ходкие; но холостая женщина — ей не было места ни в литературе, ни в жизни. Когда в истории попадались женщины с чертами, напоминающими современную героиню, эти случайные отклонения от нормы рассматривались как психологический феномен.

Но жизнь не стоит на месте, а колесо истории, вращающееся во всё ускоряющемся темпе, заставляет уже людей одного и того же поколения вмещать новые понятия, обогащать свой лексикон новыми определениями. Новая, холостая женщина, о которой наши бабушки и даже наши матушки не имели представления, существует, она реальное, жизненное явление.

Новые, холостые женщины — это миллионы закутанных в серые одежды фигур, что нескончаемой вереницей тянутся из рабочих кварталов на заводы и фабрики, к станциям круговых дорог и трамваев, в тот предрассветный час, когда утренние зори ещё борются с ночною тьмою… Холостые женщины — это те десятки тысяч молодых или уже увядающих девушек, что в больших городах ютятся в своих одиноких комнатах-клетушках, увеличивая собою статистику «односемейных» хозяйств. Это те самые девушки, женщины, что ведут непрерывную, глухую борьбу за жизнь, что просиживают дни за конторским столом, что стучат на телеграфных аппаратах, что стоят за магазинным прилавком. Холостые женщины — это девушки со свежей душой и головой, полной смелых мечтаний и планов, которые стучатся в храмы наук и искусства, которые деловитой, мужской походкой обивают тротуары в поисках грошового урока, случайной переписки… Холостую женщину вы увидите сидящую за письменным столом, заканчивающую опыт в лаборатории, роющуюся в архивных материалах, спешащую на больничную практику, готовящую речь для политического выступления.

Как не похожи эти образы на героинь недавнего прошлого, на обаятельных, трогательных женщин Тургенева, Чехова, на героинь Золя, Мопассана, на безлично добродетельные женские типы литературы немецкой и английской даже 80‑х и начала 90‑х годов! Жизнь творит новых женщин — литература их отражает.

Длинной пёстрой лентой разворачивается перед нами недавно начавшееся шествие героинь нового женского облика. Впереди, расчищая густые, колючие заросли терновника современной, действительности, идёт своей спокойной, гордой, решительной поступью работница Матильда[84]. Терновник жизни до крови ранит руки, ноги её, терзает ей грудь… Но не дрогнет уже это окаменевшее, закалившееся в горе и муках лицо, лишь глубже врезаются горькие складки у рта, лишь холоднее блеск её непреклонно гордого взора. Новое горе, искра радости — редкая залётная гостья в рабочей среде — проходят мимо, не задевая её… Матильда стоит на горе, гордая, непоколебимая, непреклонная, закутанная в серую шаль… Статуя печали. Но глаза её устремлены в неведомое — она видит «будущее», она верит в него… Закалённая в ранних схватках с жизнью, пришла Матильда в город. Свежесть, юность, здоровье били в ней ключом. Постучалась у фабричных ворот и вошла в мастерскую. Кирпичное чудовище поглотило ещё одну жертву. Но Матильда не боится жизни. Уверенно и гордо переступает она через капканы, что, издеваясь над одиноко бредущей девушкой, ставит ей судьба. Житейская грязь и пошлость не прилипают к её опрятным одеждам. Матильда непоколебимо, в наивном неведении несёт через жизнь своё ясное, чистое человеческое «я». Она только «одинокая, бедная фабричная девушка», но она горда тем, что она такая, как она «есть», она горда своей внутренней силой, тем, что она сама по себе. Первая нежная, ясная, как сама молодость, привязанность, первая радость материнства… Первое ощущение любовной зависимости, робкий «бунт» за былую свободу… Потом волна новой, горячей, как лето, страсти… Страдания, муки любви, томление, боль, разочарование, и снова материнство, и снова одиночество… Но не покинутая, «погибшая» девушка, не жалкое, придавленное созданье стоит перед нами, нет, гордая, одинокая, замкнувшаяся в себе мать-человек. Растёт, крепнет личность Матильды, и каждая новая боль, каждая новая страница жизни лишь отчётливее выявляют в ней её сильное, непоколебимое «я».

Рядом с Матильдой, мягко ступая своими загорелыми, потрескавшимися от жары и непогоды босыми ногами, бредёт рязанская уроженка Татьяна («Записки прохожего», М. Горький). Ходит с такими же бесприютными, как она сама, бездомными… «Кусок меди в куче обломков старого, изъеденного ржавчиной железа»… Сегодня занята в Майкопе в период косовицы, завтра бредёт на Дон с партией случайных товарищей… Где почуют заработок, туда и тянутся люди.

С ними и Татьяна. Свободная, как ветер, одинокая, как ковыль степной. Никому не дорогая. Некому постоять за неё. С глазу на глаз, грудь с грудью ведёт она непрерывную, неустанную борьбу с судьбою… Треплет, не жалеет её судьба, не ласкова она, сурова к холостым женщинам подобно Татьяне или Матильде… Но не гнётся Татьяна под ударами бича жизни, долго не гнётся, носит в душе своей мечту затаённую, снится ей земляное, незатейливо-ясное, как безветренный летний день, будущее… Ходит по свету и ищет своего счастья. А оно, точно издеваясь над Татьяной, уплывает всё дальше и дальше… И только крохи мимолётных, земных радостей подбирает жадная до жизни, вся насторожённая, вдумчиво-ласковая Татьяна-рязанская.

Растрогал душу её проходящий, заплакала, загорелась и отдалась ему просто, правдиво, как отдаются, вырывая у жизни свои маленькие земные радости, одинокие, «холостые» поневоле женщины, кочевницы-работницы. Но жизни своей с проходящим связать не захотела: «Не годится это мне… не согласна! Кабы ты крестьянин был, а так что толку? Одним часом жизни не меряют, а годами»…

И ушла, тихо улыбнувшись ему на прощанье, ушла искать своего задуманного счастья-мечту, ушла, унося с собою душу свою, будто одна она на земле и будто всё надобно ей одной устроить по-новому…

Идут Матильда и Татьяна, раздирают терновники жизни, прочищают руками и грудью своею новую дорогу к желанному будущему… А за ними толпятся, спешат вступить на новопроложенный путь новые женщины других социальных слоёв… И их цепляют, ранят оставшиеся ветки колючего терновника, и их ноги, непривычные к хождению по острым камням, покрыты запёкшимися ранами и по их следам бегут красные струйки крови… Но остановиться нельзя: тесной, непрерывной вереницей прибывают всё новые и новые на проложенный путь, и всё шире становится дорога… Горе ослабевшей!.. Горе обессилевшей!.. Горе оглянувшейся назад; в уходящую даль прошлого!.. Её столкнут с дороги тесные ряды спешащих вперёд… И с поникшей головою, в сторонке от новой дороги, побредёт ослабевшая, оглянувшаяся на серый замок прошлого рабства… В густой толпе идущих по новому пути женских образов мы узнаем героинь всех национальностей, всех общественных слоёв. Впереди вырисовывается красочная фигура артистки Магды[85], этой гордой своим искусством, своим достижением девушки-женщины, с её дерзновенным для женщины девизом: «Я — это я, и только через себя я стала такая, какая я есть». Магда переступила через традиции бюргерского дома провинциального города, она бросила перчатку в лицо буржуазной морали. Но гордо стоит она, «согрешившая», в доме родительском, у себя на «родине». Магда знает цену своей личности и непреклонно защищает своё право быть такой, как она есть: «Перерасти свой грех — это ценнее той чистоты, что вы здесь проповедуете».

Решительно вступает на новую дорогу смелая, умная, яркая девушка Ольга[86]. Она вырвалась из старозаветной еврейской семьи и, преодолев ряд жизненных препятствий, попала в водоворот жизни большого европейского города. Её приобщают к избранному кружку интеллектуальных «сливок общества», пёстро разворачивается перед ней жизнь культурно-капиталистического центра… Борьба за жизнь, борьба с интеллигентской безработицей, борьба за утверждение себя, как человека и как женщины. Ольга живёт так, как живут тысячи девушек-интеллигенток в большом культурном городе,— одинокой, трудовой жизнью. Ольга не боится жизни и смело требует у судьбы своей доли личного счастья. Тот, кого любит Ольга, и близок и далёк от неё. Их жизненные пути временно скрещиваются. Основать общую жизнь — это не в интересах обоих. Любовь — лишь полоса в их богатой переживаниями жизни. Страсть тухнет, гаснет, отмирает и любовь. Они расходятся. И опять перед нами не слабая, жалкая, покинутая девушка, но человек, испивший из чаши, в которой вино было смешано с оцетом. Ольга сильнее своего избранника. В минуту несчастья, даже любовного горя, он бежит к Ольге, как единственно верному другу… В сложной, богатой переживаниями и борьбой жизни Ольги любовный роман — лишь привходящий «эпизод»…

В толпе новых женщин, величаво подняв свою красивую голову, уверенно ступает женщина-врач Лансевеле[87], типичная холостая женщина. Её жизнь — наука и врачебная практика. Её храм и дом одновременно — клинические залы. Среди коллег-мужчин она завоевала признание и почтение; мягко, но упорно отклоняет она всякие матримониальные попытки с их стороны. Для любимого дела, без которого она не могла бы жить и дышать, ей нужна её свобода, её одиночество. Строгие одежды, размеренная жизнь по часам, борьба за практику, торжество самолюбия при победе над диагнозом коллеги… На читателя уже веет холодом от образа «эмансипированной женщины». Но как бы в случайно подсмотренной сцене он вдруг случайно узнает докторшу совсем с другой стороны. Каникулы и она со своим «другом», тоже врачом, отдыхает на лоне природы. Здесь она женщина, здесь царит её женское «я». Воздушные, светлые одежды, радостный смех… Она не скрывает своей «связи» и если не живёт со своим другом в Париже, то только потому, что так им, коллегам, «удобнее»…

Перегоняя величавую докторшу, несётся, спешит горячая Тереза[88], вся огонь, вся стремление. Она — австрийская социалистка, пламенная агитаторша. Побывала в тюрьме. С головой ушла в партийную работу. Но когда волна страсти захлёстывает и её, она не отрекается от блеснувшей улыбки жизни, она лицемерно не кутается в полинялую мантию женской добродетели, нет, она протягивает руку своему избраннику и уезжает на несколько недель испить из кубка любовной радости и убедиться, насколько он глубок. Когда же кубок, оказывается плоским, она отбрасывает его без сожаления и горечи. И снова за работу… Для Терезы, как и для большинства её товарищей-мужчин, любовь — лишь этап, лишь временная остановка на жизненном пути. Цель жизни, её содержание — партия, идея, агитация, работа…

С рассудительным спокойствием избирает себе новую дорогу другая новая женщина — Агнесса Петровна[89], одна из первых русских героинь типа «холостых». Она — писательница и секретарь редакции, она «прежде всего человек дела». Когда Агнесса работает, когда ею овладевает какая-нибудь мысль, идея, для неё тогда ничто и никто не существует. «Этим я делиться не умею, и тогда я хочу свободы и свободу свою не отдам ни за какую любовь». Но когда Агнесса возвращается из редакции и меняет своё рабочее платье на шёлковый капот, ей приятно сознавать себя «просто женщиной» и на мужчине проверять своё обаяние. В любви она ищет не содержания и не цели жизни, а лишь того, что обычно ищут мужчины: «отдыха, поэзии, света», но власти над собой, над своим «я» даже со стороны любимого мужчины она органически не признаёт.

«Принадлежать мужчине как вещь, отдать ему свою волю, своё сердце, посвятить весь ум и все силы на то, чтобы ему одному было хорошо, сделать это с полным сознанием, с радостью,— тогда женщина может быть счастлива. Но почему это именно одному?.. Если надо забыть себя, так я это сделаю скорее не для того, чтобы у него одного был хороший обед и спокойный сон, а для десятков других, несчастных»… И когда Мятлев делает попытки посягать на свободу Агнессы, когда он ставит свою любовь между нею и её делом, её писанием, Агнесса считает их договор нарушенным и союз расторгнутым…

Не спеша, с оттенком неуверенности, следует за Агнессой менее законченный образ холостой женщины — Веры Никодимовны[90]. Вера Никодимовна — курсистка последнего поколения, с налётом модернизма. У неё есть «прошлое», и это прошлое, кончившееся «ужасной, ужасной пошлостью», оставило тёмный след на душе. Не одна «физиология» толкнула рассудочную и скорее холодную Веру в объятия мужчины… «Никто не знает, как мало виновата в этом чувственность, как далеко это от распущенности»,— признаётся она своей молоденькой приятельнице. Что-то другое стояло за этим. Что именно? Жажда материнства?

Быть может, искание близкой, понятливой души — этой опасной удочки, на которую попадаются даже трезво-рассудочные холостые женщины… С тех пор Вера Никодимовна окружена ищущими её мужчинами. Но, сторонясь сближения с ними, она по атавистической привычке, унаследованной от бабушек, дразнит их надеждами; быть «обворожительной» стало её специальностью. Но в противоположность бабушкам за свободу свою она держится крепко, и за пределами гостинного флирта Вера Никодимовна — работающая, думающая женщина-человек…

С грустной улыбкой проплывает мягкий образ чахоточной Мери[91], за ней, постукивая своими поношенными башмаками, спешит на заработки маленькая, смелая подвижница Таня[92]. Им вслед несётся гаденький смех духовно-бедной, пошлой Аннет[93], своего рода пародии на холостую женщину. Наивно-грубовато пробивается по новому пути героиня Санжар — Анна[94]. Взявшись за руки, идут «районщицы»: Мирра, Лидия, Нелли[95]. У каждой есть что-то своё, святое, не женское только. Даже у будто бы пустенькой Лидии — её тщеславие, её карьеризм… Но когда налетает любовь, когда женское естество предъявляет свои права, тогда все эти девушки без былого сентиментального ужаса перед собою переступают запретный для девушки порог… А там опять закручивает их многострунная жизнь, в которой любовь — лишь привходящая мелодия…

Лаская глаз своим душевным изяществом, будто вся сотканная из мягких, акварельных тонов, скользит, избегая острых камней, артистка театра варьете — Рене[96]. С разбитыми иллюзиями, с израненным сердцем ушла она от мужа, бросила перчатку свету, к которому принадлежала когда-то. Её жизнь теперь — в искусстве, в творимых его мимических танцах и сценках без слов. Кочующая, утомительная, трудовая жизнь… Она не ищет, а бежит от приключений: слишком изранено, исколото сердце. Свобода, независимость и одиночество — венец её личных желаний. Но когда Рене после долгого трудового дня садится к камину в своей одинокой квартире, она ощущает, как безглазая тоска одиночества вползает в комнату и становится за её креслом.

«Я привыкла жить одна — заносит она в свой дневник,— но сегодня я себя чувствую такой одинокой… Разве я не самостоятельная, не свободная?.. И… ужасно одинокая»…

Не звучит ли в этой жалобе женщина прошлого, привыкшая слышать вокруг себя знакомые, любимые голоса, ощущать чью-то привычную ласку?

И Рене, когда встречает на пути своём настойчивую любовь-привязанность, позволяет налетевшей волне и её подхватить. Но страсть не ослепляет, не туманит привычного к анализу мозга.

«Се ne sont que mes sens qui sont attaques,— констатирует она с грустным сожалением,— point d’autres delires que celui de mes sens».

Рене трезвеет. Новая любовь не даёт того, что искала Рене.

В объятиях любимого она по-прежнему одинока, и «la Vagabonde» бежит, бежит от своей любви, бежит потому, что эта любовь так далека от её утончённых запросов любви.

Прощальное письмо Рене к покидаемому другу — это документ современной, требовательной, взыскательной к жизни женской души…

За ней проходит героиня Бенетта[97], писательница, девушка-женщина. Порыв экстаза, преклонения бросил её в объятия большого музыканта, но пережитое только помогает ей найти и утвердить себя, выявить свой талант писательницы и трезвее, вдумчивее, сознательнее отнестись к жизни. Когда же налетает новая любовь, она уже не бежит от неё в ужасе, как бы делали героини былых английских романов, считая себя недостойными — падшими, но с улыбкой идёт ей навстречу.

Стремительно рвётся вперёд беспокойная, темпераментная Мая[98], с её иронической складкой ума. Все события её жизни — лишь этапы для отыскания самой себя, для утверждения себя-личности: борьба с семьёй за самостоятельность, разрыв с первым мужем, кратковременный роман с ориентальным героем, вторичный брак, полный изощрённых психологических сложностей, внутренней борьбы в душе самой Май между «старой» и «новой» женщиной, живущей в ней; опять разрыв, опять искание, пока Мая не встречает, наконец, человека, который умеет отнестись с уважением к её «голосу» — этому символу личности, признать его ценность и образовать тот внутренне свободный любовный союз, о котором Мая всю жизнь томится.

Жизнь Май полна психологических сложностей, переживаний; но то, что давно бы сломило женщину прошлого (измена любимого человека, разрыв с двумя мужьями), то служит лишь «уроком» для Май, позволяя ей полнее осмыслить себя. Она следует бессознательно совету Гёте — каждый день начинать жизнь сначала, как будто только сегодня она началась… «Моя сильная, смелая воля, которую ничто не могло сломить, спасала меня. Моя бессознательная воля сохранить самое себя. Как рука ангела-хранителя, вела она меня через жизнь»,— говорит сама Мая.

И всё-таки в Мае ещё очень много пережитков прошлого. Новая, самостоятельная, внутренне свободная женщина постоянно борется с атавистической «тенью мужа», его резонатором. Как знакомо её наивное, добросовестное старание «подделываться» даже внутренне под вкус того мужчины, которого она любит, «исправить» себя соответственно идеалу, который рисует себе её избранник. Будто сама по себе она ценности не имеет, будто её личность измеряется лишь отношением к ней мужчины. Это та атавистическая в женщинах черта, которая заставляла даже такую великолепную, такую яркую, такую обаятельную индивидуальность, как Жорж Санд, то вместе с пылким Мюссе отрекаться от земли, то в угоду трезвого политика Мишеля из Буржа кутаться в политическую тогу и пытаться отречься от витания в надзвёздном мире художественного творчества… Но сильная индивидуальность женственной Жорж Санд сама ставила границы таким экспериментам. Наступал момент, когда Жорж Санд ощущала, что начинает терять себя, что в приспособлении своём женщина, Аврора Дюдеван, погубит, съест, затопчет смелого, мятежного, стремительного мечтателя, поэта Жоржа Санд. Тогда она неожиданно выпрямлялась во весь рост своей сильной, яркой личности, и чуждые ей душевные порывы спадали сами собою. В таких случаях Жорж Санд рвала прежнюю связь беспощадно. И если такое решение назревало в её душе — ничто уже не могло её удержать, никакая власть, даже собственная страсть не могла сломить волю этого большого человека с чарующей, чутко-отзывчивой женской душою… Когда Аврора Дюдеван темной осенью скачет из своего имения Ногана на мимолётное, прощальное свидание с Мишелем из Буржа, хотя решение уже созрело и принято — порвать с ним, вы не боитесь за Ж. Санд, вы чувствуете, что это свидание не в силах изменить её решение, что это лишь последняя дань гаснущей страсти, которую Жорж Санд кидает плачущей Авроре… Этап перейдён, переживанию поставлена точка.

Мая Мейзель-Хесс, разумеется, мельче, слабее Жорж Санд, но и для неё есть предел приспособления к возлюбленному, и её атавистическая склонность отказаться от себя, стушеваться, раствориться в любви наталкивается на уже развитую, определившуюся в ней человеческую личность. И Мая в нужную минуту тоже выпрямляется и уходит, спасая себя, «свой голос»…

Как трудно современной женщине сбрасывать с себя эту воспитанную веками, сотнями веков способность в женщине ассимилироваться с человеком, которого судьба выбрала ей в властелины, как трудно ей убедиться, что и для женщины грехом должно считаться отречение от самой себя, даже в угоду любимому, даже в силу любви…

Возле Май твёрдо ступает холодно-рассудочная, честолюбивая Ута[99]. Ута — артистка; вся её жизнь — это сплошное выявление и украшение своего «я», которое она сама ценит превыше всего в мире. Как будто самое искусство дорого ей лишь как способ полнее и всестороннее развить и проявить свою сильную индивидуальность. Это — естественная реакция против векового самоунижения женщины, её покорного отречения от права быть самоценной личностью.

Сильное, яркое честолюбие, холодный ум, громадный эгоизм и яркий сценический талант перевешивают и загоняют в тёмный угол Уту-женщину. Равнодушно проходит она мимо личного счастья, мимо беспредельной привязанности Клодта. Его любовью она дорожит, любуясь в ней на своё отражение, как в зеркале. Когда Клодт на её глазах, толкаемый отчаянием, измученный холодным равнодушием Уты, изменяет ей, Ута плачет, но в ней оскорблена не женщина, а артистка, стоящая у всех на виду, поклонник которой посмел уйти к её сопернице, к ненавистной Фрончини. Рыдает в ней не любовь оскорблённая, а задетое самолюбие. Ута до конца романа остаётся верной себе — она несёт через жизнь свой душевный холод и преклонение перед собственным «я»… Но не потому ли, что в Уте отсутствует тот «священный огонь», который и из маловышколенных артистов делает «великих», может, легкомысленная, темпераментная самочка Фрончини побеждает умную, тонкую, даже «великую» в своём разработанном искусстве, бестемпераментную Уту?

В толпе мелькает балованная жизнью художница Таня[100]. Таня — замужняя женщина, и тем не менее её нельзя не отнести к типу «холостых» женщин, как нельзя не отнести сюда и Маю, три раза заключавшую формальный брак. Таков их внутренний облик. Разве даже живя под одной кровлей со своим гражданским мужем «Зигфридом», Таня не остаётся по-прежнему свободной, самостоятельной, человеком — «сама по себе»? Она морщится, когда её муж, представляя её друзьям, как жену, не называет её по собственному имени. Каждый из них живёт в своём мире; она — искусством, он — своей профессурой, наукой. Это пара хороших друзей-товарищей, связанных душевными узами, но как добрые друзья, не стесняющие свободу друг друга.

В эту ясную атмосферу врывается слепая физиологическая страсть Тани к красивому самцу Старку. В Старке Таня любит, разумеется, не его духовный облик, не его «душу», а das ewig Mannliche, что потянуло её к нему с первой встречи. Мимо его духовного облика она скользит так, как до сих пор мужчины скользили мимо души даже страстно любимой женщины и беспомощно разводили руками, когда «обожаемая» Аня, Маня или Лиза в слезах бросали им привычный упрёк: «Но душу-то, душу-то ты не даёшь свою»… Отношение Тани к Старку вообще носит на себе печать чего-то мужского. Чувствуется, что как личность она и ярче, и сильнее, и богаче его. Таня слишком человек, слишком мало самка, чтобы голая страсть могла удовлетворить её; она сама сознает, что страсть к Старку не обогащает, а беднит её душу, сушит её. Характерно, что Таня меньше страдает от сознания своей измены мужу, сколько в минуты отрезвления от любовных чар мучится несовместимостью такой любви с планомерной, усидчивой работой, составляющей суть жизни Тани. Страсть съедает силы, время Тани, мешает свободной работе творчества… Таня начинает терять себя и то, что для неё самое ценное в жизни. И Таня уходит, Таня возвращается к мужу, но не потому, что так велит «долг», и не из жалости к нему, а из любви к самой себе, спасая себя, свою личность[101]. Со Старком она может потерять себя. Она уходит, унося под сердцем ребёнка Старка… Уходит, когда страсть ещё не угасла… Где героини романов доброго старого времени, которые бы имели мужество, смелость поступить, как Таня?

Таня делает тот выбор, какой в своё время сделала одна из первых новых по психологии женщин Ибсена — Эллида. Когда человек с моря требует, чтобы Эллида последовала за ним, а муж предоставляет ей полную свободу выбора — Эллида остаётся с мужем. Она осталась, сознавая, что этим она сохраняет свою внутреннюю свободу, тогда как, уйдя с человеком из-за моря, она её утратит. Эллида осознала, что ей угрожает самый страшный для женщины плен — плен страсти, власть того, кто держит её женское сердце в своих руках…

Скромно пробирается душевно стойкая, духовно-сильная Иозефа[102], своими руками помогая обламывать торчащие ещё по краям дороги колючие кусты житейского терновника. Она утаптывает дорогу к экономической самостоятельности женщин буржуазной среды, она указывает путь к свободным профессиям… Неуверенной стопой нащупывает путь чуткая, насторожённая Криста Рулянд[103], этот чарующий духовный облик просыпающейся женщины, большими, широко раскрытыми глазами вопрошающей мир, ищущей «новой правды», женщина, впервые научающаяся познавать самое себя. Её девиз: «Я — это я, ты – это ты, единое мы только в любви».

Затаив трагедию своей души, свою ей самой непонятную, жуткую, непривычную «мировую скорбь», пробирается робко, по краешку дороги, с ещё закрытыми для «новой правды» глазами героиня Юшкевича — Елена[104]. Она — не холостая и даже не вполне новая женщина: в сложный узел сплелись в её психологии чёрточки нового и старого типа. Вечно женское в ней ярко и сильно, но дух её — её человеческое «я» — полон сурового вопроса, мягкая, женская душа, податливая, любящая, полна женских противоречий и даже рабской лжи, а мятежный, непримиримо ищущий, вопрошающий дух делает из Елены образ нового склада. В мягких тонах описал её Юшкевич и так бережно, так любовно касался этого образа, будто боялся словом одним разбить эту хрупкую женскую душу, погибшую от трагедии духа.

В толпе новых женщин мы различаем Ренату Фукс[105], эту «бунтующую душу», сумевшую сохранить свою душевную чистоту, прейдя через стыд и грязь. На лице её застыло величавое спокойствие, на девичьих руках её лежит младенец, будущий «новый человек»… Рядом с ней гордо ведёт за руку свою дочь героиня Грэнт Аллена[106], дитя любви, дитя «демонстративно» неоформленного союза… Деловито размахивая руками, бежит в свою лабораторию химичка Мария[107], с ясной улыбкой и найденной в жизни гармонией… Высоко над головой несёт среди облепляющей её грязи житейской проститутка Милада[108] свою «священную миссию»… Надев на себя личину «кокетливой самочки», сознательно переступает через собственную страсть эсеровка Анна Семеновна[109]… Иронизируя над предрассудками света, лёгкой походкой, не задевая своими воздушными одеждами терниев жизни, скользит эмансипированная английская студентка Фанни[110]… Мелькает знакомое лицо другой студентки далёкого севера — Анны Map…[111] Пытаются вступить на новый путь отдельные героини Бьернсена, Ионаса Ли («Дочери Коменданта»), Яковсена, Лефлер. Тревожно останавливаясь, будто прислушиваясь к голосу женщины прошлого у себя в душе, нехотя вступает на новый путь Дженни[112] норвежской писательницы Ундзет. Как и Таня Нагродской, она убегает от отца своего будущего ребёнка, чтобы материнство не скрепило ещё сильнее уз, начавших её тяготить… Всё смелее идёт она теперь по новому пути; но голос прежней женщины напоминает о прошлом, будит забытые эмоции, понятия, представления… Дженни останавливается, Дженни оглядывается назад и падает мёртвая.

А мимо проплывают всё новые и новые образы женщин, просыпающихся, «бунтующих», ищущих…

Мягкий, чарующий силуэт Франсуазы Удон[113] с её любовью-дружбой к Кристофу, с её страстью к другому, с её огненным темпераментом, ненасытным честолюбием артистки, железной волей и чуткой, деликатной душой… Рядом с нею неприкрашенный, жизненный тип работящей, уравновешенной Сесиль[114], не сознающей, что в её покойном «достижении» сокрыта «новая правда»… Суфражистка Юлия Франс[115], беглянка из России Мария Антин[116], еврейская девушка, пробившая себе путь к американскому гражданству, к обеспеченному положению, отдельные героини Рикарды Хук[117], Габриель Рейчер, Сары Гранд, Гемфри Уорд, Крандиевской, симптоматического Боборыкина, салонного Марселя Прево[118]

Много их, не перечислить всех в этом беглом очерке. Но именно то, что этих новых женщин так много, что с каждым днём прибывают всё новые и новые, что эти образы уже в опошленном виде попадаются даже в лубочных писаниях Вербицкой,— это показатель, что жизнь неустанно творит и созидает новый женский тип.

Что-то чужое, порой отталкивающее нас своею непривычностью, несёт с собою новая женщина. Мы приглядываемся к ней, ищем знакомых, милых черт, какими обладали наши матери, бабушки. Но перед нами встаёт, заслоняя прошлое, целый мир новых эмоций, переживаний, запросов. Мы недоумеваем, мы почти разочарованы… Где былая милая женская покорность и мягкость? Где привычное уменье женщин «приспособиться» в браке, стушеваться даже перед ничтожным мужчиной, уступить ему первенство в жизни?

Перед нами женщина-личность, перед нами самоценный человек со своим собственным внутренним миром, перед нами индивидуальность, утверждающая себя, женщина, срывающая ржавые оковы своего пола…

Каковы, однако, те свойства характера, те новые эмоции, те чёрточки в психологии женщин, которые позволяют нам отнести их по внутреннему облику к разряду новых женщин, холостых?

Эмоциональность была одним из типичных свойств женщины прошлого, эмоциональность служила одновременно и украшением, и недостатком женщины. Современная действительность, вовлекая женщину в активную борьбу за существование, требует от неё уменья побеждать свои эмоции, уменья переступать не только через многочисленные препятствия социального характера но и волею укрощать свой немощный, легко, по-женски, ослабевающий дух. Чтобы отстоять у жизни свои новозавоёвываемые права, женщине приходится совершать над собой гораздо большую воспитательную работу, чем мужчине. Чёрные думы, заботы гнетут Иозефу в романе И. Фраппан: «труд», слабые плечи её гнутся под непривычной ношей жизни. Ей хочется разрыдаться, разжалобиться над собою, как это делали прежние женщины, отдаться своему горю. Но работа — установленная, размеренная по часам работа в клинике — не ждёт. Её нельзя по произволению отсрочить, отодвинуть, подобно уборке дома или штопанью детского платья… Иозефе приходится сделать привычное для мужчины и незнакомое для женщин прошлого усилие над собою, запрятать под замок своё личное, и в урочный час — она в клинике…

У Матильды умирает ребёнок — её радость, всё, что осталось ей от её знойной, как лето, любви… Но станок крепко приковывает Матильду к фабричной мастерской, и её привычные пальцы работают, не обрывая ниток…

Современная действительность беспощадно требует от каждой женщины, имеющей промысел, профессию, работу вне дома, той доли внутренней самодисциплины, того уменья волей побороть эмоции, какая лишь в виде исключения встречалась у женщины прошлого.

Ревность, подозрительность, нелепая «бабья» месть, разве же это не типичные свойства женщины прошлого? Ревность — эмоция, которая лежала в основе почти всех трагедий женской души. Разумеется, ревность является трагедией и мужской души, но для своего Отелло Шекспир избрал не самодисциплинированного, культурного англичанина, не интеллектуально-утончённого венецианца, а эмоционального мавра…

Эмоциональность женщины заставляла её доводить свою ненависть соперницы до уродливейших форм, заставляла выступать на поверхность самые жалкие, «рабьи» свойства женщины. Если героиня и не всегда обливала серной кислотой свою соперницу, то уже наверное обжигала её ядом своей клеветы.

Новые женщины — не собственницы в своих переживаниях. Требуя уважения свободы чувства для себя, они научаются допускать эту свободу и для другого. Характерно повторяющееся в целом ряде современных романов отношение героинь к своим соперницам. Вместо серной кислоты и клеветнических нападок мы встречаем бережно-чуткое отношение к другой женщине, сопернице. Мая и первая жена её избранника в «Die Stimme» не только не ненавидят одна другую, но находят общий язык и во многом оказываются ближе друг к другу, чем тот, кто владеет сердцами обеих. Мая плачет над теми оскорблениями, которые «он» наносит душе её соперницы. И будто личную обиду испытывает она, узнав, как страдала её соперница, когда их общий «он» брал её как «законную», ему принадлежащую вещь, без согревающей ласки, без призывных поцелуев… Мая оскорблена за «женщину», Мая умеет чувствовать не узко-индивидуально, в Мае уже появляется незнакомая былым женщинам эмоция: эмоция коллективности, товарищества…

А разве не характерно отношение той же Май к ненужной, нелепой измене её второго мужа? Она застаёт своего супруга en flagrant délit, но Мая не падает без чувств и не поднимает скандала… Она убегает, и убегает к кроваткам детей его первой жены… Эти спящие детские головки омывают её скорбь от грязи… Она возвращается в свою одинокую квартиру.

Её знобит. Мая разводит огонь, кутается в шаль и заставляет себя взяться за чтение интересующей её книги… Так она скорее уйдёт от себя самой, так она найдёт нужное равновесие…

Ирина в романе Кредо («В тумане») не только мирится с былой привязанностью Виктора, она требует от него бережного отношения к душе её соперницы… Зато Виктор, узнав о прошлом Ирины, вопрошает тоном оскорблённого самца: «Который я по счёту? Я хочу знать… Много их было?..». Виктор — передовой человек, писатель, но и в нём «зверь» сильнее, чем в пустенькой Ирине, весь облик которой представляет интерес только потому, что и она протягивает руки к новой правде жизни.

В новой женщине «ревнивую самку» всё чаще и чаще побеждает «женщина-человек».

Другой типичной чертой современной женщины является её повышенная требовательность к мужчине, черта, на которую часто указывает в своих писаниях и Эллен Кей. Женщина прошлого была веками приучена к небрежному отношению к себе, к её маленькому, бедному духовному миру, со стороны её властелина и бога. Она мирилась и со снисходительными улыбками мужчины над её женскими слабостями и горестями, с невниманием к тому, что она думает, что переживает. Разве не удивляются и теперь мужчины, когда узнают, что лишь редко они умеют прислушаться к женщине даже в минуты интимнейших переживаний?.. Такое поверхностно-небрежное отношение к женскому «я» бывало и раньше причиной семейных трагедий.

Опытные Дон-Жуаны умели взять не только тело женщины, но и завладевали её душой, зачастую лицемерно разыгрывая с нею комедию «понимания», бережно-любовного отношения к её незначительному «я», мимо которого более искренний муж проходил небрежно, равнодушно. Но Дон-Жуаны приходили и уходили, а законный властелин оставался, и женщина, веками приспособляясь к жизни, умеряла свои собственные запросы и требования, сводила своё понятие о счастье на удовлетворение внешнего, вещественно-осязаемого…

«Он» дарил кольца и серьги, «он» носил цветы и конфеты. Значит — любил!.. А если бывал деспотичен и груб, если налагал ряд запретов и требований — на то было его право, право властителя сердца!..

Современная женщина становится требовательной, она желает и ищет бережного отношения к своей личности, к своей душе. Она требует уважения к своему «я». Деспотизма она не выносит. Когда ориентальный возлюбленный Май запрещает ей петь в концертах, а узнав о нарушении этого запрета, решается «в наказание» не писать ей целых две недели, он убивает в ней чувство к себе. «Наказывать» её? Свободно отдавшую ему своё сердце?

В этом отстаивании своей внутренней свободы есть что-то напоминающее женщин древних саг, женщин эпохи родового быта. «Твоя воля исполнена. Но во мне ты потерял жену»,— бросает мужу-королю Розамунда, когда он заставляет её выпить из черепа её убитого им отца. И в устах Розамунды — это не пустая угроза: она убивает мужа, которого до того страстно любила.

Современная женщина может простить многое из того, с чем всего труднее помирилась бы женщина прошлого: неумение мужчины доставить ей материальное обеспечение, небрежность внешнюю к себе, даже измену, но никогда не забудет, не примирится она с небрежным отношением к её духовному «я», к её душе. Если её друг «не слышит» её, отношения теряют для новой женщины половину ценности.

Когда возлюбленный Кристы Рулянд на её вопрос, как он смотрит на женщину, сначала отшучивается, а затем высказывает банально-ходячие взгляды, Криста чувствует невольное отчуждение. Как мог он, тот, кто купил её душу своим внимательным отношением к ней, к её духовному «я», оказаться «настолько глух», чтобы не понять, как важно было ей услышать от него другое? Не прощает Франку Криста, как не прощает этого и всякая новая женщина, той перемены, какая совершается в психологии мужчины, добившегося обладания: ту самую женщину, которую мужчина полюбил за её смелый полет, за её самобытность духа, он стремится закрепить за собою, потушить в ней «священный огонь» искания, дорожа ею, низводить её на степень предмета его радости, его наслаждения. С удивлением замечает Криста Рулянд, как тот самый Франк, который пытался втянуть её в сферу своих духовных интересов, который мечтал о совместной агитационной поездке, начинает жить отдельно от неё, своим особым интеллектуальным миром. О совместной поездке, разумеется, больше нет и речи. Но даже и в те минуты, когда Криста жадно следит за работой его мысли, он, Франк, ощущает в ней лишь женщину, тем более пленительную, чем тоньше и духовнее весь её облик. Будто своей духовностью, своим умением витать с ним в надземных сферах мысли Криста только обостряет его чувственный порыв к ней. Точно «обокраденная», отходит Криста от него. Новая женщина простит обиду, нанесённую «самке», но не забудет даже простого невнимания к себе, как к личности… Это та же требовательность к духовному облику избранника, о которой говорит и Вера Никодимовна. У женщин, по мнению Веры, ум, даже «доброкачественный», играет второстепенную роль. «Главное же в ней нравственное начало. И вот, когда мы учимся и читаем, то оно и развивается, это нравственное начало, изощряется, утончается. И мы становимся необыкновенно чутки нравственно и требовательны. А у мужчин это нравственное начало застаивается и слабо движется вперёд. Вот мы и несчастны… Мужчины часто недоумевают, что нас отталкивает от них?»

Потребность женщины, чтобы мужчина любил в ней не столько её безлично-женское, сколько ценил бы в ней то, что составляет духовное содержание её индивидуального «я», естественно, выросла на почве познания себя, как личности. «Я проклинаю моё тело женщины, из-за него вы не замечаете, что у меня есть и другое, более ценное»,— всей своей книгой выкрикивает Надежда Санжар («Записки Анны»). И этот протест в той или иной форме повторяют героини всех национальностей. Даже несложная душа горьковской Татьяны уже протестует против отношения к себе как к простому орудию наслаждения.

«Он бы одолел… А я не хочу, я не могу так, без сердца, словно кошка… Экие вы все какие… несуразные…».

Чем ярче личность женщины, чем отчётливее чувствует она себя «человеком», тем острее воспринимает она обиду со стороны мужчины, который своей веками притуплённой психологией не умеет разглядеть за желанной женщиной пробуждающегося человека, личность.

Эта повышенная требовательность к мужчинам заставляет многих героинь современных романов переходить от увлечения к увлечению, от любви к любви, в томительных поисках своего недостижимого идеала: гармонии страсти и душевной близости, совмещения любви со свободой, соединения товарищества с обоюдной независимостью.

«Ничто так страстно не желаю я,— восклицает беспокойная, ищущая Мая,— как найти человека, от которого я не пожелала бы уйти, от которого я не захотела бы уехать». А «la Vagabonde» порывает со своим другом только потому, что в ней живёт неутомимый идеал более полного и совершенного любовного общения. Современная действительность обманывает всех этих наивных искательниц гармонической, полной любви. Они беспощадно рвут любовные узы, они уходят, чтобы найти мечту свою… И забывают при этом, что то, чего они сейчас ищут, осуществимо только раз в далёком будущем, для людей с обновлённый строем души, людей, органически усвоивших представление о том, что и в любовном союзе товариществу и свободе должно быть отведено первое место.

Прежняя женщина совершенно не умела ценить личной самостоятельности. Да и что могла она с ней начать? Что может быть более жалкого, беспомощного, чем брошенная жена или любовница, если это женщина прежнего типа? С уходом или смертью мужчины женщина теряла не только материальное обеспечение, но и рушилась её единственная моральная опора. Неприспособленная стоять одна лицом к лицу с жизнью, женщина прошлого боялась одиночества и готова была при первой возможности отречься от ненужной, постылой самостоятельности.

Современная, новая женщина не только не боится самостоятельности, но и научается ею дорожить по мере того, как интересы её всё шире и шире выходят за пределы семьи, дома, любви. Для Веры Никодимовны ничего не может быть ужаснее материальной зависимости от мужчины. «Вот если б я зависела от мужчины и должна была бы выбрать из них такого, который был бы моим мужем и содержал бы меня, я была бы несчастна…» — говорит она подруге. Иметь «мужа», собственника и властелина её души — эта мысль страшит Веру, как только тюрьма может страшить узника, вырвавшегося наконец на свободу…

«На это рабство я никогда не пошла бы… Однажды было нечто подобное…

— Разве вы замужем?

— Нет, не замужем… Но был роман и страсть…».

Современная женщина ощущает в браке свою скованность даже тогда, когда отсутствуют внешние, формальные скрепы. Психология «старого» человека, живущая в нас, создаёт узы моральные, которые по крепости своей не уступят и внешним цепям…

Но тем упорнее бегут новые героини от всего, что и внешне закрепляет их за властелинами сердца. Материальная зависимость от мужчины, полная беспомощность в мире, без надёжной опоры мужской руки, заставляла женщин прошлого типа заботиться прежде всего о конкретизировании своих отношений с мужчиной, о закреплении любовных уз. Только тогда она чувствовала себя в безопасности. Современная женщина, принуждённая самостоятельно нести материальную тяготу жизни, относится к форме либо отрицательно, либо равнодушно. Она даже не спешит давать определения своим любовным отношениям. На вопрос подруги, каково отношение Рене (la Vagabonde) к её возлюбленному, что это: гражданский ли брак? любовная ли преходящая связь? — Рене только плечами пожимает:

«Мы… мы просто изучаем друг друга,— бросает Рене подруге.— А будущее? О, Марго! Я не люблю будущего!»

Матильда вовсе не спешит закрепить за собою Залека, несмотря на то, что имеет от него ребёнка, как не спешит она скрепить и оформить своей связи с писцом, с Домиником. И если бы Эрнест не уехал, Матильда, несмотря на всю знойность своего чувства к нему, вероятно, довольствовалась бы свободной их связью и не стала бы бороться за права формального обладания Эрнестом. Брак с Симонейтом подсказало ей, стареющей женщине, благоразумие, как подсказывает оно женитьбу стареющему холостяку. Не спешит связать свою судьбу и горьковская Татьяна с нравящимся ей мужчиной. Заботливо, вдумчиво выбирает себе Татьяна подходящего мужа, ищет по свету свой идеал. Но права на себя не даёт даже тем, кому дарит свои добровольные ласки: «Одним часом жизнь не меряют, а годами»…

Самостоятельность и личная свобода нужны женщине, которая служит призванию, любимому делу, идее. Роза в «Vita Somnium Breve»[119] не посягает на свободу своего возлюбленного, Михаила: она оставляет его семье, законной жене, она годами мирится с краткими, солнечными встречами со своим другом-избранником… Но не потому ли живёт в ней это «трогательное самоотречение», что содержание жизни Розы составляет не любовь её, а её искусство, её картины? «Я одна,— думает Роза,— и всё же я не одна со своими картинами, мыслями, творчеством».

До сих пор основное содержание жизни большинства героинь сводилось к любовным переживаниям. Любовь окрашивала собою даже жизнь, изобилующую материальными лишениями, и наоборот, отсутствие любви делало жизнь женщины бескрасочной, бессодержательной, бедной; ни внешние блага, ни почёт, ни даже радости материнства не могли заменить для героини утрату любовного счастья[120].

Если сердце было пусто — и жизнь оказывалась пустой… Этим женщины прошлого резко отличались от мужчины. У мужчины рядом с жизнью сердца всегда шла своя деловая жизнь, и в то время как героиня томилась в ожидании «его», «он», мужчина, где-то в неведомом, непонятном ей мире вёл свою борьбу с судьбою. Сколько психологических драм возникало на той почве, что страстно ожидаемый «он», вернувшись после деловой отлучки, со службы, с работы, вместо того чтобы заняться всецело «ею», вытаскивал бумаги из портфеля, спешил проглотить обед, чтобы бежать на собрание, в комиссию или, наконец, просто жадно хватался за интересующее его чтение… Женщина глядела на него полная недоумения, с упрёком в душе. Могла же она отложить свою недошитую блузу, могла же она ради него бросить неприбранной кухню, сумела же она «уложить детей», чтобы только остаться, наконец, вдвоём, забыть о делах, о работе, политике, службе… Женщины всех слоёв населения страдали от этого непонимания — мужчины с его интересами, лежащими в чуждом им мире, далеко за пределами домашнего гнезда. Это непонимание мужской психологии встречалось и у жены профессора, и у чиновницы, и у жены рабочего или приказчика…

Обиженный возглас жены: «Ты опять уходишь на своё противное заседание!» — нередко провожает ещё и сейчас мужа, будь он рабочий или биржевой делец…

Но по мере того как женщина всё чаще и чаще вовлекается в круговорот социальной жизни, как и она является действующей пружинкой в механизме народного хозяйства, горизонт её раздвигается, стенки её дома, заменявшего для неё мир, падают, и она сама бессознательно впитывает, усваивает ранее совершенно чуждые и непонятные ей интересы.

Любовь перестаёт составлять содержание её жизни, любви начинает отводиться то подчинённое место, какое она играет у большинства мужчин. Разумеется, и у новой женщины бывают полосы в жизни, когда любовь, когда страсть заполняет её душу, ум, сердце и волю, когда все остальные жизненные интересы меркнут и отступают на задний план. В такие минуты современная женщина может переживать острые драмы, может радоваться или страдать не меньше женщин прошлого. Но влюбление, страсть, любовь — это лишь полосы жизни. Истинное содержание её составляет то «святое», чему служит новая женщина: социальная идея, наука, призвание, творчество… И это своё дело, своя цель для неё, для новой женщины, зачастую важнее, драгоценнее, священнее всех радостей сердца, всех наслаждений страсти…

Отсюда и то новое отношение к работе, которого не встретишь у героинь доброго старого времени. Героиня Бенетта только что пережила первое радостно-страстное объяснение с любимым ею человеком. Но когда он предлагает прийти к ней завтра, с утра, она, влюблённая, счастливая, всё же почти испуганно его останавливает:

«— Не приходите раньше завтрака…

— Не раньше завтрака? Отчего же?

Он был удивлён. Но в течение пяти лет я привыкла быть сама себе госпожой. У меня сложились мои вкусы, привычки, наладился мой особый порядок жизни. Раньше завтрака я никогда никого не принимаю. А завтра, именно завтра, мне предстоит так много работы. Неужели этот человек явится как завоеватель и расстроит моё утро? Во мне начало подниматься глухое опасение за мою свободу, за мою самостоятельность…».

Разве же это не новая чёрточка в психологии влюблённой женщины? Женщина, добровольно отодвигающая желанное свидание, сулящее ей радость, только потому, что по утрам она привыкла писать, только потому, что ей жалко этих потерянных, украденных у работы часов… Часы, отданные возлюбленному, любви, разве они могли быть потерянными для женщины прошлого?.. Таня, в романе Нагродской, переживающая медовый месяц со Старком, томится сознанием своей праздности. Полотна с недоконченными картинами с укором глядят на неё…

«Сегодня выговорила себе день и упрошу Старка не приходить»,— решает она. Но Старк (в прежних романах эта роль выпала бы на долю героини) возмущается и протестует:

«Целый день без тебя,— капризно-детским тоном говорит он.— Я ведь не мешаю тебе, я сижу смирно… Я начинаю ненавидеть твоё искусство,— говорит он дальше,— это слишком сильный соперник».

На этот раз Таня опять сдаётся, но её грызёт сознание о запущенной работе, об ожидающих её натурщиках, о профессоре, к которому ей надо идти… Нет полноты и безмятежности в её любовных радостях, когда из-за них страдает работа…

«Сегодня я работаю,— записывает Таня торжествующе.— Работаю запоем! Работаю с наслаждением, почти не отрываюсь, с раннего утра».

Запись этого дня ведётся в ясном, приподнятом тоне. Вы ощущаете, что человек сбросил на время чары туманящей страсти и нашёл самого себя. За работой, с палитрой в руке, Таня очнулась от дрёмы и вдруг увидела, что вне её и Старка, вне их пряной атмосферы доходящей до экстаза страсти существует ещё целый мир, полный красок, радостей, красот и страданий… Она вдруг вспомнила о своём друг Вебере, увидела всю его заброшенность… Так чувствует человек, вернувшийся «домой» после долгого странствия… Найдите героиню былого типа, которая, несколько по-мужски, вздыхала бы с облегчением, уходя от угара страсти, возвращаясь к заброшенному делу, ощущая снова ценность своего самостоятельного бытия, как личности?

Агнесса Петровна («Одна из них») путешествует с избранником своего сердца Мятлевым по Италии, качается в гондолах на мягких волнах Венецианских лагун. Звезды, ночь, гондолы, любовь… И вдруг неожиданный вопрос Агнессы:

«Ты долго мог бы так жить?..

— Вечность!..— ответил он.

Она вздрогнула. Перед ней встала вся жизнь, полная только поцелуев, шёпота волн и гармонии… и ей стало жутко…».

«К чему же тогда жить?.. Ведь я такая же женщина, как и все,— продолжает размышлять про себя Агнесса.— Я молода, я даже недурна,— отчего же я никак не могу примениться к той мысли, что любовь — всё для женщины?.. Но одна мысль о том, чтобы отдать вечность вот такому времяпрепровождению, меня с ума сводит».

И та же Агнесса по возвращении в Петербург ревниво оберегает свою работу, своё писание от тирании любви. Вечер, они вдвоём. И вдруг Агнесса оживляется, встаёт, «глаза её разгораются и особенно нежно обняла его, вся прильнула к нему по-детски, кошечкой, как бывало»… Разумеется, Мятлев готов растаять… Но Агнесса, наклонясь к его уху, шепчет совсем нежданное признание:

«Милый, дорогой! Ступай домой, я должна сесть писать, а то мысли уйдут»… Сияние глаз относилось, очевидно, не к нему, а к тем мыслям, что родились в хорошенькой головке Агнессы Петровны…

Для женщины прошлого высшим горем являлась измена или потеря любимого человека; для современной героини — потеря самой себя, отказ от своего «я», в угоду любимому, ради сохранения любовного счастья. Новая женщина восстаёт уже не только против внешних цепей, она протестует против самого «плена любовного», она боится тех оков, которые любовь, при нашей современной искалеченной психологии, налагает на любящих. Привыкшая растворяться вся, без остатка, в волнах любви, женщина, даже новая, всегда трусливо встречает любовь, опасаясь, как бы сила чувства не разбудила в ней дремлющие атавистические наклонности «резонатора»-мужчины, не заставила отречься от себя самой, отойти от «дела», отказаться от призвания, жизненной задачи.

Если тебя баловала судьба,
Если тебе её ласки приелись,
Если обиды тебе захотелось,
Ты — полюби.
Если не мил тебе гордый покой,
Если тебе незнакомы страдания —
Острые, жгучие дети лобзания,—
Ты — полюби.
Если свободой пресытилась ты,
Если тебе опостылели крылья,
Если ты хочешь цепей и насилья,
Ты — полюби[121].
Это борьба уже не за право «любви», это протест против «морального плена» даже внешне свободного чувства. Это «бунт» женщин современной переходной эпохи, ещё не научившихся совмещать внутреннюю свободу и независимость с всепоглощающей властью любви[122]

Если женщина прошлого, отходя от любви, погружалась в беспросветную серость своего серенького, бедного содержанием существования, то новая женщина, избавляясь от плена любовного, удивлённо и радостно выпрямляется. «Плен мысли кончен,— ликует героиня Кредо, убедившись, что хмель страсти миновал, нет больше страданий, нет волнения, нет страха: она свободна, и сердце её не страдает, так как Виктор, тот, которого она любила, исчез как-то внезапно из её души»… И Ирина радуется, что «ощутила в себе силы и энергию, которые умалялись у неё всегда, когда она стремилась черпать капитал из недр чужой души; такая подавленность собственных сил втайне всегда унижала её и потому момент пробуждения этих сил давал ей радость»…

Освободиться от плена чужой мысли, освободиться от боли, от страданий, этих «острых и жгучих детей лобзанья», быть снова «самой собой» — найти себя!.. Какое ликование для женщины-личности и какая непонятная, незнакомая эмоция радости для героинь прошлого!

Должен был совершиться значительный переворот в душевном облике женщины, сильно должна была усложниться её умственная жизнь, в её душе должен был накопиться богатый капитал самостоятельных ценностей, чтобы позволить женщине не обанкротиться в ту минуту, когда мужчина отнимал у неё вносимую им долю. Но именно потому, что жизнь современной, новой женщины не исчерпывается любовью, что в её душе живёт запас запросов и интересов, делающих из неё «человека», приучаемся мы применять при оценке моральной личности женщины новый критерий. Много веков достоинства героинь измерялись не их общечеловеческими качествами, не их умственным складом, не их душевными свойствами, а исключительно тем запасом женских добродетелей, каких требовала от них буржуазно-собственническая мораль. «Сексуальная чистота», половая добродетель определяли моральный облик женщины. Женщине, погрешившей против кодекса половой нравственности, не было пощады. И романисты тщательно оберегали своих любимых героинь от падения, а нелюбимым позволяли «грешить» как грешили герои-мужчины, не утрачивавшие, однако, от этого своей моральной ценности.

Героини современных романов, новые «холостые» женщины, переступают зачастую через запреты ходячего кодекса половой добродетели, однако ни автор, ни читатель не рассматривают этих героинь как «порочные типы». Мы любуемся на смелую Магду Зудермана, несмотря на то, что эта девушка совершила ряд «грехопадений». Нас трогает человеческий образ гауптмановской Матильды, хотя перед нами проходит ряд её незаконных связей и хотя она рожает детей от разных избранников сердца[123]. Даже винниченковская Дара[124] не теряет ценности, как человек, от её ненужного поступка с «покупной любовью».

Разве не поступают также большинство мужчин, которых мы, однако, продолжаем «уважать»?

Незаметно для нас самих в нашей психологии уже совершился сдвиг в сторону новой, формирующейся морали, и то, что являлось бы непоправимым «клеймом» для девушки или женщины 50 лет тому назад, мы рассматриваем теперь как явление, не нуждающееся даже в оправдании и прощении. В своё время Жорж Санд приходилось ломать копья за право женщины уйти от законного мужа к свободно избранному любовнику. В фарисейской Англии Трэнт Аллену ещё недавно пришлось брать под свою защиту девушку-мать. Но по мере того как женщина становится на свои ноги, как она перестаёт зависеть от отца или мужа, как она бок о бок с мужчиной участвует в социальной борьбе, старый критерий становится непригодным.

Постепенное накопление в женщине общечеловеческих моральных свойств и переживаний приучает нас ценить в ней не представительницу пола, а человека, личность, и былая оценка женщины как самки, гарантирующей супругу законный приплод, сама собою отмирает.

Сначала жизнь приучала нас применять эту мерку только к «великим душам», прощая «свободным художницам», талантам, артисткам, писательницам их проступки против общепринятого кодекса половой морали.

«Но почему такие требования могут выставлять только „великие души“? — спрашивает вполне справедливо Бебель.— Почему того же не могут требовать для себя и другие, „невеликие души“? Если Гёте и Жорж Санд — возьмём только их, хотя многие поступают так же, как они — смели жить, следуя влечению сердца, если любовные переживания Гёте заполняют собою целые тома, с благоговейным восторгом проглатываемые его почитателями и почитательницами, то почему же осуждать в других то, что у Гёте или Жорж Санд вызывает в нас лишь восторг и восхищение?»[125].

Мы уже сами теперь готовы смеяться над лицемерами, которые не пожелали бы пожать руку Сары Бернар за её «безнравственность» или, возмущённые Магдой, покинули бы спектакль. А когда дело идёт о «невеликих душах», мы часто колеблемся в выборе критерия личности и не знаем порою, как отнестись к героиням типа свободной, холостой женщины? Но если б мы в самом деле вздумали применить к этим героиням моральную мерку былых годов, нам пришлось бы отвернуться от наиболее красивых, человечных женских образов современной литературы.

В то время как женщины прошлого, воспитанные в почитании непорочности мадонны, всячески блюли свою чистоту и скрывали, прятали свои эмоции, выдававшие их естественные потребности плоти, характерной чертой новой женщины является утверждение себя не только как личности, но и как представительницы пола. Бунт женщины против однобокости сексуальной морали — одна из наиболее ярких черт современной героини.

Это и понятно. Именно у женщины, носительницы будущего, матери, физиология, в противоположность лицемерно навязываемым ей взглядам, играет несравненно большую роль в жизни, чем у мужчины. Свобода чувства, свобода выбора возлюбленного, возможного отца «её» ребёнка, борьба с фетишем «двойной морали» — такова программа, которую молчаливо проводят в жизнь современные героини — от Ренаты Фукс до Матильды Гауптмана. Типичной чертой женщины прошлого было отречение от власти плоти, ношение «маски непорочности» даже в супружестве. Новая женщина не отрекается от своего «женского естества», она не бежит от жизни и не отстраняет от себя те «земные» радости, какие дарит скупая на улыбки действительность. Современные героини становятся матерями, не будучи замужем, уходят от мужа, любовника, их жизнь может быть богатой любовными перипетиями, и всё-таки ни они сами, ни автор, ни современный читатель не сочтут их за «погибшие создания»! В свободных, нелицемерных любовных переживаниях Матильды, Ольги, Май, сокрыта своя этика, быть может более совершенная, чем пассивная добродетель пушкинской Татьяны, чем трусливая мораль тургеневской Лизы…

Такова новая женщина. Самодисциплина вместо эмоциональности, уменье дорожить своей свободой и независимостью вместо покорности и безличности; утверждение своей индивидуальности вместо наивного старания вобрать и отразить чужой облик «любимого», предъявление своих прав на «земные» радости вместо лицемерного ношения маски непорочности, наконец, отведение любовным переживаниям подчинённого места в жизни. Перед нами не самка и тень мужчины, перед нами — личность, «Человек-Женщина».

Но кто же такие эти холостые новые женщины? Как создала их жизнь?

Холостая новая женщина — дитя крупнокапиталистической системы хозяйства. Холостая женщина, не как редкое случайное явление, а как явление массовое, будничное, закономерно повторяющееся, родилась вместе с адским грохотом фабричных машин и призывным гудком заводских мастерских. Та колоссальная ломка в условиях хозяйственной деятельности, какая совершается даже на нашей памяти под влиянием новых и новых побед крупно капиталистического производства, заставляет и женщин в борьбе за существование приспособляться к условиям окружающей действительности. Основной тип женщин находится в тесной зависимости от той исторической ступени развития хозяйства, которую переживает человечество. С изменением условий хозяйства, с эволюцией производственных отношений, изменяется и внутренний облик женщины. Новая женщина могла появиться как тип только с ростом числа наёмных женских трудовых сил.

Полстолетия тому назад на участие женщины в народно-хозяйственной жизни смотрели, как на уклонение от нормы, как на нарушение естественного порядка вещей. Даже радикально настроенные умы, даже социалисты искали способов, чтобы вернуть женщину в дом… Сейчас одни лишь заскорузлые в предрассудках и тупом невежестве реакционеры ещё повторяют эти давно превзойдённые и отброшенные положения.

Полстолетия тому назад культурные страны насчитывали в рядах своего самостоятельного населения всего десятки, самое большее сотни тысяч женщин. В настоящее время прирост самодеятельного женского населения опережает рост мужского. Не сотнями тысяч, а миллионами женских трудовых сил располагают сейчас культурные народы. Миллионы женщин наравне с мужчинами толкутся на рабочем рынке, тысячи женщин ведут торговые дела, сотни тысяч имеют профессию, служат науке, искусству. В Европе и Северной Америке до 60 миллионов женщин относятся статистикой к числу самодеятельных. Грандиозное шествие женской самодеятельной армии, какого ещё не видела история!.. И в этой армии более 50 % незамужних, т. е. таких, которые в борьбе за существование вполне предоставлены своим собственным силам, которые не могут по старой привычке женщин прятаться за спину «кормильца»…

Производственные отношения, в течение долгих веков закрепощавшие женщину за домом, за мужчиной-кормильцем, неожиданно срывают, с неё ржавые, оковы и, толкая её, слабую, неподготовленную на открытый тернистый путь, затягивают, её в новую петлю — экономической зависимости от капитала. Под угрозой бесприютности, лишений, голода принуждена женщина научиться стоять одна, без поддержки отца или мужа. Женщине приходится наскоро приспособляться к изменившимся условиям своего существования, наспех производить переоценку моральных и житейских «истин», какими снабдили её бабушки доброго старого времени. С удивлением познаёт она всю непригодность того морального багажа, какой дали ей на жизненный путь. Веками воспитанные в ней женские добродетели — пассивность, покорность, податливость, мягкость — оказываются совершенно лишними, непригодными, вредными. Суровая действительность требует от самодеятельных женщин иных свойств; активности, стойкости, решительности, суровости, т. е. тех «добродетелей», которые до сих пор считались принадлежностью только мужчины. Лишённая привычной опеки семьи, выброшенная из родного гнезда на поле житейской и классовой битвы, женщина, принуждена на ходу, среди обступивших её непонятно суровых требований г‑жи Жизни, перевооружаться, бронировать себя теми психическими свойствами, какими обладает её лучше вооружённый для жизненной битвы товарищ-мужчина. В этом спешном приспособлении к новым условиям существования женщина зачастую без критики схватывает и заимствует мужские «правды», которые при ближайшем рассмотрении оказываются «правдами» только буржуазного класса[126].

Современная капиталистическая действительность вообще как бы стремится выковать из женщины тип, по своему духовному складу стоящий несравненно ближе к мужчине, чем женщина прошлого. Это сближение является естественным и неизбежным следствием вовлечения женщин в круговорот народного хозяйства и общественной жизни. Капиталистический мир щадит лишь тех женщин, которые успевают сбросить с себя женские добродетели и усвоить философию борца за существование, присущую мужчинам. «Неприспособленным», т. е. женщинам прежнего типа, нет места в рядах самодеятельных. Потому-то и наблюдается своего рода «естественный отбор» среди женщин различных слоёв населения: в разряд самодеятельных всё ещё попадают более сильные, более стойкие и самодисциплинированные натуры. Слабые, внутренне пассивные жмутся к семейному очагу, а если необеспеченность вырывает их из недр семьи, чтобы бросить в водоворот жизни, они безвольно отдаются мутной волне «легальной» или «нелегальной» проституции — вступают в брак по расчёту или идут на улицу… Самодеятельный — это передовой отряд женщин, в котором встречаются представительницы различных социальных слоёв. Но громадное большинство в этом отряде составляют не изящные докторши Лансевеле, не гордые своей материальной независимостью Веры Никодимовны, а миллионы закутанных в серые шали Матильд, миллионы босоногих Татьян-рязанских, гонимых нуждою на новую тернистую тропу.

Жестоко ошибаются те, кто верит ещё, будто новая холостая женщина есть плод героических усилий сильных, осознавших себя индивидуальностей. Не индивидуальная воля, не пример смелой Магды или решительной Ренаты создали новую женщину. Перевоспитание психики женщины, её внутреннего, душевного и духовного строя совершается прежде всего и главным образом в социальных низах, там, где под бичом голода идёт приспособление рабочей женщины к резко изменившимся условиям её существования. Они, эти Матильды и Татьяны, не решают никаких проблем, они всеми силами цепляются за прошлое и, только склонясь перед велением бога истории — производительными силами, нехотя вступают на новую дорогу. Бредут с тоскою, с проклятиями, лелея мечту о доме, о приветливом пылающем очаге, о тихих, незатейливых семейных радостях. Кабы свернуть с дороги, кабы вернуться в прошлое!.. Но плотно сомкнулись ряды товарок, и всё дальше от прошлого уносит их женский поток. Приходится приспособиться к душной тесноте, вооружиться для борьбы за своё место, за своё право в жизни. Под властью кирпичного чудовища зарождается и крепнет в женщине рабочего класса сознание своей самостоятельной личности, растёт вера в свои силы… Постепенно, неотвратимо и стихийно идёт процесс накопления новых моральных и духовных свойств в рабочей женщине, необходимых ей, как представительнице определённого класса. И что самое существенное, этот процесс перевоспитания внутреннего облика женщины задевает не единицы только, а массы, широкие, необозримые крути. Единичная воля тонет, исчезает в коллективном усилии миллионов женщин рабочего класса приспособиться к новым условиям жизни. Капитализм и здесь работает на широкую ногу: отрывая сотни тысяч женщин от дома, от люльки, он превращает покорных, пассивных семьянинок, послушных слуг мужа и домашнего скарба в целую внушительную армию борцов за свои и общие права, за свои и общие интересы; он будит протест, он воспитывает волю… Личность женщины закаляется, растёт…

Но горе той работнице, которая поверит в непобедимую силу одиноко стоящей личности! Колесница капитала равнодушно раздавит её. Заставить эту колесницу свернуть с дороги могут только плотно сомкнутые ряды восставших… И рядом с осознанием своей личности, своего права зарождается и прививается новой рабочей женщине чувство коллективности, чувство товарищества. Эмоция, которая лишь слабо развивается у новой женщины других социальных слоёв,— это та основная эмоция, та сфера чувств и мыслей, которая проводит резкую грань между самодеятельными, между холостыми женщинами двух основных общественных классов. Несмотря на то, что качественное отличие от женщин прошлого роднит женщин различных социальных слоёв, несмотря на то, что вступление в кадры самодеятельных перевоспитывает в одном и том же направлении внутренний облик женщины (развивая её самостоятельность, укрепляя личность, расширяя душевный мир её), сфера мыслей и чувств, вытекающая из классового мироощущения и миропонимания, все дальше и дальше уводит друг от друга новых женщин различных социальных ступеней. Среди самодеятельных классовый антагонизм ощущается несравненно отчётливее, чем среди женщин прежнего типа, лишь понаслышке знавших о неотвратимости социальной борьбы. Для самодеятельной, переступившей за порог своего дома, испытавшей на себе всю силу социальных противоречий, принуждённой участвовать активно в борьбе классов, ясная, отчётливая классовая идеология приобретает значение оружия в борьбе за существование. Капиталистическая действительность проводит резкую разграничительную линию между Татьяной Горького и Татьяной Нагродской, она заставляет хозяйку мастерской по своей идеологии стоять значительно дальше от работницы, чем жену-«хозяйку» от «доброй соседки» — жены рабочего, она обостряет ощущение социального антагонизма между самодеятельными… Общим между этой категорией женщин — новых по типу — остаётся лишь одно: их качественное отличие от женщины прошлого, те специфические свойства, которые характеризуют самостоятельную, холостую женщину. И те, и другие переживают период «бунта», и те, и другие борются за утверждение своей личности, одни сознательно, «по принципу», другие — стихийно, коллективно, под гнётом неизбежности.

Но в то время как у женщины рабочего класса борьба за утверждение своего права, отстаивание своей личности совпадают с интересами класса, женщины других социальных слоёв наталкиваются на неожиданное препятствие: идеологию своего класса, враждебную перевоспитанию типа женщины. В буржуазной среде «женский бунт» носит гораздо более острый характер, выливается в более рельефную форму и самые душевные драмы новой женщины здесь ярче, красочнее, сложнее[127]. В рабочей среде нет и не может быть остроты коллизий между складывающейся психологией новой женщины и идеологией класса: и то и другое находится в процессе своего формирования, im Werden. Новый тип женщины, внутренне самостоятельной, независимой, свободной, отвечает той морали, какую вырабатывает в интересах своего класса рабочая среда. Рабочему классу для выполнения своей социальной миссии нужна не слуга мужа, не безличная семьянинка, обладающая пассивными женскими добродетелями, а восставшая против всякого порабощения «бунтующая» личность, активный, сознательный и равноправный член коллектива, класса…

Психология новой, самодеятельной холостой по типу женщины отражается на облике её отсталой современницы; черты, вырабатываемые жизнью у женщин самодеятельных, становятся постепенно достоянием и остальных. Что из того, что самодеятельные всё ещё в меньшинстве, что на каждую из них приходится две, даже три женщины былого типа? Самодеятельные женщины дают тон жизни, определяют характерный для данной эпохи образ женщины.

Своей переоценкой моральных и половых норм новые женщины колеблют незыблемость устоев в душе и тех женщин, которые ещё не вступили на новый, тернистый путь… Догматы, державшие женщину в плену у собственного мировоззрения, теряют свою власть над её душою… Анельки Сенкевича тают на наших глазах.

Влияние самодеятельных женщин распространяется далеко за пределы их собственного существования. Они отравляют своей критикой умы современниц, они разбивают старые идолы, они поднимают знамя восстания против тех «правд», какими поколениями жили женщины. Освобождая себя, новые, самодеятельные холостые женщины выпускают на свободу веками закованный дух своих пассивно отсталых сестёр-современниц.

Новая женщина вошла в литературу, но ещё далеко не вытеснила героинь прежнего душевного склада, как не вытеснила женщина-человек прежнюю женщину-жену, резонатор. Тем не менее мы замечаем, что у героинь прежнего типа всё чаще и чаще встречаются свойства и психологические чёрточки, которые вносит в жизнь новая, холостая женщина. Художники слова, вовсе не собираясь давать нам «новый тип», невольно снабжают своих героинь эмоциями и чертами, какие совершенно несвойственны были героиням предыдущего литературного периода[128].

Всего богаче современная литература образами женщин переходного типа, героинями с чертами одновременно и старой и новой женщины. Впрочем, и у сложившихся уже женщин холостого типа идёт ещё трудный процесс претворения новых начал, глушимых традициями и эмоциями прошлого. Власть веков ещё сильна над душою даже новой, даже холостой женщины. Атавистические чувства перебивают и ослабляют новые переживания, отжившие понятия держат в цепких когтях своих рвущийся на свободу дух женщины. Старое и новое находится в душе женщины в постоянной вражде. Современным героиням приходится поэтому вести борьбу на два фронта: с внешним миром и с глубоко сидящими в них самих склонностями их прародительниц.

«Новые мысли уже родились в нас,— говорит Гедвиг Дом,— а старые ещё не отмерли, в нас ещё крепко сидят пережитки прошлых поколений, хотя мы и обладаем уже интеллектом новой женщины, её волевыми стремлениями».

Перевоспитание психики женщины применительно к новым условиям её экономического и социального существования даётся не без глубокой, драматической ломки. Каждый шаг в этом направлении порождает коллизии, совершенно незнакомые героиням прошлого. И эти-то конфликты, разыгрывающиеся в душе женщины, начинают постепенно привлекать к себе взор беллетристов, начинают являться источником художественного вдохновения. Женщина из объекта трагедии мужской души превращается постепенно в субъект самостоятельной трагедии…

Доклад о работе среди женщин на Ⅷ съезде РКП(б)[129]

Товарищи! Схема нашей организации была бы неполна, если бы мы не рассмотрели ещё одного вопроса, вопроса о том, как нам включить в число товарищей, борющихся за коммунизм и строящих нашу Советскую республику, весь тот громадный кадр работниц и крестьянок, который сейчас в Советской России играет огромную роль в нашем хозяйстве. Конечно, мне не придётся доказывать вам важность включения женщины-работницы и крестьянки в нашу борьбу и строительство. Весь вопрос заключается не в том, надо ли это или не надо, а в том, как это осуществить.

Долгое время наша партия сама искала пути, как подойти к работницам, как привлечь их к строительству новой Советской России. Мы рассчитывали на то, что раз двери нашей партии широко открыты перед женским пролетариатом, раз мы ведём общую агитацию за коммунизм, естественно, что работницы услышат наш голос и, поняв, что такое коммунизм, начнут притекать в наши ряды. Но сама жизнь ставит этому определённые преграды. Не нужно забывать, что до сих пор, даже в нашей Советской России, хотя работница, женщина трудового класса, уравнена в правах с товарищами мужчинами, она закрепощена домашним бытом, она закабалена непроизводительным домашним хозяйством, которое до сих пор лежит на её плечах. Домашнее хозяйство отнимает у неё время, отнимает силы, мешает ей отдаться непосредственному активному участию в борьбе за коммунизм и строительной работе. Приходится считаться с женщинами-работницами, как с наиболее отсталым кадром рабочего класса, и потому нужно найти способ, как к ним подойти. Только тогда, когда наша партия выработает наконец определённый план работы среди женского пролетариата, можем мы быть уверены, что разобьём последний оплот для контрреволюционной агитации, победим тьму, царящую среди работниц и крестьянок. Такую специальную работу среди женщин мы отстаиваем не для того, чтобы отделить товарищей мужчин от работниц, но чтобы влить эти новые кадры в нашу общую пролетарскую семью, борющуюся за коммунистические начала. Мы в течение последних лет разрабатывали план этой работы и, наконец, на нашем Всероссийском съезде пришли к определённому организационному плану, который затем в циркулярах ЦК был одобрен и разослан по партийным организациям.

План этот таков. Прежде всего при каждом партийном комитете, городском, районном или уездном, образуются комиссии по агитации и пропаганде среди работниц. Это не значит, что в эту комиссию войдут только одни работницы. Если нет налицо активных работниц-коммунисток, вы вовлекаете туда товарищей рабочих. Нужно, чтобы товарищи рабочие работали в этой области именно для сближения с работницами, нужно, чтобы эти товарищи понимали и знали, при каких трудностях приходится работницам пробивать свой путь, идя рука об руку к общей цели освобождения пролетариата. Поэтому в комиссию могут войти либо работницы, либо рабочие, это безразлично. Перед каждым из них должна быть лишь определённая задача: ведение агитации и пропаганды среди работниц и среди крестьянок. Не буду останавливаться на том, как должны они исполнять эту работу в смысле партийном. Естественно, что тут нужны митинги, издание листовок, собрания работниц, курсы, т. е. обыкновенная партийная работа. Это одна из задач.

Но у комиссий есть и другая задача. Мы должны подойти к работнице с точки зрения раскрепощения её от современных тёмных условий жизни, от той закабалённости в семье и в хозяйстве, в которой она находится. Нам нужно повести борьбу с этими угнетающими женщину условиями, раскрепостить её как хозяйку, как мать. И здесь самый лучший подход к женщине —это агитация не только словами, но и делом.

Кроме общепартийной работы у комиссий работниц поэтому встаёт ещё одна задача: агитация делом. Для этого партийные комиссии организуют группы работниц, ещё не коммунисток. Эти специальные группы комиссия связывает с соответствующими отделами рабочих Советов. Не буду останавливаться на форме организации этих групп, на деталях этой работы, потому что это имеется в наших циркулярах и инструкциях. Намечаю лишь общую линию: образуются группы работниц, среди которых могут быть ещё и некоммунистки, и эти группы состоят при соответствующих отделах социального обеспечения, просвещения, здравоохранения, труда, питания. Всего пока мы намечаем 5 отделов. Мы говорим работницам и крестьянкам: «Наша жизнь сейчас темна и тяжела, будем учиться, как помочь самим себе, как избавиться от многовековой кабалы и закрепощённости женщины хозяйством и семьёй. Идите к нам, и мы научим вас, как строить новую светлую жизнь на коммунистических началах. В первую голову нам нужны ясли. Мы свяжем вас через ваши группы с соответствующими отделами Советов. Вы станете помогать Комиссариату социального обеспечения строить ясли, дома материнства и т. д.». С другой стороны, отделы социального обеспечения, народного просвещения и др. при посредстве таких групп получают отборные силы женского пролетариата. В этих группах работниц и крестьянок партийные комиссии работниц делают доклады, воспитывая работников и приучая их помогать работе Советов. Таким образом, мы подновляем кадры работников для советского строительства. Это важно для нас, потому что вы знаете, какой сейчас недостаток в сознательных и преданных рабочих силах.

Кого мы должны сейчас выдвигать на работу? Достаточно здесь говорили все товарищи, что работников нам надо выдвигать из низов, из рабочего класса. Именно рабочие и работницы сами должны замещать советские должности. Мы знаем, что среди так называемых «советских барышень», которые сидят в различных комиссариатах, имеется много, очень много мелкобуржуазного, чуждого нам элемента. Нам надо других работников — идейных. Откуда мы их возьмём? Из работниц, из крестьянок, из пролетарок. Часто бывает, что мы ставим во главе какого-нибудь учреждения специалистку,— возьмём детские колонии, ясли. Она знает своё дело, но дух у неё чужой. У неё не хватает здорового классового инстинкта. Мы возьмём эту специалистку как руководительницу по определённой отрасли, но во главе учреждения должна быть работница. Классовый инстинкт поможет ей правильно наметить путь работы. Нам надо этих работниц, рассыпанных по всей России, собрать воедино, сплотить и воспитать в известном направлении.

В момент, когда товарищи мужчины отвлечены на фронт, кто может заменить их в тылу, как не работница? Сама жизнь выдвигает на первый план вопрос о привлечении женщин к строительству нового общества. Если мы хотим справиться со всеми трудностями, какие нас окружают, нам необходимо, чтобы партия напрягла все свои силы для того, чтобы воспитать из работниц активных коммунисток и практических работников в строительной работе Советов.

Многие из наших товарищей не знают, как подвинулась работа вовлечения женщин в наши ряды за последний год. Может быть, ни в одной другой области наша партия не может похвастаться такими успехами, как именно в данной области. Только в ноябре был созван Ⅰ Всероссийский съезд работниц. За 4 месяца мы успели установить связь почти со всеми губернскими организациями, где образованы партийные комиссии работниц, мы имеем живой обмен мнениями в целом ряде городов. В комиссию работниц при ЦК летят письма, запросы из глухих сел и деревень. Работницы и крестьянки просыпаются, жадно берутся за практическую работу, которая облегчает их положение как матерей, как работниц, как хозяек.

Мы сейчас уже, товарищи, имеем первый выпуск красных агитаторов-женщин. 85 работниц прошли в течение 6 недель специальные курсы. Эти курсы мы приурочили к социальному обеспечению. Мы все время помним, что агитировать среди работниц можно плодотворно только тогда, если мы будем агитировать и словом и делом. Поэтому мы связали эти курсы с отделом охраны материнства и младенчества. Что особенно важно: многие из работниц и крестьянок приехали к нам на курсы некоммунистками, но, когда они разъезжались, они покидали нас коммунистками в полном смысле слова, готовые не только вступить в партию, но и страстно защищать её задачи и великие цели. Уже в последние недели наши курсантки целыми группами ходили на собрания, и, где только меньшевики выступают, там наша группа мобилизует свои силы, чтобы бороться против меньшевиков. Те самые работницы, которые приехали к нам политически не оформившиеся, малосознательные, к концу работы были уже убеждёнными поборницами наших принципов. Я не хочу задерживать вашего внимания той работой, которая проделана нами в области организации работниц. Это как будто бы частности. Но я повторяю, нет, это не частность. Это часть общей, слитной большой партийной работы.

Я хочу указать ещё на одно. Товарищи, у нас есть своя газета, которую следовало бы выписывать на местах и распространять среди работниц. В Москве при «Коммунаре» два раза в неделю издаётся специальная страничка, посвящённая агитации и пропаганде среди работниц. Есть свои органы работниц и в провинции. И в Петрограде в «Красной газете» издаётся также своя страничка работниц. Сейчас, кроме того, у нас намечаются разъездные агитаторы для того, чтобы поставить дело на местах. Вот тот план работы, которому мы следуем.

Не забудьте, товарищи, что революция сейчас глубоко коснулась устоев семьи. Нам необходимо воспитать в самом деле нового человека. Но кто же воспитает этого нового человека-борца с чувствами солидарности, с чувствами глубокой ответственности своей перед коллективом, как не сознательная работница, которая сама является участницей борьбы этого коллектива и знает, что такое общественная ответственность? Нам необходимо сейчас идти на помощь уничтожающемуся на наших глазах непроизводительному домашнему хозяйству, заменяя его сетью потребительских коммунистических учреждений. Не бойтесь, будто мы насильно разрушаем дом и семью, не думайте, что женщина так крепко держится за свои ложки, плошки и горшки. Наоборот, когда мы идём с агитацией на фабрики и заводы и говорим: «Стройте общественные столовые и общественные прачечные»,— женщины не дают нам прохода и требуют, чтобы мы немедленно осуществили намеченный план. Если мы разъясняем значение социалистического воспитания, говоря, что такое детские колонии, трудовые коммуны, матери спешат к нам с детьми, несут их к нам в таком количестве, что мы не знаем, куда их поместить. У нас пока ещё не хватает сил построить все те учреждения, что намечаются самой жизнью, в которых чувствуется острая потребность при современном положении вещей. Надо идти навстречу этому стремлению работниц и крестьянок, к своему полному раскрепощению. Работница должна перестать быть хозяйкой на дому, выполняющей непроизводительный домашний труд, она должна внести свою лепту в общенародное хозяйство.

Работница должна помочь нам строить и воспитание на новых социалистических началах. Задача партии с помощью нашего организационного плана научить женщину этой важной работе.

Товарищи, на нашем Всероссийском съезде работниц товарищ Ленин сказал, что наша революция укрепится и упрочится только тогда, когда она будет опираться и на женщин рабочего класса.

Сейчас мы можем сказать, что первый шаг сделан. Теперь остаётся сделать следующий: посредством планомерной работы среди работниц помочь слиянию сил пролетариата — мужского и женского, чтобы совместными усилиями добиться общей великой цели завоевания и построения нового коммунистического общества.

Мы предлагаем вам, товарищи, следующую резолюцию: «Признавая настоятельную необходимость укрепить наши силы привлечением работниц и крестьянок к борьбе за коммунизм и к советскому строительству, Ⅷ съезд партии предлагает всем партийным комитетам содействовать осуществлению этой работы на практике».

22 марта 1919 г.

К истории движения работниц в России[130]

Когда, с какого времени следует считать начало женского рабочего движения в России? По существу своему движение работниц неразрывно связано с общерабочим движением, одно от другого неотделимо. Работница, как член пролетарского класса, как продавец рабочей силы, восставала каждый раз, когда и рабочий вступался за свои попранные человеческие права, участвовала наравне и вместе с рабочими, во всех рабочих восстаниях, во всех ненавистных царизму «фабричных бунтах».

Поэтому начало движения работниц в России совпадает с первыми проблесками пробуждения классового самосознания русского пролетариата, с его первыми попытками путём дружного натиска, стачек, забастовок добиться более сносных, менее унизительных и голодных условии существования.

Работница являлась активной участницей рабочих бунтов на Кренгольмской мануфактуре в 1872 г., на суконной фабрике Лазарева в Москве в 1874 г., она участвует в стачке 1878 г. на Новой Бумагопрядильне в Петрограде, она во главе стачки ткачей и ткачих в знаменитом выступлении рабочих в Орехово-Зуеве, сопровождавшемся разгромом фабричных здании и вынудившем царское правительство поторопиться с изданием 3 июня 1885 г. закона, воспрещавшего ночной труд женщин и подростков.

Характерно, что стихийная волна рабочих забастовок, всколыхнувшая пролетарскую Россию в 70-х и начале 80-х годов, охватывала главным образом текстильную промышленность, в которой всегда преобладают дешёвые женские рабочие руки. Волнения 70-х и начала 80-х годов возникали на чисто экономической почве, порождаемые безработицей и упорным кризисом в хлопчатобумажной промышленности. Но разве не примечательно, что забитая, бесправная, закабалённая непосильным трудом, политически неподготовленная «фабричная», на которую с презрением сверху вниз поглядывала даже женская половина городского мещанства, от которой сторонились крепко державшиеся за старые обычаи крестьянки, именно она оказывалась в передовых рядах борцов за права рабочего класса, за освобождение женщин? Жизнь и тяжёлые условия толкали фабричную работницу на открытое выступление против власти хозяев и кабалы капитала. Но, борясь за права и интересы своего класса, работницы бессознательно прокладывали путь и для освобождения женщины от специальных пут, до сих пор ещё тяготеющих над ней и создающих неравенство в положении и условиях жизни рабочих и работниц даже в рамках единого пролетарского класса.

В период новых, нараставших рабочих волнений, в середине и конце 90-х годов, работницы снова являются неизменными активными участницами рабочих восстаний. «Апрельский бунт» на Ярославской мануфактуре в 1895 г. проходит при помощи живого воздействия ткачих. Работницы не отступают от товарищей во время частных экономических забастовок 1894—1895 гг. в Петербурге. Когда же вспыхивает историческая стачка текстильщиков летом 1896 г. в Петербурге, ткачихи вместе с ткачами отважно и единодушно покидают мастерские. Что из того, что дома матерей-работниц ждут голодные ребятишки? Что из того, что стачка грозит многим расчётом, высылкой, тюрьмой? Общее классовое дело выше, важнее, священнее материнских чувств, заботы о семье, о своём личном и семейном благополучии!

Женщина-пролетарка, забитая, робкая, бесправная, в момент волнений и стачек вдруг вырастает, выпрямляется и превращается в равного борца и товарища. Это превращение делается бессознательно, стихийно, но оно важно, оно значительно. Это тот путь, по которому рабочее движение ведёт женщину-работницу к её раскрепощению не только, как продавца рабочей силы, но и как женщину, жену, мать и хозяйку.

В конце 90-х годов и начале ⅩⅩ столетия происходит ряд волнений и забастовок на фабриках, где заняты преимущественно женщины: на табачных фабриках (Шаншал), на ниточных, мануфактурных (Максвелл) в Петрограде и т. д. Классовое рабочее движение в России крепнет, организуется, оформляется. Вместе с ним растёт и сила классового сопротивления среди женского пролетариата.

Но до великого года первой российской революции движение носило преимущественно экономический характер. Политические лозунги приходилось прятать, преподносить в прикрытом виде. Здоровый классовый инстинкт толкает работниц на поддержку забастовок, нередко женщины сами организуют и проводят «фабричные бунты», но едва спала волна острой стачечной борьбы, едва встали рабочие снова на работу, победителями или побеждёнными, как женщины опять живут разрозненно, ещё не сознавая необходимости тесной организации, постоянного товарищеского общения. В нелегальных партийных организациях работница в те годы была ещё только как исключение. Широкие задачи социалистической рабочей партии ещё не захватывали пролетарку, она оставалась равнодушна к общеполитическим лозунгам. Слишком темна и беспросветна была жизнь шести миллионов пролетарок в начале ⅩⅩ века в России, слишком голодно, полно лишений и унижений их существование. Двенадцатичасовой, в лучшем случае одиннадцатичасовой рабочий день, голодный заработок в 12—15 рублей в месяц, жизнь в перенаселённой казарме, отсутствие какой бы то ни было помощи со стороны государства или общества в момент болезни, родов, безработицы, невозможность организовать самопомощь, так как царское правительство зверски преследовало всякие попытки рабочих к организации,— такова была обстановка, которая окружала работниц. И плечи женщины гнулись под тяжестью непосильного гнёта, а душа её, запуганная призраком нищеты и голода, отказывалась верить в светлое будущее и возможность борьбы за свержение ига царизма и гнёта капитала.

Ещё в начале ⅩⅩ века работница сторонилась политики и революционной борьбы. Правда, социалистическое движение России гордится обилием обаятельных и героических женских образов, которые своей активной работой и самоотвержением укрепляли подпольное движение и подготовляли почву для революционного взрыва последующих годов. Но, начиная от первых социалисток 70-х годов, полных обаяния и духовной красоты, вроде Софии Бардиной или сестёр Лешерн, и кончая чеканно-сильной, волевой натурой Перовской, все эти женщины не были представительницами работниц-пролетарок. В большинстве случаев это были те девушки, которых воспел Тургенев в своём стихотворении в прозе «Порог». Девушки богатого, дворянского круга, которые уходили из родительского дома, порывали со своим благополучным прошлым и «шли в народ» с революционной пропагандой с борьбой с социальной несправедливостью, старавшиеся искупить «грехи отцов». Даже много позднее, в 90-х годах и начале ⅩⅩ века, когда марксизм успел уже пустить глубокие корни в русском рабочем движении, и тогда ещё работницы-пролетарки участвовали в движении лишь как единицы. Активными членами подпольных организации тех годов были не работницы, а интеллигентки: курсистки, учительницы, фельдшерицы, писательницы. Редко удавалось заполучить тогда на нелегальное собрание «фабричную девушку». Не посещали работницы также вечерних воскресных классов за заставами Петрограда, которые давали единственную в своё время «легальную возможность» под видом различных наук, начиная от благонадёжной географии и, кончая арифметикой, пропагандировать среди более широких рабочих масс идеи марксизма, научного социализма. Работницы всё ещё сторонились жизни, избегали борьбы, всё ещё верили, что их удел — печной горшок, корыто да люлька.

Первая революция 1905 г.

Картина резко меняется с того момента, как красный призрак революции впервые осенил Россию своими пламенеющими крыльями. Революционный 1905 г. глубоко всколыхнул рабочие массы; впервые русский рабочий почуял свою силу, впервые понял, что на плечах его держится и всё народное благосостояние. Проснулась тогда же и русская пролетарская женщина-работница, неизменный сотрудник во всех политических выступлениях пролетариата в революционные 1905—1906 гг. Она — везде и всюду. Если бы мы захотели передать факты массового участия женщин в движении тех дней, перечислить активные проявления протеста и борьбы работниц, напомнить о всех самоотверженных поступках женщин пролетариата, об их преданности идеалам социализма, нам пришлось бы картина за картиной восстанавливать историю русской революции 1905 г.

Многим ещё памятны эти годы, полные романтики. Как живые встают в памяти образы «ещё серой», но уже пробуждающейся к жизни работницы, с пытливым, полным надежды взором, обращённым на ораторов в скученных собраниях, наэлектризованных зажигающим душу энтузиазмом. Сосредоточенные, торжественные бесповоротной решимостью, мелькают женские лица в плотно сомкнутых рядах рабочего шествия и в памятное воскресенье 9-го января. Необычайно яркое для Петербурга солнце освещает это сосредоточенное торжественно-молчаливое шествие, играет на женских лицах, которых так много в толпе. Расплата за наивные иллюзии и детскую доверчивость постигает женщин; среди массовых январских жертв работница, подросток, работница-жена — заурядное явление. Перебрасываемый из мастерской в мастерскую лозунг — «Всеобщая забастовка» — подхватывается этими, вчера ещё несознательными, женщинами и местами заставляет их первыми бросать работу.

В провинции работницы не отстают от своих столичных товарок. Изнурённые работой, тяжёлым голодным существованием, женщины покидают в октябрьские дни свои станки и во имя общего дела стойко лишают своих малюток последнего куска хлеба… Простыми, за душу хватающими словами взывает оратор-работница к товарищам-мужчинам, предлагая бросить работу; она поддерживает бодрость бастующих, вдыхая энергию в колеблющихся… Работница неутомимо боролась, отважно протестовала, мужественно жертвовала собой за общее дело, но чем активнее становилась она, тем быстрее совершался процесс и её умственного пробуждения. Работница начинает отдавать себе отчёт в окружающем, в несправедливостях, связанных с капиталистическим строем; она начинает болезненнее и острее ощущать всю горечь своих страданий и бед. Рядом с общепролетарскими требованиями всё яснее и отчётливее звучат голоса женщин рабочего класса, напоминающих о запросах и потребностях работниц. Уже во время выборов в комиссию Шидловского, март 1905 г., недопущение женщины в число делегатов от рабочих вызвало ропот и недовольство среди женщин; только что перенесённые общие страдания и жертвы практически сблизили, уравняли женщину и мужчину рабочего класса. Казалось, особенно несправедливо в эти минуты подчёркивать женщине-борцу и гражданке её вековое бесправие. Когда избранная в число семи делегатов от Сампсониевской мануфактуры, женщина была признана комиссией Шидловского неправомочной, взволнованные работницы, представительницы нескольких мануфактур, решили подать в комиссию Шидловского следующее своё заявление-протест:

«Депутатки от женщин-работниц не допускаются в комиссию под вашим председательством. Такое решение представляется несправедливым. На фабриках и мануфактурах Петербурга работницы преобладают. В прядильнях и ткацких мастерских число женщин с каждым годом увеличивается, потому что мужчины переходят на заводы, где заработки выше. Мы, женщины-работницы, несём более тяжёлое бремя труда. Пользуясь нашей беспомощностью и бесправностью, нас больше притесняют наши же товарищи и нам меньше платят. Когда было объявлено о вашей комиссии, наши, сердца забились надеждою; наконец, наступает время,— думали мы,— когда петербургская работница может громко, на всю Россию и от имени всех своих сестёр-работниц, заявить о тех притеснениях, обидах и оскорблениях, которых не может знать ни один работник-мужчина. И вот, когда мы уже выбрали депутаток, нам объявили, что депутатами могут быть только мужчины. Но мы надеемся, что это решение не окончательно. Ведь указ государя не выделяет женщин-работниц из всего рабочего класса».

Лишение работниц представительства, отстранение их от политической жизни казались вопиющей несправедливостью для всей той части женского населения, которая на своих плечах несла тяготу освободительной борьбы. Работницы неоднократно являлись на предвыборные собрания во время избирательной кампании в первую и вторую Думу и шумными протестами заявляли своё неодобрение закону, лишавшему их голоса в столь важном деле, как избрание представителя в русский парламент. Бывали случаи, например в Москве, когда работницы являлись на собрание выборщиков, срывали собрание и протестовали против производства выборов.

Что работница перестала относиться безразлично к своему бесправному положению, свидетельствует и то, что из 40 000 подписей, собранных под петициями, обращёнными в Первую и Вторую Государственную думу с требованием распространения избирательных прав и на женщин, огромное большинство подписей принадлежало работницам. Сбор подписей, организованный Союзом равноправности женщин и другими женскими буржуазными организациями, производился по фабрикам и заводам. То, что работницы охотно давали свою подпись под начинанием буржуазных женщин, свидетельствует также и о том, что пробуждение политической сознательности работниц делало лишь первый робкий шаг, останавливаясь на полпути. Работницы начинали ощущать свою обойдённость и своё политическое бесправие, как представительницы пола, но ещё не умели связать этого факта с общей борьбой своего собственного класса, не умели нащупать правильный путь, ведущий пролетарскую женщину к её полному и всестороннему освобождению. Работница ещё наивно пожимала протянутую буржуазными феминистками руку. Равноправки забегали к работницам, стараясь перетянуть их на свою сторону, закрепить работниц за собою, организовать в общеженские и якобы внеклассовые, а, по существу, всецело буржуазные союзы. Но здоровый классовый инстинкт и глубокое недоверие к «барыням», спасая работниц, от увлечения феминизмом, удержал их от длительного и прочного братания с буржуазными равноправками.

1905—1906 годы были годами, особенно изобиловавшими женскими митингами. Работницы их охотно посещали. Работницы внимательно прислушивались к голосу буржуазных равноправок, но то, что те предлагали работницам, не отвечало назревшим запросам рабынь капитала, не находило в их душе живого отклика. Женщины рабочего класса изнемогали под гнётом невыносимых условий труда, голода, необеспеченности семьи; их ближайшие требования были: более короткий рабочий день, более высокая оплата труда, более человеческое обращение со стороны фабричной и заводской администрации, поменьше полицейского ока, побольше свободы для самодеятельности. Все эти требования были чужды буржуазному феминизму. Равноправки шли к работницам с узко-женскими делами и пожеланиями. Равноправки не понимали и не могли понять классового характера зарождающегося женского рабочего движения. Особенно огорчала равноправок прислуга. По инициативе буржуазных феминисток созваны были первые митинги прислуги в Петербурге и Москве в 1905 г. Прислуга отозвалась охотно на призыв «организуйтесь» и явилась в огромном количестве на первые же собрания. Но, когда Союз равноправности женщин сделал попытку организовать прислугу на свой лад, т. е. попробовал устроить идиллический мешаный союз из барынь-нанимательниц и домашних служащих, прислуга отвернулась от равноправок и, к огорчению буржуазных дам, стала «спешно уходить в свою классовую партию, организуя свои особые профессиональные союзы». Таково положение дел в Москве, Владимире, Пензе, Харькове и ряде других городов. Та же участь постигла попытки и другой ещё более правой политической женской организации, «Женской прогрессивной партии», старавшейся организовать домашних служащих под бдительным оком хозяек. Движение прислуги перерастало рамки, которые предначертали для него феминистки. Загляните в газеты 1905 г. и вы убедитесь, что они пестрят сообщениями об открытых выступлениях служанок даже в далёких медвежьих уголках России. Выступления эти выражались либо в виде дружно проводимых забастовок, либо в форме уличных демонстраций. Бастовали кухарки, прачки, горничные, бастовали по профессиям, бастовали, объединяясь под общим наименованием «прислуга». Протест домашних служащих, как зараза, переносился с места на место. Требования прислуги обычно сводились к 8-часовому рабочему дню, к установлению минимума жалованья, к предоставлению прислуге более сносных жилищных условий (отдельной комнаты), вежливого обращения со стороны хозяев и т. д.

Политическое пробуждение женщины не ограничивалось, впрочем, одной городской беднотой. Впервые в России настойчиво, упорно и решительно стала напоминать о себе и русская крестьянка. Конец 1904 г. и весь 1905 г.— это период непрекращающихся «бабьих бунтов». Толчком послужила японская война. Все ужасы и тяготы, все социальное и экономическое зло, связанное с этой злосчастной войной, тяжким бременем ложились на плечи крестьянки, жены и матери. Призыв запасных взваливал на её и без того обременённые плечи двойную работу, двойные заботы, заставлял её, несамостоятельную, страшившуюся всего, что выходило из круга её домашних интересов, неожиданно сталкиваться лицом к лицу с неведомыми до того враждебными силами, осязательно чувствовать все унижения бесправия, изведать до дна всю горечь незаслуженных обид. Серые, забитые крестьянки, впервые покидая насиженные гнезда, спешили в город, чтобы там, обивая пороги правительственных учреждений, добиваться вестей от мужа, сына, отца, хлопотать о пособии, отстаивать свои интересы… Всё бесправие крестьянской доли, вся ложь и несправедливость существующего общественного уклада, воочию, в живом, безобразном виде, предстали пред изумлённой крестьянской бабой… Из города она возвращалась отрезвлённой и закалённой, затаив в душе бесконечный запас горечи, ненависти, злобы… Летом 1905 г. на юге вспыхнул ряд «бабьих бунтов». С гневом, с изумительной для женщины смелостью громят крестьянки воинские и полицейские управления, отбивают запасных. Вооружаясь граблями, вилами, мётлами, крестьянки изгоняют из деревень и сёл отряды стражников. По-своему протестуют они против непосильного бремени войны. Их, разумеется, арестовывают, судят, приговаривают к жестоким наказаниям. Но «бабьи бунты» не стихают. И в этом протесте защита общекрестьянских и «бабьих» интересов так тесно сливаются между собою, что отделять одно от другого, отнести «бабьи бунты» в рубрику «феминистского» движения — нет никаких оснований.

За «политическими» выступлениями крестьянок следует ряд «бабьих бунтов» на почве экономической. Это — эра повсеместных крестьянских волнений и сельскохозяйственных забастовок. «Бабы» зачастую являлись в этих волнениях зачинщицами и подбивали к ним мужчин. Бывали случаи, когда, не добившись сочувствия мужиков, крестьянки одни шли в помещичьи усадьбы со своими требованиями и ультиматумами. Вооружившись чем попало, выходили они впереди мужиков навстречу карательным отрядам. Забитая, веками угнетённая, «баба» неожиданно оказалась одним из непременных действующих лиц разыгравшейся политической драмы. В течение всего революционного периода, в тесном, неразрывном единении с мужчиной, стояла она бессменно на страже общекрестьянских интересов, с удивительным внутренним тактом напоминая о своих специально «бабьих» нуждах только тогда, когда это не грозило повредить общекрестьянскому делу.

Это не значило, будто крестьянки оставались равнодушны к своим женским запросам, будто они их игнорировали. Наоборот, массовое выступление крестьянок на общеполитическую арену, массовое их участие в общей борьбе укрепляли и развивали женское самосознание. Уже в ноябре 1905 г. крестьянки Воронежской губернии отправляют двух своих делегаток на крестьянский съезд с приговором от женского схода требовать «политических прав» и «волн» для женщин наравне с мужчинами[131].

Женское крестьянское население Кавказа особенно отчётливо отстаивало свои права. Гурийские крестьянки на сельских сходах в Кутаисской губернии выносили постановления, требуя уравнения их в политических правах с мужчинами. На совещании сельских и городских деятелей, происходившем в Тифлисской губернии по вопросу о введении земского положения в Закавказье, в число депутатов от местного населения были и женщины-грузинки, настойчиво напоминавшие о своих женских правах. Разумеется, наряду с требованием политического равноправия, крестьянки повсеместно поднимали голос и в защиту своих экономических интересов; вопрос о «наделах», о земле волновал в той же мере крестьянку, как и крестьянина. Местами крестьянки, горячо поддерживавшие идею отчуждения частновладельческих земель, охладевали к этому мероприятию, когда возникало сомнение, распределять ли наделы и на «женскую душу». «Если землю отнимут у помещиков и отдадут её одним мужчинам,— озабоченно толковали бабы,— то нам, бабам, будет совсем кабала. Теперь мы хоть в экономии свои копейки зарабатываем, а там придётся работать всё на мужиков». Но опасения крестьянок были совершенно неосновательны; простой экономический расчёт заставлял крестьянство стоять за наделение землёй и «бабьих душ». Аграрные интересы мужской и женской части крестьянского населения так тесно сплетены между собою, что, борясь за уничтожение существующих кабальных земельных отношений для себя, крестьяне, естественно, отстаивали и экономические интересы своих «баб».

Но, с другой стороны, борясь за экономические и политические интересы крестьянства в целом, крестьянка научилась бороться одновременно и за свои специальные женские нужды и запросы. То же применимо и к работницам; своим бессменным участием в общеосвободительном движении она ещё больше, чем крестьянка, подготовляла общественное мнение к признанию принципа равноправия женщины. Идее гражданского равноправия женщины, ныне осуществлённой в Советской России, проложен был путь не героическими усилиями отдельных женщин, сильных личностей, не борьбой буржуазных феминисток, а стихийным натиском широких масс работниц и крестьянок, пробуждённых к жизни громовыми раскатами первой российской революции 1905 года.

Когда-то, в 1909 г., в своей книге «Социальные основы женского вопроса», полемизируя с буржуазными феминистками, против которых целиком направлена моя книга, я писала:

«Если крестьянская женщина и добьётся в ближайшем будущем улучшения своего положения в бытовом, экономическом и правовом смысле, то, разумеется, лишь благодаря дружным, сплочённым усилиям крестьянской демократии, направленным к осуществлению тех общекрестьянских требований, какие, в той или иной форме, не переставая звучат в крестьянской среде. Усилия феминисток „прочищать дорогу женщинам“ тут не причём… Если крестьянка избавится от существующих кабальных земельных отношений, она получит больше, чем в состоянии дать ей все феминистские организации, вместе взятые».

То, что писалось десять лет тому назад, теперь оправдалось в полной мере. Великая Октябрьская революция не только осуществила основное, назревшее требование крестьянства обоего пола, передать землю в руки самих «землеробов», но и подняла крестьянку до почётного звания свободной, равноправной во всех отношениях гражданки, закабалённой пока ещё лишь устарелыми формами хозяйства и неизжитыми традициями и нравами семенного уклада.

То, о чём только начинала грезить работница и крестьянка в дни первой русской революции 1905 г., то провёл в жизнь великий переворот октябрьских дней 1917 г.

Женщина добилась политического равноправия в России. Но этому завоеванию она обязана не сотрудничеству с буржуазными равноправками, а слитной, нераздельной с товарищами-рабочими борьбе в рядах собственного рабочего класса.

1919 г.

Задачи отделов по работе среди женщин[132]

Всего два года прошло со времени созыва Ⅰ Всероссийского съезда работниц и крестьянок. Но за этот краткий промежуток времени партийное строительство окрепло и обогатилось ещё одной самостоятельно-творческой отраслью деятельности: вовлечением работниц и крестьянок в борьбу и строительство. Два года назад не было ещё ни определённого плана работы среди женщин, ни специального для этого аппарата. Работа велась случайно, кустарным способом.

Комиссии по агитации среди работниц существовали лишь в Москве с 1917 года, в Кинешме, в Самаре и некоторых других городах; в Петрограде с 1917 года работала секция работниц при партийном комитете. Всероссийский съезд положил основы планомерного вовлечения женских масс как в партийную жизнь, так и в строительство республики. Организационные принципы, намеченные съездом, легли в основу всей дальнейшей работы партии среди женского пролетариата города и деревни.

Два года назад перед партией ещё стояла задача взрыхлить почву, разбудить самосознание работниц и крестьянок, поставить перед ними практические цели, которые могли бы возбудить их самодеятельность. Эта задача более или менее выполнена.

Женские массы, особенно в городе, проявляют такую же сознательность, как и рабочие, не отставая от них и в смысле активности. В настоящий момент перед партией встаёт новая задача не столько расширять работу среди женского пролетари-

Два года назад лучшим способом агитации среди женских масс являлись широкие беспартийные конференции, будившие мысль и намечавшие в общих чертах основные цели, стоящие перед работницей и крестьянкой. Сейчас конференции могут быть полезными там, где предстоит ещё взрыхление почвы, например, в деревне среди крестьянок (волостные и уездные конференции), в новозанятых Советской властью местностях, среди женщин Востока, где работа ещё только намечается.

Перед партией выдвигается новая задача: с одной стороны, подготовить руководителей работы среди женского пролетариата города и деревни, организаторов, инструкторов, агитаторов, с другой — укрепить коммунистическое сознание в уже разбуженных женских массах. Первая задача может и должна проводиться при посредстве организации специальных секций при каждой партийной школе или школе советского строительства. Второе может быть достигнуто тем, чтобы переходить на собраниях делегаток от общих тем к вполне конкретным, живым практическим вопросам строительства, проводя их в форме беседы или же в чтении заранее подготовленных, научно обоснованных лекций, укрепляющих и углубляющих коммунистическое миропонимание.

Два года назад в партии отсутствовали органы, отвечающие за работу среди женщин. В настоящий момент во всех губернских городах, в большинстве уездов Советской России существуют партийные отделы работниц.

Каковы же задачи этих отделов? Первая их задача — воспитывать работниц и крестьянок в духе коммунизма, вовлекать их в нашу партию. Вторая задача — втягивать женские массы в советское строительство. Девизом отделов работниц является принцип: агитация не только словом, но и делом. Через практику Советского строительства — к коммунизму! Третья задача отделов — ставить перед партией и выдвигать в области советского строительства такие вопросы, которые либо вытекают из особенностей женского пола (например, материнство, охрана женского труда, законодательство по вопросу аборта), либо связанные с особо неблагоприятным положением женщин, с фактической их закрепощённостью или неравенством, этими наследиями буржуазного прошлого (например, вопрос о проституции).

В своей работе отделы должны исходить из положения, что организация и движение работниц и рабочих — едины и нераздельны. Но за отделами должна быть сохранена самостоятельность в смысле привнесения в партию творческих задач и начинаний, ставящих себе целью действительное и полное раскрепощение женщины при одновременной защите её интересов, как представительницы того пола, от которого в главной степени зависит здоровье и жизненность будущих поколений. Отсюда не параллелизм с работой партии, а её дополнение. Эту мысль, это основное положение задач отделам необходимо строго усвоить. Многие товарищи до сих пор думают, что женотделы существуют только для того, чтобы в более популярной, более приспособленной для женских масс форме преподносить все те же задания, какие стоят перед партией в целом. Они считают, что женотделы являются только служебным аппаратом для проведения общих вопросов. Такое упрощённое и суженное понимание задач отделов изживается, по мере того как сама жизнь заставляет отделы вносить в различные области советского строительства самостоятельно-творческие начала, вытекающие из особенностей положения женщины. Достаточно напомнить те поправки и дополнения, какие женотделы вносили в работу Комтрудов, выдвигая принцип охраны женского труда и более целесообразного использования женских сил.

Чем больше творчества и инициативы в этих областях проявят отделы, тем в большем выигрыше будет коммунистическое движение в целом. Отделы должны научиться не только нести общую работу партии, но и обогащать партийную жизнь, внося в неё свою инициативу.

Мало таких начинаний, в которых не могло бы сказаться творчество отделов. Сейчас, например, перед всей трудовой Россией остро стоит вопрос о поднятии производительных сил страны и о возрождении промышленности. Задача отделов не только втянуть работниц в производство и в его организацию, но и позаботиться о том, чтобы рабочая сила женщины была использована целесообразно, чтобы не было ущерба для будущих поколений, чтобы вопрос об охране женского труда, о санитарных и гигиенических условиях работы был бы разрешён удовлетворительно. Промышленное возрождение Советской России, помощь в организации народного хозяйства на коммунистических началах приобретает сейчас первенствующее значение в жизни нашей республики. Работницы и крестьянки, на которых с особенной тяжестью ложатся неурядицы и страдания этого переходного периода от капитализма к коммунизму, особенно заинтересованы в том, чтобы сократить длительность этой эпохи. Естественно, что отделы должны поэтому сосредоточить в настоящее время своё главное внимание и всю свою энергию на вопросах производительного характера.

Вокруг этих задач должна главным образом вестись агитация и пропаганда. Вопросам организации производства, трудовой повинности, охраны труда, способов увеличения производительности труда и т. д. должно быть посвящено главное место и на «Страничках работниц». Одновременно должна быть усилена связь отделов с профсоюзами для вовлечения работниц в организацию производства и для усиления производительности труда во всех областях народного хозяйства. На обязанности отделов лежит также забота о том, чтобы дать женщинам возможность перейти на квалифицированный труд, для чего необходимо тесное сотрудничество отделов с Главпрофобром.

Но именно потому, что работницы и крестьянки насущно заинтересованы в том, чтобы поднять производительные силы страны целесообразной организацией и использованием труда каждого гражданина и гражданки Советской Республики, необходимо, чтобы отделы направили своё внимание на то, как поставить женщину в такие условия существования, при которых она может проявить максимум своей трудовой энергии. Отсюда вытекает ряд практических начинаний отделов. Чтобы женщина могла отдавать себя общественно полезному труду, надо разгрузить её от домашнего хозяйства и от пережитой системы единоличного потребления. Перед отделами встаёт вопрос о привлечении широких масс работниц к налаживанию производственного дела путём заготовок, правильного распределения, развития общественного питания не только в городе, но и в деревне, разрешение жилищного вопроса, организацией домов-коммун и т. д.

Использование женских сил для возрождения народного хозяйства немыслимо без одновременной защиты и широкой охраны материнства и младенчества. Задача обеспечения и охраны материнства приобретает значение первенствующей важности. Забота отделов поставить её перед советскими и партийными органами, добиться признания её ударного значения. Участие женщин на обоих фронтах — трудовом и красном — разбивает последние предрассудки, питавшие неравенство полов. Поэтому в число ближайших задач отделов входит также вовлечение женщин в военное дело через Всевобуч. Посылка работниц и крестьянок на специальные военные курсы (служба связи, хозяйственно-административные и т. д.) должна входить в сферу деятельности отделов.

Первенствующее значение приобретает в настоящее время работа среди крестьянок. В этой области отделами сделано крайне мало. Но подход к крестьянке возможен и её, быть может, скорее, чем крестьянина, удастся завоевать коммунистам, если умело доказать ей на опыте, что её раскрепощение всецело зависит от перехода единоличного хозяйства к общественному производству, к коллективному потреблению.

Мы вступаем сейчас в период усиленного строительства нашей жизни на новых началах. Перед отделами вырастают в соответствии с этим ещё три новые задачи. Первое — вовлечь в советское строительство женщин трудовой интеллигенции и конторского труда, завоевав наиболее революционную часть для коммунизма. Надо учесть перелом, какой происходит сейчас в интеллигенции по отношению к Советской власти, и понять, что равнодушие или враждебность советских работниц самым зловредным образом отражается на строительстве коммунизма. Отделы могут и должны умелым подходом и к этому слою женского населения пробудить их самостоятельность и заинтересовать в строительстве нового общества, увеличивая таким образом кадры полезных работников. Надо внушить и разъяснить этим женщинам, что только коммунизм освободит их от всех тех болезненных и будто бы неразрешимых проблем в области личной жизни, под тяжестью которых, уступая предрассудкам и устарелым традициям, до сих пор задыхаются женщины-интеллигентки.

Вторая новая задача отделов — помочь соответствующим партийным, советским и профессиональным органам поставить на должную высоту статистику, учёт женских трудовых сил, учёт числа организованных женщин как в партии, так и группирующихся вокруг отделов и состоящих в числе делегаток.

Третья [новая] задача — начать планомерную работу партии среди женщин Востока. В связи с этой задачей встаёт вопрос о созыве Ⅰ Всероссийского съезда женщин народностей Востока, назначенного на февраль.

Усилить связь отделов с международным рабочим движением также стоит на очереди. Надо и делиться своим опытом и помочь работницам буржуазно-капиталистических стран организовать свои силы для свержения капитализма и для завоевания власти пролетариатом. С этой целью Секретариат по работе среди женщин Коминтерна созывает съезд трудящихся женщин всего мира.

Если отделы сумеют выполнить намеченные здесь задачи, то они сделают громадное дело, полезное для всей партии и для целей мировой рабочей революции. Необходимо лишь, чтобы отделы ставили свою работу так, чтобы закреплять в женщинах твёрдое сознание, что не выполнение отдельных строительных задач, а лишь хозяйственная реорганизация общества на коммунистических началах окончательно и бесповоротно раскабалит женщину и спасёт её от всех невзгод и бед современного переходного времени. Остатки векового закрепощения женщины исчезнут лишь с победой коммунизма.

Ноябрь 1920 г.

Семья и коммунизм[133]

Будет ли существовать семья в коммунистическом обществе? Вопрос этот всё чаще и чаще встаёт перед вдумчивыми товарищами, которые учитывают великий сдвиг во всех областях жизни, совершающийся на наших глазах под влиянием рабочей революции; чтобы ответить на этот вопрос, надо прежде всего отдать себе отчёт, когда, при каких условиях семья бывает крепка, устойчива, жизненна и какова та деятельность, те функции, какие выпадают на её долю.

Ещё Фридрих Энгельс в своей книге «О происхождении семьи и государства»[134] указывал, что «чем меньше развит труд, чем ограниченнее его количество, чем беднее общество, тем сильнее господство полового союза». И положение это неоспоримо. Оно составляет частицу нашего общего коммунистического мировоззрения. Естественно, что в коммунизме, с его высокой производительностью богатств и его материальными благами, доступными на равных основаниях всем, как мужчине, так и женщине, семья перестанет служить тем материальным оплотом для женщины и тем убежищем от житейских забот для мужчины, каким она являлась в период господства капитала, частной собственности и индивидуального хозяйства.

Семья, в процессе исторического развития ступеней хозяйства, была крепка и устойчива тогда, когда на её долю выпадали производственные задачи. Семья была устойчива и жизненна в период докапиталистический при господстве натурального хозяйства, когда каждая отдельная семья представляла собою более или менее замкнутую хозяйственную ячейку, а из сумм этих разрозненных ячеек слагалось крайне несовершенное, гармонически не слитое и не централизованное народное хозяйство. При натуральном хозяйстве каждый отдельный человек постольку может рассчитывать на пользование материальными благами, поскольку он является членом семейно-хозяйственной ячейки. Вне семьи — он может рассчитывать либо на случайное подаяние, либо на редкую в то время оплату его особых трудовых навыков. В семье эпохи натурального хозяйства каждый член, претендующий на свою долю материальных богатств, созданных этой ячейкой, являлся одновременно и активным производителем этих богатств.

До наших дней дошли ещё остатки подобных семейно-хозяйственных союзов у крестьян отдалённых губерний, куда капитализм не успел ещё протянуть своих цепких лап. Семья — хозяйственно-родовой союз, была крепка, устойчива и жизненна в долгие тысячелетия господства родового быта.

Правда, семья родового быта не похожа была на привычную нам парную семью, а включала целый род, причём браки заключались между всеми членами рода, образовывая брачные группы, разделённые на поколения (позднее исключены были из сожительства братья и сёстры). Но всё же это была семья расширенно-родовая. Семья была сильна у племён и народов первобытной культуры, до перехода их к меновой торговле и к постепенному выделению ремёсел и промыслов из семейно-хозяйственных функций в самостоятельные отрасли народного хозяйства. В средние века, где уже ярко встаёт классовая группировка, семья ремесленника в городах, представителя цеха, в котором участвуют в качестве производителей все члены семьи, устойчива, жизнеспособна, в то время как семья помещика-феодала, не несущая никаких производственных функций, показывает все признаки разложения.

И сейчас, если где ещё держится крепкий семейный союз — то не в городе, а в деревне, в крестьянстве. Почему? Да именно потому, что крестьянская семья до сих пор оставалась семейно-хозяйственной ячейкой, выполняющей целый ряд хозяйственных обязанностей и добывающей для своих членов материальные блага, которых эти члены в пределах деревни ниоткуда не могли добыть. Крестьянская семья разлагалась повсюду, где в деревне проникала торговля, а с ней и капитал. Великая революция и, главное, переход нашей трудовой республики к новым формам коммунистического хозяйства значительно подрывают сейчас устойчивость семейных начал в деревне.

У пролетариата семья никогда не носила печати производственно-хозяйственного союза. Но пока в неё входил один из хозяйственных элементов — организация индивидуального потребления, семья пролетарского класса сохранила за собою известную устойчивость. Её членов спаивал определённый и общий хозяйственный интерес. Чем меньше в капиталистическом строе налажен был аппарат общественного потребления, доступный для масс, тем необходимее являлась семья как потребительско-хозяйственная ячейка. Роль её в городе суживалась по сравнению с производственными задачами крестьянской семьи, но всё же при капитализме и существовании индивидуальных хозяйств она являлась необходимой, входя в общий учёт хозяйственных функций капиталистического народного хозяйства.

В настоящий момент, когда в общий план народного хозяйства входит общественное питание как самостоятельная отрасль, вытесняющая индивидуальное потребление, за семьёй пролетариев не остаётся ни одной хозяйственной, т. е. ни одной скрепы, которая на протяжении веков создавала её устойчивость.

Но, скажут некоторые, пусть семья отмирает как хозяйственная ячейка, остаются же у ней другие обязанности, другие функции, которые могут обеспечить её жизнеспособность.

Какие функции? — Воспитание детей и их содержание? Эту обязанность уже сейчас постепенно перенимает трудовая республика. А других функций, работ за семьёй, как определённым выделенным союзом, не было и сейчас не предвидится.

Остаётся духовно-душевная связь. Но достаточная ли это скрепа, чтобы обеспечить семью от постепенного разложения по мере роста коллективистических начал в хозяйстве, в обиходе и даже в душевном укладе самого человека? Многих товарищей пугает совершающийся на наших глазах распад семьи. Самые смелые революционные дела и мысли, беспощадно разрушающие все хозяйственные и социальные устои прошлого, с робостью останавливаются перед вопросом о разложении семьи и стараются утешить себя иллюзией, что в коммунистической программе ничего нет о семье и что, значит, она может какими-нибудь окольными путями всё-таки просочиться и в коммунистический строй.

Товарищей, тоскующих о разложении семьи, приходится прежде всего спросить: о какой семье идёт речь? В каких формах мыслят они себе семью в коммунистическом обществе? Ведь форма семьи разнится на разных ступенях развития хозяйства, у разных народов и ещё резче — разных классов. Мы видим и сейчас ещё остатки крестьянской, так называемой большой семьи, где женатые сыновья группируются вокруг главы семьи — главного организатора хозяйства и где узы родства между братьями, сёстрами и кровными родственниками считаются более ценными, чем связь мужа и жены. Большая семья нужна была крестьянину для его хозяйственных нужд, и она существовала в России вплоть до революции во многих отдалённых губерниях и уездах. Здесь, в этой семье, дети — неотъемлемая принадлежность семьи. Здесь существует и «родительское право». Но, разумеется, когда наши товарищи говорят о семье в будущем, они мыслят семью городскую, пролетарскую, малую семью, какая осталась нам в наследство от индивидуально-капиталистического строя.

Как же мыслят себе защитники семьи её форму и содержание при коммунизме? Предполагают ли, что общественное питание будет существовать для холостых, но что, как только двое людей заключат брачный союз, они образовывают своё не экономичное индивидуальное хозяйство, со всеми его ложками, плошками и печными горшками, от которых мы так страстно сейчас стремимся разгрузить женщину? О детях говорить не приходится, так как самые ярые защитники семьи убеждаются на опыте в преимуществах социального воспитания. Но если себе представить семью, лишённую всякой заботы о детях и хозяйстве, то это перестаёт быть семьёй — это брачный союз, не имеющий никаких хозяйственных или социальных заданий и потому перестающий подлежать учёту, контролю и руководству со стороны коллектива, поскольку союз этот не угрожает здоровью всего общества.

Этот логический вывод приводит нас к совершенно новому подходу к брачным отношениям, заставляющим рассматривать брак не как социальное, а как частное дело. Учёту подлежит уже не брак сам по себе, а его результат — ребёнок, будущий желанный гражданин коллективистического общества, для которого уготовлена вся нежность, ласка и вдумчивая работа коллектива. Ту же заботу простирает коллектив и на мать, поскольку она является носительницей нового поколения.

Но если главные скрепы, связующие брак, делавшие его длительным и прочным, исчезнут, что же останется брачному союзу? Какие моменты будут определять брачное сожительство и будет ли это непременно «сожительство»?

Современному человеку, воспитанному в духе крайнего индивидуализма, обособленности, трудно представить себе картину будущих отношений людей в коллективистическом обществе, где скрепы между отдельным членом этого общества и всем коллективом, духовные, душевные, сердечные скрепы достигнут такой силы и глубины, о которых мы, бедные душой, индивидуалисты не умеем и мыслить. Что ищут сейчас в браке самые духовно-утончённые натуры? Спасения от душевного одиночества и холода среди моря чужих, замкнутых в себе людей, не находящих ни времени, ни сил на то, чтобы отозваться на душевный зов другого человека. Брак обещает этим ищущим, одиноким людям понимание и душевный отзвук, тем более что период влюблённости создаёт всегда обманутую иллюзию, что наконец-то найдена та вторая половина души, без которой жизнь была пуста и холодна. Но период влюблённости изживается, и изживается тем скорее, чем больше житейские будни вкрапливаются в отношения брачной пары, с их скучной прозой и нарушением иллюзий.

После него наступает обычно пора пустоты и взаимной внутренней неудовлетворённости. При буржуазном строе это душевное состояние супругов не вело ещё к расхождению, супруги «ради детей», во избежание «скандала» или просто из хозяйственных соображений до гробовой доски тянули свою брачную лямку. Но что заставит брачную пару в коммунистическом обществе, не связанную ни материальной зависимостью жены от мужа, ни хозяйственными соображениями, ни заботой о детях, длить свой изжитый духовно и душевно союз? Разумеется, ничто. Поэтому можно логически вывести, что брак при коммунизме не будет носить формы обязательно длительного союза. Разумеется, как мы это видим и сейчас, будут случаи, когда период пылкой влюблённости сменят у некоторых брачных пар растущие узы душевной созвучности, духовной гармонии. Брак в таком случае скуёт прочные узы глубокой, проникновенной дружбы и может стать длительным и прочным. Но и при таком браке будет ли перед нами форма семьи обязательного совместного сожительства. Нельзя ли представить себе наоборот, что духовное сродство будет тем прочнее, тем кристально чище и духовнее, чем меньше житейских мелочей, повседневности будут вторгаться в этот союз. Союз двух духовно, душевно и брачно-связанных людей, не только работающих каждый на своём поприще, но и живущих раздельно, в товарищеском общении с остальными членами коллектива, общества.

Изоляция брачной пары, воссоздание форм брачного сожительства современности вряд ли будет осуществимо в обществе, где победоносно будет царить принцип коллективизма и где свой небывалый расцвет получит общественность в её творчестве и достижении.

Точные формы и содержание брачного союза в будущем предсказать мы не можем. Это было бы утопией, фантазией, не подкреплённой наукой. Но достоверно одно, что прежним формам брака и семьи в будущем строе места не будет.

Есть основание предполагать, что раз брак станет делом частным, удовлетворяющим разнообразным склонностям гораздо более утончённого и духовно более многогранного, чем сейчас, человека, он будет варьировать, видоизменять свои формы и своё содержание в зависимости от склонности брачующейся пары. Одни браки будут длительны, другие краткосрочны, преходящи. В основу одного брачного союза ляжет душевное сродство, в основу другого — страсть, влюблённость, даже преходящее физическое влечение, которое перестанет рассматриваться как греховное начало, так как оно так же, как и брак, основанный на духовном начале, может дать обществу главное — нового, здорового члена коллектива.

Но какие бы начала ни легли в основу будущего брачного союза, бесспорным остаётся одно: ревности, чувству целиком воспитанному и взлелеянному духом частной собственности, в брачных отношениях будущего не будет места. Ревность вытеснит чуткое понимание сложных и тонких, именно в области чувств связанных с любовными эмоциями, понимание души другого и бережно-товарищеское отношение к лицу, с которым пережиты интимные радости любовного общения.

С ростом душевных и духовных богатств человека, постепенно научающегося подчинять себе материальные силы через разумную форму коммунистического хозяйства, будет расти и запас большой любви, которая не исчерпывается брачным общением. Рост дружески-духовных уз между всеми членами коллектива коммунистического общества даёт новое содержание и брачным союзам в их разнообразных формах и проявлениях. На месте изолированной семьи современности создаётся великая, трудовая семья, крепкая узами не родства, а общностью задач и интересов.

В этой кипуче-деловитой и творческой семье брачный союз отойдёт в область интимно-частных переживаний. Семейно-брачную изолированность нашего переходного времени победит утверждённый и победоносный коллектив.

Любовь и новая мораль[135]

В период начавшегося в 1910—1911 гг. в России охлаждения к проблемам пола появилось в Германии психосоциологическое исследование сексуального кризиса Греты Мейзель-Хесс[136].

Свежестью веет от книги, исканием правды проникнуто яркое, темпераментное изложение, в котором преломляется трепетная, много пережившая богатая женская душа. Мысли Мейзель-Хесс не новы — не новы в том смысле, что они реют в воздухе, что ими пропитана вся наша моральная атмосфера.

Каждый в тайне от других передумал, перестрадал проблемы, разбираемые ею, каждый мыслящий человек теми или иными путями пришёл к выводам, запечатлённым на страницах «Сексуального кризиса»; но по въевшемуся в нас лицемерию открыто мы всё ещё поклоняемся старому, мёртвому идолу — буржуазной морали. Заслуга Мейзель-Хесс та же, что и ребёнка в сказке Андерсена: она посмела со спокойным бесстрашием крикнуть обществу, что «на короле нет рубашки», что современная половая мораль — пустая фикция…

Подвергая последовательному анализу все три основные формы брачного общения между полами — легальный брак, свободный союз и проституцию, Мейзель-Хесс приходит к пессимистическому, но неизбежному выводу, что при капиталистическом строе все три формы одинаково засоряют и извращают человеческую душу, разбивая всякую надежду на длительное и прочное счастье, глубоко человеческое общение душ. При неизменном, стационарном состоянии психики человека из затяжного «сексуального кризиса» нет выхода.

Распахнуть заповедную дверь, ведущую на вольный воздух, на путь более любовных, более близких, а, следовательно, и более счастливых отношений между полами может лишь коренное изменение человеческой психики — обогащение её «любовной потенцией». Последнее же с неизбежной закономерностью требует коренного преобразования социально-экономических отношений, другими словами — перехода к коммунизму.

Каковы главные несовершенства, каковы теневые стороны легального брака? В основу легального брака положены два одинаково ложных принципа; нерасторжимость, с одной стороны, представление о «собственности», о безраздельной принадлежности друг другу супругов — с другой.

«Нерасторжимость» брака основывается на противоречащем всей психологической науке представлении о неизменности человеческой психики в течение долгой человеческой жизни. Современная мораль предъявляет достойное смеха требование, чтобы человек во что бы то ни стало «нашёл своё счастье», она обязывает его сразу и безошибочно найти среди миллионов современников ту гармонирующую с его душою душу, то второе Я, которое одно обеспечивает брачное благополучие. И если человек, а особенно женщина, в поисках за идеалом будет брести ощупью, терзая своё сердце об острые колья житейских разочарований, общество, извращённое современной моралью, вместо того, чтобы спешить на помощь своему несчастному сочлену, начнёт мстительной фурией преследовать его своим осуждением… Открытую смену любовных союзов современное общество, озабоченное интересами собственности (не «вида» и не индивидуального счастья), готово рассматривать как величайшее для себя оскорбление… «Нерасторжимость» становится ещё нелепее, если представить себе, что большинство легальных браков заключается «в тёмную», что врачующиеся стороны имеют лишь самое смутное представление друг о друге. И не только о психике другого, более того, совершенно не ведают, существует ли то физиологическое сродство, то созвучие телесное, без которого брачное счастье неосуществимо. «Пробные ночи», говорит Мейзель-Хесс, широко практиковавшиеся в средние века, далеко не «неприличный абсурд»; при иной социальной обстановке в интересах расы, для обеспечения счастья индивидуумов они могут иметь право гражданства.

Представление о собственности, о правах «безраздельного владения» одного супруга другим является вторым моментом, отравляющим легальное супружество. В самом деле, получается величайшая нелепость: двое людей, соприкасающихся только несколькими гранями души, «обязаны» подойти друг к другу всеми сторонами своего многосложного Я. Безраздельность владения ведёт к непрерывному, стеснительному для обеих сторон пребыванию друг с другом. Нет ни «своего» времени, ни своей воли, а зачастую под гнётом материальной зависимости нет даже «своего угла» отдельно от супруга… Непрерывное пребывание друг с другом, неизбежная «требовательность» к предмету «собственности» превращают даже пылкую любовь в равнодушие, влекут за собою несносные, мелочные придирки…

Моменты «нерасторжимости» и «собственности» в легальном браке вредно действуют на психику человека, заставляя его делать наименьшие душевные усилия для сохранения привязанности внешними путями прикованного к нему спутника жизни. Современная форма легального брака беднит душу и уже никоим образом не способствует тому накоплению запасов «великой любви» в человечестве, о котором столько тосковал русский гений — Толстой.

Но ещё тяжелее искажает человеческую психологию другая форма сексуального общения — продажная проституция…

Оставляя в стороне все социальные бедствия, связанные с проституцией, минуя физические страдания, болезни, уродство и вырождение расы, остановимся лишь на вопросе о влиянии проституции на человеческую психику. Ничто так не опустошает душу, как зло вынужденной продажи и покупки чужих ласк. Проституция тушит любовь в сердцах; от неё в страхе отлетает Эрос, боясь запачкать о забрызганное грязью ложе свои золотые крылышки.

Она уродует нормальные представления людей, она калечит и беднит душу, она урезывает, отнимает у неё самое ценное — способность пылкого, страстного любовного переживания, расширяющего, обогащающего индивидуальность запасом пережитых чувствований. Она искажает наши понятия, заставляя видеть в одном из наиболее серьёзных моментов человеческой жизни — в любовном акте, в этом последнем аккорде сложных душевных переживаний, нечто постыдное, низкое, грубо животное…

Психологическая неполнота ощущений при покупной ласке особенно пагубно отражается на психологии мужчин: мужчина, пользующийся проституцией, в которой отсутствуют все облагораживающие привходящие душевные моменты истинно эротического экстаза, научается подходить к женщине с «пониженными» запросами, с упрощённой и обесцвеченной психикой. Приученный к покорным, вынужденным ласкам, он уже не присматривается к сложной работе, творящейся в душе его партнёра-женщины, он перестаёт «слышать» её переживания и улавливать их оттенки…

Нормальная женщина ищет в любовном общении полноты и гармонии; мужчина, воспитанный на проституции, упуская сложную вибрацию любовных ощущений, следует лишь бледному, однотонному физическому влечению, оставляющему по себе ощущение неполноты и душевного голода с обеих сторон. Растёт обоюдное «непонимание» полов, и чем выше индивидуальность женщины, тем сложнее её душевные запросы, тем острее сексуальный кризис. Проституция опасна именно тем, что её влияние распространяется далеко за пределы отведённого ей русла…

Но и в третьей форме брачного общения — свободной любовной связи — имеется много тёмных сторон. Несовершенства этой брачной формы — отражённого свойства. Современный человек привносит в свободный союз уже изуродованную неверными, нездоровыми моральными представлениями психику, воспитанную легальным супружеством, с одной стороны, и тёмной бездной проституции — с другой. «Свободная любовь» наталкивается на два неизбежных препятствия: «любовную импотенцию», составляющую сущность нашего распылённого индивидуалистического мира, и отсутствие необходимого досуга для истинно душевных переживаний. Современному человеку некогда «любить». В обществе, основанном на начале конкуренции, при жесточайшей борьбе за существование, при неизбежной погоне либо за простым куском хлеба, либо за наживой или карьерой, не остаётся места для культа требовательного и хрупкого Эроса… Мужчина опасается отравленных стрел Эроса, большого и истинного любовного захвата, могущего отвлечь его от «главного» в жизни. Между тем свободная любовная связь, при всем комплексе окружающей жизни, требует несравненно большей затраты времени и душевных сил, чем оформленный брак или беглые покупные ласки, Начиная с того, что душевные притязания свободных возлюбленных друг к другу обыкновенно ещё выше, чем у легальных супругов, и кончая невероятной затратой времени друг на друга…

Но и перед женщиной, особенно живущей самостоятельным трудом (а таких 30—40 % во всех культурных странах), стоит та же дилемма: любовь или профессия? Положение женщины-профессионалки осложняется ещё одним привходящим моментом — материнством. В самом деле, стоит перелистать биографии всех выдающихся женщин, чтобы убедиться в неизбежном, конфликте между любовью и материнством, с одной стороны, профессией и призванием — с другой. Может быть, именно потому, что самостоятельная «холостая» женщина кладёт на весы счастья при свободной любви не только свою душу, но и любимое дело, повышается её требовательности к мужчине: она взамен ждёт щедрой расплаты, «богатейшего дара» — его души.

Свободный союз страдает отсутствием морального момента, сознания «внутреннего долга»; при неизменности же всего сложного комплекса социальных взаимоотношений нет никаких оснований рассчитывать, что эта форма брачного общения выведет человечество из тупика сексуального кризиса, как думают адепты «свободной любви».

Выход этот возможен лишь при условии коренного перевоспитания психики — перевоспитания, требующего как необходимой предпосылки изменения и всех тех социальных основ, которые обусловливают собою содержание моральных представлений человечества.

Все предлагаемые в области социальной политики мероприятия, и реформы, приводимые Мейзель-Хесс, не представляют чего-либо существенно нового. Они вполне покрываются требованиями, значащимися в социалистических программах: экономическая самостоятельность женщины, широкая, всеобъемлющая охрана и обеспечение материнства и детства, борьба с проституцией на экономической почве, устранение самого понятия о законных и незаконных детях, замена церковного брака легко расторжимым гражданским, коренное переустройство общества на коммунистических началах. Заслуга Мейзель-Хесс заключается не в том, что она позаимствовала свои социально-политические требования у социалистов. Гораздо существеннее, что в своих пытливых поисках сексуальной правды она, не будучи «активной социалисткой», набрела бессознательно на единственно приемлемый путь разрешения «половой проблемы». Вся наличность социальных проблем, этих необходимых предпосылок новых брачных отношений, не в состоянии разрешить сексуального кризиса, если одновременно не вырастет великая творческая сила, не повысится сумма «любовной потенции» человечества…

Брачный союз в представлении Мейзель-Хесс — союз, основанный на глубоком проникновении друг другом, на гармоническом созвучии душ и тел,— останется и для будущего человечества идеалом. Но при браке на основе «большой любви» нельзя забывать, что «большая любовь» — редкий дар судьбы, выпадающий на долю немногих избранников. Великая волшебница «большая любовь», расписывающая чарующими солнечными красками нашу серую жизнь, лишь скупо касается сердец своим зачаровывающим жезлом; миллионы людей никогда не знавали всесилия её колдующих чар. Что делать этим обездоленным, обойдённым? Обречь их на холодные супружеские объятия без Эроса? На пользование проституцией? Ставить перед ними, как это делает современное общество, жестокую дилемму: либо «большая любовь», либо «эротический голод»?

Мейзель-Хесс ищет и находит другой путь: там, где отсутствует «большая любовь», её заменяет «любовь-игра». Чтобы «большая любовь» стала достоянием всего человечества, необходимо пройти трудную, облагораживающую душу «школу любви». «Игра-любовь» — это тоже школа, это способ накопления в человеческой психике «любовной потенции»…

«Любовь-игра» в различных своих проявлениях встречалась на всем протяжении человеческой истории. В общении между древней гетерой и её «другом», в «галантной любви» между куртизанкой эпохи Возрождения и её «покровителем-любовником», в эротической дружбе между вольной и беззаботной, как птица, гризеткой и её «товарищем»-студентом нетрудно отыскать основные элементы этого чувства.

Это не всепоглощающий Эрос с трагическим лицом, требующий полноты и безраздельности обладания, но и не грубый сексуализм, исчерпывающийся физиологическим актом… «Игра-любовь» требует большой тонкости душевной, внимательной чуткости и психологической наблюдательности и потому больше чем «большая любовь» воспитывает и формирует человеческую душу.

«Любовь-игра» гораздо требовательнее. Люди, сошедшиеся исключительно на почве, обоюдной симпатии, ждущие друг от друга лишь улыбок жизни, не дозволят безнаказанно терзать свои души, не пожелают мириться с небрежным отношением к своей личности, игнорировать свой внутренний мир. «Любовь-игра», требуя значительно более осторожного, бережного, вдумчивого отношения друг к другу, постепенно отучила бы людей от того бездонного эгоизма, который окрашивает собою все современные любовные переживания…

В-третьих, «любовь-игра», не исходя из принципа «безраздельного» обладания, приучает людей давать лишь ту частицу своего «я», которая не обременяет другого, а помогает, наоборот, светлее нести жизнь. Это приучало бы людей, по мнению Мейзель-Хесс, к высшему «целомудрию» — давать всего себя, только когда налицо высшая, «священная» глубина и неотвратимость чувства. Сейчас мы все слишком склонны «после первого же поцелуя» посягать на всю личность другого и навязывать «целиком» своё сердце, когда на него ещё совершенно нет «спроса». Надо помнить, что лишь таинство великой любви даёт «права»…

«Любовь-игра», или «эротическая дружба», имеет ещё и другие преимущества: она страхует от убийственных стрел Эроса, она научает людей противостоять бремени любовной страсти, порабощающей, раздавливающей индивидуум. Она способствует, как никакая другая форма любви, самосохранению индивидуума, говорит Мейзель-Хесс. «Ужаснейшее явление, которое мы называем насильственным вламыванием в чужое Я, здесь не имеет места». Она исключает величайшее «грехопадение» — потерю своей личности в волнах страсти…

Наше время отличается отсутствием «искусства любви»; люди абсолютно не умеют поддерживать светлые, ясные, окрылённые отношения, не знают всей цены «эротической дружбы». Любовь — либо трагедия, раздирающая душу, либо пошлый водевиль. Надо вывести человечество из этого тупика, надо выучить людей ясным и необременяющим переживаниям. Только пройдя школу эротической дружбы, сделается психика человека способной воспринять «великую любовь», очищенную от её тёмных сторон…

Без любви человечество почувствовало бы себя обкраденным, обделённым, нищим. Нет никакого сомнения, что любовь станет культом будущего человечества. И сейчас, чтобы бороться, жить, трудиться и творить, человек должен чувствовать себя «утверждённым», «признанным». «Кто себя чувствует любимым, тот себя чувствует и признанным; из этого сознания рождается высшая жизнерадостность». Но именно это признание своего Я, эта жажда избавления от призрака вечно подкарауливающего нас душевного одиночества не достигается грубым утолением физиологического голода. «Только чувство полной гармонии с любимым существом может утолить эту жажду». Только «большая любовь» даст полное удовлетворение. Любовный кризис тем острее, чем меньше запас любовной потенции, заложенной в человеческих душах, чем ограниченнее социальные скрепы, чем беднее психика человека переживаниями солидарного свойства.

Поднять эту «любовную потенцию», воспитать, подготовить психику человека для воспитания «большой любви» — такова задача «эротической дружбы».

«Игра-любовь», разумеется, лишь суррогат «большой любви», её заместительница…

Наконец, рамки «эротической дружбы» весьма растяжимы: вполне возможно, что люди, сошедшиеся на почве лёгкой влюблённости, свободной симпатии, найдут друг друга, что из «игры» вырастет великая чаровница — «большая любовь». Вопрос лишь в том, чтобы создать для этого объективную возможность. Каковы же выводы и практические требования Мейзель-Хесс?

Прежде всего, общество должно научиться признавать все формы брачного общения, какие бы непривычные контуры они ни имели, при двух условиях: чтобы они не наносили ущерба расе и не определялись гнётом экономического фактора. Как идеал остаётся моногамный союз, основанный на «большой любви». Но «не бессменный» и застывший. Чем сложнее психика человека, тем неизбежнее «смены». «Конкубинат», или «последовательная моногамия»,— такова основная форма брака. Но рядом — целая гамма различных видов любовного общения полов в пределах «эротической дружбы».

Второе требование — признание не на словах только, но и на деле «святости» материнства. Общество обязано во всех формах и видах расставить на пути женщины «спасательные станции», чтобы поддержать её морально и материально в наиболее ответственный период её жизни.

Наконец, чтобы более свободные отношения не несли за собою «ужаса опустошения» для женщины, необходимо пересмотреть весь моральный багаж, каким снабжают девушку, вступающую на жизненный путь.

Всё современное воспитание женщины направлено на то, чтобы замкнуть её жизнь в любовных эмоциях. Отсюда эти «разбитые сердца», эти поникшие от первого бурного ветра женские образы. Надо распахнуть перед женщиной широкие врата всесторонней жизни, надо закалить её сердце, надо бронировать её волю. Пора научить женщину брать любовь не как основу жизни, а лишь как ступень, как способ выявить своё истинное Я. Пусть и она, подобно мужчине, научится выходить из любовного конфликта не с помятыми крыльями, а с закалённой душою. «Уметь в любую минуту сбросить прошлое и воспринимать жизнь, будто она началась сегодня» — таков был девиз Гёте. Уже брезжит свет, уже намечаются новые женские типы так называемых «холостых женщин», для которых сокровища жизни не исчерпываются любовью. В области любовных переживаний они не позволяют жизненным волнам управлять их челноком; у руля опытный кормчий — их закалённая в жизненной борьбе воля. И обывательское восклицание «У неё есть прошлое!» перефразируется холостой женщиной: «У неё нет прошлого — какая чудовищная судьба!»

Пусть не скоро ещё станут эти женщины явлением обычным, пусть ещё не завтра наступит сексуальный порядок — дитя более совершенного социального уклада, пусть не сразу прекратится затяжной кризис пола, уступая место «морали будущего», дорога найдена, вдали заманчиво светлеет широко раскрытая заповедная дверь…

Революция быта[137]

Что быт меняется на наших глазах, признаёт каждый, кто умеет видеть и наблюдать. За четыре года хозяйничанья рабочих подорваны самые корни векового бесправия женщин. С одной стороны, трудреспублика мобилизует женщину на производительный труд, с другой — она организует быт на новых началах, закладывающих фундамент коммунизма, воспитывает коллективистические навыки, привычки, понятия и взгляды.

Мы знаем, что одна из основ новой системы производства при рабочей диктатуре — это организация потребления. Но регулировка потребления означает не только учёт потребителей, не только равномерность распределения продуктов, но и организацию потребления на новых коммунистических началах. Начиная с весны 1918 года повсеместно в городах трудовая республика переходит к принципу общественного питания. Советские столовые, даровые обеды для малолетних вытесняют семейное домоводство. Развитию и широкой постановке дела общественного питания мешает наша бедность, ограниченность продуктами. Аппараты созданы, каналы, по которым из общего центра должны растекаться продукты народного питания, готовы, но нечего через них пропускать…

…Тем не менее при всей своей неудовлетворительности, при том, что наши столовые из рук вон плохи, что продуктов нет, а те, какие есть, неумело используются, общественное питание внедряется в представление городского населения как необходимый фактор бытия. В Петрограде в 1919—1920 годах почти 90 % всего населения числится на общественном питании. В Москве свыше 60 % населения приписаны к столовым; в 1920 году 12 миллионов городского населения, включая детей, драк или иначе обслуживались, органами общественного, питания. Само собой разумеется, что уже один этот факт влечёт за собой значительное изменение в «быте», в условиях существования женщины. Кухня, закабалявшая женщину ещё в значительно большей мере, чем материнство, перестаёт быть необходимым условием существования семьи. Правда, она играет ещё значительную роль в переходный период, пока идёт только развёрстка вех на пути к коммунизму, пока ещё не изжиты буржуазные формы общежития и не изменены в корне основы народного хозяйства. Но всё же и в этот переходный период домашний очаг начинает оттесняться на второй план, он превращается лишь в подспорье, в дополнение к общественному питанию постольку, поскольку наша бедность, разруха, голод не позволяют нам поднять советские столовые на должную высоту. Каждая работница начинает сознавать, сколько часов сберегает ей готовый советский обед, и ропщет лишь на столовые за то, что обеды эти недостаточно сытны и питательны, что хочешь — не хочешь, а приходится добавлять, «приваривать». Будь общественное питание лучше, едва ли бы нашлось много любительниц стоять над плитою. Ведь если при буржуазном строе женщина так хлопотала о том, чтобы угодить своей готовкой кормильцу-мужу, то именно потому, что муж являлся в самом деле кормильцем. В трудовом же государстве, где женщина признана самостоятельной единицей и гражданкой, едва ли найдётся много любительниц возиться часами над плитою, чтобы заслужить благорасположение супруга. Пусть мужчина научится ценить и любить женщину не за то, что она хорошо месит тесто, а за то, что в ней есть привлекательного, за её личные свойства, за её человеческое «я»… «Отделение кухни от брака» — великая реформа, не менее важная, чем отделение церкви от государства, по крайней мере — в исторической судьбе женщины. Разумеется, что отделение это ещё далеко не законченный факт, но важно уже и то, что трудовая республика, намечая на опыте линию развития своих хозяйственных форм, должна была прибегнуть к общественному питанию как форме потребления наиболее экономичной и целесообразной, требующей наименьшей затраты живого труда, топлива и продуктов, с первых месяцев революции. Чем затруднительнее было хозяйственное положение республики, тем настоятельнее вставала необходимость организации общественного питания.

На изменение быта, а следовательно, и условий существования женщины, оказывают влияние также созданные трудовой республикой новые жилищные условия. Общежития, дома-коммуны для семейных и особенно для одиноких получают широкое распространение. Ни в одной другой стране нет такого количества общежитий, как в трудовой республике. И заметьте, каждый стремится поселиться в доме-коммуне. Не из «принципа», разумеется, не из убеждения, как это делали утописты в первой половине ⅩⅨ века, следуя учению Фурье, организуя нежизнеспособные, искусственные «фаланстеры», а потому, что жить в доме-коммуне много удобнее, сподручнее. Дома-коммуны всегда лучше оборудованы, чем частные квартиры; они обеспечены топливом, освещением. В них нередко имеется куб с кипятком, центральная кухня. Уборка производится профессиональными уборщицами. При некоторых домах имеется центральная прачечная, при других ясли или детский сад. Чем острее даёт себя чувствовать разруха хозяйства, недостаток топлива, плохо действующие водопроводы, отсутствие керосина, тем настойчивее стремление поселиться в доме-коммуне, в общежитии. Обитателям домов-коммун завидуют все, кто живёт на частных квартирах. Список кандидатов в общежития постоянно удлиняется.

Разумеется, дома-коммуны ещё далеко не вытеснили частные квартиры; подавляющее большинство городского населения всё ещё довольствуется жизнью при условии индивидуального хозяйства и семейного домоводства. Но великий шаг вперёд то, что семейное домоводство перестаёт быть нормой жизни. Пусть даже под давлением тяжёлых хозяйственных условий стремятся семьи и одинокие люди селиться в общежитиях; важно само по себе сознание, что если даже при самых неблагоприятных условиях дом-коммуна имеет ряд преимуществ, то естественно, что при расцвете производства, когда будет возможность поставить общежития на высоту, они будут выдерживать конкуренцию с неэкономичными, требующими большей затраты женского труда, частно-семейными хозяйствами. Сознанием преимуществ общежитий особенно проникаются женщины; вся та часть, которой приходится совмещать семью и работу. Для этих трудящихся женщин дом-коммуна — величайшее благодеяние, спасение. Силы женщины сберегаются профессиональной уборщицей, общей кухней, центральной прачечной, тем, что дом снабжён светом, топливом, кипятком. Каждая трудящаяся женщина желала бы сейчас одного — чтобы таких домов было как можно больше и чтобы они полнее исчерпывали все стороны бесплодного, съедающего силы женщины домоводства.

Конечно, и сейчас ещё есть женщины, упорно цепляющиеся за прошлое; это обычный тип «жён», для которых вся жизнь сосредоточена вокруг плиты. Эти законные содержанки своих мужей (нередко жёны ответственных работников) и сейчас даже в домах-коммунах ухитряются обращать свою жизнь в служение печному горшку…

Но не за ними будущее. Эти бесполезные для трудового коллектива существа обречены историей на неизбежное вымирание по мере того, как по всему хозяйственному фронту будет утверждаться строительство коммунистического быта.

Дома же коммуны, что подтверждает опыт нашей революции, не только разрешают наиболее целесообразно с точки зрения городского хозяйства жилищный вопрос, но бесспорно облегчают жизнь трудящихся женщин, создавая условия, при которых женщина может в современный переходный момент совмещать семью и профессиональную работу.

С ростом числа общежитий разнообразного типа и на различные потребности и вкусы неизбежно и естественно будет отмирать семейное домоводство; с отмиранием же индивидуального хозяйства, замкнутого в рамках обособленной квартиры, ослабеют основные скрепы современной буржуазной семьи. Перестав быть потребительной единицей, семья в современном её виде не сможет существовать… Она распадётся, упразднится. Но пусть это утверждение не пугает приверженцев буржуазной семьи с её индивидуальным хозяйством, её эгоистически-замкнутым мирком. В переходный период от капитализма к коммунизму, в эпоху диктатуры рабочего класса идёт ещё ожесточённая борьба между формами общественного потребления и частно-семейными хозяйствами. До победы первого ещё, к сожалению, далеко. Ускорить эту победу может лишь сознательное отношение к данному вопросу со стороны наиболее заинтересованной части населения — трудящихся женщин…

Но сокращение непроизводительного труда женщин на домашнее хозяйство — это лишь одна сторона вопроса раскрепощения женщины. Не меньшим бременем, приковывающим её к дому, закабаляющим в семье, являлась забота о детях и их воспитании. Это бремя Советская власть своей коммунистической политикой в области обеспечения материнства и социального воспитания решительно снимает с женщины, перекладывая его на социальный коллектив, на трудовое государство.

В своём искании новых форм хозяйства и быта, отвечающих интересам пролетариата, советская республика неизбежно делала ряд ошибок, не раз изменяла и выправляла свою линию. Но в области социального воспитания и охраны материнства трудреспублика сразу наметила правильный путь. И именно в этой области совершается сейчас величайшая и глубочайшая революция нравов и воззрений. Неразрешимые при буржуазном строе проблемы решаются естественно и просто в стране, где отменена частная собственность и где политика диктуется стремлением поднять общенародное хозяйство.

К вопросу обеспечения материнства Советская Россия подошла с точки зрения основной задачи трудреспублики: развития производительных сил страны, подъёма и восстановления производства. Чтобы задачу эту осуществить, надо, во-первых, освободить возможно большее число трудовых сил от непроизводительного труда, умело использовать в целях хозяйственного воспроизводства все наличие рабочих рук; во-вторых, обеспечить трудовой республике непрерывный приток свежих работников в будущем, то есть обеспечить нормальный прирост населения.

Как только стать на эту точку зрения, вопрос о раскрепощении женщины от бремени материнства разрешается сам собой. Трудовое государство устанавливает совершенно новый принцип: забота о подрастающем поколении, о детях — это задача не частно-семейная, а общественная, государственная. Материнство подлежит охране и обеспечению не только в интересах самой женщины, но ещё больше, исходя из задач народного хозяйства при переходе к трудовому строю: надо сберечь силы женщины от непроизводительной затраты на семью, чтобы разумнее использовать их для коллектива; надо охранить её здоровье, чтобы этим самым обеспечить трудреспублике приток здоровых работников в будущем.

В буржуазном государстве такая постановка проблемы материнства невозможна; этому препятствуют классовые противоречия, отсутствие единства между интересами частных хозяйств и хозяйством народным. Наоборот, в трудреспублике, где индивидуальное хозяйство растворяется в общенародном хозяйстве и где классы распадаются, исчезают, подобное решение материнского вопроса диктуется жизнью и необходимостью. Трудовая республика, подходит к женщине прежде всего как к трудовой силе, единице живого труда; функцию материнства она рассматривает как весьма важную, но дополнительную задачу, притом задачу не частно-семейную, а также социальную.

…Но чтобы дать женщине возможность участия в производительном труде, не насилуя своей природы, не порывая с материнством, нужно было сделать второй шаг: снять все заботы, связанные с материнством, с плеч женщины и передать их коллективу, признав тем самым, что воспитание детей выходит из рамок частно-семейного уклада и становится институтом социальным, частно-государственным.

Снять с матерей крест материнства и оставить лишь улыбку радости, что рождает общение женщины с её ребёнком,— таков принцип Советской власти в разрешении проблемы материнства. Разумеется, принцип этот далёк от осуществления. На практике мы отстаём от наших намерений. В строительстве новых форм жизни и быта, раскрепощающего трудящуюся женщину от семейных обязанностей, мы наталкиваемся всё на то же постоянное препятствие — нашу бедность, разорение хозяйства. Но фундамент заложен, вехи, означающие путь, который ведёт к разрешению проблемы материнства, поставлены, остаётся твёрдо и решительно следовать по намеченному пути.

Советская власть спешит на помощь трудящимся женщинам с момента их беременности. Консультации для беременных и кормящих раскинуты по всей России. В царской России насчитывалось всего шесть консультаций, сейчас консультаций у нас около 200, молочных кухонь — 138.

Но, разумеется, главная задача — разгрузить трудящуюся мать от непроизводительной заботы по физическому уходу за младенцем. Материнство вовсе не состоит в том, чтобы обязательно самой менять пелёнки, обмывать младенца, быть прикованной к его колыбели. Социальная обязанность материнства заключается в том, чтобы прежде всего родить здорового и жизнеспособного младенца. Для этого трудовое общество должно поставить беременную женщину в наиболее благоприятные условия; женщина же, со своей стороны, должна соблюдать все предписания гигиены в период беременности, помня, что в эти месяцы она перестаёт принадлежать себе — она на службе у коллектива — она «производит» из собственной плоти и крови новую единицу труда, нового члена трудреспублики. Вторая обязанность женщины, с точки зрения социальной задачи материнства, самой выкормить грудью младенца. Только выкормив собственной грудью младенца, имеет право женщина, член трудового коллектива, сказать, что её социальная обязанность по отношению к младенцу выполнена. Остальные заботы о подрастающем поколении можно переложить уже на коллектив. Разумеется, инстинкт материнства силён, и ему не надо дать заглохнуть. Но почему инстинкт этот должен ограничиваться узкой любовью и заботой — только о своём ребёнке? Почему не дать этому ценному для трудового человечества инстинкту возможности пустить пышные всходы и дорасти до высшей своей стадии: заботы о других, таких же беспомощных, но не своих, младенцах, нежной ласки и любви к другим детям?

Лозунг, брошенный в широкие женские массы трудовой республикой: «Будь матерью и не только для своего ребёнка, но и для всех детей рабочих и крестьян» — должен научить трудящихся женщин по-новому подходить к материнству. Допустимо ли, например, чтобы мать, нередко даже коммунистка, отказывала в своей груди чужому младенцу, хиреющему за недостатком молока только потому, что это не её ребёнок? Будущее человечество, коммунистическое по чувствованиям и понятиям, будет также изумляться на такой акт эгоизма и противосоциальности, как мы удивляемся, читая о том, что дикарка, нежно любящая своего малыша, с аппетитом съедала ребёнка женщин другого племени.

Или другое извращение: допустимо ли, чтобы мать лишала младенца молока из своей груди, чтобы не обременять себя заботой о ребёнке? Факт налицо, число подкидышей в Советской России растёт с недопустимой быстротой. Правда, явление это вызывается тем, что проблема материнства у нас — на пути к разрешению, но ещё не разрешена. Сотни тысяч женщин в этот трудный переходный период изнемогают под двойным бременем наёмного труда, и материнства. Нет достаточного числа яслей, детских домов, домов материнства, обеспечение денежное не поспевает за ростом цен на предметы вольного рынка, всё это заставляет работницу и служащую бояться бремени материнства, заставляет матерей «подкидывать» государству младенцев. Но этот рост числа подкидышей, свидетельствует также, что у женщин трудовой республики ещё не окрепло сознание, что материнство не частное дело, а социальная обязанность.

Мы указали уже, что материнство вовсе не состоит в том, чтобы ребёнок безотлучно находился при матери, чтобы именно мать отдавалась делу его физического и морального воспитания. Правильно понятая обязанность матери по отношению к её детям — это поставить детей в наиболее здоровую и нормальную для их роста и развития обстановку.

Посмотрите на буржуазное общество, в каком классе мы находим самых здоровых, цветущих детей? В классе обеспеченном, но ни в коем случае не среди бедноты. Чем это вызывается? Тем, что буржуазные матери целиком отдавали себя воспитанию детей? Ничего подобного. Буржуазные маменьки очень охотно перекладывали уход за детьми на наёмную трудовую силу: нянек, мамок, гувернанток. Только в необеспеченных семьях матери несут сами всю тяготу материнства, но тогда, обычно, дети запускались, детей воспитывал случай и улица. В рабочем классе, и вообще среди необеспеченных слоёв населения буржуазных стран, дети находятся при матерях, а гаснут как мухи; о нормальном воспитании нет и речи. Каждая мать в буржуазном обществе спешит переложить хотя бы часть заботы о ребёнке на общество: посылает в детский сад, в школу, в летнюю колонию. Сознательная мать понимает, что общественное воспитание даст ребёнку то, чего не даст самая исключительная материнская любовь.

В обеспеченных слоях буржуазного общества, где нормальному воспитанию детей, конечно, в буржуазном духе, придаётся важное значение, родители сдавали детей на руки подготовленных нянь, фрёбеличек, врача, педагога-гигиениста. Наёмные люди заменяли мать в деле физического ухода и морального воспитания ребёнка; за матерями фактически оставалась одна обязанность, естественная и неотъемлемая — родить младенца.

Трудовая республика не отнимает насильно детей от матерей, как это в своё время изображали буржуазные страны, рисуя ужасы «большевистского режима», а стремится создать такие учреждения, которые дали бы не одним богатым женщинам, а и всем матерям возможность воспитывать детей в здоровой, нормальной, радостной для детей обстановке. Вместо того чтобы заботу о ребёнке мать сбрасывала на наёмную няню, Советская Россия хочет, чтобы каждая мать, работница, крестьянка могла бы со спокойным сердцем идти на работу, зная, что её ребёнок находится в яслях, в детском саду, в детском доме.

В здоровой обстановке этих учреждений социального воспитания, проводимого в Советской России с младенчества и до 16 лет под руководством педагогов и врачей, под контролем матерей (обязательные дежурства матерей в яслях), дети вырастают в той обстановке, какая нужна для создания нового человека. Маленьким людям нравы, обстановка детских домов, яслей, детских садов прививают те черты и те навыки, которые нужны будут для строителей коммунизма. Человек, воспитанный в воспитательных учреждениях трудреспублики, будет значительно более приспособлен для жизни в трудовой коммуне, чем человек, детство которого прошло в замкнутой сфере эгоистических привычек семьи.

Посмотрите сами на наших малышей, которые в первые же годы революции попали в ясли и детские дома. Они не похожи на детей, которых воспитывают любвеобильные маменьки-индивидуалистки. В них крепки коллективистические навыки, они прежде всего люди «группового» склада мысли. Сценка из детского дома: новенькая отказывается делать то, что делает вся та группа, к которой она отнесена. Группа обступает «новенькую», доказывает, волнуется. Можно ли не идти на прогулку, когда идёт «наша группа»? Можно ли не заниматься уборкой дома, когда «наша группа» дежурит? Можно ли шуметь, когда «наша группа» занимается? Чувство собственности у них не развивается, глохнет. «У нас нет моих и твоих, у нас все — всех»,— деловито объясняет четырёхлетний карапуз. Зато бережное отношение к «групповой» собственности — основное правило жизни ребят. И дети сами преследуют тех, кто портит «наше» добро — добро детского дома.

Вслед за яслями, домами младенцев, где растут сироты и подкидыши до трёх лет, в сеть социального воспитания, разгружающего матерей от непосильной заботы о детях, входят: детские сады для детей 3—7 лет, детские очаги для детей школьного возраста, детские клубы и, наконец, детские дома-коммуны и детские трудовые колонии.

Итак, задача Советской власти заключается в том, чтобы поставить женщину в такие условия, когда бы её труд уходил не на непроизводительную работу по дому и уходу за детьми, а шёл бы на создание новых благ, на государство, на трудовой коллектив. Одновременно важно было охранить интересы женщины и жизнь младенцев, дав возможность женщине совместить труд и материнство. Советская власть пытается создать такие условия, жизни, при которых женщина не будет цепляться за опостылевшего мужа только потому, что ей некуда деваться с детьми на руках, а одинокая женщина-мать не будет бояться погибнуть сама и загубить ребёнка, не зная, куда голову преклонить. Не филантропы, не унизительная благотворительность спешат на помощь трудящейся женщине в трудреспублике, а соратники по созданию нового общества, рабочие и крестьяне стремятся: облегчить женщине бремя материнства. И женщина, несущая наравне с мужчиной все тяготы по воссозданию хозяйства, участвующая в гражданской войне, по праву требует от трудовой республики, чтобы в ответственнейший час её жизни,— в момент, когда она дарит обществу нового члена, коллектив взял на себя заботу о ней и о будущем своём гражданине.

Как только женщина становится с точки зрения народного хозяйства необходимой трудовой единицей, находится ключ к разрешению основных, запутанных вопросов её существования. В буржуазном обществе, где домоводство дополняет систему капиталистического хозяйства, где частная собственность создаёт устойчивость замкнутой формы семьи, для трудящихся женщин не найти исхода.

Раскрепощение женщины совершается лишь с коренным преобразованием быта; быт же изменяется лишь с коренной перестройкой всего производства на новых началах коммунистического хозяйства.

На наших глазах идёт, разрастаясь вглубь и вширь, революция быта, а с ней внедряется в жизнь и практическое раскрепощение женщины.

Тезисы о коммунистической морали в области брачных отношений[138]

1. Семья и брак — явление историческое, переходящее, зависящее от хозяйственных отношений, господствующих на данной ступени развития производства. Формы брака и семьи определяются системой народного хозяйства данной эпохи и видоизменяются вместе с изменением экономических основ общества.

2. Семья так же, как государство, религия, наука, мораль, законы и нравы, есть надстройка, вытекающая из экономического хозяйственного уклада общества.

3. Семейно-брачные отношения тем устойчивее и жизнеспособнее, чем больше производственных задач лежит не на обществе в целом, а на семье.

«Чем меньше развит труд, чем ограниченнее его количество, тем сильнее господство полового союза» (Ф. Энгельс, «Происхождение семьи, собственности и государства»).

4. Семья жизненна и необходима для человечества в период натурального хозяйства, когда семья представляет замкнутую хозяйственную единицу. Семья в те времена — одновременно единица производительная и потребительная. Вне семейно-хозяйственного коллектива (особенно на ранних ступенях развития общества) человеку неоткуда добыть жизненных благ. Крестьянская семья в местностях и странах, капиталистически слабо развитых (например, среди народов Востока), до сих пор носит подобный характер семейно-хозяйственного союза.

Семья теряет свою жизненную необходимость, а, следовательно, свою крепость и устойчивость с переходом к меновой торговле, к замене натурально-потребительского хозяйства торгово-капиталистическим.

5. Превращение брачно-семейного союза из производственной единицы в единицу только правовую, в потребительную при развитии и утверждении капиталистической системы производства ведёт неизбежно к ослаблению брачно-семейных уз.

6. При господстве частной собственности и буржуазно-капиталистической система хозяйства основой брака и семьи служит:

1) хозяйственный или материально-денежный расчёт;

2) экономическая зависимость женского пола не от общественного коллектива, а от кормильца семьи — мужа;

3) забота о детях.

7. Семья при капитализме с его системой индивидуального хозяйства входит как самостоятельная единица в учёт хозяйственных задач и функций капиталистического народного хозяйства. Семейно-хозяйственная единица при капитализме не сливается и не растворяется в народном хозяйстве государства. Она существует как самостоятельная хозяйственная ячейка, либо производственная (семья крестьян), либо потребительская (семья горожан).

Индивидуальное хозяйство, вырастающее из частной собственности,— основа буржуазной семьи.

Великий переворот в эпоху диктатуры пролетариата

8. Коммунистическое хозяйство упраздняет семью, семья утрачивает значение хозяйственной ячейки с момента перехода народного хозяйства в эпоху диктатуры пролетариата к единому производственному плану и коллективному общественному потреблению.

Все внешние хозяйственные задачи семьи от неё отпадают: потребление перестаёт быть индивидуальным, внутрисемейным, его заменяют общественные кухни и столовые, заготовка одежды, уборка и содержание жилищ в чистоте становятся отраслью народного хозяйства, так же как стирка и починка белья. Семья как хозяйственная единица с точки зрения народного хозяйства в эпоху диктатуры пролетариата должна быть признана не только бесполезной, но и вредной. Вред её для интересов коллектива трудовой республики с единым хозяйственным планом и целесообразным топлива при мелком единоличном хозяйстве; 2) в непроизводительной затрате труда на обслуживание семьи со стороны её членов, особенно женщин, жён и матерей.

9. В эпоху диктатуры пролетариата семья утрачивает своё хозяйственное назначение; внешние скрепы семьи, выходящие за пределы хозяйственных задач семьи, таковы: экономическая зависимость женщины от мужчины и забота о подрастающем поколении — ослабляются и отмирают по мере утверждения начал коммунизма в трудовой республике. Труд женщин, с введением всеобщей трудовой повинности, приобретает самостоятельную ценность в народном хозяйстве, не зависящую от её семейного и брачного положения. Экономическая подчинённость женщины мужчине через брак и семью совершенно отпадает.

Забота о детях, их физическое и духовное воспитание становятся признанной задачей общественного коллектива в трудовой республике. Семья, воспитывая и утверждая эгоизм, ослабляет скрепы коллектива и этим затрудняет строительство коммунизма.

Взаимные отношения родителей и детей очищаются от всяких привходящих материальных расчётов и вступают в новый исторический период.

10. Семья, лишённая всяких хозяйственных задач, не несущая ответственности за подрастающее поколение, не служащая более для женщины основным источником её существования, перестаёт быть семьёй. Она суживается, превращаясь в союз брачной пары, основанной на взаимном договоре.

Трудовому государству в эпоху диктатуры приходится считаться уже не с семьёй как хозяйственной социальной единицей, которая тем скорее отмирает, чем крепче внедряются устои коммунизма в хозяйство и общество, а с видоизменяющимися формами брачных отношений. Семья как хозяйственная ячейка, так же как союз родителей и детей обусловлен материальной заботой о детях, осуждена на исчезновение. Трудовому коллективу, советскому государству в период диктатуры рабочего класса приходится устанавливать свои отношения уже не к семье, а к формам брачного общения полов.

11. Какая форма брачных отношений ближе отвечает интересам трудового коллектива? Каковы должны быть формы полового общения в переходную эпоху от капитализма к коммунизму, чтобы не разлагать, а, наоборот, скреплять коллектив и этим облегчать строительство коммунизма?

Ответ на эти вопросы даст складывающееся новое право и формирующаяся коммунистическая мораль, вырастающая из основы трудового уклада общества.

12. Брак, лишённый хозяйственно-социальных задач прежней семьи, перестаёт подлежать учёту со стороны трудового коллектива. Учёту подлежит уже не брак, а его результат — ребёнок. Перед лицом трудового государства и его права есть материнство (обязательство республики по обеспечению материнства и детства), но не должно быть брачной пары как узаконенного коллектива, оторванного от главного основного трудового союза всех граждан трудовой республики. Декреты о брачном праве в трудреспублике, узаконивающие взаимные права супругов (право требовать материальной поддержки на себя или ребёнка) и подтверждающие законом допустимость выделения брачной пары и её интересов от общих интересов трудового социального коллектива, например, право жён следовать по месту службы за мужем,— пережитки прошлого, противоречащие интересам коллектива, ослабляющие его спайку и потому подлежащие пересмотру и изменению.

13. Новое право должно утвердить материальную связь материнства с интересами трудового коллектива и уничтожить всякую зависимость ребёнка от взаимоотношений его родителей. На место родительского права вступает право трудового коллектива, ведущего строгий учёт в интересах единства хозяйства всех живущих и рождающихся трудовых единиц. Брачное право в эпоху диктатуры должно уступить место регулировке отношений государства к материнству и отношений матери и к ребёнку, и к трудовому коллективу (охрана женского труда), обеспечение беременных и кормящих, обеспечение детей и их социальное воспитание, установление взаимоотношений матери и социально воспитываемого ребёнка. Право отцовства должно устанавливаться не через брак, а непосредственно регулировкой взаимоотношений отца к ребёнку (не материального характера) при добровольном признании отцовства (право отца наравне с матерью выбирать для ребёнка социальную систему воспитания, право духовного общения с ребёнком и влияние на него, поскольку это не идёт в ущерб коллективу и т. д.).

14. Брачное общение полов может подлежать законодательной регулировке в интересах трудового коллектива с двух точек зрения: а) в интересах народного здоровья и гигиены расы, б) в интересах прироста или уменьшения народонаселения в зависимости от потребностей народнохозяйственного коллектива.

Поэтому в эпоху рабочей диктатуры вмешательство трудового коллектива в брачное общение полов должно вступить в новую фазу и из регулировки путём законодательных предписаний, ответственности перед судом и т. д. перейти в область морально-агитационного и гигиеническо-просветительного воздействия, с одной стороны, социальных мероприятий, оздоравливающих отношения между полами и обеспечивающих здоровое потомство, с другой стороны.

Например, борьба с венерическими и другими заразными болезнями должна вестись на почве широко развёрнутой работы Наркомздрава и Наркомпроса в области гигиены, санитарии, просвещения масс, уменьшающих не только возможность передачи заразы половым общением, но и понижающих «бытовое заражение».

Наказуемость и привлечение к ответственности по закону должна быть устанавливаема не за акт брачного общения, а в общем порядке за сознательное умолчание и сокрытие заразной болезни как при общении с сотрудниками по работе, сожителями по комнате, так и при вступлении в половые сношения, а также за несоблюдение мер предосторожности для понижения возможности передачи заразы.

15. Регулятором взаимоотношений полов в интересах трудового коллектива и его потомства в период диктатуры ставится не право (закон), а коммунистическая мораль.

Коммунизм и брачно-половая мораль

16. Каждой исторической, а следовательно, и хозяйственной эпохе в развитии общества отвечает свой брачный идеал и своя брачно-половая мораль. При господстве родового быта, с его семейно-кровными узами, господствует иная брачная мораль, чем при выделении частной собственности и установлении господства мужа и отца (патриархат). При различных системах хозяйства утверждается и различная брачная мораль.

Не только каждой ступени развития общества, но и каждому классу соответствует своя брачно-половая мораль (достаточно сравнить нравы феодально-помещичьего класса и класса буржуазного в одну и ту же эпоху). Чем принципы частной собственности крепче, тем строже и брачная мораль. Требование целомудрия от женщины до законного брака вытекало из принципа частной собственности и нежелания мужчины кормить и содержать ребёнка другого мужчины.

Основа буржуазной морали — лицемерие (соблюдение внешней благопристойности при фактическом процветании всяческого разврата) и двойственная мораль — одна мораль для мужчины, другая — для женщины.

17. В области брачных отношений между полами коммунистическая мораль должна прежде всего решительно отбросить всякое лицемерие, унаследованное от буржуазного мышления, и упразднить двойную мерку морали по отношению к мужчине и женщине.

18. Брачное общение в период диктатуры пролетариата должно быть расцениваемо только с двух вышеуказанных точек зрения; с точки зрения здоровья трудового населения и с точки зрения развития уз солидарности и роста душевно-духовных скреп коллектива.

Половой акт должен быть признан актом непостыдным или греховным, а естественным и законным, как и всякое другое проявление здорового организма, как утоление голода или жажды. В явлениях природы нет ни морали, ни безнравственности. Удовлетворение здорового и естественного инстинкта только тогда перестаёт быть нормальным, когда оно переходит границы, устанавливаемые гигиеной. Этим наносится вред не только здоровью самого невоздержанного человека, но и трудовому коллективу, нуждающемуся в целесообразном использовании сил и энергии своих членов, в сохранении их здоровья. Поэтому коммунистическая мораль, признавая открыто нормальность здорового полового влечения в возрасте, свидетельствующем о половой зрелости, однако, ставит границы половым проявлениям там, где они принимают нездоровые, противоестественные, уродливые формы или путём излишеств, а также ранних брачных сношений истощают организм и этим понижают трудовую энергию членов трудовой республики.

19. Но коммунистическая мораль, основывающаяся на оздоровлении населения, точно так же осуждает полное половое воздержание.

«Понятие здоровья включает в себя полное и правильное удовлетворение всех потребностей человека, и в этом именно состоит цель, к которой должна стремиться гигиена, а не в искусственном подавлении одной из самых важных функций организма, какою является половое влечение» (А. Бебель «Женщина и социализм», стр. 133).

Как половое излишество, включая вступление в брачное общение в раннем юношеском возрасте, когда организм не окреп и ещё окончательно не сформирован, а так же как и полное половое воздержание, как для мужчины, так и для женщины, должны быть признаны одинаково вредным. С точки зрения гигиены расы нельзя установить как обязательную форму общения между полами единобрачие или многобрачие, так как половые излишки могут быть и «при парном браке», и, наоборот, смена брачного общения ещё далеко не свидетельствует о половой невоздержанности.

Однако медицина устанавливает, что при многомужестве, т. е. половом общении женщины одновременно со многими мужчинами, понижается способность женщины к воспроизводству потомства. Так же как и брачное общение мужчины со многими женщинами одновременно, истощая силы мужчин, отражается неблагоприятно на потомстве. Следовательно, такого рода брачные общения, как установленная форма, нежелательны с точки зрения интересов трудового коллектива, нуждающегося в приросте здорового и жизнеспособного населения.

20. Общеустановленный медицинский факт, что психологическое состояние родителей в момент полового акта влияет на здоровье и жизнеспособность ребёнка. Поэтому в интересах оздоровления человечества коммунистическая мораль осуждает половое общение, вызванное оголённым физическим влечением, не окрашенным любовью или хотя бы временно страстью или влюблённостью.

Но коммунистическая мораль, в интересах коллектива, точно так же осуждает брачное общение лиц, не питающих друг к другу физиологического влечения, и основанное на каких-либо посторонних расчётах, а также на привычке или даже духовной близости, лишённой физиологического тяготения друг к другу.

21. Подходя к оценке брачного общения с точки зрения роста и развития чувств солидарности и усиления морального скрепа в трудовом коллективе, приходится установить прежде всего: выделение брачной пары в обособленную ячейку не отвечает интересам коммунизма.

Основа коммунистической морали: воспитание в рабочем классе чувств товарищества, слияние в едином трудовом коллективе воли и духа отдельных членов этого коллектива. Запросы и интересы отдельного лица должны быть подчинены интересам и задачам коллектива.

Отсюда вытекает необходимость ослабления семейных и брачных уз и, наоборот, воспитание в мужчине и женщине чувств солидарности и подчинённости своей воли — воле коллектива.

Трудовая республика уже сейчас требует от матерей, чтобы они научились быть матерями не только для своего ребёнка, но и для всех детей рабочих и крестьян, и не признает самодовлеющих интересов брачной пары или жён, дезертирующих от работ ради заботы о брачном сожительстве.

Коммунистическая мораль в области брачных отношений требует: а) изъятия из этих отношений всякого рода материального или иного привходящего расчёта. Купля и продажа ласк понижает чувство равенства между полами и потому подрывает основу братской солидарности, на которой только и может существовать коммунистическое общество. С этой точки зрения моральному осуждению подлежит как проституция, во всех её видах и формах, так и всякого рода брак, освящённый хотя бы советским законом, где основой является расчёт; б) уничтожение брачной регламентации, которая создаёт иллюзию, будто трудовой коммунистический коллектив может признать оторванные и изолированные от него интересы двух брачующихся членов. Чем крепче связь всех членов с коллективом, тем меньше необходимости в создании закреплённых брачных отношений; в) воспитание молодого, подрастающего поколения в духе здоровой ответственности перед коллективом и сознании, что любовь не есть содержание жизни (особенно это надо внушить женщинам, которых веками воспитывали в обратном представлении). Любовь лишь одно из проявлений жизни, любовные переживания не должны заслонять собою другие многогранные интересы человека, связанные с задачами и интересами коллектива. Если идеалом буржуазного класса являлась брачная пара, нашедшая друг в друге полное дополнение и потому не нуждающаяся в душевном и духовном общении с общественным коллективом (в карикатурном виде этот идеал осуществляли Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович), то коммунистическая мораль требует, наоборот, воспитания в подрастающем поколении духовной многогранности, которая скрепляла бы каждого отдельного члена трудового коллектива духовно и душевно со многими товарищами, мужчинами и женщинами, повышая сумму любовно-симпатических чувств и переживаний всего человечества. Вместо прежнего девиза: всё для любимого человека мораль коммунизма требует: всё для коллектива.

Подчиняя половую любовь интересам коллектива, коммунистическая мораль, однако, требует обогащения молодого поколения душевно-духовными богатствами, воспитания в нём большей душевной чуткости и духовной требовательности к себе и к лицу, с которым вступаешь в брачное общение. Унаследованный от буржуазии подход к брачному общению как к акту прежде всего грубополовому должен быть заменён целой гаммой радостно-здоровых любовных переживаний, обогащающих брачное общение и повышающих сумму счастья. Чем выше запас духовно и душевно развитых свойств в человеке, тем меньше места для голой физиологии и тем ярче любовное переживание.

22. Итак, брачное общение с точки зрения интересов трудового коллектива в переходный период диктатуры пролетариата должно быть основано:

1) на взаимном влечении, любви, влюблённости или страсти, но ни в коем случае не на расчёте. Всякого рода расчёт при заключении брачного союза должен подвергаться беспощадному товарищескому осуждению;

2) форма и длительность брака не поддаются регулировке, но с точки зрения гигиены, расы и коммунистической морали брачное общение не должно вырождаться в голый физиологический акт и сопровождаться вредным для здоровья излишеством;

3) брачная пара, могущая передать свою болезнь по наследству, должна воздерживаться от потомства;

4) чувство ревности и собственности по отношению к любимому человеку должно уступить место чувству товарищеского понимания чужой души и признания свободы другого в области любовных переживаний. Чувство ревности — разъединяющее начало, поэтому оно, с точки зрения коммунистического коллектива, неприемлемо;

5) развитие более прочных духовных скреп с коллективом, повышение научных, политических и других духовных интересов в молодом поколении достигается повышением душевно здоровых и ярких переживаний в самой любви.

23. Чем крепче спаян коллектив, чем устойчивее коммунистический быт, чем слитнее духовное переживание трудового общества, тем, значит, солидарнее воля коллектива и тем менее надобности искать убежища от душевного одиночества в браке.

24. Расцвет духовно-душевных переживаний человечества неслыханной высоты достигнет в коммунизме через подчинение слепых сил материи крепко спаянному, а потому небывало мощному трудовому коллективу.

В недрах этого коллектива созреют и новые, невиданные формы взаимоотношений между полами, где яркая здоровая любовь примет многогранную окраску, озарённую ликующим счастьем вечно творящей и воспроизводящей природы.

Примечание редакции «Коммунистки»:

Тезисы т. Коллонтай, печатающиеся в дискуссионном порядке в «Коммунистке», представляют собою конспект лекций, читанных неоднократно т. Коллонтай в Москве и входящих в цикл её лекций в Свердловском университете. Редакция надеется, что читатели «Коммунистки» откликнутся на затронутые тезисами вопросы и пришлют в редакцию ряд заметок, соображения, статьи, способствуя этим освещению этого важного, но крайне мало разработанного с коммунистической точки зрения вопроса.

Сёстры[139]

Она пришла ко мне, как приходили многие, за советом, за душевной поддержкой.

Я встречала её мельком на делегатских собраниях. Славное, выразительное лицо с внимательными, живыми, чуть грустными глазами.

В тот день, когда она пришла, лицо это было бледнее обычного, глаза больше и ещё грустнее.

— Я пришла к вам потому, что мне некуда идти… Вот уже три недели, что я без крова… Денег нет, жить не на что… Дайте работу! Иначе — остаётся одно: улица.

— Но ведь вы же, кажется, работали, служили? Попали под расчёт?

— Да, я работала в экспедиторской. Но уже больше двух месяцев, как меня сократили… Из-за ребёнка. Он болел. Приходилось пропускать службу. Три раза удавалось оттянуть увольнение. В августе рассчитали. А через две недели ребёнок мой умер. Но уже назад не взяли…

Голова низко опущена, и густые ресницы скрывают глаза. Может быть, прячут слезу?

— А почему вас рассчитали? Работой не удовлетворяли?

— Нет, наоборот, я хороший работник. Но считалось, что мне незачем служить. Мой муж зарабатывает, он теперь в комбинате. Важное лицо… Хозяйственник…

— Но, как же вы говорите, что вы без крова и без денег? Разошлись?

— Нет, не разошлись… Просто я ушла от него. И не вернусь. Что бы ни было!.. Только не к нему!

Густые ресницы не в силах удержать алмазную слезу…

— Вы простите меня! Я не плакала всё это время, не могла… А сейчас. Хуже, когда встречаешь участие. Но если я вам расскажу, вы поймёте.

Они, её муж и она, встретились в 17-м году, в самый разгар революции. Он был тогда наборщиком; она работала в экспедиции большого издательства. Оба шли с большевиками. Оба горели одной верой, одним страстным желанием — «сбросить власть эксплуататоров», построить новый, справедливый мир. Оба любили «книгу» и стремились к самообразованию. Обоих подхватил, закружил вихрь революции… В октябрьские дни — оба были «на посту». В огне борьбы, под грохот пулемётов сердца их нашли друг друга. Но оформить союз было некогда. Каждый продолжал жить своей жизнью, только встречались урывками, среди дела. Но встречи были светлые, радостные… Тогда, в те дни, они были «настоящими товарищами»!.. Через год она ждала ребёнка. В комиссариате оформили союз и поселились вместе… Ребёнок не надолго выбил её из колеи. По её почину в районе организовали ясли. Дело — важнее семьи. Муж порою хмурился, хозяйство она, правда, запускала. Но ведь его тоже никогда не было дома… Когда её избрали делегаткой на съезд, он гордился.

— Теперь не будешь дуться, если подам остывший обед?

— Обед, что!.. А вот как бы твоя любовь ко мне не остыла!.. Ты там со всяким народом видаешься! Смотри!

Оба шутили. Казалось, их любовь ничто нарушить не может! Не просто «муж и жена», а товарищи. Рука об руку в жизни идут, той же цели добиваются. Не о себе забота — о деле. И ребёнок радовал. Здоровая девочка росла.

Как и когда это изменилось? Будто с тех пор, как мужа её в комбинат ввели. Сначала оба радовались: тяжело, голодно жилось, обносились. А тут ещё ясли того и гляди закроют, как с ребёнком быть? Муж гордился, что теперь сможет как полагается семью «содержать». Предлагал ей бросить работу. Но она не хотела. «Привыкла с товарищами общаться, к делу привязалась, да к тому же так независимее, с детства сама на себя зарабатывала… Сначала ничего, будто даже легче жить стало. На другую квартиру переехали: две комнаты и кухня. Девочку взяли — по дому, да чтобы за ребёнком приглядывала. А сама ещё больше в работу ушла по району. Муж тоже занят. Дома только ночует.

Пришлось ему уехать по делам комбината, в командировку. Три месяца ездил. С «нэпмановцами». Вернулся. И сразу кольнуло: будто «чужой». Не слушает её рассказов, еле на неё глядит. Принарядился, даже душиться стал. А дома лишних пяти минут не пробудет.

Тогда-то и началось… Раньше он не был пьющий, так, разве в особые «праздники». За время революции, в спешке работы — не до спиртного было!.. А тут — пошло. В первый раз, когда он нетрезвый ночью домой вернулся, она больше напугалась за него, чем огорчилась. Думала: как бы это ему не повредило? Не стал бы на плохом счёту? Наутро начала ему выговаривать. А он стоит себе, чай пьёт (торопился) и молчит. Так ничего не ответив ей, ушёл. Больно стало. Но подумала: «совестно самому, потому и молчит». Не прошло и трёх дней — опять пьяный вернулся. Огорчилась, забеспокоилась. Возиться с ним ночью пришлось… Неопрятно! Хоть и любимый человек, а всё же — гадливо!.. На другой день с ним поговорить хотела. Чуть начала, а он как взглянет на неё злобно, будто на врага, у ней и слова застыли…

Всё чаще да чаще стал он приходить домой нетрезвый. Не выдержала. Нарочно не пошла на службу, дождалась, как протрезвеет, заговорила. Всё, всё ему сказала, что так жить нельзя, что «не товарищи» они больше, если одно только и связывает их, что «общая постель»… Всё сказала и про пьянство, предупреждала, стыдила, плакала… Выслушал. Сначала оправдывался: не понимает она, что приходится «компанию водить» с нэпманами, там так принято, иначе «дела не сделаешь»… Потом задумался. Стал говорить, что и самому-то такая жизнь не по душе… Просил её «не огорчаться», признал, что она — права… На прощанье сам подошёл, за голову взял, в глаза поглядел, как прежде бывало, поцеловал…

Отлегло от сердца. В тот день с радостью за дело взялась. Но не прошло и недели — опять муж нетрезвый вернулся. А как попробовала потом заговорить, по столу стукнул: «не твоё это дело!.. Так все живут! А не нравится — никто тебя не держит».

Ушёл он, а она весь день точно с камнем на сердце ходила. Неужели разлюбил? Неужели в самом деле уйти ей? Но вечером муж неожиданно рано вернулся. Трезвый, виноватый, обходчивый. Весь вечер проговорили. И опять легче стало.

Поняла она — компания такая, удержаться трудно. Деньга шальная у них, отставать неудобно. Много ей про нэпманов рассказывал, про их жён, про кутильных девиц… И про: то, как «дела делаются» и как трудно пролетарию за всеми этими «акулами» уследить, ухо востро с ними держать.

Грустно стало ей от этого рассказа, так грустно, как ещё никогда не было за всё время революции…

В эти-то дни узнала она, что подпала под «сокращение штатов». Испугалась не на шутку.

С мужем поделилась. А он отнёсся равнодушно, нашёл, что так даже и лучше, чаще дома будет, порядку в хозяйстве больше.

— А то квартира наша ни на что не похожа… Приличного гостя не примешь.— Удивилась она, стала возражать.— Дело твоё. Я не препятствую. Хочешь — служи.— И ушёл.

Больно ей было, что муж не понял её. Будто обиделся. Но всё же решила себя отстоять. Пошла к товарищам, спорила, доказывала. Временно отсрочила расчёт. Только беда никогда одна не приходит. Не успела успокоиться насчёт увольнения — дочурка заболела.

— Сижу ночью с больным ребёнком, одиноко так на сердце… Тревожно. Звонок. Пошла мужу отворять, рада, что вернулся. Думаю, хоть с ним горем поделюсь, лишь бы трезвый оказался!.. Открыла дверь и понять не могу — с кем он? Женщина, молодая, нарумяненная, подвыпившая… «Пусти, жена,— говорит он,— подружку привёл… Не взыщи!.. Чем я хуже других? Веселиться будем!.. А ты не мешай!..» Вижу — пьяный, еле на ногах стоит! У меня у самой колени задрожали. Впустила в столовую, где муж на диване обычно спал, а сама к ребёнку скорее. Заперлась. Сижу, сама не своя. Даже злобы на него нет. Что с пьяного спросишь? А всё-таки больно!.. Да и слышно всё, что в соседней комнате творится… Уши бы заткнула, да с больным ребёнком возиться надо… К счастью, скоро угомонились, уж очень оба подвыпивши были… Под утро муж её сам проводил и опять спать лёг. А я так до утра и не ложилась… Всё думала, думала…

Вечером опять муж пришёл раньше обыкновенного. Не видались ещё за день. Я его нарочно сухо встретила. Не гляжу. А он бумаги свои разбирает. Молчим оба. Вижу, следит за мной. Думаю: пусть! Небось, теперь виноватым прикинется, начнёт прощенье просить, а потом опять за своё!.. Не стану больше терпеть! Уйду. А у самой сердце так и ноет… Любила его и сейчас ещё… Что скрывать? И сейчас люблю. Только теперь — это кончено . Будто умер он. А тогда… Тогда ещё чувство живое было…

Видит муж, что я за пальто берусь, в район собиралась, вдруг, как рассвирепеет… За руку схватил так, что синяк остался, пальто вырвал, на пол швырнул…

— Чего ты вздумала бабьи истерики разводить? Куда идёшь? Чего от меня хочешь? Поищи ещё такого мужа, как я — кормлю, одеваю, ни в чём отказа нет… Не смеешь меня осуждать!.. Если дела делать — надо так жить!..

Говорит, говорит, не остановишь. Будто прорвало его. Слово вставить не даёт. То кричит, словно всю злобу свою вылить хочет, не то на меня, не то на себя самого, то вдруг оправдываться начнёт, доказывать, будто с кем спорит… Вижу, мучается человек, лица на нём нет… И так мне за него самого горько стало, что и свою обиду тогда забыла. Сама же его успокаивать стала, сама же его уверять, будто не так уж всё это плохо, будто не он виноват, а всё «нэпманы»…

В тот вечер мы опять примирились. Только очень горько мне было, когда он мне потом объяснил, что и сердиться-то на него и обижаться-то я не должна. Можно ли с пьяного требовать? Тут я его стала просить не пить. «Не то мне обидно, что ты в дом проститутку привёл, а то, что ты себя до такого скотского состояния доводишь». Он обещал за собою строго смотреть и той компании избегать.

Но хоть мы и примирились, а обида осталась. Конечно, что с пьяного спросишь? Может, он и в самом деле ничего не помнит, а только что-то в сердце у меня с того дня скребло и скребло… Вот думалось: если бы любил, как прежде, как в дни революции, никогда другой женщины бы не искал!.. Вспомнила, как в то время за ним приятельница одна моя увивалась, лучше, красивее меня была, а он на неё и смотреть не хотел!.. Если разлюбил — почему не скажет прямо? Попробовала я раз с ним об этом заговорить, рассердился, раскричался, что с «бабьими глупостями» к нему пристаю, когда у него дела выше головы и когда все бабы, и я в том числе, для него, что плевок!.. С этим и ушёл. А мне ещё тяжелее стало. Но тут опять вопрос о моём увольнении встал. Девчурка всё хворала, прогулы… Опять упрашивала, уговаривала. И опять временно отсрочили расчёт. Сама не знаю, на что надеялась, а только всё оттягивала. Ещё больше прежнего боялась зависеть от мужа. Всё тяжелее нам жилось с ним. Будто чужие. Живём в одной квартире, а ничего друг про друга не знаем. Иногда разве зайдёт на девчурку поглядеть. Из-за неё пришлось в районе работу забросить, чтобы самой за ней ухаживать. Муж в это время меньше пил, трезвым домой приходил, но меня точно и не видел. И спали мы врозь — я с девочкой, а он в столовой, на диване. Случалось, что и ко мне ночью приходил… Только от этого радости не было!.. Ещё тяжелее потом… Будто вся боль при себе оставалась, да ещё и новая обида прибавилась. Целовать-то меня целовал, а что на душе моей делается, и не спросит. Так и жили!.. Каждый сам по себе. В молчанку. У него свои заботы, неприятности всякие… У меня свои. Пока не стряслось уже настоящее горе —дочурка умерла, а перед тем меня как раз рассчитали…

Думала — общее горе у нас с мужем, может, хоть теперь обо мне вспомнит!.. Нет! И горе не помогло. И на похоронах-то дочурки не был — заседание срочное. И осталась я в доме одна… Без дела, без заработка…

Дело-то я, конечно, себе нашла — в районе его достаточно. А вот насчёт заработка — труднее. Да и как-то неловко просить: кругом столько безработных. Да и все знали, что муж ответственный работник, «хозяйственник». Как попросишь? Да и не найдёшь её, работу теперь… Пробовала, справлялась… Тяжело было на шее у мужа очутиться, особенно, когда такими мы чужими стали. Но выхода не было. Терпела. Все чего-то ещё ждала, надеялась… Глупое такое сердце у нас женщин: вижу ведь, что нет прежнего чувства у мужа, у самой к нему тоже больше обиды да горечи, чем любви, а всё кажется — пройдёт! Вернётся его любовь, будет хорошо, светло, как прежде было… И ждёшь. Каждый день просыпаешься с этой надеждой… С работы в районе домой спешишь: а вдруг муж дома один? Если и дома, всё равно, что и нет его, не замечает, занят своими делами, приятели заходят, нэпманы… А всё ждёшь, всё надеешься!.. Пока не стряслось то, последнее — из-за чего я и ушла от него… Совсем ушла. И уж больше не вернусь.

Пришла я с собрания, за полночь. Захотела чаю. Стала самовар ставить. Мужа ещё не было. Да я и не ждала. Слышу, в передней дверь отпирают. Значит, муж вернулся, у него свой ключ теперь имелся, чтобы меня не будить. Пока возилась с самоваром, вспомнила, что пакет ему принесли, срочный, а лежит он у меня в комнате; оставила самовар и вошла к нему с пакетом. Смотрю и, как и в прошлый раз, не понимаю: кто с ним? Муж, а рядом с ним высокая, стройная женщина. Оба на меня обернулись… Глазами с мужем встретились, вижу сразу — трезвый!.. И ещё больнее стало. Так больно, что кричать хотелось. И женщина смутилась.

А я… Сама не знаю, как я это так спокойно положила пакет на стол и сказала: «Тебе срочный пакет». И ушла. А как одна осталась, так меня всю трясти начало, точно в лихорадке. Боялась, что рядом услышат, легла на свою постель, с головой одеялом закрылась, хочу ничего не слышать, не знать, не чувствовать… А мысли так и скачут… Мучают.

Слышу, как они там шепчутся, не спят. Голос женщины громче. Будто упрекающий. Может быть, это его «подруга», он её обманул, сказал, что не женат? Может быть, он и сейчас от меня отрекается? Всё передумала, всё перестрадала… Тогда, когда он пьяный проститутку привёл, мне хоть и горько было, а не так я мучилась… Теперь я поняла, что не любит он меня! Даже как товарища или как сестру… Сестру и ту бы поберёг, не стал бы в дом приводить женщин… И каких женщин!.. Продажных, уличных! Наверное, и эта из таких! Другая бы ночью так не пошла! И такое у меня на неё зло вдруг взяло, что, кажется, готова к ним в комнату ворваться и своими руками её из дому вытолкнуть. Так и промучилась до рассвета. Глаз не сомкнула. А рядом — затихло… И вдруг слышу по коридору шаги, осторожные, будто кто крадётся. Поняла, что это — она. Слышу, в кухню дверь открыла. Что ей там надо? Жду, слушаю. Тихо. Не возвращается. Вскочила. И в кухню. Смотрю, сидит она на табуретке возле окошка, голову низко так опустила и горько, горько плачет… А волосы у ней длинные, светлые, красивые, всю её окутали… Подняла на меня глаза, и такое в них горе, что я сама испугалась. Подошла к ней, а она навстречу мне встала.

— Простите, говорит, что я в ваш дом пришла. Я не знала, что он не один живёт… Мне это очень, очень тяжело…

Я её тогда не поняла, думала, это не проститутка, а его подруга. И уж не знаю, как это у меня вырвалось:

— Вы его любите? — А она на меня с таким удивлением посмотрела:

— Мы в первый раз вчера встретились. Он обещал «хорошо заплатить», а для меня теперь всё равно кто, лишь бы заплатил!..

Уж не помню, как это было, только она мне тут же всё рассказала: как её три месяца тому назад «сократили», как она всё продала, голодала, без крова очутилась, как мучилась, что перестала старухе матери высылать, и та ей писала, что тоже с голоду умирает. Две недели тому назад она пошла «на улицу» и сразу ей повезло, завела «хорошие знакомства» и теперь вот она одета, сыта и матери высылает… Рассказывает, а сама руки ломает…

— Ведь я с аттестатом… Хорошо училась… И я ещё очень молодая, мне всего девятнадцать лет. Неужели так и пойти на дно?..

Вы не поверите, слушала я её, а у самой все внутри от жалости перевернулось. И вдруг я поняла: не будь у меня мужа, и я была бы в таком же положении, как она, безработная, без крова… Ночью, когда я на кровати своей лежала и мучилась, у меня против неё злоба так и кипела. А теперь вдруг вся злоба у меня на мужа повернулась. Как он смел пользоваться таким безвыходным положением женщины? Он же сознательный, ответственный работник!.. Вместо того чтобы помочь безработному товарищу, он его покупает! Покупает его тело для своего удовлетворения!.. Это показалось мне так отвратительно, так гадко, что я тут же сказала себе: с таким человеком я жить не останусь!

Она ещё много мне рассказывала. Мы вместе растопили плиту, заварили кофе… Муж всё спал. Потом она вдруг заторопилась уходить.

Я её спросила: «А он с вами расплатился?».

Она покраснела. Стала уверять меня, что теперь она ни за что не возьмёт денег после всего, что мы с ней говорили… Что она не может этого…

Я видела, что она хочет уйти, пока муж не проснулся. Я её не удерживала. Вам это покажется странным, но мне было так тяжело с ней расстаться! Точно она мне родная стала… Такая она была молоденькая, несчастная и одинокая. Я оделась и пошла её проводить. Мы долго шли пешком, потом посидели ещё в сквере, всё говорили. Я ей тоже рассказала про своё горе… У меня было ещё в запасе моё последнее жалование, расчётное… Я уговорила её взять его. Она долго отказывалась, но потом приняла с тем, чтобы я обещала обратиться к ней в случае, если у меня будет нужда… Так мы и распрощались, будто сёстры…

А к мужу у меня тогда же всё отмерло. Как-то вдруг. Ни обиды, ни боли. Будто его похоронила… Он попробовал объясняться, когда я домой вернулась. Но я даже не возражала, не плакала и не упрекала. А на другой день переехала к подруге. И начала искать работу. Вот уже три недели ищу — ничего не предвидится. Несколько дней тому назад, когда увидала, что дольше у подруги ночевать неудобно, пошла к той девице, которую муж тогда привёл. Но оказалось, что она накануне выбыла в больницу… Так и скитаюсь без работы, без денег, без крова… Неужели же и меня ждёт то же, что её?..

Глаза моей собеседницы вопрошают жизнь с отчаянием, с тоскою. Вся скорбь, весь ужас, вся мука сотен тысяч женщин перед лицом ещё не побеждённого врага — безработицы — слилась в этом взоре, взоре одиноко стоящей женщины, бросающей вызов отжившему укладу жизни…

Она ушла. Но её взор преследует меня. Он требует ответа, он зовёт к активности, к строительству.

Примечание редакции «Коммунистки»:

Рассказ тов. Коллонтай рисует безвыходное положение уволенных, в силу сокращения штатов, девушек и женщин. Потеря службы — вещь тяжёлая, для целого ряда уволенных — трагедия. Однако сокращение штатов было необходимо для оздоровления Госаппарата, и его необходимо было провести. И это сокращение не могло не ударить больно по ряду лиц. И всё же выход для уволенной не одна улица.

Выход — помощь от организации. Ни одна из пострадавших в рассказе тов. Коллонтай об организации не вспомнила, не обратилась к товарищеской поддержке. Пусть помощь организации была бы недостаточна, но нравственная поддержка была бы дана. Может быть, лучше бы было посвятить рассказ не уволенной служащей, а уволенной работнице, притом работнице организованной, идущей со своим горем в союз и там черпающей бодрость, там встречающей тёплое участие и товарищеский совет. Может быть, в таком рассказе было бы больше жизненной правды.

Письма к трудящейся молодёжи Письмо 3‑е[140] О «Драконе» и «Белой птице»[141]

Вы спрашиваете меня, мой юный товарищ-соратница, почему вам и многим учащимся девушкам и трудящимся женщинам Советской России близка и интересна Анна Ахматова, «хотя она совсем не коммунистка»? Вас тревожит вопрос: совместимо ли увлечение писателями, в которых живёт «чуждый нам дух», с настоящим пролетарским мировоззрением?

Давайте разберём этот вопрос основательно. Как материал для иллюстрации своих мыслей мы используем вашу же любимую писательницу.

Передо мной лежат три белых томика Анны Ахматовой: «Чётки», «Белая стая» и «Anno Domini 21».

Перелистав эти томики, прежде всего отвечаю вам: Ахматова вовсе не такая нам «чужая», как это кажется с первого взгляда. В её трёх белых томиках трепещет и бьётся живая, близкая, знакомая нам душа женщины современной переходной эпохи, эпохи ломки человеческой психологии, эпохи мёртвой схватки двух культур, двух идеологий — буржуазной и пролетарской. Анна Ахматова — на стороне не отживающей, а создающейся идеологии.

Ахматова не просто «поэтесса», каких много, перепевающая то, что уже не раз говорили великие писатели уходящей культуры и говорили сильнее и ярче слабых подражательниц-поэтесс. Ахматова — сама творец. И, как поэт-творец, она привносит в искусство, а значит, и в знание человеческой души то, что не сумели сказать до неё крупнейшие буржуазные поэты.

Ахматова поёт не о «женщине» вообще, а о женщине нового склада, той, что своим трудом пробивает себе жизненный путь.

Как художник-творец, Ахматова не пропускает переживаний женской души сквозь призму мужской психологии, а говорит о женщине то, что в тайниках своих переживает почти каждая самостоятельно трудящаяся женщина, стоящая на переломе двух эпох. И в этой-то правде о чувствах и эмоциях современных трудящихся женщин, рождённых зарёй новой культуры, заключается то зерно нового подхода к жизни, что роднит творчество Ахматовой с мышлением восходящего класса и делает три её белых томика близкими вам и вашим товаркам.

Чтобы выковать новую культуру, свою идеологию, трудящееся человечество не может и не должно подходить к жизненным проблемам и явлениям с однобоким мужским подходом, как это делало буржуазное общество. Нельзя оценивать и разбирать явления, опираясь лишь на мужское восприятие. Особенно, когда дело идёт о проблемах пола, о старой, как само общество, «загадке любви», которой главным образом посвящены стихотворения Ахматовой и что вас отчасти смущает[142]. В буржуазном обществе женщина не была самостоятельной социальной, трудовой единицей, поэтому её оценка явлений, её психология не бралась в расчёт. Она ничего не привносила нового, своего в культуру и в миропонимание.

Идеология восходящего трудового класса, охватывающая запросы, стремления, чувствования и восприятия двух полов, требует другого; при творчестве новой культуры не может быть исключён такой крупный фактор, каким в социальной жизни трудового общества является женщина. А между тем не подлежит сомнению, что особенности душевного склада женщины, воспитанные в ней веками, заставляют женщину по-иному подходить к целому ряду явлений — к материнству, к проблеме любви, к творчеству, к выбору труда. Идеология восходящего класса должна вмещать в себя духовно-душевные ценности, выработанные обоими полами.

Но чтобы дать место женщине в деле создания основ новой культуры, надо прежде всего знать, какова же та внутренняя работа, какая творится в душе женской трудовой массы в переходный момент, момент ломки понятий и взглядов. В этом смысле три белых томика Анны Ахматовой представляют несомненный интерес, и я рада, что ваш запрос, моя юная товарка, заставил меня глубже продумать эту писательницу. Пусть Анна Ахматова умеет осветить нам лишь один изгиб женской души, пусть вскрывает нам лишь те переживания женщины, что сопричастны к «загадке любви». Но сейчас на переломе и это важно. Не надо забывать: именно во взаимоотношениях полов сейчас совершается величайшая в истории человечества революция и идеология пролетариата заключает в себе ответ и на эту неразрешимую при буржуазной культуре «загадку».

Конечно, Анна Ахматова не коммунистка, и потому ей чужд и незнаком тот законченный тип новой женщины-борца, строителя, деятеля, который в своих недрах, в суровой борьбе, уже выковывает рабочий класс. Тех женщин, которые для себя разрешили в том или ином виде проблему любви и которые перед грозной для женщины переходного времени властью Эроса сумеют всегда отстоять своё человеческое «я», не утратив скреп с коллективом. Но много ли таких законченных типов новых женщин»? Большинство, огромное большинство женщин либо во власти пережитков буржуазной культуры, либо, в лучшем случае, на «переломе». Не только крестьянки, жёны рабочих и мелких служащих, но и многие жёны «партийных работников» живут основами буржуазной идеологии. Они даже ещё не на «переломе».

Они и в жизнь, и в любовь вносят весь тот багаж, каким питались ещё наши матери. Их уму и их сердцу белые томики Ахматовой ничего не скажут… Но работницы (широкие массы, не единицы), учащаяся молодёжь, женщина, трудящаяся на всех поприщах,— на «переломе».

И только тонкий слой пролетарского авангарда, тесно связанный с коммунистическим мировоззрением, имеет в своих рядах новый тип женщин-товарищей, личностей, деятелей. Но кто решится утверждать, что и в них бесследно исчезли следы духовно-душевного порабощения женщины пережитками буржуазной культуры?

Не подлежит сомнению, что чувство связи своей с коллективом, радость участия в борьбе за идеалы своего класса, лихорадка строительного творчества, гордость удачного трудового процесса, вера в свои собственные силы — все эти переживания и чувства в гораздо большей степени свойственны рядовому пролетарию, чем женщине трудового класса. Всем этим чувствам и стремлениям женщина ещё только учится, вступая в активную жизнь своего класса. Веками, тысячелетиями воспитывалась женщина в сознании, что она лишь «тень мужчины», его придаток, его отражение. Мудрено ли, что и сейчас, после тоге как трубный глас революции призвал и женщину на боевой пост, она всё ещё не верит в себя, в свою «самоценность» для коллектива, она всё ищет опору в мужчине и утверждения своего «я» через его любовь к себе, через признание себя своим избранником…

И всё-таки революция не прошла для духовного облика женщины бесследно. Женщина в годы великой революции концами пальцев своих ощутила возможность нового «бытия», где она, женщина, будет признана равноправной и самостоятельной единицей в социальном коллективе. Революция вознесла женщину на небывалую высоту, она поставила её рядом с её трудящимся товарищем и признала целесообразность такого равноправия. Сдвиг небывалый. Все основы тысячелетнего существования женщины потрясены. В её душе идёт трудная работа осознания своего «я», своего места в коллективе и своих взаимоотношений с недавним её владыкой мужчиной. Чтобы поспеть за жизнью, чтобы не быть затёртой и затоптанной в борьбе за существование, женщине приходится спешно сбрасывать обветшалые ценности буржуазной идеологии. И в первую очередь переоценить свои отношения к другому полу. Либо подчиниться предписаниям буржуазной идеологии и остаться «при мужчине», то есть стать вне активной жизни коллектива, либо перешагнуть Рубикон и вступить на почву пролетарской идеологии, вносящей своё слово в отношение между полами. Третьего пути нет.

Сознание своей нужности не семье, не мужу, не детям, а коллективу, сознание, которое укрепило в женщине пять лет великой революции, делает женщину в эту эпоху перелома неожиданно «несговорчивой», требовательной по отношению к мужчине. Она уже не довольствуется тем, чем довольствовалась женщина, пропитанная буржуазной идеологией,— «отражать» душу и ум любимого, быть его зеркалом, его тенью, его дополнением. Она требует, чтобы и он, любимый избранник, умел бы отразить и её внутреннюю, духовно-душевную жизнь. Любить и быть любимой мало. Она инстинктивно-стихийно добивается, чтобы и в любви установилось то же товарищество, то же равенство и то же взаимное признание, какое лежит в основе взаимоотношений всех членов коллектива, проникнутого пролетарской идеологией. Великая революция совершается в душе широкой массы женщин, втянутых в круговорот трудового процесса коллектива.

Того же нельзя пока сказать про широкую массу мужчин трудового класса. Ломка устоев жизни во взаимоотношениях полов в первую очередь коснулась женщины. Мужчину оно затронуло пока лишь внешне, лишь поскольку муж или «товарищ по жизни» ощущает на себе неудобства вовлечения женщины в жизнь трудового коллектива: остывший обед из-за службы жены, непришитая пуговица, необходимость «пасти детей», пока жена на собрании делегаток… Всё это внешние факторы, досадные, непривычные, но которые ещё не создают переворота в психологии, в понятиях среднего мужчины. Мужчина ещё не научился тому, что ему придётся иметь дело с женщиной иного склада, иных душевно-духовных запросов, что прошло то время, когда женщина не только служила своему владыке, но и внутренне к нему приспособлялась.

Мужчина всё ещё думает, что женщина либо «приятная встреча» для утоления плоти, либо его верная законная тень — жена.

Он не представляет себе, что настаёт час, когда и ему придётся посчитаться с запросами своей подруги и товарища, когда ему придётся душевно к ней приспособиться, если он не захочет потерять её любовь, её привязанность, её дружбу. Мужчина всё ещё вносит в любовное общение полов весь тот багаж обветшалых переживаний, какой создала буржуазная культура. А женщина уже черпает свои запросы и чувства из области новой идеологии. Конфликт неизбежен.

Этот конфликт и составляет содержание трёх белых томиков Ахматовой. Конфликт, с которым в той или другой мере успели уже столкнуться и вы сами и ваши товарки, конфликт, который тяжело гнетёт сейчас каждую женщину трудового класса, пытающуюся переступить Рубикон буржуазной культуры.

Вот почему, мой юный друг, и вам близки стихи Ахматовой, хотя она и «ноет только про одну любовь». Каждая страничка Ахматовой — это целая книга женской души. Одна строка её стихов, чёткая, выпукло точная, даёт больше, чем многотомные психологические романы многих современных писателей.

Две основные темы, два мотива повторно звучат в её стихах: конфликт в любви из-за непризнания в женщине со стороны мужчины её человеческого «я». Конфликт в душе самой женщины из-за неумения совместить любовь и участие в творчестве жизни.

Помните стихотворение Ахматовой «Вечер»? Она, любящая женщина, проводит первый вечер одна с любимым. «Любимый» удостоил её своим вниманием, «любимый» с ней…

Поэт, не знающий сложной работы, которая совершается в душе женщины нового склада, описал бы это первое свидание в радужных красках. «Ликующие глаза женщины», «задыхающиеся от счастья уста»… Но может ли быть «ликующая радость» тогда, когда женщина чувствует, что её настоящее человеческое «я» не воспринято любимым? Когда любимый и любящий видит в ней не то, что есть в ней своего индивидуального, отличного, а потому социально-ценного, а лишь то, что в ней «повторно-видовое», общеженское? Проклятие пережитков буржуазной культуры отравляет любовное общение. Редкий мужчина, даже стоящий в передовых рядах борющегося класса, научился уже чутким ухом души слышать духовный голос своей любимой подруги. Для большинства мужчин женщина всё ещё только «Ева, сотворённая из ребра Адама»…

А женщина ждёт, чтобы избранник её сердца увидел, признал её целиком, воспринял как личность и человека. Конфликт неизбежен. В «Вечере» Ахматовой он передан выпукло и ярко.

В саду играет музыка. Первое свидание, но для неё музыка звучит полная «невыразимого горя». Он — избранник — не слышит работы её души, он не угадывает её запросов, он не видит в ней её настоящее самоценное «я». Для него она лишь «видовое» — женщина.

«Так гладят кошек или птиц.
Так на наездниц смотрят стройных…»
И в голосе скрипок, поющих в саду, ей слышится горькая ирония над желанным часом первого свидания:

«Благослови же небеса,
Ты первый раз одна с любимым…»
Но ещё острее боль, когда любящий и любимый, ослеплённый «мужским самодовлением», не умеет и не хочет видеть в женщине равноценную, творческую силу, вносящую наравне с ним ценности духовные или материальные в сокровищницу жизни. В стихотворении «В последний раз мы встретились тогда» Ахматова вскрывает весь наивный эгоизм любящего мужчины, наносящего легко и небрежно глубочайшие раны своей подруге и даже не замечающего этого.

Оба — поэты, оба — творцы. Для обоих творчество — основа жизни[143].

Но, признавая праве на творчество для себя, он, любимый, в ней любит и признаёт всё остальное, только не суть её души.

«Он говорил о лете и о том,
Что быть поэтом женщине — нелепость…»
И в этот миг давно наболевшее несозвучие, мучившее, туманившее радость любви, вдруг во всём грозном объёме делается ясным женщине. Если он не видит, не признает в ней «главного», того, что она поэт-творец, что же он в ней любит? «Видовое» — общеженское?

Острота боли повышает восприимчивость внешних впечатлений. С его ранящими словами навеки связано для неё воспоминание «О высоком царском дворце и Петропавловской крепости»…

Слепой, не слышащий работы её души, он отдаёт ей «последнюю из всех безумных песен». Но для неё жребий брошен. Одна из многих встреч превращается для неё «в последнюю».

Той же мукой несозвучия полно стихотворение «Сжала руки под темной вуалью». Объяснение закончено. Всё, что наболело за дни любви несозвучной, все «горькие правды», все уколы, что наносил он ей небрежно, любя, но не слыша истинного голоса её души, она теперь бросила ему в лицо. Выход один — поставить крест на любовь, лишь мучающую и терзающую, на нездоровое чувство, где нет внутреннего признания друг друга.

Оскорблённый, непонимающий, в её словах он читает одно: разлюбила!

«Вышел шатаясь,
Искривился мучительно рот…»
По сердцу её ударила, полоснула непоправимость сказанного. Остановить его, удержать! Он не понял её, а она — она, любя его, лишь требует признания себя.

«Я сбежала перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.
Задыхаясь я крикнула: шутка,
Всё, что было! Уйдёшь — я умру».
Глаза женщины полны неизбывного отчаяния. Но он, любимый, в этом зове слышит лишь одно: признание своей «мужской» власти. И в полном сознании своего превосходства над любящей женщиной, он кидает небрежно трезвую, но больно ранящую фразу:

«Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: не стой на ветру».
Завтра, он в этом уверен, когда с неё окончательно сойдёт «блажь» нелепых женских запросов, он вернётся к ней прежним «властелином».

К чему же были все её дикие, злые слова, если вдогонку ему она бросает своё обычное: «уйдёшь — я умру?». А она глядит ему вслед и думает одно: не понял опять!

Мужчина, не переступивший границу буржуазной культуры в области общения полов, умеет видеть, воспринимать духовный облик любимой женщины лишь в краткий период влюбления. Но прошёл час влюблённости, и мужчина снова полон лишь собой, снова теряет способность видеть женщину целиком, во весь её человеческий рост.

«Неужели ты обидишь
Так, как прошлый раз,
Говоришь, что рук не видишь…
Рук моих и глаз…»,—
спрашивает женщина в стихотворении Ахматовой «Здравствуй! Лёгкий шелест слышишь…».

Она пришла к нему, к любимому, уже заранее насторожённая, внутренне сжатая. Она боится новых уколов непонимания, новой духовной боли от неприятия им её «духовного я». Но он полон только собою. Она ему нужна как зеркало для отражения самого себя. А женщина стоит перед ним с протянутыми руками и ждёт не поцелуев, а чуткого восприятия себя. И ждёт напрасно. Он не видит «ни рук её, ни глаз».

Любит, а не видит.

Боль несозвучности так остра, что у женщины рождается невольное желание искать исхода «под душным сводом моста».

Буржуазная культура веками воспитывала в мужчине навыки самодовления. Мужчины трудового класса в общей массе своей ещё далеко не преодолели этих навыков. Но трудовая молодёжь должна отдать себе отчёт, что эти навыки вовсе не есть нечто «законное», что это лишь пережитки буржуазного миросозерцания и что с пролетарской идеологией они не совместимы.

Пролетарская идеология в области отношений между полами построена на признании равенства всех членов трудового коллектива. Идеология пролетариата не может допустить подчинения одного другому, неравенства даже в любовном общении.

Укрепление идеологии пролетариата повлечёт за собой не утверждение самодовления личности, не рост эгоистических навыков, а наоборот, рост бережливо-чуткого отношения ко всем сочленам коллектива, уменье в каждом видеть товарища и человека.

Мужчина, в котором крепки ещё навыки буржуазной идеологии, нередко сам того не замечая, в угоду своим удобствам, внешним или внутренним, требует, чтобы женщина принесла в жертву самое ценное, что в ней есть,— её «белую птицу», свою личность.

Он может любить её как «Божие солнце» (по выражению Ахматовой), и всё же он будет добиваться, чтобы женщина «приспособилась» к нему, чтоб она отказалась от своего «я» и только жила им, отражая в себе его духовный облик.

Так воспитала мужчину буржуазная культура.

Но и в массе трудящихся женщин революция уже разбудила «белую птицу».

«Белая птица» трепещет, бьётся, она требует признания. Это беспокоит мужчину с навыками буржуазной культуры, это ему неудобно. Не каждая женщина переходной эпохи знает свою ценность как личность и работника.

Не каждая доросла до сознания, что у члена трудового общества первая обязанность — служение коллективу, а затем уже долг перед отдельными людьми, как бы вам дороги и близки эти люди ни были. Любящая, любимая женщина переходной эпохи перед властью любви не всегда умеет решительно и твёрдо отстаивать свои права человека.

Внешне, на первый взгляд мужчина часто побеждает. Но Ахматова (и это самое интересное и важное) вскрывает перед нами тайник женской души и ту работу, которую в женщине рождают зачатки нового миропонимания. Женщина, в чьей душе уже разбужена «белая птица», женщина с запросами, толкающими её на работу для общества, или с сознанием долга перед коллективом уже не найдёт покоя и счастья без своей «белой птицы». Женщина могла оставаться отражением мужчины, могла не дорожить «белой птицей», пока властный голос коллектива не призвал её к себе на служение. Теперь этот голос прозвучал.

Женщина может всё же иногда «закопать свою» «белую птицу», может обещать любимому, даже «не плакать о ней», но всегда и всюду ей будет слышаться её манящий, знакомый, зовущий голос… Воспоминание о «белой птице», мысль о том, чем женщина могла бы быть, что она могла бы привнести в жизнь коллектива, если б не власть буржуазных навыков, будет убивать не только радость жизни, но и радость любви.

«Каменным сделалось сердце моё»[144].
Любовное общение, построенное на подчинении одной личности другому, на урезывании своего «я» для другого, есть плод уродливых отношений между полами, созданных буржуазной культурой. Только взаимное признание гарантирует полноту счастья и позволяет любви расцвести полным цветом.

Та же мысль выражается другим стихотворением Ахматовой:

«Ты всегда таинственный и новый,
Я тебе послушней с каждым днём.»
В угоду избраннику женщина терпит величайшее насилие над своим «я», мирится с запретом «петь и улыбаться» (другими словами, жить тем, что дорого ей), но покорность женщины не увеличивает «радость любви» и не несёт счастья. Наоборот, обезличивание себя рождает в женщине несказанную тоску неудовлетворённости, сознание своей «никчёмности», своей ненужности для мира.

«Так земле и небесам чужая
Я живу и больше не пою…»
Может ли быть бо́льшая скорбь, бо́льшая тоска, чем чувство своей одинокости, своей чуждости земле (коллективу) и небу (творчеству, работе)?

Любовь вместо того, чтобы дать окрылённую радость, стать «праздником жизни», превращается в испытание «железом и огнём». Любовь становится пленом — «гнетущим пленом».

Со временем, когда укрепится быт нового трудового общества и пролетарское мышление победит во всех областях, женщина будет твёрдо знать, что нет над нею иного господина и владыки, кроме хозяина, организатора жизни коллектива.

Со временем, когда новые коллективистические навыки и чувства подточат в мужской психологии самодовлеющее начало, воспитанное в нем буржуазной культурой, мужчине организованного трудового человечества и в голову не придёт требовать, чтобы любимая им женщина «закопала свою белую птицу». Эту-то белую птицу он и будет любить и ценить в ней, а не общеженское, не видовое, повторное. Тогда исчезнут те томительные конфликты в любви, что чётко отражает перо Ахматовой и что заставляет вас, коммунистку, плакать над белыми томиками не коммунистки Ахматовой.

Но я слышу ваш неудовлетворённый вопрос: Всё это «будет»! Пусть так. Но как же сейчас? Теперь? Где выход?

Оставаясь на почве пролетарского миропонимания, перелистайте стихи Ахматовой и вы даже в её томиках найдёте ответ и на этот больной для вас и многих вопрос.

Любовь, в период борьбы двух культур и двух мировоззрений, в большинстве случаев обращается для женщины в «душевный плен».

Но что такое любовь? Это известное состояние души, которое, как и всякое наше переживание, подвержено неизбывным, определённым, психологическим законам. Надо знать эти законы, и тогда выход из «любовного плена» подсказывается сам собою. И подсказывает его сама жизнь.

Женщина, пропитанная буржуазной культурой, могла вполне мириться с уничтожением своей личности во имя любви. Любовь к мужу, к детям — единственная область, где женщина могла проявить своё творчество, себя.

Женщина прошлой культуры могла подавить, задушить своё маленькое, никому, кроме семьи, не нужное «я» и всё же быть счастливой. Женщина трудового класса, познавшая свою ценность хотя бы как крошечного винтика в механизме коллективного строительства жизни, никогда не простит своему избраннику задушение в ней «белой птицы».

Любовь, в которую влита капля яда неудовлетворённости и внутренней, душевной сжатости, неизбежно пойдёт на убыль.

Мужчина, убивая «белую птицу» в женщине, стремится этим прочнее закрепить женщину за собою. А на самом деле именно этим поступком он облегчает ей внутренний уход от него. Любовь, идущая на убыль от неудовлетворённости, облегчает бегство из любовного плена.

Едва ли не лучшие стихи Ахматовой посвящены окрылённой радости освобождения женщины от оков любви, в которой нет взаимного признания, нет истинного духа товарищества. «Слаб голос мой, но воля не слабеет, Мне легче стало без любви.»

Душа ещё изранена пережитой мукой несозвучности и борьбы за освобождение из плена, ещё «слаб» её голос, но уже воля к жизни, к творчеству, к работе вернулась. И эта воля крепка. Уже мир не замыкается для неё тесным кольцом любовных переживаний:

«Ушла к другим бессонница-сиделка,
Я не томлюсь над серою золой,
И башенных часов кривая стрелка
Смертельной мне не кажется иглой…».
Будто из душного подземелья вышла женщина на свежий, вольный воздух и видит, как мир велик, как прекрасны и разнообразны зовущие голоса жизни вне замкнутого круга «любовных радостей и пыток».

В стихотворении Ахматовой «Я научилась просто, мудро жить» передана радость восприятия самого бытия за узким кругом любви. Уйдя из плена любовного, женщина может снова «слагать стихи», слушать жизнь, творить.

«И если в дверь мою ты постучишься,
Мне, кажется, я даже не услышу»[145].
Плен любви убил любовь. А нет любви, и нет больше власти человека над душой, над личностью другого.

«Как сладко, что не надо Мне больше ревновать…»[146],— вырывается радостная строфа у Ахматовой, говорящая о том, что полный круг освобождения из плена любовного завершён.

«Теперь никто не станет
Свечу до утра жечь…»[147].
С изжитой любовью отошла и вся горечь несозвучия, вся тоска по задушенной «белой птице». И вместо прежнего бунта против «властелина сердца» остаётся к нему лишь тёплая жалость.

«Ты плачешь? Я не сто́ю
Одной слезы твоей»[148].
Оковы плена любви порваны (быть может, не без боли), женщина, носящая в себе «белую птицу», радостно приветствует жизнь, в которой ей при условиях трудового общества заготовлено место для творческого проявления себя, для слияния своих усилий с созидательными усилиями коллектива.

«Ты свободен — я свободна,
Завтра лучше, чем вчера»[149].
Прощаясь с любимым, женщина сознает с гордым чувством удовлетворения:

«А я иду владеть чудесный садом,
Где шелест трав и восклицанье муз…».
Не пустота и одиночество, а работа в «чудесном саду» коллективного творчества жизни ждёт женщину, хлебнувшую из чаши целительного напитка пролетарской идеологии.

Так при современных условиях переходного времени разрешается проблема любви, сотканная из неокрепшего сознания в женщине своей связи с коллективным и из самодовления мужчины, воспитанного в нём буржуазной культурой.

«Дракон» в мужчине, о котором говорится в стихотворении Ахматовой «Путник милый», должен быть побеждён признанием ценности «белой птицы» в каждой женщине, члене трудового коллектива. Надо, чтобы наши товарищи, особенно молодое поколение трудовой молодёжи поняло и знало, что нельзя безнаказанно убивать «белую птицу» в той, которая уже соприкоснулась с жизнью коллектива. «Дракон», уничтожающий «белую птицу», рискует при этом остаться один.

«Значит, уход из плена любви, другими словами, разрыв с любимым — единственное решение современной «загадки любви?»,— спросите вы с тоскою. «Но как же быть, если сердце сильнее?»

Не без боли, не без криков отчаяния, не без глубоких ран сердца разрешается сейчас проблема любви в запутанных условиях перелома культуры. Но уход из плена любви — не единственный исход. Есть и другой, может быть, наиболее трудный для большинства женщин: научить своего товарища по жизни не ранить «белую птицу», а убить в самом себе «дракона».

Если любящему человеку будет ясно, что, кроме круга любви, у женщины есть и другой ценный для неё мир, что не к одному ему протянуты золотые нити её сердца, но что ещё больше нитей привязывают её духовно к жизни коллектива — вашему товарищу по жизни, мой юный друг и соратница, придётся преодолеть своё «самодовление» и перестроить, перевоспитать свою психологию на новый лад пролетарского восприятия мира и жизни. А раз так, ему придётся признать белую птицу в своей подруге.

Вы пишете мне, мой юный друг, что Ахматова особенно близка и дорога вам тем, что она умеет оттенить тонкости чисто женских переживаний. Вы вспоминаете, как болезненно ранят женщину внешняя нежность и забота уже разлюбившего её мужчины.

«Настоящую нежность не спутаешь ни с чем,
Она тиха…»
Вы восхищаетесь стихами Ахматовой, где воспето не достижение счастья, а ликование души от предвкушения приближающейся радости. Да, вы правы, стихотворение Ахматовой

«Просыпаться на рассвете
От того, что радость душит…»
можно считать в передаче этой эмоции классический.

Не спорю с вами, что правдиво схвачена у Ахматовой и чисто женская чёрточка: любовь к красоте существует постольку, поскольку «красота» отразится восхищением в глазах избранника. Нет его, и женщине не нужна и своя красота.

«И туго косы заплела,
Как будто, завтра нужны будут косы…»
Его, избранника сердца, завтра не будет, и «косы завтра не нужны». Всё это правдивые, тонко схваченные Ахматовой штришки женской психологии. Но, мой юный друг, разве зарисовыванием этих привходящих несущественных чёрточек женской души близка вам Ахматова?

Конечно, нет.

Вы любите Ахматову за то, что она стоит за права «белой птицы» и что в её томиках запечатлены трудные поиски пути, ведущего женщину в храм духовно нового человечества.

Заметьте, самые светлые, бодрые и радостные по настроению стихи Ахматовой всегда рисуют нам переживания женщины, когда она стоит одна, вне круга любовных радостей и пыток, когда она просто работает. Полноту радости жизни женщина Ахматовой ощущает не тогда, когда находится в объятиях любимого, а когда она несёт суровый труд, вкладывая крупицу своей энергии в сокровищницу-коллективного творчества. Труд — вот что даёт счастье, говорит нам Ахматова в своём стихотворении «Покинув рощи». С умилением вспоминает она:

«О зимние таинственные дали,
О милый труд и лёгкая усталость…»
Бодрую радость труда дополняет общение с духовно-созвучным товарищем, не избранником сердца, а именно товарищем и другом, общение с которым бодрит и обогащает душу, а не беднит её «приспособлением» к другому.

«Музы ваши близки
Беспечной и пленительной дружбой,
Как девушки, не знавшие любви…»
Вам и вашим товаркам близка и родственна Ахматова именно тем, что воспетая ею женщина уже вышла из крута семейно-брачных интересов, содержание жизни её не замыкается любовью, и в груди она носит уже «белую птицу», но ещё не настолько закалена борьбой, чтоб уметь совмещать творчество, труд, слияние с жизнью коллектива и праздник жизни — любовь. В любви женщина ещё не умеет противиться «дракону», как не научился ещё мужчина ценить в женщине «белую птицу». Но всё чаще выпрямляется женщина, член трудового коллектива, становясь как равная возле своего товарища по жизни, всё чаще бросает она своему недавнему владыке —

«Тебе покорной?
Ты сошёл с ума!..»
Не мужа ищет женщина с «белой птицей» в душе, а товарища по жизни. Чем глубже проникнет в широкие массы идеология рабочего класса, тем меньше места останется для тех конфликтов в любви, о которых поётся в белых томиках Ахматовой. Место «любовного плена» займёт окрылённая радость любви, построенная на обоюдном признании, на товарищеской бережливости друг к другу, на чутком общении созвучных душ.

Буржуазная культура воспитала и укрепила в мужчине «дракона», а в женщине убила «белую птицу». Культура трудового человечества создаёт условия, при которых вместе с самоуничижением женщины исчезнет древнейшая проблема: борьба полов.

«Дракон» исчезнет. Победит «белая птица», творчество каждого и каждой — в недрах коллектива.

1922 — 5/Ⅻ

Дорогу крылатому эросу! (Письмо к трудящейся молодёжи)[150]

Ⅰ. Любовь как социально-психический фактор

Вы спрашиваете меня, мой юный товарищ, какое место пролетарская идеология отводит «любви»? Вас смущает, что сейчас трудовая молодёжь «больше занята любовью и всякими вопросами, связанными с ней», чем большими задачами, которые стоят перед трудовой республикой. Если так (мне издалека судить об этом трудно), то давайте поищем объяснение данному явлению и тогда нам легче будет найти с вами ответ и на первый вопрос: какое место занимает любовь в идеологии рабочего класса?

Не подлежит сомнению, что Советская Россия вступила в новую полосу гражданской войны: революционный фронт перенесён в область борьбы двух идеологий, двух культур — буржуазной и пролетарской. Все нагляднее несовместимость этих двух идеологий, всё острее противопоставление двух в корне различных культур.

Вместе с победой коммунистических принципов и идеалов в области политики и экономики неизбежно должна совершиться и революция в мировоззрении, в чувствах, в строе души трудового человечества. Уже сейчас намечается новое отношение к жизни, к обществу, к труду, к искусству, к «правилам жизни» (т. е. к морали). В правила жизни, как составная часть, входят взаимоотношения полов. Революция на духовном фронте завершает великий сдвиг в мышлении человечества, вызванный пятилетним существованием трудовой республики.

Но чем острее борьба двух идеологий, чем больше областей она захватывает, тем неизбежнее встают перед человечеством всё новые и новые «загадки жизни», проблемы, на которые удовлетворительный ответ может дать только идеология рабочего класса.

К числу таких проблем относится и затронутый вами вопрос — «загадка любви», другими словами, вопрос взаимоотношений полов — загадка старая, как само человеческое общество. На разных ступенях своего исторического развития человечество по-разному подходило к её разрешению. «Загадка» остаётся, ключи меняются. Эти ключи зависят от эпохи, от класса, от «духа времени» (культуры).

Недавно у нас в России, в годы обострённой гражданской войны и борьбы с разрухой, эта загадка мало кого занимала. Другие чувства, другие более действенные страсти и переживания владели трудовым человечеством. Кто в те годы стал бы серьёзно считаться с любовными огорчениями и муками, когда за плечами каждого караулила безглазая смерть, когда в