КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Знамение. Трилогия (СИ) (fb2)


Настройки текста:



Пролог

Плоский телевизор, подвешенный на стене в гостиной нашей крохотной, но уютной квартиры на двенадцатом этаже добротного жилого комплекса, показывает новости. На экране около десятка людей суетятся вокруг трех космонавтов в белых скафандрах. Они только что приземлились на обожженной дочерна металлической капсуле, валяющейся неподалеку, словно пустая пивная банка. Ветер настойчиво теребит белую ткань парашюта, на котором капсула спустилась из космоса. Прямиком с зависшей на орбите международной космической станции.

Один из космонавтов откидывается на спину и устало улыбается в камеру. Он снимает шлем, подшлемник и с наслаждением вдыхает прохладный воздух казахстанской степи. Его мокрое от пота лицо — на весь экран. Внезапно улыбка сменяется гримасой напряжения. Мужчина тяжело кашляет. Люди вокруг него озабоченно машут в сторону руками. Подбегает бригада медиков. Я замечаю в нижнем углу экрана телевизора дату трансляции новости — 15 мая 2020 года.

Картинка меняется. Еще один новостной репортаж. Я вижу журналиста, молодую деловитую девушку в накинутом на плечи белом халате. Она вещает из приемной больницы.

— … состояние нашего космонавта Бакира Токтарова остается стабильным. Врачи центральной клинической больницы города Алматы делают все возможное, чтобы прояснить диагноз заболевания. По предварительным данным, которые мы получили от представителей больницы, космонавт может страдать от острого бронхита, вызванного перепадами температур на космической станции и снижением иммунитета от воздействия солнечной радиации. Мы будет держать вас в курсе…

Краем глаза я замечаю дату — 17 мая 2020 года.

Следующая новость. Та же девушка — репортер. Рядом с ней стоит долговязый худой мужчина в белом халате. Он то и дело проводит рукой по влажному от выступающего пота лбу. Мужчина заметно нервничает.

— Пожалуйста, сообщите зрителям канала КТК, имеются ли изменения в состоянии пациента? И был ли поставлен окончательный диагноз? — задает вопрос девушка.

— Ммм…, состояние пациента вызывает у нас тревогу. Были выявлены новые симптомы, которые требуют дополнительного изучения и анализов…

— О каких симптомах идет речь? — перебивает врача девушка.

— Ммм…, - мужчина растерянно смотрит в объектив камеры, снимает очки и трет покрасневшую переносицу, — неудержимый кашель, температура, потливость и головные боли у пациента прошли. Теперь мы имеем дело с симптомами другого рода: с сыпью, диареей и рвотой, весьма нетипичными для предполагаемого диагноза. Мы отправили пробы для анализов дерматологам и аллергологам республиканской клинической больницы в столице. У них есть нужное оборудование. Они проведут свои исследования и сообщат нам о них в ближайшее время. Пока результаты анализов не готовы, мне трудно говорить определенно…

— В обществе есть мнение, что Бакир Токтаров мог заразиться новым видом вируса, привезенным на землю из космоса, и еще не известным науке. Как вы относитесь к подобным слухам?

— Это вряд ли, — нервно смеется мужчина, — ерунда и домыслы. Нам нужно еще время, чтобы хорошо во всем разобраться. Я уверен, что со дня на день у нас будет полная картина заболевания и с этими слухами будет покончено. Мы также связываемся с врачами в Хьюстоне и Пекине, куда были отправлены два других космонавта, у которых были выявлены аналогичные симптомы. Они обещали предоставить нам результаты своих исследований, как только они будут готовы…

Его речь запинается. Мужчина притрагивается к губам, слегка кашляет, прочищает горло. Потом кашляет снова и снова, пока кашель не скручивает его пополам. Лицо врача при этом краснеет от напряжения, а глаза наливаются кровью. Перед тем, как передача прервалась, я замечаю дату трансляции — 30 мая 2020 года.

Картинка на телевизоре схлопывается и снова оживает. Опять новости. Я сразу обращаю внимание на нижний левый угол экрана — 2 июня 2020 года.

На экране — знакомая репортерша. Она стоит у широких стеклянных дверей в большое здание. Я знаю, что это та же больница, что и в предыдущих выпусках новостей. Лицо девушки наполовину закрыто медицинской маской. За ее спиной из дверей непрерывным потоком выходят люди. На лице каждого из них такая же белая с зеленым маска. Несмотря на полузакрытые лица, я замечаю, что люди напуганы. Страх виден в их глазах и по тому, с какой почти панической торопливостью они покидают здание клиники.

Репортерша смотрит в камеру. Она говорит, но так как нижняя часть ее лица скрыта маской, кажется, что это голос другого человека за кадром, а девушка лишь молча стоит перед камерой.

— … после того, как у пятерых врачей и медсестер, работавших в отделении интенсивной терапии, где проходил лечение заболевший космонавт, были выявлены похожие с пациентом симптомы, в отделении был объявлен карантин. По нашим данным, все заболевшие оставлены на лечение и врачебный мониторинг в том же отделении. К сожалению, все наши попытки связаться с администрацией клиники не увенчались успехом. Мы обратились к городским властям за комментариями, но они отказались от интервью. Как вы видите за моей спиной, несмотря на то, что карантин был объявлен только в одном отделении, персонал и пациенты всей клиники покидают территорию больничного комплекса. Давайте попробуем поговорить с кем-либо из них…

Репортер поворачивается к дверям, выискивая глазами нужного человека.

— Здравствуйте. Вы не будете против ответить на несколько вопросов для зрителей КТК? — обращается она к торопливо семенящей по ступеням женщине. Она волочит за собой девочку лет четырех. У девочки в правой руке болтается снятая с лица повязка. Она тянется к репортерше и с интересом смотрит в камеру.

— Нет! Нет!!! — испуганно отстраняется от журналиста женщина, резко дергая девочку за руку, — не волочись! Быстрее! — командует она дочери. Обернувшись назад, она замечает, что девочка держит повязку в руках. Женщина замирает. Ее глаза над маской расширяются. — Не снимай это!!! Не снимай!!! Одень обратно!!! — кричит она, выхватывает маску из рук дочери и крепко завязывает ее на голове девочки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Репортерша поворачивается в другую сторону и направляется к только вышедшему через двери худощавому мужчине в больничной рубашке. В отличие от остальных — он без маски и никуда не бежит, а спокойно останавливается у края крыльца и неторопливо закуривает. Широкая саркастичная улыбка расплывается на его смуглом, изрезанном глубокими морщинами лице.

— Здравствуйте! Вы не будете против ответить на несколько вопросов для зрителей КТК? — задает вопрос журналист.

— Ничего не имею против, — глухим басом отвечает мужчина, выдыхая сигаретный дым из ноздрей.

— Вы пациент больницы?

— Да. Из хирургии.

— Вы можете с нами поделиться, что происходит в клинике?

— Могу, — отвечает он, плотоядно осматривая стройную фигуру девушки.

— По нашим сведениям, все пациенты и персонал покидают комплекс из страха заразиться неким неизвестным вирусом, которого называют «космическим». Что вы можете сказать по этому поводу? Это правда? — затараторила вопросами репортер.

— Это правда, красавица! Народ перепугался. Все в моем отделении разъезжаются кто куда. К вечеру, думаю, никого не останется. Говорят, что врачи заразились. Всех держат в карантине. Но это не помогло. Слышал, что и в других отделениях люди тоже стали кашлять, — неторопливо, растягивая гласные ответил тот.

— А вы не боитесь заразиться?

— Нет. Я уже ничего не боюсь. Я онкологический и мне терять нечего. Да и идти тоже некуда. Останусь тут. Посмотрю своими глазами, чем все закончится.

— А что вы слышали о заболевших?

— Ну… может это слухи, но в больнице говорят, что все началось с того космонавта. Вроде как он заразил врачей, а потом врачи заразили больных. Еще говорят, что космонавт этот покрылся сыпью и волосы его выпали. А потом он вовсе впал в кому…

Интервью прерывается нарастающими звуками сирен. Камера поворачивается в сторону автомобильной парковки возле главного входа в клинику. От дороги к больнице поворачивает череда автомобилей: выкрашенный в зеленое военный грузовик с тентом, сопровождаемый нескольким полицейскими легковушками. Автомобили на большой скорости преодолевают несколько десятков метров по территории парковки и останавливаются у главных ворот комплекса. Из грузовика, словно попкорн из сковородки, выпрыгивают люди в камуфляже и оружием наперевес. На лице каждого бойца — противогаз.

— Выключите камеру, — на мгновение в кадре показывается высокий мужчина в черном костюме. Трансляция тут же прерывается.

Телевизор снова оживает. Аккуратно причесанная девушка — диктор вещает из броско оформленной студии. На ее лице — повязка. Внизу экрана — 14 июня 2020 года.

Она ловко чеканит слова, нанизывая их в складные предложения.

— Теперь уже никто не сомневается, что мы имеет дело с неизвестным пока науке видом вируса, привезенным с международной космической станции. В настоящее время все ведущие лаборатории мира усиленно занимается его изучением и поиском вакцины. Но для этого понадобится время. По данным властей, зараженных в городе Алматы насчитывается от пятнадцати до тридцати тысяч. Многие специалисты сомневаются в верности таких цифр. Ими называются цифры в пятьдесят и даже семьдесят тысяч. По их мнению, число зараженных растет каждый день в геометрической прогрессии, и мы имеем дело с крупномасштабной эпидемией, быстро распространяющейся по всей республике. Наши корреспонденты из других регионов Казахстана сообщают о похожих заболевших в Шымкенте, Кызылорде, Караганде, Астане и Атырау. По сведениям, полученным от CNN и ССTV, аналогичные вспышки заболеваний зафиксированы в США и Китае, то есть в тех странах, куда были отправлены двое других космонавтов с того злополучного полета. С сожалением сообщаем, что и редакция КТК не избежала последствий эпидемии. Наш специальный корреспондент, Мирослава Корчевская, проводившая репортаж из клиники, где был размещен Бакир Токтаров, стала одной из жертв так называемого «космического вируса». Мы держим постоянную связь с ее родными и надеемся на ее скорейшее выздоровление.

Диктор поправляет на глазах очки и выдерживает паузу.

— Сегодня в редакцию поступило официальное сообщение Министерства по чрезвычайным ситуациям, которое мы уполномочены распространить. Каждый, кто чувствует следующие симптомы: повышенную температуру, кашель, потливость и головную боль, тому необходимо немедленно обратиться в ближайшее медицинское отделение для направления в карантин, где будет оказана неотложная помощь и обеспечено наблюдение. Также министерство рекомендует гражданам оставаться в домах и без веских причин не выходить на улицу и места скопления людей. Для защиты от вируса рекомендуется носить повязки и не контактировать с зараженными. Предприятиям предписано распустить работников и позволить им остаться в домах проживания. Все государственные учреждения, организации образования и муниципальные заведения будут закрыты начиная с завтрашнего дня вплоть до дополнительного уведомления…

Девушка наклоняет голову, прислушиваясь к сообщению в наушнике, скрытом за ухом. На невозмутимым лице ведущей проходит рябь недоверия и изумления.

— Только что мы получили весьма неоднозначное сообщение о том, что произошли изменения в состоянии Бакира Токтарова… Я не совсем понимаю, о чем может идти речь, и заранее прошу прощения за возможное недоразумение…, но как следует из полученной информации, пациент вышел из комы и…, я повторяю, что это, скорее всего, недопонимание и недоразумение… Вышел из комы и… напал на медиков. Предварительно в результате укусов пациента, повлекших разрыв глотки и брюшной полости, погибли трое врачей и две медицинские сестры. Также от рук…, вернее зубов… Токтарова погибли двое военных, охранявших отделение. Пациент прорвался через карантин и в настоящее время его местонахождение неизвестно… Внешность Токтарова претерпела изменения. По сведениям очевидцев, он полностью лишился волосяного покрова на голове, его кожа приобрела белесый оттенок, и он передвигался на четвереньках…

Сигнал прерывается. Белый шум. Я смотрю в экран и жду продолжения. Через мгновения экран оживает.

Снова та же девушка — диктор из предыдущих новостей. Знакомая студия. Метка — 29 июня 2020 года. На этот раз девушка не кажется аккуратной и уверенной. Ее правильно поставленный голос срывается. Она напугана. Я вижу страх в ее глазах поверх маски. Студия теперь выглядит заброшенной. Телевизионные панели позади ведущей отключены. Неоновая подсветка широкого изогнутого стола нервно моргает и гаснет.

— Наш канал уполномочен сообщить, что по решению правительства в стране вводится чрезвычайное положение и круглосуточный комендантский час. Всем гражданам следует сохранять спокойствие, оставаться в домах и ждать прибытия помощи. Эпидемия находится под контролем служб чрезвычайного реагирования и гражданам предписывается…, - девушка запинается, берет в руки лист бумаги, с которого читает текст, комкает и бросает в сторону.

— Какой бред!!! — выкрикивает она, — я не буду читать это, — она смотрит куда-то за камеру.

— Дорогие казахстанцы, — продолжает она после паузы, — очевидно, что эпидемия так называемого «космического вируса» захлестнула всю страну. Даже не страну, весь мир. Вы все об этом знаете. Достаточно взглянуть в окно. Я не буду тешить вас надеждами. Просто скажу — спасайтесь сами. Никто нам не поможет! Правительство капитулировало и разбежалось. Никто не предпринимает никаких мер по борьбе с эпидемией. Теперь каждый сам за себя. Все что ясно на данный момент, так это то, что вирус передается воздушно-капельным путем, а также через кровь. Первые симптомы заболевания похожи на обычную простуду: кашель, температура, потливость. Приблизительно через две недели после инфицирования указанные симптомы полностью прекращаются и появляются другие: ярко выраженное раздражение кожи, диарея и рвота. Также инфицированные лишаются всего волосяного покрова, кожа приобретает белесый, даже прозрачный вид, они бредят, перестают реагировать на внешние раздражители, а после впадают в кому. Приблизительно через две недели после погружения в кому, зараженные приходят в себя. После пробуждения инфицированные теряют какую-либо человеческую идентификацию, становятся крайне агрессивны и опасны для окружающих. Передвигаются они четвереньках. При этом, они обладают невероятной силой и быстротой в движениях. Если кто-то из ваших близких заражен, то вам следует немедленно прекратить любые с ними контракты, тем более на последней стадии инфицирования… Это может звучать жестоко, но для того чтобы выжить, вам возможно придется избавиться от инфицированных… В любом случае оставайтесь дома и никого не впускайте. Запасайтесь пропитанием и водой. И да поможет нам бог…

Сигнал прерывается. Я лежу на диване и продолжаю непонимающе смотреть на черный экран потухшего телевизора. Потом я перевожу взгляд на двух крошек-дочурок, пяти и трех лет. Они играют в куклы на ковре, расстеленном между зоной кухни и гостинной, и теперь обе вопросительно смотрят на меня. Потом я ловлю взгляд супруги. Она занимается ужином и также обернулась в мою сторону. Ее лоб пересекли ряды озабоченных складок, а руки с мокрыми овощами замерли в воздухе. Стало так тихо, что я кажется слышал, как капли воды срывались с помидоров и тяжело падали на кафель. Подкоркой сознания, самыми кончиками волос на руках я ощущал приближение чего-то жуткого. И совершенно необратимого, словно волну разрушительного цунами, накатывающую на тропический остров. А я со своей крохотной семьей стою на прекрасном песчаном пляже, возле цветастого лежака и широкого зонта, в руках — пинаколада и крем от солнечного ожога. И смотрю в темнеющий океан, который накатывается на нас огромной стеной. Бежать некуда и поздно. Оставалось только оцепенело смотреть ее стремительное приближение.

И тут я слышу, как откуда-то снизу за окном, тишину, словно хрустальный бокал, разбивает истеричный женский визг и странный скрипящий вопль, вибрация от которого неприятным эхом отдается в ушах. Я, словно встревоженная пружина, поднимаюсь со своего места, подхватываю на руки притихших девочек и направляюсь к супруге.

Окно

— Что это? — испуганно спрашивает меня она, всматриваясь в черный квадрат окна.

Я ничего не отвечаю. Подхожу и встаю рядом. Девочки тесно прижимаются ко мне и чувствую их сладкое от конфет дыхание и ощущаю биение их крохотных сердец. Мы вглядывается в очертания ночного города, вплотную прислонившись к кухонному шкафу, чтобы быть поближе к окну.

Наша квартира — на самом верхнем этаже жилой высотки, а окно кухни расположено на торце здания, из которого открывается широкий обзор на новую часть города с десятками кварталов строящихся и уже заселенных зданий. Мне подобный вид нравится. Он мне напоминает о старой мечте жить где-нибудь на Манхеттане, в Гонг-Конге или Дубай. В одном из небоскребов на высоком этаже и вечерами наблюдать за переливом мириадов огней у подножия своего убежища, чувствуя себя посреди пульсирующего океана людской жизни. Но супруга на такой вид ворчит и жалуется, что не любит смотреть, пока готовит еду, на копошащихся на огромной стройке внизу строителей и унылую вереницу их жилых вагончиков. Но теперь такой обзор позволяет нам рассмотреть, что происходит в городе.

По началу мы ничего особенного не замечаем. Привычный ночной пейзаж городского муравейника, череда огоньков от машин по широкой шоссе, обрамляющей городскую окраину и уходящей далеко на восток по направлению к аэропорту.

Но тут, сразу внизу, под нашим окном, мы замечаем, что заставленную автомобильную парковку пересекает большой светлый внедорожник с включенными фарами. Он едет намного быстрее, чем разрешено передвигаться по территории нашего жилого комплекса. Даже быстрее, чем обычные лихачи, распугивающие тревожных мам с детскими колясками.

Машина проскакивает мимо ряда мусорных контейнеров, подняв в воздух пару пустых пластиковых пакетов, и пролетает под высоким фонарем, свет которого позволяет разглядеть, что за лобовое стекло внедорожника зацепилось какое-то существо. Вроде человека без одежды… Или животного? Собаки? Обезьяны…?

В моем сознании я немедленно связываю это существо с новостями по телевизору и вспоминаю слова дикторши «…лишаются волосяного покрова…, кожа приобретает белесый вид…, после пробуждения теряют человеческую идентификацию…, становятся крайне агрессивны и опасны…, передвигаются на четвереньках…, обладают невероятной силой и быстротой…».

Приглядевшись я замечаю, что существо в яростных конвульсиях бьется в лобовое стекло, пытаясь прорваться внутрь салона. Автомобиль продолжает движение и через несколько метров на полном ходу врезается в припаркованный седан, отбросив существо далеко на асфальт. Седан по инерции касается соседнего автомобиля и оба разражаются обиженным ревом сигнализации.

Через мгновение водительская дверь внедорожника открывается и наружу выходит женщина. Она шатающейся походкой обходит свой автомобиль и подходит ближе к лежащему существу. Даже с высоты двенадцатого этажа я замечаю, что женщина испугана. Ее тело трясется, а голова покачивается из стороны в сторону, словно она не может поверить своим глазам.

Внезапно женщина дергается и кидается обратно к машине. Существо на асфальте поднимает безволосую голову, рывком встает на нижние конечности и издает знакомый скрипящий вопль. Женщина успевает скрыться в автомобиле и захлопнуть за собой дверь, прямо перед тем тем, как существо снова накидывается на внедорожник, а потом лбом и всеми четырьмя конечностями пытается раздолбать стекло и добраться до жертвы.

Мы в оцепенении наблюдаем за разворачивающейся внизу драмой и молчим. Рука супруги крепко охватывает мою и сильно сжимает. Краем глаза я отмечаю, что ее лицо бледнеет, а губы искривляются в гримасе ужаса.

Тишину прерывает старшая дочь.

— Папа! Кто это?!! Кто это, папа?!! Почему дядя хочет обидеть тетю? — высоким взволнованным детским голосом спрашивает она.

Я ничего не нахожу в ответ и продолжаю смотреть вниз, наблюдая как лобовое стекло, наконец, поддается под натиском животного и разбивается вдребезги, позволяя тому ворваться в салон внедорожника. Автомобиль раскачивается. Ночь раздирает безумный агонизирующий женский крик, сливающийся по тональности с ревом автомобильных сигнализаций, на который я, наконец, реагирую. Почти бессознательно. Каким-то нелепым и бессмысленным образом. Я отпускаю детей с рук и трясясь от страха и негодования, забираюсь ногами на кухонный шкаф, не обращая внимания на протесты супруги, открываю настежь окно и всей силой легких не своим голосом выкрикиваю вниз.

— Отвали-и-и от не-е-е-е-ё!!! Уро-о-о-о-о-од!!!!!!!!

Мой выкрик зычным эхом отдается по всей округе, пересилив сирену сигнализаций. Внедорожник внизу замирает и через секунду из него выбирается то серое существо. Оно одним ловким пружинистым движением взрослой гориллы запрыгает на крышу автомобиля и задирает голову вверх. По направлению к моему окну. С высоты моей квартиры я отчетливо вижу его злобную звериную морду, перепачканную красным, кровью несчастной жертвы. Пара сверлящих темноту желтых глаз свирепо смотрят на меня. Прямо мне в глаза!!!

Осознав, что я натворил, я в страхе закрываю окно, спрыгивая со шкафа на пол и с сожалением смотрю в глаза своей супруге.

— Зачем? — трагичным шепотом спрашивает она, протягивая руки к детям.

В ответ я лишь растерянно пожимаю плечами.

И принимаясь лихорадочно размышлять. В голове с бешеной скоростью проносятся вопросы, сомнения, образы, варианты, предположения, сожаления:

— закрыта ли входная дверь?

— прочны ли окна?

— а стекла?

— фрамуги лоджии в детской?

— ручка закрытия окна в спальной сломана и держится на скотче (как же так?!! надо было давно вызвать мастера);

— нет, то существо не сможет забраться на наш двенадцатый этаж, слишком высоко;

— а если оно пойдет через подъезд? Но ведь оно — просто тупое животное? Как оно догадается куда заходить и в какую дверь ломится?

— тупое животное? А вдруг нет? Откуда ты знаешь? Это инфицированный человек. Но все же человек!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- «…после пробуждения теряют человеческую идентификацию… становятся крайне агрессивны и опасны…».

- «…теряют человеческую идентификацию…». Что это значит?

— хорошо. Дверь. Входная чертова дверь! Самое слабое звено! Она из дешевой жести китайского производителя, установленная застройщиком, которую мы так и не поменяли на более надежную. Мы живем в этой квартире уже третий год и я мог бы в любое время заменить ее. Сколько раз я выкидывал рекламные объявления «надежные двери со скидкой», «защитите свой дом и спите спокойно», «от заказа до установки — пять часов». И дело было даже не в деньгах. Просто лень. Идиот!!!

— что я могу использовать в качестве оружия. Швабру? Она прислонена к задней стенке в ванной комнате;

— Тяжелый гаечный ключ? Он упакован в набор «сделай сам» вместе с кучей других инструментов, который я храню в шкафу слева от входной двери;

— Не пойдет. Все не то…;

— Мама! Она далеко! На другой стороне страны. В трех тысячах километрах от нас. Что будет ней, если она окажется в подобной ситуации?

— А друзья? Коллеги с работы? Завтра на работу… Какая на хрен работа?!!

Продолжая размышлять, я решаюсь снова забраться на кухонный шкаф и взглянуть вниз. То, что я там увидел заставило мое сердце замереть, а после заколотится в бешеном ритме. То существо ловкими прыжками, цепляется от карниза одного окна к другому, забирается по отвесной стене нашего двенадцатиэтажного здания.

И еще! Я заметил, что со стороны пустыря за мусорными контейнерами перед большой стройкой к нам стремительно приближаются еще несколько серых пятен, отчетливо видимых в свете вышедшей из-за туч луны. И вот они подбегают совсем близко, так что я могу отчетливо разглядеть их бегущие на четвереньках, словно собаки, обнаженные и безволосые фигуры. Они легко перепрыгивают через контейнеры, на мгновение останавливаются, задирают морды вверх, обращая ко мне свои жуткие желтые глаза, а потом кидаются на стену моего дома, цепляясь за карниз окна и следуя за первым. Который уже где-то на уровне пятого или шестого этажа.

— Что там?!! Что?!! Он там?!! Он нас достанет?!! Да?!! Да?!! — кричит супруга и я слышу истерические нотки в ее выкрике.

Я бросаюсь обратно в комнату. Несколько секунд в нерешительности смотрю по сторонам. Супруга хватает меня за обе руки и смотрит прямо в глаза, продолжая повторять и повторять свои вопросы.

— Да. Прячьтесь с детьми в ванной и запритесь, — упавшим, трясущимся от волнения и страха голосом отвечаю я.

— Как?!! Не-е-е-е-е-т!!!!! - она начинает плакать, бросается к детям, собирает их в руках, потом отпускает, кидается то в одну сторону, то в другую. Она — в панике!

Я же рывком хватаю всех за руки и бросаю в ванную комнату. Потом включаю там свет и громко захлопываю за ними дверь.

— Оружие! Оружие!!! Что мне использовать?!! Что же делать?!! — бормочу я себе под нос, ощущая, что трясусь всем телом. Вспотевшие руки беспомощно сжимаются. Спазм сковывает горло. Волосы на затылке поднимаются.

Мой взгляд падает на раковину, где супруга оставила большой кухонный нож. Я немедленно хватаю его и крепко сжимаю в кулаке. Замираю, весь внутренне сжавшись и приготовившись. Смотрю в окно, не моргая.

Я — статуя воина перед сражением.

Я — спартанец перед битвой на Фермопилах.

Я — несчастный глупец, вооруженный кухонным ножом против толпы жутких зверей.

Я — муж и отец.

Я — это все что есть между монстрами, пробирающимися в мой дом, и хрупкой девушкой с двумя крохотными детьми в ванной комнате.

Я — последняя надежда!

Я — должен защитить!!!

Секунда проходит за секундой. Окно остается нетронутым. Тишина. Абсолютная тишина! Только оглушительно громко капает вода из крана. Словно весь мир занял свои места в грандиозном колизее, замер в ожидании и смотрит на меня, ожидая финальной развязки.

И тут я слышу шум. Замечаю серу лапу, цепляющуюся за край окна. Мерзкое животное подтягивается снизу и устраивается на внешнем карнизе. Теперь я могу вблизи рассмотреть его. Существо внешне похоже на человека. Голова, туловище, пара рук и ног. Но, несмотря на такое сходство, человеком оно уже не было. У него почти прозрачная серая кожа, через которую просвечивают мышцы и кости. Оголенный череп в синих разводах вен. Оскаленная крысиная морда. Искривленый, вымазанный кровью рот. И жуткие желтые глаза, источающие лютую ненависть.

Зверь смотрит на меня и часто и тяжело дышит. В двух метрах от меня. Нас отделяет лишь тонкое стекло. В моей голове уже нет никаких мыслей. Полное и глухое оцепенение.

Я — статуя древнегреческого бога, обреченного на погибель.

Я — таракан, которого вот-вот прихлопнет огромная нога гигантского слона.

Я — песчинка в бушующем урагане.

Чудовище не двигается и продолжает смотреть на меня, и мне приходит в голову предательски трусливая мысль, что, может быть, он не станет нас трогать и уйдет.

Но стоило мне так подумать, как существо поднимает морду вверх, завывает своим оглушительным скрипящим воем и ударяет лбом в стекло.

Еще и еще.

Еще и еще!!!

Стекло и рама трещат, но держатся. Хотя я помню, что случилось с лобовым стеклом той несчастной женщины на белом внедорожнике.

Удар!

УДАР!!

Еще УДАР!!!

Теперь к ним добавляются удары длинных жилистых рук.

Я думаю, может быть, мне стоит резко открыть окно и скинуть монстра вниз одним уверенным ударом.

Но не решаюсь.

Наконец стекло не выдерживает и трескается. Все больше и больше, пока не появляется дыра. Стекла сыпятся внутрь, осколки режут руки животного, но он и не думает останавливаться.

Я — глоток чистого воздуха в газовой камере!

Я — полевой цветок перед ножом косильщика!

Я — последний кусочек пирога для идущего на казнь!

Я жду!

Я готов!!!

Давай!!!!

Позади раздается треск. Я готовился встретить врага из кухонного окна. Но видимо остальные звери подошли ко мне через тыл, проникая в квартиру через детскую, которая выходит на остекленную широкими окнами лоджию.

Я медленно отхожу на середину комнаты и смотрю вглубь детской, убедившись, что мои подозрения оправдались. Трое таких же чудовищ раздирали стекла лоджии. Один успевает пробраться внутрь и принимается за окно двери.

Раз, два, три, четыре, пять,

Хочешь в прятки поиграть?

Я глаза закрою быстро

До пяти считаю чисто,

А потом пойду к тебе,

Метку сделаю себе:

Где ходил, за кем, когда?

Кому он нужен иль нужна?

Будут ли искать тебя

Иль забудут навсегда?

Первый уже внутри. Он прыгает на пол кухни и готовится к следующему прыжку. Прямо на меня. Остальные тоже пробираются через обломки дверей и окон балкона в детской.

Еще секунда!

Еще чуть-чуть…

И все будет кончено…

Я зажмуриваю глаза… и…

просыпаюсь…

Средний палец

Я — в своей кровати. Рядом спит супруга. Между нами, широко раскинув руки и ноги, храпит старшая дочь. У ног, найдя уголок и скомкав одеяло под живот, сопит во сне младшая.

Проснулся я сразу, резко, без обычной утренней сонливости. Я моргаю глазами, осматриваюсь, пытаясь в полной мере осознать себя в новом пространстве. Белый потолок. Тишина. За окном занимается рассвет, освещая небо первыми розовыми лучами.

Тело неприятно холодит утренний бриз из полуоткрытого окна. А я весь мокрый от пота. Перед глазами все еще стоит картина из сна, как на нас нападают чудовища, а в ушах звенит от грохота ломающихся окон и разбивающихся вдребезги стекол. Именно в этой квартире. Именно тут….

Я вспоминаю свой ночной кошмар и восстанавливаю все в мельчайших подробностях. Удивительно точно и ярко картинки всплывают в моей памяти. Как будто и не сон это был, а реальность. Я никогда не видел подобных снов. Ярких и неотличимых от яви. Совсем никогда за свою сорокалетнюю жизнь.

Какие угодно, но только не такие. Даже когда сильно уставал и испытывал сильные волнения. Даже в детстве, когда летал, когда рос. Или в подростковом возрасте с первыми эротическими снами. Этот ночной кошмар был совершенно другим. Он был пугающе настоящим.

Может быть схожу с ума. Говорят же, что цветные сны видят только шизофреники. А мой сон был без сомнения цветной! Еще какой цветной!!! Супер-дупер 5Д IMAX с погружением в виртуальную реальность.

Я нашариваю на прикроватной тумбочке айфон и проверяю время.

7.15 утра. 15 мая 2019 года.

15 мая… 2019 года….

Эти цифры вспыхивают в моем сознании. Они что-то значат. Что-то очень важное. 15 мая. 2019 года.

Я пытаюсь понять почему. Что же есть такое важное в этих цифрах…?

И тут меня настигает озарение и я вспоминаю первый телевизионный репортаж, который я смотрел по телевизору во сне. Степь. Космонавты. Мокрое от пота лицо. Кашель. И дата — 15 мая 2020 года. Да-да!!! Именно!!! Ровно через год с сегодняшнего дня!

Какое странное совпадение. Какой странный кошмар…

Я осторожно встаю с кровати, чтобы не разбудить родных и решаю записать свой сон на бумагу, пока все хорошо помнил. И каким-то наитием я понимаю, что это очень важно — все точно записать. Каждую деталь. Каждую мелочь. Тем более эти даты… Да…, даты… Они — самые важные!

Несколько минут я мечусь по квартире в поисках бумаги и ручки и невольно в страхе осматриваясь. На то самое кухонное окно, которое сейчас стояло целое и невредимое, с видом на ту самую стройку, парковку, мусорные баки и на раскинувшееся позади застраиваемые улицы. На детскую комнату с лоджией. На игрушки выставленные в ряд на неиспользуемой девочками кровати. На надувного ослика, прислонившегося к двери. На россыпь прилепленных к стене флуоресцентных звездочек. На маленький детский шкаф с аккуратно сложенной одеждой (сколько усилий мне требовалось, чтобы добиться от детей такого порядка!)

Странно. Все очень странно…

Чистый лист бумаги нашелся среди кипы детских раскрашек, а ручку я заменил красным карандашом. Все равно. Нужно как можно быстрее все записать. И стремительным неряшливым почерком я восстановил весь свой ночной сон, почти без промедления и пауз, словно рука моя двигалась без участия сознания, движимая какой-то неведомой силой. Про репортажи, космонавтов, больницу и эпидемию. Про симптомы заражения, кашель, температуру, потливость. Про две недели после которых начинались раздражение кожи, диарея, рвота, потеря волос и кома. И еще через две недели — пробуждение в облике зверя. И про то, что в итоге надежда была только на самих себя…

Закончив с делом, я устало выдохнул, встревоженный и испуганный, но все же с облегчением, что смог сделать важное дело.

Потом я вернулся в кровать, сжимая в руках исписанный листок бумаги. До времени, когда нужно идти на работу оставался час и можно было поспать минут тридцать. Я вытягиваю под одеялом ноги, ощущая, как меня накрывает волна щемящего чувства любви к семье. И страха, что я я не смогу защитить их от того, что может произойти. От того, что было в моем ночном кошмаре.

И какое-то мерзкое чувство тяжелого предчувствия чугунной плитой оседает внутри моего живота, заставляя руку судорожно сжимать исписанный клочок бумаги.

Я смотрю на своих родных. На супругу — молодую девушку двадцати шести лет: хрупкую, нежную, тонкую. Которая имела неосторожность, будучи юной девятнадцатилетней студенткой, семь лет назад выйти за меня замуж, за мужика на тринадцать лет старше, который успешно загрузил ее тяготами и невзгодами семейной жизни, к которым она была не готова. Она спит на самом краю кровати, предоставив больше места девочкам, укрывшись в маленькое детское одеяло. Ее рот смешно открыт. Вена на изящной тонкой шее едва заметно пульсирует. Кожа на лице будто светится изнутри. Она — красивая и беззащитная. Я бесконечно люблю ее.

Мой взгляд переходит на детей. Двух спящих девочек трех и пяти лет. Моих птичек. Мои кошечек. Моих пончиков! Я осторожно глажу их крохотные розовые ножки, мягкие, словно резиновые, пальчики на руках, провожу пальцем по курносым носикам.

И стоило мне вспомнить сцену из кошмара, как я ничего не смог придумать лучшего, как запихать их в ванную комнату в нелепой попытке спасти от монстров, как пульс мой бьется быстрее, а на лбу выступает испарина.

На глазах наворачивается влага от бессильной злобы и обиды, перемешанной с тревогой и страхом. Я снова и снова прокручиваю свой сон от начала и до конца, пытаясь понять его значение. Пока не прихожу к выводу что он значит ровно то, чем являлся. Предзнаменованием! Предсказанием! Знамением! Я должен его услышать и обязан подготовиться к тому, о чем он предупреждает. И на это, по странному стечению обстоятельств, есть ровно год!

Пусть это безумие, нелепость, паранойя. Мне плевать! Если так, то хорошо, пусть я буду безумцем и параноиком, как те сумасшедшие сектанты, вечно готовящиеся к концу света, который никогда не наступает. Но если есть хоть один шанс из миллиона, что это был пророческий сон, то я должен быть готов. Я не имею права бездействовать. Я должен защитить свою семью. Я не могу позволить кому-либо разбить вдребезги мое счастье и растоптать мою жизнь!!! В моих руках будет далеко не кухонный нож, если (когда) настанет час икс, то врата в мое королевство будет охранять далеко не дешевая китайская дверь. Не на того напали, fuckers!!!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я — древнегреческий воин на страже своего полиса.

Я — зеленый оазис в выжженной солнцем пустыне.

Я — ноев ковчег, спасающий человечество!

Я — нагло торчащий средний палец на руке об который вы все споткнетесь!!! И выкусите!!! ВОТ!!!

Поезд

Рабочая неделя началась, как обычно. И к среде волнения той ночи начали терять свою изначальную остроту. Я помнил про обещание, данное себе в то утро, начать подготовку к часу ИКС. Про хрупкие окна, дешевую китайскую дверь, оружие… И несколько раз брал в руки исписанный красным карандашом лист бумаги, прочитывая неровные нервные строки.

Но в свете дня, находясь в офисе, болтая с коллегами за чашкой кофе, просматривая ленты социальных сетей и новостных порталов, листая бесконечный watsapp чат бывших сокурсников, пытающихся организовать встречу выпускников, управляя автомобилем по знакомым городским улицам, покупая продукты в местном супермаркете, в общем, проживая рутину жизни обыкновенного работающего горожанина, идея о том, что мне нужно готовиться к глобальному апокалипсису казалась все более и более невероятной и нелепой.

К концу недели я совершенно растерял свой былой пыл и вся затея уже казалось глупой шуткой и недоразумением.

Какой, к чертовой матери, апокалипсис?!!

Какие монстры?!!

Какой еще гребанный космический вирус?!!

Тебе сорок лет!!! Ты живешь в реальном мире среди реальных людей. И в реальном мире люди не мутируют в чудовищ из-за вируса, подцепленного на международной космической станции! Это все из сказок, страшилок и фильмов ужасов. Но никогда про обычную жизнь, где люди ходят на работу, воспитывают детей, забывают скидочные карты и внезапно умирают от инфаркта.

Я — оплот стабильности и разума в вечно качающимся мире!

Я — верблюд идущий к прохладному оазису на водопой!

Я — грязь под ногтями человеческой цивилизации!

Я — соль земли, придающая вкус хлебу и ягодам!

Я — кровь и пот на спине черепахи, держащей на плаву мироздание.

К выходным я окончательно забыл про случившееся и свои безумные планы. Однажды, перед сном, когда я шарился в прикроватной тумбочке, то снова наткнулся на тот самый измятый исписанный листок, напоминающий о прожитом неделю назад кошмаре. Но на этот раз я решил его не перечитывать, а лишь раздраженно скомкал в руках в тугой комок и швырнул в мусорное ведро.

Но той ночью случилось нечто странное, что снова вывело меня из привычного русла.

Я проснулся посреди ночи будто от толчка. Часы на руках показывали начало четвертого. Я лежал на боку, чувствуя как онемело правое плечо от неудобной позы. Мой взгляд направлен на слегка колыхающиеся от сквозняка плотные шторы, заслоняющее приоткрытое окно. В последнее время я предпочитаю спать в темноте. Возможно, меня пугает свет луны, который некоторыми ночами освещает спальню так ярко, что становится не по себе. Еще я где-то прочитал, что при слишком сильном освещении в организме не вырабатывается гормон сна, что способствует бессоннице. Да нет…, дело у меня не про гормон сна, мне просто не по себе от яркой луны…

В это ночь лунный свет все же просочился в комнату через незашторенную щель с правого края от окна. Этой щели хватило, чтобы спальня оказалась залита синеватым неоновым свечением. Именно таким, который меня и пугал.

Последние несколько недель я каждую ночь просыпаюсь среди ночи в похожее время. Между тремя и четырьмя часами. И всегда словно по включателю — резко, грубо, без обычного перехода от сна к бодрствованию. В отличии, впрочем, от утренних пробуждений — тяжелых, долгих и мучительных. Говорят, что все дело в каких-то ритмах, что если проснуться в фазе быстрого сна, то пробуждение будет легким, а если в глубоком — то с трудом сползешь с кровати. А может это просто возраст…

И тут я чувствую лёгкое движение за спиной. Нервно развернувшись я обнаруживаю старшую дочь, сидящую на кровати между мной и спящей супругой. Я не вижу ее лица, только спину и плечи с рассыпанными по ним волосами. Моими обожаемыми гладкими и блестящими волосами цвета коры на молодом дереве.

Неприятный холодок проходится по моему телу. Что-то было странное в этом.

Почему она проснулась? Она всегда спит по-детски крепко и очень редко просыпается среди ночи. Ей всего пять и у нее еще нет причин для бессонницы. Почему она капризно не хнычет, как обычно делает при пробуждении?

Я в нерешительности замираю, продолжая смотреть на неподвижную дочь со спины.

С каждой секундой напряжении во мне нарастает. Да что — напряжение? Страх!!! Страх собственной малолетней дочери! Картина — типичный шаблон из дешевого фильма ужасов. Поздняя ночь. Спальня в серебряном лунном сиянии. Маленькая девочка, молча и не шелохнувшись сидящая на кровати. Она медленно оборачивается и…

Может быть я снова вижу дурной сон, подумал я. Но доказательством реальности происходящего было то, что тишину нарушало привычное сопение младшей дочери, которая спала возле матери с противоположной стороны кровати, возле незанятой детской кроватки.

— Котенок, что случилось? — наконец шёпотом решился спросить ее я, осторожно притронувшись к хрупкой спинке.

На какое-то одно жуткое предательское мгновение мне показалось, что вот сейчас она обернется на меня и окажется чем-то невообразимо пугающим и чужим: монстром, зомби, призраком, захватившим мою сладкую малышку.

Но она ответила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Папа… мне страшно…, - еле слышно сдавленным голосом произнесла она.

Я с облегчением выдохнул, убедившись, что в моего ребенка не вселился демон, но в то же время меня неприятно удивили ее слова. Даже не слова, а интонация с которой они были сказаны. Она казалась совсем не такой, как как обычно жалуются дети: капризно и плаксиво, манипулируя родительской любовью, чтобы получить свое. А по-взрослому серьезной.

— Почему тебе страшно? — как можно мягче спросил ее я.

— Страшный сон, папа…, - она повернула ко мне свое милое детское пухлое личико. И я окончательно убедился, что это была моя дочь, а не злобный инопланетный репликант.

— Что тебе приснилось, милая?

— Ну…, я…., ну…., как будто вот я… и ты… и мама…и ляля. Мы в нашем домике… Ну в этом домике…

Она шепчет, с трудом подбирая слова. Ее глаза широко раскрыты, губы мелко дрожат. И мое сердце обливается кровью от понимания того, что возможно впервые в своей жизни моя пятилетняя дочь по настоящему напугана.

Я продолжаю слушать, боясь перебить. Я хочу узнать про ее сон и что ее так напугало. И я смутно догадываюсь о том, что она мне сейчас расскажет. Эта догадка меня страшит. Я словно вижу, как издалека ко мне приближается огромный многотонный поезд. А я лежу посреди путей. Привязанный к рельсам. И понимаю, что сбежать у меня не получится. И времени нет. И сил. И некуда.

Я молю про себя, чтобы она рассказала мне какой-нибудь обычный детский сон. Пусть страшный для детского восприятия. Что-нибудь про говорящего плюшевого мишку, страшный дырявый носок или горький какао. Но я уже знаю, что надежды на это нет.

Дочь тянет ко мне руки и я обнимаю ее. Она не плачет. Ее лицо утыкается мне в плечо, а потом она поднимает голову вверх и смотрит на меня глазами, до краев заполненными страхом, ища защиты. Яркой вспышкой я вспоминаю свой старательно забытый кошмар, когда я точно также, как и сейчас, обнимал своих дочурок в попытке защитить, и ловил на своем лице их сладкое дыхание.

Она начала рассказывать. Слово за словом, стремительно приближая многотонный состав. Он гремит, искрит колесами, орет оглушающим гудком, и все набирает и набирает скорость.

Я — щепка, отлетевшая от обрушенного землетрясением здания!

Я — фитилек от свечи, потушенный тропическим ливнем!

Я — волосок, смываемый после душа в канализацию!

Я — старый японский автомобиль под прессом утилизатора!

— … там были плохие люди… ну не люди…, а как чудища… такие страшные!!! Они сначала съели тетю внизу… там… где наша машинка. Тетя ехала, ехала, а чудище сидело на машине… хотело ее съесть, а потом тетя ударила машинку на другую машинку… ввууууххххх!!! Нуууу… все равно он тетю съел. А потом, ты, папа, крикнул чудищу, чтобы он не обижал тетю, а он стал злым на тебя… И начал лазать к нам… Прям вот так… по дому… И еще — другие егоные друзья прибежали. И все начали тоже лазать к нам… Лазать и лазать… Ты, папа, нас с мамой и лялей спрятал в туалете. Мы сидели тихо-тихо. Мама плакала и хотела идти к тебе. Но потом осталась с нами, потому что нам лялей было страшно…. Мы слышали, как ты кричал. И чудища обижали тебя… и съели…

Поезд с безумным грохотом пронесся через мое несчастное тело, разорвав его на мелкие куски.

Несколько минут я молча сидел, размышляя, осознавая, пытаясь понять, что это все значит и что делать дальше.

А потом рывком встал с кровати, прошел к кухне, достал мусорное ведро и на самом дне, под грудой отходов, нашел скомканный листок бумаги, исписанный мною неделю назад красным детским карандашом неровными нервными строками.

Шуруп

Что такое наша современная жизнь?

Выпуски новостей пять раз в день?

Просмотр нового youtube ролика от модного московского психолога, который вещает про шесть правил жизни?

Очередной террористический акт в Северной Африке?

Свадьба стареющей индийской суперзвезды и голливудского чудо-подростка?

Инстаграм-инфлюенсеры, рекламирующие супер гель для похудения?

Безглютеновый хлеб?

Безалкогольное пиво?

Безкофеиновый кофе?

Электронные сигареты?

Секс по вторникам и четвергам?

Поездка в Турцию в июле?

Чаты WhatsApp?

Цены на бензин?

Санкции?

Союзы?

Трамп?

Путин?

Саакашвили?

Меркель?

Зеленскиий?

Запуск спутников от Илона Маска?

Нотр-Дам в огне?

Что? Что?! Что?!!

Кажется наша жизнь незыблима, проста, тверда и однозначна. Кажется, что ничто и никто не может нарушить привычный ход вещей, разрушить наш знакомый мир. Ничто? Никто? Точно?!! А может быть все это лишь тонкий слой сахарной пудры, покрывающий жирный, бурлящий, огненный бульон под ним, который в любое мгновение может прорвать хрупкую защиту, взорваться и разнести ко всем чертям всю кухню! Может быть стоит одному неизвестному науке вирусу попасть на землю со спорой, прячущейся в легких космонавта с международной космической станции, как вся наша цивилизация рассыплется, словно вавилонская башня?!!

С этими мыслями я еду на работу. Утро. Яркое. Красивое. Летнее. Свежее. Я опоздал, поспешно включил компьютер на рабочем столе и создал видимость присутствия. А потом заперся в туалетной кабинке.

Теперь я сижу на закрытой крышке унитаза, слышу, как в соседней кабинке заканчивает свои дела мой коллега и жду пока останусь в туалете один.

Я сосредоточенно смотрю на шуруп, отошедший от крепления щеколды на двери кабинки. Он немного искривлен. Видимо его закручивали через силу и он все равно не вошел в дерево полностью как нужно. Я думаю об этом идиотском шурупе. О строителе, который закручивал его. Я представляю, как он напрягает руки. Как капля пота скатывается по его лицу. Он хочет побыстрее закончить работу и пойти на перекур. Потом он матерится и бросает дело на пол пути. Оставляя шуруп незакрученным до конца! И даже не понимает, что если вдруг случится худшее и в этой кабинке будет прятаться человек, спасаясь от нападения монстров, то его халатная оплошность может стоить кому-нибудь жизни…

От нападения монстров!!!

МОНСТРОВ!!! ЗВЕРЕЙ! ЧУДОВИШЬ!!! ЧУДИЩЬ (как назвала их моя дочь).

Теперь все. Не остановить. От этих мыслей не спастись. Черная вонючая жижа страха пробивает хлипкую плотину, состоящую из груды кривых шурупов, и обрушивается на зеленые, аккуратно возделанные поля, живописные деревеньки и луга мирной долины моей привычной жизни.

Так проходит минута, две, десять, пятнадцать, как я сижу и пережёвываю смердящие мысли в мозговой мясорубке, пытаясь найти в ней хоть какой-нибудь свет и надежду. В туалет заходит кто-то еще. Он проходит через помещение с раковинами, открывает дверь и входит в соседнюю кабинку. Последующие звуки говорят о том, что сосед обосновался там на долго.

Я мог бы спустить воду унитаза и выйти из своего укрытия, не вызывая подозрений, но не решаюсь, продолжая сидеть на своем месте, не шелохнувшись, слыша каждый звук, издаваемый соседом. Тем временем тот принимается за свой смартфон. Раздаются щелчки клавиатуры и тишину нарушает звук видео новостей.

— Казахстан, США и Китай готовятся к предстоящему через несколько месяцев запуску очередной ракеты-носителя Falcon 9 с кораблём Dragon и грузом для экипажа Международной космической станции. Запуск произведется с космодрома Байконур в Казахстане. Космонавт Бакир Токтаров прибыл на испытательный полигон для прохождения необходимых процедур подготовки… — вещает хорошо поставленный голос мужчины — репортера.

КОСМОНАВТ БАКИР ТОКТАРОВ!!! Имя космонавта из моего сна! Международная космическая станция! Байконур!

Щелчок и телефон переключается на следующую новость. Что-то про беспорядки в Париже. Но я их уже не слышу. Потными руками я достаю свой смартфон и прокручиваю ленту новостей. Через мгновение нахожу, что нужно. Все сходится. Космонавт. МКС. Ракета-носитель. Запуск запланирован на 7 июля 2019 года.

Я несколько раз перечитываю строки новостей. Потом захожу на один из авторитетных англоязычных порталов. На главное странице ничего нужного. Но по поиску я обнаруживаю, что искал. Много про Илона Маска. Про успех компании SpaceX. И дальше про запланированный полет американского космонавта Дага Бенкена 7 июля 2019 года. Вместе с двумя другими космонавтами из Казахстана и Китая.

ВСЕ СХОДИТСЯ. ОШИБКИ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ!!!

Я не сошел с ума. По какому-то непонятному стечению обстоятельств я умудрился увидеть сон, который оказывается пророческим! Еще моя старшая дочь! Она тоже видела во сне тот же самое! Если бы даже я сходил с ума, но уж точно не она — пятилетняя крошка! Странно! Непонятно! Жутко! Непостижимо! Но я был прав с самого начала, когда решил записать свой кошмар на бумаге, когда планировал подготовиться к часу икс. Заменить дверь. Усилить окна. Иметь под рукой оружие. Но и этого мало! Продукты! Вода! Альтернативные источники электричества! Запас лекарств! И много чего еще!!!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кровь приливает к моей голове. Перед глазами плывут красные круги. От волнения мне не хватает воздуха и кажется, что я задыхаюсь.

Пока я пытаюсь прийти в себя, сосед по кабинке заканчивает свои дела и уходит. Я же, наконец, решаюсь вернуться в кабинет и на большом стационарном компьютере тщательно изучить все, что можно по этому космическому полету. Но стоит мне прикоснуться рукой к дверной щеколде, чтобы открыть дверь, как в помещение заходит кто-то еще.

Я выругиваюсь про себя. Я хочу выйти из своего укрытия незамеченным.

Его шаги тяжелые. Шлепающие. Я замираю и весь обращаюсь в слух. Что-то совершенно не так с этими шагами. Все мужчины в нашем офисе одевают на ноги туфли. И ноги, одетые в туфли, шагающие по кафелю туалетной комнаты, издают совершенно другие звуки.

Тем временем шаги подходят ближе. И я улавливаю тяжелое дыхание. Частое. Хриплое. Звериное.

— Твою же мать!!! Что за фигня происходит!!!

В моей голове звенит. Колокола сталкиваются с друг другом, издавая чудовищную какофонию, разрывающую воздух на мельчайшие атомы. Я снова оказываюсь в своем ночном кошмаре. Монстры лезут по стене моего дома, вламываются в мою квартиру! Смотрят на меня с ненавистью своими жуткими глазами! Окружают меня, чтобы сожрать.

Но я же не сплю. Сейчас утро. Яркое. Красивое. Летнее. Свежее. Я в туалете своего рабочего офиса.

Как? Почему?!! Зачем?!!

Я что есть силы пальцами сдавливаю кожу на запястье, чтобы проснуться. Но ничего не меняется.

А потом дверь моей туалетной кабинки начинает греметь. С той стороны кто-то дергает ее, пытаясь открыть. Все сильнее и сильнее! Незакрученный шуруп на дверной щеколде дребезжит, шатается и падает на пол. Дверь опасно приоткрывается с верхней стороны. И я понимаю, что обречен. Ничего не остается, как выйти из убежища самому и глаза в глаза встретиться с тем, кто на той стороне.

Трясущимися руками я отвожу щеколду в сторону и резко открываю дверь.

И вижу… Марину. Техничку-уборщицу нашего этажа в офисе. Она в недоумении смотрит на меня. В одной руке швабра. В другой — ведро с водой. На ногах — резиновые мокрые калоши, которые и издавали те шлепающие звуки. А на лице — маска. Видимо простыла. Вот почему я слышал хриплое дыхание.

- Простите…, я решила тут никого нет. Дверь, думала сломалась. Я долго ждала снаружи! Никто не выходил…, - она краснеет, смущается и поспешно уходит прочь.

Я что-то бормочу в ответ. Негнущимися ногами подхожу к раковине. Умываю ледяной водой лицо, пытаясь охладить разгоряченные щеки. А потом, сделав глубокий вдох, выхожу из туалета…

Я подумаю об этом завтра

Рабочий день проходит стремительно, словно час за минуту. Я, как одержимый, вцепившись потной рукой в мышку компьютера, прилепившись глазами к монитору, выискиваю в Интернете любую доступную информацию о предстоящем космическом полете. Все найденное я скидываю в электронную папку облака google и распечатываю. Фотографии космонавтов. Их биография. Время полета. Запланированное время возвращения. Потом я внимательно штудирую статью Википедии про МКС, ее историю, конструкцию, системы безопасности и особенности функционирования. Все сходится… Все, его дери, сходится!!!

По мере того, как я продолжаю копаться в своей теме, накапливаются рабочие обязанности. Приходят люди с вопросами, которых я отправляю назад, сославшись на занятость. Трезвонит рабочий телефон, который я не поднимаю. Множатся встречи, которые я отменяю. Копятся имейлы, которые я игнорирую.

Я просто выключаюсь из офисной жизни и отгораживаюсь от коллектива, который привык меня видеть приветливым, эффективным и отзывчивым менеджером. Коллеги недоуменно смотрят на меня, не узнавая. Шепчутся по углам. Но мне все равно.

Разве работа имеет значение? Уважение шефа и коллег? Профессиональная репутация? Зарплата? Уволят — не уволят? Когда менее, чем через год, вся человеческая цивилизация рухнет в тартарары?!! Хотя зарплата мне, наверное, еще нужна… Имеющихся сбережений в пятьдесят тысяч долларов может не хватить на основательную подготовку к часу ИКС (Может уехать на северный полюс? Высоко в горы? На необитаемый остров? Купить яхту? Я подумаю об этом завтра (прямо как Скарлетт О’Хара). Что-бы я не придумал, на все нужны деньги). Так что нельзя терять головы, нужно следующий день посвятить полностью работе и подчистить долги. Деньги — это важный ресурс, по крайней мере до часа ИКС. После — уже не думаю…

Где-то ближе к обеду, распечатывая десятую по счету новость о полете и двадцатую фотографию ракетоносителя, я внимательно осматриваю своих коллег. Они сидят за рабочими столами, полукругом справа и слева от меня. Сосредоточенно смотрят в экраны мониторов. Сбитые с толку моей внезапной молчаливостью и замкнутостью. Не решаются спросить, что могло случиться, что столь разительно изменило мое поведение.

В нашем просторном кабинете с умопомрачительным видом на море через широкие панорамные окна нависла неловкая тишина. Только урчит воздух из сопел вентиляции и изредка клацают пальцы по клавиатурам. Чашки кофе из итальянской машины дымятся на столах. Фотографии детей улыбаются из рамок. Кто-то работает. А кто-то украдкой развлекается просмотром Youtube и интернет-шопингом.

Смешно. Нелепо. Гротескно. Жутко. С вероятностью 99,9 %, менее, чем через год, все они либо превратиться в кровожадных монстров, либо станут их едой.

Я — троянский конь, проникший в осажденный город!

Я — тупица, выигравший джек-пот в лотерее;

Я — Уилл Смит в «Я — Легенда», один — посреди вымершего Манхэттена;

Я — безумец, вопящий — ВОЛКИ!!! ВОЛКИ!!!

У всех моих коллег, без исключения, есть семьи. Родные. Любимые. Мамы и папы. Жены и мужья. Дети. Братья. Сестры. Друзья. Может быть — любовницы и любовники.

Что мне делать? Предупредить их всех? И что они подумают обо мне? Ведь не поверят? Ведь точно, не поверят! До этого я задумывался предупредить только маму и несколько близких друзей. Но ведь я могу спасти больше людей. Всех, кого знаю!!! Всех коллег, знакомых…

Да почему только их?!! Я же могу выйти на уровень страны, связаться с республиканскими каналами и новостными порталами. Черт возьми, я ведь могу предупредить всех! Всю землю! Все страны! Я даже могу попытаться вовсе предотвратить трагедию. Могу убедить правительства не отправлять космонавтов в этот гребаный полет. Могу предоставить доказательства. Мои записи! Даааа… Записи сна… Записки сумасшедшего…

Смешно… Кто же поверит моему безумному кошмару, записанному на оборотной стороне детской раскрашки красным карандашом. Представляю, как надо мной все будут смеяться. Выставлять идиотом. Очередным сектантом, поверившим в конец света, поющим песни и водящим хоровод в поле в ожидании прилета НЛО. Переселения душ. Спасения. Сколько таких было? Десятки! Сотни! Аум Сенрике. Пензенские затворники. Врата рая и секта Джима Джонса в Америке! И много-много других. Я сам всегда смеялся над подобными идиотами, верившими бреду умалишенных фанатиков про конец света, тративших все сбережения для постройки бункеров и убежищ, уходивших жить в отдаленные общины, кончавших жизни коллективными самоубийствами.

Что же теперь — сам стал таким же?!! Нет…, надо все обдумать, нельзя действовать сгоряча. Если буду трубить об этом на каждом углу, только сделаю хуже. Я подумаю об этом завтра (Спасибо, Скарлетт).

Попробую, для начала, рассказать жене. Посмотрим, как она отреагирует. Что скажет? Поверит ли? Или наоборот — разуверит меня. Она на тринадцать лет младше, из поколения девяностых, с совершенно другим складом ума. Еще она особо не заморочена, в отличие от меня. Я же многое принимаю близко к сердцу, всерьез, сильно увлекаюсь, читаю и изучаю, бывает кидаюсь в новое увлечение с головой. Будь то спорт, популярная психология, ведение Youtube влога или планирование путешествий. Часто хандрю. Ищу смысл жизни. Решаю экзистенциальные вопросы, которые никогда не смогу разрешить. Что-то постоянно хочу и куда-то стремлюсь. Рефлексирую. Она же просто живет. Смотрит сериалы. Песенные шоу на популярных каналах. Покупает новые босоножки и купальник к лету. Делает маникюр с педикюром. Заботится обо мне и детях. Вкусно готовит. Целует. Смеется. Любит. И она умеет приземлить меня на землю, когда нужно.

Вечером, забрав детей из детского сада, поужинав и отправив девочек играть в детскую (с планшетом), я решаюсь затеять разговор.

Как можно подробнее я рассказываю о своем ночном кошмаре. А после выкладываю на стол исписанный красным карандашом листок и распечатки новостей о предстоящем полете. Обращаю внимание на выделенные фломастеров подтверждающие мои предположения совпадающие факты: даты, имена, страны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что ты хочешь этим сказать?!! — она не может сдержать усмешку, перебирая руками ворох бумаг.

Она в коротком жёлтом сарафане. Начало июня. Жара. И кондиционер не справляется. Она — хрупкая, нежная, загорелая. Я — экскаватор на ее фоне. Выше на голову. И почти в два раза шире и тяжелее. Ее каштановые волосы собраны в пучок. Вена пульсирует на изящной тонкой шее. За восемь лет брака я до сих пор хочу только ее. И ни разу не позволил себе измены.

В любом другом случае, я бы не тратил время зря, а затащил бы ее в спальню, пока дети заняты.

Но сейчас мои мысли совсем не об этом.

— Я хочу сказать, что мне приснился пророческий сон, — отвечаю я, пытаясь выглядеть как можно более серьезным и спокойным, — Через год. В мае 2020 года мир будет заражен неизвестным вирусом, который превратит население земли в чудишь (зачем я сказал чудишь? Прозвучало совсем по-детски).

— В чудишь? — теперь она уже не сдерживается и начинает смеяться. Смотрит на меня, словно на ребенка.

— Ты мне веришь? — терпеливо спрашиваю я, — я серьёзно!

Она перестает смеяться. Пристально смотрит мне в глаза, осознавая, что это не розыгрыш.

— Так не бывает, — наконец после долгой паузы отвечает она.

— Что значит — не бывает?!! Что, ты разве не видишь все сама?!! Вот тут!!! — мой голос срывается в возмущении, я громко хлопаю рукой по кипе бумаг, — все тут написано. Разве ты не понимаешь?!! Вот ЭТО я написал сразу после того как проснулся 15 мая. А вот ЭТО — новости неделей позже!!! Ты видишь?!! Про полет?!! Все сходится!!! — я тычу рукой в бумаги и испытывающее смотрю на нее.

— Ну… не знаю… может…, ты увидел мельком где-то эти новости и потом, ночью твое подсознание… — она растерянно переводит взгляд между заметками.

— Нет! Ничего такого не видел! Не читал! Никакой игры подсознания! Смотри! Я записал свой сон 15 мая 2019 года. Смотри, что у меня тут. Три космонавта на МКС. Из США, Китая и Казахстана. А вот настоящая новость неделей позже. Смотри дату — НЕДЕЛЕЙ ПОЗЖЕ! И пишут, что в тот же день было принято решение изменить изначальный состав экипажа из граждан США, Японии и Казахстана. То есть заменить космонавта из Японии, по состоянию здоровья, на космонавта из Китая. Неделей позже! Как я мог об это знать или подсмотреть?

Она молчит. Ее высокий лоб сжимается складками (я столько раз говорил ей не морщится — заработает морщины раньше времени).

— Хорошо, ты не веришь российскому сайту новостей. Вот — то же самое — новости Euronews. Вот BBC! Вот New York Times! А вот выдержки из новостей с сайта NASA! — уверенно продолжаю я.

Потом замолкаю. Ей нужно время осознать услышанное. Но выдерживаю всего секунд десять и продолжаю давить дальше.

— Я знаю, как это выглядит. Я знаю, что кажусь сумасшедшим! Но скажи мне пожалуйста, — я говорю шепотом. С жаром. Четко выговаривая каждое слово. Поворачиваю свой стул и приближаюсь к ней лицом к лицу. Совсем близко, так что кончики наших носов почти касаются. И крепко обхватываю ее руки своими, — пусть это все хрень собачья. Пусть так. Но если есть хоть десятая или даже сотая доля вероятности, что это правда? Что каким-то образом мне дали возможность предвидеть то, что случится и приготовится к этому? Разве мы не обязаны принять это всерьез и подготовиться? Ааа??? Подумай о девочках! — я киваю в сторону детской комнаты, от куда раздаются громкие звуки очередного детского Youtube выпуска, где папа и его трехлетняя дочь играют вместе в зоопарк (и зарабатывают на этом десятки тысяч долларов в месяц).

Она открывает рот, чтобы что-то ответить. Я же не дожидаясь ее ответа, добиваю джокером, заранее спрятанным в рукаве.

— Дана! Пожалуйста, иди сюда! — я громко зову старшую дочь, пытаясь перекричать вопли, доносящиеся из динамиков планшета, который мы купили дочерям несколько месяцев назад (я знаю, это не педагогично, но они так просили…). Стекло планшета треснуло, а вся поверхность покрыта толстым слоем жира, сахара, шоколада и бог знает чем еще (и не важно как часто я его протираю). Планшет — бюджетная дешевка. Но его динамик работает словно концертная колонка с мегаватными усилителями.

К моему удивлению, звук планшета немедленно прерывается и дочь появляется на пороге. Обычно ее зубами не оторвешь от любимого развлечения и приходится звать снова и снова, а потом вырывать игрушку из рук, терпя крики, жалобы и истерики. А тут — совершенно другое дело!

— Ляля, не смотри без меня, ладно? Я сейчас приду…,- она обращается в глубь детской, к младшей. Потом подходит ко мне.

— Сладкая, расскажи, пожалуйста, маме тот свой сон.

Дочь не переспрашивает. Не кривляется. Не капризничает. А послушно рассказывает все как было.

Я же внимательно, даже торжествующе (я же говорил, а ты мне не верила) смотрю на супругу. В ее карие глаза. Зрачки которых все больше и больше расширяются от услышанного. На брови, которые поднимаются все выше и выше.

И я понимаю, что у меня получилось. Она мне поверила…

Бабочки

Календарь показывает конец мая. Больше двух недель после того сна! А я даже не начал готовится к часу ИКС. Все сомневался, переживал и рефлексировал. Взамен того, чтобы действовать! Весь вечер до поздней ночи, после того, как я смог убедить супругу в правдивости своих догадок, мы с ней составляли перечень того, что нужно сделать, чтобы подготовится. Теперь оба листка: первый, исписанный красным карандашом на обратной стороне детской раскраски моим корявым почерком о событиях часа ИКС, и второй — длинный номерованный список дел и задач, написанный ровным почерком бывшей отличницы, были заботливо спрятаны в тумбочке, ожидая дальнейших действий.

Май в нашем небольшом, окруженным желтой степью городе на самом западе Казахстана, у берега Каспийского моря, выдался необычным. То по-июльски жарким, то по-осеннему холодным и ветреным.

Еще были бабочки! Тысячи! Миллионы бабочек!!! Они были везде. Они покрывали цветастым орнаментом каждое дерево и куст, прятались в траве, облепляли фонарные столбы. Все дорожки, парки, детские площадки, тротуары были заполнены ими. Дети были в восторге. Они бегали сквозь кружевные облака и смеялись. Девушки постили красоту в Инстаграм. Даже суровые мужчины не могли не улыбаться, наблюдая за подобными затеями природы. Никто не помнил подобного ранее. Даже самые старые жители города.

Но что-то было в этих бабочках странное. Зловещее. Жуткое. По крайней мере для меня. Будто природа решила напоследок показать свой последний сюрприз. Накормить смертника, идущего на электрический стул, последним ужином. Сочным стейком с горкой хрустящего картофеля. Бокалом красного бордо. Кубинской сигарой на десерт. А потом — пожалуйте следовать по коридору к маленькой железной двери, за которой лежит последняя черта.

Я еду на машине вдоль моря на работу. По обоим краям дороги в ряд высажены тщательно ухоженные деверья. Все — покрытые тучами этих чертовых бабочек. Мне плохо от этих бабочек! Я их ненавижу!!!

Моя машина уверенно движется вперед и каждую секунду в салоне раздается еле слышный глухой стук. Это очередная бабочка врезается в лобовое стекло. Прямо перед своим лицом я вижу как в предсмертных конвульсиях колышутся разорванные крылышки, растекаются внутренности, крошечные глазки умирающих насекомых смотрят на меня. Я в который раз включаю дворники. Жижа размазывается по лобовому стеклу и мне приходится щедро пользоваться омывателем, чтобы вернуть стеклу прозрачность.

Вся дорога покрыта ими. Тысячами умирающих. Сбитых. Раздавленных насекомых. В то время, как тысячи их сородичей продолжают беспечно кружить в майском воздухе, танцевать от ветки к ветке, пока случайный автомобиль не снесет их на асфальт, а следующий не расплющит тяжелеными колесами их хрупкие тельца с цветастым орнаментом на крылышках.

Я где-то читал, что такие бабочки живут всего один день. Их тела даже не приспособлены, чтобы жить дольше: пищеварительные системы сделаны для удержания воздуха, к тому же у них даже нет рта. И все отведенное время они тратят на брачные танцы, спаривание и откладывание яиц для следующих поколений. Первым умрет после спаривания самец. Потом, после кладки — самка.

Жизнь — для одного танца любви!!! Как романтично!!! Давайте все умилятся и плакать от такой красоты!!!

Да ни черта подобного!!! Это ни на грамм не мило и не романтично!!! Это мерзко! Глупо! И нелепо!!! И до боли в зубах несправедливо!!!

Я — сгоревший трансформатор, вырубивший свет на выпускном вечере!

Я — тот, кто кричит «А король то — ГОЛЫЙ!»

Я — крохотная заноза на пальце, которую не вытащить.

Я — «крохотная язвочка на языке, которая бы зажила, если не трогать. Но ведь не удержаться!»

Тут я чувствую сладковатый запах. Отвратительно сладковатый запах. Я открываю окно и запах становится сильнее. Он обволакивает меня и душит. Так что даже тошнота подкатывает из глубины желудка. Я знаю этот запах. Помню. Он пришел ко мне от куда-то из далекого детства.

Мне — лет семь. Закат советской эпохи. Я провожу очередное лето у бабушки в одном из маленьких грязных индустриальных городов некогда великой страны. Мама отправила меня, словно посылку, в одном аэропорту, а встретила меня уже бабушка в другом. Только много лет спустя я понял почему мама отправляла меня каждое лето к бабушке. Ей не было и тридцати пяти, когда умер мой отец (меньше, чем мне теперь), и она хотела устроить свою личную жизнь (по видимому — безуспешно).

Я — вместе с бабушкой еду на старом трамвае. Он кряхтит и гремит на плохо подогнанных рельсах. Мы едем сквозь агонизирующую промышленную зону между старой и новой частью уродливого советского городка, мимо череды монтсроподобных корпусов химических и металлургических комбинатов, которые доживают последние годы перед тем, как с развалом союза развалиться и самим.

Мы едем вроде на сеанс в кино в какой-то потрепанный дом культуры каких-нибудь металлургов, шахтеров или строителей. Все фильмы в городских кинотеатрах мы уже отсмотрели, так что остались только дома культуры возле заводов. Я — маленький тиран обожающей меня бабушки. Делаю, что вздумается и получаю, что хочу. А когда не получаю, то раскидываю по квартире вещи, пока бабушка колдует над ужином для любимого внучка (впрочем, раскидываю с умом и ничего не ломаю. К примеру, аккуратно и тихо кладу лампу лежа на пол, а потом ударом стопки журналов об стену имитирую ее падение).

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Трамвай покачивается и едет вперед. Через открытые окна в салон проникает тошнотворный сладковатый запах.

— Это аммиак, внучек, — со знанием дела говорит бабушка и задумчиво смотрит на один из огромных серых корпусов от которого ввысь устремлены три колоссальных размеров трубы. Две из них — пусты, а третья изрыгает розоватый дым, стелющийся по направлению к нашему трамваю.

Я смотрю на эту уродливую трубу, на серые коробки химического комбината и понимаю, что именно так выглядит страх. Именно так пахнет смерть…

И теперь, более, чем через тридцать пять лет, я снова ощущаю этот сладковатый тошнотворный запах. Но я точно знаю, что тут не может быть никакого аммиачного завода. Что это может быть только моей иллюзией. Или нет?!!

Я плотно закрываю окно и запах пропадает. Но я ощущаю, что он все еще внутри. Он глубоко проник в меня. И я догадываюсь, что эти бабочки, и мой недавний кошмар, и то безумие, которое он предсказывал — все как-то связано. Пока невидимыми для меня нитями, но точно связано.

В ближайшую пятницу я напился. Нас с коллегами пригласили на дегустацию новых вин в местной винотеке. Я же превратил дегустацию в пьянку. Когда закончились бутылки на пробу я стал покупать сам. Первую, вторую, третью. Меня никто не остановил. А даже поддержали. Даже владельцы заведения.

По мере того, как я пьянел, казалось, что мне становилось легче. Я снова начал шутить и смеяться. И чернота в моей душе будто светлела, а запах аммиака выветривался. А кончился вечер тем, что я не помнил, как вернулся домой.

А на следующий день случилось кое-что еще. Опять же — совсем не связанное ни со знамением, ни с космическим вирусом, который уничтожит население земли менее, чем через год, ни с тучами бабочек-однодневок, танцующих последний танец любви, ни с запахом аммиака из детства.

Вроде бы не связанное. Кажется… А может быть и совсем наоборот. Может быть как раз таки и связанное. Просто нужно остановится. Осмотреться. Приглядеться. Увидеть скрытые символы и прозрачные нити…

Дом

Следующий день наступил с резкого болезненного пробуждения.

Я — старая калоша без пары на обочине дороги.

Я — мокрая половая тряпка, брошенная под раковину.

Я — старая плюшевая игрушка выросшего ребенка, заброшенная в пыльную коробку в подвале.

Я — рыба, плававшая в прохладных глубинах синего океана, а потом вдруг одним грубым резким взмахом выловленная на крючок и вытащенная на прожаренную солнцем поверхность. Я болтаюсь на леске. Жабры лихорадочно дергаются. Рот в агонии глотает сухой горячий воздух.

Я — лежу лицом вниз на диване. Без подушки. Без простыни.

Легкое одеяло, влажное от моего пота, скомкано в уродливые узлы.

За считанные секунды в голове мелькают события прошедшего вечера, последние часы которых я почти не помню. Тут же, как всегда бывает после попоек, на меня накатывает чувство вины. За то, что неприлично напился. За то, что провел вечер с полузнакомыми людьми и коллегами взамен того, чтобы провести время с семьей. За то, что потратил слишком много денег. И самое главное — за то, что договорился с женой, что на выходных начну готовиться к часу икс, как было запланировано предварительно составленным списком дел. А теперь страдаю от похмелья, лишив себя возможности активно действовать в первый день уикенда.

В комнате жарко. Окно закрыто. Кондиционер и вентилятор отключены. В горле — Сахара, а мочевой пузырь давит так, что, кажется, лопнет. Из полуоткрытой двери в спальню доносятся приглушенные электронные звуки. Видимо одна из дочерей уже проснулась и включила планшет. Остальные, кажется, спят.

На часах — начало двенадцатого утра. Суббота. 1 июня 2019 года. День защиты детей.

Я собираюсь с силами и встаю с дивана. Моя одежда разбросана рядом. Мысль, что прошлой ночью, в моменты алкогольного беспамятства, я мог потерять мобильный телефон и портмоне со всеми картами и документами, заставляет меня в панике проверить карманы джинсов и с облегчением убедиться, что все на месте (кроме, конечно же, всех имевшихся наличных денег).

Я включаю смартфон и обнаруживаю, что он пестрит пропущенными звонками и сообщениями от коллег по работе.

«Срочно перезвоните». «Возьмите трубку». «Шеф вызывает всех в офис».

Я в недоумении продолжаю открывать сообщения, пока не натыкаюсь на главное.

«На производстве умер человек».

Несколько секунд я смотрю на напечатанные слова и не могу осознать их подлинное значение. И даже когда осознаю, они поначалу кажутся шуткой. Но потом я понимаю, что все — правда. Звонки и сообщения пришли от нескольких коллег. И они не настолько близки, чтобы вдруг вместе решить разыграть меня субботним утром в первый день лета.

Это осознание приводит меня в чувство. В современном корпоративном мире неспособность нужным образом действовать, демонстрируя свою командную полезность, особенно в подобных случаях чрезвычайного характера, может быть губительно для карьеры. И наоборот, всем видимое рвение и нарочито правильное выполнение процедур (которых никто никогда заранее не читает) может быть трамплином для новых служебных высот. Я знаю это очень хорошо. Точнее моя «офисоно-планктонная» сущность.

И в который раз за эти дни я повторяю себе одни и те же вопросы. Имеет ли все это сейчас значение? Карьера? Признание коллег? Одобрение руководства? Служебные поощрения?

Имеет, — снова отвечаю я сам себе. По крайне мере пока. Ведь от работы зависят деньги. А деньги нам нужны. Для того, чтобы поставить галочки против каждого пункта в списке составленных дел по подготовке к часу икс.

Ватная голова светлеет. Разум концентрируется. Я смотрю на время получения сообщений и пропущенных звонков, и отмечаю, что был в «офлайне» не многим более часа. Это, конечно — не хорошо, но пока еще не совсем плохо. Еще не поздно, чтобы собраться, позавтракать и оказаться в офисе к полудню.

В подвале сознания острой стрелой проскакивает чувство вины о том, что я — бесчувственный мерзавец, что думаю о карьере, корпоративном соответствии, деньгах и своем спасении. Тут человек умер, а все мои мысли только о своей пятой точке. Где моя эмпатия, сочувствие, жалость? А вдруг я того человека знаю? Вдруг он мой близкий коллега? Хотя написали, что на производстве, а не в офисе. Хотя какая разница, где он работал и был ли мне знаком? Он все равно человек. У него остались родные и близкие. Но я то при чем? Каждый день на планете умирают сотни тысяч человек. Что же мне — потратить каждый день своей жизни на страдания по каждому из них? А почему я должен чувствовать себя виноватым? Может даже тем, кто уйдет сейчас повезет больше, чем тем, кто останется и станет свидетелем оглушительного крушения цивилизации, как того предсказывают мои зловещие сновидения.

При этом я все же еще не оставлял надежду, что мои предсказания не сбудутся. Все еще надеялся, что события окажутся случайными совпадениями. Что недоразумение прояснится и жизнь снова вернется на привычные рельсы. Мы с женой посмеемся и будет потом вспоминать случившееся, как забавный и странный случай, произошедший со мной в середине мая 2019 года. То ли от переутомления на работе. То ли от рано наступавшей в городе жары. То ли от съеденного жирного на ночь. Поэтому пока не стоит никому о моих домыслах распространяться. Время подумать и на холодную голову взвесить факты еще есть. По крайне мере до 7 июля, до даты на которую назначен запуск космического корабля.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Или времени уже нет и попытаться остановить запущенный маховик апокалипсиса нужно уже сейчас? Или уже вовсе поздно?

Список наших запланированных дел содержал пункты о том, что я (может быть) попытаюсь связаться с властями Казахстана, Японии, США, а также с NASA и ООН. Постараюсь убедить их не отправлять злосчастный экипаж в космос (очень наивная будет попытка), но все же я (может быть) обязан ее предпринять. Если (когда) из этого ничего не выйдет, я (может быть) даже выйду на средства массовой информации, чтобы предупредить людей подготовится. Почему «может быть»? Потому, что сам прекрасно знаю, что из этого ничего не выйдет. Никто мне не поверит. Только посмеются. Обзовут сумасшедшим. Опозорят в новостях и социальных сетях. Может даже расскажут по телевидению в рубрике «курьезы» или «городские сумасшедшие». Но ведь кто-то может поверит и спасется.

А что будем потом, если (когда) все окажется правдой? Что будет со мной и с моей семьей? Ведь про мои предсказания все тут же вспомнят, кок только начнётся эпидемия? Я в один миг стану самым упоминаемым и известным человеком планеты. Что тогда? Меня будут благодарить? Сожалеть, что не прислушались? Проклинать, что недостаточно убедительно призывал остановить полет? Ведь обязательно найдутся люди, которые посчитают меня мессией. А кто-то обвинит меня в случившемся и попытаются отомстить, навредив мне и моей семье. Попытается отыскать для того, чтобы заставить остановить заражение, поверив, что я каким-то способом причастен к его возникновению и, значит, в силах все исправить. А некоторые захотят меня просто убить. И мою семью в придачу! Торопиться нельзя! Нужно все хорошенько обдумать!

Рой этих невеселых размышлений вертелся в моей голове, кружился, образовывая воронки и спирали выводов, гипотез и спекуляций о возможных последствиях моих действий, разветвлялся, множился, открывая моему сознанию всю сложность, неоднозначность и непредсказуемость моего положения.

С этими мыслями я вышел из дома и, не замечая дороги, добрался на машине до офиса.

На работе все были почти в сборе. Шеф, кадровики, юристы, начальники производства, специалисты по безопасности, инженеры, помощники и переводчики. Человек двадцать собрались в небольшой душной переговорной комнате и обсуждали происшествие. На столе был разложен огромный лист бумаги, куда записывались имеющиеся данные и планируемые действия: от сообщений властям до визита к родственникам умершего.

Мои малодушные опасения о том, что работник погиб по причине производственного инцидента, не оправдались. Работнику производства — мужчине средних лет стало плохо, когда он сидел за офисным столом и заполнял заявление на отпуск. Сердце. Высокое давление. Инфаркт.

После обеда я, руководитель кадровой службы и шеф собрались навестить родственников умевшего дабы почтить его память, высказать слова соболезнования от лица компании и сообщить о намерении выплатить финансовую помощь (за которую между первой и второй женой, а также другими родственниками умершего впоследствии случилась некрасивая возня).

Жена шефа, энергичная молодая женщина, скучающая от вынужденного безделья домохозяйка, настояла, чтобы мы вернулись по домам и переоделись в подобающее для случая официальное и черное. Я догадывался, что это лишнее, но спорить не стал.

И вот, к часам четырем после полудни, когда по-июньски яростное солнце добивало через безоблачное небо беззащитный высушенный город, мы выгрузились из прохладного салона огромного белого внедорожника прямо в топку сорокоградусной жары.

Нужный адрес находился в старом районе обветшалых четырёхэтажных типовых многоквартирных домов. Когда-то, лет пятьдесят назад, эти дома, вероятно, были примером передового советского массового строительства. Теперь же они представляли собой жалкое и унылое зрелище. Открытые облезлые галереи, похожие на длинные лоджии на всю длину дома, опоясывали длинное прямоугольное здание, служившие своего рода коридорами для прохода к квартирам. Подъезд же был только один, в самой середине дома, без двери, тоже открытый улице через щербатую бетонную решетку на всю высоту здания.

Разношерстные двери квартир были на виду, как и вывешенные гирлянды сушившегося на ветру белья, прыщики кондиционерных блоков, спутниковых антенн и выставленный из квартир хлам. Цвет штукатурки коридоров перед квартирами был то жёлтый, то синий, то зеленый, в зависимости от вкуса и возможностей жильцов, безуспешно старающихся придать своему жилищу лучший вид.

От дома пахло теснотой, сыростью, вареным мясом, крысами, мочой и бедностью.

Унылое впечатление завершалось аляповатыми металлическими конструкциями детской площадки, нелепо вставленными в серую пыль плешивого двора перед домом, больше для вида, чем для действительных нужд детей.

Ну и, конечно, были бабочки. Они облепили каждый сантиметр чудом выросших в пустынном климате деревьев и кустов перед домом. Они плясали и кружили в своем жутком смертельном танце. И я чувствовал, что они тут неспроста. Что ничего хорошего меня в этом доме не ждет…

Мальчик

Мы втроем некоторое время стояли и смотрели на нависающее на нас здание, смущенные и оглушенные его убогостью, словно библейские праведники на чудовище-левиафана. Я с мрачной иронией оглядел нас, отметив трагикомичность ситуации, кричавший контраст между нами, высокооплачиваемыми, хорошо одетыми, бегло говорящими по-английски офисными служащими, и этим страшным нелепым домом.

Мне сразу стало за нас стыдно. И неловко. За стрелку на своих брюках и спортивные часы, отсчитывающие калории. За тёмно-бежевый костюм — футляр, аккуратно и почти без складок подчеркивающий стройную фигуру на фигуре моей коллеги. За поблескивающие полированной кожей туфли и твердый накрахмаленный воротник с галстуком на белоснежной рубашке у шефа, который держал его голову неудобно прямо, не давая опустить подбородок вниз.

Но хуже всего дела обстояли с супругой шефа. Я, коллега с отдела кадров и шеф (хоть и иностранец, но все же довольно бывалый кадр) были более или менее готовы к тому, что нас ждет. Но этого точно нельзя было сказать про нее.

На ней был нарядный атласный черный брючный костюм, видимо дорогой, хорошо отглаженный приглашенной горничной. Ее длинные, пропитанные бальзамами, масками и маслами черные волосы, блестели на жарком солнце и развевались на ветру, изредка обнажая драгоценный блеск изящных серег на ушах. А на руке сверкало крупным бриллиантом кольцо. От увиденного зрелища ее белоснежное, красивое лицо с обычно самодовольным и дерзким выражением растерянно скривилось (Я восемь лет жила в Москве. Меня называли чуркой, но я всех посылала. Так что у меня диплом по наглости — с бравадой и жаром любила говорить она).

По-видимому, она ожидала совсем другого. Некую торжественную сцену, где она, под руку со своим супругом, чинно пожимает руки вдове и другим родственникам. Все одеты подчеркнуто в черное. Дамы — в широкополых шляпах с вуалью. Мужчины в костюмах. В комнатах прохладно и много цветов. Все разговаривают приглушенно, почти шепотом. На фоне играет красивая классическая музыка.

Но реальность была почти диаметрально противоположной.

Все прошли за мной через густо пахнущий мочой подъезд на второй этаж к нужной квартире. Я уже с улицы догадался куда идти. Прямо к небольшой группе мужчин, деловито толпившихся возле распахнутой настежь двери.

— Похороны тут? — тихо, смущаясь спросил я у них.

Несколько секунд они недоверчиво осматривали нас, словно экзотических зверей в зоопарке.

— Да. Тут, — коротко ответил мне пузатый загорелый мужчина, первый протягивая мне поздороваться руку и прячущий вторую, за спиной, в которой дымилась сигарета.

Я ответил крепким хватом, пытаясь показать этим, что я свой, такой же парень, как и они, просто волею случая оказавшийся выше по пищевой цепи. Следом последовали рукопожатия оставшихся мужчин, таких же крепких, грузных, загорелых, с потными лицами и шершавыми ладонями.

— Мы с компании. С нами первый руководитель. Пришли высказать соболезнования, — мягко, успокаивающим голосом по-казахски сказала коллега, осторожно осматривая мужчин, оценивая уровень их враждебности и, как и я, опасаясь возможной агрессии со стороны родственников за случившуюся смерть их родного человека.

— Понятно, — закивали они, остановившись заинтересованными взглядами на шефе и его спутнице, — проходите в дом.

Я пропустил всех вперед. Не из вежливости, а больше из ребячливого желания внимательно рассмотреть, как шеф с его женой будут первыми вступать в этот незнакомый, совершенно чуждый для них мир. Мы сняли обувь в пыльном коридоре на щербатом полу, заваленном десятком пар стоптанной обуви людей, уже находящихся внутри (жена шефа сняла свои туфли на высоком каблуке и, скрючив стопу, брезгливо касалась пола только кончиками пальцев и пяткой).

Потом мы прошли в первую душную комнату, совершенно без мебели, по всем краям застеленную яркими матрасами на которых в ряд сидели женщины, немедленно, словно по команде, принявшимися громко причитать и плакать по усопшему. Мы опускались к их скрученным в гримасах плача лицам, неловко обнимали за плечи и негромко говорили скомканные слова, которые, как нам казалось, было принято говорить в таких случаях. А потом мы стояли и смущенно топтались на середине комнаты, не зная, что делать дальше.

В центре ряда сидела женщина, которая причитала громче всех. Еще она выделялась от остальных тем, что она не выглядела как оставившая все притязания на привлекательность тетя. У нее была приятная полноватость тела в тесно посаженном, не совсем тут уместном, выставляющим напоказ пышные формы платье с цветами. Круглое миловидное лицо было украшено полными губами в помаде и густо очерченными татуажем бровями.

Я догадался, что это именно она — вторая жена умершего, то ли законная, то ли гражданская, и сразу отметил не замеченное поначалу напряжение между ею и остальными женщинами. По чуть большему расстоянию между ней и сидящими рядом. По мимолетным презрительным взглядам. И по ней самой — с платьем, помадой и татуажем, одной на враждебной территории в попытке заявить о своих правах.

Видимо своим неожиданным визитом мы прервали течение их давным-давно начавшейся семейной драмы. И чтобы не выносить сор из избы и сохранить лицо, они все пытались спрятать от нас свои скелеты по шкафам. Но если присмотреться, то тут и там виднелись предательские косточки, грозящие в любой момент с грохотом вывалиться на самую середину комнаты.

Я не выдержал неловкости и первый вышел обратно в коридор.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А он кто? — односложно спросил меня в коридоре по-казахски коренастый парень, и по голосу я узнал в нем старшего сына умершего, с которым мы разговаривали по телефону этим утром.

— Кто? — спросил я по-русски, не поняв вопрос.

— Ваш шеф…, - опять по-казахски слегка раздраженно уточнил он, как человек, не привыкший иметь дело с людьми, разговаривающими на другом языке. Взгляд его темных, обрамленных сеткой преждевременных морщин глаз, неприятно скользнул по мне и обдал плохо скрываемым пренебрежением.

— Канадец, — догадался о смысле вопроса я.

— Ааа, — протянул он уважительно. И тут настала моя очередь сдерживать свое раздражение на то, с каким примитивным благовением простые люди относились к западным иностранцам.

— А жена его? — осторожно кивнул он в сторону выходящей из комнаты супруги шефа.

— Азербайджанка, — ответил я, задержавшись взглядом на его смуглом лице и с интересом наблюдая за реакцией.

По стремительно сменяющимся теням в его глазах, я понял, что он был обескуражен, а потом все же сумел пристроить эту информацию в некую нужную мозговую ячейку. Он еле заметно кивнул сам себе, улыбнулся краем рта и скрылся в недрах второй комнаты, куда позвал и нас.

Во второй комнате, за длинным низким столом, сидели только мужчины. Лица у них у всех были твердые, угловатые и все еще подозрительные. Но после благополучного прохождения через комнату плакальщиц я был уже спокоен за то, что нас не разорвут на части, обвиняя в смерти родственника. И что причина зависшего напряжения была в интриге о сумме денег, которую мы пообещаем заплатить по случаю трагического происшествия.

Мы уселись на уложенные на полу вокруг стола матрасы, тесно бок о бок, беззащитные, растерянные, подавленные бедностью квартиры и перенесенным плачем женщин (который прекратился сразу, как мы вышли из их комнаты, словно выключили звук в колонке).

— Угощайтесь, — сказал нам самый взрослый мужчина, показывая на стол, покрытый выцветшей скатертью и уставленный нехитрой едой в разномастных тарелках. Потом он махнул рукой в сторону коридора и к нам вышли молодые женщины, ставя перед нами по тарелке горячего теста с картошкой.

Мы молчали и пытались сделать вид, что едим. На самом деле отломали лишь по кусочку от солоноватых лепешек и откусили по краюшку от невкусного слипшегося теста. Они же, сидевшие напротив нас, также притворялись занятыми едой, тоже молчали и изредка исподлобья поглядывали на нас.

И тут в комнату вошла пожилая полная женщина в туго завязанном на волосах платке. Она по-хозяйски села в кресло в углу комнаты и принялась говорить усталым скрипучим голосом. И нам немедленно стало понятно, что она — тут главная, и она будет вести разговор, ради которого мы все собрались.

— Горе какое! Сердце не выдержало. Он ведь пост держал, а на улице — жара… Вот так… И таблетки от давления не пил. Вот так…, - начала она издалека, но сразу свернула ближе к делу, — Я супруга. Законная, — с этими словами она еле заметно кивнула в сторону второй комнаты и ее одутловатое морщинистое лицо исказилось в гримасе отвращения, — вот сыновья мои старшие, без работы ходят, нигде не берут, — она указала рукой на двух мужчин за столом, — а вот младший, инвалид, несчастная душа…, а отец его кормильцем был, помогал с лечением…


Я обернулся за спину и только теперь заметил, что позади нас стоит мальчик лет восьми. Он стоял и смотрел на нас, не двигаясь, а лицо его безошибочно выдавало болезнь синдромом Дауна.

Черт побери, подумал про себя я, как будто этим несчастным бедным людям было мало невзгод, а тут еще и природа добавила.

Будто услышав мои мысли, мальчик собрал слабую ручку в кулаке и пригрозил мне им. Я тут же в смущении отвернулся от него.

Женщина держала напряженную паузу и смотрела на нас, ожидая ответа на незаданный, но висящий в воздухе вопрос.

Ответить ей по протоколу должен был бы шеф. Но он молчал, покручивая ложку в тарелке, видимо также смущенный и подавленный ситуацией, в которой мы оказались.

— От лица компании, нашего руководителя и всего коллектива мы выражаем вам и вашей семье глубочайшие соболезнования, — наконец выпалил я, не выдержав напряжения и не дожидаясь шефа с его высокопарным, неуместным тут английским, который мы бы долго и громоздко переводили, — и выплатим в помощь родственникам полмиллиона тенге.

От моих слов лица присутствующих заметно посветлели, расслабились. Даже в комнате, казалось, стало легче дышать. Женщина одобрительно кивнула и пальцем приказала женщинам разлить нам чай.

Через несколько минут, проглотив по глотку остывшего напитка с молоком, мы поднялись и засобирались прочь, с облегчением, что тяжелая задача выполнена и можно было уйти из этого душного, неуютного, бедного дома, заполненного чужими непонятным нам людьми.

И вот, когда мы одели обувь и направились выйти через входную дверь на улицу, я почувствовал лёгкое прикосновение к ноге. Посмотрев вниз, я увидел того мальчика. Он стоял возле меня и смотрел прямо в мои глаза своими странными круглыми глазами. И опять молчал.

Я подождал секунды три, а потом двинулся к двери, но он вдруг схватил меня цепкими крохотными пальцами за брюки. Обернувшись, я снова наткнулся на его взгляд.

Потом он подозвал меня руками к себе, а когда я опустился к его лицу, то он прошептал, совсем тихо, но совершенно отчетливо для меня. Одно слово, от которого приподнялись волосы на моем затылке и онемело лицо.

— Готовься…, сказал он, а потом снова пригрозил кулаком и ушел в глубину комнаты.

Что с тобой не так?!!

Вечером, после завершения этого безумного дня, когда мы ужинали коронным блюдом супруги — запеченной в духовке курицей с картофелем, я решил рассказать ей о том мальчике.

— Он говорит мне — «готовься», представляешь? — закончил я свой рассказ, ковыряя вилкой в тарелке и невольно подумав, сможем ли мы после часа «икс» позволить себе подобную еду.

— Ты думаешь, что он знает? — озадаченно спросила супруга, отпивая минеральную воду из ярко зеленого детского пластикового стакана.

Я пожал плечами.

— Может у него тоже был такой же сон, как и у меня? — предположил я.

Случившееся событие еще более затруднило мое понимание всей ситуации, добавив еще один крепкий узел в клубок не распутанной задачи.

— Получается, что он — третий, — добавил я, отправив в рот очередной кусок пышной, сдобренной приправами курицы, вкус которой я почти не чувствовал.

— Что это значит? «Третий?» — спросила супруга, внимательно взглянув мне в лицо. Ее красивое вытянутое лицо с острым подбородком, казалось, вытянулось еще сильнее в тонкий, узкий восклицательный знак.

— Первый — я. Вторая — наша старшая дочь. Ты же помнишь?

Она понимающе кивнула головой

- … и вот теперь третий.

— Но почему он сказал это именно тебе? — спросила она. Ее голос слегка задрожал, а на лице сквозь загар проступил румянец.

— Может он всем говорит. Но ему никто не верит. Он же ребенок. Ну и особенный, ты понимаешь… Вполне вероятно, что нас таких много…, получивших сигнал, — я отставил тарелку и принялся рассуждать, несколько отстранённо и по-менторски, как я часто позволял себе разговаривать с супругой, которая на тринадцать лет младше и, при всем уважении, имеет значительно меньший жизненный опыт, чем я.

— Представь, человечеству скоро грозит вымирание. Полное уничтожение. Абсолютно всего, что цивилизация смогла создать за тысячелетия своего существования. И вот, я не знаю, что: мироздание, природа, проведение посылает предупреждающие сигналы… Толи определенным людям по какому-то своему выбору? Толи спонтанно? А может и всем подряд в надежде, что кто-нибудь словит этот сигнал? Хотя кто знает, может твой муж — пророк! Мессия со священной задачей спасти весь мир? Ну типа супергероя…, — я не удержался и расплылся в самодовольной, саркастичной улыбке.

Она не улыбнулась в ответ и молчала, отведя взгляд от моего лица и уставившись на полированную поверхность стола.

Я продолжал.

— Есть теория о том, что во вселенной есть только два варианта существования. В единственном экземпляре и в бесчисленном множестве.

Я когда-то слышал об этой теории и теперь решил блеснуть ею перед женой. Теория, вроде, была связана с существованием внеземных цивилизаций. Что стоит найти хоть одну вторую жизнь в космосе, то открытие бесконечного количества других становится очевидным вопросом времени.

— Ну так вот! Или я один смог получить из космоса свое предсказание о конце света. В таком случае я — пророк и мессия. Или нас много… И я никакой не пророк, а просто один из плохо работающих радиоприемников, случайно принявших сигнал. Раз мы обнаружили уже третьего…, значит, я — простой радиоприемник…

Меня продолжало нести, пока фантастические и удивительные сценарии разыгрывались в моем воображении касательно возможной роли в надвигающемся событии, которое вдруг растеряло свою первоначальную зловещесть и обрело флер необычного приключения, как американцы показывают в голливудских блокбастерах в жанре «Апокалипсис».

— Еще, может быть, что сигнал приходит только группе избранных, которым нужно объединиться и предупредить людей о надвигающейся катастрофе. Кто знает, вполне вероятно, среди нас есть не только обычные люди как я, а известные политики, звезды шоу-бизнеса, мультимиллиардеры!!! Представляешь?!! Можно… можно… к примеру зарегистрировать на Фейсбуке страницу о предстоящем событии. Событии, вот прикол…, как будто о запланированной вечеринке или концерте, чтобы люди могли зарегистрироваться и прокомментировать. Можно сделать ее на английском, чтобы покрыть как можно больше людей. И тогда я смог бы найти этих других… Понимаешь? Круто да?!! А еще!!! Я мог бы написать об этом книгу… Целую повесть. Я бы выкладывал ее частями где-нибудь в интернете…, на сервисах самиздата. Не наших казахстанских, а на российских, где людей побольше… Я знаю пару таких… И кто-нибудь там, может быть, принял бы мою историю за правду. И начал бы тоже готовиться. Представляешь?

Я, наконец, замолчал, ожидая ее реакции. Но она сохраняла молчание и смотрела вниз. И даже не улыбнулась.

Тишина в гостиной нарушалась лишь приглушенным звуком телевизора, показывающим очередную серию Маши и Медведя, загипнотизировав дочерей на диване, словно сусликов в степи при свете автомобильных фар. Я тут же подумал, что нужно добавить в наш список покупку большого внешнего диска, где я сохраню побольше оцифрованных детских мультфильмов для девочек. Ну и фильмов и сериалов для нас. Еще и цифровые копий книг и журналов. Да и вообще, как можно больше всего, чтобы не сдохнуть со скуки, когда отключится Интернет. Электричество — тоже, рано или поздно, конечно, пропадет, но можно будет добыть генератор. Или лучше солнечную панель, чтобы не возиться с дизелем и не беспокоиться о шуме.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Да что я опять только о себе… Надо подумать о сохранении хотя бы части наследия цивилизации. Сделать свою личную Золотую пластинку «Вояджера», вроде так она называлась, когда американцы отправили в космос сообщение для внеземных цивилизаций с приветствиями и музыкой великих композиторов. Да…, Интернета, скорее всего, не станет совсем скоро, а потом разрушатся музеи, библиотеки и научные центры…

— Ну, что ты думаешь? — коснулся я ее плеча, воодушевлённый, нездорово веселый.

Так как она повела себя дальше было совершенно на нее не похоже. На нее, мою маленькую хрупкую, податливую, слегка инфантильную женщину, никогда не повышавшую ни на кого голос, прячущую взгляд и теряющую от застенчивости слова.

Она медленно повернула ко мне голову и тихо спросила.

— Ты кому-нибудь об этом уже сказал?

— О чем? — с нелепой дурашливостью спросил я, хотя прекрасно понял вопрос.

— Тимур. Не придуривайся, — зашипела она.

— Нет, но…, я…

— Так говорил или нет? — ее голос перешел в угрожающий шепот.

— Нет, — резко, громко почти выкрикнул я, опомнившись от удивления, возмутившись таким странным, новым, наглым поведением супруги.

— А вчера, когда бухал со своими коллегами. Когда мы должны были начать работать над покупками по списку? — продолжала расспрашивать она, опять же совсем непривычным твёрдым и требовательным тоном.

— Нет, — растерянно ответил я, моментально выпустив из себя весь воздух возмущения, осознавая, что виноват, и при этом лихорадочно вспоминая действительно ли я ничего никому не рассказал, учитывая, что последнюю часть вечера, утопленную в алкогольном тумане, я совершенно не помнил.

— Точно? — продолжала давить она.

— Точно! — с напускной уверенностью ответил я, всерьез опасаясь за свою безопасность, если скажу обратное, замечая как дрожат ее пальцы, удерживающие в правой руке острую вилку, которую, как мне показалось, она была готова была в любой момент вонзить мне прямо в глаз.

— Даже Гуле и Русулу? — испытывающее спросила меня она, попав в самое слабое место, зная, что они были моими близкими друзьями на работе, от которых я, как правило, ничего не скрывал.

— Нет, — ответил я, ощущая как когти сомнения скребутся у меня в желудке.

— Хорошо, — процедила она сквозь губы.

— Успокойся, ты чего так завелась? С тобой все нормально? — с нажимом спросил я, стараясь вернуть себе привычную мужскую инициативу и доминирование, и крепко взял ее за плечо.

— Со мной — все нормально! — неожиданно громко, даже истерично вскрикнула она, дернувшись и скинув мою руку, — а вот что с тобой не так?!!

Партнер

— Ты вообще, что несешь?!! Для тебя это игра?!! Страница в Фейсбуке?!! Рассказики в Интернете?!! Спасение цивилизации?!! Пророк?!! Супергерой?!! Супергеееероооой!!! - взвизгнула она и швырнула вилку об пол.

От удара железа об кафель неприятно зазвенел воздух.

— Мама? Что случилось? — спросила старшая дочь.

Обе малышки обернулись к нам, удивленно уставив в нас две пары круглых, словно пуговицы, глаз. Их тоненькие, хрупкие фигурки вопросительно вытянулись, сделал их похожими на фарфоровых кошечек из старинного серванта.

— Прости… прости…, я не права…, - потерянно и тихо прошептала супруга, вдруг превратившись обратно в знакомое мне создание, скинув с себя чужую маску лютой стервы.

Она виновато посмотрела на детей, на меня, подняла с пола вилку и осторожно вернула ее на стол. Потом закрыла глаза, выдержав в молчании несколько долгих томительных секунд, а потом открыла, и начала говорить. Шепотом, чтобы ее не слышали дети. Но при этом жарко. Сбивчиво. Умоляюще смотря мне в глаза.

— Послушай меня, Тимур, внимательно. Только послушай! Все эти дни я много думала о том, что ты мне сказал… Обо всем этом…, твоем… предсказании… Когда тебя не было… Сначала я тебе вроде поверила. Потом мы писали тот список и строили планы. А когда ты ушел на работу и загулял, то я начала сомневаться. Ну что такое?!! Какие зомби?!! Какие космонавты?!! Так в жизни не бывает! Ты же любишь этих зомби, смотришь фильмы про них. Вот и приснилось тебе всякое под впечатлениями. Ты же, на самом деле, мечтаешь, что так и случится. Вот и поверил. Помнишь даже, когда мы жили в Дубай в двенадцатом году? Когда родили Дарию? Ты в первый день после родов потащил меня на премьеру «Мировая война Z». Я перетянула полотенцем выпадающий живот, мы наврали родителям, что поехали в торговый центр за подгузниками, а сами поперлись в кинотеатр… Помнишь? На следующий день после родов!!!

— Помню…, - ответил я, кивнув. И приятные воспоминания, с привкусом вины за ребячество, о днях, когда к нам пришла наша первая дочка, нахлынули на меня, заставив внутренние уголки глаз предательски увлажнится.

— И про сон Дарии думала. Как же так получилось, что вам обоим приснилось одно и то же. Решила ее еще раз расспросить. А она уже все забыла. «Не помню» — говорит. Еще я перечитала распечатки новостей, которые ты принес работы. Ну про эти полеты, даты и замену космонавтов. Ну и сон твой, на листочке. Который ты записал. Прочитала. Знаешь, я ночь не спала, пока ты с гулянки отсыпался. Все думала, в Интернете копалась. Но там столько всего, в этом Интернете. Чего только не пишут. Ну короче, я начала думать, что так не бывает. Что тебе показалось. И решила, что не буду тебе ничего говорить и переубеждать, а буду просто ждать пока сам не успокоишься… А потом я начала сомневаться уже в том, что сомневаюсь… и совсем запуталась…

Я смотрел на супругу молча, не перебивая. Ее губы заметно дрожали, щеки горели румянцем от волнения, взгляд перебегал между мною и детьми, сидящими на диване в противоположном конце комнаты, а ее руки то касались меня за колено, то теребили край желтого платья.

И тут, к своему стыду, я осознал, насколько черств и слеп был по отношению к моей женщине. Я совершенно не почувствовал в каком состоянии она находилась после того, как я раскрыл ей свою тайну. Мне наивно казалось, что все должно быть просто, как в двухмерном детском рисунке. Это — папа. Это — мама. Папа показывает пальцем маме на солнце, а та кивает в ответ и улыбается. И совершенно упустил ее из внимания. Ее эмоции и переживания. Что она — женщина, которая по природе чувствует даже интенсивнее и глубже, чем мужчина. А я ведь тоже прошел такой же путь мучительных раздумий и сомнений, и не просек, пока она проходила свой. Путь от первого шока, протеста, недоверия к принятию.

Только теперь я отметил, что все эти дни она была необычно отстранена и задумчива, даже сегодня вечером, пока готовила свою курицу с картошкой. Стояла на кухне, отвернувшись от меня, не говоря ни слова. Тихо занималась своими делами и даже ни разу не спросила, как часто бывает, как прошел день, какой сериал будем смотреть перед сном… И вот эта необычная смена поведений. Неожиданная, не похожая на нее агрессивность. Ведь она все это время напряженно шла по своему мучительному пути. А я — черствый эгоист, ничего не заметил!

— И вот сегодня опять… про этого мальчика…, - скорбно, с болью сказала она.

А потом она закрыла лицо руками, сильно прижав пальцы к щекам, до белых костяшек. Потом вдруг дернулась, опала и согнулась пополам. По резким вздрагиваниям ее спины, я понял, что она плачет. Я в растерянности смотрел на нее несколько секунд, а потом аккуратно коснулся пальцами ее плеча, боясь сделать что-то не так. Она же поднялась, убрала с лица руки, обнажив утопленные в слезах глаза, и обняла меня, пересев со своего стула на мои колени, крепко, судорожно сжимая и разжимая объятия. На моей правой груди, куда уткнулось ее лицо, стало жарко и мокро от ее дыхания и слез.

Потом я понял, что мне нужно сделать. Я нашел губами ее висок и медленно поцеловал, стараясь этим поцелуем принести ей все свои извинения и без лишних слов передать насколько сильно я люблю ее.

Потом я поднял ее лицо к своему и поцеловал в губы, всем телом ощущая, как она обмякает, расслабляется и успокаивается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это был один из тех редких моментов между партнерами, когда время замирает, окружающий мир пропадает, а остается только чистая концентрированная любовь, в которой оба растворяются и сливаются в единое целое. Такие моменты чаще бывают в начале отношений, когда чувства остры и интенсивны. На первых свиданиях, после первой смски, первого провожания до подъезда, во время первого поцелуя, первого секса… Но со временем быт, время, привыкание заставляют краски отношений блекнуть, словно цвет рубашки, застирываемой день ото дня. И вот этот момент случился с нами опять. Через семь лет брака. Внезапно и без предупреждений, отбросив лохматься и пыль бытовухи, схватив нас крепкой горячей рукой за самый центр, за самое нутро, заставляя его снова пульсировать и изливаться соком.

Мы обнимались и целовались, забыв про детей и весь оставшийся мир. И я ощущал себя на самой вершине самой высокой горы. Абсолютно счастливым. Бескомпромиссно благодарным. Бесконечно любящим. И я точно знал, что она ощущает то же самое.

— Помнишь той ночью, когда мы писали список…? — прошептала она, когда, внезапный наш порыв немного утих.

— Да, — ответил я, жалея о том, что этот волшебный момент между нами заканчивается, и в мое сознание снова проникает реальность.

— Ты мне сказал, что если есть даже сотая вероятность того, что твое видение — правда, то мы обязаны принять его всерьез и готовится?

— Да, я так и сказал.

— Знаешь, ты прав…, коротко продолжила она ровным голосом, совершенно успокоившись и обхватив мое лицо руками, заглядывая в самую глубину моих глаз, — мы обязаны подумать о них, — она кивнула в сторону не обращающих на нас внимание детей, — о наших вонючках… Ты понимаешь, как может быть опасно распространяться об этом на каждом углу? Когда все, что предсказано начнется, то нас во всем обвинят… Будут искать и найдут… А потом, скорее всего, выкинут из убежища и завладеют запасами. А может и убьют!!!

Я молча кивнул, не решаясь перебивать, понимая, что она в точности повторяет опасения, которые и мне не давали покоя.

— Послушай меня! Послушай…, - продолжала она, — пожалуйста, я тебя умоляю…, ты никому ничего не скажешь… Мы будем сидеть тише воды — ниже травы. И будем готовиться. Осторожно… Потихоньку…, не привлекая внимание. Потом, ближе к дате, когда наши запасы будут готовы, то мы решим, что делать дальше… Кому сказать… Родителям, друзьям… Мы все обдумаем как и когда. Но только не сейчас!!! Хорошо?

— Хорошо, — согласился я.

— Хорошо? — с нажимом переспросила она меня, сжав руку и пригвоздив меня своим настойчивым взглядом.

— Да. Хорошо, — не смея перечить, заверил ее я.

Потом она говорила, что нам нужно устроить убежище в нашей квартире. Что никуда ехать не имеет смысла. Что наш городок удобнее всего подходит для выживания. Он не слишком большой, чтобы оказаться в эпицентре эпидемии, но и не слишком маленький, что позволит сохранить доступ к магазинам и складам. Вариант с яхтой она отбросила, так как море для нас, неподготовленных, может быть слишком опасно. Еще она предложила купить квартиру, входная дверь в которую находилась справа от нашей, в самом дальнем конце коридора. Участок коридора перед обеими квартирами можно было отрезать от остального подъезда стеной и общей крепкой дверью. Так у нас было бы больше места для хранения запасов, учитывая, что наша квартира была слишком маленькой для основательной подготовки.

Слушая ее, я думал о том, что пока я рефлексировал на работе, переживал и бухал с коллегами, она все, как оказалось, уже продумала и решила сама. Еще я понял, что совершенно не знал свою супругу. За все семь лет, что мы прожили вместе, у меня так и не было возможности узнать ее с этой неизведанной стороны. Когда дело касалось жизни и смерти. Когда речь шла о безопасности наших детей. Когда не оставалось места для моральных страданий и этических дилемм.

Теперь, когда прошла первая агрессия, истерика, слезы и трогательные поцелуи, на свет вышла ее новая грань. Спокойная и рассудительная. Я слушал и смотрел на нее, сначала с удивлением, потом с некоторой опаской, а после с уважением и даже облегчением, что рядом со мной вдруг оказался сильный человек, который сможет быть партнером в грядущем испытании…

Квартира

Идея о покупке соседней квартиры была хорошей. И чем дольше я про нее думал, тем лучше она казалась. Часы показывали начало одиннадцатого. Но поддавшись порыву энтузиазма после разговора с женой, я решил немедленно исследовать эту возможность.

Я вышел босиком в темный подъезд. Освещение, управляемое сенсором движения на потолке, не загорелось. Гребаные сенсоры… Они, признаюсь, всегда немного пугали меня непредсказуемостью своего поведения. Их было три по длине коридора, управляющие каждый своим светильником. Один — над лифтами, другой — между квартирами посередине площадки, и последний — непосредственно над нашей дверью. Бывает, когда выходишь из лифта и проходишь по коридору, то чувствуешь себя рок-звездой на сцене, за которым следуют вспышки софитов.

Но иногда эти сенсоры странным образом не срабатывают, как будто обижаются и перестают признавать тебя человеком. Бывает, что я выхожу из поющего классической фоновой музыкой лифта в черный коридор, машу руками, топаю ногами, но ничего не помогает. Потом направляюсь по памяти и на ощупь к своей двери, ожидая, что следующий сенсор сжалится и признает меня человеком. Но и он оказывается в сговоре с первым. С учащённым пульсом и холодной испариной на лбу, я продвигаюсь к территории влияния третьего сенсора — над нашей квартирой. И тот, будто самый родной и близкий, всегда протягивает мне свою руку (точнее — свет) помощи, вырвав меня из темноты, позволив найти ключами замок и скрыться в безопасности жилища.

А на этот раз и он меня подвел. Я топнул босой ногой о холодный кафель, свет желтой лапы над головой опомнился и с щелчком осветил площадку перед дверями обеих квартир. Эта площадка была от силы метра полтора на метр, отдельная от остального коридора проемом.

Я прошел дальше к лифтам, ожидая от остальных двух сенсоров привычного предательства. Но они решили на этот раз не шутить, и с послушным щелчком осветили все пространство просторного, вытянутого на пять квартир коридора.

Обернувшись, я осмотрел проем со стороны, и почти осязаемо представил в нем добротную, крепкую железную дверь, которая бы объединила обе квартиры в отдельное защищенное извне пространство.

— Отличная идея…, - прошептал я себе под нос, возвращаясь обратно.

Перед тем, как вернуться в квартиру, я внимательно осмотрел соседскую дверь. Она, в отличии от нашей, была дорогой, массивной и крепкой. Звонка не было, а его роль, вероятно, выполняло тяжелое, стилизованное под старину, кольцо, встроено ровно посередине, которым и следовало стучать, чтобы вызвать хозяев.

Поддавшись секундному ребяческому импульсу, я подошел ближе, поднял тяжелое кольцо и с гулким стуком вернул его обратно. Я знал, что дома никого не было. Соседская дверь была в метре от нашей. А наша дверь, от застройщика, была лишь хлипкой жестянкой, пропускающей каждый звук. Мы бы услышали входящих и выходящих людей. Последний раз мы помнили признаки жизни там около полугода назад. Бригада строителей делала ремонт, несколько недель стучала, пилила и сверлила, иногда варила бич-пакеты, приторный запах от которых заполнял нашу ванную комнату, видимо, делящую с соседями одну шахту вентиляции. А потом все стихло. Мы думали, что в квартиру кто-нибудь заселится. Хозяева или квартиранты. Но никто так и не появился.

Я поднял и опустил кольцо снова, продолжая внимательно осматривать крепкую дверь, словно древнеримский военачальник, осматривающий осажденный, но все еще не сдавшийся город. Прислушался к тишине. Подождал немного и вернулся в дом.

— Что ты там делал? — спросила супруга, занятая укладываем беспокойных детей спать на широкой разложенной поверхности дивана в снабженной кондиционером гостиной, на который мы всей семьи перебрались из душной спальни, как только лето за окном всерьёз зажарило и запыхтело.

Девочки ни в какую не желали спасть в своих кроватках в детской, а упорствовали на том, чтобы спать с нами. Эта была одна из одержанных ими побед. Наряду с доступом к планшетам, смартфонам и сладкому. Честно, мы пытались быть хорошими родителями, но проварились, малодушно избрав путь наименьшего сопротивления и позволив детям быть детьми, и, да — манипулировать нами, взрослыми. Ну и плевать. Я, на самом деле, сам рад засыпать, ощущая рядом тепло детей и улавливать их сладкое дыхание. Пусть это эгоистично, и непедагогично, и, возможно, — неэтично. Плевать. Я хочу ловить моменты рядом с ними, пока они еще маленькие, пока они еще хотят быть рядом с родителями. Я знаю по себе — это продлиться совсем не долго. Время песком утечет сквозь пальцы, они подрастут и перестанут в нас нуждаться. А пока я буду ловить эти моменты, столько, сколько смогу, нанизывая их разноцветными леденцами на ожерелье воспоминаний. Чтобы потом, под конец пути, во льдах одиночества, перебирать их по одной, смакуя и согреваясь воспоминаниями…

Вернее, я думал так раньше…, когда мир вокруг крепко стоял на своих ногах. Теперь же, в ожидании конца света, я даже слабодушно, к своему стыду, радовался, что мои детки от меня не уйдут, и мы будем всегда вместе. Не будет школы, подруг, парней, которые бы унесли моих девочек в поток самостоятельной жизни. Если предзнаменование верно, то наша жизнь кардинально изменится и все будет совсем по-другому. Как? Я не знаю. Не могу даже представить! Но совершенно точно — совсем не так, как было.

- Постучал к ним…, думал, может есть кто дома…, - ответил я супруге, кивая в сторону стенки, за которой находилась соседская квартира.

— Там никто сейчас не живет. Я видела как-то хозяйку, молодую женщину с детьми. Может, год назад… Напиши в группу нашего подъезда в WhatsApp. Может она там есть…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Точно, — пробормотал я себе под нос, отмечая про себя практичную сообразительность жены и мысленно хваля ее за это.

Я немедленно исполнил задуманное. Выдрал телефон с зарядки, нашел нужную группу в мессенджере, обычно мною игнорируемую, заполненную малоинтересной болтовней и нытьем по поводу прогревших лампочек и мусоре в лифтах.

И коротко написал:

«Ищу хозяев 410-ой квартиры. Мы соседи справа»

Сообщение ушло, а я все смотрел на экран. Время было позднее и ожидать от участников чата ответной реакции было наивно. Но я решил все же подождать.

И тут кто-то ответил.

«Что вы хотели?».

Я опешил от неожиданности, потом открыл профиль пользователя. На экран всплыла фотография молодой миловидной женщины с двумя детьми: девочкой постарше и мальчиком помладше, на вид — одного с моими детьми возраста.

Сохранив контакт, я набрал ответ в приватном чате.

«Я могу Вам завтра позвонить?»

«По поводу?»

«Хотел узнать, продаете ли Вы квартиру?»

Сообщение было доставлено. Но ответа не было. Через некоторое время, статус пользователя отобразил, что сообщение в процессе набора. Потом статус пропал. Снова набор. И опять тишина. Видимо человек на том конце связи пытался собраться с мыслями, определиться с ответом, несколько раз удаляя написанное.

После колебаний, ответ, наконец, пришёл.

«Позвоните утром».

«Ок», — ответил я, внутренне ликуя и делясь новостью с супругой, которая взяла у меня телефон и с интересом разглядывала фотографию женщины с детьми.

И тут лицо жены помрачнело, и я немедленно понял почему.

— Тимур, у нее дети… прямо как наши…, - после долгой паузы сказала она.

Ее бравурная идея о покупке соседние квартиры неожиданно быстро стала воплощаться в реальность. И она оказалась к ней не готова. Одно дело — жонглировать воздушными планами, а другое — смотреть в лицо реальной женщины и двух малышей с фотографии, жилье которых мы используем для спасения наших жизней, при этом осознавая, что они, вероятнее всего, обречены на ужасающую погибель…

Список

Потом мы снова корпели над списком для подготовки к часу «икс», переписывали его и дополняли, вычеркивали и вносили комментарии. Пока не обнаружили, что этот список превратился к длиннющую и запутанную мешанину из обрывочных и неразборчивых записей. Тогда мы решили перенести все данные в ноутбук, создав электронный документ, который можно было легко редактировать.

После обсуждения деталей, мы пришли к выводу, что с продуктами и медикаментами торопиться не стоит. Так как у них ограниченный срок годности, то ими нужно запастить поближе к в апрелю 2020 года, приблизительно за месяц до катастрофы.

А пока стоило сосредоточится на следующих пунктах:

покупка соседней квартиры — самый приоритетный пункт, от которого зависит размер площади, которую можно будет отвести для хранения припасов и оборудования убежища. Если задуманное получится, то нужно будет установить мощную звуконепроницаемую железную дверь в проеме перед нашими двумя квартирами, обеспечив надежную защиту. Если не получится, то придется ограничиться заменой двери в нашей квартире;

установить крепкие решетки на окнах и лоджии, чтобы не повторить сценарий событий из моего сна, когда мутанты без труда вломились через них в нашу квартиру;

получить лицензию на охотничье оружие и купить как можно больше ружей и патронов к ним. Еще купить топоры, большие ножи и биты, чтобы иметь возможность защищаться, когда патроны подойдут к концу;

обзавестись несколькими комплектами качественной походной одежды и рюкзаков на случай, если нам придется покинуть убежище и выбираться наружу. Найти и купить подходящее снаряжение для детей (существует ли такое?);

купить профессиональный бинокль, компас, водонепроницаемые механические часы, приспособление для высекания огня и готовки пищи на природе, мощные и компактные фонари, палатку и спальные мешки, опять же, на случай, если нам придется покидать квартиру. А может на случай, если мы окажется в степи или в море (нужно быть готовым ко всему…);

купить бытовую солнечную панель, которую нужно установить на лоджии, чтобы питать необходимые электроприборы. Пару вариантов я уже успел приглядеть на Aliexpress за совершенно приемлемые деньги. Идея о покупке дизельного генератора я сразу отбросил. Скорее всего у нас не будет возможности пополнять запасы топлива и, как я помню, такие генераторы неимоверно шумят, что исключает их использование в нашем положении;

купить радиопередатчик и рации для связи, когда наземная и сотовая связь выйдут из строя;

купить уловитель дождя, который можно будет выставлять из окон для пополнения запасов воды. Климат в нашем городе засушлив и дожди бывают крайне редко, но другого варианта для решения этой проблемы мы пока не нашли. Когда я штудировал интернет в поиске информации о предстоящем космическом полете, то наткнулся на технологию, которая позволяет перерабатывать мочу в питьевую воду. Но после я убедился, что подобное оборудование невозможно найти в свободной продаже, а те, что были — оказались промышленных размеров и с неподъёмным ценником;

фильтры для воды, самые лучшие и надежные (также, если нам все таки придется очищать мочу). Еще прибрести большой запас обеззараживающих таблеток для очищения загрязненной воды. Я читал, что они плохо справляются с очисткой и крайне вредны для здоровья, если пользоваться регулярно, но все же лучше запастить ими на экстренный случай;

купить самую компактную и эффективную систему для выращивания овощей и фруктов в домашних условиях с капельным орошением (для получения витаминов и минералов). Достать семена картофеля, лука, огурцов и помидоров. Может даже клубники, малины, апельсинов и лимонов (не уверен, что их получится вырастить, но опять же, лучше иметь, чем потом сожалеть, что заранее не запаслись);

придумать как оборудовать миниатюрную домашнюю птицефабрику, хотя бы для пары куриц. Тогда у нас будут яйца (источник белка). Еще закупить для них корм. Большая проблема, что его много не запасешь, еще и запах будет, вероятно, от куриного хозяйства отвратительный. Впрочем, вольер можно будет оборудовать на лоджии. Хорошо бы, если в соседской квартире она также была. А если задумка со второй квартирой не выйдет, то придется расположить вольер рядом с овощами на нашей лоджии. Может быть грядки подвесить выше, а снизу расположить куриц… Да, надо обдумать и просмотреть варианты в интернете. Работы предстоит очень много…


и, наконец, купить надежное хранилище цифровых данных и переписать туда все наши видео и фотографии с облачных сервисов и социальных сетей. Еще выкачать как можно больше нужных статей из Википедии, электронные журналы, книги и статьи (нам нужны будут знания, когда доступ к ним прекратится), а также фильмы, сериалы и музыка для нас и мультиков для детей (чтобы не сойти с ума от скуки). Потом нужно сохранить как можно больше оцифрованных общепризнанных шедевров культуры (не для нас, а для наследия, кто знает, может только благодаря мне до будущих археологов дойдут артефакты канувшей в лету цивилизации).

Закончили мы ближе к трех часам ночи. Возбужденные, уставшие, болезненно воодушевленные, с красными слезящимися глазами от просмотра сотен интернет страниц в поисках информации, стремительно заполнявшую папку в облаке Google многочисленными скриншотами, ссылками и фотографиями.

И чувствовал я себя странно. Также, как, вероятно, и супруга, судя по тому, как мы слажено действовали и рассуждали. Как похожи были наши повадки, движения и мысли. Будто мы оказались героями виртуальной игры или фильма, где нужно строить и защищать базу, пополнять ресурсы, защищаться от врагов и зарабатывать игровые очки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

За окнами мигал ленивыми огнями заснувший город, облизывая наши разгорячённые головы ночной прохладой из открытой форточки. Из слабо закрытого крана в гору немытой посуды капала вода. Электрической мухой жужжал вентилятор. С недовольным дерганьем включался и выключался холодильник. Недоеденная детьми шоколадка валялась в углу. Плюшевый медведь посаженный в детскую коляску смотрел в стену пластмассовыми глазами. Смартфоны щелкали уведомлениями новостей и сообщений. Все на вид выглядело привычно, обычно, обыденно. Но это была иллюзия. Тонкий слой пудры, из под которого просачивались наружу напечатанные строки, выстроенные, словно солдаты на построении, в таблицу с составленным нами список дел и закупок, подвешенную поверх белого пятна монитора. Вот это была наша новая правда. Наша новая реальность. И чем быстрее мы в нее поверим и окунемся, тем больше у нас будет шансов выжить.

Дети давно уснули, прямо на полу, со сжатыми в руках планшетами. Я поднял их и уложил в детской. Когда я нес старшую на руках, то она почти проснулась, принялась хныкать и вырываться. Я прижал ее к себе, ловя носом ее сладкий детский запах, слегка похлопал по спинке, и она успокоилась.

Завтра (уже сегодня) наступало воскресенье и не нужно было идти на работу. Я, плотно закрыв дверь в детскую, прошел к кухне, достал красного вина с полки под раковиной и разлил тягучую, терпкую рубиновую жидкость в два бокала (отмечая про себя, что нужно не забыть запастить вином).

Остаток ночи мы с женой любили друг друга. Долго, нежно, страстно, обливаясь потом и страстью. В моменты отдыха мы пили вино и я делал ей массаж, как она любила. Обильно пропитывая ее кожу маслом, я разминал ее и вытягивал, надавливал и прижимал. Начиная от головы к шее, спине, пояснице, ягодицам, бедрам, икрам и, наконец, к ступням, не пропуская ни сантиметра без внимания, расслабляя уставшие и затёкшие мышцы и связки, выжимая из ее рта стоны наслаждения и заставляя ее без конца повторять мое имя.

Изможденные и хмельные мы уснули, когда небо за окном подернулось первыми розовыми отсветами. Осторожно, на цыпочках, боясь потревожить наш сон, в город заходил новый день…

Соседка

— Вам посчитать деньги? — спросила нотариус.

Она сидела за большим, обтянутым кожей столом, на высоком стуле с пошлыми лакированными завитками, словно на троне. И смотрела на нас сквозь крупные, на половину лица, очки с завитками на оправе, такими же, как и на стуле, слегка задрав к нам голову. На ней была высокая рыжая прическа учительницы середины прошлого века, красные длинные ногти и толстые накрашенные в тон ногтей губы. Все в ее плотной и самоуверенной внешности говорило о прочном, тщательно охраняемом материальном положении, двухэтажном частном коттедже на две машины в приличном районе, муже — чиновнике на белом Прадо, и детей — в столичных университетах и при собственных квартирах. На нас, клиентов ее нотариального бизнеса, где она поддерживала социальный статус деловой женщины, она смотрела с плохо скрываемой надменностью, словно на некую помеху, мешающую жить совершенно не оглядываясь.

Может быть это было еще и потому, что было воскресенье и ее кабинет был единственным в районе, который работал по такому графику (неужели муж — чиновник на белом Прадо не смог оградить благоверную от переработок? А может никакого мужа на Прадо нет, а была только она — единственный кормилец и поддержка для (вероятно) большой семьи).

Невольно я подумал, что будет с этой женщиной менее, чем через год, когда начнется заварушка. С ее небольшим, но респектабельным бизнесом, с обтянутым кожей столом, с фикусами в громоздких кадках, с золочеными статуэтками орлов на высоких шкафах, с россыпью сверкающих сувениров, разложенных на подоконнике, с послушной угрюмой и прыщавой девушкой — помощницей в предбаннике? И вообще с ее жизнью? С домиком в хорошем районе? С мужем на белом Прадо? С детьми на последних курсах столичных университетов? Что будет с ее жизнью, когда привычный мир рухнет? Превратится ли она одного из жутких монстров? Будет ли разрывать плоть своих жертв своими мутировавшими длинными красными ногтями и будет ли капать кровь с ее обезображенных, со старыми следами от помады, губ?

На часах было начало четвертого пополудни. Голова моя все еще гудела, а горло пересыхало от последствий прошедшей бессонной, пропитанной сексом и вином ночи.

— Да, посчитайте, — ответила женщина, сидящая напротив меня.

Увесистая пачка долларов перешла из моих рук в цепкие когти нотариуса, которая со знанием дела уложила деньги в слот электронной машины. Устройство принялось с неистовой скоростью и шумом выплевывать купюры от отсчитывать их количество. Я не хотел связываться с наличными деньгами и предложил рассчитаться банковским переводом, но хозяйка, не объяснив причины, отказалась. Поэтому мы с женой все утро колесили по городу в поисках работающих в воскресенье банковских отделений и частями снимали сбережения с депозитов.

События этого воскресенья развивались быстро. Намного быстрее, чем я ожидал. Проснувшись и позавтракав, жена напомнила мне о том, что я обещал позвонить хозяйке соседней квартиры и обсудить потенциальную сделку. Я позвонил и к своему изумлению быстро договорился о встрече. Оказалось, что соседка не только не против обсудить продажу своей квартиры, а сама желает продать ее как можно скорее. Несколько дней назад она даже успела опубликовать объявление на сайте с предложениями о сделках с недвижимостью, но пока не успела ни с кем встретиться. Я был первым.

Это было странным совпадением. Неожиданной удачей. И я не до конца верил происходящему, ожидая в любой момент подвоха или затруднения. Может быть запрошенная цена квартиры окажется слишком дорогой и у меня не окажется нужной суммы (а с ипотекой не хотелось связываться, а может и стоило, раз менее, чем через год никаких банков, требующих возврата задолженности не останется, но ведь как-то все же стремно так делать). Или с документами не будет все в порядке. Или еще что. Но все срасталось как нужно, просто и без помех. Словно некая загадочная сила наблюдала за нами сверху, выпрямляла путь и устраняла препятствия.

Через тридцать минут после нашего разговора по телефону, соседка уже показывала нам свою квартиру вместе с правильно оформленными документами о собственности.

Хозяйкой оказалась женщиной средних лет. Худая, маленькая, бледная, с темными кругами под светлыми, словно высохшими глазами. С узкими бескровными и будто высохшими губами. С тонким белым лицом в сетке морщин, не глубоких, как у пожилых людей, а будто только недавно появившихся, как обычно бывает, когда человек переживает некую трагедию и горе немедленно отражается на внешности. Она была чрезмерно, даже болезненно сосредоточенна. Словно каждое движение и произнесенное слово приносили ей боль, которую она тщательно скрывала, чтобы не выдать свою слабость. Ее аккуратная голова была пострижена под мальчика и выкрашена в черное, что выдавали отросшие седые корешки у корней волос. Добротная, видимо дорогая одежда на ней казалось излишне свободной, словно на резко похудевшем теле, будто она не успела сменить гардероб под новый размер. Мне было почти физически больно смотреть на нее, настолько удручающее впечатление она производила на меня своим трагическим, драматичным видом. Будто некая печать стояла на ней незримым мрачным пятном. Печать отчаянья. Печать скорби. Печать смерти.

Я не спросил о причинах продажи квартиры. Мне этого не хотелось знать. Потому что я чувствовал, что причиной была некая драма, в пучину которой мне было страшно заглядывать. Но она рассказала все сама. Даже не спросив разрешения. Тихо, спокойно, монотонно, словно и не про себя даже.

Дело было в том, что год назад ее младшей десятилетней дочери диагностировали некую редкую и трудно неизлечимую болезнь глаз, которая стремительно прогрессировала к слепоте. Они с мужем пытались разобраться с болезнью в местных клиниках, но девочке становилось только хуже. Пару раз они выезжали в Южную Корею для срочных операций, где потратили все семейные сбережения. Денег у них не осталось и для последующего лечения они планировали переехать в столицу, где государство оплачивало часть расходов. Женщине пришлось бросить работу и ухаживать за дочерью, оставив в кормильцах одного мужа, которой, впрочем, вскоре их бросил, не выдержав невзгод, и женился на другой женщине, моложе и без житейских проблем. Женщина осталась одна. И единственным решением создавшейся ситуации было продажа ее квартиры и осуществление задуманного ранее плана переезда в столицу, где она надеется снять жилье и на вырученные со сделки деньги продолжать бороться за здоровье дочери.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

С тяжелым сердцем я прошел в квартиру и потерял дар речи от удивления. Планировка квартиры представляла собой точное зеркальное отражение планировки нашей квартиры. Даже лоджия находилась на том же, что и у нас месте, также застекленная коричневой под дерево фактурой. Окна квартиры выходили на противоположную от наших окон сторону и упирались в огромный длинный массив здания соседнего жилого комплекса, что ухудшало вид, но все же, благодаря высокому этажу, позволяло квартире оставаться хорошо освященной солнцем.

Жилье было уютным, аккуратным, современным, с качественным со вкусом исполненным ремонтом, полностью оборудованным новой встроенной мебелью и техникой. Было очевидно, что хозяева готовили квартиру не для продажи или аренды, а для себя, так внимательно и продуманно были исполнены даже самые мелкие детали. Еще оказалось, что в квартире даже никто еще не успел пожить.

— Сколько? — глухим, хриплым голосом спросил я, зажмурив глаза, ожидая услышать завышенную цену.

Женщина назвала цифру.

— Сколько? — переспросил я, не веря услышанному.

Женщина спокойно, не изменившимся тоном, повторила сумму.

Цена была на удивление ниже, чем я ожидал, и мне с лихвой хватало сбережений, чтобы совершить покупку.

— Мы берем, — коротко ответил я.


В голове подленькой молнией промелькнула мысль о том, что стоило бы поторговаться. Но я ее немедленно отбросил. Я просто не смог бы это сделать. Смотреть в худое, бледное лицо этой женщины, в ее выцветшие выплаканные глаза. И торговаться за товар, который и так продавался по цене ниже рынка.

Сделка была завершена быстро. Деньги посчитаны и пристроены. Документы подписаны и проверены. Так быстро, что мы не успели прийти в себя, как выскочили, словно пробка из бочки, из кабинета нотариуса, растерянные, до конца не верящие в происходящее. Со свежими бумагами в руках.

Несколько секунд мы втроем стояли на гремящей автомобилями улице. Смотрели друг на друга, собираясь с мыслями.

Первой опомнилась соседка. Она сунула тонкую руку в сумку, достала связку ключей и протянула их мне.

— Это ключи от входной и внутренних дверей. Еще ключ от детских замков на окнах.

Я протянул руку и взял связку, на мгновение коснувшись кожи ее руки. От этого прикосновения меня словно укололо осколком льда, настолько холодными показались ее руки.

— Спасибо, — пробормотал я, пряча свой взгляд под ногами.

— Вы, конечно, замените замки от входной… ну сами знаете, — пробормотала она.

— Да…, да…, спасибо…, - ответила супруга, такая же растерянная и смущенная, как и я.

— Вам спасибо. Счастья новом доме… До свидания…, - почти шепотом сказала она. А потом рывком развернулась и торопливо направилась в сторону стоявшего у обочины автомобиля. Потом села за руль и уехала.

Мы с супругой некоторое время стояли и смотрели вслед удаляющемуся вдаль автомобилю, пока он не пропал из вида за поворотом.

Я знал, что мы ощущали с женой одни и те же чувства. Гадкие чувства. Противные липкие чувства совершенной подлости. Хотя, казалось, что мы никого не обманули и были предельной честны. Но ведь это было не так…

— Надо было ей сказать…, - первая нарушила молчание супруга. Словами, которые вертелись и у меня на языке.

Я ничего не ответил. Только крепко взял ее за руку.

А потом мы пошли домой.

Дверь

К следующей среде, пятому июня 2019 года, первый эшелон защиты нашей крепости был готов. Я с плохо скрываемым ликованием, широко улыбаясь, словно школьник на последнем звонке перед каникулами, передал в испачканные строительной грязью руки мастера последнюю часть платежа за доставку и установку новой двери — железной махине бронированной толстым железом и покрытой шпоном под натуральное дерево.

Я — стражник средневековой крепости!

Я — последняя надежда умирающей цивилизации!

Я — хранитель святыни, охраняющей ее от нападения варваров!

Я — навигатор утлого суденышка, идущего прямо в жерло океанского тайфуна!

— Спасибо! Отлично получилось! — похвалил я мастера.

Мастер выглядел именно таким, каким мы обычно представляем мужчин, зарабатывающих на жизнь руками. Коренастый немногословный человек средних лет, в синей пыльной спецовке, с сигаретой за ухом. Его помощник был почти его полной копией, только немного моложе и субтильнее.

Они вдвоем за несколько часов умудрились встроить огромную железную дверь в проем между двумя квартирами, закрыв общий проход и создав общее защищенное пространство, мои ворота в собственное царство, убежище, ковчег, который должен спасти нас от надвигающейся угрозы. Именно эта дверь менее, чем через год, станет границей между между двумя мирами: миром хаоса, ужаса и смерти снаружи и крохотным островком жизни, безопасности и надежды внутри.

Я, словно завороженный, смотрел на эту огромную крепкую дверь, не веря своим глазам и не до конца осознавая, что у нас все получается, как задумывалось. Неровные щели между стеной и дверью были аккуратно заделаны изоляционной пеной, а поверх — цементной штукатуркой. Все было сделано профессионально и качественно.

Теперь размер нашего убежища удвоился и составлял около ста двадцати квадратных метров полезной жилой площади, которую можно будет использовать для хранения припасов и оборудования. Ну и конечно, чтобы поселить кого-то еще. Мы с женой ни разу не обсуждали эту возможность, но я чувствовал, что этот вопрос будто огромным неоновым знаком висел в воздухе. Мы оба думали об этом, каждый сам по себе, боясь первыми затеять разговор, понимая насколько чувствительной и щепетильной является эта тема.

Я думал о своей матери, которая жила в одиночестве в другом городе за три тысячи километров от нас. Жена, вероятно, думала о своих родителях, также живущих далеко. Абсолютно ясно, что наши родители, в их зрелом возрасте, в неведении о надвигающейся беде, обречены на погибель, если мы не решимся спасти их, предоставив укрытие в нашем убежище.

Вы спросите — в чем же проблема? Разве это вопрос — спасти от погибели собственных родителей? Может быть не вопрос для кого-то другого. Но для нас вопрос с большой буквы. Со всеми большим буквами.

Все дело в моей матери. В ее сложном и невротичном характере. Дело в том, что она, по своему обыкновению, в черную поссорилась с родителями жены, разорвав с ними любые контакты. Впрочем, она также поссорилась и с моей женой, с которой не разговаривала около года. Она так рано или поздно поступает с каждым человеком, который попадается у нее на пути и остается в зоне ее общения достаточно продолжительный период времени. Так бы закончилось и со мной, если бы я не был ее сыном и если бы наша связь не держалась на моих чувствах сыновней вины и долга, даже после очередных ее выходок и оскорблений, когда я клялся стереть ее номер телефона и никогда не звонить, но потом остывал и прощал.

Мысль о том, чтобы закупорить мою мать, родителей жены и нас в одном пространстве, словно селедок в консервной банке, казалась безумной, обреченной на ядерный взрыв, на грандиозный провал. Поэтому я не решался заговаривать на эту тему. И был благодарен супруге, что и она также тактично молчала. Время у нас еще есть. Мы еще успеем все обсудить и решить эту задачу. Но только не сейчас.

Сейчас передо мной стояла новая великолепная дверь. И она мне нравилась!

— Отлично получилось. Спасибо, — повторил я.

На мою похвалу старший мужик лишь молча пожал плечами, давая мне понять, что для них такие дела не представляют сложностей. Они оба ловко и быстро собирали в огромный зеленый ящик инструменты, каждый на свое место в определенное отделение.

Признаюсь, я всегда испытывал неловкость и даже робость при общении с людьми физического труда, простыми и конкретными, не умеющими много говорить, а предпочитающими и умеющими действовать. Я вырос почти без отца и никто в детстве не научил меня мужским штукам, вроде забивания гвоздей или прикручивания болтов. В итоге, почти всегда, когда мне приходилось волею судьбы сталкиваться с необходимостью мастерить что-то руками, результаты работы, за редкими исключениями, оказывались весьма плачевными. И я почти с благоговейным восхищением смотрел на мужчин, у которых руки росли из нужного места, а не из «задницы», как говорит моя мать.

Голос мамочки из детства выпрыгнул из темноты сознания и продолжил чеканить много раз произнесенные ею в моем детстве фразы:

Манипулятивное и угрожающее — «будешь плохо учиться — пойдешь работать дворником».

Мотивирующее — «ты не рукастый, тебе нужно учиться, чтобы выжить».

И одобряющее — «все, что ты умеешь, это работать головой».

«Спасибо мама, ты права, как всегда, но вот интересно — насколько умение работать головой будет полезно после часа «иск»? — ввязался я с ней в воображаемый диалог.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Ничего, ничего, сынок, мозги всегда сильнее рук», - ответила мама и я был вынужден с нею согласился.

Мама. Мама… Мама… Даже будучи за три тысячи километров от меня, ты на самом деле всегда рядом, готова вставить нужную фразу, колкое замечание, едкое сравнение, словно ткнуть тонкой острой иглой в мою мягкую попку. Только ты знаешь, как одним словом стянуть с меня штанишки для наказания и превратить снова в маленького, обиженного, беззащитного и плаксивого мальчика.

О мама! Как же мы справимся тут с тобой? Взаперти!!! Еще с родителями жены, людьми совершенно другого типа: наивными, простодушными, непрактичными растяпами, умудрившимися выжить в девяностые, и теперь живущие размеренной жизнью пенсионеров.

Я как сейчас помню, как полтора года назад, в приступе ярости и истерики ты, залив в себя пол литра водки, неистово орала в трубку: «Я тебя ненавижу, жирная жаба! Ты никакого права не имеешь в семье моего сына! Ты никто!!! И муж твой — вонючий баран!!!».

А какие исключительные по качественному наполнению концерты ты устраивала нам, когда гостила у нас. Ведь тебя никогда ничто не устраивает. Ты всегда на все жалуешься. Во всем нас обвиняешь. И всегда на все обижаешься. Мы никогда не хороши для тебя, потому что у тебя всегда найдутся для примера кто-то лучше. И еще, ты умеешь превратить любое с тобой общение, а тем более любое семейное торжество с твоим участием в выжженную токсичным ядом пустыню.

О мама… Мама… Я очень люблю тебя, но рядом с тобой моя жизнь превращается в ад. И причиной этому является то, что ты никогда не сможешь признать, что я имею право быть самим собой, сорокалетним мужчиной, мужем и отцом, зрелым человеком со своими взглядами на жизнь, которые могут расходиться с твоими. Что я больше не твой маленький сынок, а зрелый человек, который завел свою семью и успешно ее содержит. Я ведь понимаю, что тебе на самом деле неприятно видеть меня таким. Где-то глубоко внутри, на уровне подсознания. Ты на самом деле отрицаешь мое право быть отдельно от тебя, потому что тогда тебе придется признать, что у тебя больше нет надо мной власти.

Ты почти разрушила мой брак. Около года назад. После твоего очередного долгого визита в наш дом. Вернее я сам почти его разрушил. Потому, что к сорока годам я все не мог вырасти из под твоей юбки и позволял тебе грубо вмешиваться в нашу жизнь, в то, как нам с женой себя вести, что есть, что носить, как воспитывать детей. И чем больше мы с женой пытались тебе угодить, баловать, соглашаться, дарить подарки, отправлять на отдых, тем неблагодарнее мы оказывались и тем несчастливее оказывалась наша жизнь.

Кончилось та история тем, что у супруги случился нервный срыв на фоне переживаний на работе, во время которого она тебе, мама, все и высказала. Громко, истерично, уродливо, мерзко, от души, все что было спрятано и копилось семь долгих лет, все обиды, все скомканные, спрятанные слова, сконцентрированные временем и молчанием. Все обрушилось сразу одним сокрушительным потоком прорвавшейся плотины.

После той грандиозной ссоры у меня было лишь два пути. Развод с женой, о чем почти открытым текстом, по обыкновению манипулируя мною, настаивала ты. Что означало бросить в жертвенный костер болезненного, неутолимого, уязвленного твоего самолюбия мою самостоятельную семейную жизнь с человеком, которого я люблю, с которым завел прекрасных детей, мое достоинство взрослого человека, мое право жить, как считаю сам нужным. Или развод с тобой, мама. Не менее болезненный, но необходимый, чтобы наконец разорвать пуповину, отравляющую как мою жизнь, так и твою.

С этими мыслями, я пожал мастерам руки, и закрыл за ними дверь.

Да. Время все обдумать еще есть… Я, конечно, не оставлю мать одну, но детали решения можно решить позднее.

Решетки

Через месяц с небольшим, в субботу, 13 июля 2019 года, мы установили в обеих квартирах решетки. Крепкие, из толстого кованого железа, выгнутые снизу пивным пузом, ощетинившиеся сверху острыми копьями, словно шеренги пикинеров готовых к бою, глубоко и надежно утопленные во внешние бетонные стены дома. И так на всех четырех проемах окон и двух лоджиях.

Это был второй после железной двери барьер защиты нашего убежища. Наша Великая Китайская Стена. Второй заслон от надвигающейся беды. Оставалось еще около десяти месяцев до заражения, а самые первичные пункты подготовки к часу ИКС были выполнены. Я смотрел на решетки и мне становилось хорошо, спокойно, безопасно.

Я позволил себе на секунду вновь окунуться в тот сон, когда монстры без труда разодрали в клочья беззащитные окна кухни и лоджии.

— Теперь я такого не допущу! Выкусите, сволочи!!! — шептал я про себя, с наслаждением осматривая работу, поглаживая тугие рифленые прутья, приятно холодившие руку.

— Ты молодец, — жена услышала мои слова, подошла сзади и обняла меня двумя руками, плотно прижавшись ко мне всем телом, сначала слегка, потом вдруг сильнее, словно вложив в свои объятия все, что не могла выразить словами. А я был благодарен ей за это теплое, тесное и порывистое объятие. Оно словно окончательно покончило с нашей утренней ссорой, стерло ее и перезагрузило нас обоих, позволив вытравить из памяти обидные слова, сказанные сгоряча.

Все дело было в том, что в отличие от быстрой и безболезненной установки двери, с решетками нам повезло гораздо меньше. При чем я сам был во всем виноват. А именно, мое невротическое стремление сэкономить (привет маме). Сами решетки я заказал в крупной и приличной компании, а их установку решил поручить неизвестной бригаде с интернет сайта объявлений, которые запросили половину от средней стоимости подобных услуг на рынке. Я был доволен такой экономии, первое время, пока с бригадой установщиков не начались проблемы, и я не понял, что совершил ошибку.

Трое установщиков, деревенских молодых ребят, проработали два дня, не до конца установив двое из шести решеток, попутно погрузив наш дом в хаос. Они шумели, пилили, долбили, варили, мусорили, прерываясь каждые пятнадцать минут на перекур и каждые два часа на перекус, матерясь и плюясь, пропадая по часу в неизвестном направлении и бесконечно с кем-то разговаривая по телефонам. При этом проемы окон оставались уродливо открытыми, со снятыми рамами, словно кровоточащие раны, обнажая улице наше беззащитное жилище, прикрываемое хрупкой пленкой тонкого целлофана, приклеенного к краям липкой лентой.

Я же эти дни малодушно спасался от бытового ужаса тем, что уходил на работу, оставляя жену одну встречать горе-бригаду после развозки детей в школу и детский сад, а потом находится с ними целый день, обреченно наблюдая за бардаком, который они создавали. Мне, конечно, было тревожно за нее и за сохранность ценностей в доме (жена предусмотрительно спрятала все гаджеты и документы в дальнем углу спального шкафа). Но исправить что-либо с ситуацией было уже поздно. И мы лишь терпели, ждали пока неприятные хлопоты закончятся, работа будет доделана, дверь за охламонами будет захлопнута и мы сможем привести наше жилище в привычное состояние. Тем более, что мы все еще не обосновались на новых территориях нашего жилища. Купленная квартира оставалась все еще нетронутой, наполненной гулким эхом пустых комнат и шкафов, все еще чужая, словно падчерица у нелюбящей мачехи.

К концу второго дня установщики попросили аванс, сославшись на неприятности в семье (какой сюрприз!). Я согласился заплатить, несмотря на то, что понимал, что мне врут, и я поступаю неразумно (до сих не могу избавиться от дискомфорта говорить людям «нет», позволяя собой манипулировать). Конечно — они больше не пришли. Конечно — они перестали брать трубки, а потом вовсе их отключили. А я был даже рад такому исходу, несмотря на то, что заплатил больше, чем было выполнено работ. Я не хотел больше видеть их наглые тупые морды. И еще я пытался представить, что с ними станется после часа ИКС, злорадно надеясь, что они не выживут и превратятся в отвратительных упырей. Хотя потом пристыдил себя за подобные мысли.

На следующее утро мы решили, что хватит. Со вздернутым белым флагом капитуляции над головой, я позвонил в компанию изготовителей решеток за установкой (именно то, что я должен был бы сделать с самого начала). Когда я договаривался о деталях работ с девушкой — оператором, мне показалось, что она усмехается надо мной на том конце провода. Хотя, конечно, это было лишь в моем воображении.

«Скупой платит дважды» — слова известной поговорки, которую любит повторять моя мать, издевательски плясали у меня перед глазами, когда я записывал в блокноте сумму денег, которую нужно было приготовить для оплаты работ. Словно ты, мама, сама следуешь этому правилу… Как бы не так… Словно эту невротическую скупость я не впитал от тебя, мама… Хотя разве ты стала скупой по своей воле? Ты растила меня одна, без помощи родных в голодные девяностые. Разве у тебя был шанс стать другой? Нет… Хотя что я делаю? Нужно перестать перекладывать ответственность за свои поступки на других. Да, ты, мама, глубоко покопалась в моей голове, когда растила меня одна, в крохотном двухкомнатном домике с угольной печью, на отшибе большого равнодушного города. Но теперь я вырос и не обязан вести себя так, как ты меня научила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сомнение

Новые мастера, четверо собранных, молчаливых, одетых в чистые фирменные спецовки мужчин, как близнецы похожие на специалистов, которые установили нам новую дверь, закончили со всеми решетками в обеих квартирах за один субботний день, еще и переделав работу предыдущих «умельцев», выявив в их установке существенные недостатки.

- Они почти не утопили крепления в стене, — объяснил мне бригадир, — решетки могли бы выпасть даже от сильного ветра.

Он стоял возле открытого окна и со знанием дела указывал толстым в мозолях пальцем на отверстия в стене, в глубине которых прятались крепления решеток. Его лицо, твердое, крупное, немного детское, со слишком широко поставленными глазами, что противоречило некой симметрии и отличало красивых людей от обычных, было серьезным. Но верхняя губа, немного вздернутая в ухмылке, все же выдавала его насмешку надо мной. Над дурачком с высшим образованием и высокооплачиваемой работой, которого обдурили трое бездельников с местного базара. Кинули на деньги и смылись.

- Дааааа?!!! — совершенно по-идиотски протянул в ответ я, пристыженный, понимая как глупо выглядел в его глазах, а самое главное — в своих собственных.

Когда же я перестану так сливаться. Где же моя гребаная самооценка? Сейчас же найди ее и подними с пола! Какого черта мне не все равно, что думает про меня какой-то левый мужик! Я плачу ему деньги. Он делает работу. Конец истории. Я никогда больше не увижу его. Почему же мне так стыдно перед ним? Словно я — нашкодивший ученик перед учителем, наблюдаю снизу вверх за его вздернутой в насмешке губой, прокручиваю в голове слова, которыми он обзывает меня про себя. Скорее всего и не обзывает. Скорее всего ему вообще на меня все равно. Вероятнее всего, я для него — лишь очередной клиент, а все остальное я лишь себе навыдумывал.

— Да, — повторил он мой ответ с утвердительной интонацией, — лучше обращаться к авторизованным специалистам, чем к кому попало с улицы, — продолжил он.

И тут меня осенило, что мои догадки подтвердились. Этот мужик действительно смеялся надо мной. Наслаждался возникшей ситуацией. Своим временным превосходством. И мне, к сожалению, не было на это плевать.

— Серьезно что ли?!! — с сарказмом выпалил мой рот, сам по себе, без ведома головы, будто выстрелил пулями из раскаленного автомата. Я немедленно пожалел о сказанном, заталкивая обратно раскаленный комок возмущения, поднимающийся из глубины живота, вверх по пищеводу, через горло, угрожая захватить и воспламенить гневом сознание. Еще одно постыдное доказательство моей обидчивости, уязвленного самолюбия, яркое подтверждение тому, что я сам себя не люблю и не уважаю, раз любое сказанное чужим человеком слово может вызвать во мне острую обиду.

«Масштаб вашей личности определяется величиной проблемы, которая способна вас вывести из себя» — сказал Зигмунд Фрейд и был прав. Видимо масштаб моей личности совсем не велик. И это нужно срочно исправлять. Теперь это вопрос не праздного повседневного комфорта, а вопрос жизни и смерти. Надвигается время, когда я не смогу позволить себе размениваться на лишние эмоции, обиды и рефлексии. Также, как и с нашим убежищем, я должен приготовить и себя, свою голову, свою психику к грядущим испытаниям. Я должен превратиться в эффективный и жизнеспособный механизм, готовый отразить любые удары судьбы и защитить близких от угрозы. Без права на ошибку. Без скидки на слабости.

Что нас ждет впереди?

Ужас рушащегося на глазах мира?

Кошмар превращения человечества в орду кровожадных монстров?

Одиночество посреди безумия тонущей цивилизации?

Голод?

Жажда?

Болезни?

— Нам часто приходится переделывать установку других мастеров. Наши решетки сложные, тут нужны специальные инструменты и навыки. Вы правильно сделали, что вовремя обратились к нам, — как ни в чем не бывало ответил мужик, как будто (а может и действительно) не замечая мой сарказм, подавленный гнев, внутреннюю борьбу между противоречивыми чувствами и переживания о грядущих катаклизмах.

Стоило ему произнести эти слова как буря негативных эмоций, клокочущая в моем сознании немедленно успокоилась, уступив место щенячей симпатии к этому чужому человеку со смешным детским лицом. Я даже ощутил подступающую влагу на глазах (вот блин, королева драмы). Стоило мне понять, что передо мной был обычный мужик, прямолинейный и бесхитростный, скорее всего добрый и честный трудяга, как я осознал насколько заблуждаются в своей неприязни к нему.

И мне, как обычно бывает, стало стыдно.

Долбанные качели.

Вправо и влево.

В этом весь я.

Но к привычной дозе рефлексии добавилось горькое осознание собственной жадности и глупости, которая почти поставила под угрозу весь наш план, жизни членов моей семьи. Ведь страшно было даже представить, если в нужный момент, мои едва подвешенные решетки рухнули бы под первыми ударами вурдалаков.

Я — глупец, потерявший выигрышный лотерейный билет.

Я — растяпа, опоздавший на нужный рейс.

Я — дурак, променявший золото на медяки.

Я — ошибка в программном коде, заставившая зависнуть целый сервер.

Мне нужно перестать быть таким. Я не могу позволить себе этого. Цена моих ошибок может быть слишком высокой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я глубоко и скорбно выдохнул.

— Вы у себя дома тоже такие поставили? — спросил я мужика, окончательно успокоившись.

Я надеялся, что тот ответит утвердительно.

— Зачем мне это? Я на третьем этаже живу. К нам никакие воры не доберутся…., - ответил он, широко улыбнувшись, обнажая два ряда желтых прокуренных зубов, — с третьей женой живу и дочерью ейной, — зачем-то добавил он.

— Ну… все равно как-то спокойнее с решетками…, - не унимался я, будто надеясь переубедить этого простака, чтобы к следующему лету у него был хоть небольшой шанс спасти себя, свою третью жену и приемную дочь.

Он озадаченно посмотрел на меня, зажал в задумчивости двумя пальцами кончик широкого вздернутого носа, словно пытался лучше понять меня, определить, с каким чудаком он имеет дело, а потом после долгой паузы громко гэкнул и снова расплылся в улыбке, еще шире предыдущей.

— Вы меня простите… Не мое дело… Вам эти решетки зачем? На двенадцатом-то этаже? — он глянул через окно вниз, в пропасть, где далеко внизу, словно пластмассовые игрушки виднелись фигурки людей и машин.

Мне захотелось тут же все ему выдать, вывалить на стол все что знаю. Но я вовремя себя остановил, вспомнив уговор с супругой не гнать горячку и не создавать проблем.

Не найдя нужных слов в ответ, я только пожал плечами, наблюдая, как он убирает за собой мусор на полу, протирает чистой белой тряпкой пыльные разводы на окне и перебрасывается репликами с двумя другими мастерами, которые заканчивали работу в соседней комнате.

— К концу света готовитесь? — корячась на корточках, повернув ко мне голову вверх, все еще добродушно улыбаясь спросил он.

— Что? — я замер и похолодел от его слов.

— К концу света готовитесь? — повторил он и добавил, — от космического вируса?

Я ошарашенно смотрел на него, широко раскрыв глаза и замерев от неожиданности…

Взгляд

— Вы…, вы…. о чем….? — пробормотал я, изумленно всматриваясь в глаза мужика.

Выражение его лица оставалось мультяшно-добродушным, а рот все также растягивался в широкой улыбке. Но его глаза цвета намокшей древесной коры вдруг насторожили меня. Его взгляд неожиданно стал острым, испытывающим, хитрым. Словно этот чудной мужик разыгрывал передо мною комедию, притворяясь простаком, а глаза выдали то, что показывать он не планировал.

Мужик не отвечал, застыв в неудобной позе на корточках, с задранным ко мне вверх лицом, с зависшей в воздухе рукой с белой тряпкой. Его странный взгляд держал меня словно на крючке, заставив замереть на месте, не отрывая глаз.

Секунда за секундой тянулось молчание, длинная пауза, словно густая и тягучая патока со столовой ложки.

— Я говорю — мне смету готовить? Оплатить установку? — прервал молчание он, при этом взгляд его глаз неожиданно снова стал прежним, взглядом добродушного простака.

— Вы же сказали… — я попытался собраться с мыслями и разобраться в своих ощущениях.

Ведь я не мог ослышаться. Она сказал «К концу света готовитесь? От космического вируса?» Я не мог не расслышать. Он сказал эти слова. Абсолютно точно сказал. Пусть не прикидывается. Почему он их сказал? Он тоже знает? Неужели? Откуда? Он тоже видел сон, как и я?

Тут я вспомнил о своей гипотезе, которую обсуждал с женой в начале лета, что некая сила посылает предупреждающие сигналы тем, кто их может получить (особо чувствительным, склонным к ярким сновидениям, детям, людям с особенностями мышления или группе избранных, отобранных по некоему алгоритму).

Я вспомнил мальчика, которого встретил в доме погибшего работника с предприятия. Того пацана с синдромом Дауна, когда он сказал мне фразу, которая насторожила и испугала меня. Что же сказал он мне? Какое-то одно слово. «Жди»? «Это будет»? Нет. Как я мог забыть?!! А!!! Да!!! Он сказал «Готовься». Точно.

А потом была моя старшая дочь с ее сном, который точь в точь повторил последние фрагменты моего сна, когда монстры «съели тетю внизу, а потом залезли в нам, обидели нас… и съели…»

Что же это может быть? Уже четвертый случай? Или нет? Послышалось?

— Что я сказал? — непринужденно спросил мужик, выпрямляясь во весь рост и уставившись на меня вопросительно своим обычным, совершенно плоским и невозмутимым взглядом.

— Вы сказали по другому, — упрямо настаивал я, ощущая, как из глубины моего живота снова поднимается волна возмущения. От того, что мне приходится оправдываться и что он опять вынуждает меня ощущать себя дураком.

— Я так и сказал, — спокойно ответил он не меняя интонации, — то есть спросил — «Готовить ли мне смету на оплату?». А вам что послышалось?

— Мне не послышалось, — тихо, с трудом подавляя злость, процедил я сквозь зубы.

Мы стояли возле окна. Друг против друга. Словно боксеры перед боем. И наши взгляды снова сцепились. При этом его глаза на на несколько мгновений повторили свой прежний трюк. Они вдруг опять стали глубокими, потемнели в оттенок намокшей древесной коры, будто начав жить своей жизнью, отдельно от всего остального лица. Но на этот раз я не чувствовал себя парализованной жертвой. Напротив, благодаря контролируемому огню возмущения, который горел у меня внутри, я стал полноправным соперником, смело бросая ему вызов.

Теперь он сдался первым, погасив свой странный взгляд, отвернувшись и засобравшись к выходу.

— Ну если наличных нет, то ничего страшного. Оплатите установку напрямую компании. Помните телефон? Позвоните им. Они вам скажут банковские реквизиты. И тип-топ…

Потом, как мне показалось, он излишне поспешно подхватил на руку собранную сумку с инструментами, стремительно вышел в гостиную, на ходу коротко кивнув двум другим мастерам, закончившим работу, рывком открыл входную дверь и пропал из вида в недрах подъездного коридора. За ним, также поспешно, последовали двое других. Я растерянно смотрел на этот исход, безуспешно ловя глазами взгляды уходящих мужчин.

Через считанные секунды мы с женой остались в квартире одни. И меня понесло…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Загадка

— Ты представляешь, что он мне сказал? — накинулся я на супругу.

— Что? — не оборачиваясь ко мне, продолжая заниматься уборкой, спросила она.

— Он спросил — готовлюсь ли я к концу света от космического вируса!!!

— Что? — супруга, наконец, оставила свои хлопоты и обернулась ко мне.

— Готовлюсь ли я к концу света от космического вируса!!! — громко и нервно повторил я.

Признаюсь, меня раздражает особенность некоторых людей постоянно переспрашивать собеседника, даже если они прекрасно расслышали вопрос. Я подозреваю, что они так делают для того, чтобы выиграть время на обдумывание полученной информации и для подготовки ответа. Очень неприятно, если честно. Неужели они не могут не переспрашивать? А просто помолчать. Взять тайм-аут. Переварить данные и ответить в своем темпе, что впрочем также весьма мерзко, но все же более терпимо, в отличии от постоянных переспрашиваний, заставляя собеседника повторять уже сказанное и тратить свою энергию впустую.

Моя супруга — великолепная девушка и я люблю ее, стараясь принимать всю целиком, со всеми особенностями характера (так, впрочем было не всегда, было время, когда я изводил ее своей критикой, но потом, благодаря почерпнутой мудрости из книг хороших психологов, я так поступать перестал, и меня отпустило…).

Все же, иногда меня несет и я не могу удержаться от раздражения на нее, но по крайней мере я теперь не высказываю (почти никогда) свое недовольство вслух, продолжая работать над собой, что, как мне кажется, не раз спасало корабль моего брака от столкновения с рифами семейной жизни. Как говориться в отношениях есть три варианта поведения: первый — принять человека, перестать париться и жить счастливо; не принять и свалить, позволив обоим найти путь в жизни получше, там где все нравится; и не принять и не уйти, пожертвовав самым ценным, что у нас есть — временем и жизнью, на бесконечное страдание, рефлексию и неврозы. Я выбрал первый вариант…

Супруга долго ахала и охала, все переспрашивая одно и то же, заставляя рассказывать ей снова и снова детали моего диалога с тем странным мужиком.

— Ты знаешь, мне он тоже показался странным. А эти двое других, представляешь, за все время не сказали ни слова… Хотя я спрашивала у них про решетки. Ну, крепкие они или нет? Можно ли распилить или сломать. Они просто молчали. Странные какие-то… Может по-русски не говорили? Да вроде русские были. Очень странно. Ты думаешь, что они что-то знают?

Она продолжала стоять посреди комнаты, с детским розовым стульчиком в одной руке и шваброй в другой. Ее узкое бледное красивое лицо исказилось гримасой озабоченности, обозначив привычные морщинки на высоком лбу. Эта была еще одна ее особенность, которая меня раздражала. Моя супруга совсем не была многозадачна. Главное слово — «совсем». То есть она не могла выполнять два действия сразу. К примеру — кушать и вести диалог. Заниматься домашними делами и обсуждать что-нибудь. Стоило ее отвлечь, хоть пустяковой фразой, так она застывала на месте и сосредотачивалась исключительно на новом предмете внимания, словно сурикат при свете фонаря в степи.

И тут у меня возникла идея, которую я немедленно принялся исполнять.

— Что? Что ты делаешь? Куда ты звонишь? — донимала меня она, пока я искал телефон, а потом набирал нужный номер.

Я решил не тратить время на объяснения, решив, что она сама сейчас все поймет.

В телефоне зашумело, затрещало, потом динамик сорвался на длинный гудок. Первый, второй, третий….

Что за фигня?!! Почему они не берут трубку?!!

Я с трудом сдерживал свое волнение и нетерпение, заметив, что пальцы на правой руке принялись сами по себе отстукивать на столе мелкую дробь.

На шестом гудке я почти отчаялся. Но звонок вдруг наконец приняли. Динамик ожил знакомым голосом девушки — оператора.

— Здравствуйте. Я хочу оплатить установку решеток. Ваши мастера только что закончили у нас работу. Да…. Адрес правильный. Да… Как? Я не понимаю… Они ведь только что у нас были?!! Как это может быть? ….. Да… Да…. Нет… Я ничего не платил… Они сказали, что я могу оплатить у вас через компанию. Банковским переводом. Так вы не работаете? Да… Я не понимаю…. Хорошо… Я понял… Спасибо….

Я медленно, негнущейся рукой положил телефон на стол, ощущая как кровь отливает от головы и пол уходит из под ног.

— Что? Ты звонил в строительную компанию? Зачем? Что они сказали? — словно заведенная, сыпала вопросами жена, продолжая удерживать в руках детский стульчик и швабру.

— Они сказали, что наш заказ на установку решеток было отменен. Якобы я сам позвонил и отменил. И они никаких мастеров к нам не отправляли…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Цифры

— Что?!! — переспросила супруга, снова взявшись за свое.

Я не нашел сил ответить. Лишь молча, ватными ногами подошел к окну, пристально осматривая проделанную мастерами работу.

Догадки, гипотезы, варианты словно осы в разбуженном улье, кружились в моей голове, не давая надолго сосредоточиться ни на одной из них.

Как же так получилось, что кто-то отменил мой заказ на установку решеток. А после кто-то, может быть тот же самый человек все же сделал работу. Это было тот странный мужик? Скорее всего… А зачем? Что ему с этого? Какая ему разница? Еще его слова… Про конец света от космического вируса. Он ведь точно сказал их. Без сомнения. Это все не просто так… Это все как то связано между собой… Сказал…. Я точно услышал и не могу ошибаться.

Надо об этом подумать… Хорошенько подумать. Хотя, впрочем, какая разница? Главное, что решетки стоят!!! Вот они!!! Реальные!!! Качественные!!! Крепкие!!! Профессионально установленные!!!

Черт возьми!!! А может быть все еще сложнее? Может быть и первая бригада, те охламоны, которые пропали и не доделали работу, как то связаны со всем остальным? Может быть они не сами решили смыться? Может им помогли? Устранили, чтобы не позволить установить решетки халтурно? Может быть, так было подстроено? Получается кто то за нами присматривает?

Кто?

Зачем?

Почему?

Именно за мной?

Вопросов так много!

И нет никаких ответов!

Впрочем опять же, на самом деле, сейчас никакой разницы нет…

Главное, что все получилось как нужно! Мне нужно было установить хорошие решетки? Да. Нужно было! Вот они и стоят!!!

Я поделился своими переживаниями с супругой, которая, наконец, оставила в покое детский стульчик и швабру и подошла ко мне.

— Да! Да!!! Какая разница!!! Все равно, — соглашалась она с моими выводами, кивая головой, сжимая в гармошку свой высокий светлый лоб, — и деньги целее…, - добавила она, улыбнувшись.

— Это точно…, - усмехнулся в ответ я, чувствую благодарность ей за поддержку и за то, что смогла своей шуткой снизить градус моей тревоги.

Еще я отметил про себя, что именно так бы, наверное, отреагировала бы моя мамочка.

Как же ты умудрилась, подумал я, сама того не желая перенять от моей матери эту ее мелочную практичность, граничащую со скаредностью? Ты же ее на дух не переносишь? Я помню, ты такой не была, когда мы с тобой познакомились. Ты была маленькой неподготовленной к жизни девочкой. Впрочем, ты такой в целом и осталась, но в тебе точно не было этой вороватой практичности. А я не могу себя понять, нравится ли мне это? Твоя новая особенность пойдет на пользу нашему партнерству по выживанию в наступающем апокалипсисе. И это хорошо. Но то, что ты скопировала поведение моей матери — мне однозначно не нравится. Прости мама…

Я до сих пор отчетливо помню, как в время моей ранней юности, моя мать случайно проглотила во время еды рыбную кость, которая намертво застряла в глотке. Я и бабушка безуспешно пытались справиться с проблемой дома сами, народными средствами, но ничего не помогло и пришлось ехать в больницу. В приемном отделе скорой помощи, ожидая очереди к хирургу, моя мать сидела с прямой спиной, едва шевелясь и с трудом дыша, боясь, что кость проколет пищевод и станет намного хуже. Рядом же, на скамейке, лежал оставленный кем-то зонт, который привлек внимание матери. Стоит ли говорить, что она, несмотря на свое состояние, аккуратно подсела к зонту и положила его в свою сумку. Девяностые года. Может начало двухтысячных. Вдова, воспитывающая сына одна, в эпоху экономических катаклизмов, без чьей либо помощи. И тут — хороший японский зонт! Дорогая и качественная вещь. В хозяйстве пригодится…

Мы с женой еще некоторое время простояли возле окна, успокоившиеся, принявшие случившееся как данность. Потом обошли все другие окна, закованные в такие же крепкие решетки, словно в броню. Зрелище было приятным.

— Теперь я такого не допущу! Выкусите, сволочи!!! — пробормотал я себе под нос, вспоминая свой сон.

— Ты молодец, — сказала жена, плотно прижимаясь ко мне всем телом, растворяя последние нотки тревоги и напряжения.

И тут я заметил кое-что в окне. Что-то странное. То, что не должно было быть там…

Я пригляделся к чисто вымытому стеклу и обнаружил, что нам нем виднелись какие-то знаки. Как будто бы цифры. Я подошел вплотную, стараясь смотреть на стекло под таким таким углом, чтобы следы были видны лучше.

Это были цифры. Они были весьма отчетливо нанесены на стекло. Скорее всего пальцем.

43,630188, 51,172650.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эврика!!!

— Что это? — супруга, сморщив лоб и оттолкнув меня в сторону, рассматривала знаки на стекле.

— Откуда мне знать…, - с едва скрываемым раздражением ответил я.

У нее была такая привычка. Отталкивать меня в сторону. И задавать бессмысленные вопросы.

— Цифры какие-то…, - задумчиво протянула она, не обратив внимания на мой ответ.

Я заметил, как она воодушевилась. Как заблестели ее глаза. Я вспомнил, что она любит такое. Загадки, цифры, ключи. Школьная отличница, победитель математических олимпиад, обладатель диплома инженера-сметчика. Жаль, что ей пока не пришлось ни дня проработать по специальности (и я знаю, такая нереализованность гнетет ее).

А тут цифры… На стекле… Оставленные тем странным мужиком, который задал мне вопрос про космический вирус, а потом сбежал с двумя такими же странными подельниками.

43,630188, 51,172650.

Мы с женой продолжали таращиться на цифры, со всех возможных сторон, просматривая их на свет, на темную поверхность соседнего здания.

Ошибки быть не должно. Это были несомненно цифры, а не случайная мазня, оставленная грязными руками.

Жена что-то бормотала, выкрикивала фразы, обращаясь ко мне. Я же ничего не слышал, полностью погрузившись в собственные размышления.

Я — Робинзон Крузо, заметивший на морском горизонте силуэт проплывающего корабля

Я — ученый, обнаруживший рабочую формулу после долгих лет неудач.

Я — древнегреческий астроном, впервые нашедший новую звезду в ночном небе.

Я — дикий абориген, вертящий в руках последнюю модель айфона.

— …. надо записать…, - уловил я отрывок речи супруги.

Точно. Как я сразу не догадался. Молодец. Надо записать эти цифры. Срочно. Мало ли что может случиться. Может быть в комнате измениться температура, влажность или еще что…, и надпись пропадет.

Пока жена носилась по квартире в поисках клочка бумаги и ручки, не обращая внимания на истошные вопли детей, требующих то ли воды, то ли еды, то ли вытереть попу после туалета, я догадался взять смартфон и попытался запечатлеть надпись в фотографии. По началу ничего не выходило. Надписи оказывались не видны, смазаны, засвечены, забликованы. Наконец, с десятого, наверное, раза, я нашел правильный ракурс и получил нужное качество изображения.

Супруга, не обращая внимания на мои старания с фотографированием, записывала цифры в найденный в детской комнате блокнот. Пусть. Вернее будет, подумал я.

43,630188, 51,172650.

Что это может быть? Шифр? Код? Цифры нужно сложить? Разделить? Разгадать послание по очередности букв в алфавите? Что бы оно ни было, это было очень важно. Это был ключ!!! Ключ к разгадке всех странностей, которые происходили в последнее время в моей жизни. Почему мне так казалось, я не мог объяснить. Может просто хотел в это верить…

Я отставил телефон в сторону и снова уставился на цифры. От волнительных, тревожных мыслей в голове застучало. Меня кинуло сначала в жар, потом в холод, а перед глазами закрутились белые мошки. Идеи, догадки, сомнения кружились в моем разгоряченном сознании, словно безумный рой пчел. Этот рой крутился, жужжал, вскипал по нарастающей, грозя свалить меня в обморок, пока каким то чудом, я не ухватился за одну догадку, которая вмиг остановила хаос, заставив все встать на свои места.

— Это географические координаты!!! — громко выкрикнул я, наблюдая как от изумления расширяются глаза супруги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лада

На следующий день, 14 июля 2019 года, я проснулся рано, в начале девятого утра. В квартире было тихо и спокойно. С улицы, через полуоткрытое окно доносились приглушенные звуки просыпающегося дня. Воздух в комнате будто был подернут прозрачной дымкой, а знакомые вещи и предметы мебели словно выглядели по новому, свежее и новее, как если бы за ночь их кто-то выстирал и протер.

Мы все вчетвером спали эту ночь вместе, вповалку, перемешавшись, словно новорожденные котята в коробке, среди скрученных груд одеял и подушек. По выходным в нашей семье с дисциплиной было плохо (да и по будням, если честно — не намного лучше). Так что дети заснули с нами, широко раскинув свои пухлые розовые ножки и ручки, заставив супругу вплотную прижаться к самому краю кровати. В детской у девочек были свои места, но нам было трудно (на самом деле — лень) приучать к ним детей. Да я и рад этому. Пройдет время и детки станут самостоятельными, перестанут тянуться к нам. А потом совсем вырастут и оставят нас, чтобы начать свои собственные взрослые жизни. А пока — мы были молодыми родителями двух крошек — девочек. Шести и четырех лет. Мы были нужны им. И это было прекрасно.

Я лежал и прислушивался к сопению спящих рядом детей и жены. Не двигаясь, боясь шелохнуться и разрушить эту утреннюю воскресную негу. Словно ночью на моем теле некие волшебные создания построили хрустальный замок, прекрасный, но настолько хрупкий, что первое мое движение немедленно обрушит всю конструкцию. Я хотел продлить этот момент. Словить на кончик языка и посмаковать, словно хорошее сложное вино. Прощупать каждую молекулу ощущений, запомнить их, отложить в самых глубоких и надежных тайниках памяти, чтобы когда-нибудь через много лет достать их наружу, стряхнуть пыль, раскрыть и снова вдохнуть ароматы этого момента.

Я все лежал, не двигаясь, вдыхая детский аромат, неуловимо разлитый в воздухе, осторожно поглаживая девочек за их мягкие ладошки и пяточки. Потом посмотрел на жену, на ее узкое лицо, безмятежное и красивое.

Потом я закрыл глаза в попытке заснуть снова, чтобы поспать подольше перед рабочей неделей. Но тут я разом все вспомнил. Все переживания прошедших дней. Свой кошмар. Грядущий апокалипсис. Нашу подготовку к нему. А особенного события вчерашнего вечера. Это осознание в один момент вернуло меня к суровой реальности, разогнав остатки сна и обрушив в мелкие осколки мой хрустальный замок волшебного момента семейного счастья.

Я осторожно выбрался из кровати и принялся действовать. Голова была удивительно ясной, несмотря на то, что мы с женой уснули поздно, обсуждая дальнейший план действий. Самое главное, что мы обнаружили, прочесав данные google карт, что координаты, оставленные на стекле сходились на точке совсем недалеко от нас, в пределах населенного пункта, где мы живем.

К югу от центра города, там, где городские кварталы огибают уходящий в синеву моря мыс, у основания естественной бухты, располагался единственный в стране яхт-клуб. При слове яхт-клуб в воображении, наверное, представится образ роскошной морской марины где-нибудь на средиземноморье, облепленной, словно ягоды облепихи, рядами белоснежных яхт. Наш же яхт-клуб имел мало схожего со своими старшими средиземноморскими собратьями. И назывался он глупее не придумаешь. Яхт клуб «Бриз».

Представлял он собой огороженную невысоким железным забором территорию. Со стороны города в ряд были расположены одноэтажные разномастные строения и гаражи, а у кромки моря на различных сваях, стойках и креплениях торчали два десятка лодок самых разных размеров, от крохотных суденышков до полноразмерных яхт. Новые, блестящие и полированные. И старые, дряхлые с облезлыми растрескавшимися боками. Заботливо укутанные в брезент и открытые солнцу и ветрам. А с самого дальнего края виднелся бетонный рукав уходящего в море пирса, основанием которого служило самое большое строение яхт-клуба — помещение администрации.

Вот именно на этом помещении сходилась точка найденных нами координат.

С высоты птичьего полета, а точнее с высоты спутниковой фотографии google maps, здание выглядело обычным ярко-синим квадратом на фоне желтизны окружающего ландшафта. Простым незамысловатым квадратом. Ночью, когда мы с женой обнаружилили находку, то довольно долго всматривались в найденное изображение, отмечали детали, приближали и отдаляли масштаб, пытаясь разглядеть на карте что-нибудь особенное. Будто бы в этом изображении скрывался некий смысл, ключ к разгадке нашей тайны.

Наскоро приготовив себе завтрак, я как можно быстрее запихал его в себя, стараясь не шуметь и не разбудить домашних. Перед собой я поставил смартфон, на экране которого продолжал рассматривать спутниковое изображение яхт-клуба с заветным синим квадратом.

Полный решимости выяснить тайну загадочного послания, я пулей выскочил из квартиры, чуть не забыв запереть за собой дверь. Спустившись на лифте вниз, я сел в машину и, не прогрев двигатель, полупустыми, все еще по-утреннему прохладными улицами повел ее по направлению к пункту назначения. К яхт-клубу с идиотским названием «Бриз».

По пути я невольно осматривался по сторонам. Замечал редких воскресных прохожих. Бодрых бабушек-пенсионерок, деловито торопящихся по своим делам. Молодых мам с колясками, сидящих на скамейках, окрикивающих непоседливых малышей. Долговязых подростков, шумными группами перебегающих дорогу в неположенных местах. Неулыбчивых мужчин лениво развалившихся в салонах автомобилей, потягивающих сигареты, взгляды которых я умудрялся ловить в моменты, когда наши автомобили останавливались на красных сигналах светофоров.

Открывались и закрывались двери магазинов и кафе. На балконах домов сушилось белье. Слышались разговоры, возгласы, крики, смех. Мелькали лица людей. Озабоченные, улыбающиеся, скучающие, злящиеся. Наш небольшой уютный город постепенно просыпался, лениво потягивался, стряхивая с себя сонную муть, собирался с силами, готовился провернуть еще один круг предстоящего дня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наблюдая за обыденной городской суетой, ход моих мыслей принялся за старое.

Что же будет со всем этим?

Со всеми этими людьми?

С бодрыми бабушками?

Молодыми мамами?

Беспечными детьми?

Серьезными мужчинами?

С кафешками?

Магазинами?

С улыбками?

Смехом?

Неужели менее, чем через год все это исчезнет?!!

И прежде чем эти мысли смогли утянуть меня в омут привычной рефлексии, в зеркале заднего я заметил синий автомобиль, вроде Лады Приоры, который подозрительным образом в очередной раз оказался позади моей машины…

Приора

Кажется, впервые я увидел эту машину возле своего дома, когда выезжал со двора на основную улицу. Обыкновенная машина, каких в городе сотни, с самым обыкновенным внешним видом, наверное купленная в кредит для заработка извозом с Яндекс Такси. Об этом свидетельствовала фирменная желто белая наклейка, приклеенная на заднюю дверь.

Потом мы остановились на ближайшем перекрестке и Лада пристроилась прямо за мной, что также не пока вызывало у меня подозрений. После я свернул по продольнуй улицу в сторону моря и заметил, что синяя машина также повернула за мной. Мало ли? Город наш небольшой. Дорога вдоль моря менее загруженная, чем центральная улица, и по ней куда приятнее ехать. Может быть, водитель-незнакомец также знал об этом и следовал такому же правилу.

Когда я выехал на приморский бульвар, синяя Приора затерялась в потоке и я забыл про нее. Так я проехал почти весь город, преодолев большую часть расстояния от дома до пункта назначения, занятый своими мыслями и наблюдениями за мирской суетой воскресного города.

Свернув на второстепенную улицу возле парка развлечений, я снова заметил незнакомца. Синяя Приора пристроилась вплотную за мной, нарушая разумные правила о минимальной дистанции между автомобилями.

Это было странно. Даже возмутительно. И не выглядело случайностью. Этот придурок реально ехал в считанных сантиметрах от моего заднего бампера. Я вспомнил, как мой друг, когда учил меня водить много лет назад, советовал в таких случаях резко давить на тормоза, тем самым отпугивая подобных нахальцев. Но в моем случае, такой финт привел бы к неминуемому столкновению.

Я постарался рассмотреть водителя за лобовым стеклом, но полуденное жаркое солнце, пригвожденное к макушке безоблачного синего неба, оставляло салон автомобиля в непроглядной тени, резко контрастирующей с ярко освещенной улицей.

Мои руки неприятно вспотели от волнения, а пульс завелся в ускоряющемся ритме. Я вытер взмокшие руки о джинсы и глубоко выдохнул в попытке унять сердечный ритм.

Что же мне делать? Остановиться и попытаться по мужски разобраться с обидчиком. Но такие способы решения конфликтов никогда их не решают, а только усугубляют. Я — офисный профессионал на хорошей корпоративной должности, интеллигентный, разумный, образованный человек, прочитавший много литературы про эмоциональный интеллект и методы цивилизованного разрешения конфликтов. Я не могу вести себя как неандерталец.

После некоторых раздумий и колебаний, я решил, что оптимальным решением возникшей ситуации будет немного поддать газу, чтобы попытаться оторваться от Приоры, в надежде, что недоразумение само собой разрешиться и тот тип перестанет меня преследовать, направившись по своему маршруту.

Но какое было мое удивление и возмущение, когда я увидел, как приора также поддала скорость и снова пристроилась за мной. Ошибки или совпадения быть не должно. Этот урод целенаправленно преследовал меня. И не пытался это даже скрыть, что было неприкрытым выражением агрессии.

Коктейль из эмоций: злости, страха, возмущения, захлестнул мое тело, опустив белую пелену перед глазами и ускорив сердечный ритм. Я резко поддал газу, превысив максимальную допустимую скорость. Приора невозмутимо сделала то же самое и снова заняла свое место прямо за мной.

Я не глядя пролетел нерегулируемый перекресток, где должен бы был пропустить проезжающих по главной дороге. Маневр удался. Дорога оказалась пуста. А Приора продолжала меня преследовать, приклеевшись за мной, не отрываясь ни на метр.

Скорость на спидометре приближалась к отметке 100 километров в час и мы неслись по узкой трассе в сторону индустриального пригорода, давно проехав нужный поворот на яхт клуб. По какому-то чудесному стечению обстоятельств, оба встречных перекрестка были пусты и горели зелеными сигналами светофора.

Я понимал, что поступаю глупо. Что в любой момент наша погоня может закончится плачевно. Случайный пешеход может внезапно выскочить на трассу. Машина может выехать со второстепенной улицы, заблокировав дорогу. Или мой очередной лихой маневр по обгону попутных автомобилей закончится неудачей. Но я все ждал и надеялся, что преследователь, наконец, отстанет, что у водителя не выдержат нервы, а может быть, в конце концов, у него перегреется двигатель, это же все таки гребаная Лада Приора!!! Но не тут то было. Он не уступал мне в безрассудстве, продолжая нашу безумную гонку. Нам даже ни разу не встретился на пути экипаж дорожной полиции, хотя я помню, что они часто патрулируют эту часть города.

Обгоняя очередную порцию попутных автомобилей, я заметил впереди желтую коробку камеры-радара. И подумал, что на этом все! Хватит!!! Теперь точно нужно остановиться. Я не буду настолько идиотом, что заработаю штраф за превышение скорости только потому, что испугался гребаной Приоры. В самом деле, зачем я убегаю? Чего я боюсь? К тому же, вдалеке виднелся очередной перекресток с крупной междугородней магистралью, который я однозначно не смогу проехать, не остановившись.

Секунда! Еще одна! И еще!!! Все! Теперь!!! Хватит!!! Останавливаюсь!!!

Моим первым импульсивным желанием было остановить машину колом, нажав всей силой на тормоза, позволив Приоре со всей дури въехать мне в зад. Его ведро с гвоздями не должно пережить такого удара в область двигателя. Моему же свежему японскому внедорожнику удар в багажное отделение не принесет проблем. А потом я смогу спокойно уехать, оставив врага обездвиженным, истекающим маслом и тосолом. Но это было бы глупо, целенаправленно повреждать свой автомобиль, тем более сейчас, когда мне он был нужен, чтобы исполнить план подготовки к часу икс.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я с трудом остановил себя от подобного безумства. И когда до зоны действия радара оставалось несколько десятков метров, я принялся постепенно тормозить, позволяя преследователю также синхронно снижать скорость, продолжая находится в близкой дистанции от меня.

Когда наша скорость снизилась до минимума, я съехал на обочину, остановился, поставил коробку передач на парковочный режим, убрал ноги с тормоза, снял руки с руля и уставился в зеркало заднего вида, в котором отражалась Приора и загадочный водитель, все также скрытый в тени салона.

— Ну, гребаный урод! Что дальше? — зло процедил я себе под нос, чувствуя, что еще немного и я не удержусь, выскочу из машины, подбегу к Приоре, вытащу мерзавца их салона и надаю ему по мордам.

Ничего не происходило. Приора продолжала стоять на месте и никто из нее не выходил.

Меня же начало трясти от ярости, руки дрожали, во рту пересохло. Я подождал еще немного, не отрывая взгляда от Приоры. Потом все же не выдержал напряжения, рывком открыл дверь и пружиной выскочил из машины. Полный решимости, сжимая кулаки, я направился к обидчику.

Когда до Приоры оставалось лишь несколько шагов и я отчетливо начал различать очертания лица водителя, машина резко дернулась, круто с визгом покрышек развернулась, прямо передо мной, почти проехав по ногам и в считанные секунды скрылась из вида, свернув с главной дороги в какой-то проезд.

Я стоял на месте, растерянный, сбитый с толку. Потом было кинулся к машине в стремлении нагнать обидчика, но потом остановился, передумав, решив, что из этого ничего дельного не выйдет.

Несколько минут я сидел за рулем, не двигаясь, с успокоившейся головой обдумывая случившееся и заключив, что этот случай с Приорой как-то связан со всем остальным. Мой сон, сон дочери, мальчик с похорон, установщики решеток, цифры на стекле, и теперь эта странная синяя Приора — все это элементы пазла, которые нужно собраться воедино, чтобы увидеть разгадку. И кажется, что разгадка могла быть там, куда я направлялся.

Я аккуратно развернул машину обратно, в сторону города, и, не превышая скорости, направил автомобиль в сторону яхт-клуба «Бриз».

Яхт-клуб «Бриз»

На обратном пути в сторону города я только заметил, что совершенно взмок. Так, что моя футболка неприятно прилипла к холодеющей спине. Окна машины были наглухо закрыты, в машине было душно, а из за переживаний погони я совершенно забыл включить кондиционер.

Открыв окно с водительской стороны в попытке проветрить салон, я почувствовал как мое лицо обдало полуденным жаром. Я поскорее закрыл стекло и на полную включил кондиционер. Машина в ответ недовольно загудела, но все же выпустила поток приятной прохлады. Так было намного лучше. Если бы я догадался сделать это раньше, тогда, во время погони, может быть, я поступил бы иначе. С холодной головой. В буквальном смысле слова. Может быть я бы заставил его остановиться раньше, зажал бы в потоке, прижал бы к бордюру, заставил бы объясниться, сдал бы ментам… Но точно не допустил того, что случилось в итоге. Я попросту упустил его, оставшись наедине со своими неотвеченными вопросами.

Кто был этот водитель?

Что он хотел от меня?

И самое главное — связан ли он со всей остальной историей о грядущей эпидемии?

Когда я приезжал мимо поворота, где скрылся преследователь, то немного притормозил, посмотрел в сторону уходящей вдаль дороги, которая быстро заполнялась автомобилями, и с трудом остановил себя от импульса повернуть в ту же сторону в попытке отыскать злодея. Я понимал, что это было бы бесполезно. Я лишь потерял бы время и силы.

И тут меня осенило! От досады я даже стукнул себя ладонью об лоб.

Я не запомнил его номер!!!

Это было бы самым логичным и необходимым в моем положении. Запомнить, записать номер, чтобы потом попробовать пробить его в базах данных и выяснить кто мог бы быть водителем той приоры.

От злости на самого себя я крепко сжал руками руль, так что заскрипела кожаная обмотка.

Я — космический долбан!!! Тупица!!! Баран!!! Овца!!! Как можно было не додуматься?!! В каждом фильме, сериале, рассказе или романе, который я когда-либо смотрел или читал, где была сцена преследования незнакомым автомобилем, герои первым делом записывали регистрационный номер!!! Все!!! Но стоило такое случиться со мной в реальной жизни, так я все напрочь забыл!

Что же делать?!! Возможность упущена! Я попытался вспомнить, выловить из памяти заветные цифры. Но бесполезно. Проблемой было то, что большую часть преследования автомобиль ехал слишком близко к моей машине, так что номерной знак не показывался в моем зеркале заднего вида. Но ведь были моменты, когда плашка была в поле моего зрения, особенно в начале пути.

Что же там было? Что же?!! Кажется это был местный номер. В противном случае я бы обратил внимание на знак другого региона. Кажется, там была цифра «пять», еще «три», или «семь». На этом все! Я не помнил больше ничего. И, конечно, у меня не было видеорегистратора. Я всегда считал подобную приблуду прерогативой нудных комсюков, всяческих задротов, на дороге и по жизни, к которым не хотел себя относить. Но сейчас я впервые пожалел, что пренебрег этим гаджетом и упустил возможность записать погоню и преследователя на видео. Хотя видеорегистраторы, обычно, устанавливают на переднюю сторону, а не назад. Впрочем, есть типажи, которые записывают и обе стороны.

С этими мыслями я доехал до места назначения. Припарковался у ворот яхт-клуба, в свободной нише между плотно поставленными автомобилями, и вышел на солнцепек.

Яхт-клуб представлял собой совершенно иное зрелище, чем то, каким я в последний раз застал его в середине зимы: спящим, безжизненным, обиженно оскалившимся в холодное ветренное небо десятком мачт, завернутых в облезлый брезент лодок, совершенно покинутым и безлюдным, мрачную тишину которого нарушало только нервное стаккато растяжек объявлений о почасовой аренде прогулочных яхт, трепыхавшихся на ветру, словно заложники, привязанные к забору.

Сейчас яхт-клуб и окружающая местность вместе с прилегающем диким пляжем бурлили жизнью. Десятки людей, в основном семьи с детьми, облепили полоску замусоренного песка, расположились на циновках и полотенцах, загорали и плавали, кушали, пили пиво и курили, наслаждаясь летом и морем, коротким пляжным сезоном в три-четыре месяца, когда вода прогревалась до купальных температур, ветер успокаивался и город становился похож на милое курортное местечко.

На территории у самого же клуба также кипела праздная суета. Подъезжали и парковались автомобили, выпуская из салонов стайки праздных, по летнему одетых людей, предвкушающих водные развлечения. У проходной, в неказистой беседке, также толпились ожидающие своего времени посадки на яхты веселые, смеющиеся люди, с разноцветными сумками, шляпами, шлепанцами на босые ноги. Изредка ворота огороженной территории клуба открывались, впуская и выпуская груженые машины, в которых сидели деловитые, в бронзу загорелые мужчины, делающие бизнес на всеобщем летнем празднике жизни.

А в море, совершенно изумрудного цвета, почти карибского разлива, были разбросаны более десятка лодок, яхт, шлюпок, катамаранов, водных мотоциклов, рассекающих водную гладь, отдавших якоря подальше от берега и причаливающих или отчаливающих от пирса.

Как бы мне хотелось присоединиться к всеобщему беззаботному веселью, забыть все свои переживания и тревоги, взять семью и пойти отдыхать на море, как, вероятно, сделали большинство жителей города в этот прекрасный жаркий воскресный день.

Но яркое июльское солнце не могло развеять тьму в моей душе. Ведь все эти люди, менее, чем через год погибнут, или превратятся в пожирающих живую плоть монстров. И я, в отличии от всех них, знаю это! И как после этого я мог бы беззаботно веселиться, плескаться и смеяться?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я подошел к воротам, внимательно всматриваясь внутрь огороженной территории.

Что мне нужно искать?

Почему оставленные загадочным мастером на стекле координаты указывали именно на это место?

Что в нем было особенного?

Рядом со мной в беседке громко смеялась веселая компания женщин, ожидающая посадки на яхту.

— Мужчина, вы, случайно, не наш капитан? — игриво обратилась ко мне полная блондинка средних лет, в синей шляпе с широкими полями, закрывающими половину лица очками, огромными, вывалившимися наружу из блузки грудями и обширными бедрами, обернутыми в яркое пляжное парео.

Остальные женщины громко и вульгарно засмеялись, заинтересованно рассматривая меня с ног до головы.

— Боюсь, что нет, девушки…, - мрачно, даже неприветливо отрезал я, заставив померкнуть заигрывающие взгляды дам.

— Мы так и подумали…, - надменно протянула другая, демонстративно, обиженно отворачиваясь от меня.

— Как можно пройти внутрь? — спросил я женщин, сменив тон на более дружелюбный и жалея о том, что не подыграл их флирту, и не воспользовался шансом присоединиться к их компании, тем самым получив возможность пройти на закрытую территорию клуба.

— Спросите того мальчика на проходной… — уже безразлично, сквозь зубы, копаясь в сумке, кинула в меня ответом полная блондинка.

— Спасибо, девушки, — как можно теплее поблагодарил я, в который раз обещая себе перестать вести себя как мерзкий сноб.

За воротами я заметил подростка. В коротких шортах, белой майке без рукавов, загорелого до черноты, так что даже русые волосы на макушке выцвели до оттенка соломы, и наглым лицом типичного дворового хулигана. Когда я увидел его, то внутри у меня что-то невольно передернулось. Именно подобные типы создавали мне проблемы в детстве. Задирали и наводили страх на нас, обычных пацанов, менее спортивных и наглых. Удивительно, что несмотря на то, что прошло больше тридцати лет, как закончилось мое детство, типаж этих пацанов совершенно не изменился.

Ну уж нет. Мне сорок два года. Я не собираюсь пугаться этого сопляка.

Я подошел вплотную к воротам. Парень сидел на стуле, в тени соседнего здания, курил и занимался просмотром своего смартфона. Я же лихорадочно обдумывал дальнейшие действия. Очевидно, что внутрь территории просто так не пройдешь и единственным способом осуществить задуманное было придумать повод, связанный с арендой яхты.

— Приветствую! — громко обратился я к парню, стараясь приветливо и непринужденно улыбаться.

Парень поднял на меня глаза и лениво кивнул, не удостоив меня вербальным ответом. Какая же сволочь!!!

— Хочу поговорить по аренде лодки!!! — сказал я самое первое, что пришло в голову.

— Уже договаривались? — нагло протянул парнишка.

— Нет, — ответил я, стараясь сохранить приветливый тон.

— Там телефоны. Звоните, — он не глядя, безразлично указал пальцем на рекламные вывески, привязанные к забору.

— Может я сразу тут поговорю, если хозяева яхт на месте? — еще раз попробовал удачу я.

Парень снова поднял на меня глаза. И к моему изумлению нехотя поднялся со стула. А потом открыл ворота.

— Идите в капитанский домик. Там…, возле пирса…, - ответил он, плюхнулся обратно на стул и снова уткнулся в свой смартфон.

Я же, не веря удаче, поспешил пройти через ворота, и направиться вглубь территории…

Девочка

Я шел как можно медленнее, внимательно осматриваясь по сторонам. Мимо ряда разномастных гаражей, некоторые из которых были открыты, обнажая улице свои внутренности.

По пути мне встретились двое мужчин, они копошились над разобранным на земле устройством, вроде двигателя, и смачно матерились, разжимая тугие детали и раздвигая внутренности железного механизма. Они не обратили на меня никакого внимания.

Дальше я встретил молодую девушку, скорее все еще подростка. Долговязую, в круглых очках и рваных по моде джинсах. Она прошла мимо, уткнувшись лицом в смартфон, и также не удостоила меня своим вниманием.

Я же продвигался дальше, сканируя окружающее пространство, пытаясь отыскать знаки, которые бы помогли мне отгадать загадку таинственного послания, оставленного на окне. Но ничего примечательного не замечал. Все выглядело обычно и не вызывало подозрений.

Я повернул за угол, в сторону пирса, пропустив группу людей, видимо только что сошедших с яхты после морской прогулки. Они были иностранцы — европейцы. Крикливые, лысоватые и полноватые мужчины средних лет, видимо работники местных нефтегазовых предприятий. Еще их спутницы, скорее жены, не менее громкие, с типичной для европеек манерой с вызовом обращаться с мужьями, разбавленные двумя девушками из местных, намного моложе, миловиднее и скромнее остальных. А также небольшая стайка разновозрастных детей, бегающая между взрослыми, безудержно галдящая и требующая внимания родителей.

Скрыв взгляд за зеркальными очками, я внимательно осматривал их, заглянув каждому в лицо. Но ничего необычного не заметил. Стандартные обыватели.

Но когда я уже почти разминулся с этой группой, то неожиданно уткнулся во взгляд маленькой девочки, лет шести, по виду — ровестнице моей старшей дочери. Она шла поодаль от остальных, держа в руках небольшую розовую детскую сумку. Ее милое веснушчатое лицо, обрамленное копной мокрых спутанных каштановых волос, было по взрослому серьезно и сосредоточено, в отличии от остальных детей. И она ответила мне на взгляд, хотя не могла заметить, что я наблюдаю за ними через свои непроницаемые очки.

Я внутренне замер, соображая как поступить дальше. Мало ли девочка засмотрелась… Может быть задумалась о своем… При чем тут я? При других обстоятельствах я бы даже не обратил на нее внимание. Но теперь, учитывая ситуацию, я не мог не напрячься от этого наблюдения. Напрячься — еще слабо сказано. Я — испугался. Может быть это были нервы, переживания последних месяцев. Но все же…, все же…

Я продолжал идти дальше, оставив всю компанию позади. Но, как это иногда бывает, продолжал спиной, а точнее затылком, чувствовать взгляд той девочки. Я каким-то образом был уверен, что она остановилась, развернулась и продолжала таращиться на меня своими круглыми детскими глазами — пуговками, словно что-то знала, о чем не ведали все остальные.

Мои тело словно превратилось в кусок дерева. Я с трудом передвигал ноги, заставляя себя совершать шаг за шагом, в то же время продолжая ощущать затылком сверлящий взгляд.

Я должен был повернуться и проверить, не показалось ли мне.

Я должен собраться силами и проверить…

Я должен взять себя в руки!!!

Должен!!!

И, наконец, я решился и повернул голову назад.

Каково было мое потрясение, когда обернувшись, я увидел, что девочка действительно стоит посреди дороги, прилично отстав от беспечных родителей, обернувшись в мою сторону всем телом и пристально смотрит мне в глаза. Я весь похолодел от неожиданности и ужаса, несмотря на прожаренный солнцем воздух.

Это выглядело, словно типичная сцена из триллера. Главный герой ищет ответы на полные загадок вопросы. И его необъяснимая, мистическая встреча с посланником неведомых сил, способным ответить на эти вопросы, как правило с ребенком, животным или городским сумасшедшим. И тут я снова провел явно напрашивающиеся параллели между этой девочкой и тем пацаном с синдромом Дауна, а еще и со своей дочерью и ее сном.

Секунды проходили за секундой. Медленно, тягуче, неестественно растягиваясь. Девочка же продолжала таращиться на меня. И было в ее взгляде, позе, наклоне головы, что-то неуловимо зловещее, нечеловеческое, жуткое, от которого хотелось бежать прочь, не оборачиваясь, закрыв уши и глаза.

Я все не мог сдвинуться с места, словно пригвожденный к земле ее гипнотическим взглядом, мысленно умоляя родителей обратить внимание на отставшую дочь и заставить ее отпустить меня.

Когда я почувствовал, что больше не могу терпеть нарастающего напряжения, и что еще немного, то попросту заору на эту мерзкую жуткую девку, то она неожиданно отвернулась и побежала прочь вслед удаляющимся родителям.

Напряжение моментально меня отпустило. Я с трудом удержал свои ноги в прямом состоянии и не рухнул на землю.

Это было просто смешно! Нелепо! Позорно!!!

Так испугаться какой-то крохотной девченки!!!

И почему? Потому что она решила потаращиться на меня?

Мало ли зачем?

А я распереживался!!!

Но все же…, все же… Странно…, все странно…, с утра та приора, теперь еще это…

Я чувствовал себя совершенно усталым и сбитым с толку. Хотелось вернуться домой и забыть о дальнейших планах. Но в таком случае пришлось бы идти обратно к парковке, и возможно снова встретиться с той девчонкой. Ну уж нет!!!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ощущая степень собственной ничтожности, взяв себя в руки, я развернулся и направился в сторону пирса и виднеющегося правее капитанского домика…

Капитанский домик

Мой внедорожник бесшумно пожирал серый, горячий от палящего солнца асфальт дороги. Справа и слева пролетал пейзаж города. Мутный, расплывающийся, бесформенный. В фокусе оставался только небольшой квадрат прямо перед глазами, непосредственно перед лобовым стеклом. А я чувствовал себя гончей лошадью с шорами на глазах, позволяющими смотреть только вперед, не отвлекаясь на посторонние факторы.

То что случилось в том капитанском домике в яхт-клубе было нелепым и странным, как, впрочем и все, что случалось со мной в последнее время. Теперь мне нужно было вернуться домой, закрыть за собой дверь и хорошо все обдумать. Возможно даже укрыться от домашних в ванной комнате одному, постоять под горячими струями душа, попытаться уложить все события в какую-нибудь одну стройную линию, все по своим местам, чтобы придумать что делать дальше.

А произошло вот что.

После того, как напугавшая меня девочка окончательно исчезла вдали, догнав своих родителей, я направился в сторону пирса и небольшого белого с синей крышей здания, называемого «капитанским домиком».

В сторону дороги здание смотрело сплошной стеной, выкрашенной в белую, кое-где облупленную краску, в сторону моря смотрела пара широких с синими наличниками окон, защищенных решетками, и крепкая железная дверь между ними. Перед входом был устроен высокий навес с длинным деревенским столом для летних застолий.

Я подошел к закрытой двери и постучал. Никто не ответил. Дернул ручку. Было закрыто. Потом изучил окна, которые с внутренней стороны оказались плотно занавешены шторами. Никого. Только, вроде, или мне показалось, что прямо перед тем, как я приблизился ко второму окну, штора внутри немного дернулась. Как бывает, когда человек прячется и пытается подглядеть за тем, кто снаружи.

Я снова подошел к двери, пытаясь обнаружить дверной звонок, который мог не заметить с первого раза. Безуспешно. Постучал снова. Ответа — нет.

— Это по поводу яхты!!! — крикнул я, пытаясь привлечь к себе внимание.

Никто не отозвался.

Я обернулся по сторонам, надеясь найти кого-нибудь поблизости. Но эта часть территории была безлюдна. Только вдалеке, на пирсе, виднелась группа женщин, с которыми я столкнулся ранее на входе в яхт-клуб. Девицы суетливо, громко смеясь и театрально визжа, грузились в лодку, а парень — штурман, заботливо принимал каждую за руку на борт, попутно загружая объемные разноцветные сумки и пакеты.

— Ну все… Делать нечего… Никого нет…. Домой, — прошептал я себе под нос, чувствуя даже облегчение от того, что никого не застал и что мне не придется больше испытывать этот день на дальнейшие сюрпризы.

Направившись назад, я по ходу в последний раз взглянул на глухо зашторенные окна.

И замер на месте!!!

Что за чертовщина!!!

Потом рванул обратно к двери!!!

И снова обомлел!!!

Как я мог сразу этого не заметить?!!

Это же было прямо перед моими глазами!!!

Решетки на окнах были новые, свежеустановленные. И они были идентичными тем, которые красовались в моей квартире.

Более того!!! Железная дверь, в которую я безуспешно стучался также была такой же, как и дверь, которую я установил у себя в начале прошлого месяца.

Я внимательно осмотрел дверь и решетки еще раз: фактуру железа, ручку, наличники, узоры и крепления. Ошибки быть не могло!

Как это понимать?!! Что это значит?!!

Совпадение?!! Я случайно заказал одну и ту же модель двери и решеток у одного поставщика? А может быть те же модели, но у разных поставщиков?

Или что?!! Это не совпадение?!!

Я постарался вспомнить, как я нашел компании, которые сделали работу с дверью и окнами? Вроде я выбирал из нескольких найденных в интернете. Искал надежную, с хороший сайтом и положительными отзывами. Неудивительно, что компании с репутацией пользуются популярностью.

Но есть два упрямых «но». Бригада установщиков решеток оказалась подделкой. И кто-то еще позаботился, чтобы работа была сделана без моей оплаты, в отличии, впрочем от установщиков двери, там все произошло без сюрпризов и деньги с меня взяли… Но самое необъяснимое и загадочное — знаки на окнах, которые привели меня сюда… Против такого аргумента не попрешь!!!

— Откройте!!! Слышите, откройте!!! — завопил я, принимаясь яростно стучать по решетке. Но безмолвие здания было непреклонно.

Покрутившись еще немного, весь взвинченный, на нервах, я бросил эту затею и быстрым шагом направился прочь. Стремительно, ни на кого не смотря, прошел всю территорию яхт-клуба, вышел на парковку, буркнув скомканное «спасибо» парню на входе, сел в машину и помчал домой…


‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

День Дурака

Прошло восемь с лишним месяцев. Словно один день. Я пишу эти строки 1 апреля 2020 года. Первого, гребаного, апреля! В день дурака! Давайте посмеемся! Поржем!!! Представим, что все, что происходит и то, что произойдет — всего лишь шутка.

Но начнем по порядку. Прежде всего хочу сразу сказать, что всяких странностей, вроде чудных незнакомцев, вещих снов и знаков на стекле больше не происходило. Хотя сны мне снились почти каждую ночь, когда я засыпал в районе трех часов, в постоянном сражении с бессонницей, с колющем от переживаний сердцем (пока не додумался начать принимать снотворное, на которое основательно подсел).

Снились мне, конечно же, кошмары. Тонкие черви, которые я один за одним выковыривал из под кожи раскровавленными ногтями, вилками, ножами, отвертками, сходя с ума от боли и отвращения. Или то, как будто мое лицо в отражении зеркала переставало быть моим, становилось одутловатым, незнакомым, а потом я принимался выдавливать из него через жирные прыщи кровавый вонючий гной, бесконечными длинными потоками, наблюдая, как опухлось спадает и лицо приобретает знакомые черты.

Жена же рассудительно старалась сохранять видимость нормальной жизни. Отправляла меня на работу, развозила детей в школу и садик, готовила еду, стирала и убирала, старалась отвлечь меня от навязчивых мыслей о подготовке к часу икс. В то время, как я постепенно, но неуклонно съезжал с катушек, добавив к снотворным приличную дневную дозу аптечного успокоительного, которое, впрочем, помогало все меньше.

Несмотря ни на что, за прошлое лето, осень и зиму мы почти подготовились по нашему с супругой списку.

Соседняя квартира была куплена и успешно переоборудована в хранилище.

Решетки обустроены на всех окнах.

Железная дверь защищала общее с двумя квартирами пространство.

Два месяца бюрократических процедур, проверок здоровья, волокиты заняло получение разрешения на приобретение двух дорогих нарезных карабинов, трех тысяч патронов к ним и сейфа для хранения. Еще нужно было обустроить к сейфу централизованную сигнализацию, как требуют нормативы. Ко мне даже приходил молчаливый неприветливый полицейский, чтобы проверить все ли в порядке с оружием, сейфом и сигнализацией, подозрительно смотрел на меня, заполнял какие-то формуляры, заставлял меня на них расписываться.

Все равно! Пусть делают, что хотят, придет время и все эти формальности будут не важны. Главное, что у меня получилось. Два охренительно красивых, черных, надежных карабина успокаивающе блестели в своих безупречных футлярах, вместе со штабелями коробок с патронами, которые, когда придет время, будут запущены в мерзкие морды оборотней, разворотят их вонючие кишки и защитят нас от погибели.

Также я запасся в местном спортивном магазине тремя бейсбольными битами, четырьмя охотничьими ножами, огромным кухонным тесаком и длинным, с широкой ручкой топором. Я помню с каким недоумением смотрела на меня кассирша, пробивавшая покупки. А мне было все равно. Ничего противозаконного я не совершал. Так пусть же выкусит!!!

Ассортимент товаров в единственном местном охотничьем магазине не внушал уважения, да и цены были на порядок выше, чем в городах покрупнее. Так что по два комплекта походной экипировки и рюкзаков для каждого члена семьи я заказал в интернете, прождав около десяти дней, пока заветная коробка не дошла до моих дверей.

Еще я купил два профессиональных бинокля, походные часы, двадцать блоков охотничьих спичек по десять упаковок в каждой, три мощных электрических фонаря (два ручных и один налобный) на аккумуляторных батареях, одну большую палатку и четыре спальных мешка.

Также через интернет я приобрел пять портативных солнечных панелей, способных заряжать по два устройства через USB разъемы. Никогда бы раньше не подумал, что подобные товары можно без каких-либо затруднений найти в продаже, по совершенно небольшим ценам. Но у меня все вышло как нужно.

Еще я обзавелся радиопередатчиком (с которым еще предстоит разобраться), сотней фильтров для воды и десятью пачками обеззараживающих таблеток. Задачу по пополнению запасов питьевой воды в нашем засушливом климате я пока не решил. А все, что находил в интернете совершенно для меня не подходило. Я даже начал подумывать о переезде в родной город, к маме, где дожди шли как минимум раз в неделю. Но потом отбросил эту идею, вспомнив о том, что безопаснее находиться в маленьком городке, чем в двух миллионном мегаполисе, который намного быстрее превратится в кровавые джунгли.

Все приобретения я складировал во второй квартире, в шкафах, на полках, в ванной, на балконе или просто на полу в комнатах, штабелями, стараясь сохранять хоть какой-то порядок.

Также на местном строительном рынке я заказал и после подвесил к самой свободой и длинной стене гостиной второй квартиры три ряда полок, на которых разместил пять десятков вместительных пластиковых лотков для выращивания овощей, прикрутил ряды инфракрасных ламп для освещения, приготовил двенадцать мешков самых разнообразных семян овощей и фруктов, которые смог найти на местных рынках, а также привез двадцать мешков качественного магазинного чернозема. Закупить больше я не мог, слишком много места они занимали, угрожая совершенно занять собой все отведенное под хранение пространство.

Еще одной нерешенной проблемой оставалось обустройство мини-птицефермы. Я продолжал штудировать интернет в поисках правильного и долгосрочного решения, но пока не нашел того, что искал. И главной загвоздкой был корм. Его должно было быть много. А хранить его, в условиях обычной квартиры, было негде.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Последнюю неделю я посвятил покупке трех самых дорогих, надежных и вместительных внешних дисков, выкачал все свои фото и видео с облачных сервисов, фейсбука и инстаграма и сутками скачивал на них с торрентов фильмы и сериалы, статьи из Википедии, книги, музыку и мультфильмы.

Все это оборудование и запасы уже успели превратить вторую квартиру в труднопроходимый склад, хотя ближе к дате еще предстояло закупить продовольствие и медикаменты. Несколько раз я был близок поддаться соблазну начать складировать в нашей квартире, но вовремя останавливался. Наш дом должен был оставаться домом…

И еще… В конце марта, примерно за две недели до запланированного полета космонавтов на МКС, назначенного на 12 апреля 2020 года (какая ирония, в день космонавтики СССР) после долгих споров с женой, метаний и сомнений, я все же решился попытаться предупредить человечество о надвигающейся катастрофе. Я написал текст со своим предсказанием, максимально снабдив его всеми фактами и деталями, и отправил его с анонимного почтового ящика в адрес министерств обороны и космических агентств Казахстана, еще в Английском переводе по адресам аналогичных организаций нескольких других стран, имеющих отношение к предстоящему полету, такие же анонимки отправил на адреса главных новостных агентств мира.

Очевидно, что мне никто не ответил, не приняв сообщение всерьез.

Ну и идите все в жопу!!! Когда загорится пожар, то будет уже поздно. Я сделал все что мог…

Еще я решил писать о том, что со мной происходит онлайн, вести своего рода дневник или даже превратить его в повесть, представить как выдумку, фикцию, фантастику, чтобы защитить себя от нападок, но все же дать возможность тем, кому повезет, прочитать, откликнуться, задуматься, поверить. Думал про фейсбук или инстаграм, но отбросил этот вариант, так как эти площадки не подходят для длинных историй. В итоге нашел сайт самиздата litnet.com, где принялся выкладывать свою историю по чуть-чуть, глава за главой, по мере того, как разворачивались события.

И самое главное… В конце 2019 года, под самый новый год, на земле началась вообще какая-то ерунда!!! Некая пандемия нового неизвестного вируса, родом из китайского города Ухань, названного COVID-19, охватившая к началу апреля почти весь мир, закрыв целые города и страны на карантин, в том числе и родной Казахстан, обрушив мировую экономику, заразив уже около миллиона человек и отняв жизни у более шестидесяти тысяч человек.

По мере того, как распространялась инфекция, разгоралась немыслимая истерия в средствах информации, я все больше недоумевал от происходящего, учитывая, что в середине мая 2020 года я ждал свою эпидемию, намного серьезнее и страшнее этой, которая должна прийти из космоса, а не эту подделку возникшую от того, что на базаре в Китае торговали летучими мышами. И еще, я в своем пророческом сне не помнил никаких упоминаний про этот COVID-19. Что это может значить? И может быть поэтому моей анонимке никто не поверил? Кто будет воспринимать всерьез историю про эпидемию, превращающую людей в монстров, когда по всему миру гибнут тысячи людей от нового штамма гриппа? Видимо никто!

Во всем мире, одержимом социальной изоляцией, в попытке остановить скорость распространения вируса, отменялись массовые мероприятия, чемпионаты, выставки, конференции. Перестали летать самолеты, ездить поезда, закрывались трассы. Я думал, может отменят и тот злополучный полет на МКС, и все образуется. Но нет, новости говорили об обратном. Полет все же должен был состояться несмотря на бушующую эпидемию.

Я даже не успел перевести маму к себе!!! Три недели назад я купил ей авиабилет к нам, но ко времени, когда нужно было вылетать, то ее город закрыли на карантин, а рейс отменили. И теперь мать осталась запертая в другом городе и я не был уверен, что карантин снимут до того, как к концу мая начнется уже «моя» эпидемия. Родителей же жены мы решили не трогать, подумав, что они вдвоем имеют шанс выжить, а моя мать в одиночестве — вряд ли.

И мы пока не решили, кого решимся предупредить о том, что начнется в мае. Малодушно решили взять еще один таймаут в неделю…

Трусы…

И вот… эти строки я пишу сидя с семьей дома, в домашней изоляции, переведенный на удаленную работу, пытаясь разобраться во всем…

Что за фигня происходит?!!

ЧТО ЗА НЕМЫСЛИМАЯ БЕЛИБЕРДА?!!

ЧТО ЗА ДЕНЬ ДУРАКА?!!

Байконур

8 апреля 2020 года.

Утро. Часы бесшумно отстукивают знакомый путь к указателю десяти часов. Семья все еще спит и будет спать минимум до часа дня, так как весь город, вся остальная страна и большая часть мира — на карантине, в школу и детский сад дети не ходят и наш график нарушен. А мне приходится вставать в девять утра и продолжать работать дистанционно, отвечать на почту, участвовать в унылых никому не интересных телеконференциях, притворяться занятым и нужным.

Я выпил после пробуждения желчегонный чай и шрот расторопши (когда настанут времена апокалипсиса, хорошее пищеварение и здоровье мне пригодятся), потом забил желудок обезжиренным творогом и приготовил огромную чашку растворимого кофе (бледного подобия профессионального кофе из дорогой кофе-машины у нас в офисе).

Десять часов утра. Я закрываю все рабочие окна на лаптопе, кроме окна youtube. Долгожданная трансляция начинается в запланированное время. Минута в минуту. Ну что сказать: дьявол точен в деталях и дотошно пунктуален.

Я чувствую себя странно, двойственно, противоречиво. С одной стороны мне жутко и портивно, что сценарий, предсказанный моим сном, начинает абсолютно реально и физически сбываться. А с другой стороны я ощущаю некую нездоровую страсть. Как будто даже хочу подтолкнуть маховик судьбы, наблюдая за ним осведомленным соглядатаем, священным свидетелем, посвященным жрецом.

Мир и так сходит с ума с этим китайским вирусом, проглотив всю человеческую цивилизацию в трясину паники, информационной истерики и изоляции. Ха!!! Подождите еще немногим больше месяца!!! Вы все увидите, что этот китайский вирус, убивающий жалкие 2–3 процента от зараженных, даже в подметки не годится тому, что еще грядет!!!

Картинка на мониторе с названием «Онлайн-конференция экипажа МКС-63 — LIVE» оживает. Описание стрима анонсирует участие трех членов экипажа МКС-63 из Казахстана, США и Китая. Запуск корабля Dragon к международной космической станции состоится, как было запланировано, 12 апреля 2020 года.

Какие же они идиоты!!! Ведь я присылал им предостережения!!! Видимо моя депеша затерялась в папке «спам» каких-нибудь младших помощников четвертых замов по управлению входными дверями. Ну-ну…

— Как вы расцениваете решение не переносить срок полета, учитывая эпидемию COVID-19 и объявленный карантин в Казахстане? — спрашивает бойкий женский голос за кадром, видимо заданный онлайн, учитывая, что пресс-конференция с космонавтами происходит без физического участия журналистов.

Камера наезжает на угловатое, носатое, загорелое лицо мужчины в синей униформе с американский флагом на левом плече. Его резкий говор янки со среднего запада резко контрастирует с мягкой русской речью журналистки, задавшей вопрос.

— Мы около месяца следуем правилам очень строго карантина и мы все чувствуем себя замечательно, — уверенно отвечает янки, хотя я вижу, что глубоко в его серых глазах прячется страх и неуверенность.

Правильно боишься, ковбой!

— Всегда принимаются меры, направленные на то, чтобы члены экипажа с заболеваниями не попали на станцию. А в этот раз эти меры были еще более объемными. Мы последний месяц жили в звездном городке на карантине. И в соответствии с планом подготовки к полету, заключительный этап предусматривает сдачу многочисленных экзаменов, и традиционно, по завершению, экипаж обсуждает результат с комиссией, но в этот раз даже это общение было сведено к общению через стекло. Кроме того, в этот раз на Байконур к нам не приехал никто из наших близких и наш круг общения здесь был чрезвычайно ограничен. Так что волноваться не о чем, — добавляет второй космонавт, постарше, более расслабленный, довольный, лысый, с широким скуластым лицом. Я узнаю в нем Бакира Тохтарова, казахстанского космонавта, героя моего вещего сна.

Знал бы ты, что не этого вируса вам нужно бояться, а того, что вы сами втроем привезете с собой из космоса!!!

Глупцы, неведающие какую роковую волну последствий вы запустите на Земле!!!

Троянские кони враждебной инопланетной заразы, впущенные в укрепленный полис человеческой цивилизации!!!

Три всадника апокалипсиса, предсказанные на заре истории!!!

Еще один мужской голос журналиста, противно высокий, со слащавым энтузиазмом продолжал сессию вопросов и ответов.

— С психологической точки зрения, насколько сложным было процесс тренировок вдали от дома, зная, что вы покидаете планету в разгар пандемии?

На этот раз ответил третий космонавт, китаец. Бледное плоское лицо с глазами без складки на веке было почти неподвижным, непроницаемым, беспристрастным. Он с чувством собственного достоинства взял долгую паузу и ответил, медленно перебирая слова.

— Мы, как экипаж, конечно пострадали от того, что наши семьи не были с нами, но мы понимаем, что весь мир стал жертвой этого вируса. Наша ежедневная жизнь не отличалась от тех обычных правил карантина о которых упоминал мой коллега. Сейчас мы можем общаться только через камеру, а если бы этого кризиса не было, то мы бы общались вживую.

Еще один неведущий!!! Наивный!!! Опять про семью говорит!!! Беспокоится за них! Волнуется за детей, жену, родителей. Переживает… Еще учитывая, что эпицентр коронавируса был именно в Китае. Наверное, он даже ощущает чувство вины перед остальными космонавтами, что его народ стал причиной вспышки пандемии. Не о том ты волнуешься… Только подожди… То ли еще будет…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Камера выхватила еще одно мужчину, в черном костюме, в тонких очках, с жирным лицом с наплывающей на белый воротник рубашки шеей, видимо функционера из числа администрации космодрома. Он передал вопрос, видимо полученный онлайн от очередного журналиста.

— Берете ли вы с собой книги, бумажные, для личного чтения? И еще, не скучно ли на борту? — он самодовольно улыбался, очевидно наслаждаясь своим положением и вопросом, который был им озвучен.

Я же истекал желчью, наблюдая за этим самодовольным котярой, и злорадно предвкушал банальный ответ на банальный вопрос.

Микрофон снова взял американец, который все более нервничал, ерзал на стуле и беспокойно озирался по сторонам.

— Да, в этот раз я беру с собой книгу, бумажную, Ричарда Матесона, «Я — легенда», - ответил он, безуспешно разглаживая короткий ежик каштановых волос, — надеюсь, что у меня будет время ее прочитать. В этот раз экспедиция у нас длинная, но на борту не скучно абсолютно, потому что у нас много дел…

Услышав его ответ, я по началу, потерял дар речи, а потом громко, в голос засмеялся, с трудом подавляя дальнейшие спазмы нездорового смеха, боясь разбудить спящих в спальне родных.

Он сказал «Я — легенда»!!!

Он это сказал!!!

Он будет читать историю, про то как пандемия выкосит все человечество и превратит всех в кровожадных вампиров?!!

Серьезно?!! Мне это не послушалось?!!

Какая ирония?!!

Высший пилотаж!!!

Троллинг космического уровня!!!

Следующий вопрос был от одного из новостных агентств, который заставил меня перестать биться в конвульсиях от смеха и с вниманием прислушаться.

— В прошлых экспедициях выход в космос был отменен и перенесен на неопределенное время ввиду различных технических трудностей. Планируется ли выход в открытый космос в этот раз, во время предстоящей экспедиции?

Ответ снова взял Бакир Тохтаров, широкой ладонью взяв микрофон в руки и с вызовом посмотрев в объектив видеокамеры.

— Планируется выход для замены панели регулятора жидкости ФГБ, а также по американской программе, выполнение процедуры ВКД, в случае отказа жизненно важного оборудования, — ответил он, ловко и самоуверенно жонглируя специальными терминами, вероятно рассчитывая на благоговейное уважение к его специализации со стороны не сведущий в технической стороне полета журналистской аудитории.

Какими бы он красивыми аббревиатурами не прикрывался, ясно одно — они будут выходить в космос. И скорее всего, именно во время этих выходов и подхватят заразу.

Мне захотелось заорать на них в монитор! Остановить!!! Предупредить!!! Сесть в машину и рвануть через карантинные кордоны в Байконур!

Идиоты!!!

Кретины!!!

Что вы делаете?!!

Но это было бесполезно. Хоть и я находился в Казахстане, где-то в тысяче километров от Байконура, добраться до этих людей было невозможно.

Трансляция закончилась, а я все продолжал пялиться в опустевший экран.

Все кончено. Надежды больше нет. Красная кнопка нажата. Адский сценарий запущен. Дьявольские механизмы закрутились и завертелись. Первый прямоугольник домино четким и точным щелчком пальца был отправлен в нокдаун, запуская цепную реакцию. Сцена готова. Актеры пудрят носики и поправляют костюмы. Прожекторы выставлены. Декорации на местах. Зрители собрались, расселись и притихли. Свет в зале потушен.

Первый акт начинается…

Запуск

12 апреля 2020 года. Воскресенье. 11:05 по московскому времени. День космонавтики СССР. День, когда пятьдесят девять лет назад, в 1961 году, советский космонавт Юрий Гагарин на космической ракете «Восток-1» впервые за всю историю отправился в космос, проведя на околоземной орбите один час сорок восемь минут.

Какая ирония! Какой сарказм! Какой злой рок!!!

То, что свидетельствовало о величайшем достижении человека в науке и технике, теперь запускает механизм уничтожения цивилизации. Впрочем, как правило, достижения прогресса, облегчая жизнь людей, попутно неизбежно направлены на постепенное истребление всего живого на планете. Мы производим горы токсичного мусора, сжигаем природные ресурсы, вырабатываем углекислый газ, отравляем воду и воздух, придумываем оружия массового поражения. Словно в самой природе человека, в его глубинном геноме, заложен код самоуничтожения. Словно мудрая и всезнающая природа-Земля, на самой заре происхождения человека, когда он только начал немного отличаться от обезьяны, прямо ходить, брать в руки камень и палку, позаботилась о себе, заложила код самозащиты, понимая, какая угроза таится в неуклюжем, слабом и безобидно выглядящим куске волосатой неприкрытой плоти. Природа, будто бы понимала, что создала самую страшную силу — энергию человеческого разума, прекрасного, непостижимого, самосовершенствующегося от покололения к поколению, способного создавать шедевры, перекраивать ландшафты планеты, строить немыслимые города, но и злобного, пагубного, вредного, который убивает все, что находится рядом и до чего может дотянуться.

Я лежу под тонким вафельным одеялом на диване в гостинной. Слева спит старшая дочь, широко раскинув в стороны руки и ноги и, как всегда, сбросив одеяло. Жена с младшей дочерью сопят в спальне. Из полуоткрытого окна над раковиной веет утренним весенним сквозняком. Того самого окна, через которое в нашу квартиру заберутся вурдалаки из сна. Но мне лень подняться и закрыть его, и я лишь плотнее укрываюсь и укутываю дочь.

Проснулся я первым, как и каждое утро в последнее время. За пять минут до сигнала будильника. Сразу, по рывку, с ясной головой и с щемящей тревогой в сердце.

Надел в уши наушники и укрылся с головой. С ухмылкой вспомнил историю, связанную с этим широким и длинным вафельным одеялом, как года два или три назад мы веселой компанией пили на чьей-то квартире вино, пели и танцевали, потом отправились на набережную и устроились прямо возле воды, среди камышей, а одна девушка принесла из машины это одеяло, которое мы расстелили на камнях. Потом мы забрали его с собой постирать, но так и не отдали хозяйке. Хорошие были времена. Веселые, хмельные, душевные. Что же будет с нами всеми??? Сможем ли ли мы испытать вновь эти моменты счастья? Общения с приятными людьми? Вечеринки и посиделки под хорошую музыку? Или все, что нас ждет впереди — это тьма, страх, смерть, ужас и изоляция? Неужели все, что мы любим и знаем канет в лету?!!

С трудом отвязавшись от грустных мыслей и воспоминаний, я сосредоточился на деле. Открыл на смартфоне youtube, нашел нужную трансляцию и принялся ждать, почти не моргая, с гулко бьющимся сердцем, отдающим удары по всему телу, и, кажется, даже по всей поверхности дивана.

На экране светилась картинка. Синее небо в белых разводах размазанных, словно масло по куску хлеба, облаков, пара уходящих вдаль рельс. Справа — аккуратный, выкрашенный в белое состав поезда, на вид — пассажирского. Слева — странная зеленая конструкция на платформе, ощетинившаяся к небу огромным полукругом, вроде держателя, на котором, вероятно, совсем недавно перевозили нечто большое и продолговатое, наверное — ракету.

И по самому центру картинка разрывалась пополам видом самой ракеты, поставленной стоймя, острым верхом в небо, в которое она и намеревалась вторгнуться.

Начинался второй акт трагедии. Или, более вероятно — трагикомедии, ведь рано или поздно любая драма превращается в фарс. Также и эта история….

Внезапно тишину космодрома прервал резкий шум, срывающийся на раскатистый рев. Так шумят самолеты перед взлетом. Я догадался, что у ракеты включились двигатели.

И тут, без всякого предупреждения, отсчета секунд, как обычно бывает, вертикальные держатели ракеты откинулись, огненное пламя запылало под ракетой и оранжевая дымка окутала площадку. Ракета же, медленно, неохотно, с трудом преодолевая гравитацию, толкаемая вверх неимоверной по силе энергией сгораемого топлива, принялась подниматься вверх. Выше и выше, оставляя за собой сияющий хвост пламени.

Этот же момент был показан еще с нескольких фиксированных ракурсов сбоку, поближе, снизу, совсем близко и сзади, смакуя священный момент торжества человека над природой, и еще, без сомнения, демонстрацию сил политических держав, не оставивших амбиции о доминировании в космосе даже во время бушующего урагана пандемии коронавируса.

Следующая картинка сняла пуск в движении, задирая камеру вверх, следя за удаляющейся от земли ракетой, которая все уменьшалась и уменьшалась в размерах, пока не превратилась в сияющую точку на фоне голубого неба.

Трансляция прекратилась, а я все продолжал пялиться в опустевшую картинку на смартфоне.

Теперь точно — все. Обратного хода нет.

Волнение сменилось неестественно тяжелой усталостью, несмотря на то, что я только проснулся. Я отбросил смартфон, снял наушники, закрыл глаза, позволив тяжести без сопротивления заполнять мое тело, словно водой пустую пластиковую бутылку, без остатка, начиная с кончиков пальцев на ногах, потом выше, достигнув живота, груди, заполнив обездвиженные руки и, наконец, достигнув шеи и головы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Будь — что будет…, уже ничего не исправишь…, - подумал я, отключаясь и проваливаясь в сон…

ВКД

14 апреля 2020 года. 13:28 по московскому времени.

Долгая и изнуряющая работа за бортом была почти закончена. Электронные часы, обернутые вокруг толстого рукава скафандра «Орлан-МК» и застегнутые на самую последнюю дырочку в ремешке, показывали начало пятого часа ВКД, или внекорабельной деятельности. Или еще проще — нахождения в космосе. Для замены вышедшего из строя узла на одном из американских модулей международной космическом станции.

За бортом он был один. С ним должен был выходить американец, но в последний момент тот почувствовал себя плохо. У напарника поднялась температура. Так что согласно нормативам безопасности, американец до выхода в открытый космос был не допущен, максимально изолирован, а информация о его состоянии была немедленно передана на Землю. Он представил какой переполох эти сведения поднимут в центрах управления полетами!

«Неужели они умудрились так прошляпить ситуацию, что пропустили коронавирус в зону подготовки космонавтов?» — спрашивал себя он, от досады морща широкий лоб, который давным давно покрылся бы потом, если бы не поток прохладного воздуха поддуваемого из сопла шлема в скафандре, охлаждающий лицо, подающий кислород для дыхания и поддержания давления, а также не позволяющий запотеть обзорному стеклу.

«Черт знает что происходит!!!» — с почти детской обидой пробормотал Бакир, повернув голову в сторону Земли, которая огромным голубым шаром, закрывая все нижнее пространство обзора, висела под его ногами, словно подвешенная за невидимую веревку, такая спокойная и безупречная на вид, но на самом деле испытывающая времена серьезных катаклизмов.

Он заметил, что станция пролетала над Центральной Азией и немедленно, без ошибки, определил местонахождение родного города, между двумя голубыми каплями озер, одного поменьше, другого — крупнее, опоясанного буграми заснеженных на пиках горных вершин, там, где он оставил своих престарелых родителей, супругу и четверых детей возрастом от двух до шестнадцати.

В сердце его больно екнуло и он в который раз за полет почувствовал сомнение в том, что поступил правильно, решившись следовать за своей мечтой, и не отказался от экспедиции, когда была удобная возможность, несмотря на долгие и мучительные споры с супругой.

Супруга его беспокоилась не за себя или за детей. Она, будучи умной и проницательной женщиной, боялась за него, что в период пандемии что-нибудь обязательно пойдет не так, либо в центре управления полетами, либо на станции. И что произойдет непоправимое и он не вернется. Ведь все понимали. И космонавты. И инженеры. Каждый в звездном городке, что упорное стремление не отменять запланированный полет движется не сухим рациональным расчетом, а слепой эмоциональной амбицией руководств космических агентств вовлеченных стран с одной стороны и надеждами влиятельных бизнес структур, инвестировавших миллионы долларов в экспедицию. Слишком много было поставлено на кон. Слишком много судеб, карьер и денег. И все были готовы рискнуть. Впрочем, рискнуть не собственными жизнями. А чужими жизнями трех космонавтов…

И он это все понимал. Знал, что они втроем являются пешками в чужой большой игре, манипулируемые и испытываемые, словно лабораторные крысы. Но и он знал во что ввязался. Он мог отказаться от участия в проекте в любой момент. Но не сделал этого. Потому, что ему было почти тридцать шесть и его возраст уже выходил за допустимые пределы допуска к полетному отряду. Поэтому эта экспедиция была его последним шансом увидеть космос, исполнить мечту всей жизни. В его детстве все мальчишки на вопрос «кем ты хочешь стать?» отвечали как один «космонавтом», потом, повзрослев, они все забыли об этом. А он не забыл. Напротив, он целенаправленно лез вперед, выбрался из крохотного городка в северном Казахстане, поступил в летное училище, прошел жернова военной службы и, наконец, добился своего.

Так что он не сомневался, что поступал правильно, невзирая на жертвы и риск. Он хорошо знал самого себя, что смалодушничав, испугавшись, отказавшись от полета, он потом бы никогда бы не простил себя за слабость, и провел бы остаток жизни в сожалениях.

Но теперь, успешно пережив запуск, шестичасовой полет и стыковку со станцией, когда волнение и эйфория от достижения заветной мечты поутихла, вволю налюбовавшись видами Земли из иллюминаторов, он вдруг беспристрастным взглядом оглядел тесный лабиринт станции, пропахнувшей гарью от работы электроники и двигателей, и еще едким, въевшимся в перегородки за долгие годы эксплуатации запахом мужского немытого тела. И впервые почувствовал предательское сомнение в том, что усилия и риск стоили того.

И еще, если признаться, даже космические виды Земли, с придыханием описываемые всеми предыдущими космонавтами, не вызвали у него той глубины восторга и благоговения, которую он ожидал. Да, это было красивое, необычное, из ряда вон выходящее зрелище и ощущение, но, как оказалось, он был готов к нему, с самого детства любящий рассматривать спутниковые фотографии земных ландшафтов и материалы из космических экспедиций.

Но самое горькое, неприятное и разочаровывающе было то, что пустота и чернота космоса навевали на него какую-то неожиданную тоску, и еще даже отвращение от того, что эта бездушная бездна, лишенная воздуха — мертва, и веет от нее могильным холодом смерти.

Разразившаяся же на Земле пандемия добавила ему дополнительную порцию тревог и сомнений. Ведь он на месяц оставил родных одних, запертых в закрытом на карантин городе, где, не дай боже, в любое время могут начаться перебои с продовольствием. А мысли о престарелых родителях, входящих в группу риска, совершенно добивали его, хотя он позаботился о том, чтобы у них был достаточный запас еды, масок, антисептиков и лекарств от давления, чтобы не требовалось часто выходить на улицу. К тому же в городе оставалась его старшая сестра, на которую можно было положиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он продолжал смотреть на проплывающий внизу родной город, частично скрытый лоскутами облаков, ощущая всю нелепую абсурдность своего положения. Он висел, как забытая высохшая груша на обмерзлом дереве, на высоте трехсот километров от Земли, сражаясь с неповоротливым скафандром, тратя неимоверные усилия на починку какого-то регулятора жидкости для подачи воды то ли в раковину, то ли в унитаз в американском сегменте МКС, в то время когда он был нужен своей семье, вероятно так, как никогда прежде…

Почувствовав, что негативные эмоции захватывают его и вспомнив занятия по самоконтролю и психологии поведения в космосе, он постарался освободить разум от деструктивных мыслей, закрыл глаза, пять раз глубоко вдохнул и выдохнул, прислушался к тишине внутри, пытаясь найти точку опоры, а потом, вернув в нужное положение крепление на внешнем корпусе станции и внимательно осмотрев законченную работу, направился в обратный путь…

Космос

После четырех часов нахождения в открытом космосе его тело ныло от напряжения, словно его перемолотили и выплюнули из огромной электрической мясорубки. Каждая мышца будто звенела, совершая усилия, одно за другим, напрягаясь, чтобы продвинуть корпус еще немного вперед. Вроде бы он совершал обычные движения. Для Земли. Но в условиях космоса, будучи зажатым в громоздкий и неповоротливый скафандр, каждое такое движение давалось ему с неимоверным трудом. Особенно манипуляции руками в перчатке. Все потому, что скафандр находился под давлением. И чтобы преодолеть это давление, приходилось давить пальцами с такой силой, как на Земле приходится сдавливать теннисный мячик для проверки его целостности.

Он аккуратно сделал шаг вперед по поручню, закрепил карабин страховочного троса, продвинул корпус, потом подтянул ногу, при этом крепко прижимаясь как можно ближе к обшивке станции, зная, что стоило совершить даже небольшой неловкий толчок от станции, как он может отлететь в черноту космоса. И тогда его жизнь будет зависеть только от надежности страховочного троса. Потом он сделал еще один цикл такой же последовательности действий, чтобы передвинуться еще немного дальше, на этот раз преодолев особенное крупное сплетение инженерных узлов и проводов.

«Только бы ничего не зацепить», подумал он, больше беспокоясь о целостности станции, чем о своей безопасности.

Хотя в глубине его сознания все же всплыла известная всем космонавтам история о том, как 1991 году у одного из американских космонавтов на «Атлантисе», во время выхода в открытый космос, крохотный стержень внутри скафандра проколол одну из перчаток. Космонавт не заметил прокола, так как прут блокировал разрыв, а произошедшее обнаружили только на борту при инспекции оборудования. Неимоверная удача! Один шанс из десяти? Сотни? Тысячи? Поцелованный в лоб судьбой счастливчик! А остальным, менее везучим, при таком стечении обстоятельств грозила бы гипоксия и быстрая мучительная смерть, если не успеть быстро вернуться на борт корабля.

Преодолев несколько метров из оставшихся тридцати или сорока, он решил немного передохнуть, надежно закрепив карабин за очередной пролет поручня. Он больше не думал ни о родных, ни о проплывшем внизу городе, ни о мучивших его сожалениях и сомнениях. Он сосредоточился на деле.

Несмотря на активное охлаждение внутри скафандра и постоянный приток прохладного воздуха, он почувствовал, что потеет. Станция совершила очередной виток по орбите Земли и окончательно выскочила на светлую сторону. В черноте космоса ослепительной вспышкой сияло солнце, погасив свет всех до одной звезд. Он знал, что солнце на светлой стороне светит так интенсивно, что температура за бортом доходит до плюс сто пятидесяти, в то время, как на темной стороне температура опускается до минус двухсот.

Но ведь он не мог ощутить перепада температур. Ведь скафандр должен был надежно защищать его как от лютого холода на темной стороне, так и от пылающей жары на светлой. Однако факт оставался фактом. Ему стало жарко. Он снова закрыл глаза в привычной медитации, пытаясь успокоиться и определить действительно ли скафандр не справлялся с поддержкой нужной температуры. Или это его волнение заставляет тело перегреваться.

Он посмотрел на электронный блок на груди, где был расположен пульт управления скафандром и дисплей. Его ощущения подтвердились. Температура внутри скафандра действительно поднялась на несколько градусов выше нормы. Он перевел нужный тумблер из автоматического режима в ручной и вывел требуемый показатель. В ответ, за его спиной, агрегаты и узлы питания систем обеспечения жизнедеятельности усиленно зажужжали. Манипуляция сработала. Воздух, обдувающий лицо, действительно стал холоднее, а также по разгоряченному телу прошла волна приятной свежести.

Индикатор температуры на мониторе пришел в норму. Остальные показатели систем также не вызывали беспокойства.

«Ничего страшного… Все в порядке… Под контролем… Надо не забыть проверить автоматику скафандра после возвращения на станцию» — пробормотал он про себя, решив, что нужно двигаться дальше.

— Бакир… у тебя все в порядке? Ты переключил контроль температуры на ручной режим? — прошипел в радиопередатчике звонкий, даже сквозь помехи, женский голос с сильным американским акцентом.

Это была Джессика. Американка. Единственная женщина на станции. Она была тут с конца сентября 2019 года и считалась почти ветераном, если не брать в расчет еще одного космонавта, который находился на станции с середины прошлого лета. Джессика страховала его выход, предельно педантично контролируя все детали и внимательно мониторя со станции каждое его движение. Даже слишком педантично и внимательно, слишком по-женски, словно круглая отличница, сдающая экзамен. И он не мог отделаться от мысли, что это его раздражает.

Он вырос в классической патриархальной семье, с властным отцом — добытчиком и мягкой матерью — домохозяйкой, и перенес те же нравы в свою семью. И несмотря на прекрасное светское техническое образование, давний переезд из глухой провинции в продвинутый мегаполис, он все же оставался по своей натуре традиционным ретроградом, не признающим проявления феминизма, и тем более женщину в типично мужской профессии космонавта.

— Температура поднялась на три градуса выше нормы. Ты разве у себя не заметила? — ответил он, несколько резче, чем того стоило, упрекнув ее в невнимательности. Он знал, что его реплика будет болезненно воспринята женщиной, перфекционисткой, ежечасно доказывающей мужскому коллективу, что она по полному праву занимает место на станции, не уступая никому в профессионализме, и заслуживает своей роли не по причине увлечения американцами равноправием полов и инклюзивностью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да, я зафиксировала, — ответила она и он почувствовал в ее голосе металлические отголоски.

«Никто тебе не обещал, что будет легко, девочка. Назвался груздем — полезай в кузов», с сарказмом подумал он.

— Отлично. Но можно было и мне сказать…, - проворчал он, немного смягчив голос.

— Ты прав. Прости. Моя ошибка, — сквозь помехи послышался ответ женщины. И он почувствовал, что она действительно сожалеет о своем промахе. Хотя и промаха ее никакого не было. Это он должен был внимательнее наблюдать за показателями работы своего скафандра. А она, согласно регламенту, должна сообщить о проблеме, если только показатели вышли бы за пределы нормы, тогда как повышение температуры на три градуса все еще было в рамках допустимых значений.

— Забыли. Ничего страшного. Сам должен был следить, — совсем смягчил свой тон он, улыбнувшись и ощутив укол стыда, что набросился на человека, который может быть находился, с его точки зрения, не на своем месте, но все же на хорошего человека, приятного в общении, и более того являющегося привлекательной женщиной.

В радиопередатчике повисла пауза. Но он был уверен, что на том конце связи женщина также улыбнулась.

— Возвращаешься? — спросила наконец она..

— Да. Еще метров тридцать пять…

Он проторчал в открытом космосе почти пять часов, впервые в своей жизни, после долгих часов тренировок в глубоком бассейне на точном макете МКС, и, казалось, ему был знаком каждый сантиметр и каждый провод станции. Он долгие годы предвкушал этот момент, ждал и готовился. Однако в реальности космос обманул его ожидания. В нем не было ничего красивого или торжественного. Он оказался пустым и холодным. И ему хотелось быстрее вернуться на станцию.

Он достал губами пластиковую трубочку и отпил несколько глотков прохладной воды из пакета, скрытого в кармане в районе груди, потом почесал нос о небольшую выпуклость, которая зажимает ноздри и помогает космонавтам продуть и выровнять давление в скафандре. Потом он глубоко вдохнул и шумно через рот выдохнул, собирая силы.

И вдруг, за мгновение до того, как он должен был начать движение в сторону шлюза, он услышал короткий приглушенный хлопок, а потом почувствовал неожиданную острую боль в левом бедре…

Прокол

Его тело, замурованное в скафандр, от удара дернулось и по инерции оттолкнулось прочь от станции. Он что есть силы ухватился в перчатке за поручень и с неимоверным усилием удержал себя на месте.

«Что за черт? Что это было? Сбой? Обрыв одного из узлов скафандра? Обрыв системы поддержания давления? Или системы охлаждения? Или, неужели, обрыв от внешнего воздействия? И что с ногой? Вроде боль успокоилась и не чувствуется, что течет кровь. Значит все не так страшно….» — вихрем пронеслись мысли у него в голове.

А еще, он ощутил, как в глубине живота собирается, ширится и поднимается вверх токсичный комок паники, готовый пережать спазмом глотку, взвинтить до предельных высот давление крови и заглушить голос рационального мышления.

«Неужели вот так?!! Вот она — смерть?!! Вот такая?!! Пришла ко мне?!! К тому, кто не прожил и сорока лет? Оставив родных на Земле?!! Оставив детей! Жену!!! Как последний идиот?!! Нет!!! Нет!!!!!! Нееееееет!!! Я не хочу так!!! Я не хочу умирать?!! Я хочу снова увидеть лица детей!!! Хочу выбраться отсюда!!! Из этого гребаного скафандра!!! Из этого гребаного космоса!!!»

Еще немного и он готов был заорать в слепом беспомощном ужасе!!! Но в последнее мгновение сумел взять эмоции под контроль и вспомнить навыки, наработанные сотней часов тренировок.

«Никакой паники. Мужик. Ты — мужик. Успокойся. Успокойся… Тебя этому учили. Паника только погубит. Будешь мандражировать — погибнешь. Действуй четко по регламенту… Включи голову и действуй по регламенту… По регламенту…» — успокаивал себя он, глубоко дыша и выравнивая ритм сердца.

Осторожно, стараясь не двигаться слишком интенсивно, боясь усугубить возможное повреждение скафандра, он осмотрел левую ногу. Посреди бедра, с внешней стороны, белую поверхность скафандра украшала дыра, не больше сантиметра в диаметре.

«Прокол скафандра!!!» — подумал он, — «Ну надо же а?!! В первый же выход!!! Просто счастливчик! Сколько было нештатных ситуаций на МКС при выходе в космос за более, чем двадцатилетнюю историю эксплуатации?!! Раз? Два? И тут на тебе!!! У меня прокол!!! Но, видимо, не серьезный. Давление немного падает, но все еще в норме. Что там? Что нужно делать? Да. Сначала нужно предотвратить расширение воздуха в легких и желудке из за падения давления. Да, чувствую. Раздувает. Надо резко выдохнуть. Иначе их может разорвать, а в кровь поступят крупные пузыри воздуха. И кирдык. Все… Выдохнул… Дальше… Потом надо начать вытравливать больше кислорода из баллонов, чтобы компенсировать потерю давления. Вот так. Вот так… Все верно. Работает… Теперь нужно быстрее добраться до станции. Сколько у меня есть времени? Индикатор показывает четыреста бар давления в баллонах. Получается, если верить таблице, нарисованной на перчатке — хватит минут на тридцать максимум. С учетом того, что в шлюзовой камере нужно провести минут двадцать для выравнивания давления, получается, что остается только минут на десять. Если не успею, то начнется форменный цирк! Удушье от гипоксии. Вода в мышцах вскипит, меня раздует вдвое, кожа начнет разрываться и сгорать в ультрафиолетовых ожогах. Потом кровь забулькает, а сердце остановится. Потом все! Фарш! Но все выглядит в порядке. Давление — стабилизировалось… Отверстие небольшое и дополнительный воздух из баллонов справляется с утечкой».

Он осмотрелся вокруг. Аккуратно нащупал рукой в перчатке края дыры. Ничего не указывало, что разрыв произошел от того, что поверхность скафандра зацепилась за одну из выступающих узлов корабля. Значит, оставалась только одна причина — столкновение с космическим мусором. И это было невероятное, почти непрогнозируемое стечение обстоятельств!!!

Так как станция движется на относительно низкой орбите, то у нее и у вышедших в открытый космос космонавтов есть крошечная вероятность столкновения с космическим мусором. Отлетевшими объектами от самой станции, оставшимися на орбите ракетными ступенями, обломками вышедших из строя спутников, остатками горения топлива из двигателей или даже мелкими метеоритами. Учитывая скорость движения на орбите, доходящую до восьми километров в секунду, даже самая мелкая частица может лететь в десяток раз быстрее, чем пуля на Земле. И может нанести значительный урон МКС, а тем более скафандру вышедшего за борт космонавта.

«Прокол!!! Мать его так!!! Космический мусор!!! Дери его за ногу!!! Один шанс на миллион!!! Супер-приз на барабане! Бинго!!! И именно для меня, родимого!!!» — в сердцах возмущался про себя он. Но при этом волнение почти полностью покинуло его сознание. Он чувствовал себя спокойно, мысли текли ровно и рассудительно. Он превратился словно в хорошо смазанную и отрегулированную машину, которая точно контролировала ситуацию и безошибочно знала, что делать дальше.

«Теперь надо вызвать станцию. Ну, Джессика! Не подведи!».

Он набрал в легкие немного воздуха и вызвал на связь МКС.

— Станция! У меня ЧП.

— Что случилось? — прохрипел в динамике взволнованный голос Джессики.

— Разрыв скафандра…, - с мазохически злорадной улыбкой ответил он, представляя насколько шокирующей эта информация будет воспринята женщиной.

«Теперь посмотрим на что ты способна…» — подумал он, — «Спасай меня, женщина! Действуй!»

На том конце радиопередачи на пару секунд воцарилась тишина. Бесконечная! Звенящая! Кричащая!

— Есть возможность оценить величину разрыва? — наконец нарушила тишину Джессика.

Он оценил ее реакцию. Она почти не позволила себе взять время на смятение. Ее голос стал спокоен и деловит. Ему это понравилось. Значит его шансы на спасение увеличиваются.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не больше сантиметра. Предположительно — от мелкого космического мусора.

— Ясно. Я вижу, что немного упало давление…

— Да, я тоже вижу. Я его выравниваю. Стравливаю из баллона.

— Правильно.

— Я знаю…, - снова не удержался от язвительного комментария он.

На несколько секунд в эфире опять повисла неловкая тишина. Он подумал, что ему стоит перестать троллить Джессику. Ведь от слаженности их усилий зависит его жизнь.

— Есть телесные повреждения? — словно не заметив его сарказм, спросила она.

— Может быть. После удара ощущалась боль. Теперь все в порядке. Видимо повреждений нет. Или они незначительны.

— Ясно. Я попрошу приготовить медицинский юнит.

— Спасибо. У меня есть минут десять, чтобы вернуться к шлюзу. Так что я пошел.

— Удачи… Я тебя тут жду…, - ответила она, неожиданно тепло, с придыханием, словно между ними была особая связь мужчины и женщины.

Усмехнувшись и даже немного смутившись от ее слов, он осторожно двинулся в сторону входного шлюза…

Шлюз

Один шаг. Второй. Третий. Контролируя каждое движение. Крепко держась за поручни. После каждого шага переставляя страховочный трос. Однако намного быстрее, чем позволяют регламенты безопасности. Рискуя совершить ошибку. Потому, что знал, что в нормальном темпе обратный путь может занять минут пятнадцать-двадцать. Но у него их не было. В его распоряжении было только минут десять…

Он ни о чем не думал. Ни о чем не сожалел. Ничего не боялся. Просто продвигался вперед, проталкивая громоздкий неповоротливый скафандр, по перилам, закрепленным к обшивке станции, преодолевая углы, перепады, узлы, ответвления, выпуклости и впадины МКС.

А космос смотрел на него всевидящими, но пустыми и мертвыми глазами. Словно на ползущего таракана. Беспомощного. Жалкого. Глупого. Стоило бы только космосу захотеть, так он бы смахнул его с места огромным тапком и раздавил. Но, видимо, космосу было лень вставать с дивана и он решил наблюдать что маленький и глупый таракан будет делать дальше.

Часы на рукаве показывали, что прошло двенадцать минут, как он начал добираться до шлюза. А до конца пути оставалось еще метров десять, через перепад стыковочного узла между модулями и препятствием в виде уходящего в сторону блестящего крыла солнечной батареи.

Он в который раз посмотрел на указатель давления. Все пока было в норме. Но показатель кислорода в баллонах катастрофически быстро снижался.

— Джессика, у меня давления в баллонах осталось на двести бар с небольшим. Ушла почти половина. Может не хватить… Есть предложения как сократить время шлюзования? — спросил он в радиопередатчик.

— Будем действовать по ситуации. Если нужно будет тебя откачивать, то все тут готово. Все в сборе. Ждут. Откачаем, — уверенно ответила женщина, но потом вдруг тяжело с хрипом закашлялась.

— Хорошо. Принято, — ответил он, настороженно прислушиваясь к тому, как Джессика с трудом справляется с приступом спазмов.

— Вы там что ли все коронавирусом заразились? — озвучил свои опасения он.

— Не знаю…, только началось…, температура вроде… и этот кашель… — смущенно ответила Джессика, когда кашель, наконец, отпустил ее.

«На станции нас шестеро. Трое находились на МКС примерно с середины прошлого 2019 года, еще до вспышки эпидемии коронавируса на Земле. Новая команда из трех космонавтов, в чьем составе и я, прибыла 12 апреля 2020 года, два дня назад. Сегодня, перед запланированным выходом в космос, с температурой слег американец из моей группы. Значит от него заразилась Джессика… А значит и я, как и все остальные на станции. У меня симптомов пока нет. Но могут скоро появиться. Есть шанс, что это обычный штамм вируса гриппа. Неприятно, но не критично. Но есть вероятность, что наша группа, несмотря на строгие протоколы карантина в звездном городке, занесла на МКС коронавирус Covid-19. Вот тогда — жопа!!! Нужна будет немедленная эвакуация…. Ладно, будем решать проблему по мере их поступления», - размышлял он.

Еще семь минут понадобилось ему, чтобы закончить путь и ухватиться рукой за люк входного шлюза.

— На месте. Давление в баллонах сто тридцать. Давление в скафандре — в норме, — отрапортовал он в передатчик, и не слушая ответа, принялся, прилагая отчаянные усилия, отвинчивать замок на шлюзовом люке. Тот поддавался с трудом. Руки дрожали от усталости и напряжения. Через долгих пять поворотов, люк, наконец, дрогнул и раскрылся.

Он протиснулся внутрь шлюза. Захлопнул за собой люк. Развернулся, глубоко вдохнул и шумно выдохнул, собираясь с силами. Потом принялся крутить замок на люке в обратную сторону. От усталости и напряжения в его глазах поплыли темные пятна и в ушах зазвенело. Он немного ослабил усилия, опасаясь того, что может потерять сознание. А время шло. Секунда за секундой. И показатель кислорода снижался все ниже и ниже, приближая роковую развязку.

Наконец, люк был закрыт. Теперь оставалось самое последнее. Самое сложное. Почти невозможное. За одиннадцать оставшихся минут успеть выровнять давление между атмосферой в шлюзе и в остальной станции. Согласно нормативам на это требуется минут тридцать, в минимуме — двадцать. А если этого не сделать, то люк между шлюзовым отсеком и станцией из за перепадов давления ему ни за что не открыть. Он будет намертво запечатан, даже если ему удастся раскрутить замок. И никто ему не сможет в этом помочь. Выровнять давление в шлюзе может только он. На этой стороне. И у него на эти манипуляции оставалось слишком мало кислорода.

В стекле небольшого иллюминатора виднелись лица остальных членов экипажа. Они по очереди просовывали свои лица в круглое окошко и смотрели на на него испуганными глазами. Передатчик изредка доносил их слова, обрывки фраз, слов, возгласов, которых он почти не слышал и не воспринимал.

Он понимал, что наиболее вероятно умрет тут. В шлюзе. От гипоксии. На глазах у других членов экипажа. И последнее, что он увидит в своей жизни будет искаженное в ужасе лицо Джессики, малознакомой женщины, американки… Или лицо одного из других членов экипажа. Таких же незнакомцев. От осознания этого ему стало не по себе. Как будто ему было стыдно умирать перед чужаками. Тем более вот так, разыгрывая свой последний спектакль в жизни. В агонии. С синеющим лицом. С высунутым языком. С вытаращенными из орбит глазами.

«Да пошли вы в жопу!!! Не дождетесь!!!» — почти крикнул в окошко он и почувствовал как яростная, первобытная жажда жизни стремительно напомнила его истерзанное усталостью тело и передало ему непонятно откуда взявшуюся энергию. И он принялся действовать.

Он нащупал выступающий из стены тумблер управления подачи кислорода в шлюзе. И включил его, наблюдая за показателем барометра. Не моргая. Теряя терпение. Ощущая, как адреналин почти с осязаемым шумом прокачивается по артериям, пропитывает сердце, заставляя его тяжело ухать, заглушая голоса, доносящиеся из радиопередатчика.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Вот и все братан… Тут мы и посмотрим чего ты стоишь!» — злорадно думал он про себя, наблюдая, как давление в барометре медленно тянется к указателю двухсот бар. Из шестиста необходимых.

Когда стрелка достигла двухсот, он вернул тумблер в первоначальное положение, перекрыв поток воздуха. По инструкции, нужно было теперь ждать около десяти минут, чтобы проверить насколько упадет давление в шлюзе.

Десяти минут у него не было. Он решил ждать две. Учитывая, что кислорода в баллоне оставалось минут на восемь и впереди еще предстояло повторить процедуру, когда давление в шлюзе достигнет необходимых шестиста бар.

Он внимательно смотрел на бегущую стрелку механических наручных часов, пока она преодолевала свой заданный путь в два оборота. Завороженно. Не моргая. А в подкорке его сознания, словно обрывки старых фотографий, разлетающиеся на ветру, пролетали воспоминания о его недолгой прожитой жизни. Забор из окрашенной в синий сетки рабица, который окружал его детский сад. Высокие тополя, растущие во дворе дома, где он провел детство. Морщинистые руки бабушки, гладящие его перед сном. Лица родителей на первой линейке в школе. Мальчишеские драки. Первая сигарета на заднем дворе. Первый глоток пива на скамейке в парчке. Глаза девушки после первого поцелуя. Школьный диплом. Переезд в другой город. Университет. Служба. Карьера. Женитьба. Рождение детей…

Как только стрелка часов отсчитала ровно две минуты, он взглянул на показатель давления в шлюзе. К счастью, стрелка сдвинулась с двухсот не более, чем на десять бар. Значит возиться с герметизацией шлюза нужно будет меньше и его шансы выжить немного повысились.

Он резко дернул тумблер назад, снова пустив поток кислорода в шлюз. При этом, краем глаза отметил, что воздуха в баллонах для дыхания оставалось минуты на четыре.

Долгие минуты три понадобилось, чтобы давление в шлюзе достигло нужных шестиста.

И тут он почувствовал быстро нарастающее удушье и понял, что кислорода в баллонах не осталось. Ждать больше было нельзя. Времени на стабилизацию давления в шлюзе у него больше не было.

Превозмогая обрушившуюся на него слабость, он упал на колени и отчаянно принялся раскручивать замок на входном люке, бормоча про себя слова молитвы. Забыв, что является атеистом. Как мог, как помнил, как слышал когда-то в детстве от бабушки. Умоляя всевышнего помочь ему выжить, сделать так, чтобы давление между шлюзом и станцией чудным образом сравнялось и чтобы люк открылся.

Прокрутив нужные пять оборотов, почти ничего не видя перед глазами от того, что лицо залило потом, а зрение поплыло темными пятнами, он ухватился за ручку и дернул.

Люк остался безразлично неподвижным. Словно камень.

Он с трудом встал на ноги и кинулся к показателю барометра. Сквозь пелену, он едва различил, что давление упало на шестьдесят бар. Поэтому люк не открывался. Потом трясущимися руками в неповоротливой раздувшейся перчатке он включил тумблер подачи давления, решив оставить его включенным и продолжать дергать люк в надежде, что судьба или всевышний сжалятся над ним, и позволят люку открыться до того, как он потеряет сознание.

Остальное ему казалось произошло словно во сне. Слабеющими руками он вроде некоторое время сражался с ручкой люка. Потом провал. Толчок. Провал. Чьи-то руки. Провал. Щелчок открытия шлема. Провал. Снова чьи-то руки. Провал. Голоса. Провал…

И последнее, что он помнил — это нависшее над ним улыбающееся лицо Джессики…

Тридцать дней до часа ИКС

15 апреля 2020 года

Четверг.

В нашем городе вторую неделю, как ввели карантин, и запретили без надобности выходить из дома. Все сидят по домам, словно кроты в норах. Все закрыто, кроме аптек и продуктовых магазинов. По опустевшим улицам, словно весенние ласточки, летают доставщики готовой еды из ресторанов. И таксисты.

Я все еще притворяюсь, что работаю из дома. На самом деле сплю до десяти, лениво просыпаюсь, за пару часов по быстрому отвечаю на нужные рабочие имейлы. Иногда, укрывшись с головой в любимое вафельное одеяло, вишу на видеоконференциях, отключив микрофон и камеру.

Мне даже нравится. Дети рядом. Жена рядом. Никакой будничной шелухи. Никаких ранних подъемов по утрам. Никаких лихорадочных сборов сонных детей в школу и садик. Потом сборов обратно домой. Никуда идти не нужно. Не нужно спешить. Бежать. Успевать. Не нужно притворяться активным и разносторонним. Ходить на фитнес, в кинотеатры, на вечеринки, чтобы чувствовать себя в теме. Можно просто плотно закрыть дверь квартиры, защитившись от внешнего мира угрозой вируса, гуляющего, словно призрак, где-то снаружи, налипшего невидимой пленкой на руках и лицах прохожих, на кнопках лифтов, на поручнях лестниц и дверных ручках. Ничего не осталось, кроме нашего маленького мирка на шестьдесят квадратных метров. Как будто бы прошлый образ существования никогда не существовал. Будто бы он был лишь сном…

Как бы не были тревожны новости и предупреждения об опасности, бесконечным водопадом льющиеся из каждого утюга, мне становится как-то предательски хорошо и спокойно. Как будто я нашел в себе скрытого, прячущегося всю прошлую жизнь, интроверта. Перезагрузился. Сбросил все настройки на заводские. Отбросил ненужное. Перестал притворяться. Обнулился.

Я знаю, что так думать плохо. Ведь мир страдает в агонии. Люди умирают, лишаются работы, теряют бизнесы. Но все же, это не отменяет того, что карантин позволил на многие вещи взглянуть с другого ракурса. К примеру, понять, что материальные вещи — не главное. Что хорошие отношения с родными — ценны на вес золота. И что планете Земля на самом деле лучше без нас.

Да и вообще, вся эта истерия по коронавирусу — всего лишь разминка перед главным событием, которое грянет в середине мая. Вроде как судьба, провидение или еще что-то дает людям знак. Позволяет им приготовиться к тому, что будет. Ровно через месяц. Ровно через тридцать дней. Совсем скоро. Осталось совсем чуть-чуть.

Что я сейчас чувствую по этому поводу?

Да? Что?

Я закрываю глаза и смотрю внутрь себя. И знаете? После месяцев тревог, переживаний и бессонных ночей до боли в сердце, я чувствую, что не боюсь. Больше не боюсь. Я чувствую себя спокойно и уверенно. Я точно знаю, что смогу пережить грядущую катастрофу. Смогу выжить и защитить свою семью.

Откуда такая уверенность? Да хрен его знает…. Скорее всего эта уверенность — всего лишь иллюзия о собственных силах и возможностях. В собственной неуязвимости. В том, что я смогу подготовиться и все предусмотреть. Ведь я с трудом могу сейчас представить, какие трудности нас ждут. Ведь мои представления о будущем ограничиваются только обрывистыми сновидениями годичной давности, острота восприятия которых давно притупилась. И вероятнее всего, с моей стороны является большой ошибкой недооценивать наступающую угрозу.

Я в который раз за утро направился прогуляться по второй квартире. Вид разложенных в ней запасов и оборудования придает мне уверенность. Крепкие решетки на окнах. Железная дверь. Два карабина с патронами в сейфе. Биты, ножи, тесак и топор. Палатка, спальные мешки, походная одежда и рюкзаки. Бинокли, часы, фонари и другие охотничьи мелочи. Солнечные панели и радиопередатчик. Фильтры и таблетки для воды. Полки для выращивания овощей и мешки с черноземом.

Не хватало главного. Воды. Еды. И медикаментов.

После долгих поисков информации в Интернете, я нашел несколько производителей и дистрибьюторов относительно недорогих аппаратов, которые вырабатывают воду из атмосферы, по той же технологии как обычные кондиционеры выделяют воду при охлаждении воздуха. Проблемой было то, что таким устройствам нужно стабильное и мощное электричество. И регулярное обслуживание. Всего этого после часа ИКС не будет. А мои возможности ограничивались лишь парой портативных солнечных панелей, которые могут справиться с зарядкой разве что смартфона. Или, как максимум, ноутбука.

Поэтому я отбросил эти идеи и решил закупить как можно больше питьевой воды. Может быть двести бутылей по двадцать литров в каждой. Может больше. Получится — минимум четыре тысячи литров. Четыре тонны. Если учитывать среднюю потребность человека в воде, что около двух литров в день, то получится, что запасов хватит минимум на пятьсот дней. На полтора года. Если не тратить воду на мытье, а только пить.

Для хранения бутылей с водой я решил отвести целую комнату в новой квартире. Самую маленькую. Также, как и в нашей квартире, служившей детской. Ее можно будет полностью освободить от мебели и сложить там бутыли. Сколько влезет. Рядами, один ряд над другим. До самого потолка.

Еще я решил купить большой рулон прочного строительного целлофана. Эту идею я подсмотрел в одном из старых фильмов ужасов, где отец и дочь прятались в своей квартире во время зомби апокалипсиса в Лондоне. И отец расстилал целлофан на крыше дома, таким образом собирая дождевую воду, которая помогала им выжить.

Наша квартира находилась на последнем этаже. А на лестничной клетке был проход на чердак через сваренную из железных прутьев лестницу. Как-то, около года назад, нашу квартиру затопило. Оказалось, что система водоснабжения дома расположена на том чердаке, позволяя воде спускаться сверху к нижним этажам, обеспечивая давление. Так вот, накопитель воды дал течь и вода залила квартиры снизу. Пришли ремонтники и все быстро починили. Было много криков и эмоций, как со стороны владельцев квартир, так и со стороны обслуживающей организации. Но ущерб оказался незначительным. Немного эмульсии и час работы одного маляра привели наш потолок в исходное состояние. Так я узнал, что где-то над нами расположен резервуар с водой. И еще, что где-то там, на чердаке, должен быть доспуп на крышу…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пару дней назад я вышел на лестничную клетку и внимательно осмотрел проход на чердак, который был наглухо закрыт на висячий замок. Я поднялся по лестнице и рассмотрел преграду, решив, что когда будет нужно, то без труда смогу вырвать крепления и сломать замок.

Я успокоил себя тем, что это был мой план «Б». На тот неизбежный случай, когда вся чистая питьевая вода из бутылей будет израсходована. Конечно же, это был плохой план. Ведь я не мог знать насколько безопасно можно будет проходить на лестничную клетку и дальше вверх. Останется ли хоть сколько-нибудь воды в резервуаре? И как часто будут идти дожди в условиях нашего засушливого климата?

Но другого плана у меня не было.

С едой дела обстояли не лучше. Идея обустроить домашнюю птицеферму оказалась невыполнимой. Погрузившись в тему, я понял, что мы, городские жители, никогда не жившие в деревне и никогда не сталкивавшиеся с необходимостью ухода за живностью, не справились бы с задачей в условиях нашей небольшой квартиры. Уход за птицефермой оказался весьма требовательным и своеобразным занятием, требующим нужного освещения, корма, ухода и навыка. Ну и запах! Боюсь, что мы бы его не вынесли. Так что я отбросил эту затею, решив не занимать попусту время и ресурсы.

Нам придется ограничиться тем, что сможем купить готовым. Едой самого длительного хранения. Крупами, консервами, сушеными фруктами и макаронами. Закупить их как можно больше. В как можно более широком разнообразии и питательности. На год вперед. Может на два, если получится. А что будет потом, я не знаю…

Еще нужно не забыть про алкоголь. Про мое любимое красное испанское вино. Купить ящиков тридцать по шесть бутылок в каждой. Еще, на всякий случай, виски и водку ящиков десять. Больше не нужно. Чтобы не спиться…

И, наконец, медикаменты и средства гигиены. Обезболивающие в ампулах и таблетках, средства от расстройства желудка, от простуды, от кашля, противоаллергенные средства, спазмолитики, антибиотики в виде мазей и таблеток, средства от давления, противогрибковые, перекись водорода, хлоргексидин, йод, бинты, пластыри, жгуты, вата, повязки, шины для фиксации переломов, противоожоговый крем, кровоостанавливающие средства, сердечные. Мыло, шампунь, стиральные и чистящие порошки. Еще аптечные мультивитамины и минералы для взрослых и детей. Потом воротник для фиксации головы при повреждении шеи, хирургическая пила (страшно представить, если ею придется воспользоваться), средства для прижигания ран, хирургические ножницы, шприцы, скальпели, капельницы, физрастворы и спирт. Как можно больше. С наибольшим сроком годности.

Это все нужно будет закупить за оставшиеся тридцать дней до дня ИКС.

Я вернулся за кухонный стол, где был обустроен мой офис на время карантина. Прокрутил на компьютере новостную ленту, забитую до отказа тревожными сводками о коронавирусе, падении цен на нефть, крушении курса акций и валют. Я знаю, что нужно искать. Я точно знаю, что нужная новость должна быть где-то. Отбрасываю один новостной портал и берусь за другой. За третий. За четвертый. Пока не нахожу то, что искал.

Медленно, смакуя каждое слово, читаю сухие куцые строки. И, почему-то, улыбаюсь. Невеселой улыбкой. Злой и саркастической. Ведь самая важная новость за всю историю человеческой цивилизации опубликована едва посещаемым отраслевым сайтом российского космического агентства, закопанная тоннами мишуры других новостей.

«МОСКВА. 14 апр.

На борту Международной космической станции, при выходе космонавта Бакира Токтарова в открытый космос для проведения штатных технических работ, произошел инцидент с незначительным разрывом скафандра. Неисправность была вовремя обнаружена и космонавт успешно вернулся на борт. Также на станции проводятся штатные мероприятия по мониторингу за состоянием здоровья экипажа».

Я немедленно осознаю, что означает эта новость. Действительно означает… Что останется, если смахнуть ворох типовых канцелярских строк и оставить самую суть. Что в ней по настоящему написано. А вернее, что не написано…

А означала эта статья, что Аннушка разлила масло. Что Токтар Бакиров сыграл свою роковую роль в мировой истории. Множество, казалось бы, несовместимых кусочков пазла сошлись в одну картину. Произошел идеальный шторм. Столкновение нескольких уникальных событий, породивших монстра.

Раз. Выход космонавта в открытый космос. Разрыв скафандра и заражение космонавта неким космическим вирусом.

Два. Амбиции космических держав. Их упрямство во что бы то ни стало завершить запланированную программу полетов на МКС.

Три. Пандемия Covid-19 на Земле. Проваленный карантин в звездном городке. Заражение космонавтов коронавирусом.

Четыре. Мутация двух вирусов в одном супер-вирусе, который за две недели после заражения превратит людей в кровожадных, питающихся сырой плотью зверей.

Вот такая невеселая считалка получается…

Полоска

Я проснулся от резкого и высокого звука.

Сознание с трудом возвращалось к реальности после тяжелого сна и бурной вечеринки прошлой ночью, словно с трудом приподнимало тяжеленную чугунную плиту, чтобы вырваться из темноты на белый свет. Мы, четверо коллег-друзей с работы, тридцатого апреля, в канун ничего не значащего для нас праздника единства народов (как сейчас называется день первого мая), закатили небольшую вечеринку, где напились вина и пива, и до костей обсудили всех и каждого (впрочем, у меня еще получалось держать самую свою сокровенную тайну в секрете).

В условиях карантина и закрытых заведений, мы умудрялись перед выходными собираться по домам и даже по салонам наших машин, повинуясь заработанному годами рефлексу корпоративных служащих спускать пар после рабочей недели. Специалисты говорят, что пить раз в неделю — тоже алкоголизм. Некий «отложенный» алкоголизм. Ну да и ладно. Оставим эти тонкости и морализаторства психологам. Нам нравится и все тут…

Тем более, что возможностей и обстоятельств для подобных посиделок вскорости может не остаться. Ведь кто знает, когда нагрянут плохие времена, сможем ли мы вот так собираться. Беззаботно болтать. Делиться сплетнями. Выпивать. И при этом не бояться громко смеяться.

Кто знает… Может быть совсем скоро нашими первостепенными задачами будет примитивное выживание. Задача не быть съеденными. Укушенными. Обращенными в монстров. Так что я наслаждался! Последними хорошими деньками. Пусть слегка омраченными карантином и коронавирусом! Я смотрел. Слушал. Шутил и кривлялся. Запоминал, стараясь аккуратно складывать приятные мгновения в ячейки памяти. Чтобы потом вспоминать каждое из них, доставая из этих ячеек, осторожно крутить в руках, разглядывать, словно ценные музейные экспонаты, любуясь их красотой и совершенством. Тогда, когда мрак падет на землю и всем нам будет не до смеха.

— Аааааааа!!!! — снова донесся звук. На этот раз я определил, что это был крик. Женский истеричный крик. А точнее крик моей супруги.

От количества выпитого накануне вина голова раскалывалась на куски, так что этот крик вызвал во мне только раздражение, а не желание спасать супругу от некой угрозы. К тому же, я был уверен, что никакой угрозы не было. В крайнем случае — ей кружка упала на ногу или одна из девочек нечаянно, в порыве детских игр, ткнула рукой матери по лицу.

— Ааааааа!!! — крик снова повторился. На этот раз он стремительно приближался ко мне, вместе со своим источников в виде моей жены.

Я отвернулся к стенке и зажмурился.

— Тимур! Посмотри!!! — орала она, кажется прямиком в ухо, будто разрывая в клочья мои барабанные перепонки.

— Куда? — промычал в подушку я.

— Сюда! Посмотри сюда!!! — продолжала визжать она и по тону ее крика я понял, что дело было не в упавшей на ногу кружке или неловком тычке в лицо от одной из девочек. И даже не в испачканной красным вином рубашке.

— Что? — рыкнул я, морщась и теснее прижимаясь лицом к подушке.

— Ну вот тут! Посмотри. Я решила проверить. И тут…, - упавшим голосом, сменив истеричные тона голоса на слезно-просительные, продолжала настаивать она.

Я поднялся с подушки. С трудом разлепил глаза и обнаружил перед своим носом тонкую белую полоску в протянутой в мою сторону руке супруги.

— Что нам делать? Я не хочу! Я боюсь! — бормотала она.

— Что делать с чем? Что ты не хочешь? Чего боишься? — недовольно, не понимая сути проблемы, проворчал я.

Но через доли секунды до меня дошло.

Мы планировали это больше года. Сдавали анализы и проходили обследования. Высчитывали нужные сроки в особых календарях. Проверяли температуру и считали комбинации лунного календаря. Пили витамины и минералы. Я даже бросал пить любимое красное вино на пару месяцев. Ничего не помогало. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. А потом, когда началась свистопляска с эпидемией коронавируса, мы как-то молча, не сговариваясь, решили повременить, взять паузу, дождаться пока обстановка не устаканиться.

И тут такое!!!

На белой узенькой полоске, пропитанной особым реагентом, совершенно четко и безапелляционно, словно заявление гражданина о вступлении в политическую партию, горели две полосы.

Супруга была беременна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Новая статья

— Ты думаешь, что мы сможем родить? — почти плача спросила меня она.

Лицо супруги сжалось. Она смотрела на меня влажными и умоляющими глазами. В надежде получить поддержку. Опору. Чтобы удержаться на ногах от неожиданного удара судьбы. От усмешки коварного случая. Хотя — удара ли? Усмешки ли? Ведь мы хотели, чтобы это произошло. Планировали. Мечтали, чтобы у двух немного подросших сестричек появилась еще одна ляля. Крохотный братик или сестренка с которым или с которой они будут играть. Чей младенческий смех наполнит пространство нашей небольшой уютной квартиры. Но будет ли она оставаться уютной после того как мы забарикадируем входную дверь? После того, как прекратиться подача воды и электричества? А за окном начнется кошмар, свидетелем которого не становилось ни одно из живших прежде на планете поколений людей.

Впрочем, я хорошо знал свою женщину. Она никогда не сможет, сама, по своей воле избавиться от ребенка. Для нее это слишком болезненная и чувствительная тема. Тем более после двух выкидышей, которые она пережила весьма болезненно.

Я знал, что мне нужно делать и что говорить.

Я взял ее мягко за руку и посадил рядом, ожидая пока иссякнет поток ее испуганных, обрывистых слов.

— Мы не сможем… Мы не сможем!!! Когда случится твой вирус… Я не знаю… Что делать?!! Это же…, это же…, нам будет нужен роддом, а если нет, то…, как принимать роды тут…? Как? А если не получится? Если я не смогу? Если ты не сможешь? А даже если получится? Как потом? С маленьким в таких условиях? Его нужно будет купать… Кормить… Делать прививки… Осматривать у педиатра…, - она опускала голову все ниже и ниже, почти к самым коленям, бормоча свои скомканные слова, а в конце добавила, — а где будем брать памперсы…

От упоминаний памперсов я не сдержался и засмеялся. Она, кажется, даже не заметила моей реакции.

— Послушай меня, — глубоко вдохнув и выдохнув начал я, пытаясь сформировать в голове цепочку нужных фраз, которые она от меня ждала.

Моя роль была ясна. Помочь ей успокоиться. Помочь принять ситуацию. Отбросить эмоции и позволить придумать план дальнейших действий. Сказать правильные слова, которые она ждала от меня. Как от самого родного ей человека. От мужа. Мужчины на тринадцать лет старше ее. Слова, которые из моих уст звучали бы более убедительно, чем сказанные ею самой.

Я не верю в астрологические прогнозы. В гороскопы. В знаки зодиака… В эту псевдонауку для людей, которые, как я считаю, не способны сами взять под контроль свою жизнь. И которые готовы верить нелепым предсказаниям шарлатанов и аферистов, делящих все население земли на двенадцать категорий. Но удивительное соответствие наших с супругой характеров описаниям знаков зодиака испытывало мой скептицизм на прочность. Я — козерог. Трудяга, не боящийся рутинной работы. Планировщик и зануда. Реалист и материалист. Склонный к рефлексии. Думающий слишком много не о том, что нужно. Пессимист склонный к депрессии. Достигатор ищущий постоянных свершений. Человек — большой тяжелый камень. Все, как описывают козерогов астрологи. Жена же — близнецы. Воздушная и переменчивая. Немного безалаберная лентяйка. Не рвущая жилы. Не живущая в режиме состязания. Не воюющая. Эмоциональная и спонтанная. Меняющаяся решения на ходу. Будто ветер, обтекающий камень, рисующий над ним узоры из облаков. Не заморачивающаяся слишком долго на обстоятельствах, которые не могла изменить. Идущая по жизни легко и непринужденно. Все сходилось. И наши характеры сходились. Дополняя друг друга, даря каждому то, чего не хватало самому.

— Послушай. Да — страшно. Да — непонятно. Впереди — только неизвестность. Как? Что? Где? На что? И все такое… Что мы можем сделать с этой неизвестностью? У нас есть два варианта. Мы можем испугаться. Сдастся. Сложить лапки. Можем позволить страху перед неизвестностью взять контроль над нами, лишить права принимать свои решения. А можем с холодной головой все разложить по полочкам, взвесить обстоятельства и сделать так как мы хотим. Зайди во в ту квартиру. Посмотри! Ты же все видела!!! Я почти все закупил. Осталось самое простое. Мы без затруднений продержимся в нашей квартире минимум год, а может и больше…

— Там нет еды и воды. И лекарств! И памперсов!!! — взвизгнула супруга, вскинув голову и посмотрев на меня отчаянным взглядом.

— Памперсы? Серьезно? Ты думаешь, что памперсы — это самый важный стратегический ресурс?!! У нас месяц в запасе! Я куплю тысячу памперсов! Мы будем кушать их на завтрак, эти памперсы!!!

— Не говори так…, - она хлопнула меня по колену. Я понял, что сказал не то, что хотел. И поторопился отбросить возникшую в воображении безумную картину, где мы, голодные и одичавшие, оставшиеся без еды, жадно разрываем оболочку прокладок подгузников и поглощаем их начинку в попытке насытить пустые животы.

— Все будет хорошо. За оставшийся месяц я куплю большой запас еды и воды. И нужных лекарств. Все купим, что требуется для родов. Там, всякие тазы, щипцы, капельницы…

— Какие тазы и капельницы!!! Ты сошел с ума! — опять крикнула она.

— Да не важно, как это все называется. Ну, все, что нужно для родов. Найдем в интернете информацию о том, что нужно. И я все куплю.

— А как ты будешь принимать роды?

— Ничего. Справлюсь. Распечатаем с интернета инструкцию. Повесим на стене. Я буду заранее учить. Вместе будем учиться. Время у нас будет. Все получится. До нас все поколения людей как-то рождались без роддомов. В степи. В горах. В лесу. Без медикаментов и докторов. И ничего! Как-то выживали!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты дурак! Дурак!!! Дурак!!! — запричитала она, схватив меня обеими руками за голову, — ты вообще не знаешь о чем говоришь. Ты помнишь, что было когда я рожала старшую? Ты стоял за перегородкой и почти сознание потерял. А как ты собираешься роды сам принимать? У тебя ничего не получится! Вот ты дурак!!!

— Не правда. Я не терял сознание. Немного, может переволновался и все. Это был первый опыт для меня. С третьим будет спокойнее. Да и выхода не будет у меня другого. Я уверен, что справлюсь. Помнишь, раньше я боялся уколы делать. А теперь — легко.

— Уколы делать. Сравнил, блин, уколы с родами.

— Да знаю я, что это не то же самое. Это просто к примеру. Послушай! Мы справимся! Я тебе точно говорю. Поверь мне. Ведь мы давно хотели третьего. Верно? У нас не получалось и не получалось. И вдруг — «хоп» и получилось, хотя мы перестали даже стараться. Кто знает — может быть это знак. Ты же веришь в это… — я сделал паузу и наблюдал как действует мой последний аргумент, моя так называемая тяжелая артиллерия в амуниции манипуляции супругой.

Подействовало. Ее лицо разгладилось. Уголки губ немного поднялись.

— Ты дурак! — повторила она, но тон ее голоса уже смягчился. Она сдалась. Она приняла.

— Хорошо. Дурак. Доктор Дурак. Акушер высшей категории — Дурак.

Она посмотрела на меня. Усмехнулась. Прижалась ко мне боком. И обняла…

Так, в нашем списке появилась новая статья. Акушерские приспособления и медикаменты для родов

Готовность номер один

10 мая 2020 года

Воскресенье.

За три прошедшие недели я закончил с закупкой воды, провизии и медикаментов по нашему с супругой списку. Теперь вторая квартира была полностью, до самого последнего квадратного сантиметра завалена припасами, оборудованием, одеждой и снастями. Прекрасная новая мебель и бытовая техника, оставленная старой хозяйкой, которая не могла служить приспособлением для хранения, была сдвинута по углам. Все свободное же пространство было занято штабелями, кучами и полками с коробками, мешками и пакетами.

Я — из тех мужчин у которых руки растут не из плеч, а из места пониже и сзади. Еще я из тех, которые, если разбирают устройство, то при обратной его сборке у них всегда остаются лишние детали. Вот так. Что поделать… Наверное, издержки воспитания матерью-одиночкой.

Так что несмотря на старания сохранять порядок и систему хранения, я сумел лишь отделить пищевые запасы от непищевых. И единственным моим достижением эргономичного использования пространства оставались три ряда прикрученных к стене гостиной полок с пластиковыми лотками для выращивания овощей. Можно было приспособить такие же полки к остальным стенам, чтобы аккуратно разместить коробки и мешки. Но не вышло. Это нужно было делать в самом начале, когда вещей было немного. Теперь же, такая задача была невыполнима. Я бы с ней не справился. А вызывать мастеров в помощь также было поздно. Слишком подозрительно выглядели мои запасы. А я не мог рисковать, позволив посторонним людям задавать ненужные вопросы и делать ненужные выводы. Ну вы сами понимаете…

По итогам закупа, вторая квартира, до самой прихожей и туалетной комнаты, превратилась в труднопроходимый лабиринт. Также и детская комната, полностью освобожденная от мебели, была под завязку забита двумястами тридцатью шестью бутылями с водой. Чтобы не вызывать подозрений, мне пришлось заказывать воду в пяти различных компаниях. Также на мою руку сыграли требования бесконтактной продажи. Оплату приняли онлайн. А груз сгружали перед входной дверью. Вся операция заняла трое суток. А моя спина все еще ноет от количества перенесенных и разложенных в нужном порядке литров воды, что компенсируется наслаждением для глаз, когда я открываю дверь в детскую и наслаждаюсь зрелищем вертикальной голубой стены перед лицом, целого бассеина воды, упакованного до самого потолка в полупрозрачную голубоватую тару. Квинтэссенцией нашего будущего. Гарантией того, что мы будем жить. По крайней мере, пока не иссякнет последняя бутылка…

В отдельном месте мы сложили небольшой пакет с препаратами для родов. Оказалось, что по большей части у нас все почти уже было куплено. Так что закуп не занял много времени и не потребовал значительных затрат. Докуплены были внутривенные катетеры, седативные средства для расслабления при схватках, спазмолитики, анальгетики, утеротоники для ускорения родов, препараты для сокращения матки и глюкоза. Также я выкачал из Интернета и распечатал подробные инструкции о том, как принимать роды.

Размышления о том, что может возникнуть нужда проводить кесарево сечение и эпидуральную анестезию, мы с ужасом отбросили. Я никогда не смог бы справиться с подобными задачами. Слишком опасно. И требует слишком значительных профессиональных навыков. Так что мы понадеялись на крепкий и молодой организм супруги. И на тот факт, что роды двух девочек прошли стандартно и без осложнений. Опять понадеялись на авось… Опять оставили незакрытым риск… Но что же делать..? Ничего другого не остается…

В тайне от жены я также купил средства для провоцирования медикаментозного выкидыша. На случай, если что-то пойдет не так до родов. Я знаю о чем говорю. Мы с супругой — бывалые родители… Проходили… Плавали… Знаем… Так что рисковать я не был намерен. Ну как рисковать не был намерен… Смешно, конечно. Слишком громко сказано. Как вообще можно говорить о степени риска, если беременность будет протекать на фоне жути зомби-апокалипсиса и изоляции в пределах небольшой городской квартиры? Вдруг у нее случатся осложнения, с которыми я не смогу справится? Внематочная беременность? Гестоз? Выкидыш с необходимостью выскабливания? Анэмбриония или замершая беременность? Тем более, что две последние напасти с ней уже случались…

Опять же…, что поделаешь… Нам вдвоем придется играть с картами, которые будут выданы. Судьбой. Провидением. Удачей… Пусть она к нам будет благосклонна…

Ко всему этому нельзя будет забывать о двух девочках-малышках. О том, как они смогут пережить грядущие испытания… Сможем ли мы обеспечить им нормальные условия для жизни? Много вопросов. Слишком мало ответов. Так что меньше раздумий. Больше действий. Только вперед. Ведь до часа икс оставалось все меньше и меньше времени.

Я, печатая эти строки, сидя за кухонным столом, взглянул на супругу и дочерей. Они лежат вповалку, в разных позах, втроем на диване. Мои любимые. Мои сладкие. Мои котята. Мои птички. Мои конфетки. Мои мармеладки и шоколадки…

Младшая расположила свое худое хрупкое тельце на плоской и широкой спинке дивана и уткнулась головой в планшет, наблюдая в ютубе за чьей-то игрой в популярную детскую многопользовательскую игру. Ее глазки-пуговки иногда смешно моргают. Крохотная ножка подергивается. А мышиный хвостик стянутых на затылке волос покачивается из стороны в сторону.

Супруга и старшая дочь занимаются домашними заданиями перешедшей на дистанционное обучение школы. Дочь старательно выводит ручкой слова в тетради. Лежа на животе. Беззвучно шевелит пухлыми губами. Ее шикарные длинные блестящие каштановые волосы с рыжим отливом спадают на лицо. На белый листок бумаги. Мешают работе. Но она упорно отказывается собирать их в узел. Жена нервничает и изредка повышает голос. Мне это не нравится. И мы уже не раз говорили о том, что ей нужно держать свои эмоции под контролем. Но однажды я сам примерил роль школьного учителя и понял сколько терпения нужно, чтобы обучать первоклашку. Поэтому я сдался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дочери нужно было выполнять задачи на бумаге, а жене потом отправлять фотографии решений онлайн через специальный сервис. Задания по языкам. Математике. Изобразительному искусству. Науке. Познанию мира. Даже физкультуре (от нас требовали снимать выполненные упражнения на видео). Сущая пытка, нужно признаться!

Как-то мы хотели малодушно бросить эти странные занятия, учитывая, что в скором времени никаких школ не останется и некому будет слать фотографии тетрадей и видео прыжков в длину. Но после, обдумав, решили, что не смотря ни на что, будем продолжать заниматься. Подобный опыт обучения будет нам в помощь, когда цивилизация рухнет и только от нас будет зависеть смогут ли наши дети получить образование. Хоть какое-то. Вопрос — нужно ли оно им будет — оставался неясным. Скорее всего — да.

Когда мир падет, именно такие выжившие апокалипсис как мы, возможно, если все получится, будут строить основу будущего миропорядка. Будущего общества. Нового мира на обломках старого. А наши дети станут носителями знаний канувшей в лету цивилизации. Вот так вот! Пафосно и претенциозно!

Невыполненным оставался еще один пункт из моего списка. Предупредить близких людей о надвигающемся событии. Точный круг тех, кто будут этими людьми, мы так и не определили. Это должен быть список из лиц, которые смогут нам поверить, а после, когда грянет катастрофа, не станут угрозой, зная, что мы готовились заранее и у нас есть припасы.

Ну и последнее — как перевести мать из все еще закрыто на карантин города? Новости говорили о том, что некоторые авиарейсы в стране постепенно возобновлялись. Но пока сообщение между нашими городами было все еще закрыто.

Иногда я клял себя в малодушии, что не решил задачу с предупреждением близких заранее. Что, скорее всего, моя информация будет для них запоздалой, так как люди уже не смогут нужным образом подготовиться. Все дело было в моей проваленной в конце марта попытке предотвратить полет на МКС. Я ведь отправил предупреждения не совершать тот злосчастный полет с Байконура нескольким министерствам обороны, космическим агентствам, а также в ведущие новостные службы мира. Никто так и не ответил. Никто не поверил… Никто не принял информацию всерьез… Почему же должны поверить мои друзья? Только потому что они меня давно знают? Возможно, любят? Уважают? Ценят? Но скажем прямо — то, что я им скажу для любого адекватного человека покажется форменной дичью. Я это хорошо понимаю…

Жена решила моральную дилемму со своими родителями сама. Она сказала, что повременит с сообщением. Дождется пока мое предсказание не начнет однозначно сбываться. То есть до 15 мая, когда с МКС вернутся космонавты и можно будет сверять реальные события с моим сном годичной давности, записанным на листке бумаги.

Я поначалу немного обиделся, заподозрив ее в недоверии мне. Но после, обдумав, решил, что такой подход разумен. И также решил подождать….

Лифт

15 мая 2020 года.

Пятница.

Вечер.

Утром и днем, несмотря на все еще действующий в городе карантин, я в вынужденном порядке, находился по работе в офисе. Как можно быстрее покончил с рутиной. А потом, дождавшись первой развозки, наскоро нацепив опротивевшую маску и протерев руки вонючим антисептиком, поторопился домой.

Все потому что, как подсказывали новостные ленты, приземление спускаемого с МКС аппарата было запланировано на 16 часов 16 минут и 16 секунд по времени Москвы. Вам не кажутся странным эти повторяющиеся цифры? Да еще и шестерки с однерками? Вот как можно оставаться скептиком в таких ситуациях? Издевательство какое-то! Три, ядреный хрен, шестерки!!! Знак библейского апокалипсиса? Число зверя? Просто совпадение? Очередное, уже не помню какое по счету, совпадение?!! Эти люди с центра управления полетами? Они в своем уме?!! Они разве не могут дать журналистам информацию, что приземление произойдет одной минутой или секундой раньше или позднее, чтобы не светить подобной сатанисткой атрибутикой?!! Они бы еще на корпус спускаемого аппарата наклеили рисунки перевернутого креста. Или пентаграмму!

Разница времени с Москвой у нашего региона — плюс два часа. Значит первых новостей нужно было ожидать в четверть седьмого вечера.

В начале шестого, приблизительно за час до запланированного приземления, я выпрыгнул из развозящего сотрудников компании микроавтобуса и, под стук тревожно бьющегося сердца, почти побежал в сторону дома. Через претенциозную входную арку нашего жилого комплекса, обрамленную парой сидящих в мраморе львов (краем глаза я впервые за много лет обратил внимание на их жуткие пустые глазницы). Через длинный проход во внутренний двор сквозь смотрящее на центральную дорогу здание (опять же, впервые обратив внимание на одинокую памятную табличку о почившем в мир иной жителе). Прошел через внутренний двор, заполненный гуляющими людьми: женщинами с колясками, играющими на детской площадке детьми, стайками крикливых подростков (какого лешего?!! Карантин же!!!).

Внезапно я услышал, как кто-то выкрикнул мое имя. Обернувшись, я увидел знакомого, коллегу с работы. Я не видел его «вживую» около месяца. Только в виде корпоративного аватара в мобильном приложении, когда мы участвовали в одних и тех же телеконференциях во время карантина. Значит, меня ждал не просто обмен парой дежурных приветствий, а полноценный диалог.

Он шел по направлению ко мне с неизбежностью снежной лавины, накрывающей горнолыжный поселок. С закрывающей пол лица маске. Широко улыбаясь узкими щелями глаз. Смешно семеня ногами. Как некстати…. Времени до приземления оставалось все меньше. А теперь мне придется тратить его на пустую болтовню.

— Здравствуйте! — с деланной вежливостью поздоровался я, обдумывая как поскорее отделаться от него.

— Да…, приветствую, уважаемый коллега…, - в свойственной ему вычурной манере ответил тот.

— Давно Вас не было видно… Как ваш карантин? — спросил его я, решив взять быка за рога и самому начать неизбежный обмен ничего не значащих вопросов и ответов.

— Вас тоже не видно. А карантин хорошо. Дома сижу…, соблюдаю правила. А вы, смотрю, гуляете…, - прищурившись, колкостью ответил тот.

Он всегда так разговаривает. Криво. С подковыркой. Я давно к этому привык и в обычных обстоятельствах не обратил бы внимания. Но в этот раз, когда я был на взводе и спешил, то с трудом подавил желание нагрубить в ответ.

— На работу вызвали, — коротко ответил я, поблагодарив надетую на лицо маску, которая, надеюсь, скрыла истинную реакцию моего лица на его реплику.

— Ааа…, ну да…, понимаю… Знаете, коллега…, как хорошо, что я вас встретил. Мне нужно с вами о кое-чем посоветоваться… Может, пройдем и сядем…, - он указал рукой на ближайшую скамейку.

О боже! Нет! Только не это! — ужаснулся про себя я, вспомнив, что этот тип знаменит тем, что может долгими, путанными и пространными описаниями своих надуманных проблем украсть тонну времени. Нет! Только не это!

— Вы знаете…, меня дома супруга ждет… Она…, она…, у нее назначен зубной врач через пол часа и мне нужно сменить ее дома с детьми. Давайте поговорим в другой раз, — придумал на ходу я, радуясь своей сообразительности.

— Конечно, конечно! Идите, дорогой коллега. Спешите домой. Мой вопрос подождет… Он совсем пустяковый…

— Спасибо за понимание. Увидимся. Счастливо, — с облегчением сказал я и направился к своему подъезду.

— Бегите…, бегите…, - я услышал брошенные в мой след слова. Ощутив укол вины за сказанную ложь. За то, что не смог уделить время человеку. Я ведь знал, что он тут один, на заработках. Что его семья с взрослыми детьми — студентами живет в другом городе, а он раз в несколько месяцев навещает их. Ему и до карантина было одиноко, а в условиях изоляции и подавно. Еще я знал, что он выпивает. Хорошо выпивает. И, кажется, для него это становится проблемой, которая пока не сказывалась на работе, но которая грозила скоро таковою стать.

Что со мной не так? Ведь я должен думать о важном. О главном! О себе и своей семье! А не тратить время на посторонних людей. Тем более в такой важный момент!!!

С этими мыслями я добрался до нужного подъезда. Заходя в проем двери я чуть не сбил с ног выходящую навстречу взрослую женщину.

— Аккуратнее, молодой человек! Чуть не убил старушку!!! — проскрипела высоким голосом она, недовольно зыркнув на меня блеклыми, глубоко посаженными глазами на морщинистом лице.

Скомкано извинившись, я позволил ей выйти первой, а потом поскорее прошел в дверь сам, все еще слыша, как бабушка продолжала вслух возмущаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Что за напасть такая! Не могу добраться до квартиры. Сначала тот придурок с работы. Теперь бабка. Без маски. Вышла на улицу. Хотя ей то обязательно нужно сидеть дома.

Я подошел к лифтам, ощущая как нарастающее волнение мощным, будто электрическим напряжением наполняло мое тело. Туго сжимало некую тугую струну у меня в груди. Напрягало стенки живота. Стягивало гортань.

Цифры на панели вызова лифтов показывали, что они оба находились на шестом этаже. Что было довольно странно. Они работали в связке и вызывался тот, который находится ближе всего к нужному этажу, чтобы забрать пассажира. Так что они очень редко оказывались на одном этаже одновременно. И еще. Опять эти гребаные шестерки. Вот дела…

Я нажал кнопку вызова. Локтем, как нас сейчас учат, чтобы не подхватить коронавирус. Правый лифт, тот который поменьше, с едва слышным гулом двинулся ко мне, через некоторое время прибыв на первый этаж.

Створки лифта, словно пасть хищника, раскрылись, приглашая зайти внутрь. Отделанные полированной нержавеющей сталью поверхности стенок поблескивали в свете скрытых за панелями в потолке светильников. Звучала приглушенная музыка. Как правило, сервисная компания ставила в лифтах нейтральную классическую музыку. Сейчас же звучало совершенно другое.

Гитарный ритм. Стиль восьмидесятых. Глухой низкий мужской баритон поет на английском:

«And the perverted fear of violence chokes a smile on every face

And common sense is ringing out the bells.

This ain't no technological breakdown

Oh no, this is the road to hell..

Я узнаю песню и исполнителя. Крис, мать его, Ри. Road to Hell.

Да вы издеваетесь надо мной. Road to hell? Точно? Дорога в ад?!!

Я смотрел на раскрытую внутренность лифта, не решаясь войти. Глупая ситуация. Нелепая. Я боялся. Тревожная струна внутри груди сжалась еще сильнее. В спазме загудел желудок. Дыхание участилось. Мне показалось, что нечто странное было в этом лифте. Я даже подумал о варианте отправить лифт пустым на любой другой этаж и вызвать второй. Или вовсе подняться на двенадцатый этаж по лестнице. Но потом одумался, решив, что бояться лифта собственного дома — это слишком…

С этими мыслями я прошел внутрь. Нажал локтем на кнопку нужного этажа. Дверцы с хлопком закрылись, словно захлопнулась крышка гроба. Я оказался заперт со всех сторон в металлической коробке. Лифт дернулся вверх. Крис Ри продолжал тянуть свой хит про дорогу в ад. Цифры на панели сменяли друг друга. Второй этаж. Третий. Четвертый. Как долго. Невыносимо терпеть. Быстрее! Пожалуйста, быстрее!!!

Сердце стучало так гулко, что казалось заполнило собой всю грудь и живот. Дыхание сбивалось. На лбу и спине выступил пот.

Пятый этаж.

«Oh no, this is the road to hell..

Шестой этаж…

И тут! Лифт внезапно остановился. Если кто-то вызвал его на шестом этаже и направлялся выше, то дверцы должны были открыться. Но лифт просто встал на месте. На шестом этаже. На гребаном шестом этаже!!!

«Oh no, this is the road to hell..

Мелко трясущимся пальцем, наплевав на антивирусные предосторожности, я снова нажал на кнопку двенадцатого этажа. Лифт не отреагировал. Я нажал снова. Ничего. Лифт просто стоял на месте, а Крис Ри продолжал повторять и повторять припев своей жуткой песни.

Я нажал на кнопку вызова диспетчера. Из динамика в ответ раздались щелчки и бульканья. А потом я услышал, что и оттуда полилась та же музыка. Та же дорога в ад!!!

Oh no, this is the road to hell..

Это было слишком!!! Что это значит?!!

Я достал из кармана телефон, решив позвонить жене, чтобы она вызвала бригаду техников из обслуживающей компании. Но сотовой связи в лифте не было.

И стоило мне вернуть смартфон на место, как, словно по щелчку, выключился свет. И я оказался в кромешной темноте, освещаемой только красной цифрой «шесть» на панеле с кнопками этажей.

Крис Ри, казалось, уже не просто пел, а ревел не своим голосом.

«Oh no, this is the road to hell!»

«Oh no, this is the road to hell!!»

«Oh no, this is the road to hell!!!»

Мои ноги подкосились. Я сорвал с лица маску и кинулся к дверям, прижав потные ладони к прохладе полированного металла. Нащупав края, я попытался пальцами разжать створки. Бесполезно. Они не двинулись ни на миллиметр.

В отчаянии я упал на колени и, зажмурив глаза, принялся молиться. Как мог. Как умел. Секунда проходила за секундой. Минута за минутой. Ничего не происходило. Темнота. Ревущая музыка про дорогу в ад. И красная светящаяся шестерка.

И, когда мое сознание было готово уже либо сорваться в безумство паники или выключиться в бессознание, свет вдруг зажегся. Крис Ри замолк, сменившись привычным Моцартом. А лифт, как ни в чем не бывало, двинулся вверх.

Седьмой этаж.

Восьмой.

Я, не вставая с колен, неморгающим взглядом смотрел на сменяющиеся цифры, умоляя судьбу покончить с играми и выпустить меня на свободу.

Девятый.

Десятый.

Все шло хорошо.

Одиннадцатый.

Двенадцатый.

Лифт чуть слышно ухнул. И остановился.

Казалось, что прошла вечность, пока дверцы оставались закрытыми, раздумывая выпускать меня из плена или нет.

А потом, с электрическим жужжанием, створки открылись…

Час Икс

— Что случилось? — спросила супруга, когда я, словно мешок с картошкой, ввалился в квартиру. С квадратными от страха глазами. С мокрым от пота лицом.

Я — муха, прилипшая к мухоловке.

Я — капля дождя, сброшенная с лобового стекла взмахом автодворника.

Я — подхваченный ветром полиэтиленовый пакет.

Я — досадная опечатка в журнальном тексте.

— Ничего. Все хорошо…, лифт застрял…, - бросил я в ответ, скидывая с ног обувь, отодвигая супругу в сторону и проходя прямиком в ванную.

Краем глаза я отметил, что девочки, по обыкновению, лежат на диване и втыкают в планшеты. В других обстоятельствах я бы попытался отвлечь их от гаджетов, расшевелив своим появлением. Но сейчас мне было не до этого. Пусть сидят и не мешают.

Еще я не был готов рассказать супруге о произошедшем в лифте. По крайней мере не сейчас. Что она подумает про меня? Что я свихнулся? Что я испугался застрявшего лифта? Да и разговоров и расспросов будет слишком много. Не сейчас….

— Лифт?!! Как? — продолжала расспрашивать меня она, словно прочитала мои мысли.

— Физически. Взял и застрял. Это не важно. Забудь, — отрезал я, тщательно моя с мылом руки и лицо. Больше пытаясь смыть с себя пережитые впечатления, чем выполняя антивирусные меры защиты.

— Ты звонил диспетчеру?

— Пытался. Не сработало.

— Как не сработало! Почему мне не позвонил?

Она стояла посреди гостиной. В одной руке — полотенце. В другой — мобильный телефон.

— В лифте не ловит сотка. Ты же знаешь… Послушай! Это все не важно. Лучше скажи — новости были?

— Пока нет. Вот… я все подготовила. Смотрю и жду…

Я, стремительно переодевшись в шорты и в домашнюю растянутую футболку, сел за круглый обеденный стол на котором стоял включенным ноутбук. На экране, в трех разных окнах, в Youtube эфирах шли трансляции новостей. Крупный европейский канал. Местный республиканский. И популярный российский.

— Ты молодец. Хорошо подготовилась, — похвалил ее я, отметив, что время на часах показывало двадцать минут шестого.

Получается, что с того момента, как я выскочил из развозки и направился через двор домой, потом встретился с коллегой, столкнулся со злобной бабкой, а после застрял в лифте, прошло не больше, чем пятнадцать минут. Невероятно!!!

— Пока новостей нет. Только нашла статью, что приземление ожидается в 16 часов и 16 минут по Москве.

— … и шестнадцать секунд, — добавил я.

Супруга оставила мою реплику без внимания.

— Остался час. Я успею приготовить ужин. Будем кушать и смотреть.

С этими словами она отвернулась в сторону кухонной зоны со шкафами и раковиной, где, как я только заметил, была разложена посуда, пакеты с продуктами и связками овощей. Еще я только заметил, что в духовом шкафу, под уютным желтоватым светом, томится курица с картофелем. Мое любимое и ее коронное блюдо.

Я с удивлением взглянул на супругу. Она, казалось, как и я была взбудоражена происходящим. Но не настолько, чтобы забыть об ужине. Еще ее фраза «будем смотреть и кушать» говорила о том, что она либо не воспринимает ситуацию всерьез, принимая ее за развлечение. Или же она, осознавая значимость происходящего, не теряет хладнокровия и самообладания. В отличии от меня…

Я развернулся на стуле в ее сторону, стараясь взглянуть в ее лицо, чтобы понять что с ней происходит. Безуспешно. Она, отвернувшись, ловко орудовала кухонными принадлежностями, собирая в огромной стеклянной бадье ингредиенты для салата.

Я позвал ее по имени.

Она не отреагировала.

Я произнес ее имя еще раз.

Стук ножа, методично ударяемого о дерево разделочной доски, был мне ответом.

Кажется я понял, что с ней происходило.

Я встал со стула, подошел к ней со спины и приобнял, опасливо смотря на лезвие ножа.

Она дернула плечами и сбросила мои руки.

Я обнял ее снова, немного крепче, сковав ее движения, заставив выпустить рукоятку ножа.

Тут ее тело конвульсивно вздрогнуло и резко опустилось. Потом еще раз. А после мелко затряслось. Наконец, она повернулась ко мне, показав скомканное в гримасе боли лицо. И глаза, полные слез, словно пара лесных озер ранней весной, набухшие дождями и талыми водами.

— Не обращай внимания… — срывающимся, глухим голосом сказала она, вырываясь из моих объятий, — пусти…, я нормально… у нас будет курица с картошкой. И салат, как ты любишь. Детям варю пельмени. Сейчас сядем. Будем кушать и смотреть.

Я, не обращая внимания на ее слова, продолжал крепко обнимать ее, потом немного присел в коленях, чтобы наши лица были ровно напротив друг друга в попытке встретиться с ней взглядом. Она продолжала вырываться и избегать контакта глазами. Но стоило мне поймать ее взгляд, словно степную птицу в капкан ловкого охотника, она вдруг обмякла, повисла на моих руках, и заплакала, позволив слезам выплеснуться через ресницы и пролиться, сначала на щеки, потом ниже на подбородок, а после капая мне на плечи, оставляя расплывающиеся темные пятна на моей футболке.

— Неужели это происходит? — чуть слышно спросила она.

— Сейчас узнаем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне страшно….

— Мне тоже, — признался я, поцеловав ее в белую полоску пробора на голове, глубоко вдохнув шоколадный аромат ее волос.

Следующий час с лишним мы провели словно в неком артхаусном, полным сюрреализма, иррациональности и символизма фильме некоего безумного режиссера.

Наш стол был заставлен свежей вкусной едой. Возглавлял пиршество лоток румяных куриных ножек на облаке из долек пряного картофеля, облитых поверху лавой из расплавившегося пармезана и присыпанных щепоткой морской соли и перца. Прямиком из духовки. Пылающие жаром и ароматом. Поддержку ему оказывала огромная бадья салата из танцующих основную партию огурцов и помидоров. С подтанцовкой из мелко нарезанного зеленого лука, рукколы и кубиков солоноватой брынзы. Щедро приправленный оливковым маслом и соевым соусом. Апофеозом нашей трапезы являлась початая бутылка красного испанского вина, чудом уцелевшая в глубинах кухонных шкафов, и пара бокалов с рубиновым напитком. Детский стол был скромнее. Девочки с редким для них аппетитом поглощали источающие пар пельмени в молочном океане из свежей сметаны.

А эфир новостей показывал новости круглосуточного европейского канала, который первым показал репортаж, который мы ждали.

И тут я поймал себя на мысли, что уже ощущал эти эмоции. Дышал этим воздухом. Испытывал эти же переживания. Да. Ровно год назад. В своем сне, где впервые увидел картинки из предсказанного будущего. Воспоминания прожитых год назад впечатлений нахлынули на меня с удивительной силой. Я не помню, что я делал в своем сне. Сидел ли также с супругой за ужином, поглощая ароматную курицу с картофелем и запивая терпким красным вином? Были ли рядом дети, с аппетитом поедающие дымящиеся пельмени? Еще сами новости про приземление тогда транслировал телевизор, а не как сейчас — экран небольшого серебристого макбука, которому едва нашлось места на кухонном столе. В остальном же — все казалось таким же.

Я медленно, словно боясь вспугнуть наваждение, повернул голову в сторону стены с подвешенным к ней плоским телевизором, почти ожидая, что он вдруг чудесным образом включится и примется показывать картинку приземления космонавтов. Но поверхность его экрана оставалась черна. Телевизор не работал. И не мог работать. Мы отключили кабельное телевидение больше полугода назад и теперь он играл роль больше художественного оформления, чем работающего бытового прибора.

Я возвратил взгляд на макбук, ощутив как супруга, сидящая рядом, нащупала мою руку и принялась в сильном волнении сжимать и разжимать ее…, в то время, как около десятка людей суетились вокруг трех космонавтов в белых скафандрах. Один из космонавтов откидывается на спину и устало улыбается в камеру. Он снимает шлем, подшлемник и с наслаждением вдыхает прохладный воздух казахстанской степи. Его мокрое от пота лицо — на весь экран. Внезапно улыбка сменяется гримасой напряжения. И мужчина тяжело кашляет…

Час Икс


Он проснулся словно по хлопку. С трудом разлепил глаза. Но поспешил снова их закрыть, ослепленный ярким светом. Голова загудела так, что он чуть снова не провалился в черноту бессознания.

Некоторое время он лежал без движения, сохраняя веки плотно сомкнутыми, прислушиваясь к своему телу, пытаясь определить где он находился.

На короткое мгновение он подумал, что умер, очутившись в неком загробном мире. Но тут же отбросил подобные мысли. Слишком реальной была острая неутихающая боль в голове.

В помещении, где он находился, было тихо. Только где‑то, совсем близко, что‑то негромко жужжало и щелкало.

Он пошевелил пальцами ног. Потом попытался приподнять руку. Но не смог. Они оказались чем‑то туго связаны. Еще он почувствовал неприятное жжение на внутренних сгибах рук. Он пошевелил плечами, пытаясь избавить от этого ощущения, но от этого жжение только усилилось.

Еще ему было жарко. Очень жарко. И он был весь мокрый от собственного пота. А то, на чем он лежал, как он предположил – на матрасе с простынью, были также насквозь мокрыми.

Он попробовал открыть глаза снова. Совсем чуть‑чуть. Чтобы попытаться узнать больше о том, где находился. Но стоило ему это сделать, как на него накатила очередная волна острой головной боли. Как будто в его черепную коробку залили раскаленный металл, который принялся разрывать и выворачивать внутренности наружу.

Еще он ощутил мерзкую, звенящую ломоту в теле, как бывает при сильной простуде. Он попытался подтянуть к животу ноги, но обнаружил, что и они были крепко связаны, не давая ему двинуться с места.

В его сознании проскользнула мысль, что его могли отравить. И даже похитить. Но, рассудив, он также отбросил подобные догадки, решив, что, вероятнее всего, он находился в больнице. А если так, то где‑то рядом должны были быть врачи и медицинские сестры. И значит можно было позвать их на помощь.

Некоторое время он собирался с силами. Раздумывал о нужных в подобных ситуациях словах. Потом открыл рот и пошевелил пересохшими губами, словно рыба пойманная в сеть и вытащенная на берег. Он немного набрал в легкие воздух и выпустил его обратно в попытке выкрикнуть слово «сестра». Но в результате у него получился лишь чуть слышный хриплый стон.

Он решил попробовать снова. Набрал через нос воздуха чуть больше. Но тут его дыхание сперло, в легких защемило и зажало, не давая вдохнуть полной грудью, и его скрутил кашель. Мучительный, разжигающий нестерпимую боль. Будто выламывающий ребра.

Когда приступ кашля, наконец, закончился, он решил лежать без движения, не пытаясь заговорить, боясь спровоцировать очередную волну спазмов. Понемногу, события прошедших дней начали проявляться в его сознании. Он не был уверен в том, какой был сегодня день, но последнее, что он помнил, вроде происходило пятнадцатого мая. В тот день, когда он и еще двое космонавтов, завершили миссию на международной космической станции. А после приземлились в степях южного Казахстана. Недалеко от космодрома Байконур.

Он прокрутил шестеренки памяти немного дальше, и в его сознании всплыли картинки событий, произошедших на станции. Выход за пределы корабля. Равнодушная чернота космоса. Проплывающая под ногами Земля. Прокол скафандра. Заканчивающийся кислород в баллонах. Шлюз. Борьба с люком. И красивое лицо американской женщины с именем Джессика.

Теперь он вспомнил все. Кто он и что он. Где он был и что он делал. И от осознания себя, прошедших событий и достижений, он, превозмогая боль, улыбнулся. Почувствовав за себя гордость. Что все‑таки сделал то, к чему стремился. Что он покорил этот гребаный космос, оказавшийся совсем другим, чем он ожидал. Хотя теперь он твердо понял, что ненавидит его. Этот космос. И что никогда больше туда не вернется. Наверх. В пугающую пустоту. Даже если такая возможность когда‑либо подвернется снова. Но несмотря на разочарование и на то, что он почти погиб там, на станции, он все же был благодарен. Судьбе. Проведению. Богу. За то, что смог выжить и закрыть тему с космосом. Тему, которая заняла добрую половину его жизни.

Он попытался восстановить в памяти, что было после. Но дальнейшие воспоминания теряли фокус и рассеивались. Они вроде успешно приземлились. Их встретили, как нужно. Необычным ему показалось количество врачей на земле. Их было точно больше, чем обычно. И еще, они были в странных костюмах. Будто в скафандрах, почти как у них самих – космонавтов.

Врачи возились с ними, как с прокаженными. Поместили в чумные боксы. Как он понял из разговоров с центром, все потому что были подозрения, что на станцию с Земли занесли коронавирус и весь экипаж был заражен. Да! Теперь он вспомнил! Американец из его экипажа заболел, вроде, первый. Не вышел с ним в космос, как планировалось. А потом начала кашлять Джессика… За собой же он не замечал каких‑либо симптомов.

Что было дальше, он помнил лишь отрывочно. Их вроде долго куда‑то везли. Потом перетащили на самолет. И там! Да! Там! В самолете! Он теперь вспомнил! В самолете ему стало хуже. А дальше – темнота…

– Вот б…, ‑ с трудом шевеля губами, шепотом, грязно выругался он, осознав, что именно они, трое космонавтов из экспедиции отправленной на МКС 8 апреля, умудрились заразиться знаменитым коронавирусом и занести его на станцию.

Симптомы сходились. Жар, головная боль, ломота в теле, кашель и затрудненность дыхания. Все, как тысячу раз, как он помнил, говорили по новостям.

На всякий случай он сглотнул слюну в пересохшем горле. Чтобы убедиться, что не был подключен к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Нет. Горло было свободно. Значит его дела были не так уж плохи.

Прошло еще некоторое время, пока он лежал без движения, ожидая, когда боль в голове и теле немного отступит. Потом он предпринял еще одну попытку открыть глаза. Осторожно. На этот раз у него получилось. И увиденное оправдало его ожидания.

Он находился в больничной палате. На кровати. Его руки и ноги были зафиксированы резиновыми бинтами. Вероятно, чтобы не дать ему смахнуть установленные на обеих руках капельницы и другие приспособления для поддержания жизнедеятельности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Справа от него он заметил громоздкий аппарат, окутанный сетью проводов и трубок. Именно этот аппарат издавал жужжащие и щелкающие звуки, которые он отметил сразу после пробуждения. Некоторые трубки тянулись к его правой руке, заканчивая путь где‑то под слоем медицинского пластыря, закрепленного к вене.

Слева же стояла обыкновенная ржавая стойка для капельницы, к которой была привязана гроздь бутылей, от которых к его левой руке змеями тянулись еще пара трубок.

Место, где была расположена его кровать, было огорожено стенами из плотной, почти непроницаемой пленки. От самого потолка до пола. Посреди одной из этих «стен» угадывалась своеобразная «дверь», надежно закрытая на «молнию».

Сквозь пленку он смог разглядеть движение теней. Видимо врачей, работающих на той стороне от «стены». Они были совсем близко. Но у него уже не было сил пытаться докричаться до них.

Потом его взгляд упал на потолок. Высокий. Безупречно белоснежный. И на люминесцентную лампу, подвешенную ровно над его головой. И тут он обратил внимание, что по лампе ползет мошка. Крохотная мошка. Она неуверенно продвигалась сначала вперед, а потом назад, словно раздумывая о дальнейших действиях.

Он продолжал внимательно рассматривать ее. Головку с двумя выпученными красноватыми глазами. Передние ножки, короткие и мохнатые, которыми она деловито потирала перед собой. Остальные две пары ножек, подлиннее, которыми она цеплялась за поверхность лампы. И на полупрозрачные крылышки с затейливым узором.

И тут, он поймал себя на мысли о том, что так быть не должно. Да, у него было отличное, почти стопроцентное зрение. Но даже с таким зрением, он не мог разглядеть эту крохотную мошку в мельчайших деталях с расстояния трех с лишним метров. Разглядывать ее словно в микроскопе.

Это открытие, которому он не мог найти логичного объяснения, обескуражило и взволновало его. Но от такого волнения его скрутила очередная волна спазмов. И он был вынужден снова закрыть глаза. Стоило ему это сделать, как он ощутил, как проваливается в сон.

Засыпая, он подумал, что обязательно разберется с этой загадкой. Первым делом, сразу, как проснется…

Но он не знал, что эта самая мысль была последней в его жизни…

Человеческой жизни…


Доктор


Его ноги подкашивались от усталости. В глазах рябило. А руки мелко дрожали. Он был рад, что двенадцатичасовая смена, наконец, закончилась. Что он снял опротивевший душный герметичный защитный костюм. И стянул с лица защитную маску‑респиратор, которая была нелепейшим образом натянута поверх его оптических очков.

После недолгого перерыва, часов шесть назад, он, возвращаясь в «грязную зону», неудачно подогнал маску на лице. А потом до конца смены не имел возможности ее поправить. Так что теперь, его переносицу украшал пурпурный нарыв, а также две длинные красные полосы на скулах, повторяющие форму маски.

– Японский городовой! На кого же ты похож! – устало усмехнулся он, остановившись и взглянув на свое лицо в широкое зеркало, встроенное в стену больничного коридора. Коридора, отделявшего «грязную» и «чистую» зону бывшего кардиологического отделения главной городской клинической больницы, наспех переоборудованного в отделение для лечения пациентов с подозрением на Covid‑19, и с уже подтвержденным диагнозом.

– Морда… страшная…., надо было послушать Галю…, ‑ пробормотал себе под нос он, продолжая рассматривать свое осунувшееся, серое, с тяжелыми мешками под глазами лицо, вспомнив, что жена предлагала ему пристраивать под края маски какие‑то скользкие наклейки, которые она называла «патчи», и которые должны были защитить его лицо от раздражения. Он высокомерно отмахнулся от ее женских штучек. Очевидно, что зря…

Он с нежностью вспомнил о жене. Ее красивое, чуть пополневшее к сорокапятилетнему возрасту, лицо. Ее высокую сочную фигуру. Ее мягкие нежные руки. И самое главное – глаза! Большие, по‑восточному раскосые (спасибо татарке – матери). Светло‑карие, когда она была в духе и темнеющие в смоль, когда она злилась.

Как же ему хотелось убежать отсюда домой. К ней. Обнять ее, долго целовать в губы, щеки, уши, волосы, вдыхать знакомый аромат духов, а потом заняться сексом. Жадно. Где придется. Закончить один раз, покурить, а потом заняться снова, пока не кончатся силы.

Он работал одну двенадцатичасовую смену через двое суток отдыха. Но не мог попасть домой к жене, возвращаясь после каждой смены в оборудованный неподалеку от клиники отель для «ковидных» врачей. И так уже чуть больше месяца. Так что для него, все это время, начиная с момента когда его отделение по приказу правительства было переоборудовано в ковидно‑инфекционное, а им запретили контактировать с родными, превратилось в одну долгую, мучительную, бесконечную смену.

Он хотел было поднести руку к лицу, но тут же одернул ее, повинуясь вновь обретенному рефлексу не прикасаться к лицу руками. Даже несмотря на то, что не прошло и пяти минут, как он прошел через полную санитарную обработку в так называемом «шлюзе», при выходе из «грязной» зоны. Где снял всю экипировку, отдал ее в обработку, принял душ и надел чистую одежду.

– У рыбки‑гуппи больше мозгов, чем у вас, шеф…, ‑ вдруг кто‑то весело, со смехом, произнес прямо за его спиной.

Он обернулся и заметил, что мимо него, по направлению к «шлюзу», проплыла одна из медицинских сестер. Танюша. Чуть полноватая, миловидная девушка лет двадцати пяти, только что с медуниверситета, устроившаяся к ним ординатором за несколько месяцев до того, как начался весь этот сумасшедший дом.

Его лицо расплылось в довольной улыбке. Он нисколько не обиделся на подобную шутку от подчиненной, так как всегда старался сохранять в их преимущественно женском коллективе дружелюбную и свободную атмосферу, которая при этом не сказывалась негативно на рабочей дисциплине. За эту его способность быть одновременно и требовательным руководителем и понимающим человеком, его все в клинике любили и уважали. По крайней мере, так ему казалось. И эта его особенность была особенно важна именно сейчас, когда два десятка врачей, медбратьев и медсестер в его подчинении перестали быть просто медиками. А превратились в настоящих солдат на передовой. Когда нервы были на пределе. Когда на их глазах гибли люди. И еще, когда не было возможности вернуться домой и обнять родных, чтобы вспомнить, что существует нормальная жизнь.

– Ох как ты права, Танюша…, ‑ ответил он вслед удаляющейся девушке, вспоминая как сегодня, при заступлении на смену он забыл закрепить скотчем правый рукав на защитном костюме. А девушка вовремя заметила его оплошность, за считанные секунды перед тем, как он бы прошел в «грязную» зону.

– Отдыхайте, шеф…, ‑ мягким голосом сказала она ему перед тем, как скрыться за дверью «шлюза», на секунду обернувшись в его сторону, ловко перенеся через проем свое изящное тело.

Он знал, что он ей нравился. И что она с ним флиртовала. С самого первого дня, как появилась в его отделении. Впрочем, и она ему нравилась. Очень нравилась. Потому что была удивительным образом похожа на его Галю в те года, когда они только познакомились. Про себя он недоумевал о том, как он, взрослый, несвежий и уставший мужчина, мог привлечь внимание такой молодой, красивой и цветущей девушки, как она. Даже иногда позволял себе побаловаться фантазиями о том, что этим можно было воспользоваться. Но после всегда отбрасывал подобные мысли. Из уважения к любимой женщине. К своей профессии. И к самой девушке…

Пусть флиртует, немного радости в это суровое время для них всех было жизненной необходимостью, подумал он, и направился по коридору дальше, в сторону своего кабинета, через два лестничных пролета, которые дались ему так тяжело, словно он был семидесятилетним стариком.

Добравшись до места, он поспешил захлопнуть за собой дверь кабинета, щелкнул рычажком, заблокировав замок, прошел за стол, заваленный бумагами, и с выдохом облегчения упал в старое, просевшее кресло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его глаза закрылись сами по себе, под тяжестью век. Но это не принесло ему отдыха, так как по внутренней стороне век сначала поплыли красные круги, а потом, словно на экране телевизора, заплясали картинки‑воспоминания о прошедшей смене. Вереницы карет скорой помощи. Замурованные в скафандры врачи. Носилки, анализы, капельницы, томографы. Искаженные от боли и жара лица пациентов. Крики и мольбы о помощи. Смерть, пляшущая свой коварный и зловещий танец. В каждом кашле. В каждой бусинке пота. В каждой капле крови. В каждой слезе. И в каждом взгляде.

Кромешный ад. Ад!!! Его персональный, личный ад!!!

Ну или чистилище. Испытание, которое он должен выдержать. Чтобы доказать кому‑то, что он достоин звания врача. Что, может быть, он всю жизнь шел к этому моменту. Что был рожден для него. Чтобы сейчас день за днем стоять на передовой в то время, как кругом падают гранаты и свистят пули…

На самом деле – нет. Дело было не в этом. Не в этих красивых словах о призвании и долге. На самом деле, все было для того, чтобы вымолить прощение…

Это осознание тонкой мучительной иглой словно проткнуло его тело насквозь. От самой макушки до пят. Да…, вымолить прощение… Потому, что виноват. За то, что не уберег. За то, что отпустил и позволил случится тому, что случилось…

В его памяти, очень ярко и четко, вспыхнул образ сына. Веселое веснушчатое лицо. Непослушные светлые кудри. Упрямый подбородок. Глаза, то светло‑карие, то черные, прямо как у матери. Единственный их с супругой сын. Мальчик, который слишком быстро вырос и уехал от них. Их душа! Их свет! Их радость! Которого они отправили прямо в лапы чертовой смерти… Пять лет назад. Когда он погиб в глупейшей автомобильной аварии, после того, как уехал учиться на кардиолога, как отец, в Германию. На историческую родину, с надеждой остаться там работать.

От этих воспоминаний, с трудом пережитая скорбь, вроде наглухо запертая в подземелье памяти, снова чуть не выплеснулась наружу токсичным водопадом на его израненную душу. Как будто и не прошло пяти лет с того черного дня. Как будто и не было уже пролито море слез, выкурены тысячи сигарет и отмучены сотни бессонных ночей.

Он с силой обхватил руками голову, чтобы не поддастся желанию разбить голову в кровь об стол или расцарапать ногтями руки. А потом, он рывком открыл тумбочку и нащупал в ней стеклянный прохладный бок, достал початую бутылку водки, припасенный там же стакан и плеснул на донышко пахучую жидкость. Одним глотком жадно выпил налитое, ощущая как спасительный жар медленно растекается от желудка по всему по телу, разжимая в груди некую тугую пружину.

Уставившись невидящим взглядом на рекламный постер средства от гипертонии, он вдруг подумал, что будет продолжать делать свою работу. Несмотря ни на что. Делать хорошо. Спасать пациентов. Каждую смену. Без жалоб и нытья. И может быть, когда он спасет сотого человека. Тысячного. Десятитысячного. То тогда ему будет даровано прощение. И он, наконец, перестанет видеть в глазах каждого молодого парня, попадающего к нему в отделение, своего сына.

Дождавшись пока секундная стрелка на часах пройдет еще один круг, он отправил бутылку и стакан обратно в темноту тумбочки. Потом, глубоко вздохнув, включил компьютер и принялся заполнять формуляры данных о пациентах, поступивших за смену, состоянии аппаратуры и имеющихся неисправностях, для того, чтобы окончатлельно сдать смену и вернуться в отель.

Заполняя фамилии и имена поступивших, он остановился на одной записи. На фамилии и имени их самого знаменитого пациента. Космонавте. По какой‑то бюрократической ошибке или иному недоразумению госпитализированном не в столичном военном госпитале или в клинике администрации президента, а в их отделении для «простых». Может быть «наверху» почему‑то подумали, что их «ковидное» отделение лучше справлялось со своими задачами. Как бы то ни было, он был тут. Занимал одно из самых хорошо оборудованных коек. Был причиной того, что возле отделения каждый день крутились репортеры. И еще, его состояние вызывало у него тревогу. И не потому, что он требовал дополнительной терапии, как тяжелый «ковидный» больной. А по другой причине…

Немного покружив курсором мыши по полю ввода дополнительных комментариев о состоянии пациента, он принялся печатать, неумело перебирая одними и теме же пальцами по расхлябанной клавиатуре, оставляя послание врачу, заступающему на смену:

«ВНИМАНИЕ: Бакир Токтаров. Тридцать пять лет. Поступил 17 мая 2020 года с симптомами двухсторонней пневмонии. Подтвержден диагноз Covid‑19. Впоследствии к стандартным симптомам добавились нетипичная обширная сыпь по всему телу, а также неудержимые диарея и рвота. Требуется отправить дополнительные пробы для дерматологических и аллергических анализов в республиканскую клинику. Также рекомендую связаться с врачами из США и Китая, куда были отправлены два других космонавта. Необходимо объединить работу по клиническому анализу для выяснения полной картины заболевания.»

Закончив с набором текста, он перечитал написанное, хмурясь, несколько раз прокручивая факты, связанные с этим знаменитым пациентом, которые каким‑то неуловимым образом выбивалась из общей картины и тревожили его. Потом он несколько раз кивнул сам себе, решив, что сделал свой долг как нужно, отметив странности в симптомах и дав нужные указания.

Через пять минут, когда он, выходя из здания клиники, нарвался на очередного репортера, то решил не капризничать и отдать этому дню свою последнюю жертву, согласившись дать интервью.

– Пожалуйста, сообщите зрителям канала КТК, имеются ли изменения в состоянии пациента? И был ли поставлен окончательный диагноз? – задала вопрос девушка‑журналист, тыкая ему в лицо микрофоном, пока оператор наводил на него камеру.

– Ммм…, состояние пациента вызывает у нас тревогу. Были выявлены новые симптомы, которые требуют дополнительного изучения и анализов…, ‑ ответил он, при этом ощущая, как из глубины легких на него накатывает кашель…


Дура


Она почти бежала вниз по лестнице, не держась за поручни, крепко сжимая влажную и липкую руку пятилетней дочери, которая не поспевая за матерью, волочилась за ней, путаясь ногами и перескакивая через ступеньки. Платок на голове женщины сбился. Волосы растрепались. А разношенные сандалии на ее ногах трещали, грозясь в любую секунду разойтись по швам.

Когда на ее пути попадались врачи в белых халатах, пациенты в пижамах, приходящие посетители, все с завязанными на лицах масками, то она пугливо шарахалась от них, словно от прокаженных, будто в каждом встречном она видела непосредственную угрозу их жизням.

Она сквозь зубы проклинала саму себя, что решила прийти в больницу в такое время. Что решила навестить престарелую свекровь, после того, как ту, пару дней назад, увезли в кардиологическое отделение центральной городской больницы с разбившим старуху гипертоническим кровоизлиянием в мозг.

– Дура! Дура! Поперлась! И дочь взяла! Дура! В городе кругом вирус! А я пошла!!! С едой, банками и склянками, как проклятая! Думала, что голодать будет бабка на казенных харчах, и никто из ее гнилых родственников ее не навестит. Только я! Дура!! Дура!!! Из‑за кого, спрашивается, метнулась?!! Из‑за полоумной выжившей из ума ведьмы, которая отравляла мне жизнь десять лет? Пропади она пропадом! Она и ее бездельник сын!!! О, боже!!! Дура! Дура!! Дура!!! О ребенке даже не подумала!!! Надо было хотя бы девочку у соседей оставить!!! Нет же! Поперлась! Через половину города! На автобусе!!! Когда все вокруг заразные! Дура! Дура!! Дура!!!

Каждый раз, когда она произносила очередные слова ругательств, в намокшую от ее разгоряченного дыхания маску, то пустые банки и бутылки в сумке на ее плече, в которых она привезла для свекрови домашнюю пищу, звонко стукались друг о друга и ударялись женщине в бок. Но она этого не замечала. Все, о чем она думала, это о том, что им нужно как можно быстрее выбраться из здания больницы, добраться через охваченный эпидемией коронавируса город до дома, закрыть за собой дверь, а потом сесть и подумать что делать дальше.

– Что она мне наговорила, злобная старуха, а?!! Ну ведь умом тронулась же! И так была конченная сука, а теперь, когда кровь извилины залило, то совсем сбрендила!!! О боже, сохрани нас господь!!! Что же это, а?!! – продолжала злобно бормотать она, резко дернув дочь за руку, заметив, что та в очередной раз замешкалась на повороте.

Когда очередной встречный случайно перегородил ей дорогу, то женщина истошно, истерично вскрикнула, словно выплеснув через край переполненной бурлящей кастрюли варево из злости, обиды и страха, едва умещающегося в ее уставшем от тяжелого быта и истерзанном неудачным браком теле.

Когда ошарашенный мужчина, с круглыми от удивления глазами поверх маски, обошел ее мимо, то она остановилась, чтобы перевести дыхание, и, вдруг, ощутила, как слезы, без какого‑либо предупреждения, непроизвольно брызнули из ее глаз.

Она прислонилась к стене, аккуратно сняла маску и ей же торопливо принялась вытирать глаза, стыдясь показать окружающим свою слабость.

– Мама…, почему ты плачешь? – тоненьким голоском спросила девочка, недоуменно смотря на мать снизу вверх.

– Ничего! Маску крепко держи! – рявкнула та на дочь в ответ, вытирая остатки влаги на лице и приспосабливая маску на место.

А потом, ощутив укол вины перед дочерью, что отыгрывает на ней свои взрослые проблемы, то опустилась к ней и крепко обняла, ощутив грудью ее крохотное тщедушное тельце.

– Мы сейчас побыстрее пойдем домой, хорошо детка! Ты главное держи маску на месте и не мешкай, хорошо? – смягчив тон сказала она девочке в ее маленькое полупрозрачное ушко, украшенное серебряным гвоздиком, – твоя мама обо всем позаботиться, она справиться, не нужен нам никто. Ни твой отец, ни твоя бабка…

– А с бабушкой все будет хорошо? – спросила девочка.

– Да что с ней случиться, с твоей бабкой! Она нас всех переживет, – с горечью ответила мать, вспоминая о том, что ей пришлось пережить.

Пережить два дня назад…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


Старуха


В один из будних дней, когда она возвращалась вечером со службы. Уставшая. С красными от утомления глазами. Вынужденная, по приказу работодателя. выходить на работу в офис в период карантина. После долгих часов обработки цифр на бухгалтерских документах. С сумкой, полной продуктов, в одной руке. Держа пятилетнюю дочь во второй, забрав ее из местного муниципального детского сада. Преодолев долгий путь из центра города, сначала через десять станций на метро, потом через двенадцать остановок в переполненном и душном автобусе, рискуя подхватить знаменитую заразу. В их отдаленный неблагополучный пригород, тесно застроенный полулегальными частными домами приехавших из провинций бедолаг. Таких же, как она, ее муж и свекровь, живущих в домах, наспех построенных из подручных, бог знает каким образом доставшихся материалов.

Ее супруг уже как неделю не появлялся дома, после того как его выгнали за пьянство с последнего места работы охранником в магазине. С работы, за которую он не держался. И которую он даже с радостью потерял, освободив время для друзей‑бездельников, к которым немедленно присоединился, уехав на чью‑то дачу, якобы, чтобы помочь строить баню. А на самом деле, чтобы целыми днями и ночами пить с ними водку и играть в карты. Ещё проигрывать деньги на спортивных ставках, которые умудрялся на кабальных условиях получать займами в мутных ростовщических конторах. Оставив ее одну обслуживать его почти не ходячую восьмидесятилетнюю мать, смотреть за дочерью и домом и успевать ходить на работу. При этом, принося в дом единственный небольшой источник дохода, за исключением мизерной пенсии старухи, которая та до копейки отдавала сыну, чтобы он их тут же спускал на выпивку и ставки.

Бабка же, с первого дня, как они с ее сыном поженились и как он привел ее в их неказистый, трехкомнатный, отапливаемый углем дом, невзлюбила ее, при любом удобном случае унижала и заставляла работать по дому без права на отдых. Даже когда она, после трех выкидышей, родила дочь, пережив пять лет безуспешных попыток зачать. Но и тогда она не получила похвалы от свекрови, обвинившей ее в том, что ее чресла способны только давать гниль или выплевывать девок, тогда как она надеялась получить внука.

Наверное, как она думала, бабка вела себя таким образом из ревности к единственному сыну. Или из простой природной вредности. А может потому, что и над бабкой в свое время измывалась ее свекровь. И теперь та брала назад то, что отдала, когда была молодой.

Такова была ее жизнь. Трудная. Лишенная радости. Полная агрессии и несправедливости. Жизнь, заставляющая ее, все еще молодую тридцатилетнюю девушку, выглядеть на все сорок. Но другой жизни она не знала. Так как и сама была из похожей семьи, из которой сбежала, как только встретила первого предложившего жениться парня.

Женщина прошла знакомым путем от главной дороги к своему дому. Вдоль покосившегося забора, освободив руку и выудив из сумки нужные ключи от калитки и дома. И с удивлением обнаружила, что калитка была настежь открыта.

Пройдя во двор, она взглянула в сторону крыльца, где по обыкновению, каждый теплый день устраивалась бабка, на своем привезенным из деревни старом рассохшемся деревянным стуле, ожидая ее прихода с работы, готовая выдать снохе новую порцию поручений и унижений.

Но на крыльце никого не было.

Женщина пересекла двор и поднялась на крыльцо, на котором стоял пстой бабкин стул. Она подошла к двери и дернула за ручку. Дверь была закрыта. Попытки открыть дверь ключом также не увенчались успехом. Дверь была закрыта не на замок, а на щеколду с внутренней стороны.

– Бабуля!!! – выкрикнула она, пытаясь привлечь внимание старухи.

Никто не ответил.

Оставив девочку на крыльце, она подошла к ближайшему окну и всмотрелась внутрь дома. Не обнаружив движения, она обошла дом и всмотрелась в другое окно.

– Бабуля, открывайте! Мы пришли! Вы закрыли дверь изнутри. Откройте! – продолжала выкрикивать она, ощущая как нарастает тревога и предчувствие того, что с бабкой случилась беда.

И тут, она заметила внутри движение.

– Бабушка! Я тут! – радостно завопила она, увидев старуху в темноте коридора между комнатами.

Та вела себя странно. Бабка стояла посреди коридора и бормотала бессвязные фразы. Будто оглохшая и ослепшая. Безуспешно пытаясь пойти по направлению к голосу снохи. Словно обезглавленная курица, она тыкалась сначала в одну сторону, уткнувшись в стену, а потом в другую, уперевшись в шкаф. Выражение ее лица было необычно беспомощным, слабым и просящим. Словно лицо ребенка, вымаливающего прощение у строгого родителя. У нее. У снохи. У самого бесправного члена их семьи.

– Я тут! Я тут! Бабушка! Я тут! – кричала женщина, размахивая руками, но бабка продолжала топтаться на месте, растерянно озираясь по сторонам.

И тут она поняла, что с бабкой случился либо инсульт, либо кровоизлияние в мозг. Она помнила, что старуха, сколько она ее знает, страдала от высокого давления, и каждый день принимала таблетки от гипертонии. Это у них было семейное. И от чего, как правило, умирала вся их родня, в основном в промежутке между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами жизни. Так что было даже удивительно, что бабка протянула до восьмидесяти.

– Дверь откройте! Дверь!!! – не оставляла попытки докричаться до свекрови она, дергая руками решетки, установленные на окне, а также и на всех остальных окнах дома, не позволяя забраться через них внутрь.

Что она чувствовала тогда в тот момент? Она и сейчас не могла в себе разобраться. Прежде всего, страх. Больше от неожиданности произошедшего. И еще от того, что если бабка умрет, то только на ее плечи лягут похоронные заботы и все связанные расходы. Еще и жалость к старухе. Несмотря на долгие годы унижений, ей все же было больно видеть ее такую, непривычно беспомощную и страдающую. Но еще, она услышала в себе стыдный и предательский голосок злорадства. Что, наконец, бабка получила, что заслуживала. Что ее конец настал. Что она избавиться от злобной ведьмы, которая только и делала, что пила ее кровь. И что теперь, она сможет освободиться от обязанностей по уходу за ней и начнет жить свободно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потом была беготня, звонки и призывы о помощи. Дверь пришлось выламывать соседским парням. А бабку через час увезли на скорой в больницу. С кровоизлиянием в мозг, как она и предположила.

А двумя днями позже, она, не надеясь на других родственников, а тем более на мужа, чей телефон перестал принимать звонки, примчалась проведать ту в больницу. Невзирая на опасность передвижения в зараженном «ковидом» городе. Несмотря на то, что ненавидела старуху всем сердцем. Несмотря на то, что доктора по телефону отговаривали ее от посещения, учитывая сложную ситуацию в городе и больнице. Просто она не могла поступить по другому. Ее воспитали таким образом, что нужно уважать старших. А после замужества чтить и заботиться о свекрови. И она пошла, словно заведенная кукла, выполняя сценарий, придуманный другими. Сварив суп и пельмени, распределив еду по банкам. Прихватив дочь, которую не с кем было оставить дома.

Она добралась до больницы. Прошла через карантинные кордоны. Через жесткий контроль при входе в отделение. Облачилась в халат и надела маску.

И впервые за два дня увидела старуху. В палате на три кровати. У стеночки. Лежащей на спине. Ровно и аккуратно. Укрытая ровно до середины груди больничным одеялом. Будто мертвая в гробу. С закрытыми глазами. С серым лицом с глубоко впавшими скулами. С сухими губами.

Но стоило женщине подойти ближе, то старуха немедленно открыла глаза, словно чутко ждала ее появления.

От неожиданности женщина отпрянула, словно испугалась ожившего покойника. А потом, взяв себя в руки, подошла вплотную к кровати….


Сорок один камень


– Пришла…, ‑ тихо прошептала старуха сухим скрипучим голосом, словно кто‑то провел гвоздем по заржавелому железному забору, – думала сдохну…? а вот на тебе…! Выкуси…! Не дождешься…!

Услышав подобное приветствие, женщина закусила губу, стараясь удержаться от того, чтобы не кинуть бабке сумку с едой в лицо и не выбежать прочь из палаты.

Напротив, взяв себя в руки, она вежливо спросила.

– Как вы себя чувствуете, бабушка?

– А тебе есть дело, что ли? – огрызнулась старуха, злобно улыбнувшись и обнажив ряд неровных почерневших зубов.

Женщина не ожидала встретить бабку в подобном здравии, с четкой речью и ясным сознанием, помня из рассказов знакомых, что пережившие кровоизлияние в мозг зачастую умирают, а если и выживают, то очень медленно восстанавливаются, зачастую учась заново говорить и двигаться. Также и лечащий врач, с которым она успела поговорить перед тем как пройти в палату, упомянул, что пациентка на его удивление сохранила ясность сознания, несмотря на обширное кровоизлияние и преклонный возраст.

«Точно ведьма» – подумала про себя женщина, осторожно, с опаской смотря в лицо свекрови.

– Я волновалась за вас…, вот еды вам принесла из дома, – пыталась оправдаться она, проклиная в мыслях себя за то, что снова позволяет старухе манипулировать собой, используя ее чувство вины и долга перед по сути чужим ей человеком.

Старуха улыбнулась еще шире и сдавленно закряхтела в недобром смехе.

– Волновалась она! Аж на третий день пришла… Сначала довела меня до могилы, а потом, посмотрите‑ка на нее, начала волноваться?!!

– Как я довела вас? Что же я сделала?

– Она спрашивает – «что она сделала?», вы только посмотрите…, да потому что ты – сука! Гнилая сука! Я все про тебя, сука, знаю… ты ведь пришла в мой дом чтобы обокрасть меня и свести в могилу, а потом дать под зад моему сыну и жить с награбленным, трахаясь с уличными мужиками! Потому что ты еще и шлюха! Шлюха‑а‑а… Шлюха‑а‑а‑а…, ‑ свирепо хрипела бабка, разбрызгивая капли слюны по подбородку, исказив лицо в гримасе ненависти, сузив глаза до двух полыхающих злостью узких полосок.

Женщина смотрела на свекровь, окаменев. Поначалу растерявшись от подобной неоправданной агрессии. А после решив, что, если бабка сейчас подохнет от повторного кровоизлияния, тратя силы на проклятия, то пусть так и будет. Ибо поделом ей.

Но та внезапно, словно кукла с закончившимся заводом, закрыла веки и замолчала.

В тишине прошло несколько минут. Неловких. Томительных. Мучительных. В течение которых женщина начала опасаться, что бабка могла либо действительно испустить дух, либо просто заснуть.

Прождав в тишине еще некоторое время, она положила на тумбочку пакеты с едой, осмотрелась по сторонам на две оказавшимися пустыми больничные кровати и на пыльные окна, занавешенные наполовину казенными шторами в мелкую клетку.

Бабка же продолжала лежать неподвижно, с закрытыми глазами, будто холодная мраморная статуя.

И тут, когда женщина решила, что прождала достаточно долго, и начала движение в сторону выхода из палаты, то бабка тут же открыла глаза и рявкнула.

– Стой, дура! Куда пошла?!!

– Вам, бабушка, нужен отдых. Еда тут на тумбочке. А я пойду. Меня дочь на проходной ждет. Ее внутрь не пустили. Волнуюсь…, ‑ в оправдание пробормотала женщина.

– Заткнись! – отрезала бабка, – и слушай…

Тонкое больничное одеяло на старухе зашевелилось и из под него показалась рука, смуглая до черноты, морщинистая, с изуродованными артритом пальцами, оканчивающимися длинными, давно не стриженными ногтями. В руке у бабки показался небольшой мешочек. Хорошо знакомый снохе мешочек, в котором старуха хранила свои камни для гадания. Сорок один камень в форме небольших фасолин мутно‑сероватого оттенка. С желтоватыми прожилками. Такие старые, что казалось они были родом из средневековья. Кое‑где потрескавшиеся и сколотые. Но в остальном гладкие, отполированные десятками, а может сотнями лет использования. Они чуть слышно брякнули в мешочке, словно проворчали, что их покой снова посмели потревожить.

Женщина помнила, как старуха частенько после ужина удалялась в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь, и долго не выходила, не беспокоя сноху поручениями, давая ей возможность немного отдохнуть от бытовых обязанностей. Как‑то, когда бабка с сыном ушли в гости, то она, снедаемая любопытством, пробралась в старухину комнату, и после недолгих поисков, между подушками на кровати, наткнулась на этот мешочек, развязала узелок и высыпала на руку россыпь камней, догадавшись, что бабка использует их для старого народного гадания на сорок одном камне. Покрутила их в руках, подивившись странному ощущению на коже, когда прикасалась к этим камням, а потом сунула на место.

– Слушай меня! Внимательно слушай! – продолжала шептать старуха, выпустив мешочек из рук и костлявыми пальцами больно схватив женщину за локоть, заставив ту низко наклониться над ней, приблизив свои ссохшиеся губы женщине к уху, – мне на тебя, сука, все равно, что ты сдохнешь или нет. Мне до этого нет дела. И знаю я, что и сынок мой – пропащий. Да, пропащий. Признаю… признаю… Но девочку маленькую жалко… Мою крохотулечку… Кровиночку… Жеребеночка моего… – тут, к удивлению снохи, голос бабки дрогнул, и ей показалось, что старуха, никогда не позволявшая себе показывать кому‑либо свою слабость, была готова заплакать…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Бабушка, я слушаю, говорите, – ответила женщина, по заученной привычке проглотив оскорбления в свой адрес, и чувствуя, что старуха готова ей сказать что‑то действительно важное.

– Гадала я на камнях моих, в тот вечер, когда ударило меня давлением. Открывала я будущее, смотрела, когда умру и что будет с сыном моим после смерти. Хотела еще тебя проверить, сука, будешь ли ты верна моему сыну или сбежишь от него со всем нажитым. Но открылось мне другое. Страшное! Слушай меня внимательно и запоминай! Камни ложь не говорят. И сказали мне камни, что скоро будет на земле большая порча. Даже больше то, что сейчас творится. Темнота опустится. Солнце почернеет. И люди все будут сильно болеть. И никто не сможет вылечиться. И станут от этой хвори люди зверями, питающимися плотью, страшными дьявольскими демонами… И не останется больше ничего на Земле, только смерть и страдания. И будут бродить стаи этих зверей в поисках оставшихся людей, чтобы насыщаться ими…

Услышав подобные откровения старухи, сноха невольно отпрянула, решив, что бабка все же не в себе, раз говорит подобную нелепицу.

– Поди, сука, сюда, и слушай меня, – вновь схватила старуха ее за локоть на удивление сильными твердыми пальцами, опять притянула к себе, и зловещим шепотом продолжала, – я отсюда уже не выйду, конец тут мне, и сыну моему конец, я знаю… Пусть… Но ты спаси внучку! Только спаси мою внучку. Заклинаю тебя! Умоляю! Только на тебя надежда… Пожалуйста, последняя просьба моя к тебе… Не откажи! Знаю, что суровой к тебе была… Но как по‑другому?!! Ну прости меня! Хочешь на колени встану перед тобой!?? Хочешь?!! – жалобно запричитала старуха, дёрнувшись под одеялом в безуспешной попытке сползти с кровати, – а не послушаешь меня и погубишь девочку, – голос старухи снова стал твердым и угрожающим, – то знай, что с того света тебя достану и отомщу, сука ты окаянная…

На этот раз сноха резко отбросила руку старухи и подальше отошла в сторону от кровати. Старуха же попыталась дернуться за ней, но не смогла сдвинуться с места, продолжая бормотать сухими губами, сверля сноху злобным безумным взглядом.

Постояв в нерешительности на месте несколько секунд, женщина, не сказав старухе больше ни слова и не прислушиваясь к ее бредням, решительно подошла к тумбочке, достала из сумки банки с едой, вывалила содержимое в пару казенных, оставленных кем‑то на тумбочке тарелок, а после бросилась с пустой сумкой к выходу из палаты. Пробежала через длинный коридор к выходу из отделения, рванула на себя дверь, обнаружив дочь послушно ожидающую ее на выходе, схватила ту за руку и направилась к лестничному пролету по направлению вниз.

Когда они выбрались из здания больницы, то женщина заметила, как к ней приближается молодая девушка в маске и с микрофоном в руке, а позади нее показался долговязый парень с видеокамерой на плече.

– Здравствуйте. Вы не будете против ответить на несколько вопросов для зрителей КТК? – спрашивает та у нее.

– Нет! Нет!!! – испуганно отстраняется от журналиста женщина, резко дергая девочку за руку, – не волочись! Быстрее! – командует она дочери. Обернувшись назад, она замечает, что девочка держит повязку в руках. Женщина замирает. Ее глаза над маской расширяются. – Не снимай это!!! Не снимай!!! Одень обратно!!! – кричит она, выхватывает маску из рук дочери и крепко завязывает ее на лице девочки…

Когда через два квартала, они добежали до автобусной остановки, то женщина вдруг почувствовала острое першение в горле. Остановилась отдышаться, а потом согнулась пополам в скрутившем ее кашле…


Шедевр


Тридцатое мая 2020 года. Суббота.

Мелкими глотками я пью терпкое, пахнущее запекшейся кровью и ржавым железом красное вино. Из высокого стеклянного бокала, принесенного из дома. Каждый его глоток будто начинает всасываться в плоть еще в полости рта, распускаясь на языке цветком из лесных трав и диких ягод. Чтобы потом юркнуть по пищеводу к желудку. И там, маленькой тепловой бомбой, взорваться и раствориться по всему телу.

В ногах болтаются три винные бутылки. Одна из них чернеет печальной пустотой. Две остальные – непочатые и полны обещаниями, что вечер только начинается. Чуть слышно играет музыка. Вечереет. Отсветившее свое за день солнце торопится завалиться за горизонт ярко‑синего моря, словно уставший работник спешит упасть на мягкую подушку.

Все еще по‑весеннему прохладно. Но воздух уже начинает дышать отголосками грядущей в июне жары. Жары, надвигающейся на город, словно ревущий, пышущий огнем локомотив. Через день наступает лето. Время детских каникул. Отпуска. Пляжа. Загорелой кожи. Песка в сандалиях. И нормальной жизни с присущей ей суетой и простыми радостями.

Когда… мир снова встанет на привычные рельсы. Когда закончится истерика по поводу «ковида». Когда на полную откроются города и регионы. Когда заработают аэропорты. Полетят самолеты. И покатят поезда.

Но откроются ли?

Заработают ли?

Полетят ли?

Покатят ли?

Может, стоит говорить не «когда»? А «если»…

Если нормальная жизнь вернется…

Если у нее будет шанс вернуться…

Если!!!

Потому что настоящая проблема не в «ковиде». А в том, что нас ждет после него. В том, что сейчас, в эту самую минуту, в этот самый миг, в то время как в мой желудок попадает очередной глоток красного вина, где‑то в трех больничных отделениях в разных точках мира, куда положили космонавтов с того проклятого полета, зреет, мутирует и готовится напасть на человечество зло.

Настоящее, лютое, неразбавленное и безжалостное зло. Которое сотрет с лица планеты человеческую цивилизацию. Заставит людей превратиться в диких зверей. Матерей заставит нападать на собственных детей. Мужей растерзать любимых жен. Дедов пожрать ненаглядных внуков.

Может именно сейчас, в крови этих космонавтов, на молекулярном уровне, происходит этот жуткий необратимый процесс. Тихо, незаметно, невидимо человеческому глазу природа создает свое самое жестокое оружие массового поражения.

Ваяет свое лучшее произведение искусства.

Свой шедевр.

Свою Джоконду.

Своего Давида.

Клеточка за клеточкой. Ниточка за ниточкой. Словно адская швея, она распутывает и разглаживает замысловатые клубки структур двух вирусов: местного, земного «ковида» и совершенно нового, незнакомого «чужака» и «пришельца», завезенного из космоса. Она готовит в теле «чужака» место для сркрещения. Потом протягивает ниточку внутрь от одного к другому, заставляя два вируса слиться воедино, крепко обняться, словно давно не видевшие друг‑друга любовники, сплестись в один целый замысловатый узор из молекул кислот, белков и мембран. Создавая совершенно новый тип вируса, неведомый человеческому иммунитету, разрушительный и коварный по своей силе. Вирус намного страшнее оспы, чумы и холеры, покосившие когда‑то целые города и народы. Вирус, не просто убивающий жертву, а заставляющий его в муках переродиться в кровожадное чудовище…

Из своего сна я помню, что к этому дню, к тридцатому мая 2020 года, у первых зараженных космонавтов пройдут первые симптомы болезни, схожие с признаками пневмонии. И на смену им придут сыпь, диарея и рвота. А ко второму июня они впадут в кому. Чтобы потом, четырнадцатого июня, словно под оглушительный рев победных фанфар, громыхнуть финальной сценой чудовищного превращения человека в зверя, в итоговое звено дарвиновской эволюции. Когда они проснутся из комы и начнут нападать…

До этого дня оставалось две недели. Четырнадцать дней…

И словно ничего подобного не происходит, я, как ни в чем не бывало, сижу с двумя коллегами‑друзьями, парнем и девушкой примерно одного со мной возраста, на заднем сиденье автомобиля, припаркованного возле моего жилого комплекса. Кафе и рестораны в городе хоть и недавно открылись, но пока работали только до семи вечера и с дикими ограничениями. Поэтому вот так, по студенчески, мы иногда за время карантина проводили наши выходные вечера. В машине. С пивом. Вином. Пиццей. И разговорами допоздна. До часу. До двух. Что, впрочем, к нашему удивлению, никак не влияло на душевность посиделок, количество высказанных откровений и литров выпитого алкоголя.

Сплетни о работе журчали и переливались бойкими ручейками. Мне было хорошо и пьяно. Я увлеченно спорю и выражаю свою точку зрения на очередную актуальную тему. Смеюсь во все горло над удачной шуткой. До слез. До боли в животе.

И на какое‑то время я забываю обо всем… О том, что нас ждет. О том, что где‑то далеко, в трех больничных отделениях лежат три космонавта, будто три троянских коня, завезенных на Землю врагами, в крови которых готовится смертельный бульон для нового вируса, тикает дьявольский механизм, отсчитывая минуты до взрыва. К чему я готовился целый год. Оборудовал железную дверь, укрепил окна и по горло запасся едой, водой, медикаментами и снаряжением.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А эти двое, улыбающиеся, смеющиеся, подвыпившие ребята, мои хорошие друзья, даже и не догадывались обо всем этом. И я им за этот год ничего не рассказал. Не предупредил. Побоялся, что не поймут. Что сочтут дураком. Поднимут на смех. А может быть не сказал, потому что не хотел раскрывать им информацию о своем подготовленном укрытии. Вот так… Стыдно… Малодушно… Трусовато… Зато честно… Честно перед самим собой…

Хотя с другой стороны я все же написал те безумные сообщения с предсказаниями по адресам министерств обороны, космических агентств и новостных агентств мира. И мне никто не ответил. Еще я выкладывал свою историю, как есть, без прикрас на сайте самиздата litnet.com. Опять же, судя по комментариям, мне никто не поверил, приняв историю за художественный вымысел.

Я сделал, что мог. Я – простой человек. Маленький гражданин. Что еще я могу? Разве только, что первым запланированным рейсом купил билет до нашего города для своей матери. Ну еще убедил супругу, которая, как мне кажется, до сих пор сомневается в моих предсказаниях, попросить ее родителей закупить еды впрок. Это все…

И тут поток моих мыслей прервался. Приятель, дождавшись пока предыдущая тема разговора будет исчерпана, вдруг невзначай спросил. Отвлеченным, расслабленно пьяным голосом.

– Слышали новости! Сегодня где‑то прочитал… Вроде в стране ожидается вторая вспышка вируса…


Автомобиль


– Ну вас, Денис! Хватит уже с нас вирусов…, ‑ капризно выкрикнула девушка, пьяно ударив ладонью по велюру автокресла, – вечно вы что‑то придумываете…, или вычитываете где‑то, сами не знаете откуда… Распространяете конспирологию и неподтвержденные фейки. Из ваших ютубов и телеграммов… Знаю я вас…

С этими словами она выпрямила спину и вытянула шею, задрав подбородок и голову вверх. Ее губа немного затряслась в показном возмущении, а указательный палец на правой руке закачался в воздухе, словно указка строгой учительницы младших классов. Мне была хорошо знакома ее подобная реакция. Я видел ее много раз на работе. Реакцию чуть вздорной и своенравной женщины – карьеристки, достаточно зрелой и достигшей определенных профессиональных высот, управляющей десятками сотрудников, научившейся каждый день преодолевать предубеждения мужчин к женщине‑руководителю, умеющей четко и громко заявлять о своем мнении. Впрочем, иногда, слишком громко…

Подобное развитие разговора моментально разогнало хмель в моей голове. Заставив нервно замереть в напряжении. Ведь я совсем забыл, что, если верить моему сну годичной давности, записанному на скомканном клочке бумаги, именно сегодня, тридцатого мая 2020 года, должны были выйти новости об ухудшении состояния космонавтов.

Я закрыл глаза и выудил из чердаков памяти воспоминания о пережитом кошмаре. Девушка‑репортер. Долговязый мужчина – доктор в белом халате. Он нервничает и опасливо поглядывает в объектив камеры. И обрывистыми казенными фразами докладывает о состоянии больного космонавта. Что у пациента пропали первоначальные симптомы и появились новые. Сыпь, диарея и рвота. Потом говорит, что пробы анализов были отправлены в столицу. Репортер спрашивает оправданы ли слухи о том, что космонавт мог заразиться новым видом вируса в космосе. Врач же высокомерно отмахивается от подобных домыслов. А потом он начинает кашлять…

Я украдкой взглянул на часы. Вечерние новости уже давно прошли, но их можно было посмотреть в записи на сайте телекомпании или на канале в Ютубе. Я мог бы выйти из автомобиля под предлогом похода в туалет и тайком посмотреть выпуск со смартфона. Но что‑то подсказывает мне, что этого можно и не делать. Что новости сами придут ко мне.

– Это не фейки! Какие еще фейки??! – обиженно выпалил Денис, – я читал где‑то на сайте новостей…

От возмущения необоснованным обвинением он весь встрепенулся своим грузным телом на переднем водительском сиденье, так что даже качнул корпус автомобиля, в котором мы сидели. Повернул крупную, круглую, коротко стриженную голову назад, в нашу сторону, показав нам свое лицо, такое же крупное и круглое, которое могло бы показаться простым и грубым, если бы не пара зеленых, редкого малахитового оттенка глаз, которыми он пользовался, заигрывая с молодыми девчонками из офиса.

– Не обижайтесь. Но я скажу правду, что думаю, – продолжила девушка, удерживая образ школьной учительницы, отчитывающей нашкодившего хулигана, старательно собрав лицо в серьезную мину, именно такую, с какой она отчитывала своих подчиненных на работе, – так будет правильно. Сейчас много чего пишут и много врут. Я в начале все читала и верила. Даже по ночам нормально спать перестала. Просыпалась посреди ночи и уже не спала. Ужас, как устала от всего этого. От всех новостей про смерти, заговоры и версии. Еще о том, что карантин не снимут еще год, пока не выпустят вакцину. Устала!!! И приняла решение, что ничему такому верить не буду, – с этими словами она рассекла воздух взмахом руки, задев подвешенный пакетик с автомобильным ароматом, – а буду верить только официальным данным. И вам того же советую! Пусть они, может быть, и врут. Но врут точно меньше, чем всякие ваши непонятные телеграммы или Ютуб каналы, которые ведут все, кому не лень… Или еще эти ватсапп рассылки! Еще та гадость!!! Как вы только им, Денис, верите! Это же неправильно!!! Что вы, Тимур, подленько так сидите и молчите?!! Вот всегда вы так! Скажите, что думаете! – в приказном тоне обратилась она ко мне.

Я же сидел без движения, задержав дыхание, ощущая как алкогольные пары окончательно покидают голову, освобождая место опротивевшей, надоевшей за прошедший год, неприятной, липкой, слово холодная слизь, тревоге.

– Я что говорил, что это из ватсапа или телеграмма? Я же говорю, что читал в новостях! Сейчас найду и прочитаю… Вы опять, не дослушав, сразу наезжаете…., ‑ обиженно ворчал Денис. Впрочем, было видно, что он не берет обиду близко к сердцу и слегка ухмыляется, давно привыкнув к подобным выпадам подруги.

Пока он рылся в своем смартфоне в поиске информации, я все продолжал молча сидеть, застыв на месте с полным бокалом вина в руке.

– Тимур! Что с вами? Вам плохо? – обратилась ко мне девушка, заметив перемену в моем настроении.

Она аккуратно взяла меня за руку и вгляделась в мое лицо, которое, вероятно, черт знает что выражало.

– Тимууууууур! Может вам воды? – испуганно засуетилась она, принявшись искать в ногах потерявшуюся бутылку минералки.

– Нет. Все нормально…, ‑ пробормотал я, осознавая, что просто так она от меня не отстанет. Что мне придется объясниться с ними. Именно сейчас.

– Вот! Смотрите! Нашел! – гаркнул Денис, победно вытянув с переднего водительского сиденья свою увесистую волосатую руку, в которой держал смартфон с подсвеченным в темноте экраном. Прямо под наши глаза.

– Хорошо. Что там? – злорадным, недоверчивым тоном, спросила девушка, приняв смартфон в свои руки, – только пусть это будет не очередная чушь про китайские вирусные лаборатории, вышки 5G или чипирование Билла Гейтса…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Читайте! Читайте! – с самодовольной усмешкой ответил тот.

Как я и ожидал, она прочитала новостную статью про состояние здоровья нашего космонавта. Журналист цитировал слова доктора, видимо именно того, которого я видел в своем пророческом сне. Статья упоминала смену симптомов заболевания и направленные в столицу образцы крови. А в конце был добавлен вывод, что это может быть признаком «второй волны» эпидемии. С новыми, более серьезными проявлениями…

Какая чушь!

И тут меня прорвало. Я что‑то громко и резко выкрикнул, заставив девушку заткнутся. И начал говорить. Говорить долго. Быстро. Без остановки. Путаясь и исправляясь. Обо всем, что я знал. Обо всем, что мне пришлось пережить за последний год.

По мере того, как слова выходили из моего рта, их глаза расширялись, а рты приоткрывались от удивления и недоумения.

Когда поток моих слов иссяк, я почувствовал себя неимоверно уставшим и словно сдувшимся, как проколотая покрышка на колесе, будто все сказанные слова занимали в моем теле свое определенное место, а теперь я внутри стал совершенно пустой и потерявший форму.

Я изможденно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

В салоне же автомобиля воцарилась тишина. Они молчали. И даже с закрытыми глазами я знал, что они продолжали таращиться на меня своими округлившимися глазами. Словно на какого‑то сумасшедшего. Словно на чудика. На фрика…

Не в силах больше терпеть эту их тишину, я открыл глаза, толкнул наружу дверь машины и вышел на улицу. А потом пошел по направлению к дому…

Сожалея о содеянном…


Сигарета


Ему хотелось курить. Очень сильно. До ломоты в костях. До хруста в ногтях. Есть расхожее выражение, про заядлых курильщиков, что они готовы убить за сигарету. Образно выражаясь. В переносном смысле. Но ему сейчас казалось, что никакого образного и переносного смысла нет. Он бы действительно сейчас убил бы за сигарету.

Ео мысли одержимо крутились вокруг картины, где он зажимает между губами тонкую белую палочку с желтым основанием. Чиркает зажигалкой. Подносит огонь к кончику сигареты. Глубоко вдыхает и втягивает в легкие слегка обжигающий, торкающий ударом дыма по легким терпкий аромат. Под легкое потрескивание сгораемой бумаги и скрученных табачных листьев. С наслаждением закрывает глаза и выдыхает дым из легких обратно. Ровной плотной струей, которая витиевато клубится, образуя причудливые кольца и вихри. И медленно растворяется в воздухе.

А потом, через секунд пять или шесть после первой затяжки, особенного после долгого воздержания, в голову попадает никотин. И словно буддистский монах шарахает деревянным молотом в огромный бронзовый гонг. Голова гудит, становится мягкой, словно желе. Мысли растекаются. Растворяются. Теряются. Разбегаются. И волна расслабления расходиться по телу.

Впрочем этот эффект длиться совсем недолго. Может минуту. Или максимум – две. Потом, организм, насытившись никотином, принимает очередные дозы, как должное, чтобы запустить где‑то в груди маленькую коварную воронку, которая будет раскручиваться, быстрее и быстрее, чтобы через некоторое время после того, как первая выкуренная сигарета отправится в урну, превратиться в смерч, зияющую голодной и прожорливой пустотой дыру, требующую новых жертв. И тогда будет выкурена вторая сигарета. А потом третья. И четвертая… И так далее больше и больше…

Он знал как это работает, выучив все стороны и грани своей никотиновой зависимости за сорок лет курения. Когда бросал и начинал заново. Бросал снова и начинал вновь, словно катался на американских горках вверх и вниз. Однажды бросал даже на месяц. Но потом, как всегда, срывался…

И докурился…

До рака легких…

Вот так…, невинная школьная привычка, однажды подхваченная на заднем дворе школы, прилипла к нему на всю жизнь. И устроила ему подобный коварный сюрприз. За год до того, как ему должен был бы стукнуть полтинник. До которого он, возможно, не доживет…

Вот так…Если бы он знал, заходя сорок лет на этот «киносеанс», что задержится в кинозале на долгих сорок лет… Он бы ни за что не купил билет. Но сейчас жалеть об этом было уже поздно…

И смешно… И грустно… И обидно…

А жить ему хотелось. Жить… Вдыхать и выдыхать воздух… Смотреть на деревья в окне… На лица медсестер… Трогать указательным пальцем фарфоровый стакан, нащупывая скол на его краю. Прикасаться пальцами на ногах к прохладной никелированной ножке больничной кровати. Жить… Просто жить…

Казалось бы ради чего? Скажи кому – посмеются… Жена бросила его лет десять назад, когда он начал пить и лишился работы. Взрослые дети уехали в Москву и Питер, и перестали выходить с отцом на связь. Квартиру же свою он сдал в аренду гастарбайтерам, чтобы были деньги на выпивку. А сам переселился сначала к приятелю, а потом, как стало тепло, и вовсе стал шататься по бомжевским подвалам, тусуясь среди таких же бродяг, как и он, опустившись на самое городское дно, оказавшись среди тех, кто сдался тягаться с жизнью, и искал утешения на дне бутылки.

Не жизнь, а сплошное мучение… Драма… Его личная драма. Драма маленького человека, потерявшего жизненные ориентиры…

Глупая и пошлая драма…. Для него, когда‑то молодого подающего надежды инженера. Красивого парня с тугими кудрями, на которого засматривались девушки на потоке в университете. Где теперь эти кудри…? Где тот красавчик? Где те томно вздыхающие поклонницы? Все ушло. Растворилось. Унеслось с ветром девяностых, когда большая страна с кроваво‑красным флагом на флагштоке, где он провел свое детство, юность и раннюю молодость, рухнула, словно колосс на глиняных ногах, погребя под своими завалами миллионы судеб. В том числе и его, лишив карьеры блестящего гидротехнического инженера.

Некоторое время он зарабатывал на подработках, в небольших фирмах, сомнительных и мутных проектах. Даже иногда добивался некоторых успехов и денег. Но все же не смог стабильно удержаться на переменчивых волнах нового времени, найти свое место под новым солнцем, требующим новых навыков и соблюдения правил, которые ему были чужды.

Он в итоге опустился. Спился. Потерялся…. И как бы и жить больше ему было не зачем. Но все равно жить хотелось. Все равно как… Без работы. Без близких… Одному…. На улице… В подворотне… Пить водку со случайными собутыльниками. Жрать просроченную еду из местного магазина…. Утолять жажду из дождевой лужи… Все равно… Просто жить…

Он понял эту простую и одновременно сложную истину только тогда, как после долгих мучений с непрекращающимся сухим кашлем, болью в груди и одышкой, он случайно попал в государственную поликлинику, где он все еще состоял на учете. И где его, грязного и плохо пахнущего, все же приняли. Проверили сначала на флюорографии. А потом, после дополнительных анализов, выдали диагноз. Рак легких. Рак, мать его, легких!!! И все из‑за гребаных сигарет!!!

Вот так… Рак легких… Два слова и девять букв. Буквы, которые могли сложиться в любую другую комбинацию слов. Но которые сложились вдруг именно так. Словно он вытянул некую черную пиратскую метку. И теперь ему нужно было собрать свои пожитки и двинуться прочь с вечеринки, слыша как за спиной остальной народ продолжает веселиться и танцевать…

Сначала он все отрицал, продолжая курить и бухать, отмахнувшись от предложения сердобольного врача положить его по бесплатной квоте в больницу на удаление метастаз и на химиотерапию. А когда приперло, закашлялось кровью и замутило до тошноты, то пошел. Как миленький, прибежал в поликлинику, взял у врачихи заветную бумажку и лег в больницу. Прямо в то время, когда в стране и в городе началась заварушка с коронавирусом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И теперь он лежал тут, уже вторую неделю, в переполненной палате хирургического отделения, с пятерьмя другими бедолагами, ожидающими операций. В главной городской больнице, стоящей сейчас на ушах в связи с эпидемией «ковида». Когда их, «хирургических», «уплотнили» до двух палат, освободив место для инфекционных больных.

Раз в день к ним приходили сестра и врач. Оба – в странных и жутко выглядящих «чумных» костюмах и масках. Словно космонавты. Они ставили капельницы. Давали таблетки. Задавали дежурные вопросы о самочувствии. Просто чтобы спросить, а не для того, чтобы услышать ответ. И уклончиво отвечали на его вопросы о том, когда его будут оперировать.

Но он на них не злился. Он все понимал. Им было не до него… И еще он видел в глазах этих врачей страх. Первобытный панический страх…, такой очевидный, что будто в любую минуту каждый из них готов был броситься наутек прочь из больницы и спасать свои собственные жизни, нежели исполнять долг клятвы Гиппократа.

Его кровать находилась прямо возле двери и он слышал, как по коридору носились люди. Гремели тележками. Кричали и ругались. И с каждым днем этот шум и хаос становился все очевиднее. По больнице ходили слухи, что в главное инфекционное отделение поместили знаменитого космонавта с коронавирусом. И что его состояние было самым тяжелым. Еще говорили, что сами врачи подхватили вирус и их начали держать на карантине. Но некоторые из них бросили работу и разбежались по домам, игнорируя запреты.

Все это было странно и непривычно. Он должен бы был бояться за свою жизнь. Тревожиться, что ему вовремя не сделают операцию и не посадять на «химию». Что он умрет так, беспомощный, захлебнувшись гноем гниющих легких. Но потом он отпустил ситуацию и принял очередной финт своей судьбы, как есть. Смирился…, наблюдая за окружающим цирком, как посторонний соглядатай. Посмеивался и подшучивал над происходящим. Терять ему уже было нечего…

Так что еще немного покрутив в голове навязчивые мысли о сигарете, прокашлявшись слизью с кровавыми прожилками, дождавшись когда резь в груди немного затихнет, он встал с кровати и пошел по направлению к выходу из больницы. Чтобы там, на крыльце, стрельнуть у кого‑нибудь сигарету и покурить…

Когда он проходил через больничные коридоры, его никто не остановил. Врачи и медсестры носились по отделениям словно безумные, и не обращали на него никакого внимания. Когда же он преодолел последний лестничный пролет, ведущий на первый этаж, то столкнулся с женщиной с ребенком. Та бежала по лестницам, сломя голову, не замечая никого вокруг. И ударившись об него своим грузным телом, вдруг истошно заорала.

– Простите, мадам…, ‑ галантно извинился перед женщиной он.

Та же ничего не ответила. Только таращилась на него своими округлившимися от страха глазами над маской. И тяжело дышала.

Он, пожав плечами, обошел ее стороной и пошел дальше. Но сделав пару шагов, он вдруг услышал странный звук. Обернулся и увидел, что женщина осталась на месте. Она прислонилась к стене и плакала. Смешно икая и скуля. Потом она сняла с лица маску и резкими, нервными движениями вытерла ею лицо.

Он хотел было подойти к той женщине, спросить что случилось и, может быть, успокоить. Но потом передумал. Еще раз пожал плечами и направился дальше.

Возле выхода он стрельнул сигарету у торчащего на проходной молодого парнишки – охранника, краем глаза наблюдая как та женщина с ребенком обогнала его и вышла на улицу первой.

Выйдя сам на крыльцо, он зажмурился от яркого солнечного света. Глубоко вдохнул горячий июньский воздух, отмечая, что его губы непроизвольно растягиваются в блаженной улыбке.

А первый месяц лета гремел всем своим могучим оркестром. Чириканьем птиц. Шелестением зеленых листьев на деревьях. Жаром прогретого асфальта. И ему это нравилось…

Он с торжественной медлительностью достал сигарету и зажигалку. И закурил…, наблюдая прищуренным глазом, что по направлению к нему движется миловидная девушка‑журналист с микрофоном в руке, сопровождаемая оператором…


Сборы


Их грузовой Урал несся по одной из центральных улиц города в сторону главной городской больницы. Надрывно ревя мощным двигателем, изрыгающим через выхлопную трубу в жаркий июньский воздух сизые струи выхлопных газов. Под истеричный вой трех полицейских патрульных легковушек, которые мчали впереди колонны, распугивая попутный поток транспорта и заставляя редких прохожих оборачиваться на шум и провожать их долгими взглядами.

Он сидел у самого заднего края кузова. На конце длинной деревянной скамьи, прикрепленной по периметру. У хлопающего на ветру незакрепленного края брезента, который плотно покрывал оставшуюся поверхность кузова, защищая людей от палящего солнца, но заперев внутри движение воздуха, превратив кузов в импровизированную русскую баню.

Спецодежда на нем, по уставу полностью застегнутая и собранная, от выступившего по всему телу пота неприятно прилипала. Рука, сжимающая автомат, скользила по прикладу. Ноги, обутые в наглухо зашнурованные берцовые ботинки, горели будто в огне. А надоевшая маска натирала щеки и в складке за ушами.

Он протянул голову как можно ближе к щели, откуда его мокрое от пота лицо немного охлаждалось поступающим потоком прохладного воздуха. И через неприкрытую заднюю часть кузова наблюдал за проносившимся мимо городским пейзажем. За редкими прохожими в масках. За необычно полупустыми улицами, как правило в такое время забитыми транспортом, стоявшим в пробках.

Каждая улица, каждый перекресток, дом, фонтан, скамейка, магазинчик или кафе, мелькающие мимо для него были хорошо знакомы. Это был район, где он вырос. Где он учился в школе. Где тусовался подростком и получил свой первый жизненный опыт. Старый, красивый и ухоженный центр города. Города, который он считал лучшим на Земле. Самым подходящим для человека, который хочет быть счастлив. И сейчас, ему было больно видеть свой город таким. Опустевшим. Испуганным. Загнанным в тесные квартиры. С обезлюдевшими парками, скверами и детскими площадками. И обезображенным закрытыми дверями заведений.

За последние месяца два, каждый день новости передавали тревожные вести, которые они жарко обсуждали с ребятами в роте. Забыв о привычных разговорах о женщинах и планах на очередные увольнительные. Статистика жертв коронавируса продолжала расти угрожающими темпами. И даже у них в батальоне, как поговаривали шепотом, оказалось около десятка зараженных, которых в одну ночь без предупреждения увезли куда‑то, вероятно в военный госпиталь. Командование же, по обыкновению, молчало, ничего не признавая и не комментируя. Но правду скрывать было все труднее…

Еще говорили, что все больницы трещат по швам от количества поступающих пациентов. Про то, что люди умирают, не дождавшись помощи. Что не хватает медикаментов и аппаратов. Про то, что заболевают врачи и разбегаются по домам. И до скорой помощи не дозвониться. А еще, что морги переполнены. И что половина состава правительства заражена, а ситуация в стране выходит из под контроля.

Еще он слышал, что в той больнице лечится знаменитый космонавт, недавно вернувшийся с задания на международной космической станции. И что он, вроде бы, заболел от вируса. То ли от «ковида», то ли от какого‑то «космического» вируса, подхваченного там, на станции. Или даже от обоих вирусов одновременно. И вроде то, что он в коме и возможно не выживет.

Он не знал, чему верить, а чему нет. Но по крайней мере был рад, что их направили на задание в центральную городскую больницу. По крайней мере там, в самой крупной клинике страны, он сам окажется в эпицентре событий и собственными глазами увидит, что происходит.

Размышляя обо всем этом, он иногда ловил себя на подлой мысли, что, может быть, даже хорошо, что его родители умерли в прошлом году. Друг за другом. Отец – зимой от инфаркта. А мать – весной от инсульта. Так что они не увидели того лютого бреда, который начал происходить в стране и в мире с началом нового две тысячи двадцатого года. Также он был все еще не женат в свои двадцать четыре года. И беспокоиться ему было не о ком. В отличии от некоторых других ребят в роте, которые места себе не находили, переживая о родных, живущих в области или в других регионах страны, к которым они никак не могли вырваться.

Благодаря полицейскому сопровождению, их грузовик, не сбавляя скорости, пролетал перекрестки один за другим, игнорируя красные сигналы светофоров. Иногда машина надсадно и резко тормозила, скрипя колодками, когда на каком‑нибудь перекрестке на пути оказывалась преграда, редкий зазевавшийся автомобиль, не успевший вовремя уйти с пути колонны. Тогда их почти подбрасывало вверх и кидало вперед. И им приходилось что есть силы удерживать себя руками за скамью, чтобы не проломить голову, улетев в сторону кабины, или не налететь всем весом на соседа.

Их было в кузове около двадцати. Все – молодые ребята, недавно, как и он, призванные по контракту после учебы в училище в спецназ. Он знал их почти всех. Некоторых ближе, а некоторых только по имени.

И это было их первое «боевое» задание.

«Боевое задание» – так и сказал их командир, когда час назад поднимал роту по тревоге.

Он, услышав эти слова, ухмыльнулся. Поначалу разочарованный, что их первым заданием будет охрана объекта. Точнее – обеспечение карантина. Чтобы никто не входил и не выходил в больницу без соблюдения мер защиты и регистрации. И возможно, как он догадывался, чтобы приглядывать за «ковидными» врачами, чтобы те не разбегались по домам и возвращались после смен в отведенные комнаты в ближайшей гостинице. А немного поразмыслив, решил, что им там сейчас и место. В самой горячей точке страны, которая вела войну не с врагами или с преступниками, а с невидимым глазу вирусом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Они хотят поставить нас вахтерами…, ‑ словно услышав его мысли, недовольно проворчал сосед, сидящий рядом слева от него крепко сбитый и смуглый до черноты парень. С этими словами тот снял с лица маску, смахнул широкой ладонью с лица капельки пота и шмыгнул искривленным переломанным носом.

– Маска! Мать твою!!! – тут же послышался оглушительный рык командира. Профиль его холеного, с жесткими, словно высеченными из камня чертами лица, показался в небольшом окошке, отделявшем кабину от кузова.

– Слушаюсь, – покорно протянул парень, неохотно натягивая маску на место, и чуть слышно бормоча ругательства в адрес командира, проклиная его способность замечать мельчайшие детали происходящие в роте, невзирая на расстояние и обстоятельства.

– Да нормально…, тоже работа…, время сейчас такое…, с этим коронавирусом…, ‑ попытался поддержать соседа он.

– Коронавирус – коронавирус – коронавирус!!! Запарили уже все с этим коронавирусом! Что за хрень такая – этот коронавирус!!! Не верю вообще я в него! Пиндосы все придумали, чтобы свои дела мутить! Или китайцы! – злобно, сквозь зубы прошипел тот.

– Ладно, братан, остынь. Побереги пыл для задания.

– Какого задания?!! Врачей охранять? Больных пугать?!! Имел я в то место такое задание!!! – не унимался парень, нервно дернув плечами.

– Сейчас приедем на место и узнаем. Может не зря спецназ туда позвали. Может там сейчас – жара…

И тут их грузовик начал останавливаться, а потом поворачивать с дороги. Он осмотрелся и убедился, что они приехали на место.

Грузовик проехал через помпезные арочные ворота с колоннами, заехал на широкую автомобильную парковку перед основным корпусом клиники и остановился.

– Вперед пацаны! Все оцепить! Гражданских очистить! И ждать дальнейших указаний! – прогремел приказ командира, первым выпрыгнувшего из кабины грузовика.

Он же спрыгнул на прогретый солнцем асфальт вторым, потратив считанные секунды, чтобы выпрямить затекшую спину и осмотреться по сторонам.

Задача, поставленная командиром, казалась ему проста. Широкая парковка перед госпиталем стремительно пустела. Испуганные, нервные люди, с завязанными на лицах масками, с округлившимися от страха глазами, поспешно покидали больницу. Старики. Матери с детьми. Пациенты с гипсовыми повязками на ногах и руках. Некоторые все еще в больничных пижамах. Потом они поспешно рассаживались по автомобилям и уезжали прочь.

Когда он направился по направлению к главному входу в клинику, то его почти сбила с ног грузная женщина в цветастом платке на голове и с маленькой девочкой, которую та тащила за руку. На какую‑то долю секунды их глаза встретились. И он будто ошпарился от ее взгляда. Настолько безумным он ему показался.

Дальше, на крыльце, он увидел журналистов. Девушку – репортера и парня – оператора.

– Выключите камеру, – громко скомандовал он, с некоторым наслаждением от полученной власти наблюдая, как журналисты послушно выключают технику и торопливо уходят по направлению к своему микроавтобусу.

Еще он заметил на крыльце высокого худого мужчину в больничной пижаме. Он стоял в стороне, расслабленно поставив одну ногу на бордюр. И смотрел на него прищурившись. При это он медленно и глубоко затягивался сигаретой, выпуская в воздух клубящиеся облака дыма. Еще тот мужик улыбался, всем своим видом разительно отличаясь от окружающей обстановки паники и страха.

От вида этого мужика ему также захотелось закурить. После двух лет отказа от сигарет и ежедневного контроля за собой, чтобы не сорваться.

Впрочем, если бы он знал, что совсем скоро, его человеческая жизнь оборвется, а потом начнется совсем другая, ничего с человеческим общего не имеющая, то он, вероятно, подошел бы к тому улыбающемуся мужику и закурил бы с ним вместе… Также бы улыбался… Щурился глазами. И пускал бы в прогретый июньский воздух затейливые клубы сигаретного дыма…


Решение


Как показывали подвешенные к стене щербатые механические часы, которые, как казалось, находились на своем месте с самого первого дня работы больницы в середине прошлого века, шел десятый час смены. Ее смены. И оставалось до окончания смены еще немногим более двух часов.

Она устала. Смертельно устала. Измоталась. Больше даже эмоционально, чем физически.

Кто бы сказал ей пару месяцев назад, когда она устраивалась прямиком с последнего курса медицинского университета на прохождение штатной ординатуры в городскую больницу, что ей придется пережить вот такое… Что взамен легкой, мало чем обязывающей практики, скучного сопровождения докторов при осмотрах пациентов, заполнения бюрократических бумаг, она будет вынуждена оказаться в самом крупном «ковидном» отделении города. Словно на переднем краю военного фронта. Там, куда каждый час привозят новых раненых и где каждый день гибнут люди.

На ее глазах. На ее руках…

Мать, когда узнала о подобном повороте событий, то приказала ей немедленно все бросить и вернуться домой. Она же с трудом подавила в себе желание так и поступить. Малодушно последовать приказу матери. Как послушная девочка. Как хорошая дочь. Позволить перенести ответственность с себя на родителя. Прикрывшись ее авторитетом. А на самом деле испугавшись. Спрятавшись за мамкину юбку. Расписаться тем самым в своей инфантильности и лишиться перед матерью права отстаивать свои права взрослого человека.

Нет. Она так поступить не могла. Так что, невзирая на угрозы и причитания матери, она осталась на службе. Хотя бывали моменты, когда она жалела о подобном решении. Особенно однажды. Когда ей, двадцатипятилетней молодой девушке пришлось самой принять решение. Страшное решение… Решение о том, кому выжить, а кому – нет… Примерить роль бога, которую она не просила и не добивалась. Но которая досталась ей вот так. Внезапно и без предупреждения. В миг разрушив ее эмоциональное равновесие, одним щелчком превратив ее из легкомысленной девчонки во взрослого человека, заставив плохо спать по ночам, просыпаясь в холодном поту от воспоминаний того жуткого момента. Момента, который, как она была уверена, останется в ее памяти на всю жизнь…

В ту смену было «жарко». По настоящему «жарко». К шестидесяти четырем уже принятым пациентам к вечеру того дня в отделение доставили еще пятнадцать, которых начали размещать в коридорах, так как свободных коек уже не хватало. Врачи и медсестры работали в аврале. Невзирая на усталость. В нервном напряжении. На износ… Не обращая внимание на запотевшие изнутри от пота маски, которые нельзя было протереть. Изнывая от жажды, с опустевшими бутылками с водой, прикрепленными на двухсторонний скотч к внутренней стороне защитных костюмов с протянутыми к маскам трубками.

Когда ближе к полуночи привезли еще двоих, молодых парня и девушку, как она поняла – супругов, она оказалась в приемном отделении из врачей одна, самой старшей по «званию», в то время, как два других врача были заняты в операционной с критическими пациентами.

Парень и девушка были очень плохие. В запущенной стадии после недели домашнего самолечения. Они хрипели и бредили от жара, и могли задохнуться от недостатка кислорода в любую минуту.

Медсестра вопросительно посмотрела на нее, ожидая ее решения.

– Куда везем? – через маску, спросила та.

Он растерялась, будучи не готовой подобному повороту.

– Я не знаю…, ‑ растерянно ответила она медсестре.

– Решайте, доктор! Вы сейчас – старшая! – почти приказным тоном произнесла медсестра, высокая плотная женщина средних лет, которая по возрасту годилась ей в матери.

– Почему я? Надо спросить врачей – попыталась оправдаться она, махнув рукой в сторону, где дальше по коридору находилась операционная с врачами.

– Милочка! Все остальные врачи заняты. Вы сейчас – врач! Решение, по инструкции, принимать вам! – безапелляционно отрезала женщина, осуждающе смотря на нее сквозь маску, – хотели стать врачом, вот теперь и становитесь им. Работайте, окончилась ваша учеба… – уже немного мягче добавила она.

Девушка знала, что свободных коек в отделении не осталось, а положить новеньких в коридор, ожидая, что оборудованные всем необходимым места освободятся, означало подписать молодой паре смертельный приговор. Ведь даже без анализов было ясно, по тяжелому хриплому дыханию, что их легкие были критично поражены, а концентрация кислорода в крови была скорее всего угрожающе мала.

Она понимала, что долго без искусственной вентиляции они не протянут. Казалось бы, молодые ребята, которые не входили в зону риска. А вот так с ними вышло… С ее ровесниками, судя по регистрационной карте, полученной от экипажа скорой.

– Есть куда положить? – спросила она медсестру, больше для того, чтобы протянуть время для раздумий, чем для того, чтобы услышать ответ, который она сама прекрасно знала.

– Только в коридор. На лист ожидания, – безапелляционно ответила ей медсестра, сузив глаза в тонкие щелочки, показывая ими свое раздражение тем, что она позволяет себе тянуть драгоценное время, тогда как сама прекрасно понимает сложившуюся ситуацию в отделении.

– Подождите тут. Я сейчас, – с этими словами девушка рванулась в палату, где лежали пациенты на искусственной вентиляции легких.

Некоторое время она бродила между койками. Всматривалась в болезненно‑серые лица. Прислушивалась к хриплым, поддерживаемым аппаратами дыханиям введенных в наркоз пациентов. Их было пятнадцать. В основном – взрослые мужчины и женщины после шестидесяти. С букетом хронических заболеваний. Из них самые тяжелые и возрастные были двое. Двое мужчин за семьдесят. Они поступили больше недели назад и улучшений показателей их легких все не наступало. Ухудшали картину диабет и проблемы с сердцем у обоих, которые почти не оставляли шансов на выживание.

Она понимала, что должна была сделать этот выбор.

Немного помешкав, она подошла сначала к одному, а потом к другому. Вгляделась каждому в лицо, стараясь честно, безжалостно к самой себе, запомнить этих стариков, каждую черточку их лиц. А потом шепотом извинилась перед каждым, решительно вышла из палаты и сухим голосом отдала медсестре нужные распоряжения…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда тех стариков увозили на тележках в сторону морга, то она, будто случайно, отвернулась в другую сторону, притворившись, что читает формуляры, прикрепленные на стене.

Ей невыносимо хотелось в тот момент спрятаться где‑нибудь, снять опротивевшую маску и проплакаться. Навзрыд. В голос. Чтобы немного сбросить навалившийся груз и облегчить невыносимо обжигающее чувство вины. Но это было невозможно. Снять маску было нельзя. И плакать тоже…

В ту ночь ей впервые снились кошмары. Те старики, которых она убила. Как она снова подходила к их койкам, хватала обеими руками за трубки с живительным кислородом и вырывала их из хрипящих глоток. Старики же, проснувшись в агонии, таращились на нее своими безумными глазами, открывали и закрывали рты, словно выброшенные на сушу рыбы. И медленно затихали, продолжая смотреть на нее… Испуганно… Беспомощно… Осуждающе…

Она пыталась отвлечь себя. Как могла. Стараясь перестать воспринимать происходящее близко к сердцу. Даже принялась неистово заигрывать с одним из врачей. С заведующим их отделения – немного нелепо выглядящим худощавым мужчиной средних лет, которого все в больнице знали и уважали. Таким умным, мудрым и понимающим, что, как ей казалось, именно таким должен был бы быть ее собственный отец, который умер до ее рождения, но о котором очень много рассказывала мать.

Она флиртовала просто так. Без какого‑либо умысла и без дальнейших намерений. Просто, чтобы напомнить себе, что нормальная жизнь продолжается. И что в ней осталось что‑то еще, кроме страдания и боли…

Заканчивая осмотр пациентов, она под маской улыбнулась сама себе, вспомнив как сегодня перед сменой снова встретила того заведующего. И как он растерялся и покраснел, когда она сказала ему какую‑то милую глупость.

Но тут, ход ее мыслей прервался неожиданным резким шумом. Будто на кафельный пол упало что‑то большое и тяжелое. Она развернулась в сторону предполагаемого источника шума.

В нескольких метрах от нее была оборудована особая койка. Изолированная от остальных пациентов слоем герметичной пленки. Койка их самого знаменитого и особо наблюдаемого пациента – космонавта, который две недели назад неожиданно впал в кому и, озадачив необычными симптомами врачебный персонал, покрылся сыпью и лишился волос.

В тишине палаты, прерываемой лишь электронными сигналами аппаратов, снова раздался шум…


Нулевой пациент


Шум исходил со стороны огражденной с трех сторон целлофановой пленкой койки. Пленки такой плотной, что через нее было невозможно рассмотреть то, что происходило внутри. Разве что, если бы объект на той стороне оказался бы совсем близко к преграде, то его силуэт бы мог отразиться на поверхности пластика темным отличимым пятном.

Когда девушка распознала источник шума, что он был в той стороне, где лежал космонавт, то первой ее реакцией было немедленно рвануть к пациенту, который, как она предположила, вышел из комы и нуждался в помощи. Она была уже готова подойти ближе, распахнуть импровизированную дверь, застегнутую на «молнию», и войти внутрь, чтобы оказать необходимую помощь больному.

Но она остановила себя от подобного импульса, помня наставления старших врачей, что этот пациент требовал особого наблюдения. И ей не следовало самой проводить осмотр и принимать какие‑либо решения.

В ту же секунду, когда она решила бежать в сторону ординаторской и звать врачей, внутри окруженного пластиковой пленкой квадрата снова что‑то громко шлепнуло. Будто кто‑то с размаху ударил мокрой пятерней по гулкому кафельному полу.

А потом она расслышала еле слышный, неприятный скрипящий звук, похожий на скрежет старой двери по плохо смазанным ключицам. Этот скрип тянулся и тянулся, начиная с низкой ноты и заканчивая на более высоких, а потом сваливался снова на низкие, иногда прерываясь на какие‑то неестественные для живого существа бульканья и клокотания.

Девушка замерла на месте, с поднятой ногой, чтобы шагнуть в сторону двери в коридор. Озадаченная подобным шумом, который не мог издавать ни один из находящихся в палате аппаратов.

– Что это? Кто там? – громко спросила она в пустоту, обернувшись в сторону покрытого клеенкой бокса. И не узнала свой голос. Таким неестественным, чужим и сдавленным он ей показался.

Никто ей не ответил. Она и сама не ожидала ответа. Ведь то, что издавало тот звук не могло быть существом, способным вступить с ней в диалог.

Скрипящий звук снова повторился. Как и ранее, он начался с низких звучаний и медленно, с искаженными переливами, дошел до высоких нот, более высоких, чем ранее. А также значительно усилив свою свою громкость.

И тут она ощутила, как ее тело парализовывает страх. Хотя она никогда не считала себя трусихой. Никогда, с самого раннего детства, не боялась темноты и не верила в страшилки. А повзрослев, превратилась в бесстрашную молодую женщину, отъявленного скептика и прагматика. Но все же, было в этом странном и жутком скрежете что‑то чужое. Что‑то совершенно незнакомое. И нечто кричащее об опасности. Об очень близкой смертельную опасности…

Она почувствовала этот новый для себя страх даже не головой. Не сознанием. А нервными окончаниями на позвоночнике. Ногтями на пальцах на руках и ногах. Каким‑то своим вновь обретенным и неожиданным животным, примитивным инстинктом самосохранения, унаследованном, вероятно, от первобытных предков, знавших за каким кустом или деревом скрывалась угроза.

При этом скрип на некоторое время затихнув, вновь поднимался, наливался силой, захлебываясь клокотанием. Теперь к нему можно было совершенно не прислушиваться, так отчетливо и громко он звучал в прохладном воздухе палаты, словно царапая его молекулярную ткань некими своими длинными и острыми когтями.

«Беги» – вдруг услышала она в себе свой же внутренний голос, который заставил мышцы ее тела напрячься и зазвенеть упругой пружиной, в готовности броситься прочь из палаты.

Но тут в ней проснулся другой голос. Знакомый голос разума. Голос дерзкого, самонадеянного и смелого молодого врача.

«Бог ты мой, чего я так испугалась?!! Прямо как маленькая девочка… Побежала к врачам, как ребенок бежит к родителям, когда видит мышку. Это же просто пациент. Он болеет и ему плохо… А я – врач! И я обязана помочь этому пациенту выздороветь. Ведь этому меня и учили в мединституте… Я не могу вечно прятаться за спинами других. Мне пора взять ответственность в свои руки. Я тут именно за этим! Научиться быть настоящим врачом!» – твердо сказала она себе, заставив первобытные импульсы своего тела утихомириться и подчиниться голосу сознания.

С этими мыслями, она повернулась в сторону огороженной пластиком койки. И, набравшись смелости, подошла к ней ближе, в то время как скрипящий звук внезапно прекратился.

И в палате наступило безмолвие. Звенящее. Тревожнее. Прерываемое лишь стуком ее растревоженного сердца и щелканьем медицинских аппаратов.

Нашарив рукой скрытый под подложкой металлический замочек от «молнии» откидной «двери» бокса, и уже приготовившись дернуть за него и раскрыть вход внутрь, она вдруг неожиданно заметила нечто. Вроде большой черной тени, которая пронеслась перед ее глазами по поверхности пластика.

Она не была уверена, что это ей не показалось. Она допустила, что может быть, от усталости, ее зрение начало подводить ее. Но все же, это было малоубедительным объяснением. И страх, лихо сметенный привычной бравадой, снова предательски захватил ее сознание.

Она замерла на месте, с застывшей в воздухе рукой, сжимающей металлический замочек, борясь с эмоциями, не решаясь открыть преграду и смело войти.

И тут, сказав себе уверенное «хватит» и рассердившись на свою трусость, она решительно дернула за «молнию», раскрыла вход в бокс и вошла внутрь.

Там было темно. Она посмотрела на потолок и обнаружила, что неработающая лампа дневного света была свернута со своего места и висела на проводе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В остальном же, все предметы и оборудование стояли на своих местах. Аппарат искусственной вентиляции легких. Больничная кровать. Капельницы. Тумбочка. Небольшой шкаф.

Все, кроме самого пациента… Которого в кровати не оказалось.

При этом одеяло и подушка лежали на кровати скомканными и разбросанными. А простыня сбилась и свешивалась краями до самого пола.

– Мужчина. С вами все в порядке? Я – врач… Я могу помочь…, ‑ выкрикнула она, отмечая про себя нелепость высказанных слов, учитывая, что забыла имя пациента и то, что внутри бокса никого не было.

Однако присмотревшись внимательнее, она заметила, что сброшенная краем на пол простыня немного шевелится. И она тут же поняла, что пациент находился под кроватью, скрытый от ее взгляда сброшенной на пол простыней.

«Беги! Беги!!! Беги!!!» – снова заорал ее внутренний первобытный импульс, почти перекрикивая голос разума. Голос, который несмотря на сопротивление инстинкта, заставил ее подойти вплотную к кровати и поднять простыню. И к ужасу увидеть, что под ней, на четвереньках, часто дыша всем телом, словно дикий загнанный зверь, сидел ее пациент.

Первое, что бросилось ей в глаза и поразило, была его кожа. Она никогда, ни в одном медицинском учебнике не видела подобного симптома, чтобы кожа выглядела подобным образом. Совершенно нечеловеческим образом. Белесо‑серой. И будто прозрачной. Через которую просвечивали лиловые вены. И еще у него не было волос. Совершенно. Ни на голове, ни на руках или ногах.

А потом существо подняло на нее голову. Звериную. Крысиную. Оно открыло пасть и издало тот скрипящий звук, щелкая неестественно искривленными и удлиннившимися зубами. И посмотрело на нее глазами с ярко желтыми белками. Глазами, источяющими ненависть!

Последнее, что она помнила в своей жизни, было грохотом опрокинутой кровати, тяжесть накинувшегося на нее скользкого вонючего тела. И острая, невыносимая боль в горле и в животе, которые принялся разрывать зверь.

Зверь, совсем недавно бывший человеком…


Вахтер


Ему было скучно. И обидно. И стыдно. Но все же больше просто скучно. Торчать вторую неделю на проходной перед входом в инфекционное отделение. Сидеть, как пригвожденный на жестком стуле и обеспечивать «контроль периметра», как назвал его работу командир. А на самом деле – просто служить обыкновенным вахтером. Охраняя проход в «грязную зону» инфекционного отделения больницы. Охранником между двумя дверями. Одной – ведущей в общий коридор. И другой – ведущей в комнату, называемую «шлюзом», где врачи переодевались и облачались в свои защитные костюмы, чтобы пройти дальше, в «грязную» зону, где находились палаты с «ковидными» больными.

Он со скукой оглядел небольшое, выкрашенное в грязно‑зеленую краску помещение, три метра на два, с одним узким окном, расположенным так высоко, что через него невозможно было выглянуть наружу. И на панцирную кровать с больничным матрасом, на которой он спал после окончания наряда. Больше предметов в помещении, которые могли бы отвлечь его от скуки, не было. Разве что рация на столе и служебный автомат у ног.

– Обрыдло!!! Все, на хрен, обрыдло!!! – сдавленным шепотом выдавил он из себя, сжав кулаки загорелых рук с отбитыми костяшками пальцев. И стукнув ими о поверхность деревянного стола за которым сидел, совсем недавно, вероятно, служившим местом работы для вредной старушки‑вахтера, охранявшей вход в бывшее кардиологическое отделение.

Стол, потемневший и потрескавшийся от старости, недовольно крякнул под весом его увесистых кулаков, грозя развалиться на куски и заставив подпрыгнуть лежащую поверх стола рацию.

Первое время он развлекал себя флиртом с молоденькими медсестрами, которые проходили через его пост. Он заставлял их показывать ему свои служебные удостоверения. Брал удостоверения в руки и крутил, в поисках несуществующих неточностей. Сверял фотографии и лица. Каждый раз. Хотя с первого дня великолепно заполнил всех работников отделения в лицо. Не потому, что рьяно старался выполнять свои обязанности, а потому, что пытался таким способом отвлечь себя от рутины сидения на одном месте. Ну и, конечно, надеясь завязать приятное знакомство с одной из медсестер.

Но к его огорчению, ни одна из девушек не поддержала его старания. Они все, городские фифочки, высокомерно воротили от него нос. От него, простого деревенского парнишки, добившегося в юношестве некоторых успехов в спорте, получившего мастера по борьбе и почти попавшего в олимпийскую сборную страны. А потом, получившего травму и вынужденного, за неимением других перспектив, протянуть несколько лет в военном училище, а после устроиться в спецназ.

Дома, в его родном поселке, его ждала жена – девятнадцатилетняя дочь местного фермера, на которой он женился по‑дурости. Не раздумывая. От ребяческого куража, предложив той выйти за него замуж и получив неожиданное «да» в ответ. Сразу после того, как вернулся в родные края с заново собранным врачами плечом. К жене он, впрочем, каких‑либо чувств не испытывал. Семейная жизнь для него оказалась разочаровывающе серой и безрадостной, что даже долгожданно регулярный секс его не скрашивал. И шестимесячный мальчик‑малыш, зачатый сразу после свадьбы, не вызывал у него ничего, кроме раздражения и брезгливости.

Так что при первой же возможности поступить по «сельской квоте» в военное училище в южном мегаполисе, он тут же, без сожалений и раздумий, собрал вещи и уехал.

И теперь, впервые находясь долгое время на «гражданке» после нескольких лет казарменной жизни, он не мог думать не о чем другом, как о женском внимании. А если точнее – о сексе. С одной из симпатичных медсестер, которые каждый день проходили через его пост. И к его разочарованию, недоумению, а в итоге – к злости, не обращали на него никакого внимания.

Особенно одна. «Танюша», как ее все звали. Высокая. С пышными формами. Красивая, как с обложки журнала. С копной светлых волос, которые она небрежно завязывала в тугой хвост.

Он почти терял дар речи, когда она проходила мимо него. Такая удивительно ослепительная в своей непринужденной, но исключительной женской привлекательности, которую он, несмотря на отсутствие опыта общения с подобными женщинами, отчетливо чувствовал.

И, конечно, она не замечала его. Не замечала даже больше, чем не замечали остальные девушки. Проскальзывала взглядом, словно пустое место. Дежурно улыбалась, спеша отделаться от него и пойти дальше.

Так было и в эту смену. Немногим более десяти часов назад. Когда она прошла мимо него, привычным жестом руки вытянув в его сторону служебное удостоверение, скользнув по нему невидящим взглядом и пройдя дальше в «шлюз».

– Сука! – выдавил из себя он, продолжая сжимать кулаки.

Потом, шумно выдохнув, он взглянул на ручные часы. Шел десятый час вечера. И он помнил, что до конца текущей смены оставалось около двух часов. И Танюша снова должна будет пройти мимо него в обратную сторону, возвращаясь со службы.

И тут ему пришла в голову мысль о том, что эти оставшиеся два часа он потратит на то, чтобы придумать, что он ей скажет, когда увидит. Что‑нибудь особенное, что привлечет ее внимание. Какой‑нибудь оригинальный комплимент. Или остроумную шутку.

Он даже открыл последнюю страницу регистрационного журнала и принялся записывать варианты своих реплик. Неловко сжимая ручку в мозолистой руке, щурясь и морщась от мыслительных потуг. Неровным, корявым, почти детским почерком. Но потом сразу зачеркивал написанные фразы, сбрасывая их со счетов, как слишком банальные, на его взгляд. Или вульгарные.

Когда в подобных его стараниях прошло еще минут десять, из инфекционного отделения за дверью вдруг послышался едва слышный, но все же отчетливый женский крик…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


Крик


Повинуясь отработанному за годы военной подготовки рефлексу, он, услышав крик, немедленно опустил под стол руку и нащупал холодную сталь автомата. Напрягся, замер и прислушался, пытаясь приготовиться, если крик повториться. Чтобы удостовериться, что это был действительно крик. Женский крик. И по возможности определить направление, откуда он мог исходить.

И тут крик повторился. Еще более различимый, высокий и продолжительный.

Услышав его, он дернулся всем телом. И пружиной вскочил со стула, крепко сжимая в руках оружие. А потом схватил со стола во вторую руку рацию, подумав о том, что нужно передать сигнал тревоги другим ребятам на постах. Но потом передумал, зацепив рацию на поясе, опасаясь, что если крик окажется «ложной тревогой», то пацаны из роты засмеют его, сочтя трусом и паникером.

«Ну наконец‑то» – подумал он, – «хоть какая‑то развлекуха…, врачихи, видимо, веселятся у себя в отделении. Может выпили перед концом смены и начали отношения выяснять…» – ухмыльнулся он, представив в своем воображении картинку из когда‑то виденного порнографического фильма, где девушки, одетые в короткие халатики, чепчики с медицинскими крестами, со стетоскопами на шеях, заигрывали друг с другом, целовались и занимались дальнейшим непотребством.

«Может быть Танька там… Выпила… и стала подоступнее…» – фантазировал он, с нетерпением открывая дверь в «шлюз» и входя внутрь, ощущая как от навязчивых фантазий крепко набухает у него в штанах и чаще бьется сердце.

В помещении никого не было. И резко пахло хлором. Вдоль передней стены шеренгой стояли огромные пластиковые чаны для утилизации использованной медицинской спецодежды: «скафандров», масок, перчаток и бахил. Рядом – несколько тазов с темнеющим внутри растровом, видимо хлором, которым врачи обрабатывали обувь. А у другой стены – ряд шкафов для хранения личных вещей персонала.

На некоторое время он остановился возле шкафов, пытаясь определить, где могла бы хранить свои вещи Таня. Смакуя хулиганскую мысль о том, чтобы утащить с собой какую‑нибудь мелочь. Может быть, ее нижнее белье, если повезет…

Но его размышления прервались еще одним звуком, донесшимся из отделения. Вроде где‑то далеко на пол грохнулось что‑то большое и тяжелое. И, кажется, еще послышался звон разбитого стекла.

«Ого! Девки разошлись…» – плотоядно улыбнулся он, и решил, не теряя времени, двигаться дальше.

Перед тем, как прикоснуться к ручке двери, чтобы пройти в «грязную» зону отделения, он на несколько секунд замер, обдумывая правильно ли поступает, что пренебрегает мерами защиты, заходя в отделение в обычной одежде, а не в «скафандре», как это делали все врачи и медсестры.

– Да пошли вы со своим коронавирусом! Заманали!!! – грязно выругался он, стараясь быть верным своим убеждениям махрового «ковид‑диссидента», но все же не решаясь сделать решительный шаг внутрь.

– Что испугался что‑ли, чепушило? – пробормотал он себе под нос, задирая и подначивая самого себя, – будь мужиком! Ты же – спецназ! Вперед!!! Давай!!!

С этими словами, он дернул дверь на себя, впервые за время пребывания в больнице оказавшись внутри «ковидного» отделения.

За дверью же показалась обыкновенная, глухая, выкрашенная в знакомую грязно‑зеленую краску стена. Никаких радиоактивных излучений. Или слизи, свисающей с потолка, он, вопреки своим представлениям, не встретил.

Осмотревшись по сторонам, он обнаружил, что налево вдаль уходил длинный коридор, ярко освещенный люминесцентными лампами. С вереницей дверей по правую и левую сторону. Вероятно, ведущих в палаты с больными.

В отделении было тихо. Удивительно тихо. Неестественно тихо. Неправильно тихо. Как не должно быть тихо в работающем инфекционном отделении главной городской больницы. Во время пандемии.

Он хотел было громко окликнуть персонал, который должен был находиться внутри, согласно его журналу – двух врачей и пятерых медсестер. Но что‑то внутри него подсказало ему этого не делать. То ли навык профессионального военного. То ли некая интуиция.

– Что за муйня…, ‑ шепотом выругался он.

Неслышно перебирая ногами в бесшумных резиновых ботинках, он, отбросив прежнюю браваду и фантазии о пьяной вечеринке медсестер‑лесбиянок, направился в глубь коридора. Осторожно. Чуть согнув колени и пригнув спину. Контролируя каждое свое движение. Крепко сжав в правой руке автомат, приготовившись в любой момент вскинуть дуло и пальнуть по мишени.

С правой стороны виднелись четыре двери, а слева – три. При этом все двери были плотно закрыты. Кроме самой последней справа. Которая была настежь отворена. И еще, он заметил, что возле той открытой двери на полу что‑то темнело. Вроде небольшого предмета. Но с его местоположения он не мог разглядеть тот предмет точнее.

Он подошел к первой закрытой двери справа, переложил автомат в левую руку и свободной правой рукой аккуратно надавил на ручку вниз. Которая с оглушительным щелчком, прогремевшим в тишине коридора, разблокировала защелку и позволила двери открыться в его сторону на несколько сантиметров.

Он выругался про себя и замер на месте, прислушиваясь к тишине. Убедившись, что шум разблокированной дверной защелки не создал для него проблем, он приоткрыл дверь еще немного, и, не заходя внутрь, рассмотрел скрытое за стеной помещение.

То, что он увидел, не вызвало у него подозрений. В больничной палате, освещенной неярким дежурным светом, виднелось несколько коек с лежащими на них пациентами. В основном – стариками. Их серые, отрешенные лица едва показывались за масками и связками трубок. Аппараты монотонно щелкали и мигали огоньками, поддерживая в пациентах медицинский сон и едва теплющуюся, словно фитилек свечи на ветру, жизнь.

С усилием надавив на ручку вниз, он закрыл дверь, и вернул защелку на место, не позволив той, на этот раз, издать ни звука.

«Хрень собачья тут происходит…, надо доложить ребятам…» – сказал он сам себе, ощущая вес рации на ремне, и борясь с желанием немедленно ею воспользоваться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Подожди… Сначала убедить, что кипишь того стоит… Если обосрешься на первом задании, то ребята тебя потом с говном съедят…» – тут же отговорил он себя.

Тем временем, он приблизился к следующим двум дверям. расположенным друг против друга. Немного помешкав, он решил начать обследование с левой. Повторив трюк с дверной ручкой и бесшумно открыв дверь, он обнаружил внутри помещение с диваном, креслами, стульями, микроволновой печью на тумбочке и шкафами с книгами и стаканами. В помещении никого не было.

«Ординаторская» – вспомнил он нужное название, несколько раз услышанное от врачей.

Помещение также не вызывало тревоги. За исключением того, что белый фарфоровый стакан с надписью «Лучшему Доктору» на столе был опрокинут. И белесая жидкость, вероятно – чай с молоком, разлилась по полу жирной неровной лужей.

И тут он услышал еще один звук. Странный неприятный скрип. Будто скрежет несмазанной деревянной двери. Который длился несколько секунд, поднявшись с низких нот на более высокие. А потом внезапно замолк, под конец отчетливо чавкнув…


Рация


Он медленно повернул голову в сторону коридора, в то время как звук еще несколько мгновений затихал гулким эхом, отражающимся от голых, выкрашенных в грязно‑зеленую краску стен. Его глаза прищурились, а губы оскалились в подобии улыбки, как всегда бывало с ним, когда он испытывал крайнюю степень напряжения.

Капля пота, собравшись из испарины на его лбу, сорвалась ниже, через висок к щеке, которую он смахнул нервным взмахом плеча. Рука, держащая автомат, слегка задрожала в треморе. И он, заметив это, усилием воли заставил ее успокоиться.

– Хрень собачья…, да пошло оно…, ‑ прошептал себе под нос он, обдумывая дальнейшие действия, и решив, что скроется в ординаторской. Чтобы оттуда все же связаться по рации с остальными постами. И сообщить, что в инфекционном отделении твориться неладное.

Этот жуткий неестественный звук пробрал его насквозь, растворив без остатка его пацанскую браваду. В одно мгновение вернув его в детство. В маленького, испуганного и беззащитного мальчика. Который долгими деревенскими вечерами его детства, когда солнце садилось и на степь опускалась ночь, превращая очертания знакомых предметов в пугающие призраки, сидел у матери на коленях. Пока та занималась шитьем. И слушал ее бесконечные истории. Умело рассказываемые. Смешивая народную мифологию и собственный вымысел. Про вампиров, вурдалаков, духов и чертей, населяющих ночь. Готовых выкрасть зазевавшегося ребенка.

Ему тогда было страшно. Но перестать слушать эти рассказы он был не в силах. Украдкой, с содроганием, он поглядывал в темные углы комнаты, не освещенные настольной лампой. Выше подтягивал под себя ноги, чтобы они не слишком свешивались вниз, в область, где свет сдавался под натиском темноты. И откуда могли показаться злобные морды описываемых матерью существ.

Повзрослев, он забыл те истории. Но все же запомнил, будто на подкорке своего подсознания, тот свой липкий детский страх перед мистическим и неизвестным. И поэтому никогда не любил смотреть фильмы ужасов, предпочитая комедии и боевики. И вообще не воспринимал даже малейшие намеки на паронормальное, отмахиваясь от подобного, как от глупых детских выдумок. Но на самом деле – просто боялся. Обвинял про себя мать, никогда, впрочем, не позволив себе высказать свои обвинения ей вслух, что та «украсила» его детство своими страшилками. Наградив его, крепкого бесстрашного парня, прошедшего сотни уличных драк и спаррингов на ринге, подобной «уязвимостью».

И вот сейчас, услышав тот ненормальный скрежет из пустоты больничного коридора, он снова ощутил тот своей детский страх. И вернулся в детство. На колени к матери. В темную комнату, скудно освещенную небольшой настольной лампой, оставляющую длинные тени, где испуганная фантазия размещала мифологических тварей, задумавших напасть на него.

Он снова с усилием прищурил глаза и оскалил губы в натянутой улыбке, пытаясь отогнать от себя наследие детских воспоминаний и сосредоточиться на работе.

Потом, открыв дверь ординаторской шире, он приготовился бесшумно протиснуться внутрь.

И тут, он внезапно услышал еще один звук. Будто кто‑то звал его. Сдавленным женским шепотом.

– Помогите…. Мы здесь!!! Помогите!!!

Он обернулся на звук и обнаружил, что дверь напротив была немного отворена и из образовавшейся щели показалось испуганное женское лицо.

– Пожалуйста, мы тут!!! Помогите!!! – шептала ему девушка, прятавшаяся за дверью.

Ее рот был искривлен в гримасе ужаса. Красная помада размазалась, оставив следы на подбородке. Глаза «потекшие» тушью, молили о помощи.

Он кивнул ей утвердительно. И осторожно, не издавая ни звука, пересек коридор и пробрался в помещение, где скрывалась девушка.

В помещении он обнаружил еще одну палату с десятком лежащих в коме «ковидных» стариков. Совершенно похожую на прежнюю, которую успел осмотреть ранее.

– О слава богу! Вы тут!!! – бросилась на него девушка, принявшись судорожно обнимать его, трясясь всем телом, истерично всхлипывая и захлебываясь в обрывках фраз.

– Успокойся. Успокойся. Что случилось? – близко поднеся губы к ее уху, шепотом спросил ее он.

– Он…, он…, врачи… туда пошли…, там… был…, тот…, пациент…, космонавт… и…, мы тут спрятались…, пожалуйста…, умоляю…, спасите нас…, ‑ сбивчиво прошептала она ему в ответ, показав дрожащей рукой в сторону, где, как он только заметил, находились еще две девушки‑медсестры. Спрятавшиеся под койками с лежащими поверх пациентами.

Увидев его, они торопливо выбрались из своих убежищ и также бросились к нему, каждая пытаясь рассказать ему о том что с ними произошло.

Смотря на них, он невольно отметил про себя, что среди них не оказалось Тани. Еще то, что все три медсестры, невзирая на меры безопасности, стянули с себя защитные маски, оставаясь в мешковатых «чумных» костюмах, которые были также расстегнуты и болтались свободными краями. Ну и еще, он не мог злорадно не ухмыльнуться над тем, что эти три молодые городские красотки совсем недавно даже не замечали его существования. А теперь бросались к нему на шею со слезами в мольбах о помощи.

– Стоп! По одному! Ты говори! – оборвал он их сумбурные, обрывистые рассказы, и показал взглядом на ту, которая встретила его в коридоре. И которая, как ему показалось, была чуть спокойнее остальных.

– Тот пациент! Ну космонавт… Он очнулся. Понимаете! Очнулся! И потом… О боже!!! Потом!!! – начала рассказывать девушка, крепко схватив его рукой за локоть, смотря ему прямо в глаза, снизу вверх, не мигая, мучительно кривя ярко накрашенными губами, – Таня! Бедная Таня! – и тут она всхлипнула, уронила голову и зарыдала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Тихо! Что ты орешь! – зашипел на нее он, освободив свой локоть из ее руки, и обратившись взглядом на вторую девушку.

– Да, Таня! Наша бедная Таня! И доктора! Что же происходит?!! – сбивчиво затараторила вторая, часто хлопая круглыми глазами и судорожным движением руки убирая назад прядь черных волос, время от времени падающую ей на лоб, – вы должны спасти нас! Вы обязаны! – жарко, с нажимом продолжала она, – вы спецназ! Вы тут для того, чтобы нас защищать. У вас оружие есть! Вы сможете его убить! И защитить нас! Вот и защите! Где вы вообще ходите?!! Тут нас всех уже почти перебили!!!

– Твою ж мать!!! Как перебили?!! Что у вас произошло?!! – раздраженно выпалил он, стараясь сдерживать голос в шепоте и обратившись взглядом к третьей медсестре, молодой девушке с детским лицом без малейшего намека на косметику, покрытым россыпью рыжих веснушек.

Та же, глубоко вдохнув, начала рассказывать.

– Мы все, врачи и медсестры отдыхали в ординаторской. Чай пили после смены. Татьяна, медсестра наша, ее очередь была, пошла совершать ночной обход больных. А мы остались с двумя врачами. Потом услышали, что кто‑то закричал. Подумали, что с Таней что‑то случилось. Может, упала или еще что… Мужчины – врачи побежали искать ее. И Дина, старшая сестра – за ними. А потом…, потом…, ‑ всхлипнула она и зажала рот рукой, стараясь остановить себя от рыданий.

– … потом слышим – грохот! Топот! – продолжила она, оторвав руку от рта, – Еще опять крик! Мы испугались и вышли в коридор, чтобы посмотреть что произошло. Подбежали к дальней палате. Там, где космонавт лежит. А там!!! Там!!! Танюша лежит на полу. И заведующий наш рядом. Оба кровью истекают. Горло и животы разодраны. Лежат!!! Мертвые!!! А там тот космонавт!!! Он стоит на четвереньках возле них. Словно зверь. Волк!!! Облезлый! Посеревший! Страшный! Морда жуткая. Скалится на нас. И звук такой издает… Вроде как скрипит зубами. Вы же слышали! Слышали этот звук!!! Да?!!

– Да слышал, – утвердительно кивнул он головой, пытаясь понять о чем говорит девушка.

– Мы выбежали из палаты и спрятались тут…, ‑ продолжила она. – Пытались сбежать через окна, но они все закрыты на замки из‑за мер безопасности. Да и третий этаж у нас… Вы же нас спасете? Спасете? Пожалуйста! Не оставляйте нас тут! Умоляю! У нас дома семьи ждут! Вы же спасете? Да? Да?!! Вызовите подкрепление! Вас же много. Я видела, вас целая грузовая машина приехала. Зовите всех. Зовите!!! – снова начала всхлипывать девушка, схватив его за воротник формы.

Он резким движением оттолкнул ее, бряцнув накинутым на плечо автоматом. Потом сорвал с пояса рацию, нажал на кнопку вызова связи и прислушался. Рация же не отозвалась ожидаемым треском радиоэфира. Он недоуменно уставился на аппарат и несколько раз встряхнул его, в надежде, что она включится и заработает. И тут он обнаружил, что кнопка включения рации был повернута в противоположную от нужной сторону. И рация была отключена.

Грязно выругавшись, прокляв свою неосторожность и неумелых производителей, которые сконструировали рацию таким образом, что рычажок включения аппарата мог легко отходить от нужного положения при случайном контакте с ремнем или одеждой, он дернул за него и вернул в нужную позицию.

Рация в ответ немедленно взорвалась искаженным помехами эфиром…


Существо


Радиоэфир, словно гром среди ясного неба, разорвал тишину отделения.

Он торопливо снизил громкость рации до минимума и прислушался к переговорам в эфире.

«… свободным постам…. Повторяю – свободным постам… Проверить второй этаж главного корпуса. Инфекционное отделение. Повторяю – второй этаж. Инфекционное отделение. И, черт его дери, найдите Ивана! Он там сдох что‑ли?!!» – послышался узнаваемый через помехи недовольный голос командира.

«… командир, что там?» – ответил один из постов.

«… да ерунда какая‑то. Просто сходите, ребята, кто рядом. Посмотрите что там у них происходит. Тут у меня врач и медсестра. Несут какую‑то нелепицу… Пациент, вроде напал на них. Еще двое остались на месте. Говорят, что погибли… Да бросьте… Не буду пересказывать… Просто идите и разберитесь… И Ивана отыщите! Я его, сучоныша, на гаувхахту за осталение поста оттправлю…»

«Слуш‑ш‑ш‑аюсь, командир…» – ответили ему. И по этому специфически четкому и затянутому произношению буквы «ша» в слове «слушаюсь» он немедленно узнал знакомого сослуживца, с которым он ехал бок о бок в машине на задание.

Закусив губу и зажмурившись, подготовившись к реакции командира на его появление в эфире, он нажал на кнопку и вышел на связь.

«Командир. Четвертый пост с инфекционного отделения докладывает…»

«Мать твою» Где тебя носит?!! – перебив его, прогремел рык командира.

«Я на месте. Были неполадки с рацией…»

«Потом с тобой разберемся. Докладывай – что у тебя!!!»

«Я – в отделении. Веду обход «красной» зоны отделения. Слышал крики и шум. Сейчас со мной трое гражданских. Медсестры. Говорят, что на врачей было совершено нападение. Говоря, что один из пациентов очнулся после комы. Медсестры сбежали и спрятались. Продолжаю обход…».

Эфир в ответ замолчал. Секунда проходила за секундой. И он подумал, что рация снова случайно отключилась. Когда он уже дернулся, чтобы проверить все нужные кнопки, то рация ожила и раздался голос командира.

«Объявляю боевую тревогу. Всем постам. Первый, второй и третий посты – заходите в инфекционку с улицы. Пятый, шестой, седьмой – с внутреннего коридора. Иван! Тебе – ждать подкрепления и не высовываться.».

«Слушаюсь» – ответил он и отключил связь с эфиром.

– Слава богу! О‑о‑о!!! Слава богу!!! Спасибо вам! Спасибо!!! Подкрепление… – запричитали девушки, снова накинувшись на него, повиснув на шее, спозлая вниз к его ногам, обнимая его за бедра.

И тут в тишине отделения снова послышался знакомый скрипучий звук.

«Так‑так‑таак‑таак‑таак‑тааак‑тааак‑тааааак‑тааааак‑та‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑к…» – заклокотало где‑то из глубины коридора, постепенно ускоряясь в темпе, и закончив безумное стаккато хлюпаньем и резким хлопком.

От услышанного звука, девушки, как одна, охнули и упали на пол, давясь в рыданиях и мелко трясясь всем телом.

– Ждать подкрепления и не высовываться? – повторил он приказ командира, – он меня за труса держит? За салагу? – пробормотал он себе под нос, отделавшись от девушек и подойди вплотную к закрытой двери, ведущей в коридор, за которой снова воцарилась тишина.

И тут он решил, что будет действовать. Что пойдет дальше, не ожидая подкрепления. Таким образом, может быть, он сможет искупить перед командиром свою оплошность, допущенную, когда он случайно позволил своей рации отключиться. И когда не успел отреагировать на первые сигналы о тревоге. Еще он вспомнил о Тане. Представляя в своем воображении, что находит ее в той палате. Без сознания. Спасает от некой опасности. А потом приводит ее в чувство, слегка хлопая по розовеющим щекам. Она просыпается. Осознает, что опасность миновала. И смотрит на него с благодарностью… И это будет началом их отношений…

К тому же, он был уверен, что ничего опасного там, в той крайней палате, не должно было быть. Никаких разорванных горл и животов. Никакого космонавта, превратившегося в облезлого волка. Никаких страшных сказок. Потому, что эти сказки давно закончились. В его далеком детстве. Ему было уже давно не пять лет и мать со своими россказнями уже не имела над ним власти. Вероятно, пациенту просто стало плохо, и он повел себя агрессивно, напугав персонал. А у него было его крепкое подготовленное тело, умеющее постоять за себя. И автомат, умеющий стрелять точно и в цель.

– Сидеть здесь и не высовываться! – прошептал он трем девушкам, поймав себя на мысли, что повторяет когда‑то услышанную шаблонную фразу из американского боевика.

Усмехнувшись этому обстоятельству, он осторожно открыл дверь и вышел в коридор.

На первый взгляд, ничего в коридоре с того момента, когда он скрылся за дверью палаты, где прятались три медсестры, не изменилось. Те же грязно‑зеленые стены, ярко освещенные люминесцентными лампами. Та же открытая дверь в крайнюю палату справа. Но все же, чего‑то не хватало.

И через мгновение до него дошло, что не хватало того темного предмета, который лежал возле открытой двери. На этот раз, пол возле двери был пуст…

Он, осторожно передвигая ногами, крепко сжимая автомат в правой руке, слегка согнув колени и пригнув спину, направился вперед по коридору по направлению к открытой двери, решив на этот раз не отвлекаться на обследование других помещений.

По мере того, как он подходил ближе, ему открывался более широкий ракурс обзора за пространством, скрывающимся за открытой настежь дверью. И теперь, он снова заметил тот небольшой темный предмет. На этот раз сместившийся чуть дальше.

Подойдя ближе, он понял, что тем темным предметом был черный резиновый сапог. Такие сапоги надевали члены медицинского персонала перед тем, как пройти в «красную» зону отделения.

И к его изумлению, этот сапог не просто лежал на полу неподвижно. А весьма заметно дергался.

Иван остановился. Прищурился. И пригляделся получше.

Сомнений для него не оставалось. Сапог отчетливо дергался. Вероятно его владелец, который лежал дальше за дверью, в пространстве, все еще скрытом от его глаз, по какой‑либо причине подергивал ногой, обутой в сапог.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вскинув автомат вперед, Иван подошел еще ближе. Стараясь не обращать внимания, на холодный пот, который собравшись из испарины на лбу, скатился через бровь и веко в его правый глаз. Обжигая слизистую. Заставив глаз заслезиться, мешая зрению и концентрации внимания.

Когда до двери оставалось не больше пятнадцати метров, ему, наконец, открылась вся картина.

За дверью лежало тело врача в медицинской экипировке. Иван узнал в нем заведующего отделением. Доброго, немного чудаковатого мужика, который относился к нему лучше всех в отделении, каждый раз, проходя через его пост, уделяя ему немного внимания, расспрашивая о службе, семье и других мелочах жизни.

И вот теперь он лежал там на полу. Навзничь. С мертвецки побледневшим лицом. С открытыми, уставившимися в потолок, ничего не видящими глазами в больших роговых очках, съехавших с нужного места и едва висевших на одной дужке. С пачкой сигарет, вывалившейся на пол из внутреннего кармана. Измазанный в алой крови, резко контрастирующей с белоснежным цветом врачебной экипировки.

В то время, как на его груди сидело голое, едва напоминающее человека, лишенное какой‑либо растительности на теле и голове, существо…


Битва


В ярком, беспристрастном, не оставляющем теней, свете люминесцентных ламп, он увидел то существо. Оно сидело к нему спиной. На груди бедняги доктора. Низко опустив голову вниз, которую Иван пока не мог разглядеть, за исключением облезлого затылка, который дергался вверх и вниз, заставляя тело доктора синхронно дергаться в ответ.

Он больше с изумлением, чем со страхом рассматривал то существо, настолько оно было не похожим ни на что, что он когда‑либо видел в своей жизни.

Спина чудовища, будто высохшая, потерявшая жировую прослойку, бугрилась и секлась мышцами, изредка, при движении рук, обнажая острые лопатки. Ноги и руки, такие же сухие и жилистые, дрожали от звериного возбуждения. Сероватая кожа, потерявшая растительность, была настолько тонкой, что просвечивала насквозь, обнажая плоть и аномально выделяющуюся лиловую сетку артерий.

Шли секунды. Одна за другой. Пока он стоял, словно вкопанный, все еще не осознающий смертельной опасности, нависшей над ним. Уставившись на зверя. Пытаясь определиться со своим положеним.

За считанные секунды в его голове пронесся вихрь обрывистых мыслей.

«Мать твою за ногу! Что это за хренотень?!! Человек?!! Животное?!! Если человек, то каким боком он так выглядит? Как такое возможно?!! Если животное, то какое?!! Собака? Волк? Обезьяна? Как оно могло тут, черт его дери, оказаться? Как могло пройти через мой пост?!! В защищенную по периметру больницу с гребаными протоколами безопасности? Получается – это пациент! Человек! Человек? Человек?!!!!! Выходит девки были правы?!! Получается, что эта хренотень – их знаменитый космонавт?!!»

От этой догадки он сморщился, словно от боли, скривив губы, ощущая как пол под его ногами начинает двигаться и съезжать в сторону, а пространство коридора удлиняться в перспективе и плыть, теряя твердую структуру.

«Ты что, чепушило, надумал сознание терять? Как молодая целочка перед брачной ночью? Возьми себя в руки. Давай! Давай!!! Не теряй голову! Решай, что делать! Решай, сука, что делать!!! Думай, мужик, думай!!! Бежать? Спрятаться вместе с девками в дальней палате, пока он меня не заметил? И ждать подкрепления? Или, черт его дери, дать этому уроду оторваться! Показать, что значит – спецназ? Автоматом в него пальнуть, чтобы мало не показалось?!!».

Не успел он принять свое решение, как рация, подвешенная на ремне, внезапно проснувшаяся разбуженным эфиром, приняла решение за него.

«… пятый подходит. Прием. Как обстановка..?» – раздалось из динамика. Едва громко. Но достаточно для того, чтобы зверь немедленно прекратил свои движения на груди доктора. Замер и одним резким поворотом головы обернулся в сторону парня.

Теперь Иван смог увидеть врага в лицо. И обомлел, ощутив, как кровь одним махом схлынула с его лица и прилила к животу, который принялся часто и гулко пульсировать, в такт биению растревоженного сердца.

Неестественно вытянутая и деформированная крысиная морда, почти ничем не напоминающая мужское человеческое лицо была обращена в его сторону. А желтые, будто светящиеся фосфором, глубоко посаженные глаза, смотрели прямо в его глаза. Словно пригвоздив его невидимым парализующим лучом. Безумным, лютым взглядом голодного зверя…

Некоторое время они смотрели друг на друга. Не шелохнувшись. Словно хищник и жертва. Застигнутые в момент, когда хищник, заметив жертву, осматривает ее, оценивая обоснованность своих усилий. Принимает решение напасть и мобилизует физические способности своего организма, чтобы совершить один единственный решающий бросок. Который сокрушит жертву и позволит хищнику вцепиться жертве точно в горло, обрекая ту на верную погибель.

При этом, Иван чувствовал себя не хищником. А жертвой…

Тем временем, существо двинулось первым.

Зверь, шумно втянув в рот стекающую вниз по подбородку кровь лежащей на полу жертвы, разинул пасть с двумя рядами аномально выступающих зубов, окаймленными спереди четырьмя длинными и острыми клыками. И издал звук. Знакомый Ивану скрипящий звук. Но на этот раз этот звук был похож на неудержимое и громкое икание.

«Ик… – иккк – иккк – иккк – иккк – иккк – иккккк – иииииииикккккккххххххх…» – раздалось по коридору.

При этом, существо, издавая очередной икающий звук, дергало и щелкало пастью, продолжая сверлить Ивана своими желтыми фосфорирующими глазами.

А потом, звук, издаваемый существом, сорвался в оглушительный свистящий вопль, будто режущий острыми стеклянными осколками по барабанным перепонкам.

«И‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑и‑кпппппкх!!!!!!» – донеслось под конец, резко хлюпнув и чавкнув.

Замолкнув и закрыв пасть, измазанную кровью, существо рывком спрыгнуло с груди доктора, одним махом оказавшись корпусом вперед в сторону Ивана. Приземлившись по звериному, на четыре точки. А потом, оно прижалось к полу, спружинив руки и ноги, готовясь к прыжку.

И тут для Ивана время словно остановилось. Замедлилось. Вытянулось. Настолько, что секунда, как ему казалось, тянулась в десятки раз дольше положенного. Словно в фантастических боевиках, в сценах боя главного героя со злодеем, в моменты смертельной опасности, когда хронометраж фильма замедляется, позволяя зрителю насладиться каждым отдельным кадром происходящего, а камера, кружась вокруг героев, отмечает все мельчайшие детали и нюансы битвы.

Повинуясь неконтролируемому разумом рефлексу, он вскинул автомат вверх, зажатый в правой руке. Потом точным движением пальцев на левой руке снял предохранитель.

И нажал на курок…

В ответ, пространство коридора разорвалось грохотом разрываемого в капсулах пороха и свистом вылетающих пуль. Под огненные вспышки, изрыгаемые дулом автомата.

Его ноги стояли крепко и надежно, словно древнегреческие статуи, подпирающие своды огромного античного здания.

Его рот был открыт, издавая рев, почти такой же нечеловеческий, какой издавало существо.

Использованные гильзы вылетали из магазина автомата. И со звоном падали на пол, перед этим несколько раз отскочив и перевернувшись в воздухе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Зверь же, прыгнув на парня, был на половине пути свержен вылетающими из автомата пулями. Которые с почти слышимым хрустом вонзались в корпус, разрывая сероватую полупрозрачную кожу, выплескивая фонтаны лиловой жидкости, которая разбрызгивалась по стенам и по полу коридора, а также по лицу и одежде парня.

Зверь всей тяжестью своего тела рухнул перед Иваном, сокрушенный огнем его оружия.

И снова наступила тишина, нарушаемая лишь звенящим эхом отгремевших выстрелов.

И в воздухе едко пахло пороховой гарью…

Иван тяжело дышал, смотря на распростертое перед его ногами мерзкое тело зверя. Измазанное алой кровью доктора. И собственной кровью существа – ярко лилового оттенка.

Потом он, поддавшись безрассудной мальчишечьей браваде, замахнулся правой ногой, чтобы пнуть зверя. И смачно, с гулким звуком, ударил существо жестким носком ботинка в серую плоть между головой и плечами.

Зверь же, еще долю секунды лежащий неподвижно, подав парню надежду, что его враг побежден, вдруг дернулся. В один миг подпрыгнул на конечности. И вонзил свои зубы парню в правое бедро.

Следующее, что помнил Иван была острая боль, которая пронзила его ногу. И топот шагов позади него, когда по коридору в его сторону бежали его сослуживцы с подкреплением.

Зверь, разжавший челюсти, выпустил его кровоточащее бедро. Потом он одним прыжком оказался в дальнем конце коридора. Проломил закрытую дверь, ведущую в другие отделения больницы. И скрылся в образовавшемся проеме, откуда донеслись крики людей и короткие очереди автоматов.

Последнее, что он случайно, на короткий момент увидел через открытую дверь палаты, перед тем, как отключиться, когда его взяли за руки и ноги и потащили к выходу, было лежащее на полу женское тело. Тело Тани… Его Тани… Ее руки и ноги были раскинуты по сторонам. Месиво из растерзанной плоти оставалось от того, что прежде было ее грудью и животом.

А ее бледное безжизненное лицо с открытыми стеклянными глазами, было все еще прекрасным…


Часы


Старые советские наручные часы лежат на полу. В запыленной щели под все еще работающим аппаратом искусственной вентиляции легких, который размеренно мигает разноцветными огоньками и щелкает. У одной из коек в больничной палате. Среди десятка других таких же коек, рядами выстроенных вдоль стен палаты и ровно по центру. И возле еще одной койки, опрокинутой вместе с оборудованием, устроенной возле правой стены, под измазанным красными пятнами колпаком сорванного с петель целлофана.

Часы размеренно и равнодушно тикают невесомыми стрелками, отмеряя секунды, минуты и часы. И показывают начало шестого вечера. Крохотные окошка с зеленоватой подложкой отмечают дату: 29.06.2020.

Металлические бока часов слегка поблескивают, отражая солнечный свет самого зачина летнего вечера, падающий в палату сквозь широкие запыленные окна. Стекло на часах в одном месте слегка треснуло, но старательно заполировано. Также и правый бок, скол которого затерт и обработан. По‑видимому эти часы достались своему хозяину давно. И он очень любил их. Бережно ухаживал, продолжая пользоваться, несмотря на то, что они давно состарились и вышли из моды.

Если бы солнечный свет попал на обратную сторону часов, то на крышке можно было бы увидеть затейливо выгравированную надпись:

«1985 г. Любимому сыну на окончание медфака».

А часы все шли. Невозмутимо и безразлично отмеривая текущее в бесконечность время. И не было в живых ни того отца, который в далеком 1985 году потратил половину дня, отпросившись с работы, добравшись до знакомого часового мастера, чтобы успеть к вечеру домой вместе с подарком для любимого сына. Который успешно, с красным дипломом, закончил кардиологическое отделение крупного и уважаемого медицинского института. Также уже не было в живых и сына. И часовых дел мастера, который искусно наваял гравировку. И многих других людей, лица которых отражались в стеклышке часов за долгие тридцать пять лет их ношения. Часы лежали, старые и потрепанные, но все еще целые и невредимые, готовые работать еще очень много лет. А людей уже не было…

Часы были с первого взгляда – механические. Но на поверку – электронные, движимые зарядом крохотной батарейки, встроенной в корпус. В противном случае они бы остановились, где‑то через сутки, после того, как сорвались с запястья высокого худощавого врача – заведующего отделением, когда на него напало жаждущее плоти существо. Напало в том месте, где сейчас красовалось огромное, темно‑бурое пятно засохшей крови, тянущееся разводами в сторону прохода через дверь дальше в коридор. Чтобы там размазаться еще одним бурым пятном, побольше, формой напоминающей Африку.

Часы продолжали безучастно тикать. В то время, как совсем рядом послышался женский визг, взрорвший тишину, словно разбитая вдребезги о каменный пол хрустальная ваза. Потом грохот открываемой с размаху двери, с треском ударившуюся об стену. Шум пары быстро бегущих ног по коридору, следом за которым донесся частый мягкий топот, будто от бега своры диких собак. Стаккато мчащихся по кафельному полу ног и лап пронесся мимо открытой в коридор двери и унесся дальше, немного затихнув. А потом, через некоторое время, топот резко прервался шумом падающего тела. И воздух больницы огласился еще одним криком. Отчаянным, полным боли воплем. Постепенно угасающим. И, наконец, затухшим совсем.

Далее, по пустым, отдающим эхом коридорам больницы, донеслось скрипучее и ускоряющееся «так – так – таак – таак – таак – тааак – тааак – тааааак – тааааак – та – а ‑ а – а ‑ а – а ‑ а – к…!!!» – по началу исполняемое одной глоткой. А после – второй. И – третей. И – четвертой. И – пятой. Разрывая воздух омерзительной какофонией диссонирующих друг с другом звуков от которых дребезжали стекла на окнах.

Скрип продолжался некоторое время. А потом смолк, сменившись звуками звериной возни, а потом треском разрываемой в клочья ткани и плоти. Казалось, что прошла вечность, пока эти звуки не утихли, и частый топот лап не удалился дальше по коридору. Пока совсем не пропал.

На короткое время в палату вернулась тишина. И в этой тишине снова стал слышен размеренный ход стрелок старых наручных часов.

Когда минутная стрелка перевалила через шестерку, отмеривая начало второй половины шестого часа вечера, то за окном палаты, выходящим на главную улицу, послышался приближающийся рев автомобильного двигателя. Шум быстро приближался, свидетельствуя о том, что автомобиль двигался на очень большой скорости. Потом, с улицы донесся истеричный визг тормозов и протяжный стон колесных покрышек. И грохот сминаемого в сильном ударе металла. На некоторое время звуки умолкли. Но после послышится хруст открываемой автомобильной двери. Резкие мужские выкрики. Глухие удары. А потом три громких, отдающих эхом, ружейных выстрела. И еще отдаленный, чуть различимый женский плач, прерываемый едва слышимым мужским окриком.

Минутная стрелка часов совершила еще один полный оборот вокруг своей оси, подтолкнув часовую стрелку на одно деление дальше по циферблату, когда до палаты донесся еще один шум. Вроде низкого утробного гула, который с течением времени нарастал все сильнее и сильнее. Пока не превратился в оглушительный рев, заставив все плохо закрепленные поверхности и предметы палаты: окна, стекла, подоконники, тумбочки, стаканы и тарелки на них, затрястись в испуганном треморе. Словно стая травоядных доисторических животных, застигнутых врасплох надвигающимся на них, словно лавина, стадом хищных тиранозавров.

Грохот прокатился над больницей, едва не сорвав со здания крышу. И в чистом синем небе, совсем близко от земли, показался огромный пассажирский самолет, поблескивающий в вечернем солнце серебряными крыльями. Он, неестественно накренившись носом и одним крылом вниз, летел к земле чистой геометрической линией, будто начерченной карандашом и линейкой умелой рукой опытного архитектора.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пролетев в своем пике около километра вдаль от корпусов больницы, в сторону лабиринта жилых многоэтажек, он, низко ухнув и колыхнув воздух в радиусе многих километров вокруг, с неимоверным грохотом рухнул на один из домов. И немедленно взорвался, подняв в воздух грибообразное огненное марево.

В это же время, словно разбуженная грохотом упавшего самолета, высохшая рука в лиловых венах под прозрачной сероватой кожей одного из лежащих на койках пациентов, дернулась. Тонкие запавшие губы оскалились, обнажая отросшие во рту клыки. Грудь в спазматическом порыве вздернулась вверх, сбрасывая на пол выпавшие с головы клочки седых волос. А потом оно открыло глаза, светящиеся изнутри фосфорирующим желтым сиянием.

Сорвав лапой с лица маску и сплетение проводов, оно, щелкая челюстями и издавая чуть слышный скрипящий «так‑так‑так», приподнялось на кровати и одним сильным и резким движением ссохшейся лапы сдернуло с себя больничную распашонку, испачканную рвотой и калом. А потом, играя просвечивающими через кожу мышцами, оно по‑звериному ловко прыгнуло на четыре точки с кровати на пол.

И тут же, рядом на койках, зашевелились и другие…


Ковчег


29 июня 2020 года. Вечер.

И это снова происходит!

дежа‑вю!

Дежа‑вю – с большой буквы!!

ДЕЖА‑ВЮ – со всеми большими буквами!!!

С небольшими отличиями, если сравнить с моим пророческим сном годичной давности, записанном на скомканном клочке бумаги.

Первое отличие – новостной репортаж я смотрю не на телевизоре. А с экрана компьютера.

Второе отличие – мои дочурки успели за год подрасти. Им уже не три и пять, а четыре и шесть.

И третье, самое серьезное отличие – в моем предсказании не было никакого COVID‑19. Впрочем, если подумать, по сути это ничего не поменяло. А напротив, «ковид» объяснил многие неясности и выявил недостающие детали.

В остальном – все также.

Декорации расставлены.

Свет наведен.

Актеры – готовы.

Будто нет у нас никакой собственной воли. А мы лишь безвольные марионетки, которыми забавляются некие могущественные силы, дергающие за ниточки и заставляющие нас крутиться по сцене им на потеху.

Как и в моем сне, я лежу на диване.

На широком красном ковре, расстеленном на полу, девочки играют в куклы.

А супруга на кухне готовит ужин.

Компьютер лежит на моих коленях. Он включен и настроен на «онлайн» выпуск вечерних новостей.

На экране – студия. В центре кадра – девушка. Ведущая. Она выглядит немного растрепанной и не такой идеально прилизанной, как обычно. Как, прочем, и сама студия, которая кажется поспешно покинутой и заброшенной. Телевизионные панели позади нее отключены. Неоновая подсветка широкого изогнутого стола нервно моргает и гаснет.

На лице девушки‑ маска. По ее глазам я вижу, что она испугана.

Она начинает говорить и ее голос дрожит и срывается.

– Наш канал уполномочен сообщить, что по решению правительства в стране вводится чрезвычайное положение и круглосуточный комендантский час. Всем гражданам следует сохранять спокойствие, оставаться в домах и ждать прибытия помощи. Эпидемия находится под контролем служб чрезвычайного реагирования и гражданам предписывается…, ‑ девушка запинается, берет в руки лист бумаги, с которого читает текст, комкает и бросает его в сторону.

– Какой же бред!!! – выкрикивает она, – я не буду читать это, – она смотрит куда‑то за камеру.

– Уважаемые сограждане! Все кто меня слушает и смотрит! – продолжает она после паузы, – как вы сами знаете, с начала 2020 года мир страдает от захлестнувшей его пандемии вируса Covid‑19. А к весне, на Землю, вместе с космонавтами, завершившими миссию на международную космическую станцию, был занесен еще один вирус. Ранее незнакомый науке. Который, как считают эксперты, мутировал с Covid‑19 и превратился совершенно новый «супер‑вирус», последствия заражения которым являются катастрофическими для человека!

– Я не буду тешить вас надеждами. Просто скажу – спасайтесь сами! Никто нам не поможет! Правительство капитулировало и разбежалось. Никто не предпринимает никаких мер по борьбе с пандемией. Теперь каждый сам за себя. Все что ясно на данный момент, так это то, что новый вирус передается воздушно‑капельным путем, а также через кровь.

– Я напомню: первые симптомы заболевания похожи на обычную простуду. Кашель, температура, потливость. Приблизительно через две недели после инфицирования указанные симптомы полностью прекращаются и появляются другие. Ярко выраженное раздражение кожи, диарея и рвота. Также инфицированные лишаются всего волосяного покрова. Их кожа приобретает белесый, даже прозрачный вид. Они бредят, перестают реагировать на внешние раздражители. И в итоге впадают в кому.

– Приблизительно через две недели после попадания в кому, зараженные приходят в себя. После пробуждения инфицированные теряют какую‑либо человеческую идентификацию, становятся крайне агрессивны и опасны для окружающих. Передвигаются они четвереньках. При этом, они обладают невероятной силой и быстротой в движениях.

– Если кто‑то из ваших близких заражен, то вам следует немедленно прекратить любые с ними контракты, тем более на последней стадии инфицирования… Это может звучать жестоко, но для того чтобы выжить, вам возможно придется избавиться от инфицированных…

– В любом случае оставайтесь дома и никого не впускайте. Запасайтесь пропитанием и водой. И да поможет нам бог…

Выпуск прекращается.

Девочки вопросительно поднимают на меня головы.

Супруга также поворачивается ко мне. Ее руки повисают в воздухе. С мокрых овощей, зажатых в ее пальцах, капает вода. Мы встречаемся с ней взглядами. Ее лицо искажено гримасой ужаса и отчаяния. Она вот‑вот заплачет.

В квартире тихо.

Так тихо, что я слышу, как капли воды срываются с помидоров и тяжело падают на пол.

Я жду, что произойдет дальше…

Жду…

Жду…

Жду…

Своей кожей я ощущаю ход каждой пройденной секунды.

И дожидаюсь…

Откуда‑то снизу за окном, тишину, словно хрустальный бокал, разбивает истеричный женский визг и скрипящий вопль, вибрация от которого неприятным эхом отдается в моих ушах.

На этот раз я точно знаю, что мне делать.

Я – готов!

Не спеша отложив в сторону компьютер, я встаю с дивана. Прохожу в прихожую. Выхожу на небольшую площадку перед двумя моими квартирами.

И на все три крепких замка запираю огромную железную дверь…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


Белый внедорожник


На этот раз никто из нас не удивлен. Не озадачен. Не застигнут врасплох.

Супруга молча бросает готовку, подбегает к детям, хватает их за руки и оттаскивает в ванную комнату. Я слышу, как она просит детей сидеть тихо и ни в коем случае не выходить из укрытия. Дети возмущаются и протестуют. Но замолкают, получив в руки по смартфону.

Потом она плотно закрывает дверь ванной комнаты и подходит ко мне.

Мы стоим, чуть облокотившись вперед животами о кухонную столешницу, обустроенную перед открытым настежь окном, открывающим вид на ночной город. Из окна редкими порывами в квартиру залетает едва прохладный после жаркого дня ветер. Он стремительным, нервным сквозняком бьет нам по лицам. А потом, делая по пути поворот налево, вылетает обратно на улицу через открытое окно в спальне.

В отличии от вида из кухонного окна, который я помню из своего пророческого сна, городской пейзаж развернувшийся сейчас перед моими глазами за год с лишним успел значительно измениться. Большинство строек было завершено. На обширных пустырях выросли новые жилые кварталы. Сияющие электрическими огнями квартир и эффектным фасадным освещением. С шеренгами уличных фонарей, обустроенных вдоль новых дорог. С броско оформленными неоновыми вывесками продуктовых магазинов. А прямо перед нашим домом, там, где год назад в желтой земле уродливой дырой зиял огромный котлован с только начинающими подниматься вверх бетонными структурами и неряшливой кляксой лагеря строителей, сейчас сверкал новизной только построенный, но еще не введенный в эксплуатацию спортивный комплекс.

Но несмотря на разительные перемены ландшафта, небольшая дорога, окаймляющая наш жилой комплекс с северной стороны, и превращенная жителями в стихийную автомобильную парковку, находится на своем месте. Именно та дорога, где, если верить моего пророчеству, с минуты на минуту должен появиться большой белый внедорожник…

Мы ждем. Стоим, взявшись за руки. Будто Адам и Ева, впервые осматривающие просторы райского сада. В ожидании того момента, когда священная длань ударит в гонг и старый мир тут же прекратит существовать. Дав место новому миру. Нашему новому миру.

Рука жены немного подрагивает и изредка сжимает мою. Через кожу пальцев я ощущаю электрические разряды ее волнения, которые передаются и ко мне. Даже кажется, что мы дышим в унисон. Что сердца наши бьются в такт. И мысли в голове одни на двоих. Словно сплетенье наших рук превратило нас в сиамских близнецов, у которых только конечности свои, а все остальное – общее.

Мы волнуемся. Переживаем. Но не боимся. По крайней мере сейчас. Напротив, даже с вызовом смотрим в будущее, будто солдаты, утомившиеся и заскучавшие в учебных тренировках, и спешащие теперь попасть на первый настоящий бой.

И тут, как в хорошо разыгранном спектакле, на сцене появляется большой белый внедорожник. Он впрыгивает в зону нашего обзора с левой стороны. И едет на большой скорости вправо. Намного быстрее, чем позволяют правила передвижения по внутрирайонным дорогам. С включенными фарами, высвечивающими из темноты блестящие корпуса припаркованных автомобилей и вереницу выставленных у края мусорных баков. Подняв в воздух пару пустых пластиковых пакетов, которые в причудливом танце продолжают плясать в ветренном воздухе, улетая прочь, в сторону нового спортивного комплекса.

Мы замечаем на лобовом стекле внедорожника большое сероватое тело. Очертаниями похожее на полностью обнаженного человека.

‑ Привет…, старый знакомый. Вот мы и встретились…, ‑ говорю я, заслужив удивленный и неодобрительный взгляд супруги.

Ей этого не понять. Она не была там, в моем кошмаре, который повторялся сейчас с исключительной и педантичной точностью. Она не видела того, что видел я. И не вступала с тем серым существом в неравный бой. Который я тогда проиграл…

Существо в яростных конвульсиях бьется об лобовое стекло, пытаясь прорваться внутрь салона. Автомобиль же продолжает движение. И проехав еще несколько метров, он на полном ходу врезается в припаркованный седан, отбросив существо на асфальт. Седан по инерции стукается о корпус соседнего автомобиля и обе машины взвизгивают сработавшими сигнализациями.

Потом водительская дверь внедорожника открывается и из него выходит женщина. Ее походка шатается. Она, зажав рот рукой, подходит ближе к лежащему на асфальте существу. И отскакивает обратно. Качает головой из стороны в сторону. Пятится к машине. В то время, как существо, распластанное на асфальте, поднимает безволосую голову, рывком встает на нижние конечности и издает знакомый скрипящий вопль. Женщина тем временем успевает скрыться в салоне автомобиля и захлопнуть за собой дверь. За секунду до того, как существо снова, яростно накидывается на лобовое стекло ее внедорожника.

Мы продолжаем смотреть вниз за разыгравшейся драмой. Не пытаясь вмешаться. Понимая, что мы ничем не можем помочь. Ожидая момента, когда наши герои должны будут выйти на сцену.

Лобовое стекло сдается под натиском существа. Оно вдребезги разбивается и со звоном рассыпается на мелкие кусочки. Существо одним рывком прорывается внутрь салона автомобиля. Машина раскачивается. Ночь раздирает безумный агонизирующий женский крик, сливающийся по тональности с ревом автомобильных сигнализаций.

На этот раз я не реагирую. Теперь я знаю, что кричать бесполезно. А продолжаю ждать, гадая что будет дальше. Обратит ли то существо на нас внимание? Или на этот раз мы останемся для него незамеченными, позволив предсказанному течению событий оборваться и пойти новым руслом?

Женский крик прерывается. На самой высокой ноте. Словно стебелек, скошенный лезвием острой косы. Внедорожник же продолжает дерганно раскачиваться, позволяя моему разгоряченному воображению только представлять то, что происходит в его салоне.

Мы ждем… Мы готовы…

Через некоторое время внедорожник перестает раскачиваться. И существо снова нам показывается, выпрыгнув из салона на капот через образовавшуюся дыру в лобовом стекле. Потом существо одним ловким пружинистым движением взрослой сильной гориллы спрыгивает на асфальт и замирает без движения. И принимается осматриваться по сторонам. И я уверен, несмотря на приличное растояние между нами, что оно, словно охотничья собака, обнюхивает воздух, чтобы попытаться найти нас. Да. Именно нас!!!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И тогда, когда я уж было решил, что опасность нас миновала, существо вдруг повернуло голову вверх. В нашу сторону. И я впервые наяву встретился с ним взглядом…


Первая кровь


Злобная звериная морда, перепачканная кровью жертвы, скалится. Пара желтых глаз светятся в темноте двумя яркими фосфорирующими точками. От этого взгляда у меня в животе неприятно тянет и ноет.

«Но почему?» – спрашиваю себя я, – «Мы – сидим тихо. Я не кричу и не привлекаю внимание. Почему оно посмотрело именно в мою сторону? Вокруг светятся сотни окон, в которых, вероятно, на шум показались и другие жильцы. Но посмотрел он именно в сторону нашего окна на двенадцатом этаже. Никуда более. Словно знал, куда смотреть и кого искать…».

Не найдя ответа на эти вопросы, я принялся в мыслях проводить своеобразную инвентаризацию мер нашей защиты от нападения существа. На этот раз, в отличии от моего сна, я почти на все пункты отвечаю удовлетворительно.

«Закрыта ли входная дверь?» – «Да».

«Прочная ли она?» – «Да».

«Закрыты ли окна?». «Черт! Нет!»

Я прошу жену помочь и она бросается по комнатам, откуда я слышу, как с громкими хлопками захлопываются окна. Я протягиваю руку к открытому окну кухни и крепко закрываю на поворачивающийся замок и его.

И самое главное:

«Оружие?» – «Есть».

Открыв нижний кухонный шкаф под раковиной, я достаю приготовленное заранее охотничье ружье. Оно заряжено двумя патронами. Еще двадцать ждут своей очереди в коробке, которую я также достаю из шкафа и ставлю перед собой.

Потом, также, как и в своем сне, я забираюсь ногами на столешницу, чтобы увеличить обзор и взглянуть вниз. И мрачно ухмыляюсь тому, что вижу. Существо на четвереньках подбегает к отвесной торцовой стене нашего дома, откуда смотрит наше кухонное окно. Одним ловким сильным прыжком оно цепляется, словно орангутанг, за торчащий «прыщ» блока кондиционера возле окна второго этажа. Потом подтягивается вверх. Встает лапами на коробку. И прыгает еще выше, цепляясь за карниз третьего этажа. Опять подтягивается. Встает лапами на карниз. И допрыгивает еще на один уровень выше.

«Что тебе от нас нужно, тварь?!!» – шепчу я себе под нос, наблюдая за ловкими движениями монстра.

Вспомнив хронологию событий сна, я отвожу взгляд от лезущего вверх существа на пространство за мусорными контейнерами перед корпусом спортивного комплекса. Все верно. Словно – по нотам. Я замечаю, что со стороны близлежащих с севера блоков нового жилого комплекса к нашему дому стремительно приближаются несколько серых пятен, отчетливо различимых в свете вышедшей из‑за туч луны.

За считанные мгновения они пересекают пустырь, раскинувшийся перед спортивным комплексом. И я уже могу разглядеть их в деталях. Их пятеро. У них такие же, как у первого, обнаженные и безволосые фигуры. Они бегут по земле на четырех лапах, словно дикие звери. Легко перепрыгивают через мусорные контейнеры. На мгновение останавливаются, поворачивают морды в сторону стоящих неподалеку трех разбитых автомобилей. Отворачиваются. И издают короткие скрипящие звуки, похожие на жалобное собачье скуление.

Услышав их позывы, существо, которое приближалось к нашему окну и находилось уже на уровне пятого или шестого этажа, останавливается, закрепившись на одной из коробок кондиционеров. Оборачивается к сородичам. Вытягивает морду и скрипуче завывает в ответ.

Как один, те синхронно поднимают морды вверх, замечая первого. А потом в три‑четыре прыжка также оказываются возле стены моего дома и начинают восхождение следом.

– Что там?!! Что?!! Он там?!! Он нас достанет?!! Да?!! – взволнованно спрашивает супруга. На этот раз я не отмечаю в ее голосе нотки паники. Только хорошо контролируемую тревогу человека, готового вступить в бой.

– Они лезут, – коротко отвечаю я.

– Что мне делать?

– Ничего. Будь с детьми.

– Дай мне второе ружье! – говорит мне она. И я чувствую непривычную сталь в ее голосе.

Я некоторое время обдумываю ее предложение. Насколько безопасно дать неподготовленному человеку ружье. Хотя и я сам далеко от супруги с подготовкой не ушел. Все моя боевая тренировка заключалась в изучении инструкций по эксплуатации к карабинам и просмотру нескольких роликов на Youtube. Это все. Я даже ни разу не попробовал выстрелить из ружей. И теперь лишь надеялся, что теоретические познания будут достаточны, чтобы в нужный момент воспользоваться оружием по назначению.

– Держи. Осторожно. Ружье снято с предохранителя. Левую руку держи снизу на цевье. Правую руку – на шейке приклада. Указательный палец – мягко на курке. Приклад расположи на плече. Держи дуло прямо в окно, – даю я ей те инструкции, которые знаю, жалея о том, что не позаботился об инструктаже заранее, – если увидишь его – тут же стреляй…

Покончив с одним из самых коротких курсов обучения по стрельбе из охотничьего оружия за всю историю стрелкового дела, я бросаюсь в сторону коридора, за считанные секунды добираюсь до второй квартиры, где в дальнем углу, за завалами одежды и припасов, расположен сейф со вторым ружьем. Лихорадочно набираю код на железной двери, распахиваю сейф и выуживаю на свет второе ружье. Потом бросаюсь назад, боясь не успеть к тому моменту, как звери начнут штурм квартиры.

К счастью – успеваю. К тому моменту, когда я встаю бок о бок с супругой, со вторым оружием наперевес, зверь успевает добраться лишь до уровня восьмого или девятого этажа. В то время, как оставшиеся находились еще ниже.

Мы стоим, будто две мраморные древнегреческие статуи богов войны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В ожидании.

Напряженные.

Наготове.

Секунда проходит за секундой. Окно остается нетронутым. Тишина. Абсолютная тишина! Только оглушительно громко капает вода из под крана. Словно весь мир занял свои места в грандиозном колизее. Замер в предвкушении. И смотрит на нас, ожидая зрелищной битвы.

И тут я слышу шум. И замечаю серу лапу, цепляющуюся за край окна. Мерзкое животное подтягивается снизу и устраивается на внешнем карнизе. Теперь я могу впервые наяву вблизи рассмотреть его. Существо внешне похоже на человека. Голова, туловище, пара рук и ног. Но, несмотря на такое сходство, человеком оно уже не было. У него почти прозрачная серая кожа, через которую просвечивают мышцы и кости. Оголенный череп в синих разводах вен. Оскаленная крысиная морда. Искривленный, вымазанный кровью рот. И жуткие желтые глаза, источающие лютую ненависть.

«Какой же ты урод!» – с ненавистью думаю я, крепко сжимая ружье.

Зверь, словно читая мои мысли, злобно смотрит на меня и часто дышит. На этот раз, кроме слоя тонкого прозрачного стекла, нас разделяют крепкие прутья решеток. Чудовище не двигается и продолжает сверлить меня взглядом. Поднимает морду вверх и завывает скрипящим воем, на который отзываются другие.

– Стрелять? – сдавленно спрашивает супруга, уверенно держа дуло ружья прямо в сторону зверя.

– Подожди. Я сам, – отвечаю я ей, не решаясь пальнуть, и выбирая нужный для этого момент.

Тем временем, существо с размаху ударяет головой в окно. И, застряв ею между прутьями решеток, взвывает от неожиданности и боли.

– Что?!! Не ожидал такого, сука?!! – злорадно выкрикиваю ему я, начиная сгибать палец на курке. И в самый последний момент останавливаюсь, подумав о том, что пуля, выпущенная из ружья, возможно не достигнет цели. Или срикошетит, если на пути окажется стекло закрытого окна. Об этом я не подумал. Как не подумал я о том, что если стекла окна будут разбиты, то я не смогу их после заменить.

– Что ты делаешь? – удивленно спрашивает супруга, наблюдая как я подхожу вплотную к окну, где на той стороне существо тщетно продолжает пытаться просунуть голову между прутьев.

– Надо открыть окно. Я не смогу починить стекла…, ‑ коротко объясняю ей я.

– Пожалуйста, осторожно…, ‑ отвечает она, немедленно ухватив суть, и не задав больше вопросов.

Наши со зверем лица – в десятках сантиметрах друг от друга. Перепачканное кровью морда зверя шипит и хрипит, клыки щелкают, ноздри раздуваются, а глаза неотступно следят за каждым моим движением. Мощными лапами оно дергает за решетки. Они звенят и стонут от его ударов, но остаются невредимыми.

Я же рывком открываю настежь окно и без дальнейших раздумий, поднеся дуло ружья почти в упор к груди зверя, нажимаю на спусковой крючок.

Яркое пламя вылетает из дула и в квартире раздается оглушительный выстрел.

Зверь открывает пасть, будто удивившись неожиданным поворотом событий. Разрывающий удар пули приходится прямиком в середину его груди, отбросив назад. Он, беспомощно размахивая руками, срывается и падает вниз.

Услышав шум из другой комнаты, я перезаряжаю ружье, кладу еще три патрона из коробки в карман, и направляюсь в детскую, где обустроена широкая застекленная лоджия, также защищенная крепкими прутьями решеток.

И вовремя.

Словно гроздья винограда, на решетках лоджии повисают еще трое зверей, злобно сверкающие желтыми зрачками и щелкающие клыками.

Я разбираюсь с ними также быстро и хладнокровно, как и с первым. Открываю окна и шмаляю в упор, сбрасывая монстров вниз. И еще с двумя, нацелившимися на окно нашей спальни.

За считанные минуты все было кончено.

Я сажусь на пол посреди гостиной, уставившись невидящим взглядом в стену, все еще сжимая в руках ружье, щурясь от пороховой гари и ожидая, когда затихнет звон в ушах.

Жена садится рядом, положив свое ружье на пол. Обнимает меня. И целует в щеку…

А я улыбаюсь, чувствуя ребяческую гордость за себя. Что словно первобытный неандерталец на заре времен, смог защитить свою семью от нападения хищников. Что не смотря на то, что являлся «асфальтовым» горожанином, справился с задачей. И что мой наивный, казалось бы обреченный на провал план, начинает работать…


Как быстро!!!


В ту ночь мы не спали. Взбудораженные происходящим, мы сидели за обеденным столом перед компьютером. И будто одержимые, один за одним смотрели прямые эфиры. Читали сводки новостей. Листали отчаянные посты в социальных сетях. Наблюдали, как мир рушился на наших глазах, пожираемый пандемией нового вируса, который стремительно, словно раковая язва, расползался по городам и странам, уже ослабленным эпидемией коронавируса.

Правительство Казахстана первое время пыталось сохранять контроль в стране. Во всех регионах и городах был установлен режим чрезвычайной ситуации, комендантский час, введены войска для отстрела «обратившихся». Но их количество стремительно увеличивалось и очень скоро, как казалось, превысило количество здоровых. И к утру 30 июня правительство Казахстана капитулировало и разбежалось, оставив своих граждан на растерзание банд мародеров и все разрастающейся армии «обращенных».

Похожая ситуация развивалась в нескольких штатах США и в западных районах Китая, где находились еще два крупных очага распространения нового вируса. Их власти, наученные опытом борьбы с коронавирусом, первое время, как казалось, эффективно справлялись с задачами, вводили жесткие карантины, выжигали целые городские районы, безжалостно истребляли обращенных и изолировали контактных, чтобы остановить заразу. Но последние новости из этих стран свидетельствовали, что и там обстановка быстро ухудшалась.

Другие страны пытались полностью закрываться, чтобы не допустить инфекцию на свои территории. Но несмотря на усилия, она все равно проникала, и новые очаги заразы появлялись все в новых точках на мировой карте.

Я несколько раз подолгу разговаривал по видеозвонку с матерью. Показывал детей. Старался поддержать ее. С трудом сдерживался, чтобы не разрыдаться от отчаяния. Ведь она осталась в другом городе одна. Я не успел ее вывести к нам до того, как снова перестали летать самолеты. И я понимал, что ей самой будет почти невозможно выжить одной в охваченном хаосом городе. Но я успокаивал себя тем, что до того, как началась заварушка, я успел заказать для нее доставку приличного запаса еды, воды и медикаментов, которого должно было хватить на месяцев шесть полной изоляции. А потом я бы что нибудь придумал…

Она вторую неделю болела двусторонней пневмонией. Но судя по развитию симптомов, к счастью, шла на поправку, не заразившись поверх коронавируса новой заразой. И я уговорил ее немедленно, во время нашего звонка, чтобы я видел своими глазами, наглухо забаррикадировать дверь и плотно зашторить окна. И ни в коем случае не выходить больше на улицу. Даже если ее будут просить о помощи родственники или соседи. Она слушала меня, улыбалась, кивала головой и просила за нее не волноваться, призывая лучше побеспокоится о детях, чем о ней.

В начале второго часа дня, во время нашего очередного видеозвонка с матерью, связь на смартфоне вдруг оборвалась. Я посмотрел на значок антенн сотовой сети и обнаружил, что покрытие пропало. Значки антенн некоторое время двигались вниз и вверх, показывая попытки аппарата вернуться в «онлайн» режим, а потом сдались, сменившись обреченной надписью «нет связи».

Еще я заметил, что перестал гудеть холодильник.

– Электричество отключили…? – упавшим голосом то ли спросила, то ли констатировала случившийся факт супруга, выйдя в гостинную из спальни, и держа в руках свой, также ставший бесполезным смартфон.

Я подошел к ближайшему ко мне настенному выключателю освещения в ванной комнате и несколько раз пощелкал кнопкой. Никакой реакции. Электричество действительно пропало. Одновременно с сотовой связью. И, соответственно, вместе с проводным интернетом.

«Как быстро…» – подумал я. С тяжелым сердцем прошел в темное помещение туалетной комнаты и дернул за ручку подачи воды в раковину. Из круглого отверстия крана зашипело и плюнуло несколькими каплями. А потом затихло. Я одобрительно взглянул на ванную, которую заблаговременно наполнил водой до самых краев. И подумал, что подобная предусмотрительность даст нам дополнительную фору в борьбе за выживание.

Потом я прошел к кухонному крану. Дернул и его. Он же не удосужил выдать мне даже малейшего шипения. Просто ответил пустотой.

– Воды тоже нет?

– Нет, – ответил я супруге, не оборачиваясь на нее, сильно зажмурив глаза и сжав кулаки, стараясь не поддаваться панике, только теперь по настоящему ощущая истинный вкус случившейся катастрофы. Кислый вкус ржавого железа. Или прикушенной до крови губы….

– Папа! Папа! Папа!!! – ко мне подбежали девочки, просовывая в руки пару планшетов.

– Что случилось, красотки? – спросил их я наигранно непринужденным тоном, прекрасно понимания, что им нужно.

– Не работает! Не работает! Папа! Не работает! Почини!!! – требовательно выкрикивали они, подпрыгивая на своих тоненьких ножках.

– Девочки…, ‑ я сел перед ними на корточки, так чтобы мое лицо было на одном уровне с их лицами. Взял ставшие бесполезными теперь устройства из их рук и отложил позади себя. Потом крепко обнял их, утопая носом сначала в волосах одной, а потом второй дочери, вдыхая их сладкий неповторимый аромат, – ваши планшеты больше работать не будут… Вам придется теперь играть со своими игрушками…

– Нееееет!!! Тогда дай свой телефон! – капризно возмутилась старшая.

– Мой тоже не работает. И мамин тоже. Вообще никакой телефон больше работать не будет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Услышав мои слова, их лица удивленно вытянулись.

– Почему? – спросила старшая, перекрикивая хныканья младшей.

Мы переглянулись с супругой взглядами. Потом она, словно уловив мой телепатический сигнал, подошла к нам, также присела перед детьми на корточки и обняла нас, образовав некий клубок из переплетенных рук.

Так мы простояли еще некоторое время, прислушиваясь к дыханию друг друга и улавливая биения наших сердец.

– Пойдемте, поиграем в домино, – наконец игриво сказала детям супруга. И потом увела их, увлеченных новым развлечением, в детскую комнату.

Оставшись один, я снова залез на кухонную столешницу и взглянул вниз, стараясь рассмотреть на асфальте перед окнами останки того существа, которого я ранее сбросил с карниза выстрелом из ружья. Но ничего не обнаружил. Прошел к окну спальной и осмотрел пространство и под ним. Также ничего.

А потом, подняв глаза, осмотрел всю площадь опустевшего внутреннего двора нашего жилого комплекса, окаймленного с трех сторон двенадцатиэтажными жилыми высотками. И с первого взгляда не заметил ничего необычного. Пока не присмотрелся к некоторым окнам. И к лестничным пролетам, выведенным наружу, в доме напротив нашего…


Дом


В доме справа. На уровне шестого этажа. Где‑то в третьем или четвертом подъезде, один из застекленных балконов был раскурочен. Стекла разбиты. А створки оконных фрамуг вывернуты наружу, свисая вниз на одних петлях. Я постарался приглядеться получше и рассмотреть пространство внутри квартиры. Но ничего более разглядеть не смог.

Тремя этажами выше и левее виднелось окно еще одной квартиры. Оно было целым. Но светлая штора за ним закрывала лишь нижнюю не ровную половину окна, видимо сорванная с петель. И еще, мне показалось, что светлая ткань шторы была испачкана красными пятнами.

После мой взгляд уловил быстрое движение на выведенном на внешний фасад здания лестничном пролете между этажами в доме напротив. Стремительное движение сероватого пятна за чередой декоративных балясин, украшающих лестничный переход. Будто большая серая собака пробежала по пролету и скрылась в темноте подъезда.

Потом я услышал крик. Человеческий крик. И замер, прислушиваясь, стараясь лучше уловить источник шума. Как мне показалось, кричал мужчина. Где‑то в нашем доме. Вероятно справа и снизу. На уровне девятого или десятого подъезда. Чтобы лучше расслышать, я открыл окно, впустив в комнату жаркое дыхание июльского ветра. Где‑то в одной из нижних квартир действительно кричал мужчина. Громким, испуганным басом, изредка переходящим в высокие истерические вопли.

– А‑а‑а‑а! А‑а‑а‑а!!! Люда, что с тобой?!! Очнись, любимая! Что ты делаешь?!! Что ты, мать твою, делаешь, Люда! Люда! Люда!!! Пожалуйста!!! А‑а‑а‑а‑а!!! Останови‑и‑и‑и‑и‑ись!!! Это я, Люда! Твой Толик!!! А это твой сын!!! Очнись, Люда, пожалуйста! Умоляю тебя, Люда!!!

Если бы не текущие обстоятельства, я бы подумал, что соседи устроили семейные разборки. Мужик, как бывает, крепко провинился и теперь пытается успокоить разгневанную супругу. Они бы немного покричали, поскандалили, а после успокоились, скрепив мир примирительным сексом. Но к сожалению, вряд ли это теперь было так. Вероятно, что жена бедолаги заразилась и обратилась первой, напав теперь в зверином обличьи на членов собственной семьи. Если женщина загрызет родных насмерть, то это будет даже хорошим для них исходом. А если те выживут, то через определенное время однозначно обратяться, пополнив армию плотоядных зверей.

Я невольно подумал, что будет с нами, если и мы окажемся в подобной ситуации? Если кто‑то из нас заразится? Я или супруга? Или дети? Что будет с нами? И как мы можем защититься от заразы? Если мы будем безвылазно сидеть в квартире, то будет ли это достаточной мерой защиты от инфекции? В новостях говорили, что зараза передается через кровь и воздушно‑капельным путем. С передачей через кровь все понятно. Человека кусают и он безусловно заражается. А опасно ли дышать одним воздухом с зараженным? Насколько заразен такой воздух? Можно ли свободно открывать окна? Или зараза может передаваться из квартиры в квартиру по общей системе вентиляции? И через поток воздуха, циркулирующий по жилому комплексу?

Поддавшись подобным мыслям, я с трудом подавил в себе желание захлопнуть створку окна обратно. Но обдумав, решил, что в почти сорокаградусной жаре, без кондиционера, мы в закупоренной квартире попросту задохнемся.

Мои размышления прервались послышавшимся с той же стороны, что и мужские крики ранее, грохотом. Я предположил, что грохот был от опрокидываемой в той квартире мебели. Еще частый топот ног. Чьи‑то сдавленные всхлипы, вроде детские, закончившееся резкий тонким взвизгом.

– М‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑м‑а‑а‑а!!! – пронзительно, будто распарывая надвое материю разгоряченного июльского воздуха, закричал ребенок. Крик резко замолк, словно оборванный резким ударом хлыста. И на несколько секунд воцарилась тишина.

А через считанные секунды тишина вдребезги разбилась внезапным высоким скрипом.

«Так‑так‑таак‑таак‑таак‑тааак‑тааак‑тааааак‑тааааак‑та‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑к…» – скрипуче засвистело и заклокотало, постепенно ускоряясь в темпе, начиная снизу и повышаясь в тональности. И под конец, на самом пике, разразившись омерзительным «Ка‑а‑а‑р‑к‑кккк…!!!».

А потом снова затихло.

Я обернулся на движение воздуха позади себя и заметил, что супруга с детьми вышли из детской и теперь стояли за мной, также прислушиваясь к доносящимся по жилому комплексу звукам. Казалось, что узкое бледное лицо супруги вытянулось еще сильнее. Ее широкие брови сдвинулись озабоченным домиком, собрав кожу на лбу в преждевременные к ее возрасту морщины. Детки стояли рядом с ней, обхватив мать за ноги. И испуганно смотрели на меня снизу вверх, хлопая глазами с длинными ресницами.

– Папа! Ты сейчас опять стрелять будешь? – спросила старшая, крепче прижимаясь всем телом к матери и кивнув в сторону гостиной, где на крышке холодильника, высоко, чтобы не добрались дети, были оставлены пара ружей.

– Нет, любимая… Мы шуметь больше не будем. А будем сидеть тихо. И слушать…, ‑ ответил ей я, приложив к губам указательный палец.

– Это хорошо папа. Мы не будем шуметь… Мне совсем не понравилось, когда ты стрелял. Мне было страшно… И воняло плохо…, ‑ понимающе, почти по взрослому, ответила дочь, кивая головой и часто моргая испуганными, удивленными глазами, в очередной раз заставив мое сердце тесно сжаться липкой жабой, осознавая всю горькую, жестокую и несправедливую реальность, обрушившуюся на них, маленьких невинных созданий, в одночасье стерев знакомый добрый мир, в котором они жили.

Секунда шла за секундой, пока мы стояли в тишине нашего огромного многоквартирного дома. В тишине, которая, как я был уверен, являлась лишь зловещей прелюдией для готовящихся к развитию событий.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Так и случилось. Не прошло еще и нескольких секунд, как до нас снова донесся знакомый мужской голос, услышав который я даже удивился, будучи уверен, что с мужиком было уже все кончено.

– Не подходи! – заревел он, – Люда! Что ты наделала, Люда!!! Ты убила его!!! Убила своего сына!!! Не подходи ко мне! А‑а‑а‑а‑а‑а!!! Не подходи!!!

Послышался звон разбитого стекла. Потом что‑то гулко ухнуло и треснуло, словно на пол с размаху опрокинули огромный платяной шкаф. А потом снова донесся мужской крик, постепенно переходящий в затихающий стон, который еще некоторое время доносился до нас, пока не пропал вовсе.

Позади меня послышался сдавленный всхлип. Я обернулся от окна и встретился взглядом с супругой. Она стояла, чуть согнув колени, будто боясь разогнуться и привлечь к нам повышенное внимание. Длинными худыми руками она обнимала детей. И плакала, широко раскрыв от ужаса глаза, позволяя слезам свободно струиться по ее щекам, шее, теряясь под белой майкой, пачкая воротник темными, расплывающимися мокрыми пятнами.

– Нет. Не надо…, ‑ прошептал я ей, кивая на детей, умоляя взять себя в руки и не пугать девочек.

Она в ответ мелко закивала головой и быстрым движением руки вытерла на лице слезы..

Следующее, что я услышал был снова звук разбитого стекла. И глухой хлопок. На этот раз шум исходил из дома напротив. Я присмотрелся и обнаружил, что в одной из квартир, ближе к правому краю, на седьмом этаже, было разбито окно. А внизу, под окном, на асфальте, валялись разбросанные в разные стороны деревянные щепки. Я догадался, что с окна, разбив стекло, скинули какой‑то небольшой деревянный предмет мебели, возможно прикроватную тумбочку.

В образовавшейся дыре показалась чуть полноватая женская фигура. В широкой белой юбке, задранной сзади. И с абсолютно голым верхом. Женщина задом забралась на подоконник, держась лицом к квартире, а спиной к улице. Удерживаясь руками за фрамуги окна.

Даже с расстояния моей позиции, я заметил, что тело женщины крупно трясется. Голова ходит взад и вперед. А спутанные волосы топорщятся слева неряшливым пучком, оставаясь справа стянутыми в резинку.

– Н‑е‑е‑е‑т‑т… Н‑е‑е‑е‑е‑т…, ‑ едва послышалось до меня ее сдавленные причитания, в то время, как женщина все дальше попятилась назад, опасно повиснув половиной тела в пропасти.

– Я спрыгну!!! – вдруг пронзительно закричала она, отпустив руки от фрамуг окна, А потом, сделав еще один крошечный шаг назад, поскользнувшись, и словно в замедленном кадре кино начав опрокидываться назад, в последний момент взмахнув руками, будто подстреленная на лету птица, пытаясь снова ухватиться за опору. И будто тяжелый камень, ухнула вниз, не издав больше ни звука, через доли секунды приземлившись внизу на асфальте с омерзительным мокрым шлепком раздавленного всмятку гравитацией тела.

От увиденного меня замутило и я поспешил отойти от окна, сев на край кровати, а потом посмотрел на родных, которые стояли посреди спальни в тех же позах, что и минуту назад.

А после весь жилой комплекс ожил множеством различных звуков, будто разбуженное осиное гнездо. Со всех сторон начало грохотать, разбиваться, трещать и ухать. Прогремело несколько ружейных выстрелов. То тут то там кричали люди. Визжали безумными голосами. Просили о помощи. Умоляли о спасении. Проклинали и матерились. И изредка слышались знакомые скрипящие и чавкающие вопли, по одному, а все чаще сливаясь в отвратительную и оглушающую какофонию из нескольких звериных глоток.

Не в силах больше терпеть этот адский шум, я, невзирая на жару, подошел к окну и все же крепко закрыл его, в попытке оградить себя от происходящего. И старательно занавесил шторы… А потом, уронив голову в пол, устало побрел в гостиную…


38,3


На следующее утро я проснулся с тяжелой головой. И с трудом разлепил глаза. Липкий и потный от духоты и жары в квартире. Без привычно работающего кондиционера и вентилятора. С тяжелой головой от похмелья, которое заработал, выпив прошлой ночью две бутылки красного испанского вина из запасов, в попытке отвлечься от того ада, который произошел вокруг нас.

Вино помогло, на определенное короткое время, притупить чувство страха и нарастающего отчаяния от нашего положения. Перестать нервно вслушиваться в очередной вопль или крик, раздающийся по двору нашего жилого комплекса. Мне даже удалось, на самом пике алкогольного опьянения, посмотреть на ситуацию с некой положительной стороны ребяческого куража. Почувствовать нездоровую эйфорию. Представив себя героем компьютерной игры, где я должен выжить в экстремальной среде постапокалипсиса, собирая и сохраняя ресурсы, обустраивая убежище, прокачивая умения и защищая семью.

Но стоило мне проспаться, а парам алкоголя выветриться, как мрак с новой силой обрушился на мое сознание. Словно большая, тяжелая и холодная плита опустилась на мою голову и спину, подавляя любую положительную эмоцию, нагнетая тревогу и ощущение безнадежности нашего положения.

«Мы не выживем… Мои попытки собрать припасы и подготовится, все эти идиотские бутыли с водой, фонарики и консервы – все чушь…. Это лишь оттянет неизбежный конец… Мы просто дольше помучаемся… и все…. Конец – один… Еда закончится. Или вода. И мы умрем от голода или жажды. Или мы уже заразились, подхватив споры через воздух из окна или вентиляции. Пройдет пара недель и все… Кто обратится первым? Я? Супруга? Дети? Пусть уж лучше мы обратимся одновременно и не станем нападать друг на друга. Черт… Ужас какой… Лучше уж, наверное, смерть…, чем обращение…» – думал я, поглаживая мягкие, влажные от духоты ножки девочек.

«Перестань хандрить…, выше нос!!!», ‑ остановил я поток своих негативных мыслей, «у тебя, в отличии от всех других, был год на подготовку. И ты сделал все, что мог. А теперь, в самый важный момент, нельзя расклеиваться. Нельзя сдаваться… И бухать надо перестать. От алкоголя утром один депрессняк. А ты должен быть сильным. Хватит валяться. Вставай и делай что‑нибудь!!!»

Эту ночь я спал на диване в гостиной, вместе с девочками, которые вповалку расположились рядом, такие же мокрые от пота и страдающие от жары, как и я. Я взглянул в сторону спальни, где на нашей двуспальной кровати спала супруга, лицом ко мне, даже во сне сжав губы и сморщив в напряжении лоб, прижав согнутые руки в локтях к ушам, словно пытаясь защититься от некой угрозы.

«Бедная женщина», ‑ подумал я, «мне, наверное, не понять, что приходиться переживать ей, с ее обостренным материнским инстинктом… А может быть этот инстинкт наоборот помогает ей не отчаиваться и держаться бодрячком….. Пусть спит, набирается сил…. По крайне мере, сон сейчас для всех нас – это единственное спасение. Возможность забыться и отключиться от ужасов окружающей реальности…»

Я освободил затекшую левую руку и посмотрел на экран электронных смарт‑часов на запястье. Все еще работающих от наполовину израсходованного аккумулятора. Которые через пару дней сядут. И тогда останется надеяться только на портативные солнечные панели с USB разъемами, которыми я запасся ранее.

Часы показывали начало второго дня. Так что на поверку я проснулся далеко не утром. Впрочем, никакого смысла соблюдать график, дисциплинировать режим сна и бодрствования уже не было. Какая разница, было ли утро, день, вечер или ночь. Торопиться нам все равно уже было некуда…

Я заставил себя подняться и сесть на диване. Тяжело и устало вздохнул, подождав несколько секунд, пока спазм в голове немного утихнет, прежде чем встать на ноги. Прислушался, стараясь различить отголоски вчерашних воплей, криков и стонов. Но в доме вокруг царила гробовая тишина. Словно все кто мог умереть – уже умерли. А те, которые должны были восстать – еще не восстали.

Собравшись силами, я прошел в ванную комнату и на автомате нажал на кнопку включения освещения. Который отозвался пустым щелчком, оставив внутренности ванной комнаты в прежнем полумраке.

– Аххх, да…, ‑ с огорчением выдохнул я, ругая себя за нерасторопность и неспособность быстрее привыкнуть к изменившимся обстоятельствам.

Потом я подошел к унитазу и опустошил мочевой пузырь. И снова по привычке нажал на кнопку слива воды из туалетного бачка в унитаз. Которая щелкнула холостым ходом и свободно провалилась внутрь.

– Мхммммм…, ‑ огорченно промычал я. И достал из под раковины пластиковую чашу. Зачерпнул запасенную воду из ванной и вылил в жерло унитаза. Желтизна мочи до конца не смылась. Так что мне пришлось потратить еще одну полную чашу воды, чтобы привести унитаз в порядок, что добавило к моего первому «утру» новой жизни дополнительное переживание о том, как мы будем следить за чистотой туалета, когда вода в ванной закончится.

Потом я подошел к раковине и опять же, на автомате, дернул за ручку крана, чтобы помыть руки с мылом. Чертыхнулся. Зачерпнул из ванной еще одну чашу воды и с горем пополам, жонглируя чашкой и куском мыла, умудрился успешно завершить задачу.

– Мда…, ‑ озадаченно протянул я себе под нос, оглядывая отражение своей помятой морды в зеркале над раковиной. Провел мокрой рукой по щекам и лбу. И замер, оглушенный пугающей догадкой, ощутив как сердце, будто на несколько секунд перестало биться, а потом с трудом, нехотя запустилось снова перекачивать кровь по артериям.

Я прижал тыльную сторону ладони ко лбу. Ощупал щеки и шею. Потом на негнущихся ногах прошел на кухню, открыл верхний ящик шкафа, где мы хранили початые медикаменты. Нашарил в одной из коробок пластиковую палочку электронного термометра. Достал его из прозрачного чехла. Нажал на кнопку включения. Сбросил прежнее показание. И сунул металлическим кончиком себе в левую в подмышечную впадину.

Секунды тянулись густой патокой, пока я смотрел, отвернув воротник майки, как растут показания цифр на крохотном экране термометра. Показания стремительно перешагнули порог тридцати пяти градусов. За считанные мгновения проскочили промежуток до тридцати шести. Потом, не сбавляя скорости, равнодушно перешагнули за заветные тридцать шесть и шесть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тридцать семь…

Тридцать семь и пять…

От подобного зрелища мои ноги подкосились. Холодная испарина выступила на лбу. И я попятился назад, в сторону обеденного стола, нащупав рукой стул и тяжело опустившись на него, продолжая напряженно, не мигая смотреть на растущие цифры на экране термометра. В ужасе осознавая, что каждая вновь преодоленная десятичная доля градуса забивает еще один гвоздь в гроб моей надежды, что мы не подхватили тот новый жуткий вирус.

Тридцать восемь – показали цифры.

«Ну все! Хватит! Пищи! Сигналь, что все! Хватит расти!», ‑ умолял я градусник завершить свою работу. Но температура продолжала подниматься. Не так стремительно, как ранее, но все же подниматься…

Тридцать восемь и один…

Перед моими глазами снова пробежали сцены просмотренных пару недель назад новостных репортажей, где рассказывали, что именно с подобных симптомов начинается проявление «космической» заразы, маскируясь под обычный грипп или под «ковидный» коронавирус.

Тридцать восемь и два…

Выходит, что причина головной боли, с которой я проснулся, вовсе не выпитые вчера полтора литра красного вина.

Тридцать восемь и три…

Наконец, термометр издал электронный писк, знаменующий окончание измерения температуры.

Просидев несколько минут без движения, обдумывая дальнейшие действия, я, вынув градусник из подмышечной впадины и положив его мелко трясущимися пальцами на стол, поднялся и нашел там же, в верхнем шкафу, в одной из коробок, старый ртутный градусник. Все еще надеясь на чудо, что электронный градусник сбился, сломался и перестал выдавать верные результаты. А старый добрый ртутный покажет, что все со мной в порядке.

Но повторив процедуру с ртутным градусником, я убедился, что надежды нет. Показатели были такие же, как и у электронного. У меня была лихорадка. И теперь надежда оставалось на то, что эта лихорадка возникла из‑за обычного сезонного гриппа, или из‑за уже кажущегося безобидным «ковидного» коронавируса. Но только не из‑за того, я что я подцепил «космическую» заразу, которая превращает людей в плотоядных тварей… А если это заразу подхватил я, то она была и у жены с детьми…

Я опустил голову на стол, ощущая глубочайшее презрение к самому себе. Что несмотря на то, что имел год на подготовку к этому моменту, не смог воспользоваться возможностью. И все профукал…

Так, я просидел еще минут десять, утопая в сожалениях и переживаниях. А потом, встряхнув тяжелой головой, решив бороться до конца. Пока оставался хотя бы малейший шанс, что мы выживем.


Вера


– У меня температура, – тихим, обыденным тоном сказал я супруге, дождавшись пока она проснется.

– Что? Как?!! – она сощурилась спросонья, часто заморгала и сжала в гармошку высокий бледный лоб.

– Тридцать восемь и три.

– Что?

– Температура… Тридцать восемь и три, – повторил я.

– О нет! – выдохнула она, взяв паузу, наконец поняв о чем я ей говорю, привстав на кровати и испуганно посмотрев мне в глаза.

– Это еще ничего не значит. Давай не будем паниковать…, ‑ я сел на край кровати и осторожно коснулся ее плеча.

– Точно?

– Точнее не бывает. На двух градусниках измерил. На электронном и ртутном.

Она прикоснулась тыльной стороной своей ладони к моему горячему лбу. Потом ощупала свой лоб.

– У меня нет. Ты проверял у детей?

– Нет еще. Они спят.

– Что будем делать? – срывающимся голосом спросила она, рывком сев на кровати, всплеснув руками и собрав брови домиком, – а вдруг это тот вирус… Еще же ляля…, ‑ она бережно обняла обеими ладонями низ своего живота.

– Давай мы не будем паниковать. И включим логику. Скорее всего у меня и …. у нас… коронавирус. Вряд ли что‑то еще. Помнишь, я выходил из дома две недели назад? Помнишь? За продуктами, в банк и в аптеку? Это было минимум за неделю до того, как началось заражение тем другим вирусом. И вспышка была за три тысячи километров от нашего города. После этого я из дома не выходил. И вы с детьми не выходили. Получается, что это точно коронавирус. Как раз прошло две недели. Как и говорили врачи. Помнишь? Про инкубационный период? Ну или это просто обычная сезонная простуда. Она же никуда не делась. Правда же…?

– А как же ляля? – повторила свой вопрос она, продолжая поглаживать низ живота, – вдруг будет выкидыш? Даже от простого гриппа бывает. Тем более от коронавируса… Или пусть лучше будет! Пусть будет! Как мы сами с родами справимся?!! Мы же не справимся! Мы… Мы… Я не знаю…, ‑ почти заплакала она, – что делать? Что делать?!!

– Я же тебе говорю, что мы не должны паниковать. Зачем переживать о множестве маловероятных развитий событий, как будто они уже случились. Мы будем справляться с проблемами по мере их поступления, хорошо? И мы должны верить и надеяться на лучшее. Ведь у нас нет другого выхода… Мы должны постараться жить дальше. Несмотря ни на что. Потому что жизнь должна продолжаться. Хорошо?

Она закивала головой в ответ, отпустив живот и перенеся руки к губам, зажав их пальцами, словно пытаясь заглушить в себе крик, зарождающийся в глубине ее глотки.

– У меня жар, – продолжил я, – как при коронавирусе. Все как доктор прописал. Так что спокойно…. Мы знаем что делать. Давай наблюдать. Измерять температуру. Если поднимется выше тридцати восьми и пяти, то буду сбивать жаропонижающими. Их у нас вагон и маленькая тележка в запасах. Если не будет сбиваться, то начну пить антибиотики. Еще разжижающие кровь таблетки. Они у нас тоже есть. Все нормально. Это точно не тот вирус. Точно… Точно…, ‑ повторял я слово «точно», будто мантру. Пытаясь убедить больше себя, чем супругу. А на самом деле ощущая, как внутри груди сжимаются холодные тиски страха, что моя зараза может на самом деле оказаться не обычной простудой, и даже не коронавирусом… А заразой, которая превратит меня… и нас… в плотоядных монстров..

– Хорошо…, хорошо…. Ты прав, – она оторвала руки от губ, встряхнулась и выглядела теперь спокойной и готовой к практическим действиям, – пойдем завтракать, – решительно добавила она и встала с кровати.

Мы достали из холодильника свежий хлеб, молоко, кефир, сметану, творог, овощи, зелень и сыр. Все – скоропортящиеся продукты. Электричество пропало более полусуток назад. И холодильник успел «остыть». И этим продуктам оставалось «жить» в тепле совсем недолго. Так что мы решили съесть их первыми.

Еще мы осмотрели морозильную камеру, все еще хранящую холод, заледеневшую по краям, где были аккуратными рядами сложены пакеты с замороженной курицей, рыбой, пельменями и мантами. И поспешили закрыть створку обратно, надеясь сохранить холод в камере подольше. На случай, если мы сможем придумать способ, как приготовить замороженные полуфабрикаты. Без неработающей электрической плиты. До того, как морозильная камера полностью разморозиться и все продукты испортятся. Если же мы ничего не придумаем, что наиболее вероятно, то всегда сможем избавится от испорченных продуктов, попросту скинув их из окна.

Хрустящие хлопья мы залили молоком. Творог смешали с кефиром и сметаной. Сыр порубили ломтиками и разложили по хлебцам. Помидоры, огурцы, лук, укроп, петрушку и шпинат нарезали в салат, заправив его перцем, солью и оливковым маслом. И молча прнялись кушать, каждый погрузившись в свои мысли.

Я пережевывал еду как можно тщательнее и осознаннее, прислушиваясь к ощущениям, пытаясь не обращать внимание на ломоту в теле и мышцах от высокой температуры, стараясь запомнить мельчайшие оттенки вкусов, текстур и ароматов свежей еды, зная, что подобная роскошь возможно нам более не представится.

Супруга, судя по ее сложенным в домик бровям, наверное, переживала за свою беременность. Я краем глаза наблюдал за ней, как она изредка опускала глаза на живот и поглаживала его, что‑то едва слышно бормоча под нос.

Когда проснулись дети, мы прежде всего измерили им температуру, убедившись, что они здоровы. Это немного приободрило меня, учитывая, что «ковидный» коронавирус не трогает детей, а «космическая» зараза косит всех без разбора. И, соответственно, вероятность того, что нас «пронесло» значительно повысилась.

Мы накормили девочек, оправдываясь, что не можем предложить им на завтрак привычную кашу и омлет, пытаясь убедить их съесть последние две пачки сладкого сырка, которые вот‑вот начнут портиться без хранения в работающем холодильнике.

Девочки поначалу капризничали. Отказывались слушаться. Требовали выдать смартфоны для просмотра любимых каналов на Youtube или включить мультфильмы на телевизоре. И я было испугался, что с ними в новых условиях жизни будут проблемы. Но после первой волны недовольств, они успокоились, послушно съели приготовленную еду и увлеклись рисованием.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тем временем я чувствовал себя все хуже. Слабость, головная боль и ломота в теле нарастали и огромная чашка едва заваренного на теплой воде травяного чая с малиновым вареньем нисколько не помогли улучшить мое состояние.

Измерив температуру, я обнаружил, что жар достиг тридцати восьми и пяти. И от слабости я уже не мог продолжать удерживать себя вертикально, устроившись на кровати в детской, изредка прикладывая к разгоряченному лицу и груди мокрое полотенце, приготовленное супругой.

– Парацетамол? Ибупрофен? Давай а? – настаивала супруга, вручая в мои руки очередную порцию теплого питья.

– Нет, – театрально закрывая глаза, отвечал я ей, помня о том, что температура является показателем того, что организм борется с инфекцией, тогда как жаропонижающие, приносят лишь кратковременное облегчение, «размазывают» и усугубляют течение инфекционной болезни. Допустить мысль о том, что мое состояние вызвано «космическим» вирусом я не мог. Просто не мог себе этого позволить. В противном случае абсолютно все теряло смысл. Поэтому я терпел и верил в лучшее…


Сны


Я лежу на кровати, сжавшись в позе зародыша. Лицом к стене. Сбросив с себя одежду и одеяло. Оставшись в одних трусах. Потея и страдая от жары. Изредка отключаясь в прерывистое тревожное забытье. Полное смутными образами и тенями. С чередой хаотичных картинок, сменяющихся друг за другом, будто в калейдоскопе, который, стоит его потрясти, собираются из множества разрозненных элементов в новую сцену, никак не связанную с предыдущей. Сцен, часть из которых мною были действительно пережиты, а в остальном, являющимся видениями, никак не связанными с реальными воспоминаниями.

Мне снятся звериные морды «обращенных» существ. Их длинные кривые клыки, измазанные кровью. Их желтые фосфоресцирующие глаза. Цепкие лапы с выступающими лиловыми венами. Как они снова вламываются в нашу квартиру через окна кухни и лоджии. Как накидываются на меня, жену и детей. Как я отчаянно кричу. А потом просыпаюсь в холодном поту, уставившись в белый потолок. И благодарю небесные силы, что наше положение еще не так плачевно.

Потом я отключаюсь снова, повторно окунаясь в темные и липкие воды очередного кошмара. Будто тону в трясине вязкого вонючего болота. И вижу, как зверь терзает женщину за рулем белого внедорожника. Как она кричит и молит о помощи. А потом затихает, потеряв жизненные силы.

Как другая женщина, обратившаяся первой, со звериным рыком кидается сначала на собственного ребенка, а потом на мужа, раскидывая мебель, перескакивая через преграды, раскрамсывая тела родных в кровавые рваные ошметки разорванной плоти. Муж умоляет супругу одуматься и остановится. Но в холодных желтых глазах существа, некогда бывшего его любимой женщиной, светиться только звериная ярость и неутолимый голод.

Еще одна женщина. Взрослая. Полноватая. Она в отчаянной истерике носится по роскошной, со вкусом обставленной квартире, пытаясь скрыться от внезапно очнувшегося из комы супруга. Она, застигнутая в тупик в одной из комнат, забирается на подоконник. Открывает окно. Плачет. Заламывает руки. Умоляет не убивать ее. А потом делает шаг в пустоту. И срывается вниз…

Я просыпаюсь. Разлепляю глаза. Перекладываю почти высохшее полотенце на область чуть ниже по груди. Меряю температуру, которая стабильно держится немного выше тридцати восьми и шести. Сдавленно постанываю от ломоты в голове и теле, стараясь не пугать родных. И снова вырубаюсь в черноту болезненного дрема.

Мне снится большая белая ракета, тонкой иглой летящая вверх, пронизывая синеву чистого неба. Космонавт в скафандре. Его широкое скуластое лицо за стеклом шлема. Он стоит, зацепившись за ощетинившуюся антенами, бугрящуюся узлами и переходами, космическую станцию, подвешенную в невесомости космоса, будто пылинка в залитой солнечным светом комнате. Он с грустью смотрит на проплывающую внизу голубую планету. Его лицо вдруг искажает гримаса боли и он озабоченно осматривает ногу. Потом ползет к шлюзу. Торопится, переставляя страховочный трос. Задыхается. Его потное, покрасневшее лицо искажено гримасой боли и страха. Он из последних сил, отчаянными рывками раскручивает замок крепко затянутого люка. Вваливается внутрь. Падает на протянутые к нему руки. И смотрит на красивое лицо женщины, которая говорит ему что‑то, что он не может расслышать через преграду скафандра.

Потом мужчина в белом халате. Худой, бледный и уставший. Он идет по длинному коридору. И вдруг расплывается в улыбке. Говорит что‑то миловидной молодой девушке, проходящей мимо и через мгновение скрывшейся за дверью. На следующей картинке снова он. Мелко дрожащими пальцами он открывает плоскую бутылку водки, шепча под нос чье‑то имя. Плещет немного прозрачной жидкости в граненый стакан. И залпом, не морщась, выпивает. И на следующей картине опять он. Лежит навзничь. Бездыханный на щербатом кафельном полу. Белый халат на нем почти полностью вымазан красным. Его горло разорвано. А глаза смотрят вверх мертвым, невидящим взглядом.

Я снова всплываю на поверхность сознания. Мой взгляд упирается в светло‑коричневое дерево перегородки кровати. С оторваной пластиковой лентой, окаймляющей края фурнитуры. Я переворачиваюсь на другой бок. Осматриваю плотно задернутые шторы на окне, металлически серые, почти не пропускающие солнечный свет с улицы. И думаю о том, что мне стоило бы встать, выйти на балкон и осмотреть двор перед домом, чтобы узнать что происходит снаружи. Но я не удерживаюсь на плаву и снова проваливаюсь в болото забыться.

Следующим я вижу старуху. Она лежит на больничной койке и смотрит мутными, подернутыми катарактой глазами на женщину, сидящую на стуле рядом. И зло, кривя ртом, бросает той какие‑то отрывистые фразы. Достает из недр одеяла небольшой мешочек. Рассыпает на кровать горсть камней. Кривыми пальцами раскладывает их в затейливые комбинации. И снова говорит что‑то женщине рядом. Хватает ее за локоть. Кричит, извиваясь всем телом, пытаясь выбраться из кровати. А потом сдается и опадает.

После я снова вижу ту молодую женщину. Она бежит по коридору, удерживая за руку крохотную девочку. Бормочет себе под нос. Срывает маску с лица. И плачет, прислонившись к стене, вытирая судорожными движениями влагу с лица.

Следующим образом была девушка во врачебном обмундировании. Молодая. Красивая. Чуть полноватая. Со светлым лицом без единой щербинки. С большими голубыми глазами. Такими открытыми и прозрачными, кажущимися немного удивленными, как часто бывает у детей. Она бродит среди больничных коек. Всматривается в болезненно‑серые лица лежащих пациентов. А потом, приняв некое свое решение, обращается к кому‑то рядом. И уходит прочь, сжимая руки в перчатках. А после я вижу ее лежащей на полу. С раскинутыми по сторонам руками и ногами. С развороченными в мясо грудью и животом. И глаза ее, все еще прекрасные, невидящим взором смотрят куда‑то вдаль. Туда, куда отлетела ее страждущая молодая душа.

После показались два молодых парня. Одетых в военный камуфляж. С оружием в руках. Они едут в кузове большой машины и разговаривают друг с другом. Их лица скрыты масками. На их лбах выступают бусинки пота, которые срываются вниз на глаза, когда грузовик подпрыгивает на дороге. Потом один из них, пониже ростом и покоренастее, с широким смуглым лицом и искривленным носом, сидит за небольшим столом в плохо освещенном помещении, теребит короткими пальцами страницы журнала. А после срывается с места, подхватив рукой автомат. И следующее, что я вижу, как он пробирается по пустому, залитому ярким электрическим светом коридору, согнув колени, подняв дуло оружия вперед. И нажимает на курок, выкрикивая нечренораздельные ругательства под свист вылетающих из дула пуль и звон падающих на пол гильз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И последнее, что мне приснилось, были часы. Старые наручные часы. С небольшой затертой трещиной на стекле. Они лежат на щербатом боку под каким‑то большим и громоздким предметом, отражая проникающий в помещение яркий солнечный свет. И равномерно отсчитывают секунды.

После мне ничего уже не снилось. Мое воспаленное жаром сознание сжалилось надо мной и подарило мне свободный от видений отдых. Свободный от жутких сцен и образов, большинству которых я никогда не был свидетелем. Но которые, я точно знал, произошли на самом деле…


Адам и Ева


Следующим утром я проснулся рано. В начале восьмого. Открыл глаза. Прислушался к своему телу. Ощупал лицо и шею. И осознал, что лихорадка прошла. Широко улыбнулся, ощущая как тревога внутри отпускает, разжимая свои тесные холодные тиски. И даже в комнате с плотно зашторенным окном, казалось, стало светлее.

Я засунул в каждую подмышечную впадину по термометру. И убедился, что мои ощущения меня не обманули. Но обоих гордо красовались эталонные показатели в «тридцать шесть и шесть».

Продолжая лежать на кровати, я старался вспомнить детали симптомов «космической» болезни о которых передавали в новостях. Инфекция начинала проявляться, маскируясь под обычную простуду или грипп. Симптомы длятся две недели, а потом сменяются сыпью, диареей и рвотой. После, через два‑три дня выпадают все волосы не теле и инфицированный впадает в кому. А еще через дней десять‑двенадцать он просыпается в «обращенном» состоянии.

Получается, что если у меня на второй день прошла лихорадка, то о никакой «космической» болезни речи быть не могло. Вероятно я испытал проявления «ковида», оказавшись среди счастливчиков, которые могут перебороть болезнь практически без симптомов.

«Надо проверить обоняние и вкус!», ‑ подумал я, сев на кровати, с наслаждением глубоко вдохнув полной грудью, убедившись, что легкие и носоглотка чисты. Опустил ноги на пол, ощущая приятную бодрость в теле и желание занять себя активностью, требующей физического усилия. И прошел через гостинную, где на диване спали супруга и дети, в ванную комнату.

Там, среди флаконов и бутыльков, выставленных на полках в шкафчике, справа от зеркала над раковиной, я отыскал один из своих одеколонов. Подаренный мне тещей три года назад. Которым я воспользовался лишь раз, пожалев об этом, после того, как коллеги с работы начали подозрительно и брезгливо коситься на меня, намекая на нестерпимый аромат. Такой насыщенный и резкий, что мог бы легко свалить на смерть взрослую кошку.

Я брызнул ядовитую жидкость на правое запястье. Поднес его к носу. И ничего не почувствовал. Вообще ничего! Уткнул нос плотно к еще влажной коже от не успевшей испариться спиртовой основы одеколона. И опять ничего! Я вообще ничего не чувствовал, тогда как по всем показаниям мои ноздри должны были гореть синим пламенем от рези дешевого аромата и спиртовых испарений.

От подобного открытия, я даже подпрыгнул на месте, смотря на свое довольное лицо в отражении в зеркале, помня о том, что потеря обоняния является самым верным признаком коронавирусной инфекции.

– Это ковид! Ковид!!! Ковид!!! – пропел я себе под нос, переиначив слова известной песни.

Далее по плану, я решил проверить вкус. Прошел на кухню, немного помешкав в размышлениях о том, какой продукт лучше использовать для проверки. И, определившись, достал из кухонного шкафа банку с солью. Отвинтил крышку, намочил слюной палец и глубоко окунул его белый песок. А потом положил палец в рот, прислушиваясь к ощущениями. И снова ничего. Вообще никакого вкуса! Невероятно!!! Фантастика!!!

– Ура! Ура!! Ура!!! ‑ почти выкрикнул я, ощущая себя самым счастливым человеком на свете.

«Какая ирония», ‑ подумал я, – «радуюсь как ребенок, тому, что заболел коронавирусом. Вот это да… Вот это времена пошли…»

Вернув банку с солью на место, я ринулся к дивану, желая как можно скорее поделиться радостной новостью с супругой.

– Проснись! Проснись! – теребил я ее за плечо. Возбужденный и радостный. Словно школьник, получивший пятерку за экзамен по сложному предмету.

– У меня ковид! Слышишь?!! Ковид!!! Запаха и вкуса нет! Ты понимаешь?!! Ковид!!!

Супруга открыла глаза. Недовольно поморщилась спросонья. Некоторые время непонимающе смотрела на меня, часто моргая. А потом ее лицо засияло. Когда она поняла истинное значение моих слов.

– А температура? – спросила она меня, приподнявшись на локте.

– Прошла. Тридцать шесть и шесть. Пронесло…

Она судорожно вдохнула, будто не могла в один вдох полностью проглотить осознание хорошей новости. А потом обняла меня, изредка прижимаясь ко мне еще сильнее, отпуская хват, и прижимаясь ближе снова.

– У тебя как? Есть температура? – спросил ее я.

– Нет. Вроде нет, – ответила она, ощупав тыльной стороной руки свой лоб.

– Значит ты вообще переносишь бессимптомно. Ты же еще в графе «до тридцати». Молодая кобылка…, ‑ усмехнулся я.

– Значит так…, ‑ широко улыбнулась она в ответ, пропуская мой ироничный комментарий.

– Я же говорил, что все будет хорошо. Говорил? – спросил я, продолжая улыбаться ее улыбке. И смотреть в ее глаза, светящиеся счастьем.

– Да. Да. Да. Все хорошо. Все хорошо. Хорошо… – шептала она мне в ухо, – ты молодец…., ‑ она уткнулась мне в плечо и я ощутил кожей, через футболку, ее горячее дыхание, подумав о том, что все действительно хорошо. Что есть мы вдвоем. Есть дети рядом. И пусть все рухнуло вокруг. И, казалось бы, надежды нет, но мы остались целы и невредимы. Вместе. Словно небольшая елочка на склоне горы, которая чудом уцелела после схода смертоносной лавины. И так сладко стало от этих мыслей. Так уютно. Так приятно осознавать, что мы тут, в нашей крохотной квартирке, забаррикадированы от внешнего мира. С запасами, чтобы прожить, по крайней мере достаточное время, пока не придет помощь или что‑нибудь еще не подвернется. И никуда не нужно ехать. Никуда не нужно спешить. Нет больше ничего. Вообще ничего не осталось. Только мы… Будто Алам и Ева перед райским садом…

– Не я – молодец. Мы молодцы, – ответил я, уткнувшись ей в волосы, запах которых, к сожалению, хотя вовсе нет – к счастью, не мог ощутить.

Она повернула ко мне лицо. Посмотрела на меня своими большими миндалевидными глазами цвета выдержанного коньяка, подернутыми влажной поволокой. И закивала головой.

– Мы молодцы. Мы молодцы… Мы все молодцы… Все будет хорошо…, ‑ шептала она, закрыв глаза, и ища губами мои губы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы продолжили сидеть обнявшись. Целуя друг друга. Счастливые. Умиротворенные. Влюбленные. Словно пара на первом свидании. Изредка посматривая на спящих рядом детей. На их крохотные милые мордашки. Похожие друг на друга, как могут быть похожи сестры, рожденные с небольшой разницей в возрасте. Заснувшие в одинаковых позах. Закинув ноги и руки друг на друга. Скомкав в ногах ненужные в духоте квартиры одеяльца.

И тут, будто кто‑то подслушал наше воркование и не смог вынести зависти к нашему идиллическому счастью, в считанных сантиметрах от нас, в стену, к которой был вплотную приставлен диван на котором мы сидели, с обратной стороны нечто с силой ударило.

«БУ‑У‑У‑УХ» – донеслось от стены, которая от удара, как мне показалось, слегка завибрировала…


Глазок


От подобного удара, счастливая идиллия, в который мы находились, в момент разбилась вдребезги, вернув нас в суровую реальность, которая на короткий момент вроде спрятала свой злобный оскал, дав нам считанные минуты оказаться в ложном ощущении спокойствия и безопасности, но снова показала свое истинное лицо, напомнив о том, что расслабляться не стоит и за пределами нашей квартиры не райские сады Эдема, а сущий ад.

– Сидим тихо…, ‑ прошептал я жене, отпустив ее объятия, выпрямившись в спине, обернувшись лицом к стене, откуда донесся удар.

Шли секунды. В полном молчании и тишине. Я продолжал сосредоточенно смотреть на стену, украшенную пошловатыми цветочными узорами вышедших из моды обоев. Напрягшись, весь обратившись в слух, стараясь даже дышать тише, чтобы не привлечь внимание угрозы, которая находилась там, на той стороне от стены. Там, где находилась соседняя к нам квартира.

«БУ‑У‑У‑УХ» – стена снова завибрировала от мощного удара. Сильнее прежнего. Такого мощного, что я на мгновение усомнился в крепкости железобетонных перекрытий здания. Допустив, что нечто, на той стороне, сможет проломить дыру в стене и пробраться к нам в убежище.

– Что это? – еле слышно прошептала жена, пригнув спину и сжавшись, по обыкновению собрав в гармошку лоб и подняв «домиком» брови.

– Тшшшшш‑ш‑ш…, тихо…, ‑ шепотом ответил я ей, прикоснувшись указательным пальцем к своим губам.

Далее послышался уже знакомый мерзкий скрип. Приглушенный преградой в виде сплошной железобетонной стены, но все же отчетливо различимый. Что свидетельствовало о том, что существо, издающее звук, находилось в считанных сантиметрах от нас, непосредственно на той стороне от перегородки.

«Так‑так‑таак‑таак‑таак‑тааак‑тааак‑тааааак‑тааааак‑та‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑к…»!!!

Я старался не поддаваться панике. И думать холодным разумом. Это был звук одного из тех существ. За почти двое суток с момента нападения на наш жилой комплекс, те существа, вероятно, добрались до жильцов большинства квартир. Также, вероятно, что определенное количество «обращенных» появилось среди самих жильцов в результате воздушно‑капельного инфицирования. Так что к этому утру все три дома должны кишмя кишеть стаями «обратившихся». И оставалось лишь надеяться, что кроме нас на этажах еще остались выжившие.

Большую часть времени, за четыре года, которые мы проживали в нашем доме, соседняя квартира пустовала. Я несколько раз сталкивался на лестничной площадке и в лифте с хозяином. Коренастым парнем, примерно одного со мною возраста. Мы здоровались, перекидывались ничего не значащими фразами. Но ни разу не обменялись телефонами. И имени его я вспомнить сейчас бы не смог.

Как я понял, он сдавал квартиру в наем. Некоторое время, года два назад, из квартиры по ночам доносились страстные женские стоны, которые не давали покоя нам перед сном. Не потому, что мы были ханжами или стоны мешали нам спать. А потому, что мне было неловко перед женой, что мои мужские способности не способны доводить ее до подобных оперных высот. А ей, вероятно, было неловко за меня. Секрет раскрылся довольно скоро, когда однажды в нашу дверь постучал незнакомый парень, который, когда я спросил что ему нужно, ответил, что ищет квартиру с «работающими» девушками. Я рассмеялся и указал ему пальцем на соседнюю дверь, немедленно разгадав загадку «ночных арий». И поспешил поделиться новостью с женой, тем самым защитив перед ней свою мужскую репутацию.

Потом, на некоторое время, квартира опустела. Пока с прошлой зимы я не начал встречать на лестничной площадке новых жильцов. Молодую пару с младенцем в коляске. Мы кивали друг другу при встрече. Но не познакомились, как это часто бывает с городскими жителями, обитателями многоэтажек.

А теперь я сидел, сжавшись на диване, возле смежной между нашими квартирами стены. И напряженно гадал. Что там могло происходить? На той стороне? За преградой? Квартира была пуста, когда существа пролезли внутрь через окно? Или крышу? Или через соседний балкон? А та молодая пара с ребенком благополучно сейчас пережидают апокалипсис где‑то у родителей в другом городе? Или все хуже. Существа пробрались в квартиру и растерзали ее обитателей? Или они «обратились» сами? А теперь рыщут в поисках пропитания?

И почему? Почему удар в стену пришелся именно в то место, где на нашей стороне от преграды находились мы? Показалось? Случайность? Совпадение? Такое же совпадение, когда две ночи назад, одно из существ, после того как оно расправилось с несчастной женщиной из белого внедорожника, без всякой на той причины, повернуло свою морду именно в сторону окон нашей квартиры на двенадцатом этаже? Такое же совпадение, как и то, что я предвидел апокалипсис за год до его наступления?

Странно. Странно… Об этом нужно подумать. Позже. Когда решиться текущая проблема. Со зверем, который бьется в стену нашей гостинной.

Шум с противоположной стороны стены утих. Воспользовавшись передышкой, я, стараясь не издавать лишние звуки, встал с дивана и пробрался в коридор. Аккуратно отодвинул защелку на двери, прежде бывшей входной. И на цыпочках прошел дальше, в небольшой «предбанник» перед двумя нашими объединенными квартирами. Отодвинул в сторону крышечку на глазке новой железной двери и посмотрел в прозрачное отверстие.

По началу я ничего не увидел, кроме пустой черноты. Электричество в доме было отключено и освещение не работало. И даже если бы электричество было, то сенсоры под потолком, включающие лампы, сработали бы только, если бы зафиксировали движение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но присмотревшись, благодаря солнечному свету, скупо проникающему из небольшого окошка в двери, разделяющей лестничную клетку от подъездного коридора, я все же смог различить темные контуры пространства, очертания входных дверей соседних квартир и отблески хромированных поверхностей двух лифтов.

Я продолжал смотреть, ожидая, что произойдет дальше. Будучи почти уверенным, по зову некой своей вновь обретенной интуиции, слишком часто за последний год проявляющей себя, что нужно ждать.

Так и вышло. Дверь слева, ведущая в соседнюю квартиру, откуда доносились удары, с размаху открылась, будто от сильного пинка, и с грохотом ударилась внешней стороной об стену.

Я смотрел… Задержав дыхание. Не моргая…

Часть подъездного коридора, перед открытой настежь дверью, осветилась неровным квадратом солнечного света, проникающим из открытой квартиры. И после, в середину квадрата, держась низко к полу, на согнутых лапах, по звериному, на четвереньках, выползло оно. То существо, которое ранее растерзало женщину на белом внедорожнике. Которое пыталось проникнуть в нашу квартиру. Пролезло на подоконник кухонного окна. И в которого я в упор шмальнул из ружья. Я догадался об этом по уродливому лиловому шраму посреди его груди, видимого мне даже со стороны. Зажившему удивительно быстро. Нечеловечески быстро…

Существо стояло на месте. Будто решаясь что ему предпринять дальше. Его синеватые безволосые конечности иногда вздрагивали. Оно вытянуло испачканную чужой кровью крысиную морду вверх. Потом, как мне показалось, глубоко вдохнуло ноздрями воздух.

И!!! Развернулось своим облезлым, кажущимся склизким телом по направлению к двери, за которой я стоял. Наставив желтые фосфоресцирующие глаза прямо в мои. Через окуляр дверного звонка. Словно не было между нами огромной железной двери. Будто он мог видеть меня сквозь солидную преграду.

Потом существо медленно, продолжая подрагивать конечностями при ходьбе, будто промокшая кошка, подошло к двери, за которой я стоял. Вплотную. Так близко, что я услышал звук трения его мерзкого тела о железную поверхность.

А я все смотрел. Внимательно. Не отрывая взгляда.

Существо оказалось ниже обзора дверного глазка. И теперь я лишь смог наблюдать его задние лапы и часть тощей откляченной задницы.

Мы были менее, чем в десяти сантиметрах друг от друга. С существом, впервые появившимся в моем вещем сне более года назад. Два старых заклятых врага. Это было оно. Я знал это абсолютно точно. И я знал, что он это знает про меня. Еще я знал, что оно пришло ко мне намеренно. Оно искало меня. Чувствовало меня. Отыскав среди тысячи домов нашего города. Среди сотен жилых ячеек жилого комплекса. Унюхало меня, словно зверь, охотящийся на добычу…

И следующее, что произошло, заставило меня проглотить собственный язык от неожиданности…


Жди


Совершенно внезапно, словно по хлопку затвора, обзор окуляра дверного глазка перекрылся желтизной. Будто яичным желтком, разбитым на сковороде для приготовления омлета. В середине которого плавал опрокинутый полумесяц еще более ядовито‑желтого оттенка с черной червоточиной посередине.

От внезапности произошедшего, я отпрянул назад, с трудом удержав себя в равновесии. В недоумении, еще не успев испугаться от осознания, которое пришло ко мне секундами позже.

Это был его глаз!!!

Существо подошло к моей двери вплотную и заглянуло в дверной глазок с обратной стороны. Оно знало, что я наблюдаю за ним. И оно смотрело на меня. Хотя, казалось, это было невозможно. Дверные глазки устроены таким образом, что они не просматриваются с внешней стороны. Но не смотря на это, я знал, что оно видело меня!

Мне стоило бы затаиться. Спрятаться в глубине квартиры. Перестать провоцировать зверя. Но я сделал обратное. Будто совершая действие, которое должно было произойти по некому, написанному не мною сценарию. И не было моей воли противостоять этой силе. Или это было лишь моим ребяческим импульсом, когда не можешь удержаться, чтобы не сорвать засохшую корку с поцарапанного колена. Или когда стоишь у обрыва и тебя тянет подойти еще немного ближе, чтобы заглянуть в бездну и проверить себя на «слабо».

Контролируемый этим смутным позывом, я снова прильнул к глазку. Чтобы убедиться, что зверь все еще там. Смотрит на меня. Своим лютым фосфорицирующим взглядом. Прямо мне в глаза.

А потом существо на противоположной стороне двери негромко утробно заурчало, заикало и забурлило, переходя в нарастающее и щелкающее «Так‑так‑таак‑таак‑таак…», похожее на трещание старого, плохо смазанного дизельного двигателя.

«Что же ты хочешь от меня, сволочь?», ‑ сказал про себя ему я, не надеясь на ответ.

«Открой дверь», ‑ неожиданно ответил тот мне. И его сипящий голос, словно сухое трещание гнезда, полного ядовитых змей, прозвучал внутри моей головы. Не в виде звука, проникнув через уши и барабанные перепонки. А попав сразу в мое сознание, сотворившись там из ниоткуда.

«Нет», ‑ ответил ему я, продолжая этот странный мысленный диалог.

«Ты не сможешь сидеть там вечно. В своей вонючей норе. Мы все про тебя знаем… Давно про тебя знаем… Ты – ошибка. Ты не должен был знать… И ты думаешь, что тебя спасут твои гнилые запасы? Они тебе не помогут. Мы все равно достанем тебя. Рано или поздно. Сожрем и тебя. И твою тощую сучку. И твоих крикливых соплячек…»

Мне показалось, что немигающий глаз существа на той стороне окуляра глазка засиял еще ярче. Своим токсично‑желтым свечением. Полыхая злобой и ненавистью ко мне. А черная червоточина посреди глаза сжалась в крошечную точку, будто черная дыра, сконцентриров необъятную галактическую тьму на кончике швейной иголки.

«Выкуси. Я тебя сам сожру, тварь!», ‑ неожиданно для самого себя ответил я, продолжая наш безмолвный телепатический диалог. Будто и не я был хозяином этих слов.

Мой внутренний голос, чужой мне, словно принадлежащий третьей силе, на удивление был спокоен и даже отрешен. Как реплики сонного чревовещателя, манипулирующего безвольной деревянной куклой. Выдавливая слова, не сочетающиеся с интонацией. Будто отвечая на рутинное приветствие кассира в продуктовом магазине.

И еще, меня странным образом не удивило, что он знает про меня. Про мое предвидение. И про мою подготовку и убежище, устроенное в квартире.

«Ха‑ха‑ха», ‑ зашипел тот в ответ, «Мы не торопимся… Ты посиди тут… Кушай. Пей… Спи хорошо… Копи мясо. Собирай жирок. Мы тебя оставим на потом… Когда с остальными червяками разберемся. А потом мы придем… Придем… Придем… Обязательно придем…»

«Я тебя буду ждать», ‑ ответил я, также спокойно, словно зачитывал состав продукта на этикетке пачки от молока.

«Жди…», ‑ прошипел тот. И ядовитая желтизна пропала из окуляра глазка.

Я оставался на месте, продолжая наблюдать за пространством перед дверью.

Существо снова показалось в обзоре. Оно, на полусогнутых лапах, подрагивая лиловыми конечностями, отошло от моей двери ближе к лифтам. Повернуло морду в сторону открытой настежь соседской двери и громко щелкнуло кривой пастью.

На его призыв на площадке показалось еще одно существо. Немного крупнее. С круглой головой, будто обрубленной спереди плоской орангутаньей мордой. С остатками оборванной одежды на лиловом теле. С куском джинсовой штанины на задней лапе. С болтающимися на спине ошметками белой ткани, вероятно некогда бывшей мужской футболкой. И я узнал его. Моего несчастного соседа. Обращенного в нечеловеческое создание. Того, чье имя я не помнил. С кем пару раз перекидывался ничего не значащими фразами при встрече. Того, кто недавно был человеком. Мужем. Отцом…

Стоило мне подумать о его семье, как следом из квартиры вышло еще одно существо. Заставив меня вздрогнуть от ужасающей догадки. Существо меньше в размерах. На котором почти целиком сохранилась человеческая одежда. Женская одежда. Васильковое платье в горошек на туловище, нелепо волочащееся по полу, как будто надетое на собаку ради шутки. Лапы в высоких носках с оборванными концами. И болтающийся на тощей шее светлый платок. Его жена! Которую я помнил, как миниатюрную, миловидную и молодую девушку, занятую ребенком каждый раз, когда я ее заставал. Лица которой я не мог вспомнить, как не старался. Будто это воспоминание теперь имело значение… Когда то, что от нее осталось теперь стояло на четырех лапах, обнюхивало воздух, вертело мордой и скалилось, изредка поскуливая и разевая пасть, обуреваемое только одной жаждой. Жаждой крови.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А последним вышло крошечное создание. От вида которого у меня перехватило дыхание. Оно выглядело словно недоношенный крысиный выкидыш. Крохотный. Склизкий. Мелко дрожащий. Едва перебирающий лапками. С такой же тонкой лиловой кожей в пульсирующих венах, как у родителей. Со слежавшимися клоками выпадающих с макушки волос. Со мелкой звериной мордочкой. Широко открывая и закрывая пасть в которой виднелись два ряда неестественно длинных клыков. Щелкая ею и издавая едва слышные скрипящие поскуливания.

Представив, что похожая судьба может ждать и мои детей, мои руки похолодели, кровь схлынула с лица и в животе закрутило в рвотном спазме. Мне захотелось оторваться от жуткого зрелища и перестать смотреть на них. И постараться забыть увиденное.

Но несмотря на отвращение к развернувшейся перед глазами картине, я продолжал смотреть. Не в силах оторвать взгляд от глазка, будто допивая отравленную чашу до дна. Наблюдать, как те четверо стояли посреди подъездной площадки, сбившись в стаю. Как трое из соседской квартиры вопрошающе смотрели на первого, словно на вожака, ожидая команды. Пока тот решал, что им предпринять дальше.

Вожак тем временем покрутил мордой по сторонам, задерживая взгляд на закрытых дверях двух оставшихся квартир, на створки лифтов и на полуоткрытую дверь, ведущую на лестницу вниз. И потом в сторону моей двери, задержавшись на ней взглядом.

«Жди…», – снова эхом послышалось у меня в голове.

А потом зверь низко пригнулся на лапах и одним упругим прыжком оказался возле двери, выходящей на лестницу. И через мгновение все они, будто свора диких собак увидевших легкую жертву, под аккомпанемент скрипящего скуления, один за одним скрылись в темном проеме, оставив меня в оцепенелом недоумении, пытающегося в полной мере осознать все увиденное…


Нора


После насыщенного событиями июля, месяца, который прокатным станком разрезал нашу жизнь на «до» и «после», первая неделя августа прошла без происшествий. Словно один бесконечно долгий, однообразно нудный день.

Мы настроили нашу новую жизнь, привыкнув к ней на удивление быстро. Будто подобрали сброшенный с балкона роскошный рояль, казалось бы не подлежащий восстановлению. Но собрав его из обломков, прикрутив детали, приколотив досточки, натянув кое как струны, криво приклеив на клейкую ленту клавиши, все же соорудили жалкое подобие прежнего великолепного музыкального инструмента, которое умудрялось издавать жалкие и фальшивые, но все же звуки.

Мы, закоренелые совы, вставали теперь рано утром, между семью и восемью часами утра, выспавшиеся, лишенные электричества и развлечений, которые бы заставляли нас бодрствовать по ночам и просыпаться поздно. В полутьме ванной комнаты чистили зубы. Экономя воду, умывали лица. Завтракали овощами и мясом из консервов. Разводили с водой сухое молоко, запивая им еду и заправляя кукурузные хлопья для детей. Принимали по щедрой горсти мультивитаминов и минералов, опасаясь, что скудное питание скажется на нашем здоровье, за поправкой которого мы никуда не сможем обратиться. Потом ложились спать снова. Чтобы ближе к полудню устроить обед, почти не отличающийся в разнообразии и ассортименте еды от завтрака.

Все потому, что ко второму дню холодильник и морозильная камера полностью разморозились, свежие и замороженные продукты, хранящиеся в них, испортились, и мы с тяжелым сердцем собрали их в один большой черный пакет и скинули из окна, как моряки скидывают в море с корабля труп погибшего сотоварища, кого смерть застигла посреди открытого океана.

Я клял себя на чем свет стоит, что вовремя не запасся походной плитой на газовом баллоне, которая бы позволила нам использовать эти продукты. И в последствии готовить горячую еду из имеющихся полуфабрикатов и кипятить воду для чая и кофе. Но что не сделано – то не сделано. Не продумал. Забыл. Профукал. Что с меня взять? С паркетного горожанина. От куда у меня взяться нужному опыту? Не каждый же день мне приходилось готовиться к всемирному апокалипсису.

После обеда мы играли с детьми в настольные игры и увлекали их рисованием красками и карандашами, что оказалось самым ярким и приятным впечатлением дня. Лишенные гаджетов, интернета, новостей и социальный сетей, все мы, взрослые и дети, стали будто под другим углом смотреть друг на друга. Видеть то, что не видели раньше. И ощущать друг друга будто ближе и чутче. Я могу отвечать не только за себя и свои ощущения. Я чувствовал то же самое и в супруге. И в детях, которые задавали нам неожиданные вопросы. А мы с полным к ним вниманием отвечали. И когда мы разговаривали, разговаривали, разговаривали. Долго и осознанно. Обсуждая самые разные темы, не отвлекаясь на прежде вездесущий шум внешнего мира.

К концу третьего дня заточения, мои девочки, казалось бы родившиеся с планшетом в одной руке и со смартфоном в другой, уже не вспоминали про них, не спрашивали, а попросту переключились на доступные «аналоговые» развлечения, чем несказанно удивили меня, внутренне готовящемуся к долгому и изматывающему противостоянию с ними на тему отказа от гаджетов.

Более того, две городские девочки, семи и четырех лет, привыкшие с рождения к обилию впечатлений и развлечений, частым поездкам, походам в торговые центры и к постоянному доступу к свежей и вкусной еде, опять же, к моего приятному недоумению, без затруднений подстроились под новую реальность. Они просыпались вместе с нами, кушали вместе с нами то, что мы им предлагали, и поддерживали общие занятия. Почти всегда они прислушивались к нашим словам, не капризничали и не устраивали привычных драм и истерик. Впрочем, иногда они просили сладкое. Но и это не оказалось проблемой. Мы смогли с ними «по‑взрослому» договориться о дневной дозе конфет и печений. И в итоге такая договоренность была спокойно принята и исполнялась с их стороны без каких‑либо нареканий или протестов.

Я смотрел на девочек и не узнавал в них своих капризных и избалованных детей, недоуменно обсуждая подобную перемену с супругой, когда нас не было им слышно. Что могло быть причиной такому? Их природная детская способность подстраиваться под изменяющиеся ситуации? Или талант именно наших детей, имеющих исключительную особенность к разумному приспособлению? Льстя сами себе, как их отец и мать, мы малодушно склонялись ко второму. Радовались этому. Потом одергивали себя, боясь сглазить, в любой момент ожидая окончания действия «магического» перевоплощения. Но несмотря на наши опасения, девочки продолжали изо дня в день вести себя как нужно. И ближе к концу недели мы окончательно успокоились на этот счет.

Ужинали мы поздно. Ближе к девяти вечера. Когда скупой солнечный свет, едва пробирающийся сквозь щели в плотно задернутых шторах на окнах, окончательно гас. И я зажигал припасенную свечу. Мы сидели за нашим круглым белым столом из Икеи в сгущающейся темноте, освещаемой лишь неровным пляшущим светом тоненького фитиля, поставленного ровно посреди стола, чтобы каждый из нас был в равном справедливом расстоянии от его свечения. Молча ели, изредка посматривая друг на друга, больше не желая разговаривать, чувствуя, что с наступлением темноты наша изоляция становится еще более болезненно ощутимой и нарастающе тревожной.

После ужина супруга кое‑как мыла посуду в воде, ранее использованной для умывания, а после предназначенной для смыва унитаза. И мы ложились спать. В гостиной. На широком диване. Все вместе. Словно семейство диких зверьков, ушедших в зимнюю спячку в земляной норе. Скрутившись в один клубок. Прижимаясь друг к другу, несмотря на духоту и жару закупоренной наглухо квартиры. Остро нуждаясь в тесном контакте. В ощущении нашего общего человеческого тепла и пусть мнимой, но безопасности. Чувствуя себя будто пережившие кораблекрушение бедолаги, оказавшиеся на необитаемом острове, где на многие тысячи морских миль вокруг была лишь бескрайняя холодная пустота. И лишь дух наших горячих тел доказывал небесам, что жизнь на планете Земля все еще теплится. Что посреди мёртвой пустыни все еще есть одна слабая мерцающая точка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И что надежда на возрождение еще осталась…


Бинокль


Иногда, посреди дня, но чаще поздно ночью, из страха быть замеченным, когда мои женщины засыпали, я подходил к одному из окон. Осторожно, пытаясь не колыхать ткань штор, открывал себе небольшую щель и осматривал то, что мог увидеть за пределами нашего ковчега. Со стороны спальни и детской – три больших высоких дома нашего жилого комплекса, образующие закрытый с трех сторон «колодец», широкий двор с небольшим парком и фонтаном, детской площадкой и автомобильной парковкой. Со стороны кухонного окна – обзор на десятки новостроек, пустырь со строительным котлованом и новый спортивный комплекс. Все здания – во тьме. Без единого огонька.

В отличии от той кошмарной ночи, когда наши дома подверглись нападению существ извне и когда настало время «обратившимся» жителям квартир просыпаться, все теперь казалось вымершим и покинутым. Никого не было видно вокруг. Ни души. Пустые окна. Пустые улицы. Покинутые автомобили. Некоторое открыты настежь. Некоторые разбиты. И тот большой белый внедорожник все также стоял на своем месте, раскуроченный, с расколотыми окнами, воткнутый передком в бок другого автомобиля. И безжизненная детская площадка с качелями и песочницами, ядовито разноцветная, предназначенная привлекать внимание детей, выглядевшая сейчас особенно нелепо и жутко в своей резкой контрастности с окружающим зловещим запустением.

Лишь пластиковые пакеты, разнесенные ветром из мусорных баков, будто пьяные танцовщики балета нервно кружили в августовском воздухе между монолитных махин домов, празднуя свой зловещий праздник. Торжествуя свою темную вакханалию. Свой мрачный карнавал торжества зла над добром.

И, конечно же, было много крови. Бурые пятна то здесь, то там. На стеклах нескольких окон и лоджий. Алые брызги на нескольких шторах. Высохшие лужи на асфальте перед подъездами. Перепачканные скамейки. Разводы на детской качельке, исполненной в виде улыбающегося дельфина. Подтеки, отчетливо отличимые на брусчатке между припаркованными автомобилями. И красные кляксы на стёклах и корпусах самих автомобилей.

Ну и они… Жертвы… Погибшие… Я насчитал их немногим более двух десятков. Помимо той несчастной женщины, падению которой я был свидетелем. Они лежали жалкими, растерзанными, размозженными и видимо уже смердящими останками по всему двору, виднелись на внешних лестничных пролетах дома напротив и сваливались, словно тряпичные куклы, из открытых дверей автомобилей. Однажды днем я заставил себя, с трудом сдерживая тошноту, их всех внимательно рассмотреть. Через окуляры припасенного бинокля. Будто желая отдать им свою дань. Как выжившей отдает дань падшим. И, может быть, извиниться перед ними за то, что благодаря моему знанию мы спаслись. А они – нет. Чтобы больше не смотреть на них никогда. Тем более по мере того, как процесс гниения будет обезображивать тела все больше. А потом я научился их вовсе не замечать. Проскальзывать взглядом таким образом, будто их и не было вовсе.

Я подолгу стоял и всматривался в окна, балконы и лоджии через бинокль. Пытаясь разглядеть движение в любом из них. Определить угрозу или заметить выживших. Но все было безуспешно. Некоторые окна и лоджии были разбиты и раскурочены, но подавляющее большинство выглядели совершенно обычно. Словно мир вокруг не окунулся в адский котел апокалипсиса. Затейливые узоры на шторах и тюлях, аккуратно собранные по сторонам. Силуэты люстр и шкафов. Цветочные горшки на подоконниках. Вывешенное на балконах белье. Будто хозяева квартир вот‑вот вернутся с работы. Поставят разогревать ужин и чайник на плиту. Дети кинутся к телевизору. Супруг выйдет на балкон и закурит сигаретку. А супруга будет ворчать ему из кухни, что сигаретный дым заходит в квартиру обратно и что он совсем не думает о здоровье детей.

Лишь пару раз, как мне показалось, когда я шарил взглядом, усиленным линзами бинокля, по окнам домов, я вроде бы краем глаза замечал проскользнувшее движение, колыхание жалюзи или занавески, мимолетный отблеск отражения. Стремительно возвращал взгляд обратно. Но так и ничего не обнаруживал, как не всматривался до рези в глазах и не приглядывался.

Также было и с шумами. После той страшной ночи, когда квартиры в наших домах громыхали и грохотали, когда гремели ружейные выстрелы, кричали и визжали люди, скрипели и чавкали орды нападающих монстров, сейчас в округе было тихо. Лишь изредка в течение дня до нас доносились далекие одинокие вскрики и приглушенные стуки. Я тут же кидался к окну, пытаясь определить источник шумов. Старательно прислушивался, пытаясь снова уловить отголоски звуков, с одной стороны желая их повторения, а с другой – опасаясь этого. Но никогда ничего не обнаруживал.

А ближе к концу недели пропали даже редкие шумы. И стало совершенно, абсолютно тихо. Такая тишина, наверное, бывает после кровавой битвы на ожесточенном военном фронте, когда обе враждующие стороны понесли тяжелые потери, земля в несколько слоев покрыта мертвыми бойцами, а в воздухе пахнет металлически‑кислым духом смерти. Не слышно ни звука. Ни чириканья птицы. Ни журчания ручейка. Ни шелестения травинки. Ничего. Будто мать‑природа смотрит в оцепенении на поле боя, недоумевая произошедшему, оплакивая своих падших детей, на некоторое время не в силах продолжать вдыхать энергию в течение бытия. Проводя невидимыми руками по искаженным агонией бледным лицам павших воинов. Вдыхая запах вытекшей из тысяч ран крови. Собираясь с силами, чтобы закончить свой прощальный ритуал. А после снова воспрять и начать новый цикл жизни.

И, конечно, я не забыл про свою недавнюю встречу с тем монстром. Вторую встречу, если учитывать наше первое знакомство более года назад, в чертогах моего пророческого сновидения. И теперь уже наяву, ранив того из ружья и сбросив с кухонного карниза. Я не забыл про его, как я был уверен, демонстративную для меня акцию устрашения. Когда он показал мне свои возможности, использовав для этого несчастную семью соседей. Показав, то, что он может с нами сделать. И как он странным образом разговаривал со мной. Телепатически. Угрожал мне и обещал добраться до нас. Но всего более было удивительно, как я ему отвечал. Нагло. Спокойно. Самонадеянно. Не своими словами. И также, используя только силу мысли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Что это было? Я не знал. Как это объяснить? Также – ни малейшей догадки. Может, со мной что‑то не так? Я – болен? Галлюцинирую? Схожу с ума, не выдержав эмоционального напряжения последних дней? Или это некая моя реальная вновь обретенная способность? И может она каким‑то образом связана с тем пророческим сном, с которого все началось? Надо будет об этом подумать. Но только не сейчас… Потом… Когда настанет нужное время… И когда на руках будет больше фактов…

На расспросы супруги я рассказал ей лишь про то, что видел через дверной глазок одного из существ. Которое, вероятно, и беспокоило нас стуком в стену. Еще упомянул про соседей. Что они, скорее всего, «обратились». Но не более. Ничего про телепатический разговор. Про угрозы монстра и мои ответы. Не хотел пугать ее. Ну еще боялся спровоцировать ее на подозрения в моем здравом уме. У нее и без этого хватало хлопот, учитывая еще и стремительно округляющийся живот. Который словно бомба замедленного действия, пока вроде не беспокоила, но через точно определенное время займет все наше с супругой внимание.

В любом случае, что я мог предпринять в ответ на угрозы монстра? Испугаться и сбежать из квартиры? Искать другое убежище, неизвестное ему? Нет и еще раз нет. Наш ковчег был не идеален. И я понимал насколько хрупка наша безопасность. И что даже если стены и окна устоят натиску монстров, наши припасы еды и воды рано или поздно истощатся. И нам придется искать новое убежище. Но все же не сейчас. И не завтра. И даже не через несколько месяцев, учитывая как экономно мы распоряжаемся с ресурсами.

А за пределами нашего ковчега был огромный новый мир. Вроде с поверхности выглядящий как знакомый город. Вроде кажущийся пустынным. Но на самом деле скрывающий смертельные опасности, встретиться лицом к лицу c которыми я пока готов не был…


Пазл


Следующая неделя оказалась точной копией предыдущей. Дни пролетали стремительно, словно карты в колоде, умело раздаваемые руками опытного крупье. Казалось, стоило встать с дивана, пройтись по комнате и открыть шкаф, так очередной день уже подходил к концу.

И, как было ожидаемо, на меня навалилась хандра…

Хандра, с которой я попытался справиться тем, что из недр склада во второй квартире выудил переносную солнечную батарею, ранее купленную на Aliexpress. С целью зарядить ноутбук и отвлечься с супругой просмотром записанных ранее фильмов или сериалов (представляю в каком шоке будут дети, уже свыкшиеся к жизни без гаджетов, когда увидят в моих руках рабочий компьютер).

Ближе к полудню одного из дней, рискуя привлечь к себе внимание, я вышел на лоджию. Развернул пластины, стараясь, чтобы солнечный свет равномерно попадал на их поверхность. Понажимал на кнопки пульта управления. Но успеха не добился. Крохотная лампочка работы устройства иногда вроде мигала, намекая на поток электрического заряда, но немедленно гасла. Я оставил устройство на солнце на весь оставшийся световой день. И когда под вечер пробрался на лоджию снова, чтобы проверить успешность затеи, то к своему разочарованию убедился, что индикатор заряда не поднялся даже на один показатель.

Минут тридцать я в отчаянье сидел на пыльном полу лоджии, крутя в руках изделие китайских умельцев, остервенело нажимая на кнопки и изучая инструкцию по эксплуатации. И тихо и зло матерился. Проклиная далекий китайский завод. Пользователей, оставивших положительные отзывы к товару на сайте. Но больше всего на самого себя. Что не проверил аппарат заранее и не убедился в его работоспособности.

Еще я стал часто пить вино. Игнорируя ворчания супруги. Каждый вечер. По бутылке. А иногда по две. Стремительно опустошая запасы. Вино, которое, вроде бы, на короткое время, высветляло мрак, в котором погрязло мое сознание, дарило передышку от мучительного прокручивания одних и тех же мыслей и редкий всплеск надежды на светлое будущее. Но на следующее утро, сразу после пробуждения, тьма с новой силой накрывала меня без остатка. Благодаря похмелью, голова становилась вдвое тяжелее. Ну и общему состоянию здоровья организма такая привычка вовсе не способствовала. Так что после некоторых раздумий и вняв уговорам жены, я решил баловство с вином прекратить, ограничив себя одной бутылкой в неделю.

Еще одним серьезным испытанием для меня стало отсутствие возможности принимать душ. Для меня, который привык мыться по два, а то и по три раза на дню. Я ведь так любил прийти с улицы. Скинуть одежду. И нырнуть под хлесткие горячие струи чистой воды. Перезагрузиться. Почиститься. Больше эмоционально, чем физически. Постоять минуты три, отмокая, позволяя потоку смыть с меня первый слой грязи и пыли. Густо намылить хозяйственным мылом мочалку и за секунд двадцать энергично пройтись ею по всему телу, оставляя на коже красные следы. Потом смыть пену и убедиться, что я чист до такой степени, что палец скрипит по коже. После намылить шампунем голову. Смыть душистое облако. И промыть бальзамом, даже если длина волос не превышала пары сантиметров. Все равно. Для полноты процесса. Или принять душ перед выходом из дома. Даже если на улице был мороз. Чтобы приободриться. Позволить воде смыть с меня остатки ленной домашней дремы. Подготовить меня к новому дню и новым свершениям. Напитать свое тело текучей и искрящейся энергией. Весь ритуал занимал у меня обычно не более пяти минут. Но значил для меня, как оказалось, так много, что лишившись его, я теперь с горечью вспоминал утерянное блаженство.

Мы, впрочем, нашли решение проблемы тем, что раз в день, перед сном, обтирались промоченными в спирте ватными дисками. Что поддерживало нас в относительной санитарной чистоте, но являлось лишь бледным суррогатом прежней роскоши.

Запасенной же воды в ванной для всех наших бытовых нужд хватило ровно на неделю. Как мы ни старались, как казалось, экономить. А на самом деле, еще не успев перейти к экстремальному режиму экономии, который и был самым верным в нашей ситуации. Первую неделю мы, по привычке, часто мыли руки и лица. Дети после каждого похода в туалет требовали полосканий. Но больше всего воды ушло на две партии ручной стирки белья. Стремительно скопившегося после того, как мы после каждого прошедшего дня, по привычке, меняли одежду на свежую. Какая наивная расточительность! Как будто вид несвежей майки был теперь кому‑либо важен!

К началу второй недели, осушив чашу ванной до дна, мы осознали свою непростительную глупость. И твердо решили менять наши привычки. С торжественней тревогой я прикатил из второй квартиры на нашу кухню первый бутыль воды, тем самым распечатав наш «стратегический запас». Я прочно схватился обеими руками за горловину огромной двадцатилитровой емкости. Немного присел в коленях, глубоко вдохнул и одним точным рывком корпуса, плеч и рук приземлил его на поверхность диспенсера.

Мы с супругой стояли и смотрели на этот бутыль с водой, все еще колышущийся от мини‑урагана, вызванного моим броском. Наблюдали, как диспенсер прожорливо булькает, пропуская порции жидкости в систему. Как жирные пузыри поднимаются выше. И как поверхность воды постепенно успокаивается, превращаясь в безупречную глянцевую гладь.

Да… Мы теперь твердо решили экономить воду…

Еще, от недостатка движения, свежего воздуха, солнечного света и привычных развлечений, отупленный монотонностью существования, я почти всегда чувствовал себя как в полудреме. Вяло и апатично. Будто призраком того парня, которым был ранее. Плохой ксерокопией с оригинала. Даже хуже. Копией с плохой копии с оригинала. Голова была неизменно тяжелой, будто мешок, плотно набитый мокрым песком. Перед глазами плавали темно‑красные круги. И постоянно хотелось спать. В то время, как невесёлые мысли тянулись в моем сознании, словно густая патока, наматываясь вокруг одних и тех же вопросов, связанных с нашим незавидным положением, неизменно заканчиваясь тупиком, не находя какого‑либо решения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Что нам делать дальше?

Где искать помощи?

Есть ли кроме нас выжившие?

Остались ли на планете места, где сохранился порядок?

Есть ли на планете города или страны, которых эпидемия не коснулась?

Остались ли правительства, оказавшиеся эффективнее других, смогшие сдержать эпидемию?

Сохранилась ли жизнь на отдаленных островах в океане?

Высоко в горах?

На круизных лайнерах?

На территории военных баз?

И если да, то как туда добраться?

И к этим десяткам вопросов о неизвестностях окружающего мира добавлялась приличная куча вопросов о том, что произошло именно со мной. О моем пророческом сне. О том, что старшая дочь необъяснимым образом также видела его той же ночью. О мальчике‑инвалиде на похоронах год назад, который сказал мне «готовься». О странных мастерах, усыновивших нам бесплатно окна и решетки. О координатах, оставленных ими на стекле. О погоне от синей Лады Приоры. О «капитанском домике» в яхт‑клубе, где я обнаружил такую же дверь и решетки на окнах, как и установленные у нас в квартире. О монстре из сна, который пришёл за нами наяву. И, конечно же, о нашем с ним необъяснимом телепатическом диалоге…

По несколько раз на дню, я в своем растревоженном сознании садился над воображаемым столом, вываливал на него кучу разрозненных паззлов не отвеченных вопросов, необъяснимых происшествий и странных обстоятельств. Брал в руки отдельные элементы. Крутил их в пальцах, пытаясь найти совпадения, параллели и сходства. Чтобы в итоге в очередной раз бросить затеянное без какого‑либо успеха.

И каждый раз, когда я затевал эту свою рутинную безрезультатную экзекуцию, то на подкорке сознания, на границе между реальным и иллюзорным, ощущал, как над моей несчастной разгоряченной головой кружатся бабочки. Бабочки из прошлого мая. Безумные бабочки, живущие один день. Беспечно танцующие в воздухе свой нелепый танец. Обреченные быть раздавленными колесами проезжающих автомобилей. Или, истощив короткий жизненный ресурс, упасть на землю без сил, чтобы медленно затухнуть.

А еще тошнотворно‑сладковатый запах родом из детства. Где был маленький индустриальный городок. Высокие заводские трубы. Тонкая, неровная, блестящая линия рельсов, проложенная между водохранилищем и забором гигантского комбината. Гремящий железной дряхлостью трамвай. И я – семилетний. Ехавший в том трамвае вместе с покойной сейчас бабушкой. На киносеанс в заштатный дом культуры на окраине города. В то время, как из окна трамвая до нас просачивался тошнотворно‑сладковатый запах аммиака.

И я был уверен, что именно так на самом деле пахнет смерть…


Окно


К началу третьей недели изоляции, рутина нашего существования была прервана неожиданным событием.

В очередной раз, по заведенной новой привычке, сразу после ужина, я пробрался на лоджию. Осторожно, не издавая лишних звуков, я приспособил стул и устроился на нем таким образом, чтобы снаружи была видна только макушка моей головы и бинокль, закрепленный на краю парапета.

Справа от меня находилась груда бытового хлама: заполненные непонятно чем коробки, мебельные доски неясного происхождения, швабры и пара старых набитых зимней одеждой пыльных чемоданов. Оглядывая неприглядную кучу, я вдруг похолодел. В ужасе о того, что впервые за много лет вспомнил что находилось под этой кучей. А под ней был расположен пожарный выход из квартиры, исполненный проектировщиками дома в виде незамысловатой железной дверцы в полу, открыв которую можно было попасть через вертикальную лестницу на этаж ниже. Пожарный выход, устроенный таким