КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Избранные детективы. Компиляция. Романы 1-13 (fb2)


Настройки текста:



Ежи Эдигей Это его дело

Убийство на Вильчей

Это случилось в середине сентября. В тот день сумерки сгустились намного раньше, чем обычно, было холодно, свинцовые тучи затянули небо. Раза два брызнул дождичек, но к вечеру все подсохло. В такую погоду без особой надобности, пожалуй, никто не выйдет из дома. Поэтому на Вильчей, в самой оживленной ее части, от Маршалковской и до Кручей, в тот день было довольно пустынно.

Мария Болецкая торопилась домой. Она жила на Мокотовской, совсем неподалеку от происшедших вскоре событий. И, как каждая возвращающаяся с работы женщина, несла в обеих руках сумки: в одной — небольшую дамскую сумочку, в другой — объемистую сетку с продуктами. И вдруг — бывает же такое! — у нее расстегнулась резинка на чулке. Что делать? Обе руки заняты, а чулок неотвратимо ползет вниз. Сейчас, когда почти все современные женщины носят колготки, пани Болецкая предпочитала не менять свои старые привычки: носила чулки и резиновый пояс, который чуть стягивал ее несколько пышноватые формы.

Попав в столь сложную ситуацию, она свернула в ближайшую подворотню, поставила сетку прямо на землю, сверху положила сумочку и, освободив руки, занялась подвязками. Приведя себя в порядок, она собралась было выйти из подворотни, но в этот момент возле дома остановилась «сирена». Из нее вышел среднего роста мужчина в коричневом костюме, без плаща и головного убора. Пани Болецкая успела заметить просвечивающую сквозь старательный зачес лысину.

Когда мужчина закрывал машину, к нему подошел высокий молодой человек в светлом плаще и серой, низко надвинутой на глаза кепке. Он что-то сказал владельцу машины. Тот поблагодарил легким кивком головы и отошел к багажнику. Едва он наклонился, собираясь открыть багажник, а возможно, проверить, закрыт ли он, как вдруг подошедший вскинул руку с каким-то черным предметом и, замахнувшись, ударил того по голове. Не проронив ни звука, мужчина повалился на багажник и медленно сполз на мостовую. Убийца отскочил и торопливо зашагал в направлении Кручей.

Тут только пани Болецкая поняла, что произошло, и в следующую секунду что было сил закричала:

— Помогите! Милиция!

Убийца оглянулся и ускорил шаги. Добежав до проема между домами возле мастерской по ремонту пишущих машинок, он нырнул туда и исчез из виду.

— Помогите, помогите! Милиция! — продолжала взывать о помощи пани Болецкая.

Ее крики привлекли внимание нескольких прохожих, подбежал сержант милиции. Он только что свернул с Маршалковской на Вильчую, направляясь в свое отделение милиции, находившееся неподалеку от места происшествия.

Милиционер бросился к лежащему мужчине, тот был без сознания, огромная лужа крови расползалась по мостовой. Понимая, что одному не справиться, сержант попросил кого-то из прохожих, окруживших машину, вызвать «скорую помощь» и сообщить в отделение. В ближайшем магазине, к счастью, оказался телефон.

— Нужна ли моя помощь? Я врач, — подошел к сержанту пожилой седоватый мужчина и наклонился над лежащим. — Немедленно на хирургический стол, повреждена затылочная часть черепа, задет мозг, — строго заключил он.

— «Скорую» я уже вызвал, — сообщил мужчина, вернувшись из магазина. — И в милицию сообщил.

— Доктор, помогите вон той женщине, — показал сержант на пани Болецкую.

Та буквально в шоковом состоянии стояла неподвижно в подворотне, судорожно вцепившись в калитку. Сетка с продуктами и сумка валялись на земле.

Врач, взяв поклажу перепуганной женщины, помог ей дойти до магазина и усадил на стул. Больше он ничем не мог помочь, так как у него не было с собой никаких лекарств. В магазине аптечки первой помощи не оказалось. Продавщица принесла стакан воды. Несколько глотков помогли пани Болецкой прийти в себя.

В это время в помощь сержанту на место происшествия прибежало трое милиционеров из ближайшего отделения милиции. Одновременно с ними подъехали «скорая помощь» и милицейская машина.

Пришлось прохожих, а их к этому времени собралось порядочно, потеснить немного в сторону. Врач «скорой помощи» быстро осмотрел пострадавшего и подтвердил диагноз своего коллеги.

— Срочно в больницу на Каспшаке. Там есть травматологическое отделение, нельзя терять ни минуты, — командовал врач.

Санитар и шофер торопливо вытащили носилки, осторожно положили на них пострадавшего.

— Рошковский, поезжайте с врачом, — попросил одного из своих подчиненных командир опергруппы с милицейской машины. — Выясните личность пострадавшего, возьмите все вещи и документы, которые найдете при нем, и тотчас к нам, в городское управление милиции.

«Скорая помощь» с воем понеслась по улице. Подъехала еще одна милицейская машина с группой экспертов и следователей. Возглавлял эту группу капитан Януш Токарский.

— Что произошло? — спросил он.

— Я услышал крики: «Помогите! Милиция!» — доложил сержант Кравчик. — А я только что свернул с Маршалковской на Вильчую, шел в свое отделение. Кричала женщина. Я бросился к ней со всех ног. На мостовой возле машины лежал мужчина с разбитой головой, без сознания. Я срочно вызвал «скорую помощь». Кто-то из прохожих позвонил в городское управление, а из нашего отделения тотчас ко мне на помощь прибежало трое наших ребят. Вскоре подъехала милицейская машина.

— Где пострадавший?

— Только что увезла «скорая помощь».

— Кто нанес удар?

— Не знаю. Никого не видел. Только слышал крик женщины.

— Где она?

Сержант посмотрел в сторону подворотни, там только что стояла пани Болецкая.

— Вон там она стояла, а куда делась, не знаю.

— Фамилия пострадавшего?

— Не знаю. Мы не успели взять документы. Врач потребовал срочно отправить его в больницу. Он в очень тяжелом состоянии. — Тут только до бедного сержанта дошло, что он самым настоящим образом «завалил» дело.

— С пострадавшим поехал капрал Рошковский, — подоспел на помощь сержанту командир опергруппы с первой милицейской машины. — Я просил его установить личность пострадавшего, а его личные вещи доставить в городское управление милиции. Женщина, которая подняла тревогу, здесь, врач отвел ее в магазин, тут рядом, врач случайно проходил мимо, но ничем не мог помочь пострадавшему.

— Приступайте к работе, — дал команду капитан своей группе. — Вас же попрошу немного отодвинуть толпу, очень трудно работать в таких условиях. С женщиной я поговорю сам. — И Токарский направился в магазин.

Пани Болецкая сидела на стуле белая как полотно, поэтому капитан сразу понял, кто свидетель происшествия. Всем покупателям предложили выйти из магазина, магазин закрыли. Капитан Токарский попросил пани Болецкую рассказать, как все было.

— Это так ужасно! Он на моих глазах убил того человека. Ударил по голове… — Пани Болецкая старалась взять себя в руки и говорить как можно спокойнее.

— Какой он из себя?

— Не помню…

— Вы не волнуйтесь и постарайтесь вспомнить все по порядку, — сухо попросил Токарский.

— Я… я стояла в воротах. Застегивала чулок. К дому подъехала машина. Из нее вышел мужчина в коричневом костюме. Когда он закрывал дверцу автомобиля, к нему подошел высокий мужчина, — пани Болецкая, рассказывая, постепенно успокаивалась, — и что-то ему сказал. Слов я не расслышала, но по жестам поняла, что он на что-то обращал его внимание, так как они потом оба подошли к багажнику. Владелец машины наклонился, тогда тот ударил его по голове. Это ужасно…

— Прошу вас, не волнуйтесь, — капитан всеми силами старался успокоить женщину, — потерпевшего уже отправили на «скорой помощи» в больницу… Скажите, на что еще вы обратили внимание?

— Мужчина, который ударил, торопливо пошел от машины. Когда я закричала «Спасите!», он, кажется, побежал и свернул вправо. В проем между домами. На нем был светлый плащ и серая кепка, надвинутая на глаза.

— Минуточку. — Токарский тотчас вышел из магазина и дал команду двум милиционерам из его группы вести поиск в указанном пани Болецкой направлении.

— Мы этот проем знаем, — обратился к капитану один из сотрудников районного отделения. — Там можно пройти на Пенкную улицу за кинотеатром «Полония». Бандюга, наверное, давно уже отсюда убрался.

— Тем не менее прошу тщательно осмотреть все закутки и поспрашивать прохожих. Быть может, кто-то обратил внимание на этого человека. Преступник в светлом плаще и серой кепке.

Капитан вернулся в магазин.

— Возможно, вы еще что-то заметили?

— Нет, больше нет…

Пострадавшего вы знаете?

— Нет, первый раз видела.

— Вы здесь живете? Ваша фамилия?

— Мария Болецкая. Живу на Мокотовской, прямо на углу Вильчей.

— Как вы сюда попали?

— Я ведь вам уже объяснила! — взволнованно воскликнула пани Болецкая. — Застегивала чулок в подворотне! Шла домой, с работы. Доехала на трамвае до МДМ на Маршалковской, свернула на Вильчую. Мне надо было по Вильчей дойти до Мокотовской.

— С какой стороны подъехала машина?

— Со стороны Кручей, ведь на Вильчей одностороннее движение.

— А когда они разговаривали между собой, вы видели лицо преступника?

— Нет. Мне и в голову не пришло. Он стоял спиной ко мне, на тротуаре, а тот возле машины, на мостовой.

— Как был одет преступник?

— Я ведь уже сказала! В светлом плаще, в пыльнике, грязном и, кажется, сильно поношенном.

— А брюки? Ботинки?

— Брюки?.. — Пани Болецкая оживилась. — На нем были модные джинсы. Светло-синие. На одной штанине огромное пятно, масляное. Да, да, на правой штанине пятно величиной с гусиное яйцо. Я заметила еще до того, как он ударил. Даже подумала, что такое пятно трудно вывести. Я ведь работаю в химчистке. На улице Топель. Поэтому и обратила внимание. И пыльник грязный.

— Это хорошо! То вы говорите, что ничего не помните, ничего не видели, и вдруг вспоминаете такие важные детали, — успокоенно проговорил Токарский.

— А кого он ударил, будет жить?

— Его увезла «скорая помощь». Врач сказал, что пострадавший в тяжелом состоянии.

— Я могу идти домой? Мне стало немного лучше.

— Может быть, вас отвезти или проводить?

— Не надо. Спасибо. Я сама дойду. Не такая уж я и развалина.

— Ну что вы. Я совсем о другом. Такое увидеть — и молодым трудно перенести, — спокойно объяснил капитан. — Разрешите тогда я запишу ваш адрес. Вас пригласят в городское управление милиции для составления протокола.

После разговора с пани Болецкой капитан вернулся к своей группе.

— Как там у вас?

— Найдено орудие преступления. — Один из экспертов показал Токарскому двухкилограммовую гирю со следами крови. — Валялась под машиной.

— Срочно отправьте в отдел криминалистики. А машина? Осмотрели?

— Ничего не обнаружили. Багажник закрыт. Пока не открывали. Машину надо доставить к нам в управление, там ее тщательно обследуем.

— Идет. А какие вести о проходе на Пенкную?

— Никаких следов. Никто не видел мужчину в светлом плаще.

— Можно ехать? — спросил шофер милицейской машины.

— Поезжайте. Мы тронемся вслед за вами. Янковский, сможете завести «сирену»?

— Сейчас, только соединю зажигание напрямую с аккумулятором. Дверцу уже открыл.

— Тогда поезжайте в управление, а мы за вами.

Машины тронулись с места. На Вильчей возле самого тротуара осталось темно-красное пятно. Единственный след от трагедии, которая только что разыгралась.


Увы, мужчина, не приходя в сознание, умер по дороге в больницу. Это был Зигмунт Стояновский, инженер, специалист по земляным работам. Работал в строительном объединении. Автомашина марки «сирена» — собственная, местожительство — Вильчая улица, как раз в том доме, возле которого его убили. Работал на строительстве Торуньской трассы. Женат. При нем были обнаружены: бумажник из черной кожи с четыреста пятьюдесятью злотыми, четыре банкнота по сто злотых и один — пятьдесят, удостоверение личности, водительские права и технический паспорт на машину, в карманах брюк — две пачки сигарет марки «Спорт», одна не начатая, коробка спичек, зеленая записная книжка с адресами и номерами телефонов, мелочь на сумму 67 злотых и 80 грошей, носовой платок, бывший в употреблении, в верхнем кармане пиджака — чистый платок, во внутреннем — темные очки, расческа, пилка для ногтей, таблетки от головной боли.

Убитому было тридцать семь лет.

Семь «сокровенных» вопросов

Поручик Анджей Чесельский сидел за своим рабочим столом в небольшом кабинете на третьем этаже в здании городского управления милиции. Здание это варшавяне называют «дворец Мостовских» по имени бывших его владельцев.

Перед Чесельским лежала совершенно новенькая серая папка. Содержание ее было более чем скромным: всего несколько страничек, исписанных мелким, убористым почерком. Поручик, судя по всему, никакой радости от этого не испытывал.

Второй стол, стоящий в этом же кабинете, был пуст, за ним никто не сидел. Но вот дверь приоткрылась, и в кабинет проскользнул молодой человек в милицейском мундире с двумя звездочками на погонах. Тяжело опустившись на стул и не поздоровавшись, он первым делом спросил, нет ли чего выпить, кока-колы или хотя бы содовой.

— Жара страшная… Я весь взмок…

— Все же интересно, в котором часу ты появился на работе? Насколько мне известно, восемь часов давно пробило. Видел бы тебя наш «старик»!

— К счастью, я с ним не встретился. Опять проспал… Вчера заехал приятель из Катовиц, проболтали за полночь. Утром некому было разбудить: жена уехала на курорт, — оправдывался подпоручик Антоний Шиманек.

— Ой, Антек, Антек! Ты плохо кончишь. Третий раз в этом месяце.

— Не знаю, что делать, сам не могу проснуться. Ставлю будильник, он звонит, нажимаю кнопку и опять засыпаю.

— А ты поставь его так, чтобы не смог до него дотянуться.

— О, это идея! Башка у тебя хорошо работает. Слушай… чего ты сидишь с такой кислой физиономией, будто ежа проглотил?

— Сегодня, когда я поднимался к себе, встретил полковника. Он сразу потащил меня в свой кабинет и вот всучил, словно бесценное сокровище, эту папку. «Дело об убийстве…»

— Дело об убийстве! Поздравляю. Послушай, твои акции идут вверх.

— Да, но может случиться совсем наоборот, я расшибу себе лоб или сверну шею. Тут не знаешь, с чего начать. Две странички, что лежат в деле, даже десять Шерлоков Холмсов вместе с Натами Пинкертонами не выведут на след.

— Но только не восходящую звезду польского уголовного розыска Анджея Чесельского: стоит ему чуть-чуть сосредоточиться — и преступление будет раскрыто.

— Понятно. Особенно если иметь в виду, что у него будет гениальный помощник — молодой, исключительно способный и довольно опытный подпоручик Антоний Шиманек.

— Что-о-о? — По растерянной физиономии подпоручика было ясно, что у него пропала всякая охота шутить.

— То, что слышишь. Полковник назначил тебя мне в помощники. А дельце-то трудное, загадочное, и просто так не распутаешь. Не за что зацепиться.

— Расскажи, в чем дело?

— Обычное убийство. Убит инженер Зигмунт Стояновский.

— Где?

— В Варшаве, на Вильчей, возле своего дома, когда выходил из машины. В двухстах метрах от отделения милиции.

— Нахальная работа, прямо под носом?.. Когда?

— Позавчера вечером. Единственное, что удалось установить более-менее точно: преступление совершено что-то без двадцати десять.

— Причина смерти?

— Перелом черепа.

— Чем?

— Двухкилограммовой гирей. Нашли под машиной.

— Кто убийца?

— Мужчина в светлом плаще, естественно, он не стал дожидаться развития событий и скрылся, никем не задержанный.

— Почему?

Поручик Чесельский развел руками.

— Ты задал мне семь сокровенных вопросов из «золотого фонда» и теперь знаешь столько же, сколько и я.

— Но ведь должна же быть причина?

— Должна. Даже древние римляне знали это. Is fecit cui prodest. Убил тот, кому это выгодно. Можешь не ломиться в открытую дверь.

— Убитый был женат?

— Да.

— Что говорит жена?

— Пока ничего. Она уехала отдыхать. Вчера передали по радио, чтобы такая-то немедленно возвращалась.

— Так, значит, речь шла о ней. Теперь припоминаю:

Ирену Стояновскую, выехавшую отдыхать в Бещады, просят немедленно вернуться домой по семейным обстоятельствам.

— Именно так.

— Знаешь, по-моему, лучше сразу говорить правду, а не это обтекаемое «по семейным обстоятельствам». Представляешь, как она будет переживать, пока не вернется домой.

— Я тоже так считаю, но установлена такая форма… И, пожалуй, это оправданно: сохраняется тайна, в которую не следует посвящать посторонних лиц.

— И как? Она объявилась?

— Пока нет. Наверное, еще не успела вернуться в Варшаву.

— А квартира?

— Закрыта. Ключи у нас, ждем ее возвращения. Хотя я считаю, что надо действовать — там может быть ключ к разгадке. Полковник дал команду срочно произвести обыск. Но некий подпоручик, который имеет обычай опаздывать на работу, мешает приступить к немедленному выполнению приказа. — Чесельский не удержался и еще раз прошелся по адресу своего коллеги.

Они подъехали к дому на Вильчей вместе с двумя экспертами по «ревизии», как у них принято было называть обыск. Квартира находилась на третьем этаже. В понятые взяли дворника. С ним Чесельский решил после обыска поговорить отдельно, необходимо было разузнать кое-что об убитом.

Квартира состояла из двух довольно больших комнат и просторной кухни. Дом был старый, построенный еще до первой мировой войны. В те годы на Вильчей строили дома разбогатевшие промышленники и не совсем еще разорившиеся дворяне. Дворник пан Ксаверий Ротоцкий о тех давних временах почти ничего не помнил, но по внешнему виду весьма напоминал польского шляхтича конца прошлого века. Предметом же особой его гордости были пышные старосветские усы.

Обстановка, да и сами комнаты резко разнились друг от друга. Одна, которую, судя по всему, занимала хозяйка, была обставлена ультрасовременной мебелью с претензией на шик, на полу яркий ковер, на окнах — пестрые занавески. На стенах — ручной работы коврик, репродукции картин наиболее известных художников-импрессионистов с бессмертной «Жнецы на пшеничном поле» Ван Гога. Огромный гардероб буквально набит тряпьем. Вторая комната выглядела куда скромнее: большой стол, заляпанный тушью всех цветов, простой «канцелярский» стул, тахта, полки с книгами, преимущественно техническая литература по строительству, хотя много было классики и неплохой выбор детективов.

В квартире царил образцовый порядок, в кухне, в ванной все сверкало. Никто не сказал бы, что здесь жил «соломенный вдовец», у которого жена уехала на курорт. Пол натерт, окна вымыты.

— Хозяин был очень порядочный человек, — не скрывая своего огорчения, объяснял дворник, — и жилец хороший. Нос не задирал. По ночам пьяный не возвращался и шуму не поднимал. Когда у них скандалы бывали, как обычно у супругов, только ее голосок доносился. Он никогда не кричал, говорил тихо. Хоть чаевые от него я редко получал, но уж на Новый год и на пасху всегда сотню положит. Она совсем другое дело. Часто пьяная возвращалась, мужчины разные ее провожали. Сколько их было, не упомню. Иногда с трудом до квартиры добиралась.

— Неужели пьяная?

— Молоденькая она совсем, любит повеселиться, — уходя от ответа, пробурчал пан Ксаверий, решив, что сболтнул лишнее о своей жиличке и не мешало бы смягчить вырвавшиеся слова. — Да и что тут такого? Красивая женщина.

— Они давно женаты?

— Года три будет. До того инженер жил здесь с родителями. А когда женился, старики переехали под Варшаву. В Вёнзовную, у них там домик. Перед тем как туда переехать, загородный дом утеплили, чтобы зимой можно было жить, а квартиру оставили сыну.

— Она работает?

— Вроде да. Вначале в той фирме, где и ее муж. А потом устроилась официанткой.

— Где?

— Работала недалеко отсюда, в «Гранд-отеле», в кафе, потом перешла в другое место. А где сейчас работает, не знаю.

Эксперты произвели тщательный осмотр. Все счета за квартиру, радио, электричество, газ были аккуратно сложены. Нашли две сберкнижки. На одной, на имя Зигмунта Стояновского, лежало около пятнадцати тысяч злотых, на книжке Ирены — всего лишь семьсот шестьдесят. Кроме того, была еще автомобильная книжка тоже на имя Зигмунта Стояновского. К ценным вещам можно было отнести недорогие украшения хозяйки дома, шубу из нутрии и золотое обручальное кольцо. В карманах всех трех костюмов ничего не нашли. В ящике письменного стола лежала готовальня и какие-то чертежи — видимо, инженер подрабатывал дома.

Собрали разбросанные по квартире около двух десятков разных открыток, такие обычно шлют из отпуска, туристских поездок, из-за границы, несколько ничего не говорящих писем.

Осмотр квартиры ничего не дал. Почему был убит инженер, так и осталось непонятным.

— Быть может, узнаем что-нибудь от жены? Или от родителей? — с надеждой в голосе сказал подпоручик, когда они выходили из квартиры. — Надо срочно позвонить на милицейский пост в Вёнзовную, пусть сообщат старикам о смерти сына.

— А вслед за этим, завтра рано утром, подпоручик Шиманек направится туда сам и поговорит с родителями. Может, они кого-нибудь подозревают.

— Если надо, поеду, — без всякого энтузиазма проговорил Шиманек.

— Я же попробую поговорить с директором объединения, где работал Стояновский.

Шиманек вместе с экспертами отправился в управление, а Чесельский задержался, зашел в дворницкую — решил не откладывать свой разговор с дворником.

— Пан Ротоцкий, до того как вас пригласят в управление милиции, давайте с вами поговорим по душам. Без свидетелей, протокол составлять не будем.

— Я ничего не знаю! — начал отпираться дворник.

— Любой человек всегда что-нибудь да знает. — Поручик удобно устроился на одном из стульев, достал пачку «Зефира» и предложил пану Ксаверию.

— Спасибо. Три года, как бросил.

— Счастливый вы человек. Так сразу взяли и бросили?

— Сразу. Докурил пачку «Спорта» и больше ни одной в рот не брал. Лет сорок курил, совсем еще пацаном — двенадцати еще не было — начал потягивать.

— Значит, вы волевой человек… Я три раза бросал, и ничего не получилось. Хорошо, вернемся к нашему делу. Так что вы можете сказать?

— Я ничего не знаю, — упрямо повторил дворник. — Понятия не имею, кто его мог убить.

— Кто его убил, это я знаю.

— Кто? — удивился дворник. — Значит, поймали?

— Убил тот, кому это выгодно. Только вот вопрос: кому Стояновский мешал и поэтому его надо было убрать? Вы, поскольку давно работаете здесь, знаете всех жильцов, и Стояновского знали.

— Конечно, жильцов знаю, — подтвердил пан Ксаверий. — А Стояновского помню еще мальчишкой, помню, как в школу бегал. А потом учился в Политехническом. У него есть брат и сестра, но они намного старше его. Зигмунт еще в школе учился, а Марыся уже замуж вышла за француза и уехала во Францию. Несколько раз приезжала навещать родных. Богатая дама, собственный автомобиль имеет. Старшая Стояновская говорила, что дочка удачно вышла замуж, у мужа собственное предприятие.

— А брат где?

— Учился в Кракове в горном институте, после окончания в Варшаву не вернулся. Работает в Силезии на шахте. Редко приезжал к родителям, так что Зигмунт один воспитывался. Сам Стояновский работал в трамвайном депо. Вышел на пенсию, а когда сын женился, решил уступить ему квартиру. Я даже помогал старикам перебраться в Вёнзовную. Не очень-то им хотелось уезжать из Варшавы, но старик не скрывал, что невестка ему не по душе, так что он предпочитает жить в деревне, чем здесь, с ними.

— А вы ведь говорили, что она очень красивая.

— Красивая-то красивая, только, когда идет по улице, ни один мужчина мимо нее спокойно не пройдет. Кажется мне, не все у них гладко шло. Не такая ему жена была нужна.

— Почему?

— Он был человек спокойный. Когда еще в школу ходил, не было с ним никаких хлопот, не то что с другими пацанами. Ведь те то окно разобьют, то лампочку, то в подъезд грязи натаскают, только успевай убирать. Зигмунт хорошо учился, окончил Политехнический, на хорошей должности работал и зарабатывал хорошо… Машину купил.

— А она?

— Говорят, работала секретаршей или машинисткой, только у меня собственное мнение на этот счет, один мой знакомый живет на Таргувеке и знает всю ее родню. Она из тех, которые как птицы небесные — не сеют, не жнут, а урожай собирают. Папочка довольно частенько в тюрьме посиживал, да и мамочка не лучше, а братец кого-то пырнул ножом. Ирена окончила среднюю школу и устроилась на работу на небольшой завод по производству смазочных масел. Работала она там простой работницей. А так как кое-что понимала в своей красоте да еще в кое-каких делах разбиралась, то и стреляла своими зелеными глазищами, пока не подстрелила нашего пана инженера, он на ней и женился, хотя был старше ее на пятнадцать лет.

Такие браки часто бывают удачными. Разве для любви есть преграды.

— Так-то оно так, только если говорить о любви, то в данном случае влюблен был пан инженер. А ей только надо было вырваться из своего окружения. Такое замужество открывало перед ней все пути.

— Какие пути? Официантки в кафе «Гранд-отеля»?

— Смазливая официанточка в людном кафе далеко может пойти. Сколько возможностей для нужных знакомств, не то что в «смазочной» на Таргувеке.

— Что это за «смазочная»?

— Да небольшой заводик. До войны там производили смазочные масла для машин, для телег, разливали в бутылки, еще какие-то химикаты изготовляли. Называли тогда «смазочная», так это и осталось. Хотя сейчас этот заводик включили в производственную кооперацию, а название осталось старое.

— На какой же улице эта «смазочная»?

— На улице Князя Земовита. Возле самой железной дороги.

— По-моему, Ирена должна быть только благодарна Стояновскому, так как он вытащил ее из такого окружения. А за благодарностью часто следует любовь.

Пан Ксаверий только рукой махнул.

— Видел я Ирену, когда она сюда въезжала с одним маленьким чемоданчиком. А сейчас… Сколько у нее импортных тряпок. Вы ведь видели, чем ее шкаф набит? Зигмунт безумно любил ее, столько денег на нее тратил. Только недавно глаза у него открылись, понял, на ком женился.

— Изменяла?

— Этого не могу сказать, не знаю, но повеселиться любила, плохо, что еще и любила выпить. Когда они только поженились, у них часто бывали гости. Кому, как не дворникам, известно, кто и когда веселится. Вот уже второй год никто к инженеру не заходил. И родители перестали бывать. Он сам стал к ним ездить в Вёнзовную, почти каждое воскресенье. Ездил один, без Ирены.

— Бывает, что со свекровью плохо уживаются молодые, тут уж не разберешь, кто виноват… Стояновскому, может, с женой совсем и неплохо жилось.

— Если б хорошо, то не ссорились бы. А то Ирена на весь подъезд кричала: «Растяпа, дурак…», даже слушать было неприятно. В последнее время довольно часто ее с работы провожал один такой симпатичный шатен. На зеленой машине. И всегда очень поздно.

— Марка какая? На номер не обратили внимания?

— Не очень-то я в автомашинах разбираюсь. Вот если бы конь, я бы сразу сказал, какой породы. Знаю, что совсем новенькая машина, какая-то иностранная, на наш польский «фиат» не похожа… А шатен — воспитанный человек, ничего не могу плохого про него сказать, как открою ворота, обязательно десятку сунет, а то и двадцатку. Вполне возможно, что Ирена хотела поменять своего мужа на этого типа. Куда «сирене» Стояновского до такой шикарной машины.

— Может, он только провожал? Обычный ресторанный роман. — Поручик Чесельский специально ставил под сомнение все утверждения пана Ксаверия в надежде побольше выпытать у него.

— Какой там роман! — возмущался пан Ксаверий. — Ирена не скрывала, что хочет развестись, а инженер был против… Как известно, без согласия супруга развод не получишь.

— Она требовала развода?

— Когда ссорились, не раз кричала: «Если тебе это не нравится, дай мне развод».

— А Стояновский?

— Он никогда не повышал голоса, но, видно, не соглашался на развод, тогда бы она так не кричала.

— Часто они ссорились?

— В последнее время часто. Пожалуй, самый сильный скандал был у них прямо перед самым ее отъездом на курорт.

— Из-за чего?

— Я в тот день мыл лестницу в их подъезде. Делом своим был занят, так что не слушал, чего они там ругаются.

— Ясно! Понимаю вас, — стараясь быть тактичным, проговорил Чесельский. — Бывает и так, что, когда занят делом, не слушаешь, а все равно долетает до ушей.

— Так-то оно так, — согласился пан Ксаверий. — Значит, мою я лестницу, а совсем рядом, за дверью, Ирена надрывается: «Так знай, после отпуска я сюда не вернусь!» Зигмунт что-то ответил ей, не повышая голоса, а она опять: «Если не дашь мне развода, пожалеешь об этом!»

— Пан Ксаверий, а вы не вспомните точно, когда они так ссорились?

Дворник озабоченно принялся подсчитывать на пальцах.

— Инженера убили позавчера, то есть во вторник. А она уехала дня за три до этого — значит, в субботу утром. Это я хорошо запомнил, как раз подметал мостовую, когда она вышла с чемоданами и села в машину.

— В зеленую?

— Нет, в такси.

— Стояновский ее не провожал?

— С утра уехал на работу, потом приехал за ней, но она минут за пятнадцать до этого уехала. А меня просила передать, если Зигмунт подъедет, что больше ждать не могла, поскольку он всегда опаздывает, поезд же отходит точно по расписанию.

— Вы это передали Стояновскому?

— Как только он подъехал, сразу сказал, что Ирена взяла такси, боялась, опоздает на вокзал. Он посмотрел на часы и, кажется, сказал, что его задержали по дороге, и еще добавил, что она уехала отдыхать в Бещады. Все это я уже рассказал капитану, он меня расспрашивал.

— А скандал когда был?

— Дня за два до ее отъезда — значит, в четверг.

— Вы были у себя дома, когда убили Стояновского?

— Нет, я в тот день поехал к родственникам на Жолибож. Можете проверить, дам их адрес и фамилию.

Поручик только рукой махнул.

— Вам-то какая выгода убивать Стояновского.

— Жены тоже не было дома. Как раз вышла в гастроном. А когда вернулась, на месте преступления уже была милиция и лужа крови на мостовой. Инженера увезла «скорая помощь». Жена даже и не знала, кого убили. Только когда пани Межеевская, жиличка со второго этажа, вышла мусор выносить, она ей и сказала, что убили Стояновского.

— Его машина возле дома стояла. Разве ваша жена не знала, что это автомобиль Стояновского?

— Конечно, знала, чья «сирена», только ей никто не сказал, что убили ее хозяина. Какая-то женщина видела, как убивали инженера, но я с ней не разговаривал. Вообще ни с кем не разговаривал. Потом меня капитан допрашивал, но это уже было на следующий день утром. К этому времени личность убитого была установлена.

— В какой квартире живет Межеевская?

— На втором этаже, номер три.

Поручик поблагодарил пана Ксаверия за ценную информацию и поднялся этажом выше. Дверь ему открыла сама пани Межеевская. Из разговора выяснилось, что она фармацевт, живет с дочерью, зятем и двумя внуками. На этой неделе, когда было совершено убийство, пани Межеевская взяла отпуск на несколько дней — срочно надо было сделать кое-что по дому, — так что на работу не ходила.

— Все началось с того, что я услышала крик «Помогите! Милиция!» Подбежала к окну, вижу: стоит машина, а возле нее на мостовой лежит окровавленный мужчина. Тут подбежал милиционер, пытался ему помочь, перевернул на спину, а когда перевернул, я и увидела, что это пан Стояновский. Собралась толпа. Приехала милицейская машина, потом «скорая помощь», и Стояновского увезли.

— А преступника, который его убил, видели?

— Нет. На улице никого не было. Женщина кричала из наших ворот.

— Почему же вы не сообщили милиции, что убитый — ваш сосед Зигмунт Стояновский?

— Мне и в голову не пришло, — удивилась женщина. — Ведь они сами его на «скорой помощи» отправляли, знали, что машина его. Могли документы проверить. Да меня никто и не спрашивал. Только на другой день ходил по подъезду милиционер и допытывался, кто из жильцов видел, как убивали Стояновского, кто видел убегающего преступника. Тот милиционер и сказал нам, что Стояновского убили.

— Скажите, вы давно знали Стояновского?

— С детских лет. Он жил с родителями в этом подъезде, этажом выше. Родителей его тоже знала, но близкое знакомство мы не поддерживали.

— А жену его знаете?

— Встречала в подъезде, но знакома не была, зато много слышала о ней. Страшная женщина, — с неприязнью проговорила пани Межеевская.

— Почему?

— Вульгарная и очень уж скандальная. А как выражалась!.. От ее слов не то что я, а базарные торговки покраснели бы со стыда. Как-то раз так накричала на свою свекровь, что та чуть в обморок не упала. А как она мужа обзывала, когда ругалась с ним! Лучше не просите, пан поручик, чтобы я вам повторила.

— Даже так?

— Не повезло Зигмунту с женой. Полгода спокойно прожили, а потом началось…

— Скажите, а может, с его стороны что-то было не так по отношению к такой молодой и, как говорят, очень красивой жене?

— Красоты у нее не отнять, это факт. Но характер! Ей бы только пить да гулять. Сколько раз она будила нас по ночам, возвращаясь в свое гнездышко. Последнее время особенно часто они ругались: эта инженерша завела себе постоянного ухажера и, видно, решила скандалами заставить Зигмунта пойти на развод. Как только она его не обзывала, а ругалась всегда при открытых окнах, чтобы все жильцы слышали. Да еще грозилась!

— Как вы считаете, могла она пойти на преступление?

— Этого я не могу знать. Только не раз слышала: «Убью тебя!» или «Был бы у меня топор, рассадила бы твою дурацкую башку».

— Вы сами слышали это и готовы подтвердить при даче показаний?

— И в суде под присягой подтвержу, — твердо сказала пани Межеевская.

— Мы вас вызовем для дачи показаний и составления протокола в управление милиции, это во дворце Мостовских.

— Отпираться от того, что вам сказала, не буду.


Поручик Анджей Чесельский, довольный полученными сведениями, вернулся в управление, там его уже ждал Шиманек с рапортом. Он звонил в Вёнзовную, разыскал адрес родителей Стояновского, попросил послать кого-нибудь из милиции сообщить о смерти сына, о том, что тело в морге и что надо получить у прокурора разрешение на похороны.

— Да, малоприятная миссия у парня, которого направят к родителям, — глухо проговорил Шиманек. — Я сам готов отдать всю свою месячную зарплату, только бы не ехать к ним завтра утром.

— Как с Иреной Стояновской?

— До сих пор не объявлялась.

В дело об убийстве Чесельский вложил два новых документа: акт о результатах вскрытия, где было зафиксировано, что смерть наступила от удара тупым орудием в основание черепа, и акт о результатах экспертизы в отделе криминалистики. На двухкилограммовой гире, найденной на месте преступления, обнаружены следы крови, волосы, гиря поржавевшая, значит, лежала в сыром помещении. Кроме того, обнаружены следы белого порошка, похожего на пудру. Собрали такое ничтожное количество, что невозможно было установить, какова его субстанция.

Чесельский два раза перечел результаты последней экспертизы.

— Да, тут мастерства особого не надо, чтобы установить, чьи волосы и кровь на гире. Это и без экспертов ясно. А белый порошок при чем? Значит, явных следов пока никаких. Ох, и темное дело досталось мне.

— Мне кажется, что-то забрезжило, — пытался успокоить товарища Шиманек.

— Это ты про угрозы Стояновской? Но ведь убил-то его мужчина.

— Мужчина-то мужчина, но ведь любимая женщина могла и подослать.

— Значит, пойдем по этому следу, — согласился с ним Чесельский.

Домик в Вёнзовной

На следующий день поручик Чесельский с утра места себе не находил: его друг и подчиненный Антоний Шиманек опять опаздывал. Прошел уже час с начала работы, а того как не бывало.

«Опять проспал. Он у меня получит, пусть только явится. Больше никаких поблажек, и перед «стариком» не буду его выгораживать. А уж если его полковник засечет, то пусть сам выкручивается. Хорошо бы «старик» всыпал ему по первое число, может, наш Антек забудет, как опаздывать». И, ругая в душе своего друга, Чесельский листал, наверное, в сотый раз папку с надписью «Убийство на Вильчей улице», где лежало всего лишь несколько листков. И чем больше он вчитывался в скупые строчки, тем все больше убеждался, что нет никакой надежды найти убийцу. Устав ждать Шиманека, он позвонил полковнику Немироху и попросил принять его. Собрав бумаги, Анджей вышел.

У полковника в кабинете находился майор Выдерко. Секретарша Кристина попросила Анджея подождать.

— Вы случайно не знаете, где Шиманек? Полковник никуда его не отправлял? Антек до сих пор не появлялся. А нужен он мне позарез.

— Подпоручик Шиманек вчера взял разрешение на поездку в Вёнзовную, я сама носила на подпись. Сказал, что поедет туда прямо из дому. Я даже посоветовала ему взять служебную машину, но он отказался.

— Кажется, от убийства на Вильчей я совсем отупел. Ведь сам же велел ему ехать туда, поговорить с родителями. Как же я мог забыть?

Из кабинета вышел майор Выдерко, и полковник пригласил Анджея.

— Что нового? — спросил он.

— Пока ни с места, — искренне признался Чесельский. — Ума не приложу, что делать?

— Нет никаких улик? Убийцу никто не видел?

Только Болецкая, об этом вы знаете, ее показания есть в деле. Кроме нее, никто не видел.

— Кого-нибудь подозреваете?

— В какой-то степени. Дворник и соседи показали, что супруги Стояновские не очень между собой ладили. Часто ссорились, дело доходило до скандалов. Стояновская грозилась убить мужа.

— Дальше что?

— Не можем найти Стояновскую. Отдыхает где-то в Бещадах. Объявляли по радио и телевидению. Но до сих пор не появилась. Квартира опечатана. Обыск ничего не дал.

— А как насчет угроз?

— Не очень верится в это. Чего не наговоришь в ссоре. Стояновский не давал ей развода, но ведь сейчас не те времена, чтобы обретать свободу с помощью двухкилограммовой гири. Не даешь развод? Можно обойтись и без этой бумажки. Сколько супружеских пар живут без судебного вердикта. И детей заводят. Через какое-то время та или другая сторона уступает, а суд ради благополучия «внебрачных» детей расторгает давно не существующий брак. Ирена Стояновская — с нашего знаменитого Таргувека, из семьи, которая, мягко говоря, далеко не всегда находилась в добрых отношениях с уголовным и семейным кодексом. Думаю, она не пошла бы на убийство только ради того, чтобы освободиться от постылого мужа и соединиться с другим.

Полковник не перебивал Чесельского.

— Естественно, такие улики нельзя не принимать во внимание. Поэтому в этом надо тщательно разобраться. Но нюх мне подсказывает, что по этому следу мы далеко не уйдем.

— Поручик, я вам советую полагаться не на свой нюх, а на материалы следствия. Так будет лучше и для дела, и для вас.

— Стояновского убили не просто так и не по ошибке. И на психопата не похоже. Если бы знать мотивы преступления…

— Ищите.

— Вот и проверяю все улики против Ирены Стояновской, хотя не верю, что она замешана в убийстве мужа.

— Займитесь прошлым убитого. Как можно больше узнайте о его прошлом. И о прошлом его жены, с кем она поддерживает знакомство. Я не стал бы предвосхищать события и утверждать, что она невиновна. Логично, что она не стала бы рисковать, чтобы таким способом освободиться от нелюбимого мужа. Но могло быть все по-другому.

Нельзя сбрасывать со счета эмоции.

— Слушаюсь. Все изучим и проверим.

— Чем занят Шиманек?

— Поехал в Вёнзовную к родителям.

— Понятно. Если будут какие новости, немедленно докладывайте мне.


Антон Шиманек, как и следовало ожидать, проспал. Установка будильника на расстоянии вытянутой руки результата не дала. Когда он открыл глаза и пришел в себя, стрелки часов неумолимо приближались к девяти. Быстро одевшись, он выскочил на улицу. Ехать на автобусную станцию, откуда отправляются загородные автобусы, не имело смысла, лучше с пересадками добраться до Лазенковской трассы. Там почти на ходу он вскочил в автобус 182, который довез его до остановки экспресса «П», на нем добрался до автозаправочной станции «Атип» и уже оттуда на попутной машине поехал в Вёнзовную, объяснив шоферу, что получил «срочное служебное задание».

Поблагодарив хозяина «фиата» за оказанную любезность, подпоручик вышел в центре поселка, а точнее говоря, возле местного ресторана. Было около десяти. «Ох, и всыпал бы мне Анджей, мой любимый начальник, за столь позднее прибытие на место выполнения задания. Ох, и всыпал бы! Но, слава богу, он никогда об этом не узнает».

Но не везло сегодня Шиманеку — он вышел из машины совсем не в том месте. Надо было, не доезжая до ресторана приблизительно с полкилометра, свернуть с шоссе влево и проехать еще не менее километра. Вот с такими осложнениями Шиманек наконец-то добрался до участка Кароля Стояновского. В глубине сада виднелся аккуратненький небольшой домик. Дорожка, ведущая к крыльцу, была обсажена цветами. Чего там только не было: розы, мальвы, георгины, астры. А в саду фруктовые деревья, густо усеянные плодами: яблоки, груши, сливы, абрикосы. Судя по всему, пан Стояновский был хорошим садоводом, наверное, и вагоновожатым в свое время был образцовым.

Родители уже ждали Шиманека, предупрежденные о его приезде. Нельзя было без боли смотреть на убитых горем пожилых людей. Обрушившееся несчастье придавило их, они сидели притихшие, молчаливые, с трудом сдерживая слезы.

— Когда милиция сообщила нам о том, что сын убит, я сразу же поехал к нему на квартиру, на Вильчую.

Хотелось самому узнать, как все произошло. Квартира сына была опечатана. Дворник, пан Ротоцкий, рассказал мне все, сказал, что Зигмунта убили, когда он выходил из машины. Как такое могло случиться? Почему его убили?

— Пока мы мало что знаем, ищем, — искренне признался Шиманек. — Подтверждается только то, что вы уже знаете. Нет никаких улик. Вы никого не подозреваете?

— Нет.

— Были ли у вашего сына враги?

— У Зигмунта? Что вы! — удивилась пани Стояновская. — Он был очень добрым, отзывчивым человеком. Готов всегда последнюю рубашку отдать другу… И ребенком был таким же. У нас трое детей. Зигмунт младший. Старались детей воспитывать в любви и доброте. Старшие подрастали и уходили, своим домом обзаводились. А Зигмунт все с нами жил, самый нам близкий… Марыся далеко, во Франции. Мацей в Забже. Вчера позвонили ему, сказал, что никак не сможет приехать, так как какую-то вышку на шахте монтируют, пообещал, что его жена завтра утром приедет.

— Когда вы видели сына последний раз?

— Как всегда, он приехал к нам в воскресенье около десяти. Провел здесь целый день, вечером уехал к себе домой. Весь день работал в саду, очень любил садом заниматься. Еще шутил, что должен отработать за те фрукты, которые мы ему даем…

— Не обратили внимания, не был ли он расстроен? Подавлен? В каком был настроении? Не был ли раздражителен?

— Да нет, был такой, как всегда. По его внешнему виду никогда не догадаешься, даже если он чем-то расстроен. Виду никогда не подаст, все в себе держит. Говорил, на работе что-то не ладится, осложнения с выполнением плана. Сказал так, между прочим, не похоже, что этим он был сильно огорчен или обеспокоен.

— А как Ирена? — поинтересовалась пани Стояновская. — Зигмунт, когда был у нас последних! раз, ни слова о ней не сказал, а мы не решились спросить.

— Говорят, уехала отдыхать в Бещады, — ответил Шиманек, — пока не вернулась, наверное, ни радио не слушала, ни телевизор не смотрела, милиция дважды передавала обращение с просьбой срочно вернуться.

— Ведь и мы не обратили на это внимания, хотя радио все время включено, — объяснил Стояновский.

— В супружеской жизни вашего сына не все, кажется, было в порядке? Не так ли?

Пани Ефемия Стояновская тяжело вздохнула.

— Хуже некуда, — подтвердил ее муж.

— Ирена совсем неплохая женщина. — Пани Ефимия пыталась выгородить невестку. — Только плохо воспитана и очень уж вспыльчива. Несдержанная, да и Зигмунт в чем-то виноват: то и дело ее поправлял да воспитывал. Как в «Пигмалионе». Знал ведь, на ком женится. Молодая девушка, полна жизни, хочется повеселиться, погулять. А он после работы приходил усталый, сидел дома, не любил никуда ходить. В такой ситуации долго ли до скандалов. Женщина она эффектная, красивая, такой разве трудно найти интересных поклонников. И то, что у них не было детей, тоже сказывалось на их отношениях.

— С этого все и началось, — подтвердил Стояновский.

— Как-то так получилось, что Ирена не доносила ребенка, Зигмунт ее упрекал, говорил, что она нарочно… А уже потом врач установил, что у нее отрицательный резус. После этого она решила больше не рисковать. Это-то и было главной причиной всех их ссор. Она потребовала развода. Зигмунт, конечно, любил ее по-прежнему, только, думаю, не давал ей развода из-за упрямства, а не потому, что любил. Вот и вся история. Не получилась у них семейная жизнь, так зачем тогда тянуть, и себя и ее мучить? Детей у них не было, разошлись бы спокойно, без скандалов. Зигмунт еще молод… Только-только исполнилось тридцать семь лет. Куда торопиться? Мог еще встретить женщину спокойную, которая больше бы ему подходила, чем Ирена.

— У нее кто-нибудь был?

— Этого я не знаю. Зигмунт ничего не говорил, а я не спрашивала. И о том, что Ирена уехала отдыхать, даже не заикнулся. Да и она, когда была у нас последний раз, тоже ничего не сказала. Очень я была удивлена, когда Ирена вдруг неожиданно приехала к нам, а перед этим более года сюда не заглядывала.

— Странно. Значит, когда сын был у вас последний раз, жена его уже была на курорте.

— Нет, не была она еще на курорте, — возразила пани Стояновская. — Зигмунт был в воскресенье, а Ирена заехала к нам в понедельник.

— На следующий день?

— Да, — ответила Стояновская и никак не могла понять, почему был так удивлен молодой человек в милицейской форме. — Ирена приехала в понедельник, около двенадцати. Сказала, что опять поскандалила и Зигмунт опять ударил ее.

— И вы в это поверили?

— Я уже ничему не удивляюсь, так сложны были их отношения. Года полтора тому назад Зигмунт сам как-то признался в этом: они так переругались, что он не сдержался и ударил ее. Тогда еще дело не дошло до развода. Сын потом попросил прощения, и какое-то время они жили мирно.

— А в понедельник? Зачем она приезжала к вам? Уж наверное, не с визитом вежливости?

— Ох, она очень была мила. Когда ей надо, она умеет быть милой, другой такой не найдешь. Мне преподнесла коробку конфет, а мужу — импортные сигареты.

— «Филипп Моррис», — и Стояновский протянул Шиманеку начатую пачку.

— Спасибо, я не курю.

— Сказала, что нас всегда любила и уважала и ее отношение к нам не изменилось, но больше с Зигмунтом жить под одной крышей не может. Просила поговорить с ним, чтобы он согласился на развод.

— А вы? Что вы ей ответили?

— Сказали, что мы тоже считаем, что им лучше разойтись, и что советовали Зигмунту так поступить, но он нас не слушает.

— Я пообещал ей, что попробую Зигмунта уговорить, только весьма сомневался в успехе своей миссии, — объяснил Стояновский. — Так как Зигмунт очень упрям. Ребенком был таким. Мне приходилось даже иногда с помощью ремня кое-что втолковывать ему, но мало помогало.

— И еще она сказала, что, если Зигмунт даст ей развод, она все ему оставит, что он ей дарил, тотчас уедет из квартиры и еще приплатит сто тысяч злотых, — припомнила Стояновская.

— Сто тысяч! — Шиманек даже присвистнул.

— Так и сказала: сто тысяч.

— Она такая богатая?

— В последнее время Ирена хорошо зарабатывала. Она ведь служила официанткой в хороших ресторанах. Только думаю, что таких денег у нее не было. Просто так пообещала, решив, что Зигмунт помягчает.

— Видно, кто-то пообещал дать ей такую сумму, — предположил Шиманек.

— Трудно сказать, она как бы мимоходом об этом упомянула. Больше говорила о том, что дальше так жить не может. Даже сказала о самоубийстве.

— А не об убийстве?

Стояновские удивленно переглянулись.

— Вы считаете, что она смогла бы? Ирена смогла бы убить мужа?

— Я ничего не считаю. Просто спрашиваю. Такого рода преступления встречаются.

— Нет, нет, — заговорила Стояновская. — Ирена есть какая она есть, но на преступление она не способна. Да еще на следующий день после разговора с нами. Уходя, она сказала, что очень рассчитывает на нас, надеется, что мы его уговорим. Прощаясь, расцеловалась со мной.

— У вас, пани Стояновская, кажется, была неприятная стычка с Иреной?

— Ах, это было несколько месяцев тому назад. Как-то после полудня я заехала к ним. Сын еще не пришел с работы, Ирена собиралась уходить — я ее застала уже одетой в прихожей. Она сказала, что торопится на работу: подруга просила ее подменить. Смотрю — в кухне ни одной кастрюли на плите. И намека на обед нет. Спрашиваю, что Зигмунт будет есть, когда придет? Она отвечает, что это ее не интересует: она вышла замуж не затем, чтобы обеды готовить. Ответила, возможно, несколько резковато, ну и пошло слово за слово, и закатила мне сцену. С тех пор я туда ни ногой.

— Были ли у вашего сына друзья?

— Когда работал на старой работе, был в приятельских отношениях с несколькими коллегами, но не в очень близких. Зигмунт относился к тем людям, которые больше любят одиночество. После окончания школы, когда уже был студентом, он не очень увлекался гулянками, как все молодые люди в его возрасте, скорее, был домоседом. Удобное кресло, телевизор, интересная книга — вот его любимое времяпрепровождение.

— А вы не назовете фамилии его друзей?

— Некоторых помню. Генрик Ковальский, инженер, Малиновский, бухгалтер, пожалуй, еще Адамчик.

— Они все работали вместе?

— Нет. Адамчик… кажется, в строительном объединении. Это приятель сына еще со студенческих лет. Именно он уговорил Зигмунта поступить на работу в строительное объединение. А до этого сын работал в кооперативе.

— Что это за кооператив?

— «Строитель» — так называется. Находится на Таргувеке. Там Зигмунт и познакомился со своей будущей женой.

— А почему он оттуда ушел? Вам известна причина?

— По-моему, по материальным соображениям. В строительном объединении он стал получать больше, ну и, наверное, новая работа была более престижна и перспективна. В кооперативе он уже достиг всего, что мог. Совсем иное — работа на крупной промышленной стройке.

Там неограниченные возможности, повышение по службе и значительно лучшие условия для роста. А в кооперативе обстановка осложнялась из-за жены. Вы, наверное, уже знаете, что она была там простой работницей. И вдруг вышла замуж за главного технолога. Ситуация не из простых.

— Да, да, понимаю. А после того как сын женился, были у него друзья?

— Почти не было. Так мне кажется. К тому же перед свадьбой Зигмунта мы уехали из квартиры, встречи с сыном и его женой были довольно редки. Иногда они приезжали к нам сюда, в Вёнзовную. Из отдельных слов я поняла, что Ирена не очень стремилась поддерживать отношения с приятелями мужа, ее прежними начальниками. Зигмунт тоже не был расположен принимать у себя в доме приятельниц Ирены и ее родственников.

— Так какая же она, пани Ирена?

— Очень красивая, — принялся объяснять Стояновский, — образования никакого, но полна жизни, от природы неглупа, очень легко приспосабливается к среде. Замужество дало ей возможность занять определенное положение в обществе, принесло материальное благополучие. Все это она очень умело использовала. Когда мы первый раз ее увидели, нам прямо обидно стало за Зигмунта: ни одеться не умела, ни вести себя. А теперь ее нельзя сравнить с той прежней девчонкой с Таргувека. И одевается, и держит себя совсем по-иному. Но, конечно, характер свой переделать она не смогла. Чуть что, и этот ее Таргувек берет верх… Ей еще не было и двадцати, когда она вышла замуж. Зигмунт старше ее почти на пятнадцать лет. Возможно, это и не было бы помехой, если бы они по характеру не были такие разные. Она любит развлечения, танцы, самую современную музыку. Дом и домашняя работа нагоняют на нее тоску. Если бы был ребенок, быть может, он бы их и сблизил, и разница в годах не так бы мешала. Но, увы, детей у них не было.

— Сразу было видно, что они не подходят друг другу, — добавила пани Стояновская.

— Зигмунт всегда был нелюдим, сторонился женщин. Я уж думал, что он никогда не женится, но вот встретил «свой идеал», влюбился. Мне кажется, что и наш сын понравился ей, он был привлекательный мужчина, стройный и роста хорошего. Она не без удовольствия принимала его ухаживания. Думаю, даже и не мечтала о замужестве, но, когда разобралась в его чувствах, использовала это в своих целях, хотя ни она, ни он не были счастливы в этом супружестве.

— Нам трудно смириться с такой потерей. — Пани Стояновская незаметно вытерла слезы. — Трудно поверить, что сына нет.

— А когда похороны? — спросил Стояновский. — Ирена не возвращается, а нам бы хотелось начать подготовку.

— Если мы не сможем найти Ирену, в таком случае эту печальную обязанность вы возьмете на себя, — объяснил Шиманек. — Прокурор должен выдать разрешение на похороны, это простая формальность, причина смерти ясна, дополнительных расследований милиция проводить не будет. Строительное объединение, где работал ваш сын, я думаю, поможет вам уладить все необходимые формальности.

— Я тогда поеду вместе с вами в Варшаву, — сказал Стояновский.

— Может быть, лучше завтра? — предложил Шиманек. — Возможно, Ирена к этому времени вернется. Да и жена вашего старшего сына завтра приедет.

Стояновский согласился с доводами Шиманека. Они договорились, что подпоручик свяжется с ними завтра и тогда договорятся, как действовать дальше.


На обратном пути Шиманеку повезло: первая же машина, которую он схватил на шоссе, подвезла его прямо к управлению милиции. Он появился перед своим начальником, когда тот никак не ожидал его, то есть гораздо раньше, чем предполагал.

Чесельский выслушал рапорт и попросил изложить все письменно.

— Три момента из моего разговора с родителями я считаю особенно заслуживающими внимания: первый — это сто тысяч, которые Ирена якобы хотела передать мужу за согласие на развод. Где она могла добыть такую крупную сумму?

— Что тут непонятного? Если тот тип с шикарным автомобилем, о котором говорил дворник, серьезно занялся Иреной, он мог пообещать ей эти деньги, чтобы устранить с пути все преграды.

— Но он мог сделать это и с помощью двухкилограммовой гири. Одним взмахом сэкономил солидную сумму денег.

— Ты прав, — согласился Чесельский, — только это надо доказать. Наша задача как можно скорее разыскать Ирену Стояновскую и, конечно, этого таинственного ее поклонника.

— И второй момент — на что нельзя не обратить внимания — это слова Ирены о самоубийстве. Как к этому отнестись? Простая уловка? А уж если она находилась в таком подавленном состоянии, что готова была покончить с собой, так ведь она могла прийти к мысли, что, пожалуй, лучше не себя, а его прикончить. Эти ее слова, мне кажется, весьма серьезная улика.

— Знаешь, довольно часто некоторые особы грозятся: «Я покончу с собой», и никто к этому серьезно не относится. Даже они сами. Болтают просто так.

— Ну и третий момент. Это, пожалуй, даже не улика, а самый настоящий факт: Ирена не уезжала отдыхать в Бещады. В субботу, за три дня до убийства мужа, она никуда не уехала, так как накануне преступления была у его родителей в Вёнзовной.

— Это может свидетельствовать о том, что она что-то скрывала от мужа. — Чесельский был осторожен в своих заключениях. — И совсем не доказывает, что она его убила или подстрекала третье лицо к убийству.

— А все, вместе взятое, явно говорит о том, что Ирена Стояновская готовила убийство и является соучастницей преступления. Я бы объявил розыск, а когда ее найдут, следует немедленно птичку арестовать.

— Прокуратура, которая вместе с нами ведет следствие, не даст разрешения на арест, я уж не говорю о нашем полковнике. Да и я сам против этого.

— А, делай что хочешь. Ты ведь мой начальник. — Шиманек почувствовал себя оскорбленным.

— Ты проделал серьезную работу, — пытался успокоить приятеля Чесельский, — согласен с тобой, что кое-какие улики появились. Мы разыскиваем Ирену Стояновскую через радио и по телевидению. Теперь попытаемся найти ее с помощью милиции. Только без таких крайних мер, как всеобщий розыск, да еще чтобы ее под конвоем доставили в Варшаву. Никуда она не денется.

— А вдруг сбежала? За границу?

— Проверим и это. Займемся этим завтра.

— Слушаюсь, будет исполнено.

И Шиманек принялся торопливо убирать в ящики стола бумаги.

— Что ты делаешь?.

— Заканчиваю работу, вот и все. Ночевать здесь не собираюсь.

Чесельский глянул на часы.

— До конца работы осталось еще десять минут.

— Пока спрячу бумаги, вымою руки, как раз будет четыре часа.

— До чего же пунктуальный народ эти поляки. Пожалуй, никто в мире с точностью до секунды не заканчивает работу. А один мой знакомый подпоручик, пожалуй, в этом деле побил все рекорды.

— Не забывай, мой дорогой, что я уже в семь часов был в Вёнзовной. Этого ты не считаешь нужным учитывать, — недовольно пробурчал Шиманек.

— О, ты, оказывается, еще и раздваиваться умеешь. Прекрасное качество. Значит, на рассвете ты был уже у родителей Стояновского? А около десяти, когда кто-то из наших ехал в управление, почему-то ты был на площади, далеко от Вёнзовной.

Шиманек растерянно ухмыльнулся. Чесельский не выдержал и громко расхохотался и тоже принялся убирать бумаги со стола.

— Завтра с утра я поеду в контору на Таргувеке, где работал раньше Стояновский, — быть может, найду кого-нибудь из его друзей, о которых говорили родители.

Три белых призрака

Холодная, дождливая сентябрьская погода неожиданно сменилась солнечными днями. Словно по мановению волшебной палочки исчезли свинцовые тучи, ярко засветило солнце. В связи с такой погодой Анджей Чесельский, собираясь утром рано в строительную контору, решил надеть вместо милицейской формы джинсы, клетчатую рубашку и легкий свитер. В таком костюме за представителя правопорядка его трудно было принять. Да и ехал-то он на улицу Князя Земовита не на официальную церемонию допроса, а совсем с иной целью: кое-что разузнать, сориентироваться.

Так как он не очень хорошо знал этот район, решил выйти из автобуса чуть раньше, на Радзымской, возле железнодорожного переезда. Пройдя чуть вперед, он уже издати заметил небольшой костел, который находился как раз на улице Земовита. Это он знал. Вскоре он вышел на нужную ему улицу и бодро зашагал вперед, пока не наткнулся на белый бетонный забор с вывеской:

«СТРОИТЕЛЬ»

ПРОИЗВОДСТВЕННЫЙ КООПЕРАТИВ

Вывеска красовалась на небольшом одноэтажном домике, судя по всему, это была проходная. Слева от проходной он увидел широко открытые ворота, рядом с ними — калитка, в окне — вахтер. В глубине двора несколько рабочих грузили на машину пластиковые мешки с каким-то белым порошком, похожим на муку. Возле стоял молодой человек, отмечавший в карточке, сколько мешков загрузили в кузов.

— Вы к кому? — спросил вахтер.

— Мне нужен пан Малиновский.

— Его сейчас здесь нет.

— А инженер Ковальский?

— Не знаю.

— С кем можно поговорить? Мне надо кое-что выяснить.

— Почем я знаю. Работаю здесь всего две недели. Поговорите с Вишневским.

— С кем?

— С завскладом Вишневским. Вот он, возле машины стоит.

Чесельский вошел во двор и внимательно осмотрелся. Порядок тут царил далеко не идеальный. Повсюду валялись бочки. Огромные смесители, проржавевшие и давно уже вышедшие из употребления, загораживали проход. Двор был узким, длинным, с обеих сторон тянулись навесы, крытые толем, в самом конце виднелось довольно массивное кирпичное строение. Пластиковые мешки с белым порошком огромной бесформенной грудой высились посреди площадки, даже не были убраны под навес. Как их свалили сюда, так они и валялись.

Двор некогда был мощен, но за долгие годы разъезжен грузовиками, конными телегами и теперь являл собой печальную картину. В выбоинах — вода после недавних дождей. А под пластиковыми мешками — огромная лужа. Столь неприглядная картина свидетельствовала о крайней бесхозяйственности. Судя по всему, сюда редко заглядывало начальство, да и участковые милиционеры не баловали своим вниманием.

Обходя лужи, стараясь не угодить в выбоины, Чесельский кое-как добрался до грузовика и подошел к Вишневскому.

— Извините, — начал было поручик, пытаясь обратить на себя внимание.

— Вы ко мне? — Вишневский на секунду прекратил подсчитывать мешки.

В этот момент проходивший мимо них рабочий с пятидесятикилограммовым мешком на спине поскользнулся и, пытаясь удержать равновесие, сбросил мешок. Тот, хлопнувшись о землю, с треском разорвался. Огромное белое облако накрыло всех. Кашляя, чихая, из белой пелены выбежало три белых призрака. Трудно сразу было разобраться, кто есть кто.

Два грузчика, стоявшие на прицепе — до них облако пыли не добралось, — едва не попадали со смеху Привидения, протирая глаза, выплевывая набившийся в рот порошок, торопливо зашагали к проходной, там принялись смывать порошок, чистить костюмы.

— Что такое? — спросил поручик, приведя себя более-менее в порядок. А в душе порадовался, что явился сюда не в форме, совсем ведь новая, пришлось бы тащить в химчистку. Джинсы же и свитер как-нибудь сам почистит.

— К черту такую работу! — возмущался рабочий, вызвавший такой переполох. — Мешки валяются в грязи, мостовая вся в выбоинах. Чуть ногу не вывихнул.

— Сколько уже раз я говорил председателю, что здесь надо навести порядок. — Завскладом просто кипел от злости. — А он в ответ — в будущем году наведем порядок. Брюки вконец испортил. Порошок этот, «зеосил», еще не так страшен, а когда я как-то облил новенькие джинсы «виксилом», едва отчистили в химчистке.

— Что это такое? — пытался выяснить поручик.

— Простите, вы к кому? — только теперь Вишневский обратил внимание на незнакомого мужчину.

— Мне нужен инженер Ковальский, — объяснил Чесельский.

— Он у нас уже давно не работает. Года два как уволился.

— А пан Малиновский?

— Который? У нас работают четыре Малиновских.

— Кажется… Станислав.

— Станислава — два. Один — главный бухгалтер, а второй шофер. Он сейчас на нашей «нисе» выехал в Слупск за рабочей обувью.

— Нет, нет. Мне нужен бухгалтер.

— Тогда вы не сюда попали. Здесь находится один из производственных цехов, а управление кооператива на улице Солец, возле самого моста Понятовского.

— Поделом мне, надо было вначале позвонить и выяснить местопребывание пана Малиновского, а уж потом ехать сюда, на Таргувек. А это что? — спросил Чесельский, показывая на остатки порошка. — По виду мука, а по вкусу песок. Все еще скрипит на зубах.

— Называется зеосил, — пояснил рабочий.

— Зеосил? Что это такое?

— Порошок такой. Белый, как мука, но гораздо мельче. Он даже мельче самого высококачественного цемента. — У говорившего рабочего заметно улучшилось настроение. Его старый, видавший виды комбинезон не так пострадал от этого белого порошка, как костюмы двух других жертв происшествия. — Его делают из молотого кварца с разными добавками.

— С чем его едят? — полюбопытствовал Чесельский.

Раздражение по поводу случившегося у него уже прошло, и он расспрашивал просто так, любопытства ради, а не по долгу службы.

— Его не едят. Он идет на приготовление виксила, его готовят вон в таких огромных смесителях, видите, валяются на земле. Эти уже старые, свое отработали. Теперь работаем на новых, куда больше этих.

— Хорошо бы знать, что такое виксил…

— Виксил — жидкость. Готовят ее из разных смазочных масел с добавкой химикатов, в том числе и зеосила. Используется виксил при бетонировании. Им смазывают опалубку, а потом уже заливают бетон, тогда он не пристает к стенкам, быстрее схватывается и застывает. Раньше дней десять застывал, а то и недели две, а сейчас два-три дня — и готово. Правда, и цемент сейчас другой, быстротвердеющий, но и виксил наш необходим для этого. Едва поспеваем выпускать нужное количество. А ведь совсем еще недавно его и покупать-то никто не хотел. Производили его здесь и еще в одном цехе от нашего же кооператива. Как раз туда и отгружаем зеосил.

— А зеосил вы тоже здесь изготовляете?

— Ну что вы! Из самой Франции привозят. Он раза в три дороже самой дорогой муки!

— Не понимаю, как же можно к нему так небрежно относиться, — не стерпел Чесельский.

Услышав столь нелестное замечание, завскладом принял это на свой счет и наконец-то открыл уста:

— Что это вы, Валендзяк, язык распустили? Принимайтесь-ка лучше за работу. Машина должна выехать в десять, а сейчас почти одиннадцать, грузить еще и грузить.

Валендзяк хотел было что-то сказать, но только махнул рукой и отправился на погрузку. Вишневский зашагал вслед за ним. Поручик, понимая, что здесь ничего не узнает, направился к выходу, кивнув на прощание вахтеру. Спросил его, как лучше добраться до Солец, до правления кооператива.

— Поезжайте сто тридцать восьмым автобусом с пересадкой на Саской Кемпе. Нет, лучше пройдите вперед метров двести до Базилики на Кавенчинской и там сядете на двадцать пятый трамвай, он доставит вас куда надо без пересадки. Автобусы здесь редко ходят.

Поблагодарив, Чесельский направился к трамвайной остановке. Решил немного проветриться после происшествия с зеосилом. Этот чертов порошок набился за пазуху и все еще скрипел на зубах. Сняв свитер, расстегнув рубашку — благо никого поблизости не было, — поручик постарался вытрясти все следы зеосила. Не спеша шел он тропкой вдоль насыпи в направлении Кавенчикской улицы.


Станислав Малиновский был весьма удивлен появлением поручика. И на вопрос, был ли он знаком с Зигмунтом Стояновским, ответил весьма уклончиво.

— Да, вспоминаю, кажется, он у нас работал. Был технологом в нашем отделении на Таргувеке. И уволился года четыре назад. Я думаю, пан поручик, наш отдел кадров сможет вам дать исчерпывающую информацию об инженере Стояновском.

— А мне казалось, что именно вы сможете дать исчерпывающую информацию о нем, так как хорошо его знали. Были, если не ошибаюсь, в приятельских отношениях. И дома у него бывали на Вильчей.

Главбух несколько переменил тон.

— Какая там дружба, — продолжал он защищаться, — просто работали в одном строительном кооперативе, но даже в разных местах. Я здесь, а он на Таргувеке. Ну, бывал у него дома, раз или два. Даже не помню, по какому случаю. То ли в карты играли, то ли на его именинах. Что-нибудь случилось?

Чесельский решил ничего не скрывать.

— Инженер Стояновский убит неделю назад возле своего дома, когда выходил из машины.

Малиновский, потрясенный, выпустил ручку, которую вертел в пальцах.

— Убит?!

— Да, убит. Сейчас ведется следствие по этому делу, но пока ни на шаг не сдвинулись с места. Поэтому я и пришел к вам.

— Я, правда, мало что смогу вам рассказать о Зигмунте, хотя, конечно, все, что знаю, готов сообщить.

— Если убивают человека, значит, он кому-то мешал, значит, у него были враги.

— Зигмунт, — начал бухгалтер уже более спокойным, совсем неофициальным тоном, — был трудным человеком в работе, хотя специалист прекрасный, наш кооператив многим ему обязан и много потерял, когда он ушел. Но с другой стороны… Ему все не нравилось, хотел все переделать, навести порядок. Где-то был высокомерен, давая понять многим, что они глупее его. А этого никто не любит. Все же трудно предположить, что по этой причине он нажил себе врагов, да еще таких, которые не остановились перед тем, чтобы убить его.

— Почему он ушел? Почему ваш кооператив легко отпустил такого хорошего специалиста?

— Да, знаю, его не удерживали, хотя понимали, кого теряют. Но тут уж очень сложная была ситуация. Вы ведь, наверное, знаете, что Зигмунт женился на работнице с нашего предприятия?

— Да, знаю.

— Она работала дозатором на одном из смесителей. Очень красивая. Кажется, она одаривала своим вниманием довольно большой круг лиц. Может, только сплетни, но тем не менее эту молоденькую особу часто связывали с паном инженером Генриком Ковальским, тогда он уже был вице-председатель нашего кооператива. А Зигмунт отбил Ирену у Ковальского. Того она устраивала как любовница, денег на нее он не жалел. А Зигмунт женился на ней. Женщина в такой ситуации выбрала более надежный союз.

— Надо думать, — согласился Чесельский.

— Ковальский был взбешен, уж очень ловко он устроился. А на работе все посмеивались над обоими инженерами. Называли их «зятьями»… Стояновский чуть не избил кого-то из рабочих, услышав такое, пришлось по его требованию уволить «шутника». Все это только подливало масло в огонь. Между Зигмунтом и Ковальским началась война: что делал главный технолог, то не нравилось вице-председателю и наоборот. С этим надо было что-то делать. Я сам посоветовал Зигмунту перейти на другую работу, в это время как раз прокладывали Лазенковскую трассу, нужны были специалисты. И заработки там выше, и премиальные.

— Как он к вам относился?

— Зигмунт уходил от нас оскорбленным, обидевшись и на меня, хотя именно я протянул ему руку и помог выбраться из сложной ситуации. После этого наши с ним встречи прекратились. Раза два я пригласил его к себе в гости, он отказался, объяснил, что очень занят, сам тоже ни разу не пригласил к себе. И в день именин моих или жены тоже не звонил. Случайно встретил его на улице с месяц тому назад.

— Поговорили?

— Обменялись парой слов. Сказал, что работает на строительстве Торуньской трассы. Предложил ему зайти в кафе, отказался. Объяснил, что нет времени. Спросил о Ирене. Его прямо перекосило, будто наступил на больную мозоль. Постарался поскорее от меня отделаться, сказал, что, как будет свободен, позвонит. Больше я его не видел.

— Вы не знаете, после замужества Ирена встречалась с Ковальским?

— Не знаю, — как-то очень неуверенно ответил Малиновский.

— И никто ничего на эту тему не говорил? Никаких сплетен?

— Я стараюсь сплетен не слушать.

— Прошу вас, давайте забудем о правилах хорошего тона, дело идет о вещах куда более серьезных, об убийстве человека.

— Ирена перед самым замужеством уволилась с работы, кто-то говорил, что ее видели с Ковальским на Краковском Предместье в кафе. О Стояновских столько всяких сплетен распустили, буквально взахлеб, перебивая друг друга, сообщали всякие новости из их жизни. Говорили, что Зигмунт на порог не пускает родню Ирены, папаше поддал, когда убедился, что тот обворовывает своего зятя. Вроде отец и братья Ирены грозили Зигмунту, что если тот появится на Таргувеке, то получит сполна.

— Видно, угрозами все и кончилось?

— Зигмунт немного их побаивался. С тех пор стал ездить на работу только на машине, на улице ее не оставлял, въезжал прямо во двор. И, пожалуй, был прав. Вы ведь знаете, из какой семьи Ирена. Папочка — вор, братья — известные на всю округу бандиты. О поведении мамочки, пожалуй, не стоит особо распространяться.

— А Генрик Ковальский по-прежнему работает в вашем кооперативе?

— Откуда! Сейчас из таких контор, как наша, бегут. Появится хороший специалист, года не проработает и уходит. Не можем мы конкурировать с крупными строительными объединениями. Там и зарплата выше, и условия труда лучше, и квартиру легче получить. А у нас предприятия старые, еще довоенных времен, развалюхи. Кто согласится работать в таких условиях? Я и сам подумываю об уходе, хотя за этим столом проработал двадцать пять лет. Так вот, уже года два, как пан инженер Ковальский распрощался с нами.

— Где же его можно найти?

— В проектном бюро на Тамке. Спокойно, без нервотрепки, работает от… и до… и зарабатывает куда больше, чем у нас. И ругаться, кричать не надо… Зигмунта когда убили?

— Во вторник, четырнадцатого сентября.

— Я только в субботу вернулся из Кракова, был в командировке: проверял в одном из строительных кооперативов квартальный баланс. Смерть Зигмунта для меня так неожиданна. А в газету я ни вчера, ни позавчера не заглядывал, поэтому и пропустил некролог о его смерти. Если бы знал, конечно, приехал бы на похороны.

— Его еще не хоронили.

— Как? Почему?

— Велось следствие, кроме того, разыскиваем его жену, которая уехала отдыхать в Бещады и пока еще не знает о смерти мужа. Вот поэтому похороны будут только послезавтра.

— Без жены?

— Увы. Больше ждать невозможно. Родители Стояновского все хлопоты по организации похорон взяли на себя. А некролог помещен в сегодняшнем номере газеты.

— О, пан поручик, это хорошо, что мы встретились с вами. Наш кооператив обязательно возложит венок, а представители коллектива примут участие в похоронах. Я тоже буду.

— Как вы думаете, кто его мог убить?

— Не знаю. У Зигмунта были свои недостатки. А у кого их нет… — начал объяснять Малиновский. — Его многие не любили, это правда. Иногда он был чересчур резким с сослуживцами, требовательным. Но ведь он уже четыре года как ушел от нас. Мне кажется, вряд ли убийцу следует искать здесь. Весьма сожалею, пан поручик, но, как вы сами видите, ничем не могу вам помочь.

— Тем не менее вы чем-то помогли. Следствие похоже на мозаику, когда из разных по величине и цвету камешков складывается сложный узор. Вот вы и подбросили несколько таких камешков в мою мозаику.

— Прошу вас, если возникнет какая необходимость в дополнительных сведениях, я в вашем распоряжении, готов помочь чем могу, — добавил на прощание пан Малиновский.


Анджей Чесельский в своем кабинете кратко пересказал Шиманеку события прошедшего дня, о порошке на Таргувеке и о разговоре с Малиновским. Подпоручик искренне пожалел, что его не было в тот момент, когда его начальник, словно «белая дама», появился из облака зеосила. Относительно разговора с Малиновским он кратко подытожил:

— А этот бухгалтер не так-то прост.

— Почему?

— Сумел бросить тень подозрения на Генрика Ковальского и на родственников Ирены. И очень ловко подсунул свое алиби. По-моему каждое слово, которое он сказал, было тщательно взвешено и продумано.

— Я его ни в чем не подозреваю, — рассмеялся Чесельский, — и об алиби не спрашивал.

— А он решил заранее тебя подготовить.

— И какой вывод?

— Не знаю. Но не сомневаюсь, что он преследовал какую-то цель, рассказывая тебе все это. Быть может, не хотел открывать карты. Разве у него не могли быть какие-нибудь свои счеты со Стояновским? Боялся, что рано или поздно ты докопаешься. Вот и решил заранее подстраховаться. Хотя, по сути говоря, это не имеет никакого значения.

— Почему же?

— Потому что убийцей или инициатором убийства является Ирена Стояновская.

— Уж очень ты категоричен в своих суждениях. На основании чего ты это утверждаешь?

— Смотри, — и Шиманек протянул узкую бумажную ленту, телекс с пограничной станции Зебжидовицы. — Сразу не стал тебе показывать, чтобы не мешать твоему рассказу.

В телексе сообщалось, что Ирена Стояновская 15 сентября в первой половине дня пересекла польско-чехословацкую границу в скором поезде Варшава — Вена, пограничникам предъявила загранпаспорт, запрещенных к вывозу вещей при ней не обнаружено. Выехала легально, задерживать ее никаких оснований не было.

— Сбежала! — не сдержался Чесельский.

— Четырнадцатого сентября около семи вечера был убит Стояновский. В тот момент никому не могло прийти в голову предупредить пограничные пропускные пункты о возможности пересечения границы женой убитого.

— Когда мы приступили к следствию, было известно, что Стояновская выехала отдыхать в Бещады… Н-да, преступление было заранее подготовлено, задолго до его совершения. Заранее был оформлен паспорт, получена валюта, заказан билет точно на тот день, когда произошло убийство.

Чесельский торопливо собрал все свои записки, сунул их в папку и поднялся из-за стола.

— Ты куда?

— Пойду к Немироху. Пусть полковник решает, надо ли обращаться к австрийским властям о выдаче Ирены Стояновской.

— Скажи «старику», чтобы он командировал меня в Вену в помощь австрийской полиции, — попросил Шиманек.

— Можешь не сомневаться, я буду настаивать на этом. — И Чесельский вышел из кабинета.

БЫЛ ЛИ УБИЙЦА НА ПОХОРОНАХ?

— Допустим, что я убедил бы наши власти потребовать выдачи Ирены Стояновской, — рассуждал полковник. — Допустим также, что австрийские власти пошли бы нам навстречу и выдали бы ее нам. Так. И, передавая прокурору материал для обвинительного заключения, что бы мы могли ему представить?

— У нас довольно много улик, — твердо заверил Чесельский.

— Давай суммируем их. — И полковник положил перед собой чистый лист бумаги.

«1. Показания дворника, который слышал, что Ирена Стояновская грозилась убить своего мужа.

2. Показания соседки, утверждавшей, что супруги часто ссорились, что она слышала фразы: «Убью тебя», «Если бы у меня был топор, то я разнесла бы твою башку». Кроме того, соседка сообщила, что однажды Ирена Стояновская на лестнице выкрикивала непристойные выражения в адрес своей свекрови.

3. Показания дворника, что за четыре дня до убийства Стояновского его жена Ирена Стояновская выехала отдыхать в Бещады.

4. Показания матери Зигмунта Стояновского, что Ирена за день до убийства была в Варшаве, заезжала в Вёнзовную, где заявила, что готова покончить с собой, если не получит развода.

5. Через несколько часов после убийства Ирена Стояновская села в скорый поезд и выехала в Вену, предъявив на пограничном пропускном пункте заграничный паспорт.

6. Показания Станислава Малиновского, что Ирена Стояновская до выхода замуж была любовницей инженера Генрика Ковальского, выйдя замуж, возможно, с ним встречалась. Кроме того, Малиновский сообщил, что до него дошли слухи, будто родственники Ирены грозили расправиться со Стояновским».

Немирох прочитал вслух все пункты и спросил Чесельского, не пропустил ли он чего. И добавил, что сознательно не включил в этот перечень сведения о том, что Ирена Стояновская молодая красивая женщина, любящая повеселиться и выпить. Что за ней ухаживает молодой человек, личность которого не установлена и у которого есть дорогая автомашина иностранной марки. Ибо эти факты не являются отягчающими вину обстоятельствами.

— Значит, все? — еще раз переспросил полковник.

— Абсолютно все, — подтвердил Чесельский.

— Вы, поручик, юрист. Окончили Варшавский университет и хорошо знаете уголовное право. Ну а теперь скажите, как будет выглядеть обвинительное заключение, составленное на основе этих данных? Мне думается, что нет никакого смысла привлекать таких прославленных адвокатов, как Рушинский или Байер, чтобы разнести в пух и прах наше обвинительное заключение. Тут любой растяпа стажер разделает его под орех.

Чесельский молча выслушал критические замечания полковника. Немирох был безжалостен, но, увы, прав.

— Я не собираюсь выставлять на посмешище управление милиции, — продолжал Немирох, — поэтому не подпишу документ о выдаче австрийскими властями Ирены Стояновской.

— Что будем делать, полковник?

— Вести следствие дальше, — объяснил Немирох.

— Слушаюсь! — Поручик щелкнул каблуками, повернулся кругом и направился к двери.

Уже в дверях он услышал голос полковника:

— Ну-ка вернись. Садись, к чему эта оскорбленная мина. В целом я вами обоими доволен, действуете оперативно, обдуманно. Только мне хочется вас предостеречь от очень серьезной ошибки, которую часто совершают следователи: сначала выстраивают красивую легенду, а потом ведут следствие, ориентируясь только на нее.

— Ведь я, полковник, начиная следствие, меньше всего допускал, что преступление совершила Ирена Стояновская. Только теперь, после ее бегства…

— Не думай и сейчас. Хотя следствие веди в этом направлении. Но не только в этом… Ищи и другие поводы, других возможных убийц. Не одно убийство не совершается без повода.

— По-моему, только у Ирены был повод.

— Послушай: ищи другой. Более весомый. Ищите, ищите причину убийства.

Анджей Чесельский понуро поплелся в свой кабинет. Шиманеку даже не потребовалось расспрашивать о результатах разговора с шефом.

— Завернул?

— Да еще носом ткнул в наши «неопровержимые улики», сказал, что любой растяпа практикант из коллегии адвокатов разобьет в пух и прах обвинительное заключение, сделанное на основе этих улик. Категорически возражает против выдачи австрийскими властями Ирены Стояновской. Велел искать иные мотивы. И кажется, он прав.

— Ты согласен со «стариком»?!

— Ведь мы действительно ничего не знаем. Ирена просто могла сбежать с любовником и поставить мужа перед свершившимся фактом, униженный супруг тогда легче согласится на развод. А то, что выехала в день убийства, могло быть обычным стечением обстоятельств.

— А угрозы? — Шиманек твердо стоял на своем.

— Между прочим, я сам слышал два дня тому назад, как подпоручик Антоний Шиманек, открыв бутылку кока-колы в нашей столовой, сказал в адрес официантки: «Я эту бабу когда-нибудь пришлепну, если она еще хоть раз принесет теплую бутылку». И что? Если эту бабу кто-нибудь убил бы, подозрение в первую очередь пало на тебя?

— Хорошо, что будем делать? Какой план?

— Мне надо будет зайти в дирекцию строительного объединения, а ты пойдешь на Тамку, к инженеру Генрику Ковальскому. Но это послезавтра. Завтра же мы должны быть на похоронах Стояновского.

— Считаешь, что преступник всегда приходит на место преступления или на похороны своей жертвы?

— Что-то в этом есть. Возможно, не всегда, но, как свидетельствует милицейский опыт, преступник довольно часто приходит на похороны своей жертвы. Считает, что его присутствие на траурной панихиде отводит от него подозрения. Быть может, хочет убедиться, что его не подозревают, или же хочет узнать, какова обстановка, какое к нему отношение, как поглядывают на него. Некоторые говорят, что убийца проверяет себя на похоронах, может ли он владеть собой, может ли сохранить спокойствие, видя скорбь родных и близких. Если бы я был начальником Главного управления милиции, то я бы распорядился снимать на пленку все похороны жертв насильственного убийства.

— Как хорошо, что ты не начальник. Ох, и досталось бы нам!

— Ладно, снимать не можем, но на похоронах будем. Пойдем пораньше и понаблюдаем, кто как себя ведет.


Перед костелом было людно. Отпевали одного покойника за другим.

Наконец приехали родители Стояновского в сопровождении красивой молодой женщины. За ними группками шли незнакомые Чесельскому и Шиманеку люди, подошла вскоре соседка пани Межеевская, за нею дворник Ксаверий Ротоцкий. Увидев стоящих чуть в стороне милиционеров, пан Ротоцкий тут же подошел к ним, поздоровался как со старыми знакомыми.

— По долгу службы?

— Пожалуй, нет. Решили проводить в последний путь человека, следствие об убийстве которого мы ведем. Вон та красивая женщина, что стоит рядом с матерью Зигмунта, это Ирена Стояновская?

— Нет. Ирена все еще не вернулась. Вы, наверное, перестали давать объявления по телевидению?

— Да, не объявляем, так как это ничего не дало.

— У нас, в нашем доме, говорят, что это ока его убила и сбежала. Правда ли это? — допытывался пан Ксаверий.

— Не знаю, — ответил Шиманек.

— У нас нет никаких оснований утверждать, что она убила, — Анджей Чесельский по-прежнему не верил в вину Ирены. — Так кто эта молодая женщина?

— Барбара, жена старшего брата. Она приехала из Силезии. Одна. А бот брат не приехал и сестра тоже. Не сочли нужным проводить Зигмунта в последний путь, — в голосе пана Ксаверия слышалось возмущение.

К костелу подъехал автобус с надписью «Строительное объединение», из него вышло человек сорок. Они вынесли два венка. Один от дирекции, второй — от друзей. Вскоре подошел главбух Станислав Малиновский. Он не вошел в костел, ждал кого-то у входа. Через несколько минут подъехала «ниса». Среди приехавших от кооператива «Строитель» Чесельский узнал вахтера и завскладом. Вахтер нес венок, Вишневский передал главбуху цветы, счета и деньги. Малиновский пересчитал сдачу, проверил счета, убедившись, что все в порядке, спрятал бумаги в карман и с цветами вошел в костел. За ним двинулись завскладом и вахтер с огромным венком. Последними входили два подвыпивших субъекта. С трудом преодолевая лестницу, тот, что был постарше, поучал:

— Франек, если хоть один раззявит пасть и скажет плохое слово об Ирене, скажет, что она прихлопнула Зигмунта, сразу бей по башке, чтобы зенки повылазили.

— Папаша, ты что?.. За такое сразу загремишь, — промямлил Франек.

— За родню — это не позор, — наставительно поучал старший Урбаняк.

У самого входа в костел поручик преградил им дорогу.

— Минуточку, пан Урбаняк.

— Чего?

— Разрешите на одно слово. — Чесельский показал служебное удостоверение.

— Как же это так? Выходит, милиция не дает помолиться за упокой души родного зятя? — ерепенился Урбаняк. — На каком основании?

— Помолиться вы еще успеете. Но, пожалуй, лучше нам с вами поговорить сейчас, а не тогда, когда, как только что сказал ваш сын, вы «загремите».

— Да это мы так, пошутили, — сбавив тон, проговорил Урбаняк.

— Вот и хорошо, что вы только пошутили, поскольку я, как раз наоборот, шутить не люблю. Никаких скандалов.

— Начальник, можете не беспокоиться.

— Если же вы кого-то подозреваете, охотно выслушаю вас в управлении милиции. Приходите во дворец Мостовских.

— Мы ничего не знаем, — хором ответили отец и сын.

— И не знаете даже, где Ирена? Почему ее нет на похоронах?

— А я ей не нянька, она уже взрослая.

— Уехала отдыхать, — сказал Франек, решив, видимо, что с милицией не стоит задираться.

— Куда?

— Говорила, что поедет в горы.

— С кем?

— Наверное, с этим своим фрайером, который за ней ухлестывал.

— У которого машина? «Вольво»?

— Да не «вольво», а «опель-рекорд».

— А фрайер откуда? Фамилию знаете?

— Не знаю. Видел его несколько раз с Иреной, но не разговаривал.

— Иностранец?

— Не знаю. Хотя у него на автомашине номерной знак с буквой «8». На шведа вроде не похож, сам слышал, как с Иреной по-польски говорил.

— Понятно. А может, он говорит как иностранец, выучивший польский?

— Нет, поляк он, — убежденно подтвердил Франек.

— Как он выглядит?

— Невысокий, чуть выше Ирены. Мне будет по плечо, а у меня метр восемьдесят, не меньше. Шатен, чуть лысоватый. На левой руке якорь.

— Где? На запястье?

— Да. Я хорошо рассмотрел, он сидел без пиджака, в рубашке с короткими рукавами. Денежный тип. Велел Ирене принести французский коньяк.

— Сколько, по-вашему, ему лет?

— Пан капитан, — Франек на всякий случай повысил в звании поручика, — с похмелья разве разберешь.

Чесельский усмехнулся. Якорь на левом запястье обычно выкалывают в тюрьме уголовники со сроками не менее пяти лет, а то и больше. Но, с другой стороны, любой малец пижонства ради мог тоже себе наколоть якорь. Из слов Франека следовала одна очень важная вещь: этот человек не был убийцей Стояновского, так как свидетельница пани Болецкая утверждала, что убийца был выше среднего роста.

— Что ж, не буду вас больше задерживать, поскольку вы изъявили желание помолиться за душу убитого, — сказал Чесельский. — Не забудьте, пожалуйста, о чем я вас, просил, никаких скандалов.

— Все будет в полном порядке. — И оба Урбаняка исчезли в дверях костела.

Вслед за ними последовали Шиманек и Чесельский. Отпевание подходило к концу. Родители Стояновского сидели в первом ряду, погруженные в печаль, во втором ряду чинно расселись Урбаняки, как-никак родственнички. За ними сидели пожилые люди — наверное, друзья родителей, возможно, дальние родственники. Полно было и святош, которые не пропускали ни одного богослужения.

— В сентябре хорошо умирать. Цветов полно, — пропищала какая-то богомолка, стоявшая около Чесельского. — А в январе или феврале их днем с огнем не сыщешь.

Процессия направилась к кладбищу, растянувшись в узком проходе между памятниками.

Так получилось, что Чесельский и Шиманяк оказались возле Малиновского, рядом с ним шел Вишневский, завскладом.

— Вот иду и думаю, неужели в этой толпе идет тот, кто его убил? — не удержался Малиновский.

— Уверен, — подтвердил завскладом. — Убийца всегда приходит на похороны.

— Скажите, а Генрик Ковальский здесь?

Малиновский осмотрелся по сторонам.

— Я видел его в костеле. А сейчас что-то не вижу.

— Он идет сзади за нами. Вон в той группе, — и Вишневский показал пальцем назад.

— Какой он из себя?

— Высокий, светловолосый.

Чесельский украдкой разглядывал Ковальского. Высокий, стройный, в синих джинсах. Точь-в-точь как описала пани Болецкая.

Над гробом ксендз торопливо пропел положенную молитву и тотчас ринулся обратно в костел отпевать следующего.

От имени строительного объединения выступил с прощальным словом один из сослуживцев Стояновского. Сказал, что обычно говорят в таких случаях, сказал даже, что Зигмунт погиб на посту. Родственники бросили в могилу первые комья земли, вслед за ними близкие и друзья Зигмунта. Вырос холмик на могиле человека, который еще неделю назад и думать не мог, что его жизнь так трагически оборвется.

Друзья и знакомые, перед тем как разойтись, еще раз выразили соболезнование родителям Зигмунта. Первыми подошли к ним отец и сын Урбаняки, на правах ближайших родственников. Вели они себя, надо сказать, совершенно пристойно, как и обещали. Подошел и Генрик Ковальский, сказал несколько теплых слов и, распрощавшись, направился через боковые ворота к выходу.

Чесельский и Шиманек последовали за ним. Выйдя на Повонзковскую улицу, Ковальский направился к своему «вартбургу», стоящему на стоянке. В этот момент Чесельский обратился к нему, попросил подвезти до центра.

Ковальский несколько удивился, но, видимо припомнив, что видел этих двух молодых людей в похоронной процессии, любезно согласился.

— Сейчас я открою дверцу. Вам куда? Мне на Тамку.

— А нас в управление милиции, дворец Мостовских.

Ковальский нахмурился, но быстро овладел собой.

— Понимаю. Я арестован?

— Нет-нет. Нам просто хотелось бы с вами поговорить, и, пожалуй, лучше сделать это сейчас, не привлекая ничьего внимания, без официального вызова в управление. Вы хорошо понимаете, что, ведя следствие об убийстве Стояновского, мы не могли не выйти на вас.

Ковальский, не сказав ни слова, открыл дверцы и сел за руль. Офицеры милиции сели сзади. Довольно быстро они доехали до управления.

Без алиби

На сей раз Чесельский решил допросить Ковальского в соответствии с установленной процедурой: предупредил, что следует говорить только правду, что за дачу ложных показаний он будет нести ответственность, что все сказанное им будет запротоколировано. Шиманек сел за пишущую машинку. Проверив документы и записав все анкетные данные Ковальского, они приступили к допросу.

— Как давно вы знали Зигмунта Стояновского?

— Я познакомился с ним еще в студенческие годы, вместе учились в Варшавском политехническом. Я был немного старше, кончил институт на три года раньше. Во время учебы мы вместе занимались греблей. Выступали в одной восьмерке на соревнованиях Политехника — Университет. До сих пор у меня хранится грамота за победу на этих соревнованиях.

— Вы дружили?

— Не совсем так. — Ковальский держался спокойно, никаких следов волнения. — Просто мы были добрыми приятелями. После окончания института мне удалось устроиться в строительный кооператив. Там я довольно быстро продвинулся. Когда Зигмунт окончил институт, я уговорил его пойти к нам, постарался дать ему интересную работу, посоветовал заняться улучшением качества смазки.

— Виксил — это результат работы Стояновского?

— Ну что вы. Эта смазка давно известна, добрых пятьдесят лет применяется при бетонировании. В Польше, правда, ее начали более широко использовать только после войны. Стояновский улучшил качество смазки, предложив добавлять в виксил порошкообразный кварц, вернее, не сам кварц, а определенную смесь.

— А, знаю, зеосил. Такой белый порошок.

— Да, зеосил, — подтвердил Ковальский, не скрывая своего удивления, откуда милиция так хорошо разбирается в тонкостях строительного дела.

— Позже ваши добрые отношения испортились. И вы явно враждебно были настроены по отношению к нему. Эго правда?

— Правда, — неохотно подтвердил Ковальский.

— Расскажите поподробнее, какова причина этого.

— Стояновский поступил бесчестно по отношению ко мне.

— В чем это выразилось?

— Я его пригласил работать у нас, при каждой возможности продвигал. Когда же стал вице-председателем, постарался, чтобы Зигмунта назначили главным технологом. Он же оказался неблагодарным человеком, стал копать под меня. Хотел занять мое место. Начал интриговать. Настраивал против меня не только служащих, но и рабочих. Все это было очень унизительно, и в один прекрасный день я плюнул на все и ушел. Устроился в проектное бюро на Тамке. Получаю теперь больше, и коллектив хороший. С тех пор я не поддерживал никаких отношений с паном Стояновским.

— А с пани Стояновской?

Ковальский залился краской, что было очень заметно, несмотря на сильный загар.

— Ирену Стояновскую я не видел после ее замужества.

— Так ли?

Ковальский покраснел еще больше.

— Да, припоминаю, как-то раз я случайно встретил ее на Краковском Предместье, предложил зайти в кафе, выпить по чашечке кофе. Кафе, кажется, называлось «Телимена». На углу Краковского Предместья и Козьей улицы.

— Весьма приятно, пан Ковальский, что вы начинаете кое-что припоминать, — не без ехидства заметил Чесельский. — Прошу вас говорить только правду, ничего не утаивая. Надеюсь, вы понимаете, что мы довольно много знаем. Напоминаю вам, дело идет об убийстве человека.

— Я его не убивал.

— Вам такое обвинение не предъявляется. Я прошу вас говорить только правду.

Ковальский молчал довольно долго, наконец заговорил:

— Вы знаете, что нас с Иреной связывали определенные отношения? Я был к ней очень привязан.

— Вы собирались жениться на ней?

Ковальский был сильно смущен этим вопросом.

— О… нет. Я женат, у меня двое детей.

— Понимаю, — усмехнулся поручик. — А как же Стояновский?

— На предприятии все знали о наших отношениях. Ирена даже не скрывала этого. Ей весьма льстило, что ею, простой работницей, заинтересовался один из руководителей кооператива. Скорее всего, она рассчитывала благодаря этому продвинуться по работе. И это было вполне возможно. Она совсем неглупа, и я, постепенно продвигая, мог назначить ее начальником производства.

— Без технического образования?

Ковальский в ответ искренне рассмеялся.

— Вы плохо знаете, пан поручик, какие царят порядки в строительных организациях. Даже председатели бывают с неоконченным средним. Только в последнее время стали требовать соблюдения формальностей…

— Давайте вернемся к Ирене, — прервал Чесельский.

— Все было хорошо, пока на Ирену не обратил внимания Стояновский. У нас работает много женщин. И среди них немало молодых и привлекательных, они всегда готовы завязать знакомство с сотрудниками, занимающими определенные посты. Надо сказать, что Стояновский мог понравиться не одной молодой особе, даже не занимая высокого положения. А этот негодяй сразу спикировал на Ирену, хотя хорошо знал, что она моя.

— Почему же Ирена предпочла его вам? Он же не мог насильно заставить ее выйти за него замуж?

— Почему? Ничего себе! Он же знал, что я не могу жениться на ней, вот и сыграл на этом. И выиграл.

— Вы, кажется, неоднократно угрожали Стояновскому?.. — на всякий случай спросил Чесельский.

— Угрожал… — спокойно подтвердил Ковальский. — Я был зол на него, возмущен его неблагородством. Мало я денег потратил на нее? Когда я еще только с ней познакомился, она была вульгарной девицей с Таргувека. Знаете, такая, у которой обе ноги левые: ни ходить не умела, ни рта раскрыть, не говоря уж о том, как вести себя в ресторане, как держать вилку, нож. Я ее первый вывел в свет, в лучшие рестораны Варшавы — и в «Бристоль», и в «Гранд». Научил ее, как вести себя. Слышал, что теперь она элегантная, красивая женщина. А кому она должна быть благодарна за это?

— По-моему, прежде всего своей красоте, — не сдержался Чесельский.

— Одна красота — это всего-навсего бриллиант без оправы. Нужен ювелир. А Зигмунт на готовенькое пришел и увел ее у меня из-под носа. Что, по-вашему, я должен радоваться? Конечно, я не раз угрожал ему, обещал все кости переломать. Зол на него был страшно, но убивать не собирался. Да я даже пальцем его не тронул. Потом наши пути разошлись: он перешел на другую работу, а я устроился в проектное бюро. С тех пор мы ни разу не встречались, даже случайно. Не помню такого.

— А с Иреной Стояновской?

— Ну, когда первая злость прошла, поостыл немного, захотелось повидаться с ней, решил позвонить и договориться встретиться. Вначале она ломалась, потом согласилась. Встретились мы в этой «Телимене». Пришла, но ничего не получилось.

— Почему?

— Щебетала все только о муже, как его любит. «Ах, Зигмусь то… Зигмусь это…» Разыгрывала влюбленную жену.

— Вы не допускаете, что тогда она его любила?

— Скажете тоже!

И Ковальский с возмущением посмотрел на поручика и подпоручика: как они могли хоть на мгновение допустить, что любят какого-то Стояновского, а не его, Генрика Ковальского.

— Встречаться со мной она отказалась, и я махнул на нее рукой. Не хочешь — не надо. Другую найду.

— Вы потом еще с ней встречались?

Ковальский, поколебавшись, хорошо понимая, что этим двум сотрудникам милиции вряд ли удастся запудрить мозги, решил выложить все как есть.

— Кто-то из знакомых сказал мне, что Ирена работает в кафе «Гранд-отеля», думаю, надо проверить, так ли это, вот и зашел туда как-то раз. Сами понимаете, не один, пригласил свою знакомую, весьма миловидную даму, хотелось показать Ирене, что теперь она для меня ничего не значит.

— Понятно, — усмехнулся Чесельский. Этот донжуан, судя по всему, забавный человек. — Ну и как? Вы с ней поговорили?

— Нет. Только как с официанткой. Заказал кофе, вино и торт. Правда, обратил внимание, что Ирене было неприятно нас обслуживать.

— А еще встречались?

— Да, но это было уже совершенно случайно, — объяснил Ковальский. — Я был на совещании, проходило оно неподалеку от Театральной площади, там только что открылось новое кафе «Аида», зашел я выпить чашечку кофе. И вдруг вижу — Ирена там работает.

— Когда это было?

— Недели две тому назад. У меня это число отмечено в календаре, так как было совещание. Могу сообщить вам точно и день и даже час.

— Вы разговаривали с Иреной?

— Поговорил. Она сказала мне, что разводится с Зигмунтом, только он уперся и не дает развода. Но все равно она надеется, что добьется своего. Похвасталась, что у нее уже есть богатый жених, она с ним в ближайшее время собирается поехать недели на две за границу.

— Не говорила куда?

— Сказала. На французскую Ривьеру. Я удивился, ведь такая поездка стоит огромных денег. Много валюты надо выложить. Она объяснила, что жених ее крупный делец, ведет какие-то коммерческие дела на Побережье. У него комфортабельная машина. В это время как раз на зеленом «опеле-рекорде» подъехал какой-то молодой человек. Ирена сразу бросилась к нему. Я заплатил за кофе и ушел. Это была наша последняя встреча, больше я ее не видел.

— Вы не можете описать внешность этого человека?

— На первый взгляд ему лет тридцать. Лицо потасканное. Роста среднего, худой. Волосы темные, огромные залысины. Нос чуть с горбинкой. Глаза темные. Весь какой-то потрепанный, неказистый. Не понимаю, что Ирена в нем нашла? Разве что с деньгой?

— Она не говорила, когда выезжает? Дату выезда не называла?

— Нет. Сказала только, что в ближайшее время. Меня весьма удивило, что ее не было на похоронах. Понимаю, ссорились, расходились, но элементарную порядочность ведь можно было соблюсти и прийти на похороны. Как-никак, но официально она его жена. Ведь не уехала же она за границу!

— Вы так считаете? — Чесельский не счел нужным сообщать о выезде Ирены в Австрию.

— Просто я уверен в этом. Не далее как вчера видел ее типа в баре «Бристоля». Сидел с довольно смазливой курочкой. А «опель» припарковал на Каровой. Я сразу узнал и его, и машину. Машинка куда привлекательнее самого владельца.

— Вы не обратили внимания на номерные знаки?

— Обратил. Удивило меня, что у этого типа шведские номера. Хотя если он с Побережья, то мог купить ее у какого-нибудь шведа, который, приехав в Польшу, все спустил на шампанское и девочек. Вот и подвернулась оказия по дешевке купить шикарный автомобиль. Правда, когда будет менять номерные знаки, придется отвалить немалую сумму, но все равно в накладе не будет.

— Ну хорошо, давайте оставим автомобили, — прервал поручик, — поговорим об убийстве. Стояновский не погиб в уличной катастрофе, его убили сильным ударом сзади, по голове. Кому-то он мешал, кто-то решил его убрать. По этому вопросу вы можете нам что-нибудь сообщить?

— Единственное, что не я его убил.

— Кто это мог сделать и почему?

— Не знаю. Зигмунт был человеком непростым, с ним трудно было работать. Он обладал удивительной способностью наживать себе врагов.

— Почему? Каким образом?

— Он был очень требовательным, педантичным. Ни при каких обстоятельствах не шел ни на какие компромиссы. Если бы вы знали, скольких он уволил с работы из нашего кооператива. И это в тот момент, когда не хватало рабочих рук, при очень напряженном плане. Бывает, кто-нибудь напортачит или работает спустя рукава, опаздывает, бывает, что в рабочее время крутится возле пивного ларька, — так вот таких работников он увольнял немедленно. Сколько раз я ему объяснял, что главный технолог должен быть дипломатом, кое на что закрывать глаза. А то ведь план не выполнишь. Куда там! Он гнул свое, говорил, что не будет терпеть бракоделов, нерадивых работников. Даже свою ненаглядную уволил с работы, засек, как она вместо того, чтобы следить за работой смесителя, подмазывала глазки, марафет наводила. Это было после помолвки и уже был назначен день свадьбы. Я даже подумал, что Ирена откажет ему. Но она не из тех, кто сворачивает с пути, такие идут напролом. Молча проглотила обиду. Стояновского в коллективе не любили. Хотя для хороших работников он готов был все сделать, давал им возможность хорошо заработать.

— Не припомните, не было ли у него с кем-нибудь серьезного конфликта?

— Было дело. Например, с мастером Валентовским. Произошло это уже после женитьбы. Сцепились из-за какой-то мелочи. Валентовский хороший работник, но больно остер на язык, как-то раз он не выполнил указаний Зигмунта и сказал, что я распорядился не делать, мной прикрылся, вспылил, сказал Зигмунту, что лучше было бы обоим «зятьям» вопрос между собой согласовать и уж потом предъявлять претензии. Стояновский немедленно отстранил его от занимаемой должности и потребовал уволить с работы. Зигмунт был не прав, а Валентовский грозил расправиться с ним.

— Так же, как и вы, — заключил поручик.

— Так же, как и я, — подтвердил Ковальский. — Только мои угрозы вряд ли кто-нибудь принимал всерьез. А угрозы Валентовского не так уж безобидны, как-никак он с Бродня, с Аннополя, а там люди слов на ветер не бросают. Да и родственники Ирены тоже грозились, возмущались, что Зигмунт нос задирает, знать их не хочет. Им ничего не стоило помочь Ирене получить столь желаемый развод. Вы спросите участкового, какая молва об Урбаняках на Таргувеке.

— Зигмунт Стояновский был убит во вторник, четырнадцатого сентября, около семи часов вечера. Что вы в этот день делали?

— Дневника не веду, — отрезал Ковальский.

— Я вас все же попрошу вспомнить, что вы делали в тот день?

— Как обычно, был на работе.

— Когда ушли?

— Около пяти, в этот день заканчивал проект.

— А потом?

— Договорился встретиться в шесть часов в кафе с дамой.

— С кем и где?

— В кафе «Новый Свят». А имя дамы мне не хотелось бы называть. Мы с ней вместе работаем. Условились поужинать, а потом пойти к ней. Она буквально на минуту забежала в кафе, сказала, что не может, так как неожиданно в Варшаву приехала ее кузина, она спешит домой. Встреча не состоялась, и я отправился в Кино.

— В какое? Из вас приходится вытягивать каждое слово.

— В «Скарпу». На вторую серию «Крестного отца».

— Один?

— Да, один.

— В кино никого из знакомых не встретили?

— Нет.

— Никто из билетеров вас там не знает?

— Нет. В это кино я почти не хожу. Зашел, так как оно ближе всего от «Нового Свята».

— Значит, алиби у вас нет. Быть может, хоть билет остался?

— Нет, я его выбросил, выходя из кино.

— Тем хуже для вас.

— Если бы я знал, что меня будут подозревать в убийстве, то тогда бы пошел в кино с двумя свидетелями и, пожалуй, прихватил бы нотариуса. Еще раз заявляю вам, я не убивал Стояновского.

— А я еще раз повторяю, что никто вас не обвиняет в убийстве. Вы даете показания как свидетель. Но поскольку у вас нет алиби, ваша невиновность в какой-то степени берется под сомнение.

— Ничем не могу вам помочь, — развел руками Ковальский.

— Итак, на сегодня все. А теперь, пожалуйста, подпишите протокол. На каждой странице внизу поставьте подпись. Если вдруг вы что-нибудь вспомните, прошу вас связаться с нами.

— Сказал вам все, что знаю.

— Спасибо. До свидания.

Ковальский ушел. Шиманек тут же высказал свои соображения:

— Алиби у него нет, его внешний вид совпадает с тем, кого нам описала Мария Болецкая — единственный свидетель, который видел убийцу.

— Да, она обратила внимание, что убийца был высокого роста, а таких в Варшаве тысяч сто найдется. А без алиби — тоже несколько тысяч наберется.

— Не понравился он мне.

— Согласен. Генрик Ковальский далеко не светлая личность, только хотел бы я знать, каковы у него мотивы, чтобы пойти на убийство. Ведь не принимать же во внимание их свары трехлетней давности из-за девицы, которую в результате и тот и другой потеряли. Стояновский куда более высокую цену заплатил за это, чем Ковальский.

— С какой стороны ни подойдем, все рушится, — с сожалением признался подпоручик. — Уж неделю ведем расследование — и ни на йоту не продвинулись вперед. Боюсь, что наш «старик» обоих выставит из управления, вылетим как миленькие.

— Но до того, как он нас выставит, срочно доберись до этого мастера Валентовского, проверь, хотя я не очень-то верю, что это что-то даст. Кроме того, надо заняться алиби Урбаняков и найти человека с зеленым «опелем». Думаю, его не так-то просто разыскать.


Несмотря на опасения Чесельского, человека с «опелем» оказалось найти проще всего. В течение часа все милицейские машины, курсирующие по Варшаве, получили распоряжение отыскать зеленый «опель-рекорд» со шведскими номерными знаками, остановить под любым предлогом, проверить документы, а главное, установить, где проживает его владелец в Варшаве и на Побережье.

Не прошло и двух часов, как поручик Чесельский получил донесение от одной из патрульных машин. «Опель-рекорд» принадлежал некоему Эрику Янсону, жителю города Мальмё, но ездил на нем Мариан Залевский, приехавший в Варшаву из Гдыни, где проживает на Свентоянской улице. По прибытии в столицу остановился у своей сестры, а с четырнадцатого сентября переехал в пансионат на Брацкой улице в номер Гельмута Шульца, австрийского подданного, который выехал на несколько недель в Вену, а на это время поселил в своем номере приятеля.

После получения этих сведений сразу же запросили милицию города Гдыни сообщить все, что известно о Мариане Залевском. Получив интересующие данные, подпоручик Шиманек отправился в здание суда, где в картотеке криминалистики без особого труда отыскал карточку человека с «опелем», содержащую весьма интересную информацию: внесенные туда цифры — дата вынесения приговора, статья уголовного кодекса, срок наказания — говорили о многом.

Больше ничего нового не удалось разузнать. Эдвард Валентовский действительно был прописан по улице Петра Скарги, но уже два года как перешел на другую работу, сейчас находится где-то под Сокулкой в Белостоцком воеводстве, в геологической экспедиции, бурит скважины. Кроме того, удалось установить, что четырнадцатого сентября Валентовский был весь день на работе, а вечером в рабочем общежитии.

Самое убедительное алиби представили оба Урбаняка: во время утоления «жажды» в одной из забегаловок на небезызвестной Радзиминской улице дело дошло до «некоторого нарушения общественного порядка», после чего приехала милиция, и столь почтенная компания вечер и всю ночь прозела в милицейском участке.

Женщина с чемоданом

Чесельский и Шиманек решили по второму разу допросить всех свидетелей. На это дело ушло четыре дня. Увы, никаких новых данных они не получили. Разговор с начальником отдела кадров строительного объединения, где последнее время работал Стояновский, ничего не дал. Оставалось допросить еще одного свидетеля, непосредственного начальника Стояновского — инженера Януша Адамчика, но он находился в Чехословакии, в командировке. В отделе кадров дали понять, что разговор с Адамчиком вряд ли даст что-то новое и поможет следствию сдвинуться с мертвой точки.

Полковник Адам Немирох, начальник отдела по расследованию особо опасных преступлений, самый что ни на есть главный их начальник, хотя и не был доволен результатами следствия, но всыпать не всыпал, как того ожидал Шиманек, даже отметил, что дело они вели энергично и напористо. Обратил внимание на ряд деталей расследования. Ну а что нет пока никаких результатов, это еще ничего не значит. Пока мало фактов. Сдвинуть с мертвой точки такое дело не так-то просто, поскольку все еще непонятны мотивы преступления. Можно ли принимать за рабочую гипотезу весьма неубедительный факт, что Ирена Стояновская сама инспирировала убийство и — как известно — в день совершения его выехала за границу с австрийским гражданином Гельмутом Шульцем.

Шульц был представителем крупной австрийской фирмы, сотрудничающей с Польшей. Большую часть года он проводил в Варшаве, жил в доме на углу Брацкой, Шпитальной и Хибнера. В этом же доме помещалось известное кафе «Швейцарское». Шульц хорошо говорил по-польски. В МВТ и в ряде внешнеторговых объединений его хорошо знали. У него была репутация солидного, делового человека. Наши внешторговцы и мысли не допускали, что он мог быть замешан в какую-либо аферу, а уж тем более связанную с убийством.

Шульц последнее время вел переговоры о поставке строительной техники в Ирак. Условия контракта уже были согласованы с иракской стороной, ему осталось обговорить кое-какие детали польско-австрийского сотрудничества. Действовал он энергично, так как для него было очень важно подготовить поскорее соглашение к подписанию, это была одна из крупнейших сделок, которую он готовил сам. Скорее всего, Шульц выехал в Вену, чтобы окончательно согласовать со своей фирмой условия контракта. Польское МВТ знало, когда он выезжает и дату его возвращения: в Варшаву он приедет не ранее чем через месяц. Соответствующие внешнеторговые объединения почти ежедневно разговаривали с ним или его шефами по телефону.

Исходя из этого, Гельмута Шульца трудно было заподозрить в причастности к убийству. Сам факт, что он знал Ирену Стояновскую, бывал в кафе «Аида», выехал из Варшавы в одном и том же с нею поезде, мог быть чистой случайностью. Вполне возможно, что Шульц, узнав, что такая красотка собирается поехать в Австрию, решил приурочить свой выезд к ее поездке. Нет ничего предосудительного в том, что ему захотелось проехаться до Вены в ее обществе, а там недурно провести с ней время.

Таким образом, единственным человеком, подозреваемым в убийстве, по-прежнему оставалась Ирена.

Примерно недели через две после убийства Стояновского поручик Чесельский, как обычно, точно к восьми приехал на работу; внизу дежурный доложил, что с шести утра его ждет женщина.

— Я посоветовал ей прийти после восьми, но она сказала, что никуда не уйдет и будет ждать, — добавил сержант.

— Которая? — Чесельский внимательным взглядом окинул посетителей, сидящих в приемной.

— Вон та, с огромным чемоданом.

— Она назвала свою фамилию?

— Нет. Сказала только, что пришла по срочному делу и ей надо поговорить с вами.

Он видел только ее профиль, так как женщина сидела боком к окну. Чемодан был действительно необъятных размеров.

— Она именно меня спрашивала?

— Да. Прямо так и сказала, что хочет поговорить с поручиком Чесельским.

— По какому вопросу? Не объяснила?

— По поводу убийства на Вильчей, она знает, что вы ведете следствие.

Чесельский еще раз окинул внимательным взглядом сидящих в приемной. Женщина по-прежнему сидела, повернувшись к окну. Неужели Ирена Стояновская? Если | судить по чемодану, определенно она и, наверное, приехала сюда прямо с вокзала.

— Сержант, через десять минут пропустите ее ко мне в кабинет, узнайте только фамилию и доложите по телефону.

— Слушаюсь. С чемоданом? Может, оставить его в дежурной комнате?

— Пропустите с чемоданом. Думаю, там нет ни бомб, ни огнестрельного оружия.

Войдя в кабинет, Чесельский не поверил своим глазам, увидев за столом Шиманека. Он старательно заканчивал служебную записку о вчерашнем разговоре с начальником отдела кадров объекта, где работал Стояновский.

— Антек, ты что, заболел?

— Почему?

— Без десяти восемь, а ты уже на работе. Давненько такого не случалось.

— Просто моя жена вчера вернулась из отпуска. Утром рано вылила на меня ведро воды, стащила одеяло и открыла окно. Варварским образом подняла с кровати.

Зазвенел телефон. Анджей поднял трубку.

— Товарищ поручик, — докладывал снизу дежурный, — к вам гражданка Ирена Стояновская.

— Направьте ее с сопровождающим ко мне.

— Слушаюсь. Ее доставит капрал Недзельский.

— Вот это да! — не сдержался Шиманек. — Значит, вернулась! Интересно, как она выглядит, что будет говорить?

— Сейчас увидим и услышим, — сдержанно сказал Чесельский, хотя по всему было видно, что и ему это не безразлично.

В кабинет вошла Ирена Стояновская. Высокая, рыжеволосая, с огромными зелеными глазами, тонкими чертами лица, стройная, с красивыми ногами. Те, кто описывал ее внешность, не преувеличивали, она действительно была очень красива.

— Я хотела бы поговорить с поручиком Чесельским.

— Это я. Все складывается как нельзя лучше, поскольку я давно уже жду встречи с вами.

— Я приехала в Варшаву из Австрии сегодня в пять часов утра.

— Да, это нам известно. Из Вены, — уточнил Чесельский. — А как поживает господин Гельмут Шульц?

Стояновская покраснела.

— Прошу вас, не вспоминайте об этом негодяе!

— Даже так? — с насмешкой заметил Чесельский.

— Прямо с вокзала я поехала домой. Квартира оказалась опечатанной. Дворник нашего дома, пан Ксаверий Ротоцкий, рассказал мне о трагической смерти мужа, о том, что вы ведете следствие. Вот я и приехала к вам за ключами.

— Да, ключи от вашей квартиры у меня. Но вначале мне хотелось бы поговорить с вами.

— Догадываюсь. Когда я подъехала к своему дому на такси, меня увидела жиличка со второго этажа и заорала на весь дом: «Убийца явилась». Я решила не связываться с ней и не поднялась к себе. А теперь вот вижу, что и вы тоже…

— Я расследую дело об убийстве вашего мужа. Вам, наверное, уже рассказали, как он погиб? Кроме того, имеет место странное стечение обстоятельств, жена убитого вроде бы накануне уехала отдыхать в Бещады, а в день убийства ее видели в Варшаве. Через несколько часов после убийства она села в экспресс Варшава — Вена. Мне бы очень хотелось, чтобы вы как-то объяснили это довольно необычайное стечение обстоятельств. Прошу вас, садитесь.

Ирена опустилась на предложенный ей стул.

— Я вас слушаю.

— Вы, как я понимаю, хорошо знаете, что наш брак с Зигмунтом был неудачен. Лучше всего было бы разойтись. Но увы, мой муж из-за своего упрямства никак не соглашался на развод. По существу, я уже не считала себя его женой после того, как познакомилась с очень добрым, милым человеком.

— С паном Марианом Залевским? — включился в разговор Шиманек.

— Вы и об этом знаете? Для меня большая честь, что моей персоной так интересуются столь ответственные сотрудники милиции.

— Вас это удивляет?

Стояновская пропустила мимо ушей вопрос и продолжала свой рассказ:

— Мы с ним решили, что если Зигмунт не даст мне развода, то обойдемся и без него. Мариан, то есть мой жених, живет на Побережье, точнее, в Гдыне, я просто уйду от мужа к нему. Сначала отправимся в свадебное путешествие за границу, а вернувшись, поселимся в Гдыне. Чтобы избежать скандала с мужем, я сказала, что взяла отпуск и поехала отдыхать в Бещады. Перед самым выездом выяснилось, что мой жених задерживается из-за каких-то своих важных дел. А у меня уже был паспорт на руках, и я обменяла деньги, поэтому я решила ехать одна, а с Марианом мы должны были встретиться в Ёене.

— Все правильно. Вашему Мариану не выдали загранпаспорта.

Ирена удивленно вскинула брови, а подпоручик Шиманек добавил:

— В поезде вы оказались в обществе Гельмута Шульца. Не так ли?

— Прошу вас, не напоминайте мне об этой старой жирной свинье! — Видно было, что Ирена с трудом сдерживает отвращение к упомянутому господину. — Шульц приятель Мариана. У них какие-то дела. И вот, когда Мариан не смог поехать, он попросил своего друга опекать меня и в поезде и в Вене, пока сам не приедет.

Чесельский в ответ скептически усмехнулся.

— Этот Шульц, этот негодяй, когда мы приехали в Вену, поселил меня в каком-то подозрительном отеле на Вимплигергазе и сразу же начал увиваться. Я все пыталась обратить в шутку, а сама старалась держаться от него подальше. Как-то раз эта взбесившаяся свинья наорала на меня, он сказал, что заплатил тысячу долларов Залевскому не затем, чтобы прогуливаться со мной в Шенбруннском парке. Но не тут-то было. Не на такую напал.

— Да? Это весьма интересно. Пожалуйста, продолжайте! — с ноткой иронии в голосе воскликнул Шиманек.

— Схватив чемодан, кое-как побросав туда свои вещи, я дала стрекача из этой берлоги. К счастью, когда я работала в «Гранд-отеле», я там познакомилась с очень милой женщиной из Австрии, она оставила мне свой адрес и приглашала навестить ее, если я когда-нибудь попаду б Вену. Взяв такси, я поехала к ней, она встретила меня очень приветливо, а узнав все про Шульца, прямо за голову схватилась, предложила поселиться у нее. Прожила я у нее дней десять, надраила ей квартиру до блеска. Знаете, я очень люблю убираться, все приводить в порядок, это меня успокаивает. Единственное, что у нас было общее с Зигмунтом, — он был страшным педантом и любил чистоту и порядок. Когда уже наша совместная жизнь разваливалась и мы без конца ругались, только во время уборки стихали наши ссоры… Если бы я захотела, я могла бы прожить у этой женщины и дольше, она меня оставляла, хотела даже заплатить за уборку. Конечно, я отказалась от денег, но она все же всучила мне отрез джерси на кофточку и мохеровую двойку…

— Живя в Вене, вы как-то поддерживали связь с Залевским?

— Звонила ему раза три, но не застала дома, потом послала телеграмму с моим новым адресом. Но ответа не получила — видимо, не дошла… Чувствовала я себя в Вене несколько стесненно, живя у чужих людей. Поэтому решила поскорее вернуться. И вот сегодня утром приехала в Варшаву. Сразу же бросилась на Брацкую, где жил Мариан. Там сказали, что он выехал несколько дней тому назад, а куда — неизвестно. Потом поехала к себе домой… а оттуда к вам.

— Мариан Залевский действительно внезапно уехал из Варшавы, и не думаю, что в ближайшие несколько месяцев, а быть может, и лет появится здесь, — спокойным голосом проговорил Чесельский.

— А почему?

— Видимо, решил избежать встречи с нами, с господином Шульцем. И, вероятно, с вами.

— Не понимаю…

— Вы не обратили внимания, что у Залевского на запястье левой руки якорь? Надеюсь, вы понимаете, что это значит?

— Ничего не значит. Мариан все рассказал мне, он еще в школе с двумя своими друзьями наколол якорь, чтобы покрасоваться перед девчонками из младших классов. Ребячество.

— Это не ребячество, а пять судебных процессов. Последний раз ваш Мариан был приговорен к семи годам. За сутенерство.

— Не может быть! Вы клевещете на него! — возмутилась Ирена.

— Простите, но мы не имеем права клеветать на невиновных людей. То, что я вам сказал, подтверждается судебными документами, — сухо подчеркнул Чесельский. — Поскольку я веду следствие по делу об убийстве вашего мужа, я ке мог не заинтересоваться вашей персоной и теми людьми, с которыми вы встречались. Включая Мариана Залевского.

— Нет, нет, это неправда, — продолжала твердить Стояновская.

— Понимаете, я сам лично собирал все данные о Залевском, — возмутился Шиманек, — и все это могу подтвердить. Первый раз его задержала милиция, когда ему еще было всего-навсего восемнадцать лет. Он с такими же молокососами, как и сам, организовал банду, грабили киоски и небольшие магазинчики. Суд терпимо отнесся к их художествам и вынес мягкий приговор. Выйдя на свободу, ваш Мариан занялся мошенничеством. И опять был пойман, когда со своими соучастниками, выдавая себя за иностранца, ходил по квартирам и предлагал якобы английские отрезы на костюмы. А ткань была наша, отечественная, и далеко не чистошерстяная. Второй приговор. И опять мошенничество. Тут уж дали четыре года. Вскоре после амнистии его выпустили. Тогда он решил переквалифицироваться — занялся сутенерством. Подхватил двух девиц — одну в Сопоте, вторую в Гданьске. А потом и третью нашел. Жертвами его были молоденькие, наивные девицы. Из тех, что приезжают отдыхать к морю. Одна из них, догадавшись, что ее обманывают, сообщила в милицию.

— Какой ужас, — простонала Ирена.

— За такие дела ваш знакомый получил семь лет. Отсидев их полностью, он опять принялся за старое. Гданьская милиция хорошо знает, что он завел опять двух «птичек», в одну из которых влюбился швед Эрик Янсон и женился на ней, а чтобы откупиться, швед, уезжая в Мальмё, оставил Залевскому свой зеленый «опель». На этой-то машине наш герой прибыл в Варшаву, решил раскинуть свои сети в столице. Высмотрел вас в «Аиде» и смекнул, что вы очень подходите для такой роли. Ну и начал за вами волочиться…

Ирена не могла сдержать рыданий, но Антоний Шиманек был неумолим.

— Все шло своим чередом, пока вам не захотелось съездить с любимым в свадебное путешествие за границу. Тут-то все и началось. В какой-то степени Залевского вполне это устраивало. Видимо, он большие планы строил на будущее. Однако случилось непредвиденное: столь уникальным личностям мы не выдаем загранпаспорта.

— А мне, негодяй, сказал, что его в Варшаве задерживают какие-то срочные дела. — Ирена немного пришла в себя и, перестав рыдать, с трудом выдавила из себя эти несколько слов.

— Но, к счастью для Залевского, в этом же кафе «Аида» он познакомился с состоятельным фирмачом из Вены, господином Шульцем, которому приглянулась его возлюбленная, работавшая там официанткой. Залевскому ничего не стоило уговорить господина Шульца за тысячу долларов погулять с вами по Вене. Вручив Залевскому деньги, гордый и счастливый Шульц повез свое «сокровище» в Вену. Представляю, как он был огорчен вашим поведением! Можно себе представить, как жаждет повидаться господин Шульц со своим ловким приятелем.

— Думаю, что Залевский не испытывает столь жгучего желания встретиться с ним, — добавил Чесельский. — Что касается Залевского, то в день убийства вашего мужа у него есть бесспорное алиби, ибо тот вечер он провел в ресторане «Будапешт» в обществе привлекательной молодой особы. Официант и портье хорошо его запомнили, так как он не поскупился на чаевые. Надо сказать, пан Залевский умел с небывалой легкостью тратить деньги, достающиеся ему без большого труда. В этот же вечер после восьми он встретился с Шульцем, тот передал ему ключи от своего номера на время пребывания в Вене. Ну а потом они заехали за вами к вашей подруге, у которой вы поселились в тот день, когда якобы уехали отдыхать в Бещады. Оттуда вы втроем отправились на вокзал. Мариан, как и пристало влюбленному, был тих и печален, долго махал вам вслед. Вот и все, — закончил Чесельский.

— Спасибо, пан поручик, — взяв себя в руки, проговорила Ирена. — Вы меня, я понимаю, просто спасли. Знаете, наверное, откуда я, в какой семье выросла. И попади я с Залевским на Побережье, не знаю, как бы в дальнейшем сложилась моя судьба. Конечно, я совершила непоправимую ошибку, выйдя замуж за Зигмунта. А этот Залевский казался мне и лучше, и благороднее. Боже, какой он страшный человек!.. Когда-то мне казалось, что я любила Зигмунта. А может, я и правда любила его? Чтобы чего-то добиться в жизни, я после школы поступила работать как раз на то предприятие, где встретилась с Зигмунтом. Мне казалось, что, выйдя за него, буду иметь дом, спокойную жизнь. И вот, совершив одну ошибку, я, недолго думая, готова была совершить вторую, более страшную. Спасибо, что вы открыли мне глаза, такое не забывается. Я ваша вечная должница.

— Никакой нашей заслуги в этом нет, вы напрасно благодарите, — объяснил поручик. — Дело Залевского лишь маленький штрих в том деле, какое мы расследуем. Главное — найти убийцу Зигмунта Стояновского.

— Значит, я главная подозреваемая?

— То, что вы рассказали о себе, совпадает с нашими предположениями. Мне только надо уточнить некоторые детали.

— Я готова помочь всем, чем только могу… Я не убивала и никого не подстрекала. Для меня самой очень важно, чтобы всякие там не кричали у нас во дворе, что это я убила мужа.

— В таком случае расскажите, что произошло с Ковальским и о своем замужестве.

— Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я устроилась на работу, на небольшой завод по производству смазочных масел. Вы уже знаете, в какой семье я росла. Незадолго до этого я окончила среднюю школу-восьмилетку. Сказать про меня, что я была пай-девочка, нельзя. Пай-девочки на Таргувеке не растут. Как только я поступила на работу, тут же за мной, смазливой девчонкой, принялись все ухаживать, проходу не давали и рабочие, и служащие конторы. Среди них оказался и Генрик Ковальский. Голову я от него не потеряла, но в общем-то он мне нравился. Образованный, интеллигентный, не то что мои прежние ухажеры. Он водил меня в рестораны, научил, как вести себя. Я знала, что он женат, у него двое детей и что он никогда на мне не женится. О, этот тип умеет хорошо устраиваться в жизни. В доме покой и порядок и возлюбленная рядом. До поры до времени меня устраивало такое положение, хотелось вырваться с Таргувека. Возможно, вы и осудите меня за это, но…

— Да нет, совсем не собираемся вас осуждать, — поспешил успокоить Ирену Чесельский.

— А чуть позже я познакомилась с Зигмунтом Стояновским. Он влюбился в меня прямо до потери сознания и этим очень к себе расположил. Потом сделал предложение. Очень нежно и бережно относился ко мне. Вначале и мне казалось, что я здорово в него влюбилась. Только вот после замужества все прошло.

— Почему?

— Когда я выходила за него замуж, я понимала, что мы разные. Он образованный, хорошо воспитанный. А я простая девчонка из пригорода Варшавы — родители мои едва читать и писать умеют, а у него интеллигентные. Не все так просто давалось, мне надо было дотягиваться до его урозня. Но я решилась на это. Однако выслушивать ежедневные поучения, с утра до вечера, не так-то просто. И все делать по указке, как он велит. Даже пары чулок без его разрешения купить себе не могла. Потом он велел мне поступить в вечернюю школу. Поступила. Первый год ходила каждый день, посещала все уроки, училась в общем-то неплохо. У меня одной было сразу два учителя, один в школе и еще один — дома, который ежедневно проверял домашние задания, ни на шаг от меня не отходил. Чему тут удивляться, назло ему я перестала ходить в школу.

— Пожалуй, и я так бы поступил, — не сдержался Чесельский.

— Опять возвращаться на работу простой работницей или в магазин продавщицей не к лицу жене инженера. Осталась сидеть дома. Я очень люблю чистоту, вот и наводила порядок в квартире целыми днями. Каждый день одно и то же… А я очень люблю веселиться, танцевать. Зигмунт же все вечера просиживал дома над книжками. Денег он не жалел, это правда, только считал, что человек совершает преступление, если просто так гуляет по городу, заходит в магазины, посещает выставки. Все мои желания всегда вызывали у него удивление. Представляете? И постепенно от моей любви к нему ничего не осталось, я возненавидела его. Наверное, у меня дрянной характер, потому что я стала получать удовольствие от того, что делала ему все назло. Да и он тоже вскоре понял, что совершил ошибку, женившись на мне. И он меня разлюбил, а вот самолюбие его было задето. И из-за своего самолюбия он ни за что не соглашался на развод. А когда я устроилась на работу в «Гранд-отель», у него даже сердечный приступ был. Он тогда сказал, что я «покрыла позором всю семью Стояновских». Даже свекровь со свекром так не думали, хотя и не одаривали меня любовью. А я так надеялась, что меня хорошо примут в доме Зигмунта.

— Ничего не скажешь, неудачное супружество, — констатировал Шиманек.

— Последний год мы прожили как в аду. Я без конца устраивала скандалы, думала, что тогда он скорее согласится на развод. Зигмунт страдал, это я видела. С трудом сдерживал себя, раза два даже ударил, хотя голоса не повышал. Неожиданно подвернулся Мариан Залевский. Что тут удивляться, если он тронул мое сердце? Да я за самого бы черта пошла, только бы уйти от Зигмунта. К родителям на Таргувек возвращаться не хотелось. Жить одной — где взять силы.

— Да, но Зигмунта Стояновского убили, а вы только что подтвердили, как ненавидели его.

— Я его не убивала. В злости, когда дело доходило до скандала, грозилась, а по уголовному кодексу это рассматривается, наверное, как готовность к совершению преступления. Я даже руки на него не поднимала.

— Вашего мужа убил мужчина. Высокий мужчина. По описанию очень похож на Генрика Ковальского.

Ирена не сдержала усмешки.

— Это абсолютная чушь. Генрик Ковальский — убийца! Зачем?

— Из-за своей любви к вам, хотел вернуть вас.

— Такого не может быть. Да из-за меня Ковальский и пальцем бы не шевельнул. Окажись я в страшной нужде, он и двадцати злотых пожалел бы. Для этого человека главное — хорошо устроиться в жизни. И уж если он за кем-то волочится, то это всегда за своими подчиненными. Пообещает им повышение в должности, и уж самое небывалое, на что решается, так это изредка сводить в ресторан. Он и не собирался возвращать меня к себе. Надо сказать, что он довольно часто менял объекты своих привязанностей. А вообще-то Ковальский трус. Неужели он станет хоть чем-то рисковать? Такого не может быть.

— Да, но он угрожал Зигмунту.

— Знаю. Просто болтал со злости. Да еще при любом удобном случае свинью Зигмунту подкладывал.

— А ваш муж ему тоже?

— Само собой. Дело кончилось тем, что обоих выгнали с работы.

— И ваши родственники тоже ведь грозились…

— Пан поручик, неужели вы их угрозы всерьез принимаете? Когда отец узнал, что Зигмунт хочет на мне жениться, он так обрадовался, решил, что с таким зятем не пропадет, свои две сотни на водку всегда получит. Но муж быстро дал ему понять, что из этого ничего не получится. Здесь я была полностью с ним согласна.

— Так кто же в таком случае убил вашего мужа? — повторил свой вопрос Чесельский.

— Если бы я знала! Когда наш дворник, пан Ротоцкий, сказал, что в доме совершено убийство, я сразу не поняла, о ком он говорил. Зигмунт был человек тяжелый — и в супружеской жизни, и на работе. У него никогда не было близких друзей. Его все недолюбливали. Даже в домике своих родителей на Вёнзовной он требовал, чтобы мебель была расставлена так, как он считал нужным. Он решал, на какой грядке что сажать, где редиску, где помидоры, где салат. Поживи с таким, на всю оставшуюся жизнь сыта им будешь. Только одно дело — не любить, а другое дело — убивать. Муж был очень хорошим специалистом. Наш завод совсем разваливался. Он наладил производство новых масел, навел порядок, и производство продукции величественно пошло вверх. Когда же он оттуда ушел, все стало рушиться, пошло по-старому. Сплошной балаган.

— Ваш муж говорил когда-нибудь, что у него есть враги, что он кого-то боится?

— Нет. Совсем наоборот, хвастался своими успехами. Часто повторял, что только благодаря ему Лазенковская трасса была проложена в срок. Да и в последнее время, хотя мы уже жили как кошка с собакой, не уставал рассказывать, как хорошо идут работы на Торуньской трассе. Думаю, он не врал. Ума не приложу, кого он мог бояться?

— Да, кого? Вот и мы никак не можем понять причины убийства. Кому он мешал?

— Он мешал только мне, только мне было выгодно убрать его со своего пути: освобождаюсь от нелюбимого мужа, становлюсь безраздельной хозяйкой хорошей квартиры в центре города. Свобода и жилплощадь — это целое состояние. Но я мужа не убивала, хотя понимаю, что для вас я единственная подозреваемая, пока не будет найден убийца.

Поручик молчал. И даже не пытался возражать. Ирена была права.

— Поэтому, — продолжала она, — я больше, чем кто-либо, заинтересована, чтобы убийца как можно скорее был найден. Если я хоть чем-то могу вам помочь, я готова.

— Спасибо за все те сведения, которые вы нам сообщили. Вот ключи от вашей квартиры. Распишитесь в их получении. А завтра в десять прошу пожаловать сюда Необходимо составить официальный протокол вашего допроса. Постарайтесь в деталях восстановить все события последних дней. Быть может, какая-нибудь мелочь, деталь. Часто такие вещи неожиданно проливают свет на определенные факты, помогают следствию. Сейчас я попытаюсь найти какую-нибудь автомашину, она отвезет вас домой, на Вильчую, ибо такси в этой части Варшавы найти довольно трудно.

— Спасибо, спасибо, ни в коем случае. Стоит мне подъехать к дому ка милицейской машине, как соседи еще больше распустят языки. Я доберусь сама. Отсюда доеду на трамвае до самого дома, а чемодан, хоть он и огромный, много не весит.


— Какая же она красивая, — не сдержался Шиманек после ухода Ирены.

Чесельский промолчал, поглощенный укладыванием сигарет в коробку.

— Ты обратил внимание, как она на тебя поглядывала, — не унимался Шиманек.

И на сей раз Чесельский промолчал.

— Как же она сказала? Ах, да — «Я ваша вечная должница». Сколько тепла было в ее словах. Ведь я лично раскопал все о Залевском, но что-то не дождался благодарности, видимо потому, что она заметила на моей руке обручальное кольцо и поняла, что со вторым, более красивым и старшим по званию, легче будет договориться. Н-да…

Чесельский невозмутимо продолжал возиться с сигаретами.

— А мой друг, поручик Чесельский, что он ей ответил? «Да нет, совсем не собираемся вас осуждать». А ведь вроде такой скромный, тихий парень, — продолжал Шиманек. — Моя жена второй год пытается его оженить, а он ни в какую. Эта же стрельнула своими зелеными глазищами — и готов… Будь я писателем, непременно бы написал роман: «Прекрасная убийца и стальной взгляд поручика милиции».

— Не торопись, — поручик сложил бумаги в папку и встал из-за стола, — я пошел к полковнику, доложу о возвращении Ирены Стояновской и о том, что мы завтра ее допрашиваем. Может, «старик» захочет присутствовать.

Неполадки на стройке

Прошла еще неделя. Следствие не продвинулось ни на шаг. Оно буквально топталось на месте. Официальный допрос Ирены Стояновской не дал никаких результатов. Ей нечего было добавить к сказанному ранее.

На Торуньскую трассу дополнительно направили двух наиболее опытных оперативных работников — все, чем на этот момент располагало городское управление милиции. Рабочие стройки охотно разговаривали о недавнем убийстве. Действительно, инженера Стояновского не очень-то любили на стройке, не всем нравилась его «твердая рука». Но те, кто непосредственно с ним работал, в один голос отмечали его заботу о людях, что он прилагал много стараний, чтобы за хорошую работу хорошо платили.

— При Стояновском, — рассказывал один из рабочих, — у нас никогда не было простоев. В других бригадах рабочие, как ни глянешь, знай себе покуривают: то опалубку вовремя не заготовили, то бетон не подвезли. У нашего инженера такие номера не проходили. У него все было отлажено как часы. Оттого, хоть и был он строг, люди к нему шли охотно: знали, что смогут хорошо заработать, но, конечно, в его бригаде во время работы не больно-то покуришь.

Полковник Немирох лично, с предельным тщанием, изучил все материалы дела, но огрехов в ведении следствия не обнаружил. Судя по всему, следствие попросту не вышло пока на исходную точку — на мотив преступления. А он, опытный специалист, прекрасно понимал: не найдя мотива преступления, дела с мертвой точки не сдвинуть, тут не поможет ни передача дела другим следователям, ни консультации с профессионалами самой высшей квалификации.

На Ирене Стояновской и ее возможной причастности к убийству мужа полковник сразу же поставил крест. Все показания зеленоглазой красавицы были досконально проверены, и оказалось, она ни в чем не солгала.

У «человека без алиби», Генрика Ковальского, тоже не просматривались мотивы убийства: зачем ему по прошествии трех лет убивать своего счастливого соперника, к тому же оказавшегося в конце концов не столь уж счастливым. Следовало исключить из числа подозреваемых и родню Стояновской. Оба Урбаняка, и отец и сын, во-первых, имели железное алиби, а во-вторых, не имели сколько-нибудь серьезного повода столь страшным способом устранить не очень им полюбившегося зятя и шурина. Что ж, он, конечно, не оправдал возлагавшихся на него надежд и не ссужал деньги на водку. Все это так. Но на Таргувеке за это не убивают. На Таргувеке вообще не убивают. Бывает, поставят пару «фингалов» или уж на худой конец — разденут.

Наконец-то поручику Чесельскому сообщили из отдела кадров строительного объединения, что инженер Януш Адамчик вернулся из Чехословакии и вышел на работу. Появился проблеск надежды: быть может, этот человек прольет свет на суть дела.

Януш Адамчик оказался человеком весьма приятным. Представителя милиции встретил приветливо. Его «резиденция» помещалась в зеленом фургончике, стоявшем неподалеку от высоченных опор будущей эстакады То-руньской трассы. В фургончике царила такая теснота, что люди буквально сидели на головах друг у друга.

— А не лучше ли будет, поручик, проскочить на моей «тачке» в небольшое кафе, тут совсем неподалеку — на Сталинградской, возле автозавода, — предложил инженер. — Там спокойно поговорим. Ехать туда минут десять, не больше.

Поручик согласился и, решив, что, пожалуй, не стоит афишировать свой милицейский автомобиль, оставил его на стоянке у фургончика.

Когда официантка поставила перед ними по бутылке кока-колы, Адамчик без околичностей перешел к делу:

— Полагаю, что вы приехали в связи с убийством Стояновского? Если говорить обо мне лично, то у меня — полное алиби: в тот момент я не был в Польше. Да и какие у меня могли быть мотивы убивать человека, с которым я дружил и который вообще не сделал мне ничего дурного? Хотя, должен честно признаться, он не раз доводил меня до белого каления.

Поручик рассмеялся:

— Вы, пожалуй, самый последний в списке тех, кого можно подозревать в убийстве.

— Я вам весьма признателен.

— И тем не менее факт убийства — налицо. Должен откровенно признаться, следствие наталкивается на серьезные трудности. Нам никак не удается выявить мотивы преступления.

— Об убийстве Стояновского я узнал еще в Праге, поскольку почти ежедневно связывался по телефону с нашим стройобъединением. Скажу вам, поручик, когда я наконец поверил в случившееся, первой моей мыслью было не «кто?», а «за что?». Я ведь знал Зигмунта еще со школьной скамьи. Мы вместе кончили школу, вместе сдавали вступительные экзамены в Политехнический институт, вместе поступили, вместе учились. Мне кажется, я знал все достоинства и недостатки Стояновского. А тех и других у него было с избытком.

Дальнейшие наши пути тоже не особенно разошлись: он устроился на работу в кооператив, а я пошел на государственную стройку. Через несколько лет он ушел из кооператива, и я перетащил его к себе на строительство Лазенковской трассы. Впрочем, его взяли бы и без моей протекции — хорошие специалисты у нас на вес золота.

В это же примерно время оба мы женились. Правда, тут ему явно не повезло. Да и в моем супружестве не обошлось без сложностей, дело едва не дошло до развода, но потом как-то все понемногу утряслось. Здесь, на стройке, мы работали рядом. Я — на ступеньку выше. Он возглавлял бригаду бетонщиков на эстакаде, а я — весь участок. Одним словом, с большой степенью достоверности можно сказать, что наши биографии мало чем отличались. Почему убили его, а не меня? Какое зло мог кому-то причинить честный человек, инженер, работающий на определенном участке стройки? Чем он мог так уж насолить, чтобы заплатить за это жизнью? Вероятнее всего, это дело рук какого-нибудь психопата…

— Да, но если психопата, то надо признать, что в его психопатии просматривается серьезная подготовка. Покушение было тщательно продумано. Убийца выбрал подходящий день и час. Знал привычки Стояновского, знал, где он живет, и подкарауливал его возле дома. Более того, он рискнул совершить убийство неподалеку от отделения милиции. Очень уж кому-то нужна была эта смерть, если этот кто-то отважился на такой рискованный шаг.

— Вообще все это странно, ведь Стояновский и впрямь не способен был на поступки, которые бы заставили кого-то желать ему смерти. Конечно, с женой они ссорились, и назло ей он не хотел дать развод, о чем сам мне рассказывал, но теперь ведь не те времена, чтобы добиваться развода с помощью ножа.

— Вернее, двухкилограммовой гири, — уточнил поручик.

— Разницы, в сущности, нет, эффект тот же, — заметил Адамчик.

— Не могли бы вы мне, пан инженер, подробнее охарактеризовать Стояновского? Что это был за человек?

— Коротко говоря — несносный. Вечно чем-нибудь недовольный. Из породы правдоискателей. На одном из совещаний взялся даже поучать нашего генерального директора, как тому надлежит руководить строительным объединением. А с другой стороны — блестящий специалист. Великолепный знаток бетона. Оттого-то он и не вылетел из нашей фирмы, ибо дирекция понимала, что другого такого работягу и отличного организатора надо еще поискать. Рабочих он муштровал, словно капрал в довоенной армии, и, невзирая на это, люди охотно шли к нему, поскольку его бригада работала как часы и своих людей Зигмунт в обиду не давал. Но чтобы работать с ним и не ссориться, надо было обладать железными нервами и ангельским терпением. Я-то уж знаю.

— А всегда ли он был прав?

— В том-то и дело, что нет. Чаще наоборот. Но он был упрям как осел. У редкого человека недостатки в такой мере соседствуют с достоинствами. Зато он был кристально честен, никогда не шел ни на какие компромиссы и сделки с совестью. А поводов к тому у нас, увы, предостаточно.

— Ваши слова подтверждают то, что нам уже доводилось слышать от других.

— Да вот вам конкретный пример. Я руковожу тремя бригадами, бетонирующими опоры под эстакаду. Состав бригад примерно одинаковый. Во главе каждой — инженер. Бетон получаем с одного и того же завода. Фронт работ одинаковый, условия — тоже. Две бригады с огромным трудом справляются с суточными и месячными планами. Причины вполне объективны: перебои с цементом на бетонном заводе, завоз нестандартной арматуры, перебои с транспортом — где-то в пути застряла машина. Внезапно ударил мороз, или, наоборот, неожиданно наступила оттепель, то вдруг дождь, то — метель. В наши планы все эти непредвиденные обстоятельства, конечно, заложены, так что планы хотя и не без напряжения, но вполне выполнимы. И тем не менее в двух бригадах несколько процентов сверх ста — уже победа.

— А бригада Стояновского?

— Вот в том-то и дело. Он неизменно выполнял план со значительным превышением. Каждый раз давал не ниже ста пятидесяти процентов. А в иные месяцы доходил и до ста восьмидесяти. Понятно, другие инженеры смотрели на него волком, а рабочие опасались, как бы при такой ситуации им не повысили нормы выработки.

— И в чем же крылась тайна этих успехов?

— Стояновский боролся с разгильдяйством. Он умел так организовать дело, что у рабочих всегда все было под рукой. Попробовали бы ему не подвезти вовремя бетон! Он тут же мчался на завод и учинял там такой скандал, что дирекция готова была недодать бетон другим, а его обеспечить.

— Не подмечали вы, часом, в последнее время каких-либо перемен в поведении своего друга? Повышенная нервозность, чувство страха?

— Ну, в состоянии повышенной нервозности он, скажем прямо, пребывал почти всегда, непрестанно с кем-нибудь воюя. Без этого, казалось, он не мог бы прожить и минуты. А вообще-то говоря, действительно в последнее время не все было ладно…

— С ним?

— Нет. С работой. Совершенно неожиданно в четко отлаженной им системе вдруг начались сбои. В последние три месяца процент выполнения плана неизменно падал. Еще в мае было, кажется, сто пятьдесят процентов, а в июне он съехал на сто сорок. В июле едва вытянул сто восемнадцать. Насколько я сейчас помню, в первой половине сентября тоже с трудом перевалил за сто десять. Конечно, он все равно опережал других, но падение было резким и довольно заметным.

— Вам лично причины были понятны?

— Нет. Но, зная Зигмунта, я старался на него не давить. И без того было видно, что он переживает и сам старается выяснить, в чем дело.

— Может быть, подводили снабженцы?

— Да нет, здесь все было в порядке.

— А как все это объяснял Стояновский?

— Как я уже говорил, мне не хотелось особенно его прижимать, но причинами я, естественно, поинтересовался. Стояновский сказал, что сам не может ничего понять и разобраться в происходящем.

— Ну хорошо, весьма возможно, что падение норм выработки и плановых заданий в бригаде Стояновского не имеет никакого отношения к убийству, а может быть, и наоборот — окажется ключом к разгадке всего дела, — заключил поручик. — Во всяком случае, я хочу просить вас как специалиста принять все возможные меры для выяснения чисто технических причин срыва в бригаде Стояновского.

— Сделаю все от меня зависящее, — пообещал Януш Адамчик, — но боюсь, вы возлагаете на меня непомерно трудную задачу. Лично я в этом срыве склонен усматривать лишь какой-то психологический надлом в состоянии Зигмунта. Ведь сразу после его гибели график выполнения работ снова резко подскочил вверх.

— Вот как?

— Представьте себе — да, хотя бывшую его бригаду возглавляет сейчас совсем молодой инженер, которому по опыту и знаниям, честно говоря, очень еще далеко до своего предшественника. А тем не менее суточные планы опять выполняются в среднем на сто сорок процентов.

— Любопытно!

— Мы опасались полного провала, а меж тем ничего подобного не случилось. Люди, привыкшие к строгой организации труда, работают вполне нормально, как и прежде, когда каждый их шаг направлял Зигмунт. Производительность растет. И что самое удивительное — производительность труда стала расти и в других бригадах. Теперь она достигла ста двадцати процентов.

— Тем более, пан инженер, я прошу вас как можно обстоятельнее изучить этот вопрос.

— Сделаю все, что в моих силах, и сразу же позвоню вам, как только сумею что-то выяснить. А теперь мне, пожалуй, пора возвращаться на стройку.


Не зря говорится: утопающий хватается за соломинку. Так случилось с поручиком Чесельским, да и с самим полковником Немирохом — они оба сочли, что соображения Януша Адамчика могут оказаться существенными для раскрытия дела об убийстве Стояновского. В последние месяцы его жизни произошло, вероятно, что-то из ряда вон выходящее, полностью выбившее его из равновесия, а стрессовое состояние, в котором он оказался, стало отражаться на результатах работы.

Сообразуясь с такого рода предположениями, решили самым тщательным образом изучить причины этого. Поскольку первые признаки снижения темпов работы стали проявляться где-то в июне, этот месяц сочли представляющим наибольший интерес.

Подпоручик Шиманек снова отправился в Вёнзовную, к родителям погибшего. При жизни Зигмунт навещал их регулярно: приезжал каждую субботу и уезжал в понедельник рано утром, чтобы к шести или семи быть уже на стройке. В нерабочие субботы Стояновский приезжал в Вёнзовную еще в пятницу, днем.

Да, действительно, Зигмунт как-то раз сказал родителям, что дела на стройке у него идут хуже. Но старики не почувствовали, чтобы он проявлял по этому поводу особое беспокойство или тревогу. Правда, отметил, что не может понять причин снижения темпов работы и ему, вероятно, придется обратиться за помощью в НИИ, к ученым. И еще сказал, что неловко себя чувствует перед рабочими: от них требует полной отдачи, а их заработки, прежде довольно высокие, заметно снизились.

Поскольку родители не были специалистами в области строительства, сын не вдавался в под обности о возникших у него проблемах с выполнением плана. Но им все-таки запомнилось, что свои неудачи на работе он связывал с «чисто техническими трудностями».


Вторично пригласили в управление и Ирену Стояновскую. В своих показаниях она заявила, что муж никогда не посвящал ее в свои служебные дела, считая полной невеждой. В то же время она не скрыла, что именно в мае познакомилась с Марианом Залевским, а в июне их отношения приняли серьезный характер.

— А ваш муж знал об этом?

— Знал. Я не считала нужным делать из этого тайну. Напротив, во время наших частых ссор сама ему говорила, что я люблю другого, очень даже интересного мужчину. Этим я рассчитывала заставить его дать согласие на развод.

— Ну и как?

— Он сразу понял мой замысел и сказал: «Вот и прекрасно, теперь-то уж суд наверняка не даст тебе развода — нельзя получить развод по собственной вине». Я проконсультировалась у адвоката, и тот подтвердил.

— Скажите, тогда, в июне, вы впервые заговорили о разводе?

— Нет. Еще года за полтора до этого я поняла, что наш брак рано или поздно все равно распадется. Зигмунта не изменишь, а я не сумею к нему приспособиться. В то время между нами не было еще таких бурных скандалов, какие случались в последние месяцы. Внешне мы довольно долго производили впечатление вполне пристойной пары, и мне хотелось развестись спокойно, без излишнего шума, как и пристало культурным людям. Но когда я впервые заикнулась о разводе, Зигмунт ответил: «Не рассчитывай, развода я тебе ни за что не дам». И повторял это не раз. Потом наши отношения с каждым днем становились все хуже.

— Насколько нам известно, ваш муж вел довольно размеренный образ жизни. А скажите, в июне или, быть может, еще раньше — в мае в его поведении не произошло каких-нибудь резких, бросающихся в глаза перемен? — спросил поручик.

— Мне трудно ответить вам на это, я старалась как можно реже бывать дома. Но вообще-то мне кажется, Зигмунт, как и прежде, после работы сразу возвращался домой. Сам готовил себе что-нибудь на обед. Изредка ел в ресторане на Маршалковской, в Доме венгерской культуры или в столовой на Вспульной. А потом сидел дома, читал или смотрел телевизор.

— Никто его в тот период не посещал?

— Этого я не знаю. В последнее время у нас вообще никто не бывал. Да это и понятно…

— Никто ему не звонил?

— Ну ясно: когда вы шарили в нашей квартире, следы чего нетрудно было заметить, вы, конечно, обратили внимание, что телефон стоял в моей комнате… — съязвила зеленоокая красотка.

— Мы не шарили в вашей квартире, а производили обыск, — счел нужным уточнить поручик.

— Все равно, пусть обыск, — согласилась Стояновская. — Да, действительно — телефон стоит в моей комнате, и если я дома, то трубку всегда снимаю сама. Зигмунту звонили очень редко и только с работы.

— А друзья? Женщины? Ну хотя бы родственники?

— Из близких родственников у него только сестра во Франции и брат в Катовицах. От сестры приходили поздравительные открытки на праздники, а с братом муж не поддерживал никаких отношений. Лично я его даже не знала. За все три года нашей совместной жизни Зигмунту не звонила ни одна женщина. Женщины чуждались его еще больше, чем мужчины. Он действительно был странным человеком.


Через четыре дня лихорадочных поисков загадка наконец прояснилась. Януш Адамчик явился к поручику во дворец Мостовских.

— Я все выяснил, — начал он прямо с порога. — Снижение производительности оказалось вызванным необходимостью дольше, чем прежде, держать бетон в опалубке.

— Не совсем понимаю, — признался Чесельский, — объясните, пожалуйста, подробнее.

— Технология работ у нас такова: сначала сваривается обрешетка из металлического прута, потом ставится опалубка, а затем в нее заливается жидкий бетон, который застывает и затвердевает, или, говоря техническим языком, «схватывается». После того как бетон схватился, опалубку снимают. Прежде ее изготовляли просто из досок. Теперь, в целях экономии древесины, применяются специальные формы многократного пользования. Вы, вероятно, видели, как бетонируется, скажем, фундамент здания?

— Конечно. Снизу торчат металлические пруты, которые заливаются цементом.

— Не цементом, а бетоном, то есть цементом, смешанным в определенной пропорции с водой и щебнем.

— Ну, пусть бетоном, — согласился поручик.

— При использовании быстродействующих цементов процесс схватывания бетона происходит самое большее за три дня. А у нас оказалось, что этот процесс пришлось продлить до пяти, а то и шести суток, чем и обусловилось снижение производительности.

— А почему этого не случилось в других бригадах?

— Тоже случилось. Но поскольку они работали значительно медленнее, у них это не было так заметно. Потерю времени у себя они компенсировали ускорением различных подготовительных или земляных работ. Иное дело — у Зигмунта, где все и без того было отлажено до предела. У него задержка со снятием опалубки неизбежно приводила к удлинению сроков всего цикла работ по возведению опор.

— И чем же вы объясняете увеличение сроков затвердевания бетона?

— Без специальных лабораторных исследований ответить на этот вопрос трудно. Но как практик, могу предположить, что на каком-то из цементных заводов, стремясь улучшить свои производственные показатели, выпустили цемент более низкого качества. Не быстро, а медленно твердеющий. Могло случиться, что партия такого цемента попала на наш бетонный завод. Цемент мы получаем с нескольких заводов. В принципе качество его должно быть одинаковым. Но на практике, к сожалению, получается не всегда так. Хотя маркировка на всех мешках одинаковая, но один завод работает добросовестно, а другой гонит количество, не обращая внимания на качество. Ему наплевать, что для нас, строителей, это создает потом массу трудностей.

— А чем вы объясняете, что сейчас планы у вас снова стали значительно перевыполняться?

— Да просто тем, что мы, вероятно, использовали весь цемент низкого качества и снова работаем на хорошем, отвечающем требованиям, установленным для соответствующей марки. Естественно, производительность во всех трех бригадах сразу и подскочила. Причем та бригада, которой прежде руководил Стояновский, как была передовой, так, сохранив прежнюю высокую организацию труда, и осталась лучшей. Две другие бригады, помаявшись на плохом бетоне, научились эффективнее работать на других видах операций технологического цикла, и при хорошем бетоне это дает им теперь возможность существенно перевыполнять план. А поскольку все это повлекло за собой рост зарплаты, рабочие теперь стараются сохранять прежний высокий уровень.

Проводив инженера, подпоручик Шиманек коротко подвел итог: наша новая версия лопнула, мы остались опять в дураках.

К сожалению, это была правда. Следствие снова зашло в тупик.

Происшествие в кафе

Зазвонил телефон. Чесельский снял трубку и услышал низкий, чуть хрипловатый голос:

— Попросите, пожалуйста, поручика Чесельского.

— Я вас слушаю.

— Говорит Ирена Стояновская.

— Да, слушаю.

— У меня важное сообщение.

— Вы можете зайти к нам? Пропуск я вам закажу.

— Мне бы не хотелось: за мной, по-моему, следят…

— Понятно.

— Давайте лучше встретимся вечером где-нибудь в городе.

— Хорошо. Где?

— Кафе «Под курантами» вас устроит? Вы знаете, где это: на углу Вильчей и Маршалковской.

— В котором часу?

— В семь часов вечера, сегодня. Вы сможете?

— Договорились.

— Итак, до семи. — Стояновская повесила трубку.

Был такой период, когда кафе «Под курантами» считалось самым фешенебельным в поднимавшейся из руин послевоенной Варшаве. Его посещали министры, известные писатели, профессура расположенного поблизости Политехнического института. Позже эта «элита» оказалась вытесненной представителями черной биржи. И не какой-нибудь там мелюзгой, мелкими фарцовщиками и менялами, а «китами», воротилами черной биржи. Франтоватые, с иголочки одетые господа каждый день неизменно в одиннадцать часов утра устанавливали здесь курс доллара и другой твердой валюты, определяли стоимость золотой двадцатидолларовой монеты и так называемой «свинки», то есть старого царского червонца. Случалось, от столика к столику здесь перекочевывали миллионы. Обмен, конечно, шел безналичный. Все эти господа отлично друг друга знали, и слово партнера служило достаточной гарантией для другой «высокой договаривающейся» стороны. Здесь даже не мыслилось, чтобы кто-то кого-то обманул или нарушил срок. Ибо тогда просто происходил «несчастный» случай, и чей-то труп плыл вниз по Висле, или же какой-то прохожий попадал, скажем, под грузовик или поезд на нерегулируемом железнодорожном переезде.

Из кафе «Под курантами» связные мчались в «ЛаПалему», где ожидала рыбешка черной биржи помельче. Отсюда информация в свою очередь поступала в ПКО*["1] и варшавские гостиницы к фарцовщикам и к известного рода девицам, которых, конечно же, тоже интересовал курс доллара на данное число.

Но теперь все это в далеком прошлом. Акулы черной биржи либо ликвидированы милицией, либо, если уцелели, ушли в глубины преступного полусвета столицы. Ныне кафе «Под курантами», где стильная обивка кресел заметно выцвела, а потолки потемнели, превратилось в спокойное, не слишком посещаемое заведение со своей специфической клиентурой. Это в основном молодежь, студенты, а также пенсионеры, живущие неподалеку старики и старушки, заглядывающие сюда на чашечку кофе с пирожным.

Поручик пришел в кафе незадолго до семи. На нем был модный коричневый костюм, старательно подобранный вишневый галстук и такого же цвета платочек в кармане пиджака. До назначенного времени оставалось десять минут. Чесельский окинул внимательным взглядом публику, занимавшую чуть больше половины столиков. Никого и ничего подозрительного он не заметил. Попросил у официантки бутылку кока-колы и погрузился в чтение принесенной с собой вечерней газеты.

Когда стрелки часов показывали пять минут восьмого, в дверях кафе появилась Ирена Стояновская. Она сняла в гардеробе плащ и направилась к столику Чесельского. Одета она была изысканно-элегантно: платье-костюм цвета морской волны, легкий цветной шарфик на шее, новенькие изящные туфельки, явно приобретенные в Вене.

Красотка обворожительно улыбнулась и, протягивая Чесельскому руку, прощебетала:

— Я так рада, что вы наконец позвонили мне, а то я уж начала пугаться, что мы так и будем встречаться только в этом вашем страшном кабинете.

На лице поручика в этот момент, надо думать, отразилось величайшее изумление, которое Стояновская истолковала на свой лад.

— Да, конечно, я знаю: не прошло и грех недель после смерти мужа, — проговорила она, садясь, — и мне следовало бы носить глубокий траур, быть может даже с вуалью. Но я не хочу лгать. Зигмунт давно стал для меня совершенно чужим человеком, с которым я лишь жила под одной крышей. Мне жаль его, как, впрочем, и любого другого безвременно погибшего молодого человека. Но не более того. А главное — черный цвет мне совершенно не к лицу.

— Прекрасный костюм, он очень вам идет. Изумительный цвет, мой самый любимый.

— Только вчера получила от портнихи. Когда вы позвонили, я была так рада, что он наконец готов. Я очень надеялась, что он вам понравится.

— Но, простите, — не выдержал Чесельский, — ведь я вам не звонил. Сегодня около двух часов дня раздался телефонный звонок, и какая-то женщина, назвавшаяся Иреной Стояновской, просила меня о встрече по весьма важному делу, добавив при этом, что за ней следят и она боится прийти к нам в управление.

— Я не звонила! — Стояновская не могла скрыть удивления. — Наоборот, это вы позвонили около двенадцати ко мне в «Аиду». К телефону подошла моя подруга и, подозвав меня, сказала: «Тебя из милиции, какой-то поручик Чесельский». И вы сами предложили мне встретиться, назвав время и место. Я, честно сказать, оказалась даже в некотором затруднении, вынуждена была просить подругу подменить меня сегодня. У нас в кафе такой график: один день мы работаем от открытия до закрытия, а второй — отгуливаем. Сегодня я как раз работала.

— Странная история. Я, правда, не узнал вас по телефону, но, поскольку женщина говорила охрипшим голосом, решил, что вы просто немного простужены. При такой погоде сейчас это не мудрено. Что же получается? Нас кто-то разыграл?

— А я, честно говоря, даже рада этому. — Стояновская говорила вполне искренне. — Надеюсь, вы не убежите от меня сразу и мы мило проведем вечер. Во всем этом для меня есть своего рода прелесть: офицер милиции и подозреваемая в убийстве — в кафе, за одним столиком! — заключила она смеясь.

— А я, честно говоря, никогда и не подозревал вас в совершении преступления. Но милиция есть милиция — мы обязаны проверять все.

— Давайте хотя бы сегодня не портить себе настроения и не говорить о делах, да еще на такую тему. — Стояновская слегка коснулась руки поручика. — Хорошо?

— Хорошо!

Подошла официантка принять заказ.

— Что вы будете пить? — спросил поручик. — Кофе или вино?

— Спасибо. Кофе для меня уже поздновато — я потом всю ночь не засну. Если можно, чай и пирожное.

Когда официантка отошла, Ирена продолжала:

— Я так торопилась на наше свидание, что не успела даже пообедать. А с алкогольными напитками я вообще покончила. Да меня никогда особенно к ним не тянуло. Хотя в последнее время я пила, пожалуй, даже слишком много, но это Залевский специально меня спаивал, действуя по принципу: «Пей — станешь доступнее». К счастью, все это уже позади, и я постепенно прихожу в себя. Занялась даже ликвидацией «хвостов» в учебе. Вчера ходила в свою вечернюю школу. Директор отнесся ко мне с пониманием и согласился принять обратно в десятый класс, если я сумею наверстать упущенное и к новому году сдать экзамены. Вот математики я только боюсь…

— Готов вам помочь. Математика всегда давалась мне легко. Все даже удивлялись, что я пошел в юридический, а не в Политехнический.

— Остерегайтесь — могу поймать на слове.

— Я говорю совершенно серьезно. — Поручик не имел ничего против того, чтобы помочь столь привлекательной ученице.

Беседа текла непринужденно. Ирена рассказывала о Вене, где Чесельскому не довелось бывать. Он с удивлением отметил, что она разглядывала не только витрины на Картнер и Марияхильферштрассе, но нашла время осмотреть великолепные памятники старины, побывать в музеях и картинных галереях. Была в театре и на концерте в филармонии.

— Как мне пригодилось, — заметила она мимоходом, — что, работая официанткой в кафе «Гранд-отеля», я вместе с двумя своими подругами несколько месяцев учила немецкий язык. В Вене мне это очень помогло.

Слушая Ирену, поручик невольно вспоминал единодушное мнение людей, которых недавно допрашивал: «Примитивная девица с Таргувека, не умеющая держать нож с вилкой. Одевается совершенно немыслимо. Ограниченна. Склонна к диким сценам и скандалам». Но все это, как видно, осталось в прошлом. Сейчас перед ним сидела красивая женщина, одетая по самой последней моде, и вела непринужденную, шутливую беседу. Обо всем и ни о чем. Ей хотелось выбраться из своей среды, и с этой задачей она справилась блестяще.

Ирена взглянула на часы. Было около девяти.

— Ну, мне пора домой, — вздохнула она. — Очень признательна вам за приятную встречу, хотя вы и не хотели ее. Надеюсь, она будет не последней.

Чесельский расплатился. Они вышли из кафе.

Вход в кафе «Под курантами» был не как обычно прямо с улицы, а со двора. Свет в подворотне не горел, а проникавший с улицы едва рассеивал тьму.

— Осторожно, — предупредил поручик, — здесь ступеньки.

Ирена шла первой. Чесельский за ней. Боясь, что он отстанет, она приостановилась и обернулась.

В этот момент Чесельский услышал сзади крадущиеся шаги. Он успел еще увидеть, как Ирена вскинула вверх руку и сделала шаг вперед, ему навстречу. В тот же миг он почувствовал сильный удар справа сзади по голове и в плечо. Подставленная рука Ирены смягчила удар. Поручик пошатнулся, но удержался на ногах и даже обернулся — в глубине двора мелькнула тень убегавшего человека в темном плаще. Голова раскалывалась от боли; Анджей прислонился к стене.

— Как вы себя чувствуете? — Ирена подхватила его под руку, торопливо достала из сумки платок и вытерла ему лицо.

— Все в порядке, пустяки. — Чесельский пытался храбриться. — Если бы не ваша мгновенная реакция, дело могло бы кончиться хуже. Вам удалось его рассмотреть?

— Нет, я видела только силуэт. Нижняя часть лица замотана шарфом, а шляпа надвинута на самые глаза. Я лишь увидела, как он подошел к вам сзади и замахнулся, держа в руке тяжелый предмет.

— Похоже, двухкилограммовую гирю. — Анджей сделал попытку улыбнуться. — Надо посмотреть, может, он где-нибудь тут ее бросил. Тогда моя коллекция пополнится еще одной гирей.

— Больно?

В голове Чесельского стучало и гудело так, словно десяток кузнецов сразу молотили по наковальне. Однако он старался не подавать вида:

— Чуть-чуть. Я провожу вас домой, а потом зайду в «неотложку», пусть перевяжут.

— Вы действительно в состоянии идти? — допытывалась Ирена.

— В порядке, — изо всех сил крепился Анджей.

Они вышли на улицу, дошли до Маршалковской. Поручик, превозмогая все усиливающуюся боль в голове, с трудом передвигал ноги, перед глазами в бешеном темпе завертелись какие-то темные круги. Идущая рядом Ирена заметила, в каком состоянии находится поручик, и, подхватив под руку, буквально потащила на себе его все более тяжелеющее тело. Она с трудом подняла его по лестнице на третий этаж, провела в комнату и усадила в кресло.

— Простите, — едва ворочая языком, произнес Чесельский, — мне так неудобно перед вами. Еще раз простите, я только минуточку передохну у вас и сразу же уйду.

Ирена принесла стакан воды и дала какую-то таблетку. Он послушно проглотил ее и жадно, большими глотками выпил воду. Не будь ее рядом, стакана в руках ему наверняка бы не удержать.

— Спасибо, — произнес он и потерял сознание.

Через несколько минут, придя в себя, он осторожно открыл глаза, сначала один, потом второй, но, как ни силился, не мог вспомнить, где он находится и как сюда попал. Он удобно лежал на чем-то мягком, укрытый легким пледом. Сбоку горел небольшой ночник, чуть рассеивая темноту. Подле него кто-то сидел.

Анджей снова прикрыл глаза. Сознание стало постепенно проясняться. В памяти всплыл вечер, проведенный в кафе с Иреной, совершенное на него нападение, потом весь тот путь сквозь муку, каким явились для него те двести метров, что прошли они до ее квартиры. Анджей открыл глаза.

— Что со мной? Я потерял сознание? — Он попытался сесть.

— Лежите и не двигайтесь. — Ирена слегка придержала его рукой. — Сейчас я вызову «скорую помощь» и позвоню к вам в управление.

— Не надо. Со мной все в порядке, — запротестовал поручик.

Но едва он попытался повернуть голову, как лицо его исказилось от боли.

— У вас тяжелая рана, боюсь, как бы не сотрясение мозга. Лежите спокойно, сейчас я позвоню, а потом поставлю вам холодный компресс.

— Позвоните подпоручику Шиманеку, — сдался наконец Чесельский.

— Какой номер телефона?

— Тридцать девять — восемьдесят четыре — шестьдесят семь, — едва он успел назвать номер и снова потерял сознание.

Когда он очнулся, комната была полна народа. Верный друг, узнав о случившемся, организовал сразу две милицейские машины и доставил из управления врача, который уже приступил к обследованию потерпевшего.

— Сотрясение мозга, но, надеюсь, не опасное. Организм молодой, кости черепа прочные. Тем не менее думаю, — повернулся он к Стояновской, — если бы не ваша помощь, дело могло бы кончиться хуже. Вы спасли его.

— Я лишь дала ему успокоительную таблетку, — смутилась та, — и положила на голову лед.

— Очень хорошо, — одобрил доктор, — вы сделали именно то, что нужно. Сейчас придет машина «скорой помощи», и мы отвезем поручика на Вольскую.

— Я послал наших оперативников на место происшествия, — наклонился над приятелем Шиманек, — но им не удалось ничего установить. Никто ничего не видел.

— Не волнуйте больного, — вмешался врач. — У вас будет еще время поговорить. А сейчас я сделаю ему укол. Куда, черт возьми, запропастилась «скорая помощь»?!

Но Чесельский ничего этого не слышал: он снова впал в полуобморочное состояние и не почувствовал ни легкого укола иглы, ни того, как два санитара переложили его с тахты на носилки, а потом понесли в машину.


Чесельский пришел в себя в небольшой больничной палате. Возле его койки сидела медсестра. На тумбочке стоял большой букет цветов. Сквозь шторы в комнату пробивались последние лучи заходящего солнца.

— Где я?

— В больнице, на улице Комаровой, — ответила медсестра. — Вы проспали больше шестнадцати часов. Как голова — болит?

Чесельский сделал попытку сесть, но в ту же минуту его пронзила острая боль.

— Вам нельзя двигаться! — строго сказала медсестра.

— Ерунда, завтра я поднимусь.

— Об этом не может быть и речи, положение серьезнее, чем вы думаете.

— А цветы откуда? — только сейчас он заметил букет.

— Да что цветы! У нас гут вообще все телефоны оборвали: вашим здоровьем интересуются, — пояснила сестра. — А сегодня спозаранку прибегала к вам такая молодая красивая пани с большими зелеными глазами. Не знаю, чего уж там она наплела вахтеру, но он ее пропустил сюда, наверх… Цветы это она принесла. Уж так просила разрешить взглянуть на вас хоть издали, одним глазком, что и у меня сердце дрогнуло: позволила ей посмотреть на вас через открытую дверь палаты. Это ваша жена или невеста? Чудесная девушка.

Чесельский промолчал, но внимание к нему со стороны Ирены и похвала в ее адрес из уст медсестры были ему приятны.

— Приходили и ваши товарищи из милиции, — выкладывала новости сиделка, — но я их дальше коридора не пустила. Один, настырный такой, все со мной ругался, а потом добился, чтобы у вашей постели установили круглосуточный пост.

— Это Антоний Шиманек, мой товарищ по работе, — улыбнулся Чесельский. — Если он еще придет, очень прошу вас — пустите его ко мне.

— Врач сказал, чтобы я не только никого к вам не пускала, но и сама с вами подолгу не разговаривала. Сейчас он сам сюда придет — велел сразу сообщить, как только проснетесь.

Осмотрев больного, врач пришел к выводу, что опасность каких-либо осложнений, к счастью, миновала, но предписал полный покой и никаких волнений.

— Завтра я буду совершенно здоров, — заверял Чесельский, — и смогу покинуть больницу.

Врач в ответ рассмеялся:

— Об этом нечего и думать. А вот недельки через три можно будет вернуться к этой теме. Завтра, если самочувствие ваше не ухудшится, я разрешу, пожалуй, вас ненадолго навестить, и то лишь двум-трем посетителям.

Затем, не слушая протестов Чесельского, добавил:

— В первую очередь, конечно, рыжеволосой красавице, проявившей столько заботы о нашем пациенте.


На следующий день в десять часов утра Ирена Стояновская уже ждала в приемной больницы. Ей, как видно, ведомы были особые пути, позволявшие обходить жесткие больничные правила. Она опять пришла с букетом цветов. Наклонившись к изголовью и не обращая внимания на удивленный взгляд медсестры, сердечно поцеловала больного в щеку.

— Я так рада, что тебе уже лучше. Мне стало так страшно, когда ты потерял сознание. В первую минуту я совсем было растерялась и с трудом сумела взять себя в руки.

— Я тоже рад, что ты пришла.

— А я боялась: вдруг ты вообще не захочешь меня видеть…

— Это почему же?

— Очень просто — ведь меня подозревают в убийстве, а теперь еще и это нападение на тебя. Мне подумалось, что это тоже можно связать со мной.

— Что за чушь! Не будь тебя, мне, возможно, вообще пришлось бы распрощаться с жизнью.

После первого посещения Ирена Стояновская стала навещать Чесельского по два раза в день. Ей удалось завязать дружбу со всеми медсестрами и даже с врачом-ординатором. Она приносила больному разные лакомства, читала ему газеты, поскольку сам читать он пока не мог. Постепенно и незаметно она становилась для Чесельского близким и необходимым человеком. Он, конечно, подозревал, что и ее отношение к нему диктуется не одним только милосердием. Однако они ни одним словом не обмолвились на эту тему.

Постоянным посетителем в больнице стал и подпоручик Шиманек. У него, к сожалению, не было для друга добрых вестей. Следствие по делу об убийстве инженера Стояновского не продвинулось ни на шаг. Не было ни малейших проблесков и в деле о нападении на Чесельского.

— Я лично ничуть не сомневаюсь, — вслух размышлял Шиманек, — убивший инженера и покушавшийся на тебя — одно и то же лицо. Даже метод тот же.

— Все это ясно, — согласился Чесельский. — Но зачем я ему понадобился — вот вопрос.

— Эго действительно — вопрос.

Дней через пять в больницу наведался полковник Немирох. Он пришел вместе с Шиманеком. Служба информации у шефа поставлена была неплохо — он явился, когда у постели Чесельского как раз сидела Ирена Стояновская. Ей он вручил пять великолепных роз и, улыбаясь, шутливо произнес:

— Девушке с Таргувека от старого деда, жившего по соседству, на Шмульках.

Ирена искренне обрадовалась:

— Вы с Бжеской или с Марковской?

— Нет, я жил на Киевской. Мой отец был железнодорожником, и мы жили на Киевской, в небольшом красном домике. У самых пакгаузов. Теперь нет ни этого домика, ни пакгаузов. Их снесли, когда строили самый длинный в Варшаве «муравейник» и прокладывали рядом с Киевской новое шоссе.

— А я помню тот домик. Возле него росли еще фруктовые деревья. Кажется, вишни и груши, правда?

— Да. Их сажал мой отец, — подтвердил полковник. — Вот так история — воистину мир тесен. Но мне прежде всего хотелось бы поблагодарить вас за спасение жизни офицера милиции и за столь душевную о нем заботу здесь, в больнице.

— Пан Чесельский спас мне, возможно, больше чем жизнь. Судьба послала мне возможность хоть чем-то отблагодарить его.

Стояновская прекрасно понимала, что полковник пришел далеко не затем только, чтобы поблагодарить ее, а хочет, видимо, побеседовать со своим подчиненным. Она бросила взгляд на часы:

— Ой, уже почти пять! Мне пора, ведь подруга согласилась меня подменить… — Она попрощалась.

— Везет тебе, парень, — рассмеялся полковник, когда дверь за Иреной закрылась. — Ради такой сиделки даже я, старый пень, согласился бы подставить свой сивый лоб. — А вообще-то, похоже все-таки, — сказал он затем без всякого перехода, — что покушение на тебя совершил убийца Стояновского.

— Мы уже говорили об этом, — вмешался Шиманек, — но вот ради чего он пошел на такое дело, я лично никак не могу взять в толк. Такой шаг, да к тому же еще на Вильчей улице, под боком у отделения милиции, — это же огромный риск! Случись, кто-нибудь выходил бы вслед за Анджеем, и все — преступник оказался бы у нас в руках.

— Вы же вот еще чего не знаете, — перебил друга Чесельский, — ведь это не Стояновская звонила мне по телефону. Ей позвонил какой-то тип и, выдав себя за меня, назначил свидание.

— Значит, нападение готовилось заранее, — заметил Шиманек. — Кстати, оперативники, осматривавшие место происшествия, обнаружили, что лампа, освещавшая подворотню, была в тот вечер вывернута, потому и не горела.

— Но я все-таки никак не могу понять, зачем преступнику понадобилось убрать Анджея? — не переставал недоумевать Шиманек.

— Вероятно, он полагает, что Чесельский напал на след раскрытия преступления и его необходимо во что бы то ни стало убрать, — высказал предположение полковник. — Только этим можно объяснить такой отчаянный шаг. Наверняка этот человек или группа — а не исключено, что здесь орудует целая шайка, — всесторонне все взвесив, сначала пришла к выводу, что должен умереть Зигмунт Стояновский. Всего вероятнее, таким способом они решили заткнуть ему рот. А уж затем, когда почувствовали, что угроза разоблачения исходит от Анджея, решили и с ним расправиться.

— Но почему? Ведь фактически у меня в руках нет никаких данных.

— Это правда. Но преступник этой правды не знает и считает, что он на грани разоблачения, потому и вынужден спешить. Думаю даже — он еще раз предпримет попытку убрать Анджея. Поэтому, выйдя из больницы, будь предельно осторожен.

— Будьте спокойны, — рассмеялся Шиманек, — теперь уж я лично займусь безопасностью своего шефа. Ни один волос не упадет с его головы.

— Короче говоря, надо иметь в виду возможность повторного покушения на Анджея. Теперь о ходе следствия, — продолжал полковник. — Из поведения преступника можно сделать вывод, что мы, сами себе не отдавая в том отчета, напали на путь раскрытия преступления или очень близки к его раскрытию. И это, бесспорно, где-то зафиксировано в материалах следственного дела, но прошло мимо нашего внимания. Поэтому сразу же после выписки из больницы тебе, Анджей, следует еще раз самым тщательным образом изучить все материалы дела, воспроизвести в памяти мельчайшие, даже на первый взгляд несущественные, детали с первого момента нашего появления на месте преступления. Это особенно относится к тебе, поскольку преступник, как видно, особую угрозу для себя видит с твоей стороны.

— Честно говоря, мне пока совершенно ничего не ясно, — признался Чесельский.

— Теперь у тебя много свободного времени, так что шевели мозгами. А вернувшись на работу, сразу же принимайся за повторное изучение следственного дела. Читай его и перечитывай от корки до корки. Выучи наизусть. Постарайся воспроизвести в памяти все свои шаги: что предпринимал, с кем, когда беседовал, где бывал… Какая-нибудь совсем пустяковая, ничтожная мелочь может оказаться нужным ключом ко всему делу.

— Поскорее бы меня отсюда выпустили.

— Лежи, пока велят. — Полковник протянул на прощание руку. — Мне нужна твоя здоровая, а не разбитая черепушка.

Тем временем здоровье Анджея совершенно неожиданно пошло быстро на поправку. На восьмой день врач разрешил ему небольшую прогулку по больничному парку и сказал, что если дело пойдет так дальше, то дня через два он сможет покинуть стены больницы. Обрадованный словами врача, Чесельский вмиг оделся. На первой прогулке его сопровождала Ирена. Она была задумчива, грустна и не разделяла радости своего «подопечного». Анджей это заметил.

— Ты, кажется, совсем не рада, что я уже здоров.

— Нет, я рада, но меня огорчает, что мы теперь перестанем видеться, — откровенно призналась она. — Я так привыкла приходить к тебе. На душе становилось спокойнее, когда я сидела подле твоей койки в этой маленькой больничной палате. А теперь все это кончится, ты вернешься к своей работе, а я останусь… главной подозреваемой в убийстве мужа, а теперь, быть может, еще и в покушении на твою жизнь.

— Как ты можешь такое говорить?! — Анджей протестовал столь бурно, что не заметил даже, как Ирена оказалась у него в объятиях. Она всем телом прильнула к нему, губы у нее пылали.

— Пусти, — прошептала она, осторожно высвобождаясь из его рук. — Я пойду. Завтра мы не увидимся. Наверное, так будет лучше. Встретимся, когда у тебя появится желание и возможность. Но хочу, чтоб ты знал: те несколько дней, что я провела у твоей постели, были, наверное, лучшими днями в моей жизни.

Ирена повернулась и чуть ли не бегом бросилась к воротам. Анджей даже не успел ее остановить.

Новые версии

Все ближайшие дни после выписки из больницы поручик Анджей Чесельский и подпоручик Антоний Шиманек ничем другим не занимались, как только с утра до самого вечера штудировали материалы следственного дела. Они чуть ли не по минутам воспроизводили в памяти во всех деталях те шаги и действия, которые предпринимал поручик с момента принятия дела об убийстве Зигмунта Стояновского.

Поручик почти полностью оправился от последствий нападения; поначалу, правда, у него случались еще порой легкие головокружения, но вскоре прошли. Вот что значит двадцать восемь лет от роду!

Анджей надеялся, что Ирена позвонит первой, но телефон молчал, а он, помня их последний разговор, тоже не набирал знакомый ему номер, даже старался обходить стороной Театральную площадь, чтобы не поддаться искусу. Он считал, что Ирена, пожалуй, права и решение их проблемы должно созреть само собой.

А время бежало неукротимо, неустанно. Неустанно и прокурор Жерновский, осуществлявший надзор за ходом следствия, интересовался результатами работы. Со стыдом каждый раз приходилось докладывать, что никаких новых данных нет.

И вот однажды раздался телефонный звонок. Чесельский тут же схватил трубку — как всегда, он надеялся услышать голос Ирены. Но, увы, в трубке раздался мужской голос:

— Поручик Чесельский? Здравствуйте, говорит Януш Адамчик.

— Здравствуйте, рад вас слышать.

— Вы знаете, мне тут припомнился один разговор с Зигмунтом, разговор не совсем обычный, вот я и решил вам позвонить. Разговаривали мы примерно за месяц до его гибели, и, возможно, то, что я вам скажу, не имеет никакого отношения к делу, но все же мне хотелось бы, чтобы его содержание вы знали.

— Все, что касается Стояновского, для нас важно.

— Мне сложно сейчас приехать к вам, — продолжал Адамчик. — Дело в том, что мы взяли на себя повышенные обязательства: до зимних заморозков, досрочно завершить монтаж опор эстакады, и я теперь целыми сутками безвылазно сижу на стройке. Работаем в две смены, а людей, особенно инженерного состава, не хватает, даже не представляю, как мне выбраться к вам хотя бы на час. Я теперь уж и дома стал редким гостем. Жена говорит, ты, мол, хоть детям присылай поздравительные открытки, а то уходишь ни свет ни заря, когда они еще не проснулись, и приходишь, когда уже спят.

— Нет проблем, — ответил поручик, — я сейчас же сажусь в машину и через двадцать минут буду у вас. Хорошо?

— Конечно, я как раз и хотел вас просить об этом.

Поручик, повесив трубку, передал разговор Шиманеку.

— Возьми машину без милицейских знаков и с водителем, да чтобы он глаз с тебя не спускал.

— Что ты ко мне пристаешь со своими выдумками, — . разозлился Чесельский, — я вроде не американский президент, чтобы ездить с гориллами.

— У тебя башка не зажила, а тебе неймется схлопотать еще раз, — настаивал на своем Шиманек. — Мало тебя полковник предупреждал…


Инженер ждал Чесельского возле своей будки на колесах и сразу же предложил осмотреть стройку.

— Давайте пройдемся, так мы меньше будем привлекать внимание. Хорошо, что вы приехали в штатском.

— А я почти и не ношу формы, — ответил Чесельский, — разве что в сугубо официальных и торжественных случаях.

Они шли вдоль длинного ряда высоченных колонн — опор будущей эстакады. Торуньская трасса на этом участке все заметнее вырастала из земли. Быстрее даже, чем грибы в лесу. Повсюду кипела работа. Поминутно мимо них проезжали бетоновозы, доставлявшие на стройку бетон. Поручик с интересом осматривался вокруг. Инженер давал пояснения:

— Стоимость Торуньской трассы в три раза больше ранее построенной Лазенковской. В будущем здесь будут сходиться все автострады, пересекающие Польшу с севера на юг и с запада на восток, она свяжет всю страну со столицей — с Варшавой.

Чуть сзади за инженером и поручиком следовал еще один человек, тоже в штатском, — сотрудник уголовного розыска, исполнявший роль шофера и, судя по всему, соответственно проинструктированный Шиманеком.

— Теперь то, о чем я говорил вам по телефону, — сменил тему Адамчик. — Дело было так: примерно за месяц или полтора до убийства, точной даты я не помню, Зигмунт сказал мне: «На бетонном заводе цемент теперь стали воровать целыми вагонами». Я не придал особого значения его словам, поскольку знал, что для Зигмунта любой, кто работал чуть хуже, был уже вором и жуликом. А потом, помедлив, добавил: «Сейчас всюду, от Жераня до самой Яблонной, все строят себе теплицы. А похоже, никто из этих «огородников» по официальным каналам цемент не покупает. Во всяком случае, в таких количествах, которые необходимы для всей постройки. Где же они берут стройматериалы? Проще всего, конечно, цемент раздобыть у нас. Под боком. Цементовоз свернет в сторону, сбросит пару мешков и, даже не опоздав, как ни в чем не бывало прибудет на стройку.

— Любопытно… и, возможно, правда? — отозвался поручик.

— Тогда я не придал этому особого значения и сказал: «Ты знаешь, Зигмунт, у нас своих забот полон рот, не бери себе в голову чужие. Для нас что главное? — вовремя получать бетон. А цементом пусть занимаются те, кому положено, — на комбинате. У них жесткие нормы, они знают, сколько бетона должно получиться из одной тонны цемента. Так что пусть уж они и контролируют. Дело это не твое». Но Зигмунт уперся: «Да что — количество?! Количество всегда получится: возьмут чуть побольше воды и щебня — вот тебе и количество. Воду никто не проверяет — бог ее знает, сколько залили, а щебень получают целыми составами, и контроль за ним не такой, как за цементом. На бетономешалках ничего не стоит выкроить несколько, а то и десяток мешков цемента за счет щебня и воды. При таких объемах потребления, как у нас, никто этого и не заметит. Даже специальный анализ и то вряд ли выявит существенную разницу. А ты знаешь, сколько сейчас стоит на черном рынке мешок цемента? Хватит не только на выпивку».

— Тут он был прав: месяца не проходит, чтобы милиция не накрыла расхитителей стройматериалов, — согласился поручик.

— А я, честно говоря, тогда разозлился на Зигмунта — вечно ему надо совать нос не в свои дела. «Вот и пойди, — сказал ему, — к директору бетонного завода, а то и к самому генеральному, только мне голову не морочь. У меня и своих забот хватает — некогда на чужие подворья заглядывать, сотни людей под началом, и за каждым присмотри, а ты тут цепляешься за какой-то мешок цемента».

— Ну а что он?

— Сказал — пойдет, только сначала соберет факты, чтобы все было ясно.

— И ходил?

— Не знаю. Мне вскоре пришлось выехать в командировку в Чехословакию, а когда я вернулся, Стояновский уже погиб.

— А вы сами не интересовались на комбинате или у дирекции, имели у них место факты хищения цемента?

— Нет, лично я не интересовался и не знаю, обращался ли к ним Стояновский, хотя думаю, что его предположения могли иметь основания. Если говорить откровенно, я и сам не раз задумывался, откуда люди, строящие теплицы, берут цемент, стекло, жесть, а тем более железную арматуру, которую достать еще труднее, ведь она почти не бывает в розничной продаже. И не секрет, что частные строения растут порой куда быстрее, чем многие наши заводские корпуса, строящиеся государственными организациями, которые в принципе не должны иметь недостатка в стройматериалах. Весь этот разговор с Зигмунтом пришел мне на память только сегодня, и я тут же позвонил вам, так что у меня не было даже времени проверить какие-либо факты.

— Ну что ж, может быть, даже лучше, что об этом никто не знает, — решил поручик. — Если инженер Стояновский нащупал верный путь раскрытия махинаций и его смерть с этим связана, предпочтительнее, чтобы наш разговор остался в тайне — для вашей личной безопасности. А мы по своим каналам проверим, насколько основательными были предположения Стояновского.

— Вы полагаете, они могли его за это убить?

— Если речь идет не о мелких хищениях, а о крупном деле, поставленном на широкую ногу, то замешанные в нем люди из опасения быть разоблаченными могли не остановиться и перед убийством.

— Крупные хищения на бетонном заводе возможны только с ведома и с участием его руководства. Директора завода, инженера Верначика, я хорошо знаю. Это безусловно честный человек.

— А другие? Вы тоже готовы поручиться за их честность?

На лице Адамчика отразилась неуверенность.

— За последний год у них много людей сменилось, особенно инженерного состава, и я знаю не всех. Но многих, работающих давно, знаю хорошо и не думаю, чтобы они оказались способны на столь неблаговидные дела.

— Обычно любая преступная группа, — заметил поручик, — начинает с мелких краж и хищений, а затем, когда воочию убедится, что отработанная ею система хищений — совершенна и раскрыть ее никому не удастся, «дело» разрастается, а привычка преступников к легкому и быстрому обогащению приводит к непомерному росту аппетита. Такова история всех крупных дел, связанных с хозяйственными преступлениями. Вспомните аферы с мясом, с текстилем, громкое «ртутное» дело и другие. Сам директор может быть кристально честным человеком, а расхитители будут орудовать за его спиной. Достаточно, если в сговор войдут кладовщики, сторожа, шоферы и лица, осуществляющие контроль за использованием цемента. Документация при этом всегда будет в полном ажуре. Директор ведь не может неотлучно находиться подле бетономешалок и лично контролировать, сколько в них загружается щебня или заливается воды. А полученные за их счет излишки цемента тем временем будут спокойно уплывать за ворота.

— Да, но качество бетона периодически проверяется.

— Думаю, экспертизы в условиях нестационарного производства вряд ли отличаются особой тщательностью. Да и тот, кто осуществляет эти экспертизы, тоже может входить в состав преступной группы.

— Ну, все это, конечно, возможно, не берусь спорить, — согласился Адамчик. — Во всяком случае, вспомнив свой разговор с Зигмунтом, я счел своим долгом передать его вам.

— Вы правильно поступили, и я благодарю вас за эту информацию. Но договоримся считать наш разговор сугубо конфиденциальным, хорошо?

Вернувшись со стройки, Чесельский поспешил с докладом к полковнику Немироху. «Старик» внимательно все выслушал.

— Мы столько раз оказывались на ложном пути, быть может, на этот раз напали наконец на верный… — раздумчиво проговорил Немирох. — Возможно, здесь и кроется с таким трудом искомый нами мотив преступления. Свяжись с майором Лискевичем, начальником отдела по борьбе с хищениями. Он в этих делах разбирается лучше нас. Пусть проверят.

Майор Лискевич воспринял сообщение поручика без особых эмоций.

— Да, конечно, — сказал он, выслушав Чесельского, — проблемой хищений строительных материалов на государственных предприятиях мы занимаемся и кое-каких результатов добились. Но никому еще никогда не удавалось ликвидировать хищения и спекуляции только путем директив и мер пресечения. Изжитие дефицита — вот ключ к решению проблемы полной ликвидации черного рынка. А в настоящее время, при столь напряженных планах строительства, государство пока не в состоянии обеспечить цементом розничную торговлю. И в этом — главное… Нам известно, конечно, о массовом строительстве частных теплиц, дач, вилл… Но что касается теплиц, то для их строительства требуется сравнительно немного цемента — только на фундамент да пол. Притом, надо сказать, это строительство в принципе поощряется и определенное количество материалов для него продается по вполне легальным каналам. Другое дело — хватает ли этого… На бетономешалках, работающих на Торуньской трассе, хищения цемента маловероятны. И вы знаете почему?

— Нет, конечно…

— Все дело в мешках, в обыкновенных мешках.

— То есть как — в мешках?

— Да вот так: чтобы украсть цемент, его надо в чем-то вывезти за ворота завода.

— Но ведь цемент обычно упакован в бумажные или целлофановые мешки по пятьдесят килограммов.

— В такой таре он доставляется на мелкие стройки. А на крупные его развозят прямо с цементных заводов в больших цистернах. Здесь он либо складируется в специальные емкости, либо сразу загружается в бетономешалки. В обоих этих случаях за счет нарушения технологии, установленных норм преступник действительно может получить на заводе избытки цемента. Но как его вывезти?

— В цистерне, в которой цемент доставлен.

— Частный покупатель вряд ли станет приобретать насыпной цемент Ему, как правило, требуется всего несколько, ну десятка два, мешков. А цистерной перевозится тонн двенадцать — количество, достаточное для строительства средних размеров кирпичного здания, а не какой-то там теплицы или дачи. Кроме того, цистерна — громадный специализированный автомобиль и слишком уж бросается в глаза, так что частный покупатель не рискнет впускать ее на свой участок. Как свидетельствует наша практика, ворованный цемент чаще всего доставляется в простых грузовиках, а то и просто в багажниках легковых автомобилей.

— Значит, наша версия несостоятельна?

— Ну, так категорически я утверждать не берусь, — возразил майор, — изобретательность расхитителей не знает границ. Они вполне могли измыслить какие-нибудь методы хищения насыпного цемента. Одним словом, мы тщательно исследуем этот вариант. Проведем проверку на бетонозаводе. Направим туда группу наших сотрудников, возьмем под контроль дороги, ведущие с завода и на завод. Похищенные материалы проще всего обнаружить при их перевозках.

В последующие дни сотрудникам майора Лискевича пришлось немало потрудиться. Патрули задерживали и проверяли все автомашины, проходившие вблизи завода. Владельцы теплиц на разные лады объясняли, где и как они приобрели строительные материалы.

Как обычно, такого рода проверки выявили самого разного рода нарушения и преступления. Одни из них сразу же подлежали передаче в прокуратуру, за другие накладывались соответствующие штрафы. Однако ни одного доказательства, свидетельствовавшего о незаконном вывозе цемента с бетонозавода, получить не удалось.

Майор был прав, считая, что воровать насыпной цемент трудно. Теоретически существовала, конечно, возможность того, что на заводе насыпной цемент фасуется в мешки. Но занятие это слишком хлопотное и заметное. А кроме того — где взять мешки?

Поручик Чесельский, ознакомившись с докладом майора о результатах проверки, только горестно покачал головой — бедняга стал привыкать к провалам всех своих версий по этому делу.

Со дня убийства Зигмунта Стояновского прошло больше месяца, а убийца все еще оставался на свободе, и ничто не предвещало возможной в ближайшее время перемены.

Однако…

Бандероль с книгами

— Поручик Чесельский, на ваше имя пришла бандероль, — сообщила по телефону сотрудница канцелярии.

— Какая бандероль? Служебная?

— Нет, из книжного магазина «Книга — почтой». Бандероль с книгами.

— Я не заказывал никаких книг.

— Не могу вам ничего сказать. На обертке ваше имя. Две книги, перехваченные бумажной лентой, два толстых тома. Из-под наклейки видно название — «Великая коалиция»*["2]. Вы сами придете или вам принести?

— Передайте с кем-нибудь при оказии ко мне в кабинет.

— Дежурный сейчас будет разносить почту, он вам и занесет.

— Спасибо.

Поручик положил трубку и, обращаясь к Шиманеку, сказал:

— Чертовщина какая-то: на мое имя из магазина «Книга — почтой» пришла бандероль с книгами. А я никаких книг там не заказывал. Любопытно, кто это решил сделать мне такой подарок?

— Что за книги?

— Сказали «Великая коалиция»…

— Везет же людям: за ней сейчас все гоняются, она буквально на вес золота; говорят, на черном рынке стоит семьсот злотых, а по официальной цене едва двести. Может быть, это прекрасная Ирена решила преподнести тебе такой приятный сюрприз? Кстати, как у нее дела?

— Не знаю. Думаю, она здорова.

— Как тебя понимать?

— Да так и понимать: я не виделся с ней со дня выписки из больницы.

— Не может быть!

— Честное слово, не виделся. И даже по телефону не говорил.

— И не отнес ей букетика цветов с благодарностью за спасение тебе жизни и за все, что она для тебя сделала?!

— Полковник же официально выразил ей благодарность…

— Ну знаешь, ты просто кретин или, скорее всего, обыкновенный чурбан!

Дальнейшие соображения подпоручика на этот счет прервал капрал Ябковский, доставивший Чесельскому бандероль. Действительно, это оказались два толстых тома, перехваченных лентой из плотной оберточной бумаги. На ней — белая наклейка с машинописным текстом: «Варшавское городское управление милиции, дворец Мостовских, поручику Анджею Чесельскому».

Посылка была перевязана цветным шнурком, какой обычно используется в книжных магазинах. Поскольку бумажная лента была значительно уже, чем книги, поэтому можно было прочесть на корешках: «Великая коалиция», а чуть ниже — на одном томе римская единица, а на другом — двойка. На оберточной ленте с задней стороны шариковой ручкой написано: «Книга — почтой», ул. Сверчевского, Варшава.

Чесельский повертел бандероль, достал ножницы, собираясь разрезать цветной шнурок.

— Погоди-ка минутку.

— Ты чего?

— Положи, не трогай…

Чесельский, не переча, положил книги на стол, но взглянул на приятеля с удивлением.

— Что-то берут меня сомнения насчет бескорыстных доброхотов, — проговорил Шиманек. — Один раз тебя уже пытались укокошить, а теперь вот эта непонятная бандероль. Черт ее знает, что в ней! Ну подумай сам: ты не заказывал — и вдруг тебе приносят самую дефицитную книгу. Ты с кем-нибудь говорил о ней? Просил кого-нибудь достать ее? Нет! Вот то-то и оно!

— Пока я десять дней валялся в больнице, мы с Иреной много говорили о литературе. Точно не помню, но вполне возможно — я называл эту книгу. У меня дома есть в библиотечке несколько книг о второй мировой войне, а вот «Великую коалицию» я как-то прозевал и не подписался на нее.

— Раз такое дело, звони сейчас же Стояновской и спроси, не от нее ли этот подарок.

— Не буду я ей звонить.

— Ты просто идиот! Вы что — поссорились?

— Да нет, не буду я ей звонить, и все.

— В таком случае я позвоню. — Шиманек нашел в справочнике номер телефона кафе «Аида». Ему повезло — Ирена была на работе. Она подошла к телефону.

— Пани Ирена, говорит подпоручик Шиманек. Я хотел бы узнать у вас, в последнее время вы не делали, часом, какого-нибудь подарка Чесельскому.

— Я? Подарка Чесельскому? Нет! — в голосе Стояновской звучало удивление.

— Вы не посылали на имя Анджея по месту его работы два тома «Великой коалиции»? — продолжал допытываться Шиманек.

— Нет, а почему вы об этом спрашиваете?

— Дело в том, что Анджей получил эти книги и не знает, кого за них благодарить.

— А сам он не мог меня об этом спросить?

— Я сказал ему то же самое, но он постеснялся вас беспокоить.

— Никому никаких книг я не посылала! — Стояновская положила трубку.

— Нам не остается ничего другого, как обратиться для вскрытия бандероли за помощью к специалистам-пиротехникам.

— Не дури, — возразил Чесельский, — не смеши людей. Ты, похоже, насмотрелся или начитался американских детективов… А впрочем, знаешь, давай доложим полковнику, пусть он решает, как поступить.

Полковник полностью поддержал Шиманека и даже запретил обоим офицерам находиться в комнате, где лежала таинственная бандероль, а сам занялся поисками специалиста, который сумел бы обезвредить вполне возможно находящееся в бандероли взрывное устройство. Проблема оказалась не столь уж простой, поскольку в Польше, к счастью, такого рода преступления встречаются редко. И все же в Главном управлении милиции отыскался человек, который, будучи по профессии сапером, специально занимался изучением технических средств, применяемых при таких преступлениях. Капитан Лясковский, узнав, о чем идет речь, искренне обрадовался, что его теоретические познания могут принести наконец практическую пользу, и без проволочек, тотчас же, явился в городское управление. Он принес с собой довольно увесистый чемодан со множеством всяческих приборов и приспособлений, которые могли понадобиться в его трудной и опасной работе.

— Если бандероль доставил в управление почтальон, а в кабинет принес дежурный, то сам собой напрашивается вывод, что ее без опасений можно взять в руки. Часовой механизм здесь, пожалуй, исключается. Вероятнее всего, установлен взрыватель, срабатывающий при вскрытии бандероли. Притом мину, надо думать, заложили только в одну из книг, вторая останется вам, поручик, на память об этом событии.

— А я лично думаю, все значительно проще: кто-то из знающих о моем увлечении историей решил сделать мне приятный сюрприз.

— Сюрприз? Пожалуй, похоже… Но вот — приятный ли? Ну что ж, сейчас посмотрим. Только для этого нам придется выехать в какой-нибудь пустынный уголок на берегу Вислы; на пляжах в эту пору, слава богу, ни души, а заряд здесь вряд ли большой силы, на открытом воздухе не причинит особого вреда. Надо сказать, такого рода бомбы у нас изготовляются редко и крайне примитивно, не то что на Западе, где в этом смысле изощряются на все лады.

— Ошибиться вы не боитесь, капитан?

— А вы знаете поговорку: сапер ошибается только один раз. Впрочем, о такой возможности в данном случае я не думаю — я почти твердо знаю, какое именно устройство обнаружим мы внутри: примитивный ударный механизм с пружиной, который, высвобождаясь, разбивает капсюль. Мне встречались «игрушки», сконструированные по этому принципу. Их называют — «медаль за отвагу». Медаль кладется на видное место, скажем на стол, а соединенный с ней пакет со взрывчаткой прячется поблизости. Когда кто-нибудь, заинтересовавшись медалью, берет ее в руки, чтобы получше рассмотреть, раздается довольно громкий взрыв. В данном случае наверняка нечто подобное.

Капитан спокойно зажал бандероль под мышкой и в сопровождении обоих офицеров вышел из здания управления. Они поехали на пляж в Саской Кемпе. Выбрав место поукромнее, Лясковский раскрыл свой чемодан, достал из него разные приспособления: целую коллекцию разнообразных ножей и ножичков, спиц и тонких прозрачных пластинок из пластмассы.

Затем осторожно принялся срывать бумажную ленту. Внимательно осмотрел шнурок. Взяв длинный тонкий нож, он попытался просунуть его между страницами обеих книг В том с римской цифрой «II» нож вошел без труда и конец лезвия вышел с другой стороны. Не встретило тонкое лезвие сопротивления и между двумя томами. Но когда дело дошло до первого тома, то нож вошел между страницами всего на каких-нибудь два сантиметра и сразу же уткнулся в препятствие. При попытках ввести его с других сторон повторялось то же самое — острие неизменно наталкивалось на какую-то преграду.

— Все ясно, — сказал капитан, проведя все эти манипуляции, и подошел к офицерам, с безопасного расстояния наблюдавшим за его действиями.

— Итак, в первом томе. Притом бомбочка именно такой конструкции, как я и предполагал. Второй том в порядке.

Теперь капитан спокойно разрезал цветной шнурок, которым были связаны книги, крепко зажал первый том, отложил его в сторону и придавил сверху каким-то грузом, а второй том спокойно перелистал и протянул Чесельскому.

— Первый том придется, поручик, поискать в магазинах, — сказал он с улыбкой, — тот, что вам прислали, не годится для чтения.

Настал самый ответственный момент. Лясковский осторожно просовывал тонкую прозрачную пластинку под обложку книги, не давая в то же время той раскрыться. Когда пластинка установилась наконец в нужном месте, капитан, сильно прижав ее, открыл обложку, а пластинку придавил грузом.

— Идите сюда, — позвал Лясковский офицеров, — взгляните на это «чудо современной техники».

Чесельский с Шиманеком подошли. В раскрытой книге под прозрачной пластинкой просматривалась какая-то металлическая банка с прикрепленной к ней стальной пружиной в форме греческой буквы «омега». Рядом из банки чуть высовывался латунный капсюль, какие обычно используются в охотничьих патронах.

— Я же говорил — примитивная работа, — с чувством некоторого самодовольства заметил Лясковский. — Но заряда этой «игрушки» вполне достаточно, чтобы отправить любопытного читателя к праотцам. Стоило открыть обложку, как пружина сразу высвобождалась и ударяла по капсюлю. А поскольку взрывчатое вещество заключено в корпус нз металла, взрыв был бы довольно мощный.

— Что теперь делать дальше? — спросил Чесельский.

— Ну, остались сущие пустяки, — пошутил капитан. — Сначала нужно сдвинуть пластинку, чтобы захватить и извлечь пружину, а все остальное уже не более опасно, чем носить в патронташе охотничьи патроны.

Минуту спустя капитан с преспокойным видом прятал в свой чемодан извлеченную пружину и не представлявшую больше никакой опасности книгу.

— Наш музей в отделе криминалистики, — сказал он смеясь, — пополнится новым интересным и редким экспонатом. Очень рад, поручик, что среди ваших друзей есть оригиналы, присылающие столь редкостные и забавные презенты. На будущее — всегда к вашим услугам, — сказал он, улыбнувшись.

Капитан отправился к себе, на улицу Ксаверов, Шиманек и Чесельский с книгой под мышкой вернулись в свой кабинет.

— Пожалуй, эту книгу тоже следует отправить в отдел криминалистики, — решил Чесельский, — возможно, на ней удастся обнаружить какие-либо следы.

— А я вот прихватил с собой обрывки упаковки, — подал ему клочки бумаги и цветной шнур Шиманек, — отправь все вместе.

Позвонила Кристина и передала приказ полковника обоим немедленно явиться к нему в кабинет.

Немирох не скрывал скверного расположения духа.

— Ну вот, дело уже дошло до того, что в городское управление милиции стали присылать посылки с бомбами. А вы, кажется, по-прежнему недооцениваете серьезность положения и хотели сами вскрыть бандероль. Я так говорю?

— Все так, я действительно хотел ее вскрыть, — откровенно признался Чесельский.

— Я предупреждал вас о повышении бдительности или не предупреждал?

— Предупреждали. — Чесельский, хорошо изучивший своего шефа, знал, что, поддакивая и соглашаясь, скорее можно его разоружить.

— В отделе у меня одни ослы, а не офицеры.

— Так точно, пан полковник. — Про себя Чесельский не без юмора подумал, что у него сегодня «удачный» день: идиотом, кретином и чурбаном его уже называли. Теперь для полноты картины добавился еще и «осел». А ведь, судя по всему, еще не вечер.

— Ну, если и не совсем ослы, то, во всяком случае, — смягчился полковник, — люди крайне неосмотрительные, неспособные мыслить.

— Пан полковник…

— Ладно, помолчите… Я ведь однажды вам уже говорил: почему преступник стремится устранить именно Чесельского? Не меня, не Шиманека, а именно Чесельского! Надо думать, не из-за одной лишь любви к убийству, а с определенным умыслом, и вероятнее всего потому, что в руках у Чесельского ключ к разгадке тайны, но Чесельский не может его обнаружить. А не может — потому что не способен мыслить!

— Я только и делаю, что об этом думаю. Ищу мотив преступления, и Антек этим занят, но, увы, пока все безрезультатно.

— Анджей, повторяю тебе еще раз: только ты, один ты можешь раскрыть убийцу. Ни я, ни Шиманек, изучившие досконально все дело, как видно, не имеем никаких выходов на убийцу и не представляем для него какой-либо опасности. Только ты можешь найти убийцу. Это твое дело…

— Я отправил в отдел криминалистики второй том и упаковку бандероли. Возможно, на них удастся обнаружить какие-нибудь следы. Правда, и без того мы получили кое-какие сведения о преступнике.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, во-первых, мы знаем теперь, что этот тип занимается изготовлением бомб, может доставать капсюли и порох, значит, скорее всего — охотник. В качестве взрызателя в своей адской машинке он использовал пистон от охотничьего патрона.

— Ищи ветра в поле — сколько в Польше охотников?

— И все же это кое-какой след.

— Далеко по нему не уйдешь. Иное дело, если удастся схватить преступника, тогда этот факт действительно может стать одной из улик… А вообще, Анджей, знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Поезжай-ка ты, брат, на рыбалку или куда-нибудь в горы; отдохни как следует. В Закопане, к примеру, октябрь бывает на редкость хорош! Возьми с собой Иренку… Или уж в крайнем случае сиди себе в «Аиде», у окошка, да пялься на прохожих…

— Он с Иреной вообще не встречается.

— Серьезно?

— Так точно, не встречаюсь!

— Ну и дубина ты. Такая женщина. Да будь я помоложе…

«Вот, теперь есть и «дубина» — полный комплект», — чуть ли не с удовольствием подумал Чесельский, а вслух сказал:

— Я не забываю, что Стояновская у нас пока единственная подозреваемая по делу…

Немирох искоса взглянул на поручика и улыбнулся:

— Я всегда знал, что ты славный парень. Но, признаться, не ожидал, что до такой степени. Ну что ж, прости. Не сердись на старика.

— Пан полковник, да я…

— Ладно. С сегодняшнего дня мы берем тебя под охрану. Круглосуточно, и днем, и ночью. Как крайняя мера предосторожности. Отныне ты не имеешь права самостоятельно даже открывать дверь в собственную квартиру. Выходя из дома, каждый раз оставляй какой-нибудь знак, по которому можно будет потом отметить попытку проникновения к тебе в квартиру. Никаких посещений общественных мест. Ни во что не вмешиваться. Даже если услышишь крики о помощи или увидишь, как хулиган избивает беззащитного старика. Необходимые действия будет предпринимать твоя охрана. Ты — ни в коем случае! Ясно?

— Так точно, все ясно.

— И конечно, ни шагу без оружия.

— Слушаюсь!

— Притом знай: дело тут не в тебе. Дело в раскрытии преступления, раскрыть которое, повторяю еще раз, можешь только ты. В твоих руках все козыри. Хочешь не хочешь, но еще раз проанализируй все свои действия и поступки. Что-то самое важное в материалах дела проходит мимо твоего внимания, поскольку на первый взгляд кажется мелким и ничего не значащим. А меж тем именно этого больше всего опасается убийца Стояновского и потому, вероятно, будет и дальше предпринимать попытки устранить тебя.

— Не думаю, чтобы он посмел рискнуть еще раз…

— Знаешь пословицу: бог троицу любит, а я предпочитаю, чтобы третьего раза не было. Потому и сам поберегись, и мы тебя подстрахуем.


Поручик не воспользовался предоставленной ему свободой. Он не поехал ни на рыбалку, ни любоваться красотами польской осени в Татрах. Ежедневно в урочный час приходил на работу и вновь засаживался за изучение материалов дела. Увы — все впустую.

Не порадовали и результаты исследований, проведенных криминалистами. На книге были обнаружены микроскопические следы искусственной шерсти серого цвета — вероятнее всего, от женского платья — и следы темносиней шерсти с эланом, из какой чаще всего шьют мужские костюмы.

Капитан Лясковский сообщил, что бомба была заряжена обычным порохом, он продается в любом магазине охотничьих принадлежностей, заряд достаточно мощный для того, чтобы убить или, во всяком случае, покалечить. Причем взрыв произошел бы неизбежно: при проведении испытаний после удаления порохового заряда спусковое устройство каждый раз неизбежно разбивало капсюль. Металлическая банка под порох, как и вся книга-сюрприз, были, видимо, тщательно протерты, и никаких следов на них обнаружить не удалось.

Снова засветило солнце

Наступила «золотая польская осень». В Варшаве стояли теплые погожие дни. Женщины опять надели летние платья, мужчины щеголяли в легких светлых костюмах, днем ходили даже в одних рубашках, без пиджаков.

Дело об убийстве Зигмунта Стояновского, увы, не двигалось с места. Прокурор потерял, казалось, надежду на розыск убийцы и все чаще напоминал, что установленный законом срок истекает, а значит, следствие по делу придется приостановить. Полковник Немирох ничего, правда, не говорил, но смотрел так, что Чесельский готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не встречаться с начальством. Очаровательная официантка из кафе «Аида» совсем уже не надеялась на долгожданный телефонный звонок.

Чесельский чуть ли не наизусть выучил все документы следственного дела, но так и не мог понять, почему именно он представлял собой угрозу для преступника и отчего начальник отдела не перестает твердить, что никто, кроме него, дела раскрыть не сможет, ибо «это его дело».

— Великолепный сегодня день, — приветствовал Чесельского Шиманек, приходивший теперь на работу первым. — Пожарче, пожалуй, чем тот, когда ты на Таргувеке предстал перед всеми «женщиной в белом».

— «Женщиной в белом»? — Поручик, удрученный неудачами последнего времени, не сразу понял, о чем идет речь.

Лишь минуту спустя в памяти его всплыл заводской двор на улице Земовита, треск лопнувшего мешка и туча белой пыли, сразу окутавшая тех, кто стоял рядом, с головы до ног. И тут вдруг в сознании его высветился совсем крохотный абзац в одном из документов дела. Абзац, все время казавшийся поручику абсолютно ничего не значащим, сейчас внезапно обретал значение, становясь чуть ли не ключом к разгадке всего дела. Чесельский сунул бумаги в сейф, выскочил из-за стола и бросился к двери.

— Что тебя укусило? — вскинул брови Шиманек, удивленный, что приятель не интересуется даже результатами его вчерашней операции.

Чесельский остановился у порога:

— Теперь я знаю, кто убил Стояновского или, во всяком случае, мотивы убийства и где надо искать убийцу.

— Кто?!

— Не скажу.

— Почему???

— Ты скажешь, что я спятил, и будешь, пожалуй, не так уж далек от истины.

— Похоже, ты и впрямь спятил.

— Возможно. Но зато я знаю, кто убил, хотя против этого человека у меня нет никаких улик. Если я скажу, как пришел к этому выводу, вы все лопнете со смеху.

— Куда тебя несет?

— Сначала домой. А потом в отдел криминалистики. За уликами.

— Будь осторожен. Не забывай, что приказал полковник.

— Да брось ты, — отмахнулся Чесельский, — за мной и так везде шляется этот цербер. Сыт я им по горло.

— А сейчас, когда в черепке у тебя что-то прояснилось, тем более будь осторожен.

Этих предостережений поручик уже не слышал. Он выскочил из кабинета и спустя минуту мчался на машине к своему дому. Дома тщательно завернул в газету «улику» и тут же отправился в отдел криминалистики.

— Это нужно срочно, — убеждал он майора, специалиста по микроследам. — Дело не терпит отлагательства.

— Торопливость нужна лишь при ловле блох. — Майор никак не реагировал на чрезмерные эмоции Чесельского. — Результаты исследования вы получите, как только они будут готовы — не раньше и не позже. А сделаны они будут, как только до них дойдет очередь.

— Но поймите, майор, это действительно очень срочное дело.

— У нас все дела срочные. Других нам и не присылают. Вам всем кажется, что мы тут вообще бездельничаем — заглянем в микроскоп, просветим ультрафиолетом — и готово. А вы отдаете себе отчет в том, что от результатов нашей работы зависит порой жизнь человека? — Майор сел на любимого конька. — Вы там в своей офицерской школе в Щитне наслушались всяких сказок, вот теперь всякий раз и мчитесь сюда как ошпаренные.

— Да нет, поверьте, это в самом деле крайне важно. Дело об убийстве. Иначе разве я посмел бы настаивать…

— Ну ладно, хорошо. — Майора явно смягчила покорность поручика. — Сделаю для вас исключение, пропущу вне очереди. Результаты получите послезавтра. В четырнадцать часов. Придете сами или отправить в управление?

— Только послезавтра в два?.. — ахнул Чесельский.

— Ну хорошо, в десять утра. Раньше нечего и думать, коллега. Здесь вам не пекарня.

— Большое спасибо. Я сам приеду за результатами.

Полтора дня показались Чесельскому целой вечностью.

Он снова листал материалы дела, и все больше разного рода деталей начинало выстраиваться в определенную версию, первоначально казавшуюся маловероятной.


Уже в восемь утра поручик был в отделе криминалистики. Майор встретил его сухо: «Я сказал, в десять — значит, в десять, и ни минутой раньше».

Наконец стрелки часов дотащились до этой вожделенной цифры. В приемную, где нетерпеливо ерзал на стуле Чесельский, вошла миловидная сотрудница и вручила ему плотный желтый конверт.

— Вот, пожалуйста, готово. Распишитесь в получении.

Поручик кое-как расписался и нетерпеливо вскрыл конверт. Анализ оказался именно таким, какого он и ожидал.

В руках Чесельского появилась первая хотя и не очень веская, но все же улика. Эта бумажка с несколькими строчками машинописного текста обретала решающее значение. Она свидетельствовала, что следствие после целой серии неудач сдвинулось наконец с мертвой точки.

Окрыленный удачей, поручик пулей влетел в кабинет начальника, даже не спросив у Кристины разрешения. Полковник Немирох при виде его возбужденного лица сразу понял:

— Ну, что там у тебя? Вспомнил наконец? Рассказывай!

Вместо ответа поручик протянул полковнику заключение криминалистов.

Немирох внимательно его прочитал и недоуменно пожал плечами:

— Что-то я не очень понимаю… В чем тут дело?

— Ну как же, — заторопился Чесельский. — Пыль на моих брюках идентична микроследам, обнаруженным на гире, которой убит Зигмунт Стояновский, а пыль на брюках — из кооператива «Строитель».

— Да, — согласился полковник, — это действительно факт существенный.

— Конечно. — Поручику все казалось теперь ясным.

— Но все-таки какая связь между этим фактом и убийством Стояновского?

— А вот это мне предстоит выяснить.

— Каким образом?

— Я долгое время не мог сообразить, почему преступники хотели убрать именно меня. Теперь наконец понял, что только я один, совершенно, впрочем, случайно и при довольно странных обстоятельствах, встречался с убийцей. Вот он и опасался, что я его раскрою. Похоже, так оно наконец и случилось.

— Что ты намерен предпринять?

— Выяснить мотивы убийства.

— Но они, кажется, понятны.

— Не совсем. Тот факт, что инженер Стояновский выявил причины удлинения сроков схватывания бетона в опалубке, сам по себе не мог служить поводом для его убийства. Повод в чем-то другом, должен быть связан с незаконной наживой. Сдается мне, что на импортные материалы, поставляемые нам из капиталистических стран, государственная цена на которые достаточно высока, имеется немало охотников. Я, правда, не знаю пока, где и как эти материалы используются, но обратите внимание — в заключении криминалистов отмечено: «…один из обязательных компонентов косметической пудры». Это уже кое-что… А возможно, этот импортный товар используется еще и в других целях. Это надо проверить. Надо также установить, пользуется ли он спросом на черном рынке.

— Работа большая, — заметил полковник.

— Справлюсь, товарищ полковник, а Шиманек мне поможет.

— Хорошо. А что дальше?

— Если выяснится, что этот товар можно сбывать за хорошую цену, вопрос станет совершенно ясным. Стояновский погиб потому, что докопался до сути дела. Он понял, что материалы, используемые в строительстве Торуньской трассы, идут налево, кто-то проворачивает крупные махинации, и убили его те, кто этими махинациями занимается, греет на них руки.

— Все это, может быть, и так, а может, и иначе. Лично у меня нет уверенности в успехе.

— Почему?

— Допустим, ты на верном пути и сумеешь вскрыть крупные злоупотребления на стройке. Но что дальше? Мы ликвидируем преступную группу. Однако это еще не значит, что нам удастся найти убийцу Стояновского. Одно дело — преступление экономического характера, и совсем другое — убийство.

— Да, но зато у этой группы могли быть мотивы для убийства Стояновского.

— Предположим, прокурор поддержит твою точку зрения. Но он ведь не может посадить на скамью подсудимых сразу нескольких, а то и десяток членов преступной группы по обвинению в убийстве Стояновского. У нас не существует коллективной ответственности. Преступник должен быть изобличен в содеянном и вина его доказана. А нам ведь хорошо известно, что убийца был один. Его видела эта… ну как ее?

— Мария Болецкая.

— Вот именно. Мария Болецкая. Вполне возможно, что преступник имел прикрытие, но это нами не установлено. Возможно также, что на Кошиковой улице его ждал автомобиль. Возможно, наконец, кто-то приказал этому человеку совершить убийство. Все это вполне возможно, но, даже раскрыв всех членов группы, как изобличить убийцу? Все будут отпираться и сваливать вину один на другого. Удастся ли тебе установить, кто был непосредственным исполнителем? А без этого прокурор не поддержит обвинительного заключения. Мне припоминается один классический случай. Дело было в Гдыне, где я начинал свою милицейскую службу. Тогда я еще занимался расследованием не убийств, а лишь разных мелких преступлений и злоупотреблений. И вот как-то, сворачивая со Свентояньской улицы в переулок, перевернулся мотоцикл. Водитель и пассажир не подавали признаков жизни. Кто-то бросился за находившимся поблизости милиционером. Тот явился к месту происшествия, вызвал милицейскую машину и «скорую помощь». Прибывший врач констатировал, что никто из мотоциклистов не пострадал. Просто оба были мертвецки пьяны и потеряли сознание. Их доставили к нам в камеру предварительного заключения. Когда они протрезвели, я взял в оборот владельца мотоцикла. А он доказывал мне, что, выйдя из пивной и понимая, что сильно пьян, отдал ключи от мотоцикла своему приятелю, у которого были водительские права, а сам сел на заднее сиденье. Его приятель в свою очередь заявил: «Да чтобы я в пьяном виде сел за руль чужого мотоцикла?! Ни за что на свете! Я сидел сзади». Свидетелей, которые бы видели, кто в действительности сидел за рулем, найти не удалось. Над нами все потом потешались. Смотри, как бы и тебе не оказаться в подобном положении.

— Будьте спокойны, не окажусь, — ответил поручик. — Изобличение убийцы не составит особого труда.

— На чем основана твоя уверенность?

— Прежде всего на том, что убийца — человек, которого Стояновский лично не знал. Болецкая ясно видела, как инженер, выйдя из машины, не обратил никакого внимания на незнакомца, потом убившего его гирей. Значит, когда Стояновский работал в кооперативе, этот человек там еще не работал. Затем пятно на его брюках, которое заметила Болецкая.

— Ты думаешь, убийца до сих пор хранит свои испачканные брюки?

— Допускаю, что он отдал их в чистку.

— Или просто сжег.

— Если так, — заметил поручик, — то я действительно лишусь одной из важных улик. Но всего лишь одной. Хотя, впрочем, не думаю, чтобы преступник это сделал. Во-первых, у него были совершенно новые джинсы. Из тех, с которыми так просто не расстаются. За них отваливают по три-четыре тысячи. Последний крик моды. Кроме того, этот человек не знает, что злополучное пятно заметила единственная свидетельница его преступления. А потом, вряд ли преступник так уж сведущ в криминалистике и знает, что любое самым тщательным образом выведенное пятно отчетливо проступает в инфракрасных лучах. Тем более жирное пятно. Уверен, он просто-напросто отдал брюки в химчистку и теперь, скорее всего, спокойно в них щеголяет.

— Всегда нужно рассчитывать на худшее. А вдруг — все-таки сжег?

— Тогда, конечно, одной уликой будет меньше, зато есть еще одна: на присланной мне книге криминалисты обнаружили микроследы шерстяной ткани темно-синего цвета. Трудно себе представить, чтобы все члены преступной группы ходили в одинаковых пиджаках, сшитых из одного и того же материала.

— Бомбу мог сооружать один член группы, а убивать Стояновского совсем другой. — Полковник нарочно старался сбить поручика с толку.

— Теоретически это, конечно, возможно. Но думаю, что преступник, совершивший убийство и вторично пошедший на убийство — я имею в виду покушение на меня, — скорее всего, сам отважился и на третье покушение. И еще: изготовлявший бомбу, помимо всего прочего, видимо, охотник. А если подойдет и его пиджак, у нас будут все основания предъявить ему обвинение в трех преступлениях. А уж тут-то, если даже он и не убивал Стояновского, он сам охотно назовет убийцу: все-таки, как ни говорите, а разница большая — обвинение в двух неудачных покушениях или в одном, но совершенном убийстве. В тюрьме от солидарности преступников не остается и следа. Мелкая рыбешка сразу «расколется», стремясь отделаться одним-двумя годами вместо пожизненного заключения, а то и «вышки». Самое главное — схватить всех. А там уж мы отыщем непосредственного исполнителя. В этом я совершенно уверен.

— Чем сегодня занимается Шиманек?

— Я послал его в химторгимпорт: нужно установить, много ли этого самого зеосила мы ввозим из-за границы, кто и в каких количествах его закупает и где этот продукт используется. Есть ли он в розничной продаже? Без этих исходных данных трудно выяснить, кому этот белый порошок сбывают.

— Ладно, — согласился полковник. — Ведите и дальше следствие в этом направлении. Посмотрим, что из этого получится. Будьте осторожны и не спугните преступника раньше времени. Не забывай и о себе.

— Теперь это уже не имеет значения, — улыбнулся поручик. — Сейчас делом вполне может заниматься любой из работников. Главное — связать лопнувший мешок зеосила с убийством Стояновского.

— Но преступник не знает, что ты связал уже эти два обстоятельства. Ему по-прежнему может казаться, что тебе не удалось пока сделать этого открытия и поделиться им с нами. У меня не гак уж много офицеров, и я совсем не хочу лишаться одного из них.

Подпоручик Шиманек вернулся из управления внеш-торга с густо исписанным блокнотом. Он теперь вполне мог стать экспертом в области химимпорта для производства косметики, резины и строительных материалов.

— Зеосил, — начал докладывать подпоручик своему другу, — название французское. Он представляет собой мельчайшего помола кварц с определенными добавками, составляющими секрет производителя, широко применяется в разных отраслях промышленности. Производят его и другие страны. В частности, Соединенные Штаты, Испания, Италия. Из социалистических стран — Советский Союз и Чехословакия. Но оба эти государства его не экспортируют, полностью используя для своих внутренних нужд. В Польше тоже производится нечто подобное, но в очень малых количествах и значительно худшего качества: дело в том, что в Польше, богатой самыми разными минералами, почти нет такого типа залежей кварца, — и наш рынок в основном обеспечивается за счет импорта из Франции на основе долгосрочных торговых соглашений. Ну, о цвете зеосила говорить тебе не надо, — с ехидцей добавил Шиманек, — ты его не только видел, но, кажется, даже пробовал на зуб. Правда, работники внешторга утверждают, что он не имеет вкуса, но у тебя на этот счет, возможно, другое мнение?

— Перестань паясничать. Где используется этот зеосил?

— У него просто неограниченная сфера применения! Главное его преимущество — низкая склеиваемость, но только при очень тонком помоле. Значительно меньшая, чем, например, у муки или цемента. Благодаря этому материалы или массы, содержащие зеосил, отличаются повышенной скользкостью, очень хорошо размазываются. В строительстве, а также в литейном производстве качество жидкости для смазки форм зависит от большего процента содержания этого порошка. В косметике — то же самое с пудрой и кремами. Пока не был открыт зеосил, приходилось использовать цинковые соединения, но они оказывают вредное воздействие на кожу, зеосил же абсолютно нейтрален и никакого вреда не оказывает Помимо всего прочего, он используется в резиновой промышленности и по качеству лучше талька, которым посыпают изделия из резины для предупреждения их склеивания и растрескивания. Используется он также при производстве игрушек и красителей.

— Кто его у нас покупает?

— Потребность в нем во много крат превышает наши импортные возможности. Частники и ремесленные кооперации зеосила практически не получают. Разве что брак.

— Что значит — брак?

— Ну, случается, какая-то партия подмокнет и затвердеет или сильно загрязнена. Государственной косметической промышленности, которая должна для производства пудры и кремов использовать химически чистое сырье, не окупаются сложные операции по очистке зеосила. Именно такие «подпорченные» партии попадают в розничную торговлю. Некоторое, незначительное, количество зеосила поставляется в «Павекс»*["3]. Порой за валюту внешхим-торг продает небольшие партии зеосила кооперативам, производящим косметику.

— Из сказанного тобой вытекает, — заключил поручик, — что этот белый порошок — большой дефицит и его легко можно реализовать на черном рынке. Надо проверить, действительно ли его там сбывают и по какой цене.

Опять на Торуньской трассе

В один из ближайших дней Чесельский вновь отправился на строительство Торуньской трассы.

— Я хочу порекомендовать вам для разговора, — встретил его на стройке Януш Адамчик, — Казимежа Фаенцкого, одного из наиболее опытных мастеров в бригаде Стояновского, специалиста по опалубке. Стояновский работал с ним еще на строительстве Лазенковской трассы, привел его оттуда, очень ценил и всегда с ним советовался.

Казимеж Фаенцкий выглядел человеком крепко сбитым и, как говорится, ладно скроенным. Высокий, стройный, он был красив и как-то внутренне элегантен. Даже рабочий комбинезон сидел на нем иначе, чем на всех других.

Поначалу разговор не клеился: мастер отговаривался тем, что по делу о смерти Стояновского ему ничего не известно.

— Ну хорошо, — не стал настаивать поручик, — давайте поговорим о другом. — Скажите, почему так получилось, что в июне ваша бригада, всегда намного превышавшая план, стала вдруг давать сбои?

— Мы сбоев не давали. Опалубка всегда готова была к сроку. А вот у бетонщиков действительно что-то не ладилось. Бетон долго не схватывался, и мы задерживали снятие опалубки.

— Может быть, цемент был плохой?

— Стояновский сначала тоже так думал и грозил отдать жуликов с бетонного завода под суд. Но потом провел какие-то анализы, и оказалось, что бетон в порядке.

— Что же, по-вашему, было причиной того, что бетон не отставал от опалубки?

— Опалубка не отставала от бетона, — поправил Фаенцкий. — Держалась как приклеенная. Снимать удавалось только на пятый или шестой день.

— На стройке немало разных специалистов. Что они говорили?

— Со специалистами дело известное: одни говорят одно, другие — другое. Всяк сваливал на соседа.

— А что говорил Стояновский?

— Я же сказал, сначала он грозил бетонщикам, а потом послал пробы бетона и цемента на анализ. Из института ему сообщили, что все анализы в норме, я сам слышал, как он разговаривал по телефону.

— Ну и что дальше?

— А дальше — Стояновский звонил в производственный кооператив, на котором прежде работал и откуда нам доставляют виксил. Он предполагал, что, может, виксил подводит, если цемент в норме, а опалубка не снимается с бетона и накрепко к нему пристает.

— И что ему там ответили? — Поручик понимал, что в эту минуту решается судьба его новой следственной версии.

— Они уверяли, что у них с виксилом все в порядке. Стояновский просил их произвести анализ виксила и сказал, что проведет такой анализ у себя.

— Когда это было? Вы можете вспомнить?

— Инженера убили, кажется, во вторник? Так?

— Да. Четырнадцатого сентября. Это был вторник.

— Ага, так… значит, разговаривал он в субботу. Теперь я вспоминаю: в тот день мы раньше заканчивали работу, а я из-за этого чертова бетона сидел на стройке до самого вечера. Было, наверное, часов около десяти, когда инженер с ними разговаривал.

— Чем закончился разговор?

— Насколько я понял, они сказали, что сами сделают анализ и позвонят, если у них окажется что-то не в порядке.

— Ну и как — позвонили?

— Не знаю. Я ведь здесь не сижу, может быть, и звонили. Стояновский мне ничего не говорил.

— А скажите, после смерти Стояновского производительность сразу опять возросла?

— Да, примерно через неделю после его похорон. Сначала опалубка стала сниматься через четыре, а не как до этого пять-шесть дней, а потом пошло и вовсе хорошо. Стало хватать трех дней.

— Подумайте и постарайтесь вспомнить, не связано ли повышение производительности труда с тем, что у вас кончился старый запас виксила и кооператив «Строитель» завез вам новую партию?

Мастер задумался, что-то в уме прикидывая, потом с нескрываемым удивлением ответил:

— Вы правы, так оно и было. Когда привезли новую партию, на складе оставалось всего две бочки, потому на склад виксил не повезли, а разгрузили прямо на стройплощадке. И только когда завезли вторую партию, инженер Вольский, ставший бригадиром после Стояновского, отправил ее на склад.

— А те две бочки, что оставались от прежних запасов, вы использовали?

— Кажется, нет, поскольку последнюю поступившую партию складывали ближе к воротам, ее в первую очередь и брали.

— Вы помните, где именно стояли старые бочки?

— Конечно. Ведь виксил со склада всегда я получал.

— А показать их мне сможете?

— Пожалуйста, если хотите…

— И даже очень…

— Тогда пойдемте!

В большом, обитом жестью сарае, приспособленном под склад подсобных материалов, толкучка была неимоверная, мягко говоря, порядка маловато. Да и как могло быть иначе. То и дело подъезжали грузовики со стройматериалами; каждый торопился, норовили побыстрее разгрузиться. А другие ждали получения с подписанными уже нарядами и тоже спешили. Кладовщик с помощниками сбивались с ног, отпуская и принимая.

— Осторожнее, пан поручик, тут недолго измазаться, — предупредил Фаенцкий, когда они пробирались в дальний угол склада. Чесельского не надо было предупреждать — он хорошо понимал, где находится, и помнил, что на нем почти новый костюм. Наконец они добрались до места.

— Вот они, — показал Фаенцкий, — стоят. А недавно привезенные сгрузили у самого входа, с правой стороны.

Чесельский открыл портфель, достал из него две баночки с цифрами «один» и «два» и попросил кладовщика наполнить их виксилом из бочек. Тот старательно выполнил его просьбу.

— Теперь покажите мне те партии виксила, которые поступили уже после смерти инженера Стояновского.

— Это будет труднее. Виксил нам привозили два раза, — стал объяснять Фаенцкий, — я, пожалуй, не отличу, какие бочки раньше, а какие — позже. Ты не помнишь? — обратился он к кладовщику.

— Если вы не знаете, то я и подавно, — ответил тот. — Ведь вы сами всегда показываете, куда их ставить, чтобы удобнее было получать.

— Ладно, ничего страшного, — успокоил их поручик. — Возьму просто пробы из двух разных бочек.

Через два дня томительного ожидания отдел криминалистики выдал заключение, из которого следовало, что «в жидкости, содержащейся в присланных на исследование пробирках под номерами «один» и «два», не обнаружено никаких следов зеосила. В пробирках же под номерами «три» и «четыре» зеосил содержится в установленном нормами объеме».

Получив этот документ и по достоинству оценив всю его важность, Чесельский тут же отправился на доклад к шефу. Войдя в кабинет, он не без чувства некоторой гордости положил документ на стол:

— Итак, все наконец становится ясным: банда расхитителей обосновалась в промкооперативе «Строитель», и предмет ее преступных интересов — чрезвычайно дефицитный и дорогостоящий, импортируемый из-за границы зеосил.

Инженер Стояновский, благодаря высокой степени организации труда в своей бригаде, нащупал реальный путь раскрытия преступной деятельности в кооперативе и потому погиб. Роковым для него явился телефонный звонок, когда он сказал, что сам проверит качество виксила. Через два дня после этого звонка Стояновский был убит.

— Ну что ж, все логично, представляется взаимосвязанным и весьма правдоподобным. Но тем не менее требует еще доказательств. — Полковник Немирох был осторожен в своих выводах. — Что ты намерен предпринять дальше?

— Прежде всего, необходимо установить, появлялись ли на черном рынке крупные партии зеосила и кто его сбывал. Принимая во внимание большой объем производства виксила в промкооперативе, надо думать, что избытки зеосила тоже должны достигать десятков, если не сотен тонн.

Часть его наверняка уже реализована, но, полагаю, после смерти Стояновского и моего визита, пусть даже случайного, в кооператив «Строитель» на улицу Земовита преступники временно затаились. На складе кооператива должны остаться значительные избытки зеосила, ожидающие реализации.

— Да, но ведь ты не можешь пойти в кооператив и проводить там следствие, иначе преждевременно вспугнешь преступников. Одно только твое появление даже просто вблизи улицы Земовита станет для них сигналом опасности.

— Я это понимаю. Потому хочу просить помощи у майора Лискевича. Он в этих делах дока и, я надеюсь, не откажет мне в совете и помощи. Вы не могли бы ему позвонить?

— Хорошо. Иди прямо сейчас к нему, а я тем временем с ним переговорю.


— А, это опять вы, поручик, — улыбнулся майор, приветствуя Чесельского. — Полковник Немирох просил вам помочь. По-прежнему цемент?

Поручик рассказал майору всю историю. Лискевич слушал внимательно.

— Я вижу, — сказал он, — вы хотите одним выстрелом убить сразу двух зайцев: и найти убийцу Стояновского, и раскрыть серьезное хищение. Мы охотно к вам присоединимся, во всяком случае, поможем.

— Что надлежит делать мне?

— Прежде всего — не вспугнуть преступников. Действовать осторожно и лучше не торопясь. Сначала проверим, что за конъюнктура с зеосилом на черном рынке. У нас для этого есть свои способы. Вам я тоже дам один адрес. На Саской Кемпе, на Французской улице, находится небольшая частная аптека. Хозяин ее — некто Стефанович. Изготовляет и продает лучшие в Варшаве кремы. Человек он вполне порядочный и хорошо знает всю публику в своей отрасли. Сам ни в какие аферы не ввязывается, но, если вам удастся найти с ним общий язык, вы сможете узнать немало любопытнььх вещей. Попытайтесь.

— Спасибо, завтра же к нему поеду.

— А что касается кооператива, то пусть его сначала проверят свои же власти, то есть Центросоюз промкооперации. У них есть там контрольный орган во главе с директором Капалевским. Побывайте у него и скажите, что к вам поступили анонимные сигналы о выпуске брака и беспорядках в кооперативе. Попросите произвести там проверку, а затем установите контакт с проверяющим и через него будете получать информацию о действительном положении дел.

— Блестящий план, — искренне обрадовался Чесельский, — а я думал о Комитете народного контроля…

— Можно, конечно, и КНК, но это рискованно — вспугнет бандюг. Внутренних проверок они меньше боятся, хотя практика показывает, что такие проверки на деле более эффективны.

— Все ясно. А как дальше?

— После того как с помощью проверяющих удастся подтвердить, что ваши предположения имеют под собой почву, к делу подключимся мы. Тогда уже будет ясно, кого следует изолировать, а на кого обрушить первый огонь допросов. Проведем обыски у всех подозреваемых. Вы займетесь столь важными для вас джинсами и синими пиджаками, установите убийцу и его сообщников или организаторов преступления. А дело о хищениях перейдет к нам.

— Не знаю, как вас и благодарить за содействие и советы…

— Я, поручик, тоже должен вас поблагодарить — вы подбросили мне интересную работенку.

— Еще раз спасибо. Завтра же, как договорились, я отправлюсь к Стефановичу и к директору Капалевскому.

Без пяти минут… финал

Аптека была совсем маленькой. Чесельский не сразу ее заметил и едва не прошел мимо. Товаров в аптеке тоже кот наплакал, а на витрине — два-три флакона с одеколоном и несколько баночек с кремом.

Хозяин аптеки — мужчина лет шестидесяти пяти. У него изрезанное морщинами, сильно загоревшее лицо. Такой загар обычно бывает у людей, долгое время проводящих на солнце. Это и понятно, так как этот пожилой человек до войны был известным спортсменом.

— Чем могу служить? — спросил он. В аптеке, кроме него, никого не было.

Чесельский показал удостоверение.

— О, проверка, — улыбнулся аптекарь. — Давненько ее не проводили. Что вас интересует? Накладные, счета, приходно-расходная книга? Патент на торговлю?

— Нет, нет, — живо возразил Чесельский. — Я хотел бы просто поговорить с вами в спокойной обстановке. Мне рекомендовал вас как солидного человека и хорошего специалиста наш общий знакомый — майор Лискевич. Я хотел бы послушать ваше мнение, а может быть, даже и совет.

— О! — приятно удивился хозяин. — Похвала из уст милиции многого стоит. Вы разрешите… Простите, не знаю вашего звания?

— Поручик.

— Вы разрешите, пан поручик, позвонить супруге, чтобы она пришла меня подменить — квартира у нас в этом же доме, на втором этаже. — И действительно, не прошло и нескольких минут, как в аптеку спустилась пани Стефанович, а хозяин пригласил гостя наверх, к себе.

— Может быть, чашечку кофе? — предложил хозяин.

— Нет, благодарю, не будем терять времени. Давайте перейдем к делу.

— Я слушаю вас. Чем могу быть полезен?

— Видите ли, меня интересует проблема зеосила.

— Зеосила? Полуфабриката для производства кремов и пудры?

— Вот именно. Меня интересует, можно ли его достать. Вы, в частности, применяете его?

— В минимальных количествах. Его очень трудно достать, поэтому я не занимаюсь пудрой, готовлю лишь кремы и лосьоны. Купить зеосил практически невозможно.

— Ну как же, в последнее время он появился на черном рынке.

— Это правда. Ко мне приходили, предлагали зеосил, но я без счетов товар не покупаю. В нечестные дела не ввязываюсь.

— И большие партии предлагали?

— Как-то раз предложили купить несколько тонн, и притом по дешевке.

— И кто же был этот добродетель?

Стефанович улыбнулся:

— Он мне паспорт не показывал. Заверял, что груз доставит по указанному адресу своим транспортом. Деньги и товар — из рук в руки. Я, конечно, отказался: во-первых, потому, что в игры с левым товаром не играю, а во-вторых, у меня и денег нет, чтобы выложить такую сумму, хотя все почему-то считают меня миллионером.

Анджей Чесельскии, понимая, что никаких других интересующих сведений от симпатичного аптекаря больше не получит, поблагодарил его и распрощался. Как бы то ни было, его подозрения начинали находить подтверждение — появились люди, пытавшиеся сбыть тонны дефицитного импортного сырья. Оно не могло появиться иначе как в результате хищений. Чесельский был уверен, что зеосил был похищен со склада промкооператива «Строитель».

Майор Лискевич по своим каналам получил аналогичную информацию. Чесельский, не теряя времени, воспользовался вторым данным ему адресом и отправился на улицу Снядецких, где помещался отдел контроля Центросоюза. Представившись, он попросил разрешения пройти к директору Капалевскому.

— У нас возникли хлопоты с одним из ваших кооперативов, — начал он.

— С каким именно?

— «Строитель», что на улице Земовита на Таргувеке.

— «Строитель» — это крупная контора. На Земовита находится только одно из ее отделений, — уточнил Капалевский.

— Не знаю, как в других отделениях, но на Таргувеке, по нашим данным, полный беспорядок. Наш участковый бессилен что-либо сделать. Самое большее, что в его власти, — это наложить штраф в несколько сот злотых. Штраф выплатят из кооперативной кассы, и все останется по-старому. Есть у нас сигналы и о том, что работники кооператива воруют и выносят ценное сырье и готовую продукцию. Имеющиеся у нас данные это подтверждают.

— Даже так?! — В глазах директора, который до этого слушал поручика с довольно безразличным видом, промелькнуло беспокойство.

— Милиции не хотелось бы поднимать лишний шум и проводить в кооперативе проверку. По нашему мнению, это бросило бы тень на всю деятельность промкооперации. Лучше решить вопрос в своем кругу, а если злоупотребления окажутся особо злостными, тогда вы сами передадите дело прокурору.

— Вы совершенно правы, пан поручик. Рад, что вы пришли к нам.

— Это неплохо, если вы нагоните на них немного страху.

— Хорошо, — улыбнулся Капалевский, — мы их малость припугнем. Кстати, по нашим каналам тоже поступают данные, что они ведут свои дела не лучшим образом. Проверку этого кооператива мы планировали на первый квартал следующего года, но, идя навстречу вашим пожеланиям, ускорим ее. — Говоря все это, директор взял телефонную трубку и нажал красную кнопку. Ответила секретарша.

— Агата на месте? — спросил Капалевский.

— Сейчас узнаю, — ответила секретарша и через минуту добавила: — На месте, пан директор.

— Скажите ей, пусть зайдет ко мне. — Директор положил трубку и, обращаясь к Чесельскому, сказал: — Это одна из лучших наших инспекторов. На местах ее боятся как огня. Похоже, главные бухгалтеры пугают ею своих детишек: не будешь есть кашку, придет тетя Агата.

Спустя минуту в кабинет вошла молодая красивая блондинка с коротко остриженными по последней моде волосами в светло-голубых джинсах и такого же цвета свитере.

— Познакомьтесь, — представил их друг другу директор, — поручик Чесельский из Варшавского управления милиции, инспектор Агатовская.

— Леокадия Агатовская, — энергично тряхнула руку поручика симпатичная пани инспектор.

Заметив удивление на лице Чесельского, директор не замедлил объяснить:

— Да, действительно, имя нашего инспектора — Леокадия, но мы все называем ее Агатой. Она уже настолько привыкла к этому, что даже не сердится. Совсем недавно кто-то попросил к телефону пани Леокадию, и она сама ответила, что никакой пани Леокадии здесь нет…

— Вы, пан директор, вечно все преувеличиваете и рассказываете всякие байки.

— Ну ладно, ладно, — сменил тему директор. — Перейдем к делу. Милиция вот настаивает на том, чтобы мы ускорили проверку кооператива «Строитель», что на улице Земовита. Возьмитесь за это дело.

— Но я должна по плану работать на «Нисе», — возразила Агатовская.

— На «Нису» может пойти Марыся Лучник. Там нет особых проблем. Она вполне справится. А вы возьмитесь за «Строитель».

— Ну, если вы так настаиваете, — согласилась пани инспектор.

— Надо им немного прочистить мозги, — пояснил Капалевский. — Милиция утверждает, что там беспорядок.

— Будьте спокойны, уж мозги я им прочищу! — пообещала Агатовская.

Выйдя на улицу, Чесельский сразу же направился к ближайшему телефону-автомату и набрал номер Леокадии Агатовской.

— Агатовская у телефона, — услышал он в трубке.

— Несколько минут назад мы с вами разговаривали в кабинете директора…

— Ах, это вы! — удивилась пани инспектор.

— Поскольку вы будете проверять «Строитель», я хотел бы перед этим поделиться с вами некоторыми соображениями, но сугубо доверительно, только между нами. Вы не могли бы выскочить из своего офиса хотя бы на полчасика?

— Попытаюсь.

— Тогда я жду вас в «Гортексе», на первом этаже.


— Мороженое или пирожные? — предложил поручик.

— Спасибо. Если можно, чаю.

— Дело выглядит следующим образом, — начал Чесельский. — У нас есть основания предполагать, что в кооперативе «Строитель» совершаются хищения одного из очень дорогостоящих, импортируемых из-за границы полуфабрикатов. На миллионы злотых.

— Зеосила? — догадалась Агатовская.

— Вот именно. Я вижу, вы прекрасно знакомы с производством.

— Это моя служебная обязанность. За это мне платят деньги.

— Случилось так, что я веду сейчас следствие по очень важному делу, которое тесным образом связано с махинациями в «Строителе», и потому мне нужна ваша помощь и содействие.

— Вы вполне можете на меня положиться.

— Речь сейчас идет о том, чтобы вы досконально изучили положение дел в кооперативе. Зеосил у них, как вы, вероятно, знаете, используется при производстве смазочных масел для бетонных работ, в частности для покрытия опалубки. Похоже на то, что в течение некоторого времени зеосил в эти масла не добавлялся, а получаемые за счет этого излишки сбывались на черном рынке.

— Понятно, — ответила Агатовская. — Вопрос не представляется мне слишком сложным. Прежде всего надо установить, сколько этих масел они произвели. Затем проверить, какое количество, согласно технологии, должно быть использовано. Ну и в конце концов выявить количество поступившего в кооператив зеосила. А потом его остаток на складе.

— Сразу видно — имеешь дело со специалистом. Недаром бухгалтеры пугают своих детишек «Агатой».

— Ага, наш милый директор уже успел вам рассказать и этот анекдот?

— Мне хотелось бы получать от вас информацию ежедневно. Как только вам удастся обнаружить излишки зеосила, к делу сразу же подключимся и мы.

— Трудность может состоять в том, что они, возможно, успели уже вывезти эти излишки со своей территории.

— Вряд ли. Как только у нас появились первые подозрения, мы установили на Начельниковской улице контрольный пост, там проверяют все грузовые автомобили, их груз и документы. Так что вывезти зеосил возможности у них не было.

— Они могли расчистить склад еще раньше.

— Думаю, они не успели этого сделать. Хотя какую-то часть налево спустить им удалось, но не все. Основная масса, скорее всего, осталась на складе — ведь афера замышлялась на несколько миллионов.

— Такие дела мне по душе, — рассмеялась Агатовская.

— Вы начнете послезавтра. Вот мой рабочий телефон. Прошу вас непременно звонить каждый день.

— А я дам вам свой домашний телефон. По телефону из «Строителя» свободно говорить не удастся.

— Прекрасно, — поручик был доволен, — я вижу, каше сотрудничество сложится самым наилучшим образом.

— В первые дни проверки, — продолжала Агатовская, — мне сначала придется познакомиться с бухгалтерскими документами, организацией труда, служебной перепиской. Не миновать знакомства и со всеми остальными отделениями «Строителя», а их разбросано по Варшаве пять или шесть. Так что, прежде чем дело непосредственно дойдет до вашего зеосила, понадобится какое-то время: дней пять, а то и целая неделя.

— Хорошо, а мы на этот период так организуем контроль, что даже мышь не проскочит с территории кооператива.

— Ну что же, мне пора возвращаться на работу. До свидания. — Блондинка встала и, опять энергично тряхнув руку Чесельскому, вышла из кафе.

Снова приходилось ждать. Вообще, поручик пришел к выводу, что это треклятое следствие, которое полковник Немирох зашифровал под кодовым названием «это его дело», складывается в основном из ожиданий.

Чесельский завел специальный блокнот и записывал в него все разговоры с Леокадией Агатовской.


Вторник, 12 октября. Ничего нового. Разбираюсь.

Среда, 13 октября. Проверяю балансовые документы и материалы последней проверки. Внешне все в порядке.

Четверг, 14 октября. Была на улице Земовита, убедилась: на складе полный хаос.

Пятница, 15 октября. Получила два письменных заявления от рабочих кооператива о том, что в течение многих месяцев в виксил не закладывалось нужное количество зеосила.

Понедельник, 18 октября. Потребовала произвести переучет.

Вторник, 19 октября. Ничего нового. Переучет продолжается.

Среда, 20 октября. Проверяю поступление и расход зеосила.

Четверг, 21 октября. Необходимо срочно с вами увидеться.

На условленную встречу Агатовская пришла крайне взволнованной.

— Вчера, — начала она рассказывать, — у нас в отделе проходило очередное заседание. Обсуждались результаты работы инспекторов. Почти все совещание оказалось посвященным моей особе. Я-де учинила форменный налет. Какое я имела право по собственной инициативе потребовать переучета?! Более того, мне грозили всяческими карами и далеко идущими выводами, вплоть до увольнения с работы.

— Директор Капалевский?

— Не только он. У председателя кооператива оказалась мощная поддержка. На меня набросилось практически все наше руководство.

— Ну а вы?

— Сказала, что переучета не отменю и всю ответственность за это беру на себя.

— Браво!

— Да, но что будет, — тревожилась Агатовская, — если переучет не даст никаких результатов? Тогда мне действительно несдобровать.

— Думаю, мы сумеем вас защитить. Но я абсолютно убежден, что в этом не возникнет необходимости. Зато у тех, кто вчера на вас набрасывался, будут очень кислые мины. Если вы хотите, мы пригласим их и попросим дать объяснения.

— Упаси боже! — воскликнула пани инспектор. — Мне потом не дадут житья!

Последующие два дня прошли в напряженной неопределенности. Наконец на третий день в трубке раздался голос, полный триумфа:

— Переучет еще не закончен, но уже на сегодня нами выявлена недостача технических масел более чем на двести тысяч злотых, а излишки зеосила на четыреста с лишним тысяч.

— Это мало!

— Что ж вы хотите — переучет только начат. Наверняка будет больше.

— А что теперь говорят те, кто так усиленно на вас нападал?

— Дело ясное: как воды в рот набрали.

Через три дня все остатки сырья были сняты. Выявились огромные излишки зеосила на складах кооператива. Больше чем на два миллиона злотых по государственным ценам. Проверка выявила, что главными «творцами» этих излишков были технолог кооператива, который исключил зеосил из процесса производства смазывающей жидкости для бетона, и завскладом, который в документах указывал использование этого сырья в производстве в соответствия с якобы установленными нормами. Участников этой махинации было, конечно, значительно больше. В число их входили шоферы и вахтеры, а также посредники, сбывавшие товар.

Майор Лискевич счел своевременным начать операцию. Все аресты произвели в один день. Провели обыски в квартирах членов преступной группы. Обнаружили ювелирные изделия, валюту и крупные суммы денег в польских злотых, никак не объяснимые официальной зарплатой этих людей.

Поручик Чесельский искал джинсы и темно-синие пиджаки.

Долгожданный телефонный звонок

Через несколько дней энергично проводившегося следствия весь механизм преступной деятельности группы расхитителей в кооперативе «Строитель» стал полностью ясен. Смазывающая жидкость для опалубки производилась в двух отделениях кооператива. Основным поставщиком было отделение на улице Земовита, вторым, значительно меньшим по объему, — на Жерани. Зеосил складировался только на Земовите, что позволяло преступникам свободно вывозить его за ворота. Отделение на Жерани вообще не было посвящено в махинации, творившиеся на Таргувеке, и производило виксил в соответствии с требованиями стандарта.

Несколько дней допросов, проведенных группой следователей майора Лискевича и прокуратуры, — и, как это обычно бывает, «мелкая рыбешка» преступной шайки стала «пускать пузыри». Из их показаний следовало, что во главе стоял инженер Вацлав Пакош, главный технолог и руководитель работ по производству смазки на Таргувеке. Правой рукой его являлся завскладом Александр Вишневский. Оба они загребали львиную долю наживы. Всем остальным доставались жалкие крохи.

Преступные комбинации осуществлялись настолько ловко, что все документы казались абсолютно достоверными, и не только председатель кооператива, но даже главный его бухгалтер, Станислав Малиновский, не могли и заподозрить, что за их спиной осуществляются хищения на миллионы злотых. Лишь кропотливый анализ огромного количества документов с одновременным переучетом на складе позволили выявить изобретательно создаваемые излишки дефицитного импортного сырья. Излишки, которые преступники не успели сплавить на черном рынке.

Ни на одном из допросов ни разу не называлось имя Зигмунта Стояновского. Майор Лискевич знал, что выявлением убийцы Стояновского займется его младший коллега, поручик Анджей Чесельский.

А поручик тем временем чуть не до белого каления доводил сотрудников отдела криминалистики, таская им целые вороха мужских брюк. И притом не только джинсов: он опасался, не ошиблась ли, часом, работница химчистки, пани Мария Болецкая, и, возможно, не совсем точно определила, на каких брюках она заметила пятно. С темно-синими пиджаками хлопот было еще больше. Здесь не удавалось ограничиться одним лишь исследованием их под инфракрасными лучами, приходилось проводить множество самых разных и сложных лабораторных опытов.

Когда работа эта была наконец успешно завершена, в городское управление милиции пригласили Марию Болецкую. Чесельский разложил перед ней больше десятка фотографий самых разнообразных брюк. Джинсов, брюк из вельвета, из шерсти в клеточку, из лавсана. На всех явственно просматривались разной формы пятна. Работница химчистки не колебалась ни минуты, она сразу указала на джинсы с овальным пятном в форме крупного гусиного яйца на правой штанине, чуть ниже колена.

— Вот эти, — решительно проговорила она. — Я хорошо помню. Бандит был в них, когда убил инженера, вышедшего из автомобиля.

Анджей Чесельский решил, что настало время заключительного акта операции. В кабинет ввели Александра Вишневского. За машинку, как обычно, сел Шиманек. Записав анкетные данные арестованного, поручик спросил:

— Вы меня узнаете?

— Я вас видел у нас в кооперативе, когда лопнул мешок с зеосилом и вас с головы до ног накрыло белым облаком.

— Тогда вы пытались еще утешить меня тем, что сами недавно отнесли в химчистку свои заляпанные виксилом брюки. Но я, к сожалению, не сразу понял, что эти слова имеют прямое отношение к совершенному вами убийству Зигмунта Стояновского. И к тому, что вы так упорно охотились за мной.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Прекрасно понимаете, а у меня, кроме того, есть неопровержимые доказательства. Сейчас я вас с ними познакомлю. Вы проиграли, пан Вишневский, и вам не остается ничего другого, как признаться во всем содеянном. Дело очень серьезное: одно убийство и два неудав-шихся покушения на сотрудника милиции. Вам грозит смертный приговор. Искреннее признание в совершенном преступлении суд принимает во внимание как смягчающее вину обстоятельство. Советую над этим подумать.

— Я никого не убивал, — упрямо твердил Вишневский.

— Вы задумали и совершили исключительно дерзкое убийство. Оно вам удалось. Но, как во время убийства, так и позже, вы допустили множество ошибок. Преступление никогда не удается скрыть. Преступник обязательно оставляет следы.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Ну хорошо, тогда перейдем к фактам. Итак, на двухкилограммовой гире, найденной возле трупа Стояновского, обнаружены микроследы зеосила. Вот заключение отдела криминалистики, можете прочитать. Неопровержимое доказательство того, что инженера убил некто, имеющий дело с зеосилом. Это след, указующий на ваш кооператив как на место работы убийцы.

Вишневский молчал.

— В кооперативе, а точнее говоря, на складе кооператива обнаружено три комплекта гирь. Один из них неполный. В нем недостает одной двухкилограммовой гири. Сравнение найденной гири с остальными показывает, что она взята именно из этого комплекта.

— Ну и что из того? Гирю мог украсть кто-нибудь случайно приходивший в кооператив или убийца, чтобы бросить подозрение на меня.

— Все правильно, — согласился поручик, — но у нас есть свидетель убийства. Он стоял в подворотне, и вы его не заметили. Зато свидетель хорошо вас видел и даже заметил жирное пятно на ваших джинсах. На голове у вас была серая кепка, вы были в светлом плаще. Многие работники кооператива показали, что не раз видели вас в этой кепке и таком плаще. Правда, мы их у вас не нашли — вероятно, вы их уничтожили. Но выбросить новые джинсы пожалели. Вот они. — Поручик достал брюки из шкафа. — Ваши?

— Мои. И что из этого? На них нет никакого пятна.

— Ошибаетесь. Вы, естественно, отдавали брюки в химчистку, и мы даже установили, в какую именно, но пятно все-таки осталось. Простым глазом невидимое, но зато отчетливо заметное в инфракрасных лучах. Вот фотография, полученная с помощью такого аппарата, — поручик протянул Вишневскому фотографию. На правой штанине ясно виднелось пятно овальной формы.

Допрашиваемый впился взглядом в фотокарточку, словно перед ним возник вдруг страшный призрак.

— Свидетель вашего преступления, Мария Болецкая, — продолжал Чесельский, — узнала эти джинсы среди десятка разных других брюк. Она работник химчистки, и у нее профессиональный глаз. Ее показания запротоколированы. Хотите ознакомиться?

— Нет.

— Одно вам удалось почти безошибочно. Это первое покушение на мою особу. Вы снова рискнули пойти на преступление в центре города, неподалеку от милиции. Если бы не молниеносная реакция пани Стояновской, мне бы теперь с вами не разговаривать, хотя от правосудия вам все равно не удалось бы уйти. По этому покушению, признаюсь откровенно, у нас нет никаких улик. Иное дело с бомбой, присланной вами сюда к нам, в управление милиции. Вы работали в резиновых перчатках и не оставили следов ни на книжках, ни на коробке со взрывчатым веществом. Но были одеты в тот день в синий пиджак. Его рукавом вы задели обложку второго тома книги, не поврежденного вами, и в результате на ней остались микроследы — мельчайшие шерстинки. Вот пиджак. — Чесельский снова открыл шкаф. — А вот заключение отдела криминалистики, подтверждающее, что шерстинки эти — с вашего пиджака. Бомба была изготовлена с использованием капсюля и охотничьего пороха. Такие же капсюли и порох найдены в вашем доме. Вы охотник, член охотничьего общества и покупали охотничьи принадлежности совершенно легально. С целью, конечно, охоты, а не для того, чтобы убивать людей. В вашей квартире найдена также пластина, из которой изготовлена пружина взрывного устройства. Вы полагаете, нужны еще доказательства?

Вишневский не отвечал.

— Вы имеете право молчать. Можете даже говорить неправду Это мы, милиция и прокуратура, обязаны доказать вашу вину. Собранные нами улики вполне достаточны для того, чтобы составить обвинительное заключение. Убедительны они будут и для суда, независимо от того, признаете вы свою вину или нет, скажете правду или будете продолжать отпираться. Да, я забыл еще об одном: служащая почтового отделения на улице Сверчевского тоже опознала вас среди показанных ей фотографий: вы тот человек, который отправлял бандероль в адрес городского управления милиции — в ее практике это единственный случай, когда бандероль отправлялась в Варшавское управление милиции, учреждение, находящееся тут же рядом, за углом. Повторяю еще раз — вы проиграли, пан Вишневский.

— Я… я не хотел убивать. Это Пакош меня заставил.

— Расскажите, как все было.

— Я выносил понемногу зеосил. Совсем крохи, по килограмму-два… Однажды меня поймал на этом Пакош. Он посмеялся над моей глупостью и сказал, что такие «несуны» обычно и гниют в каталажках. Надо провернуть операцию, но такую, которая дала бы миллионы. Тогда-то мы и перестали закладывать зеосил при производстве виксила. Быстро образовались огромные излишки. Часть из них мы вывезли под предлогом доставки в отделение на Жерани. Но остального продать не успели: однажды Пакош пришел и сказал о провале — Стояновский обнаружил, что виксил не отвечает требованиям стандартов, позвонил Пакошу и пригрозил, что отдаст пробы на анализ. Чем это могло кончиться — ясно.

— Тогда вы испугались и прекратили вывоз вексила со склада, так?

— Да. Пакош тут же снова распорядился закладывать зеосил в изготавливаемый нами виксил. А мне сказал, если я не хочу лет десять отсидеть в тюрьме, надо убрать Стояновского… При этом объяснил, что если бы Стояновский не знал его лично, то он управился бы с этим сам. Он же, после того как вы к нам приходили, послал меня в то кафе. А по телефону вам звонила и договаривалась о встрече «Под курантами», выдав себя за Стояновскую, его жена. С бомбой — тоже его идея. Он знал, что я занимаюсь охотой и у меня есть порох. Он сделал и передал мне чертеж бомбы. Я полностью был в его руках и боялся ослушаться. — Вишневский в изнеможении умолк.

— Сегодня на этом закончим, — решил поручик. — Завтра допрос продолжим. Вы подробно мне расскажете, как сложилась ваша преступная группа и как вы осуществили убийство Стояновского.

— Это все он, он меня подбил!

— Определить степень вины каждого из вас — дело суда.

Отправив арестованного, Антек Шиманек весело рассмеялся:

— Ну, кажется, все!

— Не спеши радоваться, — остудил его пыл поручик. — Предстоит еще немало повозиться со всеми другими членами шайки. Прокурору надо сдать дело застегнутым на все пуговицы. Признание главного преступника — еще полдела. Важно установить, кто был организатором и зачинщиком преступления, а кто работал «на подхвате».

— Это все понятно. Но главное сделано!

В этот же день, вечером, Анджей Чесельский набрал хорошо знакомый ему номер. Когда на другом конце отозвался низкий мелодичный голос, поручик, волнуясь, сказал:

— Говорит Анджей…

В трубке наступило долгое молчание.

— Алло, ты слышишь меня?

— Я уж думала, ты не позвонишь никогда.

— Сегодня наконец преступление раскрыто. Убийца Стояновского арестован и признал себя виновным.

— Да…

— Скажи, я могу прийти к тебе?

— Приходи скорее! — услышал он в трубке.

О детективных романах Ежи Эдигея

В 1982 году в автомобильной катастрофе погиб Ежи Эдигей, известный польский писатель детективного жанра. Но в Польше до сих пор продолжают выходить его новые книги, уже после его смерти опубликованы романы «Идея в семь миллионов» (1982), «Снимок в профиль» (1984), «Операция „Вольфрам“» (1985), переизданы многие прежние произведения. А всего на счету Ежи Эдигея более пятидесяти книг, главным образом детективов. Эдигею принадлежит и несколько популярных исторических романов с обязательной занимательной интригой — для юных читателей.

Ежи Эдигей — это псевдоним варшавского адвоката и журналиста Ежи Корыцкого. Он родился в 1912 году, учился на юридическом факультете Варшавского университета, после окончания которого был адвокатом, спортивным журналистом. Будущий писатель увлекался спортом: выступал на первенстве Польши по академической гребле, а в 1950 — 1960 годах работал тренером по гребному спорту. Литературной деятельностью Ежи Корыцкий занялся лишь в начале 60-х годов. Свой первый детективный роман «Чек для „белого ганга“» писатель издал в 1963 году.

Тогда-то он и взял себе звучный псевдоним — Эдигей — по имени древнего татарского рода, от которого, по семейному преданию, пошли Корыцкие.

В последние годы Ежи Эдигей регулярно публиковал на страницах журнала «Литература» «детективные этюды», в которых рассматривал социологические проблемы преступности, описывал приемы и методы расследования преступлений, знакомил читателей с достижениями криминалистики.

Книги Эдигея переведены на семнадцать языков, в том числе на японский, венгерский, монгольский, казахский. Они изданы общим тиражом более трех миллионов экземпляров в Польше и более двух миллионов за рубежом.

Большинство романов Эдигея написано по схеме классического детектива: совершено преступление (убийство, ограбление, кража), ведется расследование, анализируются возможные причины преступления, выявляются потенциальные участники, намечаются ложные следы и наконец дается решение загадки. Но одной из важных отличительных черт детективов Эдигея является то, что расследование преступления в них почти всегда ведется в исторически конкретных условиях, в определенной социальной среде. «Действие моих книг, — отмечал писатель, — развертывается по преимуществу в Польше. В двух из них оно происходит в Швеции, в одной — в Венгрии, но тоже в связи с поляками». Хорошо известно, что многие зарубежные детективы, в том числе и польские, имеют чисто развлекательное назначение, их герои действуют в иллюзорном мире миллионеров, фешенебельных вилл, яхт и прочих аксессуаров жизни «высшего света».

Эдигей идет по другому пути. Его книги прочно привязаны к реальным проблемам сегодняшней Польши, они затрагивают злободневные, часто болезненные вопросы, волнующие польское общество, такие, как, например, распространение буржуазно-собственнической психологии, порождающей стремление к быстрому и незаконному обогащению любой ценой, вплоть до самого тяжкого уголовного преступления.

Писателю Эдигею весьма помогли юридическое образование и адвокатская практика. Автор детективных романов, по глубокому убеждению Эдигея, «обязан хорошо знать гражданское и уголовное право, чтобы не попасть впросак, как это случилось с автором одного польского детективного романа, в котором поручик вызывает к себе прокурора, что невозможно, ибо власть принадлежит прокурору». Для произведений Эдигея как раз характерно глубокое знание правовых основ и техники работы следственного аппарата, внимание к типичным для польских условий преступлениям. Мотивы преступлений в его романах берутся из жизни; по словам писателя, это, как правило, «месть, разоблачение позорящей тайны, подделка документов, понемногу уходящее в прошлое сведение счетов еще со времен гитлеровской оккупации».

Установка на типичность мотивов преступления, а также множество подробностей повседневного городского быта в романах Эдигея повышают к ним читательское доверие, придают им характер реалистического бытописания. «Если через тысячу лет кто-нибудь будет писать о нынешней повседневной жизни в Варшаве либо другом польском городе, — говорил писатель в 1982 году, — лучшим источником описания улиц, трамваев, автомобилей, интерьера, одежды, обычаев будут детективные романы, ведь в них нельзя ошибаться в так называемых малых реалиях».

В своих романах Эдигей широко использует «малые реалии» Варшавы, подробно описывая улицы, дома, рестораны, кафе, указывая точные номера автобусных и трамвайных маршрутов.

Вот один из многих возможных примеров: «Улица Ордынацкая в Варшаве — одна из прилегающих к Новому Святу. Она начинается от Нового Свята, пересекает улицу Коперника и заканчивается тупиком у дворца Острогских, в котором помещается Институт Шопена. Лишь небольшой отрезок Ордынацкой открыт для уличного движения, остальная ее часть служит местом встреч окрестных собак, которые на зеленом газоне Высшей музыкальной школы — к великому огорчению ее директора — занимаются своими собачьими делами…

Отрезок между улицами Коперника и Новым Святом очень оживлен. Там находятся стоянка такси, почтовое отделение, небольшой бар, кафе, правление молодежной организации и большой магазин модной женской одежды» («История одного пистолета»).

В романах Эдигея нередко звучит эхо второй мировой войны, многие его герои участвовали в антифашистской борьбе, в героическом Варшавском восстании 1944 года, истоки ряда преступлений — в тех далеких днях, ставших уже историей, но все еще отзывающихся в судьбах людей.

В романе «Внезапная смерть игрока» одна из версий убийства преуспевающего доцента состоит в том, что ему могут мстить оставшиеся в живых члены подпольной организации, которую, возможно, выдал гестапо будущий доцент.

Эдигей тщательно заботится о том, чтобы его детективные романы давали «особый срез реальной жизни» (эти слова принадлежат большому ценителю детективного жанра — Бертольту Брехту). Его произведения насыщены элементами социального анализа, в них много внимания уделяется психологии героев. Описывая непримиримую и последовательную борьбу польской милиции с уголовными преступниками, с расхитителями народного достояния, писатель стремится к воспитательному воздействию на читателя.

Романы Эдигея заканчиваются победой положительных героев, представителей власти и закона, что вполне естественно, ибо конечное торжество добра и правды — неотъемлемое свойство детективного романа вообще (во всяком случае, его классического типа).

У Эдигея добро и правду олицетворяют представители народной милиции.

Это придает его романам особый, не только познавательный и воспитательный, но и моральный, отчасти даже морализаторский пафос. Поэтому писателя обычно считают одним из главных создателей жанровой разновидности детективного романа — «польского милицейского романа».

В милицейских романах Эдигея следствием, как правило, руководит убеленный сединами полковник — воплощение жизненной мудрости и профессионального опыта (иногда, впрочем, как в романе «По ходу пьесы», вместо полковника выступает прокурор, тоже умудренный жизнью). Таков полковник Немирох — персонаж ряда романов Эдигея. Он обладает «шестым чувством», помогающим ему безошибочно ориентироваться в сложных ситуациях, его подчиненные знают, что «полковник Немирох редко ошибается в своих предположениях» («Внезапная смерть игрока»). Полковник наставляет своих расторопных майоров и менее расторопных капитанов или поручиков. «Надо, Ромек, внимательно слушать, что люди говорят, и еще внимательнее читать материалы следствия. В них почти есть ответ на вопрос», — подсказывает он ведущему следствие поручику Межеевскому из романа «Внезапная смерть игрока». «Я вам советую, поручик, полагаться не на свой нюх, а на материалы следствия», — поучает полковник другого поручика, Чесельского, в романе «Это его дело».

Майоры (Качановский в «Идее в семь миллионов», Маковский в «Истории одного пистолета»), капитаны и поручики Эдигея, пожалуй, недостаточно индивидуализированы, но это целеустремленные и обаятельные люди, которые иногда сомневаются в своих силах, ошибаются, но никогда не отчаиваются, решительно и настойчиво добиваются разоблачения преступников.

Дополняют этих главных героев романов добросовестные и честные подпоручики и сержанты, которым часто не хватает образования и знания всех деталей следствия.

Разумеется, постановка социальных и моральных проблем, реалистическое жизнеописание для произведений детективного жанра не главное. Реальные элементы психологии, общественной жизни, экономики важны в них для создания реалистического фона повествования, выяснения причин преступления и методов его раскрытия. В не меньшей степени, чем о создании такого фона, писатель заботится о том, чтобы была удовлетворена тяга читателя к занимательным приключениям, к напряженности интриги, к размышлениям героя, ведущим к изобличению преступника.

Как и положено в хорошем детективном романе, Эдигей заботится о хитроумных и логичных перипетиях сюжета, о том, чтобы читатель имел равные шансы с героем, ведущим расследование, — и тот, и другой располагают равными сведениями для разгадки тайны преступления, — тщательно монтирует ложные следы, следит за тем, чтобы преступник с самого начала находился в поле зрения читателя, за прочими непреложными требованиями детектива.

Поэтому, как отмечал сам Эдигей, «преступник не может быть болен психически или пьян, не может действовать с помощью сложных технических средств. Ему надо появиться уже в первых главах. Читатель должен догадываться, кто убил, прочитав три четверти романа, но окончательно утвердиться в подозрении лишь на последней странице». Произведения Эдигея оправдывают ожидания читателей и по части занимательности. Во многих из них автор весьма изобретателен.

В романе «По ходу пьесы» убийство совершается публично, на сцене театра во время спектакля. Кто-то подменил холостой патрон в пистолете боевым, и актер, в которого стреляли по ходу пьесы, уже никогда не услышит аплодисментов зрителей. В романе «Это его дело» и без того запутанное следствие осложнено двумя покушениями на жизнь ведущего расследование поручика; в «Истории одного пистолета» описан ряд хорошо продуманных, наглых и жестоких нападений бандитской шайки; во «Внезапной смерти игрока» ловко сконструированы ложные следы.

В романе «Идея в семь миллионов» происходит, по сути дела, поединок интеллектов — преступников, придумавших хитроумный план похищения большой суммы денег, и следователей, оказавшихся тонкими психологами и предугадавших действия преступников.

В романах Эдигея представители закона выигрывают соревнование в находчивости и изобретательности. «Преступник должен быть разоблачен и наказан. Обязательное условие — показать, что преступление себя не оправдывает», — отмечал писатель в интервью о своем понимании детективного жанра, соблюдая эти условия и в своих книгах. Произведения Ежи Эдигея — характерный образец современного польского детектива, в котором сочетаются развлекательное, познавательное и воспитательное начала.


В. Хорев

ББК 84. 4П

Э21


Составление В. Киселева

Предисловие В. Хорева

Редакторы М. Конева и К. Старосельская


Э21

Эдигей Е.Внезапная смерть игрока: Пять детективных романов./ Пер. с польск.; Составл. В. Киселева; Предисл. В. Хорева. — М.: Радуга, 1987. — 640 с.


Ежи Эдигей — популярный в Польше и за рубежом автор увлекательных и остросюжетных романов и повестей.

Писатель не ограничивается разработкой занимательного сюжета, его интересуют социальные корни преступления. Тонко и ненавязчиво писатель проводит мысль, что любое преступление будет раскрыто, не может пройти безнаказанно, подчеркивает отвагу и мужество сотрудников народной милиции, самоотверженно защищающих социалистическую законность и саму жизнь людей.

В сборник вошли пять детективных романов: «По ходу пьесы», «История одного пистолета», «Это его дело», «Внезапная смерть игрока», «Идея в семь миллионов».


Э

4703000000 — 089

030(01) — 87

18 — 87


ББК 84. 4П

И(Пол)


© Составление, предисловие и перевод на русский язык, кроме романа, отмеченного в содержании знаком*, издательство «Радуга», 1987



ЕЖИ ЭДИГЕЙ

ВНЕЗАПНАЯ СМЕРТЬ ИГРОКА

Составитель Владимир Иванович Киселев


ИБ № 3071


Редактор М. И. Конева

Художник М. М. Краковский

Художественный редактор Н. Н. Малкина

Технический редактор С. Ф. Сизова

Корректор В. Ф. Пестова


Сдано в набор 1.09.86. Подписано в печать 17.03.87. Формат 84х1081/32. Бумага типографск. № 1-70 гр. Гарнитура таймс. Печать высокая. Условн. печ. л. 33,60. Усл. кр.-отт. 33,60. Уч.-изд. л. 38,36. Тираж 200 000 экз. Заказ № 2983. Цена 4 р. 30 к. Изд. № 2466

Издательство «Радуга» Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, 119859, Зубовский бульвар, 17

Ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового Красного Знамени МПО «Первая Образцовая типография» им. А. А. Жданова Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 113054, Москва, Валовая, 28

Эжи Эдигей Фотография в профиль 1-14

Беспокойный клиент

На висевших в коридоре стенных часах стрелки показывали десять минут шестого. Вдоль коридора стояли стулья, на которых сидели несколько клиентов. Из дверей, ведущих во внутренние помещения юридической консультации № 54, время от времени выходили люди, уже обговорившие с адвокатами свои проблемы. Высокий, слегка лысеющий мужчина, старый курьер консультации, постоянно приглашал сидящих в коридоре в маленькие кабинеты, где возле письменного стола могли поместиться только два человека: сам адвокат и преследуемый различными жизненными невзгодами клиент, надеющийся найти здесь спасительный выход из той или иной тупиковой ситуации.

Только закуток, в котором обычно работал популярный варшавский адвокат Мечислав Рушиньский, был пуст (назвать кабинетом это крошечное помещение, отделённое от двух соседних комнатушек тонкой перегородкой, просто язык не поворачивался). Это не могло не показаться странным, так как адвокаты, как правило, очень пунктуальны и знают, что опоздание на судебный процесс или хотя бы на встречу с клиентом может привести к весьма неприятным и дорогостоящим последствиям.

Наконец дверь на лестничную клетку резко распахнулась, и в коридор вошёл, а вернее влетел, мужчина плотного телосложения, с круглым лицом, живыми серыми глазами и почти белоснежной шевелюрой над высоким, испещрённым морщинами лбом. Он промчался по коридору, едва отвечая на приветствия клиентов, и исчез в отведённом ему помещении. Слегка опаздывая в консультацию и не желая ждать двигающегося с черепашьей скоростью лифта, Рушиньский, как обычно, взбежал по лестнице на шестой этаж, с трудом переводя дыхание и не обращая внимания на свои шестьдесят с лишним лет.

Теперь Мечо — ибо именно так называли его друзья и коллеги по работе — торопливо сбрасывал с себя пальто, выдвигал ящики письменного стола и вынимал из них серые папки с адвокатскими делами, которые, по его расчётам, могли ему сегодня понадобиться.

Много повидавший на своём веку курьер, ни о чём не спросив его, принёс и поставил на стол сифон с содовой водой и два стакана. Адвокат наполнил один из них и залпом опрокинул в рот.

— Вот теперь, — произнёс Рушиньский, — мне лучше. Ни одного такси. От Иерусалимских аллей добирался почти бегом.

— Сегодня пан меценас*["4], как я вижу, оставил свой автомобиль дома?

Мечо многозначительно поднял правую руку:

— Свидание в ресторане «Шанхай».

— С той рыженькой?

Курьер иногда позволял себе обращаться к адвокату в фамильярной манере. Они проработали в консультации бок о бок двадцать пять лет, и старый Франтишек хорошо изучил маленькие секреты знаменитого юриста. Знал, например, что излюбленным местом «деловых» встреч Рушиньского был ресторан китайской кухни «Шанхай». А что касается «рыженьких», то об этой слабости меценаса были прекрасно осведомлены все его друзья. Разве мог об этом не знать старый, умудрённый опытом курьер — стреляный воробей, которого на мякине не проведёшь?

— С другой дамой, — машинально ответил адвокат. — Она не рыжая, а блондинка. Но зато какая! Бомба! — Рушиньский понял, что сказал больше, чем следует, и добавил: — Одна из моих клиенток. У неё очень запутанное дело, и я решил побеседовать с ней в более спокойной обстановке, чем здесь… Меня никто не ждёт?

— Сидит женщина, та самая, из торгового павильона. К вам также хочет попасть врач. Кроме них есть ещё один очень странный тип, — рассказывал Франтишек. — Заявился в консультацию к одиннадцати утра. У меня язык чуть не отсох ему объяснять, что пан меценас принимает клиентов вечером, с пяти до семи, а он всё долдонит в ответ: «Хорошо, подожду». Так и сидит здесь весь день, как на посту:

— Видимо, какой-то приезжий?

— Непохоже. У него нет с собой даже портфеля, кроме того, он без пальто. Сидит сиднем в коридоре и курит как заведённый. Выкурил не меньше двух пачек. Начадил так, что пришлось два раза проветривать коридор, чтобы не задохнуться. Очень странный тип. По-моему, у него не все дома. Может, он удрал из психушки в Прушкове? И всё время не сводит глаз С входных дверей. Шесть часов дожидается вас и даже ни разу не спустился вниз, чтобы перекусить. А когда суёт в рот очередную сигарету, так руки у него выделывают такое, что я каждый раз боюсь, как бы он себе нос не сжёг.

— Ведите его сюда; Посмотрим, с чем пожаловал этот таинственный гость.

— Но будьте с ним, пан меценас, очень осторожны, — предупредил курьер. — Он действительно похож на сумасшедшего. А с такими, известно, как начнётся приступ бешенства, то и вчетвером не сладишь. Вы уж мне по-верьте. У нас на Бжесской улице живёт один такой. Его пять раз забирали в сумасшедший дом. Ну и что? Немного подержат, словно бы Лечат, и снова выпускают — до следующего раза. Я, на всякий случай, буду сидеть возле дверей, у телефона.

Мечислава Рушиньского рассмешило это предостережение бдительного пана Франтишека. Не прошло и минуты, как на пороге «кабинета» появился таинственный клиент. Это был человек приблизительно такого же возраста, как и адвокат, может быть, на несколько лет моложе. Высокий голубоглазый шатен с правильными чертами лица старался сохранять самообладание, но было заметно, что он пребывает в состоянии крайнего нервного возбуждения. У него дрожали не только руки, но даже подбородок.

— Я адвокат Рушиньский. Вы хотели со мной поговорить? Чем могу быть полезен? Присаживайтесь, пожалуйста.

— Меня зовут Станислав Врублевский. — Незнакомец занял указанное ему место напротив адвоката и неожиданно резко повернул голову в сторону двери, за которой послышались чьи-то шаги. Только теперь юрист обратил внимание, как безобразит этого интересного мужчину тёмно-красное пятно на правой щеке, чуть повыше челюсти. Казалось, что по его лицу проползла и оставила неизгладимый след гусеница, окрашенная пурпурной краской.

— Я — Станислав Врублевский! — повторил клиент. — Могу в этом поклясться собственной головой, жизнью моей жены и детей. И я всегда был Станиславом Врублевским, с самого рождения, и останусь им до тех пор, пока жив. Я — Станислав Врублевский, инженер, работаю в проектном бюро в Варшаве на улице Тамка. — Выпалив скороговоркой всё это, незнакомец окончательно потерял контроль над своими нервами.

Рушиньский молча наполнил стакан водой из сифона и подал гостю.

— Пожалуйста, выпейте и Успокойтесь. Прошу вас рассказать всё по порядку.

— Я— Станислав Врублевский…

— Понимаю. Выпейте, пожалуйста.

— Вы думаете, что я сумасшедший?

— Ошибаетесь. Просто я вижу, что вы нервничаете, и будет лучше, если мы побеседуем, когда вы успокоитесь. Поэтому я хочу, чтобы вы взяли себя в руки.

— Если бы я мог! — Врублевский трясущейся рукой приблизил стакан к губам и начал пить, выбивая зубами дрожь по стеклу.

Адвокат молча наблюдал за ним.

— Вам не знакомо это издание? — Врублевский вынул из бокового кармана пиджака книгу и протянул юристу.

— Не читал, — ответил Рушиньский. — По правде говоря, я сам провёл почти четыре года в разных гитлеровских концентрационных лагерях, но не в Освенциме. Поэтому воспоминания Юзефа Бараньского «Я пережил ад и Освенцим» интересовали меня в меньшей степени, чем, скажем, мемуары людей, сидевших в других лагерях. Я приобрёл эту книгу, но пока ещё не удосужился прочитать.

— Если вас не затруднит, откройте её, пожалуйста, на восемьдесят шестой странице.

Рушиньский нашёл указанную страницу и увидел на ней фотографию, увековечившую какого-то гестаповца — судя по знакам отличия, это был гауптштурмфюрер СС. Он сидел в профиль за большим письменным столом, на котором лежала увесистая плётка. На фуражке гитлеровца виднелась кокарда со зловещей эмблемой: череп и скрещённые кости. Перед столом стоял в понурой позе заключённый, а за его Спиной возвышались два гестаповца с такими же плётками в руках. На эту жуткую сцену одобрительно взирал с висевшего на стене портрета господин с известными всему миру усиками и чёлкой. Короткая надпись под фотографией гласила: «Рихард Баумфогель, палач Брадомска».

На правой щеке сидящего гестаповца отчётливо выделялось родимое пятно, похожее на гусеницу. Как это ни удивительно, но даже спустя тридцать с лишним лет в этом гестаповце можно было безошибочно узнать человека, сидящего теперь напротив адвоката Рушиньского. Сходство было просто поразительное!

— Так это вы!?

— Клянусь вам, что нет! Могу поклясться всем самым святым и дорогим в жизни! Однажды утром я пришёл в своё бюро и сразу заметил, что всегда внимательные ко мне коллеги явно сторонятся меня и даже не здороваются. У себя на рабочем столе я неожиданно обнаружил эту книгу, раскрытую на странице с фотографией, которую вы видите.

Рушиньский вновь внимательно посмотрел на снимок и, не говоря ни слова, возвратил книгу Станиславу Врублевскому. Адвокат больше не сомневался, с кем имеет дело.

— И вы решили сразу направиться ко мне?

— Нет, не сразу. Когда я взял в руки книгу, раскрытую на странице с фотографией гестаповца, то, естественно, тут же увидел большое сходство между ним и мною, но расценил это как глупую шутку со стороны кого-то из моих молодых коллег по работе. А поскольку все из отдела, которым я руковожу, бессовестно, таращили на меня глаза, то мне ничего не оставалось, как громко и по возможности самым спокойным тоном произнести: «Действительно, до чего же этот тип похож на меня». После этого я закрыл книгу, положил её на край стола и как ни в чём не бывало принялся рассматривать чертежи. Мои сослуживцы хочешь не хочешь были вынуждены последовать моему примеру.

— Ваши коллеги и вышестоящее начальство раньше относились к вам с симпатией?

— Откровенно говоря, это можно сказать только о моих руководителях. Проектное бюро довольно специфическая организация. В нём можно лодырничать и одновременно прекрасно зарабатывать, выполняя различные левые заказы. Разумеется, в ущерб основной работе. Я эту практику решительно поломал, что, конечно, не всем понравилось. Когда затем я потребовал дисциплины и более высокой производительности труда, то это снова вызвало кое у кого возражения. В моём коллективе есть бесспорно замечательные работники, которые одобряют мои методы. Дирекция знала, что на меня всегда можно положиться, и потому моему, отделу поручались, как правило, самые трудные задания.

— И как же дальше развивались события? — спросил адвокат, полагая, что клиенту необходимо дать выговориться до конца.

— В то утро мне стало очевидно, что весь коллектив избрал в отношении меня тактику бойкота. Сотрудники старались не обращаться ко мне ни по каким вопросам. На следующее утро эта книга вновь лежала на моём столе, открытая на той же странице, Некоторые из моих подчинённых начали вводить в свою речь немецкие слова. Говорю, разумеется, только о тех, кто хоть немного знаком с этим языком.

— Эти слова предназначались для ваших ушей?

— Они говорили вроде бы между собой, но так громко, чтобы и я мог услышать. Вскоре я убедился, что это лишь прелюдия. На третий день меня вызвали к директору. На его письменном столе также красовалось произведение Юзефа Бараньского «Я пережил ад и Освенцим». Должен признаться, что директор, разговаривая со мной, чувствовал себя не в своей тарелке. Он поставил меня в известность о том, что к нему обратились мои сотрудники, которые заявили, что «не хотят работать вместе с гестаповцем». Я, естественно, пытался объяснить своему начальнику, что в данном случае можно говорить только о каком-то нелепом совпадении, об удивительном сходстве двух совершенно разных людей. Директор не стал возражать, но настойчиво попросил не осложнить ему жизнь и побыстрее разобраться в этом вопросе таким образом, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений относительно моей личности.

— И тогда вы надумали пойти ко мне? — Рушиньский почувствовал лёгкое утомление от рассказа собеседника.

— Нет, это было чуть позже. В издательстве, выпустившем книгу, я получил адрес авторе, Юзефа Бараньского, и решил нанести ему визит, чтобы выяснить недоразумение. К сожалению, ни дозвониться, ни достучаться к нему в квартиру не удалось. Какая-то соседка сказала мне, что он с женой уехал в отпуск и неизвестно, когда вернётся. Тем временем атмосфера в проектном бюро всё более накалялась. Уже не только в моём отделе, но и в других сотрудники вели себя со мной так, будто я не существую. Это было заметно даже в столовой, хотя там всегда такая толпа, что не протолкнёшься. Стоило мне только занять место за каким-нибудь столиком, как сидящие рядом моментально вставали и пересаживались к соседям, оставляя меня в одиночестве. А официантка, подавая мне тарелку с супом, не забывала добавлять: «Битте шён»*["5]. Самой ей это никогда бы и в голову не пришло. Ясно, что кто-то постарался её этому научить, И наконец, сегодня утром, когда я сидел за своим рабочим столом, в комнату вошёл один из моих подчинённых, подошёл ко мне, встал по стойке смирно и, выбросив руку вперёд, прокричал: «Хайль Гитлер!» Этого я уже не мог стерпеть и выбежал из здания бюро на улицу. Бежал так долго, пока не сбил дыхание. Постепенно пришёл в себя и вспомнил, что кто-то мне рассказывал о вас как о замечательном адвокате. Разыскал вашу консультацию, и вот сижу здесь уже шесть часов, жду вас. Скажите мне, пожалуйста, что я должен делать в создавшейся ситуации?

— Мне думается, человек, положивший на ваш стол книгу с этим снимком, непременно должен был сообщить о нём и в соответствующие органы. В данном случае или в милицию, или в прокуратуру, — ответил адвокат.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Поэтому полагаю, что у вас нет другого выхода, как только самому обратиться в столичную комендатуру гражданской милиции в Варшаве. Если сходство случайное, вы легко докажете свою невиновность. Всегда найдутся, родственники, друзья, — произнёс Рушиньский не слишком уверенно, — которые удостоверят вашу личность.

— Меня арестуют?

— Добровольное обращение в милицию будет безусловно зачтено в вашу пользу. Не хотел бы, однако, вводить вас в заблуждение. До выяснения обстоятельств дела вам придётся, скорее всего, побыть под стражей.

— Вот это-то меня и останавливает.

Адвокат улыбнулся:

— Есть выражение: тюрьмы строятся для людей. Впрочем, не обращайте внимания на мои слова. Если вы действительно не имеете ничего общего с этим Рихардом Баумфогелем, недоразумение быстро выяснится и вам нечего бояться.

— И вы мне не верите?

— Я — адвокат, а вы — мой клиент, и моё субъективное мнение во внимание не принимается. Профессия обязывает меня хранить профессиональную тайну, и вам незачем играть со мной в жмурки. Вы вправе требовать от юриста квалифицированной консультации, и я её даю: советую как можно быстрее добровольно обратиться в милицию, пока она не предприняла какие-то встречные шаги. Отправляйтесь туда немедленно в сопровождении своих родственников, друзей или тех людей» которые вас* знают со времён оккупации. Этот шаг избавит вас от возможных неприятностей, связанных с временным задержанием.

— Да в том-то и загвоздка, пан меценас, что я не могу этого сделать!

— Не можете обратиться в милицию? Если вы сами туда не пойдёте, то вас туда поведут.

— Нет, я вовсе не боюсь отдаться в руки правосудия. Всё дело в том, что у меня не осталось никаких родственников или знакомых со времён оккупации. Не считая, конечно, того периода, когда я служил в Первой армии Войска Польского, в составе которой прошёл боевой путь от Люблина до Камня Поморского, где, тяжело раненный, закончил свою военную карьеру в полевом госпитале. В ходе боёв был дважды награждён медалью «Крест Храбрых». Сначала получил эту медаль за участие в освобождении Варшавы и операцию на Черняковском плацдарме, а во второй раз меня наградили, когда мы преодолевали укрепления Поморского вала*["6]. Орден «Виртури Милитари» получил в самом Камне Поморском. У меня есть соответствующие наградные документы, кроме того, все эти факты могут подтвердить мои тогдашние командиры и однополчане.

Во взгляде адвоката, который он бросил на клиента, появился сочувственный интерес.

— А куда подевались свидетели тех лет, которые предшествовали вашему вступлению в Первую армию?

Станислав Врублевский беспомощно развёл руками.

— Я родился в маленькой деревушке Бжезница под городом Несвижем, в бывшем Новогрудском воеводстве. Как и везде в тех краях, в деревне жили не только поляки, но и белорусы. В этом регионе, в лесах, раскинувшихся до самого Полесья, действовали различные советские и польские партизанские группы. Мы их прятали и помогали им. В 1942 году — это произошло семнадцатого мая крупные подразделения гитлеровской жандармерии окружили нашу деревушку. Немцы поджигали дом за домом и убивали каждого, кто попадался им на глаза. Мне было тогда восемнадцать лет, и я чудом уцелел, потому что в тот день, в четыре часа утра, родители отправили меня в лес за хворостом. Издали я видел горящую деревню, слышал автоматные очереди и душераздирающие крики расстреливаемых людей. В деревне после гитлеровцев остались лишь пепелища и трупы.

— Куда же потом забросила вас судьба?

— Меня приютили на время какие-то незнакомые люди из соседней деревни. Немного оправившись от страшного потрясения, я вспомнил, что в Люблине живёт родственник моего отца — его двоюродный брат и тёзка, Зигмунд. Решил во что бы то ни стало его разыскать и в результате обрёк себя на многомесячные скитания. Передвигался в основном пешком и только окольными путями, часто по бездорожью. С собой не было ни денег, ни документов. Кормился, подрабатывая у крестьян в деревнях, которые попадались на моём пути. Такая жизнь продолжалась около года. Зиму переждал в Доме какого-то зажиточного крестьянина, к которому нанялся батраком. В тот день, когда я ушёл в лес собирать хворост, в родном доме остались не только все мои документы, но и вся верхняя одежда. На мне были лишь брюки, рубашка и свитер, а на ногах башмаки на деревянной подошве. Пробираясь к дяде без документов, я больше всего боялся попасть в руки гитлеровцев. В дороге приходилось зарабатывать не только на хлеб, но и на кое-какую одежонку.

— Понимаю, — поддакнул адвокат.

— Перед самым Люблином, в парчевских лесах, я наткнулся на партизанский отряд. Это была небольшая группа Армии Крайовой*["7] (АК), в которой насчитывалось около тридцати человек, причём только половина из них были более или менее вооружены. Командовал отрядом поручик Рысь. Настоящей его фамилии я до сих пор не знаю и, честно говоря, никогда не старался узнать.

— Её можно сейчас выяснить в архиве истории Войска Польского, а затем разыскать и самого офицера.

— Он погиб, — коротко ответил Врублевский.

— В таком случае, может быть, удастся найти других? Вы помните какие-нибудь фамилии?

— Нет, я знал только клички. Да и их, впрочем, почти забыл. Возвращаясь к рассказу о злоключениях, выпавших на мою долю, должен заметить, что поручик Рысь отнёсся ко мне очень сердечно. Он отсоветовал пробираться в Люблин без документов, считая, что там гитлеровцы сразу обратят на меня внимание из-за моего внешнего вида. Моя одежда превратилась в лохмотья, а что касается личной гигиены, то я почти забыл, как пахнет мыло. Командир пообещал, что через своих связных уточнит у моих родственников, смогут ли они мне помочь, а пока распорядился зачислить меня в свой отряд. И действительно, вскоре пришёл ответ из Люблина, в котором сообщалось, что такие-то Врублевские в городе проживали, но накануне войны выехали в неизвестном направлении. Никто из соседей не знал их нового адреса. Между прочим, добавлю, что и после войны мне так и не удалось найти кого-нибудь из своей родни.

— А товарищей по партизанскому отряду вы искали?

— Поручик Рысь погиб два месяца спустя после моего прихода в отряд во время операции по минированию железнодорожных путей. Наш отряд был реорганизован, появился новый командир. Обеспеченность оружием заметно улучшилась, и мы стали участвовать в различных боевых действиях. Неоднократно выходили С боями из окружения. Знаете, как бывает в партизанском отряде: кто-то гибнет, его место занимает другой — и всё начинается сначала. Мне, признаться, всегда везло, из всех стычек я выходил целым и невредимым. Затем мы передислоцировались в яновские леса. Там действовали крупные партизанские силы: советские отряды, формирования Армии Людовой*["8] и Армии Крайовой. Гитлеровское командование задумало ликвидировать эти очаги сопротивления. Против них были брошены крупные подразделения СС, жандармерий и вермахта, которые окружили всю их территорию. Аковцам и русским после двухдневных боёв удалось пробиться с тяжёлыми потерями сквозь опоясавшее нас кольцо вражеских войск. Но затем руководство АК отказалось сотрудничать с другими партизанскими группами, и мы оказались предоставлены самим себе. Этим не преминули воспользоваться гитлеровцы, и вскоре нам пришлось испить горькую чашу страшного поражения. Разрозненные партизанские группы безуспешно пытались пробиться сквозь болота, и там, в топях, их добивали озверевшие эсэсовцы.

— Это известный военный эпизод. Бои в яновских лесах и на Порыто-вой возвышенности хорошо описаны в литературе.

— Вы правы. Я тоже читал подробнейшие описания тех боёв. После разгрома нашего отряда мне с двумя боевыми товарищами просто по счастливой случайности удалось отыскать среди болот небольшой кусок суши, на котором мы просидели в кустарнике целую неделю, страдая от голода и холода. Облава, к счастью, обошла нас стороной, хотя гитлеровцы завезли даже собак, специально натренированных для вылавливания беглецов. Один из моих друзей не выдержал испытаний и тяжело заболел. Мы не смогли спасти его от смерти.

— А какова судьба второго?

— С ним вместе мы дождались момента, когда нас вызволили из беды. И опять же вместе в Люблине сразу вступили в Войско Польское.

— Вы, конечно, не забыли фамилию своего товарища?

— Да, я её помню, но он погиб при высадке десанта на Черняковском плацдарме. Понтон, на котором он плыл, накрыло шрапнелью. Лишь единицы, доплыли тогда до берега. Теперь-то вы видите; пан меценас, в каком по-истине безнадёжном положении я нахожусь.

— В самом деле, удивительное стечение Обстоятельств.

— Вы продолжаете мне не верить. Вы как-то забываете, что за годы войны погибло несколько миллионов поляков и в подобной ситуации мог оказаться не один я, а многие мои сограждане, причём не обязательно где-то у чёрта на куличках, но и в самой Варшаве.

— Но не у каждого из них есть такое родимое пятно на щеке.

— Оно у меня с самого рождения. В нашей деревне шутили, что мать, должно быть, «положила глаз» на хорошенькую гусеницу, которая путешествовала по капустному листу.

Мечислав Рушиньский вновь протянул руку к лежащей на столе книге и раскрыл её на странице со злополучной фотографией.

— У гестаповца на снимке родимое пятно абсолютно такое же, как у вас. Я уж не говорю о том, что бросается в глаза невероятное сходство.

— Вот это-то больше всего и, ужасает меня!

— В данной ситуации, — сказал адвокат, разводя руками, — могу лишь повторить то, что уже сказал: необходимо обратиться в милицию. Ничем больше помочь вам не могу.

— Мне нелегко принять такое решение.

— Думаю, что вы и так немногим рискуете. Если о вашей истории ещё не уведомили прокурора или варшавскую комендатуру милиции, то можете не сомневаться, что это будет сделано в самые ближайшие дни. Тот, кто вас разоблачил и оставил на вашем письменном столе эту книгу, обязательно выполнит и свой гражданский долг, сообщив властям о скрывающемся в столице военном преступнике

— Я не преступник!

— Следствие во всём разберётся, В соответствии с принятыми в Польше законами у нас действует принцип презумпции невиновности подозреваемого. Другими словами, именно прокуратура и милиция обязаны представить предполагаемому преступнику доказательства совершённого им преступления. Задача прокурора не в том, чтобы засадить человека в тюрьму, а в том, чтобы доказать его виновность. Обвинитель лишь констатирует фактическое нарушение законодательных норм и выдвигает обвинительное заключение, а судьи объективно рассматривают дело и выносят приговор на основании соответствующих статей уголовного кодекса и своего внутреннего убеждения. Поэтому вам гарантируется абсолютная объективность судопроизводства. Все ваши показания будут тщательно проверены. Вы мне рассказывали о пребывании в аковском партизанском отряде, руководимом поручиком Рысь. Властям значительно легче, чем вам, разыскать кого-нибудь из те, кто сражался бок о бок с вами в то нелёгкое время. Тем более что при такой характерной «гусенице» на щеке даже люди, знавшие вас только в лицо, подтвердят факт вашего пребывания в яновских лесах.

— Но милиция ждать не будет, а начнёт с моего ареста.

— Разве не логично, что выдвинутые в ваш адрес обвинения вынуждают задержать вас до выяснения всех обстоятельств дела?

— Но ведь я ни в чём не виновен!

— Возможно, Но с того момента, как нам стало известно, в чём вас подозревают, и до тёк пор, пока вас не арестует милиция, — объяснял адвокат, — вы будете считаться человеком, скрывающимся от правосудия. Это автоматически ухудшает ваше положение. Неужели непонятна разница? Одно отношение к человеку, который сам обращается в милицию со своими неприятностями, и совершенно другое — к тому, кого приходится разыскивать.

— Ничего не поделаешь, видно, мне не избежать хождения по мукам.

— Вы несколько сгущаете краски.

— К кому мне следует там обратиться?

— В варшавской комендатуре гражданской милиции работает мой старый знакомый. Это подполковник Янущ Качановский. Очень способный и энергичный офицер и, что немаловажно, весьма порядочный человек. Не думаю, что он сам займётся вашим делом, но обязательно, сделает всё от него зависящее, чтобы оно попало к знающему специалисту.

— А вы не согласились бы, пан меценас, защищать мои интересы?

— Милиция и прокуратура должны прежде всего выяснить, кто вы. Сами понимаете, то, о чём вы здесь мне рассказали, может оказаться как чистейшей правдой, так и искусно придуманной сказочкой. Пожалуйста, не возражайте! Мы говорим сейчас, с глазу на глаз, и я как адвокат должен учитывать обе версии. Или вы — Станислав Врублевский, бывший партизан из яновских лесов, или же — бывший шеф гестапо в Брадомске. В случае, если ваша версия окажется достоверной, юрист вам не понадобится. Дело прояснится, и у вас ещё попросят извинения за неприятности, которые вам причинили. Вам даже будет предоставлено право потребовать возмещения морального и материального ущерба. Но если вдруг выяснится, что вы не тот, за кого себя выдаёте, — вы предстанете перед судом за преступления, совершённые в период оккупации, и тогда вам будет назначен защитник. Польские адвокаты не могут сами, по своему желанию защищать военных преступников.

— Понимаю и догадываюсь также, что вы не поверили ни одному моему слову.

— Я уже один раз объяснил, что моё личное мнение не имеет в данном случае никакого значения.

— Сколько я должен за юридическую консультацию?

— Никакой консультации я не давал. Мы просто побеседовали на интересующую вас тему. Нельзя рассматривать в качестве консультации мой совет обратиться в милицию.

Станислав Врублевский поднялся со стула.

— Завтра поеду к подполковнику Качановскому. Благодарю вас за всё, пан меценас.

«Посетитель был настолько тактичен, — подумал Рушиньский, оставшись один, — что даже не пытался всучить мне деньги».

В «кабинет» просунулась седая голова пана Франтишека.

— Ну что? — спросил курьер. — Разве я не говорил, что он законченный псих?

— Намного хуже, — ответил адвокат.

— Как это?

— Оказалось, что он был во время оккупации шефом гестапо в Брадомске. Это человек, на совести которого смерть сотен, а может быть, и тысяч людей.

— И вы спокойно выпустили его отсюда? Надо было как-нибудь дать мне знать. Я бы мигом домчался до милиции. От нас бы эта пташка не улетела.

— О чём ты, Франтишек, разглагольствуешь? Ты считаешь, что адвокат обязан доносить на своего клиента, доверившего ему самое сокровенное?

— Но ведь он гестаповец!

— Он пришёл сюда не как гестаповец, а как клиент.

— Уж я бы показал ему, где раки зимуют!

— Я бы тоже. Не раздумывая, первый задержал бы его, например, на улице, знай я наверняка, что вижу перед собой шефа гестапо в Брадомске. Но не в юридической консультации, куда человек, кем бы он ни был, приходит в надежде получить помощь.

— А теперь он исчез, ищи ветра в поле.

— Он не убежит, пан Франтишек, можете не беспокоиться. Я предвижу, что он сам обратится в милицию, поскольку у него уже земля горит под ногами. Ну, а если не обратится, то рано или поздно они его всё равно найдут.

— Такой, как он, изменит внешность, перекрасится. Я где-то читал, что изменяют даже форму носа.

— Форму носа, допустим, можно изменить. Но ты же видел на, его лице родимое пятно, похожее на гусеницу? Тёмно-красную метку, на правой щеке? Её невозможно устранить.

— Хороший врач сделает ему щёчку как конфетку. Денег у таких гестаповцев, наверно, куры не клюют. Подыщет хирурга, не задающего лишних вопросов, и за золотишко или доллары тот сделает такую операцию, что пальчики оближешь.

— И тем не менее от этого было бы мало проку. Вместо удалённого родимого пятна на том же самом месте обязательно должен, остаться шрам точно такой же формы и цвета. Разве что чуть-чуть посветлее.

— Что ему было от вас нужно?

— Он пришёл, чтобы рассказать довольно наивную сказочку о себе — якобы крестьянском сыне родом из Белоруссии и попросить меня стать его защитником.

— А вы?

— Ты что, Франтишек, первый день меня знаешь? — возмутился Рушиньский.

— Не принести ли вам ещё воды?

— Спасибо, не надо, Приглашай следующих клиентов, иначе я опоздаю на конференцию…

— На конференцию с рыженькой знакомой в ресторане «Шанхай», — бесцеремонно прервал его старый курьер.

— Она не рыжая, а блондинка. И ждать не привыкла.

— Длинноволосого юнца с пустыми карманами она, конечно, ждать не будет, — продолжал философствовать Франтишек, — но вас, пан меценас, очень даже подождёт. Куда ж она денется? Приглашаю даму из торгового павильона.

Фотография — это веская улика

На письменном столе приглушённо зазвонил телефон. Подполковник Януш Качановский поднял трубку. Послышался голос дежурного офицера:

— Гражданин Врублевский просит, чтобы вы его приняли.

— Врублевский? — удивился подполковник. — Впервые слышу эту фамилию. По какому вопросу?

— Говорит, что по личному.

— Ну что ж, — вздохнул Качановский. — Честно говоря, у меня много дел, но пусть пройдёт.

Через несколько минут раздался робкий стук в дверь, и в кабинет вошёл Врублевский. В руке он держал небольшой саквояж. Оглядевшись по сторонам, посетитель нерешительно сел на предложенный ему стул.

— Вы, наверно, из-под Варшавы?

— Не угадали. Я живу в самой Варшаве, улица Топель, дом пятьдесят семь. Меня зовут Станислав Врублевский. По профессии инженер. Окончил политехнический институт в Гданьске. В настоящее время работаю в проектном бюро на улице Тамка.

— Что вы принесли в саквояже?

— Немного еды, смену белья, полотенце и бритвенный прибор.

Качановский не смог сдержать улыбки.

«Предусмотрительный гость, — подумал он. — Знает, что будет задержан, и основательно подготовился. Наверно, какая-нибудь хозяйственная афёра. Но почему он пожаловал именно ко мне, вместо того чтобы обратиться в соответствующий отдел милиции или прямо к прокурору?»

— Вы пришли по моему вызову? — спросил подполковник.

— Нет, — ответил Станислав Врублевский. — Мне порекомендовал обратиться именно к вам адвокат Рушиньский. Разве он вас не предупредил?

Едва подполковник услышал фамилию адвоката, как посетитель потерял для него всякий интерес.

«Опять этот седовласый плейбой хочет втянуть меня в какое-то каверзное дело. До сих пор не может мне простить, что я увёл у него из-под носа рыжеволосую Ковальскую, которой он распевал серенады».

Удивительными были отношения этих двух холостяков — старшего офицера милиции и знаменитого варшавского адвоката. Они испытывали друг к другу симпатию и уважение, и в то же время каждый видел в другом нежелательного соперника. У обоих были одни и те же маленькие, слабости: оба любили хорошую кухню, воздавали должное представительницам прекрасного пола, ценили музыку. При этом последнее увлечение играло по сравнению с двумя первыми вспомогательную роль. Они были почти ровесники — хотя не исключено, что подполковник был моложе адвоката лет на пять. Не раз и не два оживлённые беседы друзей протекали в каком-нибудь уютном гастрономическом заведении, чаще всего в ресторане «Шанхай», которому Рушиньский неизменно отдавал предпочтение. Случалось, что оба волочились за одними и теми же дамами, чаще всего почему-то рыжеволосыми, причём подполковник неизменно «обходил в вираже» известного юриста за счёт своей подчёркнутой мужской красоты. Высокий, со смуглым оттенком кожи и правильными чертами чуть продолговатого лица, Качановский взглядом своих голубых глаз мог не только обворожить понравившуюся ему женщину, но и наносить разящие кинжальные удары при допросе преступника. Зато Рушиньский принадлежал к той категории преуспевающих польских адвокатов, которые не жалуются на заработки, периодически меняют свои автомобили на машины ещё более шикарных заграничных марок и могут при случае продемонстрировать перед слабым полом свою широкую натуру. Его соперник не мог позволить себе этого, хотя и занимал в органах милиции не последнюю должность.

Судьба очень часть сводила Рушиньского и Качановского вместе в силу их профессий. И в этом не было бы ничего плохого, если бы адвокат не начинал иногда вести параллельно своё частное расследование, причём временами довольно результативно. Тогда профессиональное соперничество мгновенно перерастало во взаимную неприязнь, которая, по правде говоря, не менее быстро улетучивалась, как только дело завершалось справедливым приговором суда.

Поэтому сейчас подполковник Качановский поглядывал на сидящего перед ним человека с внутренней предубеждённостью, ожидая от этого «подарочка» Рушиньского всего самого худшего. Он чувствовал, что и на этот раз без горячего «обмена любезностями» с задиристым и темпераментным адвокатом, по-видимому, не обойтись.

— Я не встречался и не разговаривал с меценасом Рушиньским около месяца, — сказал он. — Чем вы нас обрадуете и почему запаслись едой и сменой белья? Вы совершили какое-нибудь преступление?

— Нет. Я не преступник, хотя многие считают иначе. Самое страшное, когда ты не в состоянии доказать свою невиновность. Я консультировался с адвокатом Рушиньским. По его словам, только милиция может разгадать эту загадку. Он также предупредил, что мне придётся, вероятно, у вас задержаться. Поэтому я и захватил с собой кое-какое «снаряжение».

— О чём, в конце концов, идёт речь? — с раздражением спросил подполковник.

Врублевский вынул из кармана пиджака книгу, раскрыл её на восемьдесят шестой странице и протянул Качановскому. Тот бросил взгляд на текст под фотографией и начал внимательно разглядывать снимок.

— В самом деле, — произнёс он. — Один к одному. В особенности родимое пятно на правой щеке…

— Сам вижу, что сходство поразительное. Но это не что иное, как кошмарное совпадение. Я не скрывающийся военный преступник и даже вообще не знаю немецкого языка. Вся беда в том, что у меня не сохранилось никаких документов или хотя бы свидетелей, могущих подтвердить мою невиновность.

— Познакомьте меня со своей биографией, — предложил Качановский, — а магнитофонная запись вашего рассказа облегчит нам дальнейшую работу.

Дав Врублевскому выговориться, подполковник назидательно заметил:

— Меценас Рушиньский известен как превосходный адвокат. — Даже сейчас Качановский не мог отказать себе в удовольствии бросить камешек в огород своего постоянного соперника. — Но он, к сожалению, не разбирается, да, пожалуй, и не обязан разбираться в современных методах, применяемых следствием. В Частности, совершенно напрасно запугал вас трудностями с идентификацией вашей личности. Для нас здесь нет никаких проблем. Кстати, совсем не обязательно разыскивать бывших партизан из отряда поручика Рысь или тех, кто уцелел после трагедии в яновских лесах, чтобы допытываться у них, не помнят ли они Дикаря. Кажется, под этим псевдонимом вас знали в отряде? Нам незачем также уточнять адреса коренных жителей деревни Бжезница под городом Несвиж. Между прочим, я сомневаюсь, что там все до одного погибли.

— Что в таком случае я должен делать?

— Ничего. Делать будем мы. Нам для этого нужны вы и этот снимок. Придётся также сделать несколько ваших фотографий в профиль. Потребуются, по-видимому, рентгеновский снимок и точные размеры вашего черепа. Располагая такими сравнительными данными, лаборатория криминалистики без особого труда даст заключение, кто запечатлён на снимке в книге — вы или другой человек, удивительно на вас похожий. Внешнее сходство может быть почти абсолютным, и всё же на свете не найти двух людей с одинаковым строением черепа, так же как и с одинаковыми отпечатками пальцев. Для современной криминалистики здесь нет никаких загадок.

— Останусь ли я на свободе, пока вы будете составлять это заключение?

— Вполне возможно, что к вам будет применена такая мера, как временное задержание, но не более чем на сорок восемь часов. Что касается срока, необходимого на проведение исследований, а также вопроса о вашем пребывании у нас, то решающее слово в данном случае принадлежит не мне. Я обо всём доложу моему начальству и заодно выясню, можно ли прямо сейчас воспользоваться услугами необходимых специалистов. Пожалуйста, посидите в коридоре, пока я не вернусь Постараюсь сделать так, чтобы размеры черепа вам определили без задержки. Попробую также договориться об экспертизе с лабораторией криминалистики.

Когда Врублевский вышел из кабинета, подполковник извлёк из магнитофона ленту с только что сделанной записью, и направился к «старику». Так уважительно называли своего начальника в неофициальных разговорах все сотрудники милиции, включая Януща Качановского, которого связывала с полковником Адамом Немирохом давняя, многолетняя дружба.

Полковник был в прекрасном настроении. Руководимый им отдел справился с исключительно трудным заданием, и теперь «старик» ходил в ореоле славы и принимал поздравления. Увидев друга, он расплылся в улыбке.

— Янушек, почему у тебя такое лицо, словно ты съел два лимона, запив их коктейлем из касторового масла и нефти?

— Этот стервец действительно решил свести меня в могилу.

— Кого ты так нежно вспоминаешь? — спросил Немирох скорее для проформы, так как отлично знал, каким будем ответ.

— Как это кого? И вы ещё спрашиваете? Разумеется, Рушиньского.

— Он опять суёт нос в одно из твоих дел?

— Нет, он совершенствует свои методы. Теперь, например, додумался до того, что начал подбрасывать мне клиентов.

И Качановский ввёл начальника в курс-дела. Однако его рассказ не повлиял на отличное настроение полковника. Оно не только не ухудшилось, а даже наоборот — Немирох ещё больше стал похож на именинника, к тому же вытянувшего счастливый лотерейный билет.

— Я должен обязательно позвонить Рушиньскому, — сказал. он, — и сердечно его поблагодарить за то, что он так заботится о тебе. Сообразительный адвокат, по-видимому, прекрасно знает, что некоторые мои офицеры слоняются по комендатуре, мучаясь от безделья, поскольку не знают, на что употребить свою кипучую энергию. А сейчас, после твоего рассказа, я просто счастлив тем, что хотя бы один из них не будет сидеть сложа руки.

— Адам, я могу тебя прикончить, и имей в виду, что любой суд меня оправдает! — Качановский перешёл на «ты». — Кстати, не только тебя, но и твоего меценаса, чтоб его волки съели. Ты действительно собираешься повесить мне на шею и это дело? Ведь у меня сейчас в портфеле восемь крайне срочных расследований!

— Что значат для такого аса, как ты, какие-то восемь дел! Впрочем, не ты ли сам минуту назад рассуждал о том, что с выяснением личности подозреваемого не будет никаких сложностей. Немедленно прикажи его обмерить, сфотографировать и все эти данные отправь в лабораторию криминалистики. Пусть они там поломают голову.

А вдруг окажется, что этот Врублевский действительно является скрывающимся гауптштурмфюрером СС Рихардом Баумфогелем? Ты только вообрази, какое гигантское расследование необходимо будет провести!

— Допустим, — согласился полковник Немирох. — Работы, конечно, прибавится. Но разве наш знаменитый «гроза преступников», как тебя недавно назвала… в общем, неважно кто, не справится с этой проблемой по ходу расследования остальных восьми дел?

— Боже праведный, ты слышишь эти речи и не покараешь его! — Качановский возвёл глаза к потолку, словно ожидая помощи свыше.

— Как ты полагаешь? — уже серьёзно спросил полковник. — Этот тип на самом деле не имеет ничего общего с гестапо?

— Спроси что-нибудь полегче, — ответил Качановский. — Он производит впечатление очень перепуганного и одновременно разгневанного человека. В его рассказе концы с концами сходятся. К тому же два «Креста Храбрых» и «Виртути Милитари» на груди закоренелого гитлеровца — такое, согласитесь, даже в голове не укладывается. А с другой стороны, налицо почти абсолютное сходство этого Врублевского с человеком, изображённым на фотографии. В особенности поражает такое же родимое пятно на щеке, похожее на ползущую гусеницу. А что если нам выпала честь стать свидетелями феноменального события мирового значения? Трудно поверить, но это всё равно как если бы мы вдруг обнаружили двух разных людей с одинаковыми отпечатками пальцев.

— Экспертиза должна распутать этот узел.

— Будем задерживать?

— Не знаю, — Немирох пожал плечами. — Вообще говоря, это стоило бы сделать, но ведь он же сам к нам пришёл. Это говорит или о его невиновности, или же об исключительной наглости. Пожалуй, лучше всего посоветоваться с прокуратурой. Мы можем спросить, не поступили ли к ним какие-нибудь сигналы относительно Врублевского.

С этими словами Немирох набрал номер телефона прокуратуры и попросил связать его с Владиславом Щилерским, заместителем прокурора Варшавы.

— Мы столкнулись с- очень любопытным случаем, — заявил он своему собеседнику. — К нам обратился гражданин, который требует, чтобы мы подтвердили, что он — Станислав Врублевский, а не гауптштурмфюрер СС Рихард Баумфогель, шеф гестапо в Брадомске во время оккупации.

— Минуточку, минуточку, — оживился [Дилерский. — Вчера или позавчера мы получили книгу Юзефа Бараньского «Я пережил ад и Освенцим» с информацией, что этот гестаповец скрывается в Варшаве как раз под фамилией Врублевский. Я распорядился немедленно вызвать этого человека в прокуратуру. Думаю, он уже получил нашу повестку.

— Врублевский находится в данный момент в коридоре нашей комендатуры. Что прикажете с ним делать?

— Представил ли он какие-нибудь доказательства, которые рассеяли бы все сомнения, относительно его личности?

— Мы можем провести антропологическую экспертизу и по её результатам определить, тот ли это человек, который изображён на фотографии.

— Большего и желать нечего, — обрадовался прокурор. — Тем более, если этот метод обеспечивает гарантированные результаты.

— Можете не сомневаться, — заверил полковник.

— Тогда проведите экспертизу как можно быстрее.

— Нам потребуется два-три дня, — пояснил Немирох, а может быть, и больше, потому что у лаборатории криминалистики сейчас очень много работы. Что нам посоветуете делать в течение этого времени с Врублевским? Может быть, задержать?

— Нет оснований, — возразил прокурор. — Пока мы не имеем никаких доказательств его вины. Сходство с человеком, изображённым на фотографии в книге, может оказаться случайным.

— А если он скроется, сообразив, что антропологическая экспертиза его разоблачит?

— Это будет лучшим доказательством, — рассмеялся прокурор. — Всё равно далеко не убежит. Имея его фотографию, точные размеры черепа и отпечатки пальцев, вы без труда его поймаете. Кстати, вы можете установить за ним наблюдение.

— Благодарю за совет. Мы сделаем необходимые замеры черепа и пока освободим Врублевского, взяв с него подписку о невыезде из Варшавы. — Немирох положил трубку и спросил Качановского: — Ты всё слышал?

— Слышал. Ты, насколько я понимаю, не дашь согласия на наблюдение?

— Конечно, не дам. Почему-то некоторые думают, что мне ничего не стоит найти людей для того, чтобы потакать всем прихотям офицеров нашей комендатуры и прокуроров. Раз уж этот Врублевский сам сюда явился, то он, наверное, не собирается шутить с нами.

— Я бы не стал делать оптимистические прогнозы, — сказал Качановский. — Боюсь, что результаты экспертизы окажутся для него неутешительными. Но в конечном итоге, мы можем рискнуть. Щиперский прав: для того, чтобы его поймать, если он вдруг захочет улизнуть, много времени не потребуется.

— Что там ни говори, но это дело незаурядное,

— Теперь-то мне ясно, — рассмеялся Качановский, — почему эта хитрая лисица Рушиньский решил послать Врублевского ко мне. Он рассчитывал на то, что мы его сразу арестуем, и тогда уважаемый Мечо примется за своё излюбленное занятие — начнёт параллельно вести частное расследование» докажет невиновность несправедливо арестованного человека, а затем направо и налево будет распространяться на тему о том, какой он гениальный детектив и как глупо вёл себя в этой истории подполковник Качановский, который якобы не только не распутал пустяковое Дело, но к тому же ещё и продержал беднягу столько времени «под замком».

Слушая этот монолог, Адам Немирох, который был в курсе соперничества Януша с адвокатом как в области юриспруденции, так и на других «полях сражений», лишь посмеивался.

— Но на сей раз старый болван Рушиньский, — всё больше петушился подполковник, — глубоко просчитался. К счастью, этот самозваный детектив ни бельмеса не смыслит в криминалистике и даже не догадывается, что мы можем раскрыть это дело за какие-нибудь два-три дня. И что мы не настолько глупы, чтобы сразу же упрятать Врублевского в кутузку. Так что, дорогой адвокат, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

— Послушай, Янушек, будь хоть чуточку объективным, — постарался урезонить его Немирох. — Представь себе, что ты адвокат и к тебе приходит клиент с такой же проблемой. Ты первый бы направил его в милицию. Почему же ты удивляешься, что меценас Рушиньский именно так и поступил?

— Да, здесь не придерёшься, — согласился подполковник, — И всё равно им двигало желание загрести жар чужими руками. Но меня-то этот бабский угодник не проведёт!

Людей хулит, а сам лыком щит, — буркнул Немирох.

— Ты считаешь, что меценас не мог послать Врублевского в главную комендатуру гражданской милиции, к майору Завадскому? Между прочим, ему поручают самые запутанные и загадочные дела, — продолжал возмущаться Качановский, на которого не действовали никакие аргументы. — Ведь Рушиньский знает Завадского столько же лет, сколько и меня, а может быть, и больше. Он мог также направить его к нам в комендатуру к майору Сочевке. Это тоже его хороший знакомый — оба помешаны на автомобилях. Так нет же, этот старый адвокатишка выбрал именно меня. Но мы ещё сочтёмся, дорогой Мечо. Ты ещё сумеешь убедиться, что Качановского на мякине Не проведёшь…

Подполковник собирался ещё что-то добавить, но в это время зазвонил телефон. Секретарша Немироха, панна Кристина, сообщила полковнику, что с ним хотел бы поговорить меценас Рушиньский.

— Соедините, пожалуйста.

— Здравствуйте, полковник! Ваш покорный слуга приветствует в вашем лице нашу уважаемую власть, — раздался в трубке зычный баритон адвоката. — Я послал к вам клиента. Он ещё не появился?

— Мы уже с ним побеседовали, спасибо.

— Необычное дело, — продолжал меценас. — Только такими, впрочем, и пробавляюсь. — Личная скромность всегда была одним из главных достоинств адвоката. — Люди знают, что, если уж совсем неоткуда ждать помощи, нужно смело идти к Рушиньскому, он всегда бросит спасательный круг, чтобы поддержать их на плаву. Что касается этого конкретного дела, то мне, признаюсь, не хотелось бы беспокоить подполковника Качановского. Он в последнее время стал немного раздражительным. Понимаю: видимо, какие-то неприятности на амурном фронте. Я никогда не уставал ему повторять, что возраст берёт своё и что следует поберечь здоровье. Но он упорно не желает прислушиваться к моим добрым советам. Поэтому, извините, я и осмелился обратиться непосредственно к вам, пан полковник.

Ваши извинения меня обижают. Я всегда рад вас видеть и счастлив, что хотя бы по телефону изредка слышу ваш голос, пан меценас.

— Видите ли, меня неожиданно осенило, каким образом можно очень быстро выяснить, водит ли этот Врублевский нас за нос, или же мы действительно наблюдаем феноменальное сходство между ним и тем гестаповцем. Если бы его сфотографировать да определить ещё размеры черепа, то лаборатория криминалистики, проведя соответствующий анализ, могла бы дать заключение; чем отличается Врублевский от человека, изображённого на снимке, или же удостоверить, что фотографу позировала одна и та же личность.

— Изумительная идея, пан меценас! — рассмеялся Немирох. — Сердечное спасибо за ваш прекрасный совет, но вы с ним несколько запоздали, поскольку наши специалисты именно в эту минуту приступили к такой работе.

В трубке раздался громкий хохот.

— Вижу, что не ошибся, направив Врублевского прямёхонько к подполковнику Качановскому. Передайте ему от меня сердечный привёт.

— Непременно передам. Ещё раз огромное спасибо за то, что вы нас не забываете. Надеюсь, вы, пан меценас, как-нибудь выберете минутку, чтобы заглянуть ко мне. Для такого дорогого гостя, как вы, у меня всегда припасён напёрсточек виньяка. До скорого свидания.

— Нет, вы посмотрите, что происходит! — воскликнул Качановский. — Какая неслыханная наглость! Каждый адвокатишка будет меня учить, как вести следствие. А ты ещё рассыпаешься в любезностях перед этим сивогривым плейбоем. Просто уму непостижимо! Впервые почти за тридцать лет службы в милиции встречаюсь с таким хамством.

— Прежде всего, меценас Рушиньский не какой-нибудь адвокатишка, как ты изволишь его величать, а один из самых лучших и известнейших юристов во всей Польше, — засмеялся Немирох. — Объективности ради позволю себе заметить, что он не раз и не два оказывал милиции весьма ценные услуги, не говоря уж о том, что, выступая в суде и сражаясь с прокурором, он не в меньшей степени защищает законы и справедливость, чем его противник. Если следствие совершает ошибку, от чего мы временами не застрахованы, задачей адвоката является её исправление.

— Хорошо, хорошо…

— А кроме того, не ты ли несколько минут назад заявил, что Рушиньский не разбирается в криминалистике и не имеет ни малейшего представления о новейших методах исследований? Когда же адвокат подсказывает нам, из самых лучших побуждений, правильный способ решения этой задачи, ты впадаешь в беспричинную ярость. Тебе, подполковник, следует быть более последовательным и объективным.

— Без задней мысли этот хитрец ничего до делает. Сначала он присылает ко мне Врублевского, затем звонит тебе и даёт правильные советы, но конечная-то его цель состоит в другом. Потом он будет всем рассказывать, в особенности знакомым офицерам милиции, что Качановский не сумел докопаться до сути дела и только благодаря помощи гениального адвоката милиция была спасена от очередного конфуза. Это и младенцу понятно. А ты ведёшь себя с ним как жирный карп, который радостно заглатывает наживку на крючке.

— А что, по-твоему, мне оставалось делать?

— Надо было сказать Кристине, что тебя вызвали в. главную комендатуру или что ты проводишь совещание и не можешь сейчас говорить с ним.

— Ты начинаешь меня утомлять своими, бесконечными спорами с адвокатом.

— Как прикажешь понимать? — Качановский почувствовал себя уязвлённым.

— Не будем попусту тратить время. Через минуту я действительно должен ехать в главную комендатуру, а ты созывай своих специалистов и принимайтесь за Врублевского.

— Слушаюсь, гражданин полковник! — Качановский вскочил со стула и вытянулся по стойке смирно.

— Кругом — шагом марш… чокнутый!


Процедура обследования Врублевского заняла около двух часов. Милицейский фотограф сделал несколько десятков снимков его головы с разных позиций, а врач определил размеры черепа, не забыв также произвести тщательный осмотр тела. После этого инженера отвели в кабинет подполковника.

— Поздравляю, — сказал Качановский, — первый экзамен вы успешно выдержали.

— Не понимаю.

— Все члены СС имели татуировку этой аббревиатуры в самых разных, местах на теле. Иногда под мышкой, нередко за ушами, даже приходилось встречать эсэсовцев, у которых наколка этого отличительного знака была на веке глаза. Несмотря на тщательный осмотр, врач не обнаружил у вас татуировку этих двух букв. Правда, после войны многие бывшие гитлеровцы избавились от этого знака принадлежности к СС хирургическим путём, но после такой операции обязательно должен остаться шрам. На вашем теле предостаточно всяких шрамов, и тем не менее доктор Трояновский считает, что они появились в результате полученных ранений, а не операции, к которой вы могли прибегнуть, чтобы ликвидировать татуировку,

Я трижды был ранен. Сначала во время боёв за Варшаву, затем при прорыве укреплений Поморского вала и, наконец, в третий раз — в Камне Поморском. Немцы взорвали пивоваренный завод, где мы держали оборону. Тогда погибло много, наших солдат. Меня засыпало обломками обвалившегося здания, а когда всё же удалось выкарабкаться из-под них, рядом разорвался шрапнельный снаряд. Получил несколько осколочных ранений. Часть осколков так и осталась в теле. Случается даже, что крохотные из них, размером не больше булавочной головки, сами выходят через кожу наружу.

— Все данные проведённых измерений, — сказал подполковник, — мы сегодня же отправим в лабораторию криминалистики и через три дня получим заключение.

— А я в это время буду в милиции?

— Нет. Мы решили не прибегать к временному задержанию.

— Чтобы опять выслушивать оскорбления от сослуживцев? Нет уж, увольте, я лучше посижу эти три дня здесь, в милиции.

— Если вы скажете на работе, что побывали в милиции, где потребовали выяснить это, как вы называете, недоразумение, то, я думаю, такое объяснение вполне удовлетворит ваше начальство и заставит замолчать тех, кто не прочь позлословить. Впрочем, мы можем выдать вам соответствующую справку.

— Спасибо. Обойдусь без этой бумажки.

— Сегодня у нас среда. Лаборатория криминалистики представит заключение не раньше субботы. Поэтому потрудитесь, пожалуйста, навестить нас ещё раз в понедельник, в 12 часов дня. К этому времени я буду иметь результаты экспертизы и, если всё будет в порядке, вы получите документ, подтверждающий беспочвенность каких бы то ни было обвинений в ваш адрес.

— Нисколько не сомневаюсь в положительном исходе проверки, — сказал Врублевский. — Я попал в эту жуткую историю из-за какого-то необъяснимого стечения обстоятельств. От души благодарю вас, пан подполковник, за внимание, проявленное к моей особе. Буду у вас в понедельник в назначенное время. До свидания.

— Хотелось бы ещё вас спросить…

— Слушаю, пан подполковник.

— Вы уже подписали документ о праве представлять ваши интересы?

— Какой документ?

— В соответствии с которым меценас Рушиньский получил бы полномочия выступать в качестве вашего защитника.

— Должен вас разочаровать. Адвокат сказал, что, если я невиновен, то милиция сразу выяснит этот вопрос и никакой защиты не потребуется. Если же я окажусь гестаповцем, то с такими преступниками он работать не может. Даже, не захотел принять денежное вознаграждение за юридическую консультацию.

— Спасибо и до встречи.

Когда Станислав Врублевский закрыл за собой дверь, Качановский ещё раз просмотрел лежащие перед ним документы. Злость на адвоката не проходила. Никто не мог бы переубедить подполковника в том, что меценас направил Врублевского к нему исключительно с целью, воспользовавшись случаем, выставить своего постоянного противника в смешном свете. В голове у него рождались различные планы мести. В глубине души Качановский не был убеждён в невиновности Врублевского. Сходство этого человека с изображённым на фотографии шефом гестапо в Брадомске настолько бросалось в глаза, что усматривать в нём только случайность было просто невозможно. Опытному офицеру милиции не требовалось заключение специалистов, чтобы понять, что на снимке изображён тот самый человек, который только что побывал в его кабинете. Укладывая папки с делами в ящики письменного стола, подполковник продолжал возмущаться — он никак не мог совладать с обуревавшими его чувствами. «Подожди, хитрая лиса, — думал он. — Ты втянул меня в хорошенькое дельце, но ведь долг платежом красен. Не сомневайся, уж я постараюсь, чтобы мы тащили этот воз в одной упряжке, не будь я Качановский».

Ваша карта бита, герр гауптштурмфюрер СС!

Лаборатория криминалистики, несмотря на сильную загруженность, справилась с заказом в срок. В субботу вместительный серый конверт с заключением уже лежал на письменном столе подполковника Януша Кача-новского. В конверте также возвращались фотографии, книга Бараньского и данные врачебного обследования. Заключение не оставляло никаких сомнений в отношении личности подозреваемого. Качановский попросил Немироха немедленно принять его. Полковник тоже быстро прочитал заключение с результатами экспертизы.

— Выходит, мы попали в десятку?

— В общем, да.

— Однако в беседе со мной ты ни словом не обмолвился о своих подозрениях.

— Не люблю пустых разговоров. Кроме личного впечатления, у меня не было никаких доводов в пользу этой версии. Я ведь не случайно спрашивал тебя, задержать нам его или нет. А прокурор счёл, что нет оснований.

— Прокурор! тоже не станет выдавать ордер на временное задержание просто так, за здорово живёшь. Его действительно проинформировали о случившемся, по-видимому анонимно, но этого недостаточно. Как ты думаешь, наш подозреваемый уже дал стрекача?

— Вряд ли. Он, по-моему, не поверил, что можно неопровержимо доказать его тождество с человеком, изображённым на снимке тридцатилетней давности. Даже если этот гестаповец в своё время немного соприкоснулся с криминалистикой, он не может знать, до какой степени её научно-техническая база и методы изменились за последнюю четверть века. Кроме того, у него нет иного выхода. Он вынужден был сыграть ва-банк, рискнуть в надежде на успех.

— Но не получилось.

— Я в нерешительности: то ли послать людей, чтобы не дать ему улизнуть, то ли подождать до понедельника и посмотреть, явится ли он сюда сам?

— Если он пустился в бега, то сделал это сразу же после свидания с нами. А если нет, он будет вынужден вновь появиться здесь.

— Я звонил вчера на его работу, в проектное бюро. Сообщили, что он находится в здании.

— Из чего следует сделать вывод: он не беспокоится за своё будущее. Может, мы зря не задержали его на положенные двое суток.

— Надо проверить и сегодня, был ли Врублевский в бюро.

— Что тебе это даст? Или он на своём рабочем месте и в понедельник придёт к нам, как и обещал, или же ищи ветра в поле.

— А может быть, — размышлял вслух Качановский, — сделаем так: пошлём человека в проектное бюро, чтобы он поспрашивал о Врублевском. Инженеру расскажут об этих расспросах. Мы же тем временем возьмём его под наблюдение и посмотрим, не станет ли он, испугавшись, сматывать удочки.

— Замысел неплох, но ни на шаг не продвинет следствие вперёд. Всё, что мы хотели узнать, чёрным по белому написано в заключении лаборатории криминалистики. Суть дела уже не изменится от того, захочет ли Врублевский подтвердить этот документ попыткой скрыться от правосудия.

— В любом случае я еду сейчас в воеводскую прокуратуру, к Владиславу Щиперскому, он уже ознакомился с делом. Расскажу ему о принятых нами мерах, попрошу ордер на временное задержание подозреваемого и договорюсь, когда и кто из прокуроров допросит Врублевского.

— Вижу, Янушек, дело тебе Нравится. А ведь так злился, что меценас Рушиньский направил Врублевского именно к тебе. Впрочем, если я не прав, насиловать не буду и поговорю с майором Сочевкой. Такие проблемы в его вкусе, и он умеет ладить с адвокатами.

— Нет уж, если это дело нежданно-негаданно свалилось мне на голову, я доведу его до конца, хотя рассмотрение других моих дел из-за него серьёзно осложнится. А что касается Рушиньского, то в ближайшее время я собираюсь расплатиться с ним по старым счетам. Надеюсь, прокурор Щиперский тоже не захочет передать это дело в другие руки. Мне нравится с ним работать. Он человек решительный и с большим кругозором,

— Придётся попотеть.

— Меня это не пугает.

— Буду добиваться в главной комендатуре, чтобы расследованием занимались мы, а не наши коллеги из Петркова. Сейчас Брадомск — территория, где совершались преступления, — входит в состав Петрковского воеводства. Но так как преступник постоянно проживает в Варшаве, где и арестован, им вправе заняться следственные органы столицы. Думаю, когда придёт время подключиться судьям, воеводский суд также заявит о своих правах на проведение процесса в столице.

— Я разделяю ваше мнение. К тому же вряд ли воеводская комендатура милиции в Петркове будет в восторге, если мы свалим ей на голову такое дельце.

— Даже свидетелей, а их, возможно, придётся искать по всей стране, — добавил Адам Немирох, — легче вызвать в Варшаву, чем в Петрков. Тебе чем-нибудь помочь в расследовании других дел?

— Пока нет необходимости. Позднее, возможно, я и. обращусь к вам за содействием, если это дело начнёт чересчур разрастаться.


В понедельник, ровно в полдень, Станислав Врублевский, получив в бюро пропусков разрешение на вход в комендатуру, переступил порог кабинета подполковника Качановского. На этот раз перед офицером милиции предстал мужчина, чудесным образом снявший нервное напряжение, избавившийся от страха и жизненных невзгод. Даже в том, как он был одет, чувствовался какой-то внутренний подъём. В первый раз, пять дней назад, Врублевский явился в комендатуру в старом, потёртом пиджаке. Теперь же на нём был элегантный светло-серый костюм и со. вкусом подобранный голубой галстук.

— Как видите, пан подполковник, — начал инженер, — я не заставил себя ждать ни минуты.

— Не спорю. Садитесь, пожалуйста.

Врублевский сел на указанный ему стул.

— Вы уже получили заключение из лаборатории криминалистики?

— Да, ещё в субботу.

— Значит, это неприятное недоразумение уже позади?

— Да нет, не совсем так.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что сегодня вы напрасно забыли захватить с собой ваш саквояжик.

— Простите, ничего не понимаю.

— Попросту ваша карта бита, герр гауптштурмфюрер. СС Рихард Баум-фогель.

— Что вы плетёте!? — гневно закричал инженер. — Какой я вам гауптштурмфюрер!

— Вы сильно рисковали, решив укрыться в Польше. Потом, когда появилась разоблачительная фотография, вам пришлось пойти ва-банк. Но ваша игра проиграна. Удивлён, не скрою, наглостью, о какой вы обратились к нам за помощью. Вот результаты экспертизы, проведённой лабораторией криминалистики. Они рассеяли последние сомнения относительно того, чья фотография помещена в книге. Сфотографированы именно вы, — с этими словами подполковник вынул из папки документ и протянул сидящему Напротив него человеку. — Ознакомьтесь, пожалуйста.

Врублевский, а точнее Баумфогель, судорожно схватил документ и впился в него глазами. По мере того как до него доходил смысл написанного, его лицо покрывалось бледностью, а на лбу заблестели крупные капли пота.

— Это неправда! Это какая-то чудовищная ошибка!

— Пан Баумфогель, — сурово заметил офицер милиции, — отрицание очевидных фактов ничего не даст. Это не самый лучший способ спасти свою шкуру. Гораздо лучше чистосердечно признаться во всём! Будем откровенны, из содержания книги Бараньского вытекает, что вам сейчас вменяются в вину очень серьёзные преступления. Они заслуживают высокой меры наказания, не исключая, возможно, самой высшей, которая предусмотрена Уголовным кодексом ПНР. Только откровенность может рассматриваться смягчающим вину обстоятельством.

— Прекратите нести чепуху! — прервал Качановского допрашиваемый. — Я Станислав Врублевский, и мне не в, чем признаваться. Поначалу мне казалось, что это проделки какого-нибудь болвана из нашего бюро, задумавшего впутать меня в эту историю. Теперь, однакЬ, я вижу, что и милиция желает отрапортовать о своём блистательном успехе, осудив невинного человека.

— Господин Баумфогель, — подполковник усмехнулся. — Польское право позволяет подозреваемому солгать или вообще отказаться давать показания. Если вы изберёте такую тактику защиты — это ваше право, но знайте, что она не помешает правоохранительным органам довести расследование до конца.

— Происходит что-то ужасное, — тихо произнёс допрашиваемый, с трудом сдерживая слёзы. — Клянусь вам, я никогда не был в Брадомске и не служил в гестапо.

Я встречаюсь с вами второй раз в жизни, а сотрудники лаборатории криминалистики вообще никогда вас в глаза не видели. Какой, скажите на милость, мне или им интерес возводить напраслину на невинного человека? Исследования, как вы можете убедиться, были проведены очень тщательно и с использованием самых разных методов. Все они дали идентичные результаты. Прочитав заключение экспертизы, вы поймёте, что ни о какой ошибке не может быть и речи.

— И тем не менее это ошибка.

— Ваше упорство не делает вам чести. А сейчас я должен задать вам несколько вопросов и составить краткий протокол допроса, — с этими словами подполковник вынул бланк и приступил к делу: — Имя и фамилия?

— Станислав Врублевский. Сын Каэтана и Адели, урождённой Пенцак.

— Дата и место рождений?

— Десятое ноября 1923 года. Деревня Бжезница, район Несвиж, Новоградское воеводство. Отец — крестьянин, имел десять моргов*["9] земли.

— Образование?

— Инженер, имею степень магистра. Окончил механический факультет политехнического института в Гданьске.

— Место работы?

— Проектное бюро. Варшава, улица Тамка.

— Семейное положение?

— Женат. Жена Кристина, урождённая Гродзицкая. Двое детей: двенадцатилетняя дочь Эльжбета и восьмилетний сын Анджей.

— Признаётесь ли вы в том, что во время оккупации, являясь офицером СС в звании гауптштурмфюрера, выполняли обязанности шефа гестапо в Брадомске? В тот период, правда, у вас было другое имя — Рихард Баумфогель.

— Нет, не признаюсь.

— Не хотите ли что-нибудь добавить?

— Мне нечего добавлять к тому, что я уже сказал. Я — Станислав Врублевский, а вы меня принимаете за кого-то другого.

— Как вам угодно, — пожал плечами Качановский. — Прошу вас подписать протокол.

Врублевский поставил свою подпись на документе.

— Вы задержаны, — объяснил Качановский, — по подозрению в совершении тяжких преступлений. В течение сорока восьми часов вас должен, согласно статье двести десятой уголовно-процессуального кодекса, лично допросить прокурор, который, смотря по обстоятельствам, выдаст ордер на временное задержание.

— Или, иначе говоря, — саркастически вставил Врублевский, — во имя закона вам надо посадить невинного человека в тюрьму и постараться благополучно его повесить.

— Пока нам известно только одно, — подполковник не мог позволить подследственному вывести себя из равновесия. Изображённый на фотографии шеф гестапо в Брадомске и вы — это одна и та же личность. Дальнейшее следствие прольёт свет на то, какие преступления вы совершили в Брадомске и, возможно, в других местах. Если в процессе расследования выявятся какие-либо действия или события, говорящие в вашу пользу, информация о них будет обязательно передана в распоряжение суда, который, вынося Приговор, примет во внимание все смягчающие вину обстоятельства.

— Продолжаете рассказывать сказки? Я же не Баумфогель.

Подполковник вызвал дежурного, сержанта и приказал увести задержанного в камеру предварительного заключения.

Вскоре зазвонил телефон. Это был заместитель прокурора Владислав Щиперский,

— Что у вас нового, подполковник? — спросил он, — Ваш клиент появился?

— Прибыл. Должен подчеркнуть, что он был очень пунктуален и необычайно самоуверен. Данные экспертизы застали его буквально врасплох.

— Что дальше?

— Я официально допросил его. Вопреки логике он продолжал отрицать, что является Рихардом Баумфогелем, и заявил, что отказывается давать дальнейшие показания.

— Посидят и передумает.

— Мне тоже так кажется. Когда осознает, что его песенка спета, язык у него сам собой развяжется, чтобы голова осталась на плечах.

— Пока мне трудно судить о деле, поскольку я с ним ещё не знакомился: Честно говоря, мне никогда не приходилось слышать о «подвигах» шефа гестапо в Брадомске, хотя, думаю, высшая мера наказания ему не грозит. Во-первых в польской судебной практике смертный приговор выносится лишь 6 исключительных случаях, а во-вторых, суд никогда не приговорит к смерти человека, дважды награждённого медалью «Крест Храбрых» и орденом «Виртути Милитари». Разумеется, при условии, что этот Баумфогель, или Врублевский, не придумал себе этих наград.

— Когда я беседовал С ним в первый раз, он показывал удостоверение о награждении серебряным крестом ордена «Виртути Милитари». Вряд ли оно фальшивое. Кстати, это можно легко проверить.

— Дело интересное, но боюсь, крайне трудоёмкое. Работы у нас обоих будет по уши.

— Вы собираетесь сами вести следствие?

— Да, вы угадали. Не буду скрывать, мне хочется вникнуть в это дело поглубже. А вам, пан подполковник?

— За меня всё решило начальство.

— Поскольку я должен в течение сорока восьми часов допросить подозреваемого и, видимо, выдать ордер на его временное задержание, думаю, что лучше всего этим заняться сегодня же.

— Я тоже думаю, что вам лучше сделать это, не откладывая на потом. Тогда мы смогли бы сегодня же препроводить подозреваемого в тюрьму. С вашего разрешения, я сейчас прикажу доставить Баумфогеля в прокуратуру.

— Не беспокойтесь. Давайте сделаем проще. Я сам приду к вам и допрошу этого человека. Заодно посоветуемся относительно дальнейших действий. От здания суда до комендатуры десять минут ходьбы, так что не позднее чем через четверть часа я буду у вас.

На допросе у прокурора Врублевский, или Баумфогель, повторил все свои предыдущие показания. Прокурор не вдавался с подследственным в дискуссии. Он отлично понимал, что в данный момент, это ни к чему не приведёт, и ограничился выдачей ордера на временное задержание.

— Отправьте его в тюрьму и поместите в одиночную камеру, — сказал Щиперкий подполковнику, — Если среди заключённых распространится новость о том, какого аса гестапо мы поймали, они могут прикончить его голыми руками, не дожидаясь вынесения приговора.

— Начальник тюрьмы и без нашей инструкции превосходно ориентируется в таких тонкостях, но я всё же передам ему ваши соображения.

— С чего вы собираетесь, начать?

— Прежде всего разыскать и допросить автора книги. «Я пережил ад Освенцим». Необходимо выяснить, откуда он взял фотографию Баумфогеля. Попробую также узнать какие-нибудь подробности о личности шефа гестапо в Брадомске в Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Может быть, там удастся разыскать досье на этого военного преступника.

— Если Юзеф Бараньский лично встречался с Баумфогелем, — заметил прокурор, то хорошо бы устроить ему очную ставку с подозреваемым.

— Конечно — согласился Качановский. — Вообще я должен собрать подробную информацию о деятельности Баумфогеля в Брадомске и его окрестностях. Там наверняка есть немало свидетелей — жертв этого гестаповца. Они. многое могут рассказать.

— Вы сами отправитесь в Брадомск?

— Без поездки туда не обойтись, и быстро оттуда, конечно, не выбраться. Очень рассчитываю на помощь местной милиции.

— Прокуратура тоже подключится, — заверил Щиперский,

— Хочу обратить ваше внимание на один нюанс, пан прокурор.

— Слушаю вас внимательно.

— Мне не хотелось бы, чтобы нас обвинили в предвзятости. А некоторые наши недоброжелатели вполне могут выдвинуть такое обвинение, ведь подозреваемый отказывается давать показания и отрицает очевидные факты. Следует считаться с тем, что арест Баумфогеля и последующий судебный процесс над ним получат широкий резонанс. Иностранные корреспонденты в Польше, в особенности из Федеративной Республики Германии, безусловно заинтересуются процессом и захотят его освещать.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, согласился заместитель воеводского прокурора.

— Поэтому я считаю, что подозреваемому с самого начала следует предоставить возможность иметь защитника, причём первоклассного защитника.

— Это право гарантировано каждому.

— Да, но ни один польский адвокат не согласится защищать этого гестаповца добровольно. Мы должны назначить защитника для Баумфогеля.

— Правильно, — согласился Щиперский. — Я провентилирую этот вопрос.

— Осмелюсь предложить, если вы не возражаете, кандидатуру меценаса Мечислава Рушиньского. Это очень сильный правовед, обладающий к тому же высокими моральными качествами.

— Вы предлагаете меценаса Рушиньского? — засомневался заместитель воеводского прокурора.

— Его кандидатура тем более приемлема, что Рушиньский уже познакомился с подозреваемым. Ведь это он посоветовал Баумфогелю обратиться к нам за помощью, а не ждать, пока мы его задержим. Подследственный Доверяет этому адвокату.

— Да, но тогда Рушиньский заимеет на меня зуб за то, что я впутал его в эту историю. А он умеет быть очень злопамятным и, если захочет отравить жизнь какому-нибудь прокурору…

— Заверяю вас, что меценас Рушиньский не будет иметь к прокурору никаких претензий, — твёрдо заявил подполковник. — Такой процесс, что бы там ни говорили, — большая реклама для защитника, который может на нём блеснуть всеми гранями своего незаурядного таланта. А этот адвокат не лишён честолюбия. Он может для вида немного поломаться, но в глубине души будет доволен назначением.

— По-моему, вы сильно заинтересованы в том, чтобы подключить его к нашему делу.

— Должен сознаться, вы правы. Предпочитаю, знаете ли, иметь в качестве противника умного адвоката.

— Ну хорошо, — согласился Щиперский. — Пусть будет Мечо. Обещаю сегодня же составить необходимый документ. Кстати, я полностью согласен с вашими аргументами, подполковник, относительно того, что Баумфогеля необходимо обеспечить хорошим защитником. Я, правда, подумывал о кандидатуре Витольда Байера…

— Меценас Байер в последнее время занят очень большой научной работой в исследовательском центре адвокатуры, и обязанности защитника, конечно, отвлекли бы его от полезной деятельности в этом учреждении.

— Тогда будем считать, что вопрос решён. Остановимся на кандидатуре адвоката Рушиньского.

Щиперский простился с подполковником, и тот сразу же отправился к Немироху, чтобы доложить, как развиваются события.

Полковник внимательно выслушал Качановского и задумался.

— Странно, — сказал он, — на что рассчитывает Баумфогель? Неужели у него не хватает здравого смысла понять, что данные экспертизы лаборатории криминалистики опровергнуть невозможно?

— Я ему доказывал то же самое, но с таким же успехом, как если бы разговаривал с телеграфным столбом. Кстати, удалось договориться с прокурором Щиперским, — как бы между прочим добавил подполковник, — и о том, что защитником Баумфогеля станет адвокат Рушиньский.

— Понял. Он очень деликатно преподнёс тебе это дельце, и ты ответил ему взаимностью.

— Я руководствовался прежде всего тем, что Баумфогелю действительно нужен, говоря твоими словами, один из самых лучших и знаменитых адвокатов во всей Польше.

— Ох, Януш, Януш, — покачал головой Немирох. — В твоём, возрасте пора бы уж и за ум взяться. Когда вы наконец прекратите свои петушиные бои?

— Не пойму, куда ты клонишь? Я просто в восторге от Мечо. Только пусть он не мешает мне работать. Нельзя же быть таким задирой.

Немирох громко захохотал.

— Ты мне напомнил, Янушек, того человека из анекдота, которого обвинили, в том, что его пёс загрыз кролика. Он тоже утверждал, что кролик первый затеял драку.

— Ну, знаешь, сравнивать такого толстяка с кроликом…

— Некоторые заметили, что подполковник Качановский тоже начинает отпускать брюшко.

— За меня не волнуйся. От такой гонки, которую мне устроил Рушиньский, я быстро сброшу несколько килограммов. Но и я постараюсь, чтобы он избавился от второго подбородка.

— Шутки шутками, — прервал его начальник, — но для расследования дела Баумфогеля тебе необходимо прежде всего внимательно прочитать книгу «Я пережил ад и Освенцим» и выяснить у её автора, где он раздобыл этот снимок. Желательно также получить оригинал фотографии или её хорошую копию, так как полиграфическое исполнение иллюстраций в книге некачественное. Первое, что потребует сделать защита, — это провести повторную экспертизу. Впрочем, на месте Рушиньского я поступил бы так же. Тебе надо, Янушек, поехать в Главную комиссию по расследованию гитлеровских злодеяний в Польшей поискать у них в архивах какие-нибудь сведения о шефе гестапо в Брадомске.

— Благодарю, гражданин полковник, за бесценные советы, как вести следствие. Если бы не ваше напоминание, то я совсем бы забыл, что только вчера окончил офицерскую школу милиции, и приступаю к первому в моей жизни самостоятельному делу. Без ваших указаний, гражданин полковник, я как без рук.

— Ну-ну, не злись, — пробормотал Немирох, пытаясь подладиться к другу. — Знаю, что ты всё продумал, но всегда одна голова хорошо, а две лучше.

— Правильно, но мы же не в детском саду.

— Да, вот ещё что. Как только в тюрьме разнюхают, что рядом сидит пойманный гестаповец, ему могут устроить какой-нибудь сюрприз. Задушить, например. Надо бы заранее предупредить начальника тюрьмы, чтобы он изолировал этого Баумфогеля от других своих постояльцев.

— Нет, легче повеситься! — простонал Качановский.

Я видел этого человека

Хватило двух телефонных разговоров, чтобы связаться с автором книги «Я пережил ад и Освенцим», вернувшимся к тому времени из отпуска. Первый разговор, состоялся, с издательством, которое сообщило адрес Юзефа Бараньского, а второй — с ним самим о месте и времени встречи. Подполковник Качановский считал, что первый контакт с писателем должен быть неофициальным и носить скорее характер дружеской встречи, чем допроса. Устные воспоминания Бараньского в непринуждённой обстановке могли дать намного больше, чем его запротоколированные свидетельские показания. Поэтому офицер милиции не возражал, когда автор книги предложил встретиться у него дома.

Качановскому открыл дверь очень худой невысокий мужчина с лицом, на которое наложило свою печать трудное военное время. Очки с толстыми стёклами свидетельствовали о его близорукости. Блестящую лысину обрамлял венчик седых, волос. Одет он был в голубой свитер и сильно потёртые джинсы.

— Юзеф Бараньский, — представился хозяин квартиры. — А вы — пан подполковник Качановский? Входите, пожалуйста. Сразу прошу прощения за мой домашний наряд и беспорядок в доме.

В комнате вдоль стен разместились стеллажи, заставленные книгами. Книг было, наверное, не меньше трёх тысяч. Много их лежало на креслах, стульях, на узком диване. Большой массивный стол был завален бумагами и рукописями. Юзеф Бараньский бесцеремонно смахнул на пол книги с двух кресел и, предложив одно из них гостю, удобно расположился в другом. — Чашечку кофе?

— Спасибо, но я сегодня уже осилил три.

— Тогда рюмочку виньяка?

— Ну, если только за компанию.

Бараньский на столе сдвинул бумаги в сторону и поставил на освободившееся место бутылку виньяка, две рюмки и фарфоровую чашку с палочками подсоленной хрустящей соломки.

— Поддерживать в квартире порядок — занятие для меня, можно сказать, безнадёжное, — откровенно признался он. — А когда нет жены, моя беспомощность в этом отношении достигает предела. Хорошо ещё, что вы не видели, как я хозяйничаю на кухне.

— Мне как холостяку, живущему в однокомнатной квартире, это очень понятно.

Когда виньяк был разлит по рюмкам и мужчины обменялись краткими замечаниями о капризах погоды в текущем году, Бараньский перешёл к сути дела.

— Я немного догадываюсь, что привело вас ко мне. Наверное, какие-нибудь вопросы, связанные с периодом оккупации и концентрационными лагерями. Как историк я специализируюсь по этой тематике. Сейчас готовлюсь к защите диссертации на звание доцента, которая будет называться «Гитлеровские методы биологического истребления польского народа». Часто отдельные люди и разные организации, в особенности Союз борцов за свободу и демократию, обращаются ко мне за разными справками. Приходят как домой, так и в Институт новейшей истории ПАН*["10], где я работаю. Но, честно говоря, впервые имею честь принимать представителя милиции. Мне всегда казалось, что у вас есть свои специалисты по этим вопросам.

— Вообще-то нам сравнительно мало приходится заниматься такими вопросами, — признался Качановский. — Судебные процессы об измене родине, а также суды над военными преступниками практически отошли в прошлое. Очень редко случается разоблачить скрывавшегося до поры до времени военного преступника. И именно теперь мы имеем дело с таким редким случаем. Кстати, в этом прежде всего повинны вы.

— Я? — искренне удивился Бараньский.

— Да-да. Всё началось с появления вашей книги «Я пережил ад и Освенцим». По фотографии, помещённой в ней, был опознан бывший шеф гестапо в Брадомске.

— Рихард Баумфогель?

— Собственной персоной.

— Где же вы его схватили?

— Дело в том, что не мы его взяли, а он сам к нам пожаловал. Попросту говоря, у него не было другого выхода, так как люди, с которыми он вместе работал, узнали его на этой фотографии. Он пошёл, как сейчас принято говорить, ва-банк: заявился к нам и потребовал, чтобы мы выдали ему документ, свидетельствующий о том, что у него нет ничего, общего с человеком, изображённым на снимке в вашей книге.

— Поразительная наглость!

— Только одного не мог предусмотреть Баумфогель, прикрывающийся фальшивыми документами на имя Станислава Врублевского… Того, что современные методы криминалистики позволяют определить совершенно безошибочно — пусть даже пройдёт сорок лет, — является ли конкретная личность и человек на фотографии одним и тем же лицом. На этом наш гестаповец как раз и споткнулся. Данные экспертизы, проведённой лабораторией криминалистики, говорили сами за себя.

— И всё это время он скрывался в Варшаве?

— Да, в Варшаве. Жил в двухстах метрах от вашего дома.

— Невероятно.

— Вам приходилось встречаться с Баумфогелем лично?

— «Встречаться» — это, пожалуй, чересчур громко сказано, Я видел его несколько раз в Брадомске, когда он проезжал по городу на своём автомобиле. Позднее, будучи уже в руках гестапо, я несколько раз видел его в здании, в котором размещалась моя камера.

— Вас вызывали к нему на допросы?

— Я был слишком мелкой сошкой, чтобы сам шеф гестапо проявил интерес к моей особе. Такими, как я, занимались другие палачи. Насколько мне известно, сам Баумфогель крайне редко вёл какое-нибудь дело. Он представлял тип «убийцы за письменным столом». Разрабатывал инструкции, издавал приказы, иногда контролировал, точно ли выполняются его указания. Впрочем, такие гитлеровцы были наиболее опасны.

— Что ещё вы можете нам рассказать? Как и при каких обстоятельствах вас арестовало гестапо? Я читал об этом в вашей книге, но предпочёл бы ещё раз услышать подробности из уст её автора.

Может быть, лучше рассказать вам тот кусок моей биографии, который связан с Брадомском и моим вынужденным общением с местным гестапо?

— Именно об этом я и хотел вас попросить. Вы не возражаете, если мы запишем ваш рассказ на магнитофон? Поскольку позднее вам скорее всего придётся давать показания в милиции и прокуратуре, а также в суде, на котором вы, вероятно, будете фигурировать в качестве свидетеля по этому делу, магнитофонная запись облегчит нам последующую работу.

— Разумеется, я не возражаю.

— Тогда можем начинать.

— Я родился в крестьянской семье в деревне Гославице под Брадомском. Кроме меня в семье были ещё дети — мои два брата и сестра. Во время оккупации, чтобы меня не угнали на принудительные работы в Германию, я нанялся работать к Счесневским.

— То есть на какое-то промышленное предприятие?

— Нет, не на предприятие. Старик Счесневский ещё перед первой мировой войной откупил у графа Платера земельный участок размером в девяносто гектаров, расположенный рядом с деревней Гославице. Позже, когда старик умер, этот участок перешёл к его жене и пятерым детям. Землю делить не стали, и после смерти матери всем хозяйством должен был заправлять старший сын Тадеуш. Другие дети получили высшее или среднее образование, и им выплачивалось из дохода определённое денежное содержание. Общественное положение старого Счесневского можно было классифицировать следующим образом: уже не крестьянин, но ещё не помещик. Даже после смерти главы семейства участок приносил приличный доход, так как хозяйство Счесневского специализировалось на производстве различных сельскохозяйственных культур и успешно противостояло кризису, который переживало сельское хозяйство Польши накануне второй мировой войны. Во время оккупации работа на такой усадьбе, обязанной регулярно поставлять значительную часть своей продукции немцам, избавляла в известной степени от опасности быть угнанным в Германию.

— Когда вы стали там работать?

— В начале сорокового года. Как раз тогда гитлеровцы увеличили численность вывозимых из страны людей.

— Вы бывали в Брадомске?

— Конечно. Ведь именно туда Счесневские отвозили зерно на элеватор.

— Вы лично видели Баумфогеля?

— Мне говорили, что шеф гестапо в городе — какой-то фольксдойч из Силезии, хорошо, говорящий по-польски, но наши пути не пересекались. Тогда я даже не знал его имени.

— Как вы угодили в руки гестапо?

— В конце сорокового года в Брадомске и окрестных деревнях начали создаваться первые подпольные организации. Молодой Счесневский, Здзишек, завербовал меня в одну из таких групп. Поначалу мы действовали самостоятельно, но затем постепенно одни группы установили контакты с Армией Крайовой, другие — с Батальонами Хлопскими*["11], третьи — с Гвардией Людовой*["12], а позднее — с Армией Людовой. Откровенно говоря, подпольное движение тогда только зарождалось, и люди попадали в ту или иную организацию чаще всего случайно или благодаря личным знакомствам. Что касается нашей группы, то молодой Счесневский установил связь с аковцами — окружным командованием Армии Крайовой в Петркове.

— И последовал провал?

— О настоящей конспирации мы имели тогда очень смутное представление. Сейчас остаётся только удивляться, что всё не закончилось более серьёзными арестами. Схватили одного меня, причём в такой глупейшей ситуации, какую и вообразить трудно. Я, как обычно, отправился в Петрков за подпольными «газетками». Получил шесть или семь экземпляров и возвращался домой. До Гославице из Брадомска надо было идти по шоссе на Пшедбуж, а затем свернуть на дорогу, которая вела к нашей деревне. Можно было сократить путь, шагая по просёлочной тропинке, которая выводила прямо к дому Счесневских, расположенному на самом краю деревни. Я, конечно, выбрал кратчайшую и, как мне казалось, наиболее безопасную дорогу.

— И попались, — вставил подполковник.

— Как самый последний осёл. До ближайших строений оставалось не более двухсот метров. Я шёл, глядя себе под ноги, и остановился только тогда, когда едва не столкнулся лоб в лоб с двумя жандармами. Они подкарауливали, конечно, не меня, а тех крестьян, которые пытались пронести в Брадомск на продажу кое-какие продукты. Можете себе представить, какой из меня был конспиратор, если я, лопух, даже не спрятал эти «газетки» хотя бы за пазуху, где жандармы, возможно, не догадались бы их искать. Один из гитлеровцев сразу же запустил лапу в карман моего пиджака, где они, как я полагал, были в наибольшей безопасности, и извлёк их на свет божий. Он был настолько удивлён, что даже забыл двинуть мне в зубы, чего я, признаться, заслужил своей глупостью. Охоту за продуктами жандармам, естественно, пришлось на время отложить, и они погнали меня назад в Брадомск— прямо в гестапо. Там соответствующие специалисты сразу взяли меня в оборот. Хотели, конечно, узнать, кому я нёс подпольные «газетки» и от кого их получил. Со вторым вопросом было легче, и я сказал им правду: получил-де их от незнакомой девушки, поджидавшей меня на лавочке в парке. Условленным знаком служила гвоздика, которую я держал в руке. Девушка вручила мне небольшой бумажный свёрток и сразу же исчезла. Но гестаповцы, разумеется, мне не верили и в течение двух недель так надо мною измывались, что я и сегодня не могу об этом говорить без содрогания.

— И тогда вам довелось встретиться с Баумфогелем?

— Совершенно верно. В редкие свободные от побоев дни мне приказывали мыть полы в коридорах бывшей гимназии, переоборудованной под штаб-квартиру гестапо. Случалось, что во время работы мимо меня проходил Баумфогель.

— Такой, каким мы видим его на фотографии в вашей книге?

— Нет, он выглядел по-другому. Я никогда не видел его, например, в мундире. Он всегда носил штатский костюм.

— Запомнилось ли вам его лицо?

— Конечно. Красный шрам у него на физиономии делал её легко узнаваемой. Говорили, что пуля погладила его по щеке в сражении под Ченстоховом. Жаль, что не левее на два дюйма. Тогда он, несомненно, отправился бы на тот свет.

— Пуля здесь ни при чём, с таким родимым пятном человек вступает в мир уже в момент рождения.

— Может, это было и пятно. Я к нему тогда не приглядывался. Это было слишком опасное занятие. Баумфогеля все, даже его подчинённые, боялись пуще огня. Он был безжалостен к полякам, но и своим спуску не давал. За малейшую провинность отправлял на передовую.

— Вы были арестованы в 1941 году?

— Да, в июле. Через две недели после нападения Гитлера на Советский Союз.

— И после ареста вы всё время находились в тюрьме гестапо в Брадомске?

— Нет, через две недели обо мне вспомнило гестапо в Петркове. Им во что бы то ни стало хотелось узнать, от кого я получил те «газетки». Там меня так пытали, что я вспоминал брадомскую тюрьму как дом отдыха. Мне сломали рёбра, выбили зубы, перебили в суставах руки. Потом то ли устали со мной возиться, то ли пришли наконец к выводу, что это бесполезно, и отправили меня в Освенцим. И всё-таки я выжил.

— Расскажите, пожалуйста, откуда вы взяли фотографию для вашей книги.

— Когда я работал над своими воспоминаниями, то изучил много разных материалов, собранных в музее Освенцима, в Главном архиве истории Войска Польского, и в Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Именно в комиссии, просматривая в её архиве альбомы с фотографиями «неопознанных» лиц, я, к своему удивлению, наткнулся на снимок Баумфогеля.

— И вы его сразу узнали?

— Лицо этого гестаповца показалось мне знакомым. А когда я повернул фотографию, то на обороте увидел надпись: «Рихард, Баумфогель, палач Брадомска». В моей книге надпись осталась без изменений. Естественно, рассмотрев фотографию получше, я вспомнил «своего» шефа гестапо. Без надписи, возможно, мне бы это и не удалось, поскольку я не обратил внимания на его шрам. Ведь пока, я сидел в тюрьмах, да и позднее, в Освенциме, а также во время эвакуации этого концентрационного лагеря перед моими глазами прошли сотни и даже тысячи этих господ в фуражках с эмблемой «череп и скрещённые кости». С того дня, когда я последний раз видел Баумфогеля, минуло тридцать девять лет. Время стирает в памяти картины прошлого.

— Он был тогда, наверно, совсем молод?

— Да, для своей должности очень молод. Мне было девятнадцать, а он — имея уже звание гауптштурмфюрера СС — был старше меня всего лет на пять, не больше. Окончил, кажется, специальную школу гестапо и, работая в Sicherheistdienst*["13], приглянулся её руководителю Гейдриху, который позднее заботился о продвижении своего любимца. Этим объясняются и его молниеносная карьера, и быстрое — через ранг — присвоение очередных офицерских званий

— Вам известна дальнейшая судьба Рихарда Баумфогеля?

— Я немного слышал о нём после войны от знакомых и друзей из Брадомска. После того как на Рихарда Гейдриха было совершено покушение — это произошло в Праге двадцать седьмого мая 1942 года, — Баумфогель потерял в его лице влиятельного покровителя. А врагов у него всегда хватало. Поэтому он продержался на должности шефа гестапо в Брадомске ещё всего лишь неполный год. А затем, как обычно бывало в таких случаях, его прикомандировали к какой-то дивизии войск СС и отправили на восточный фронт. Там он, кажется, или погиб, или пропал без вести в июле 1943 года в великой битве на Курской дуге. Во всяком случае так про него потом говорили сотрудники гестапо в Брадомске. Как бы там ни было, но после января 1943 года никто никогда в этом городе Баумфогеля не видел.

— Любопытное совпадение некоторых дат, — заметил подполковник.

— О чём вы?

— Извините. Ведь вас не знакомили с показаниями, а точнее, с рассказом Баумфогеля. Он утверждает, что его зовут Станислав Врублевский и что он якобы родился в небольшой деревеньке, расположенной рядом с городом Несвиж. В этой деревеньке гитлеровцы провели такую эффективную карательную операцию, что в живых не осталось, кроме него, ни единого человека. А его якобы отец отправил утром в лес, и благодаря этому парень сохранил себе жизнь. Позднее он некоторое время скитался по соседним деревням, пока не надумал в конце концов двинуться пешком в Люблин к какому-то дальнему родственнику. Это путешествие длилось почти год и закончилось его вступлением в партизанский отряд, действовавший под Парчевом. Там наш мнимый Врублевский узнал, что его родственник в Люблине уже не живёт, и решил остаться в этом отряде. Затем он вроде бы участвовал в боях в яновских лесах. Когда гитлеровцы разгромили местные формирования Дрмии Крайовой, он спасся, прячась в болотах. После освобождения Люблина от фашистов сразу же вступил в Войско Польское. Сам Баумфогель, или Врублевский, уверяет, что никто не ножет подтвердить факт его пребывания в партизанском отряде.

— Ловко скроено, — заметил Бараньский. — Все даты удивительно сходятся. Может, в этой истории есть какая-то доля истины?

— Какая же, по-вашему?

— Гитлеровцы неоднократно пытались внедрять в партизанские отряды своих людей. Баумфогель с его прекрасным знанием польского языка мог быть идеальным немецким агентом.

— Пожалуй.

— После поражения аковцев, развивал сбою мысль Бараньский, — наш «партизан» мог получить новый приказ: проникнуть в регулярные части Войска Польского, чтобы там продолжать свою шпионскую миссию.

— Складно получается.

— История военной разведки знает сотни таких случаев.

— Надо бы ещё добавить, что наш клиент не боялся рисковать своей жизнью, был дважды ранен, награждён двумя «Крестами Храбрых» и даже орденом «Виртути Милитари». Зачем шпиону так рисковать? Как офицер милиции я обязан проработать все версии этого загадочного дела.

— На ваш вопрос тоже можно легко ответить. Гитлеровский шпион или попросту дезертир из дивизии войск СС в один прекрасный момент понял, что «Гитлер капут» и пора искать безопасное убежище в Польше. Ведь в фашистской Германии дезертиру грозила смерть через повешение. В Гданьске гитлеровцы украсили такими «фруктами» почти все деревья вдоль дороги, связывающей Гданьск с Оливой. Долго ещё после войны гданьчане называли эту дорогу Аллеей повешенных. Наверно, Баумфогель чувствовал себя в Войске Польском намного безопаснее, чем среди своих соотечественников. Чтобы эту безопасность упрочить, необходимо было проявить себя с лучшей стороны в боях. Я лично не верю в волшебные превращения ренегатов. А именно таким ренегатом и был Баумфогель, отец которого происходит из силезских шахтёров, а мать — коренная полька из Сосновца.

— Я вижу, вы достаточно хорошо информированы о моём подопечном.

— В таком вот разговоре многое всплывает в памяти. Если бы не наша беседа, я вообще бы никогда ни с кем не стал делиться подробностями, касающимися этой личности. Ведь ни в своих научных трудах, ни в воспоминаниях я не писал специально о Баумфогеле. Упомянул о нём раза два лишь на страницах своей последней книги, причём буквально в нескольких словах.

— Да, но вы поместили его фотографию.

— Она тоже оказалась в этом издании довольно случайно. Просто мне не попался никакой другой материал о Брадомске, а этот снимок был крупный и прекрасно сохранился для репродуцирования.

— Где сейчас оригинал?

— Я взял его на время, правда не без некоторых трудностей, в Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше, сделал с него несколько копий и вернул.

— Нет ли у них каких-нибудь других материалов, имеющих отношение к Баумфогелю?

— Не знаю. Не проверял, так как специально этой личностью не интересовался.

— Вы слышали что-нибудь о его «подвигах»?

— Боюсь, что нет. Я ведь жил не в самом Брадомске, а в деревне. Впрочем, кто-то мне говорил, что именно он выбрал место над рекой Вартой, где гитлеровцы расстреливали заключённых.

— А сам он участвовал в этих экзекуциях?

— Этого я не могу вам сказать. Меня арестовали в июле 1941 года, когда гитлеровский террор только начинал набирать силу. Лишь после войны я услышал рассказ о массовом уничтожении евреев в Брадомске. Сначала их согнали в Петрков, где было создано еврейское гетто. В Брадомске из евреев остались только специалисты, работавшие на местных мебельных фабриках. Позднее, уже в 1942 году, Баумфогель как-то приказал собрать их всех вместе на территории одной из брадомских школ. Через несколько часов их вывезли на еврейское кладбище, расположенное за городом рядом с шоссе, ведущим к Вельгомлынам. На кладбище всех, почти триста человек, расстреляли. Сам Баумфогель пожелал участвовать в этой бойне. Он не стрелял, но следил за тем, чтобы экзекуция протекала чётко и в полном соответствии с установленным порядком.

Когда я сидел в гестапо, было расстреляно несколько человек. Не знаю, при каких обстоятельствах их задержали, но помню, что не по политическим мотивам. Это были в основном крестьяне, не справившиеся с обязательными поставками, и граждане, вся вина которых состояла в том, что они торговали продовольствием или совершили запрещённый убой скота. В тех расстрелах, а эти были, пожалуй, первые кровавые репрессии немцев в отношении гражданского Населения, Баумфогель лично не участвовал, но именно он выносил приговоры, являясь в силу своей должности председателем чрезвычайного, суда СС. Список преступлений этого человека, несомненно, велик. Как, впрочем, и любого другого гестаповца,

— Предпринимались ли попытки совершить покушениё на эту одиозную личность?

— За время моей подпольной работы я таких попыток не припоминаю. Уровень нашей организационной деятельности в тот период делал такую акцию, по всей вероятности, невозможной. Мы только начинали тогда овладевать азами подпольной борьбы с врагом. Потому-то и произошёл в частности, мой нелепый провал.

— Понимаю. Между прочим, мне предстоит поездка в Брадомск.

— Там вы, конечно, найдёте много свидетелей. Ведь ещё живы люди, которые во время оккупации работали в городской управе, а также те, кто были заняты в местной промышленности, находившейся под особым наблюдением шефа гестапо. Вы без труда разыщете и таких, которые лично знали Баумфогеля или должны были по роду своих занятий часто с ним встречаться.

— У вас сохранились какие-нибудь родственники в Гославице?

— Да, конечно. Младший брат ведёт единоличное хозяйство на земле, давно уже принадлежавшей нашей семье. Он, конечно, мог бы рассказать вам о Баумфогеле значительно больше, чем я. Ему удалось кое-как продержаться В деревне в течение всех лет оккупации. Впрочем, то, что я вам рассказал о шефе гестапо, в значительной мере заимствовано мною из воспоминаний брата.

— На снимке помимо Рихарда Баумфогеля изображены ещё два гестаповца. Вы не могли бы вспомнить, кто это?

— Откровенно говоря, я к ним не присматривался, но я могу это сделать и при вас. Кроме фотографии, помещённой в книге, у меня есть ещё великолепная копия, сделанная с оригинала.

Юзеф Бараньский начал искать снимок, хотя в том беспорядке, который царил в его кабинете, сделать это было нелегко. В конце концов фотография нашлась в одной из многочисленных папок с вырезками и заметками историка. Он поднёс снимок к глазам и стал внимательно рассматривать. Наконец положил его на стол.

— Чем дольше всматривалось, — сказал он, — тем больше мне кажется, что я уже где-то видел эти лица. Не стану, однако, утверждать, что они ассоциируются у меня с тюрьмой гестапо в Брадомске.

— Вы видели у гестаповцев плётки?

— Меня лично избивали обрывками кабеля.

— Что вы можете сказать о кабинете, изображённом на фотографии?

— Мне не приходилось наносить визиты господину Баумфогелю и проводить время в его обществе. Допрашивали меня совсем в другом месте — в обыкновенном служебном помещений, где стояли столы и не было кресел, а только стулья. Причём допрос вели не те люди, которые здесь, на снимке. Внизу, в подвале, была комната, куда нас доставляли на специальные допросы: В этих случаях заводили пластинки или включалось на полную громкость радио, чтобы заглушить крики истязаемых. После соответствующей порции, битья и других мучений заключённых волокли наверх для продолжения допроса. Процедура всегда повторялась по несколько раз. Я частенько совершал такие путешествия: передвигали вверх-вниз по три, а то и по четыре раза — до тех пор, пока не терял сознание. Только тогда заключённого швыряли в его камеру.

— Сколько сотрудников было в гестапо в Брадомске?

— Всех сосчитать было невозможно. Когда меня посылали мыть полы или убирать мусор во дворе, я видел много снующих взад-вперёд эсэсовцев. Но были ли это исключительно брадомские сотрудники или же к ним присоединялись прибывшие из других мест — не знаю. На мой взгляд, в постоянный состав входили двадцать — тридцать человек, не считая роты охраны, которая выполняла самые разные задачи. Эта рота, кстати, размещалась на первом этаже. Её солдаты не только охраняли здание гестапо и другие официальные учреждения в городе, но и использовались для поддержания фашистского порядка на территории всего района.

— Вам всё равно не избежать визита к нам в милицию, а также к прокурору, — сказал в заключение подполковник. — Повторяю также, что вас попросят участвовать в судебном процессе в качестве свидетеля.

— Он состоится в варшавском суде?

— Пока неизвестно. Но всё складывается так, что следствие целиком будем вести наша столичная прокуратура и мы, то есть городская комендатура милиции. Поэтому, по-видимому, и суд будет в Варшаве — в городе, где Баумфогель пойман. В самом Брадомске воеводского суда нет, а судить ли его в Петркове или в Варшаве — принципиального значения не имеет.

Но техническим же соображениям Варшава как место суда намного предпочтительнее.

— Этот процесс вызовет всеобщий интерес. Предвижу, что будут разыгрываться настоящие баталии за право присутствовать в зале суда.

— Вам это не грозит, пропуск на ваше имя уже выписан, — рассмеялся Качановский, — как одному из свидетелей. Ну, видите, нет худа без добра.

— И последнее, о чём я должен вас предупредить, — добавил офицер милиции. — Через несколько дней мы устроим вам очную ставку с этим человеком. Интересно, узнаете ли вы его?

— Я охотно встречусь с Баумфогелем. Такая встреча, да ещё в ином по сравнению с Брадомском сценическом оформлении — когда я без метлы и не стою по стойке смирно, не смея вздохнуть, — доставит мне, не сомневаюсь, огромное внутреннее удовлетворение.

— Не только вам. А теперь я прощаюсь. До встречи в варшавской милиции.

Следствие продвигается

Несколько следующих дней подполковник Качановский не занимался пойманным гестаповцем. Ранее начатые дела требовали, чтобы офицер милиции уделил им главное внимание. А Качановский был слишком честолюбив для того, чтобы попросить начальника о помощи или о передаче этих дел другим сотрудникам аппарата. Зато прокурор Щиперский допрашивал подозреваемого почти ежедневно.

Рихард Баумфогель, просидев несколько, дней под стражей, несколько изменил тактику своей защиты. Он уже не молчал, а наоборот — давал исчерпывающие, даже слишком пространные показания. По-прежнему отказывался признать, что является бывшим шефом гестапо в Брадомске, утверждал, что родом из района Несвиж, что зовут его Станислав Врублевский, но в то же время подробно излагал свою биографию. Называл деревни, окружавшие Бжезницу, в которой он якобы родился и где проживал до трагических событий семнадцатого мая 1942. года. Перечислял населённые пункты, в которых останавливался, и даже называл фамилии некоторых крестьян, предоставивших ему тогда убежище. Свой маршрут в Люблин, а точнее в Парчев, уверенно нанёс на предложенных ему картах.

Что касается пребывания в партизанском отряде под командованием поручика Рысь, то подозреваемый также вспомнил мельчайшие подробности из жизни этого отряда; бои, в которых участвовал, и наконец, описал, каким образом и в каком месте погиб командир отряда. Достоверность его показаний о концентрации различных партизанских группировок в яновских лесах и об их последующих боях с целью прорыва кольца гитлеровских войск полностью подтверждалась имеющимися историческими исследованиями на эту тему. Однако с этими исследованиями можно было без труда ознакомиться в любой публичной библиотеке, купить их в книжном магазине. Специальной литературы, посвящённой партизанским сражениям на польских землях, не говоря уж о мемуарах, достаточно много. Человек, задумавший «обзавестись» биографией подобной той, о которой рассказывал подозреваемый, мог легко сочинить её на основе этих источников.

Однако Баумфогель ничем не мог подтвердить свои показания. Называл самые разные партизанские псевдонимы, но не мог назвать ни одной настоящей фамилии. Якобы он их не знал. Утверждал, что подавляющее большинство этих людей погибло или пропало без вести во время трагедии отрядов Армии Крайовой в яновских лесах.

Прокурор составлял длинные протоколы этих показаний. Щиперский давно пришёл к выводу, что следствию придётся проделать очень большую работу. И от этой работы никуда не деться. Обвиняемый мог говорить всё, что ему заблагорассудится, но прокурор и милиция обязаны доказать, что его показания вымышленны или не противоречат главному пункту обвинения, который гласил: под именем Станислава Врублевского скрывается Рихард Баумфогель, о котором известно, что в 1940–1943 годах он возглавлял гестапо в Брадомске.

В то же время показания подозреваемого, относящиеся к более позднему периоду, соответствовали истине и их легко можно было проверить. Он действительно добровольно вступил в Войско Польское в Люблине. В рядах Первой армии прошёл боевой путь от Варшавы до Камня Поморского, проявив при этом исключительную отвагу и героизм. В Варшаве, на Черняковском плацдарме, сражался в составе небольшой группы, прикрывавшей отход солдат через Вислу. Будучи ранен, продолжал вести огонь до тех пор, пока последние понтоны не отплыли от берега. Затем преодолел Вислу вплавь и присоединился к своим. После двухнедельного пребывания в госпитале вернулся в свою часть с едва залеченной раной. Медаль «Крест Храбрых» была им получена по праву.

Следующую боевую награду этот человек заслужил, когда войска преодолевали укрепления Поморского вала. Он бесстрашно подполз к гитлеровскому доту и взорвал его. Оглушённый и вновь раненный, он снова попал в госпиталь, но сбежал оттуда. Во время боя в Камне Поморском был едва не погребён заживо под стенами разрушенного гитлеровцами пивоваренного завода, расположенного на берегу залива, но сумел выбраться из руин и продолжал оборонять свою позицию до тех пор, пока не подошло подкрепление. Таким образом, он был одним из тех, кто не позволил немцам захватить этот город, превратившийся в опорный ключевой пункт в дальнейших боях за взятие Щецина и форсирование Одры.

Однако на этот раз раны оказались более тяжёлыми. Конец войны Баумфогель, он же Врублевский, встретил в госпитале. Там и нашла его очередная награда — Серебряный крест ордена «Виртути Милитари». Залечив раны и расставшись с мундиром, бывший солдат осел в Бяло-гарде, Щецинского воеводства. Работал в финансовом отделе городского Народного совета и одновременно повышал свой образовательный уровень.

Анализируя этот отрезок биографий подозреваемого, прокурор снова столкнулся с некоторыми сомнительными моментами. Человек, выдававший себя за сына крестьянина из Белоруссии и сумевший, по его словам, едва закончить четыре класса начальной школы в деревне Бжезница, теперь вдруг удивительно легко начал штурмовать высоты науки. Так легко мог бы, наверное, учиться и добиваться успехов владеющий польским языком эсэсовец, у которого за плечами солидная база — немецкая средняя школа и офицерское училище СС. Сотрудник финансового отдела переводился из класса в класс каждые полгода, причём с прекрасными оценками. Свидетельство об окончании средней школы ему было вручено спустя всего лишь три года с начала учёбы. Он был одним из лучших абитуриентов, сдавших экзамены и прошедших по конкурсу в Гданьский политехнический институт. Бывший солдат, кавалер высшего боевого ордена Польши завоевал право на стипендию и место в студенческом общежитии. В институте ему пришлось попотеть, но всё же он закончил полный курс обучения в срок с неплохими результатами. Затем в третий раз сменил место проживания: женился на варшавянке, с которой познакомился на каникулах в Сопоте, и переехал к жене, в столицу.

В последующие годы его биография не содержала никаких загадок. Постепенно продвигался вверх по служебной лестнице в проектном бюро. Материальное положение становилось всё лучше. Купил четырёхкомнатную кооперативную квартиру, в которую вселился с женой и двумя детьми. Вёл размеренный образ жизни, без резких потрясений, взлётов и падений. Образцовый муж и отец. Но безмятежному существованию неожиданно приходит конец. На прилавках книжных магазинов появляются воспоминания Юзефа Бараньского «Я пережил ад и Освенцим». В книге помещена фотография, благодаря которой подчинённые Врублевского увидели своего шефа в несколько иной, официально не упоминаемой в его биографии роли.

Теперь на авансцену должны выйти судьи. Им надлежит вдумчиво, не поддаваясь эмоциям, оценить по справедливости жизнь и поступки этого человека.

«Я не Баумфогель, меня зовут Станислав Врублевский. Я никогда не был шефом гестапо в Брадомске и вообще ни разу не посещал этот город» — так допрашиваемый неизменно заканчивал беседу с прокурором. И каждый раз просил обязательно вписать эту фразу в очередной протокол.

Напрасно многоопытный прокурор, каким был Щиперский, доказывал допрашиваемому, что его наивная и не поддающаяся проверке версия лишь усугубляет его положение, тогда как чистосердечное признание могло бы привести к снижению меры наказания; что суд, вынося ему приговор, учтёт искреннее раскаяние обвиняемого, стремившегося собственной кровью и героизмом искупить свою вину; что отрицать все и вся при наличии бесспорного заключения экспертизы лаборатории криминалистики равносильно нежеланию облегчить своё положение при помощи смягчающих вину обстоятельств. Прокурор в беседах с допрашиваемым зашёл так далеко, что даже предложил ему заключить джентльменское соглашение: если подозреваемый откровенно во всём признается, тогда он, Щиперский, не будет требовать в суде ни смертного приговора, ни максимального срока тюремного заключения в двадцать пять лет. Решение вопроса о мере наказания будет отдано полностью на усмотрение судей.

В ответ на уговоры, продиктованные обыкновенным человеческим сочувствием и пониманием положения, в каком оказался человек с такой необычайно противоречивой биографией, допрашиваемый говорил приблизительно следующее:

— Будь я Рихард Баумфогель, то по достоинству оценил бы ваше благородство. Не могу им воспользоваться, так как я — Станислав Врублевский и мне нельзя брать на душу грехи, которые я не совершал.

Щиперскому не оставалось ничего другого, как продолжать вести следствие и доказывать, что обвиняемый лжёт. Обвинение не исключало также версии, что Баумфогель проник в партизанский отряд, а позднее и в Первую армию Войска Польского как гитлеровский агент, выполнявший приказ гестапо. Слишком многое указывало на то, что гитлеровцы были хорошо осведомлены о численном составе и маршрутах передвижения партизанских отрядов, чтобы это можно было классифицировать как чистую случайность.


Подполковник Качановский справился наконец с наиболее срочными делами и, к удовлетворению прокурора, вновь подключился к следствию по делу Баумфогеля. Первым шагом офицера милиции был визит в Главную комиссию по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Когда подполковник нашёл сотрудника, в ведении которого находился фотоархив, и попросил показать снимок Рихарда Баумфогеля, тот уверенно раскрыл лежатую на письменном столе папку и взял в руки находящуюся сверху фотографию,

— Военный преступник из Брадомска сейчас стал, насколько я могу судить, очень модной фигурой. Вы, пан подполковник, четвёртый или пятый, кто интересуемся этим снимком.

— Что вы говорите! — искренне удивился Качановский.

— Сначала к нам обратился писатель Бараньский. Но это было давно, года два тому назад. Он, знаете ли, сам разыскал фотографию и забрал её с нашего разрешения на несколько дней домой. А недавно, четыре дня назад, снимок смотрел какой-то адвокат. Не помню его фамилию.

— Упитанный, с седой шевелюрой и круглой физиономией? — подсказал подполковник.

— Точно, вы очень метко его описали.

— К вам приходил меценас Мечислав Рушиньский, — сухо заметил Качановский.

— Да-да, это был меценас Рушиньский. Очень милый и остроумный человек. Мы замечательно беседовали с ним целых два часа.

— Таких милых людей не Много, — поддакнул сквозь зубы офицер милиции.

— А потом, продолжал, воодушевившись, архивист, — сюда чуть ли не ежедневно стали наведываться журналисты. Тоже изучали эту фотографию и даже переснимали её.

— Скажите, пожалуйста! — Януш с трудом сдерживал охватившую его злость. Теперь ему всё стало понятно. Его «дорогой друг» Рушиньский в «благодарность» за то, что именно его назначили защитником Баумфогеля, натравил на офицера милиции лихую журналистскую братию. Он представил, как газетные репортёры гурьбой осаждают столичную комендатуру милиции и прокуратуру, и помрачнел.

Подполковник ещё раз бросил взгляд на снимок. Фотография ничем не отличалась от копии, которую он видел в квартире Юзефа Бараньского. На обратной стороне кто-то сделал обыкновенным карандашом пометку: «Рихард Баумфогель, палач Брадомска?»

— Кто автор этой надписи?

— Представления не имею, — ответил сотрудник комиссии. — Когда фотографию нашёл пан Бараньский, на ней уже были эти слова.

— Значит, меценасу Рушиньскому оставалось только дописать в конце знак вопроса?

— Как вам такое могло прийти в голову? — возмутился архивист. — С какой стати он стал бы это делать? Всё было как раз наоборот. Пан меценас предупредил меня, чтобы я внимательно следил за теми, кто будет рассматривать фотографию после него, чтобы знак вопроса случайно не исчез. И я следил. Ни одному журналисту не позволил даже пальцем прикоснуться к снимку, который с тех пор всегда лежал вот здесь, на моём столе. Да, фотографировать его они могли, рассматривать тоже могли, но — на расстоянии. На вас, пан подполковник, эти ограничения не распространяются. Вы из милиции, а это меняет дело, так как вы представляете власть. Поэтому я вам полностью доверяю, как и меценасу Рушиньскому.

Сравнение, сделанное учтивым архивистом, не вызвало энтузиазма у Качановского.

— Я пришлю сюда нашего специалиста, чтобы он сделал копии фотографии, в том числе и её обратной стороны. Он завтра же будет у вас. А пока попрошу без разрешения милиции никому снимок не показывать. Это очень важный документ, и не исключено, что прокурор может потребовать официальной передачи ему этой улики.

— Если председатель Главной комиссии не будет возражать, то я лично не вижу никаких препятствий, которые могли бы этому помешать, Снимок вообще был бесхозным, пролежал десятки лет среди других неизвестных фотодокументов. У нас хранятся тысячи таких фотографий, изъятых в основном у тех гитлеровцев, которые не успели унести ноги из окопов и обороняемых объектов, так и остались в них лежать. Ко многим снимкам удалось подобрать ключ, но есть и такие, которые, вероятно, навсегда останутся архивным фотобалластом.

— Почему фотография Рихарда Баумфогеля, которого всё же сумели распознать, не попала у вас в соответствующее досье? Не поверю, что вы не завели на такого отпетого военного преступника отдельную папку.

— Она заведена. И даже находится сейчас в отделе завершённых дел. Я сам это проверил после визита меценаса Рушиньского, который, кстати, мне рассказал, что вы арестовали человека, подозреваемого милицией в том, что он и есть тот самый гестаповец. Сразу после войны польское правительство, добиваясь выдачи Польше орудовавших на её территории военных преступников, занялось розыском и Рихарда Баумфогеля. Американские оккупационные войска ответили нам тогда, что Баумфогель погиб под Курском в 1943 году. Позднее мы ещё раз запрашивали сведения об этом военном преступнике у соответствующих организаций Германской Демократической Республики. В Берлине уцелели многие гитлеровские архивы. В ответ на наш запрос власти ГДР сообщили, что Баумфогель мёртв. Поэтому мы перестали им заниматься и все документы, касающиеся его, сдали туда, где у нас хранятся так называемые закрытые дела.

— Меценас Рушиньский просматривал документы Баумфогеля?

— Да, он попросил показать ему дело и взял у нас ксерокопии обоих писем — от американцев и того, что мы получили позднее из Германской Демократической Республики. Вы не хотели бы ознакомиться с этими документами? Я могу вам тоже сделать ксерокопии.

— Благодарю, пока не надо. Вполне достаточно, что они уже есть у меценаса Рушиньского.

Возвратившись к себе, Качановский нашёл на своём письменном столе краткую записку, написанную рукой панны Кристины: «Полковник Немирох просит вас с ним переговорить». Подполковник сразу же отправился к шефу.

— Пришлось принять двоих журналистов, — начал рассказывать Немирох, — которые страстно хотели встретиться с тобой, но тебя не оказалось и в конце концов они попали ко мне.

— Знаю. Пытались узнать что-нибудь о Баумфогеле?

— Ты очень догадлив. Им нужны любые сведения о шефе гестапо в Брадомске. Действительно ли он задержан и как это произошло? Короче говоря, терзали меня около часа. Но самое интересное — в печати уже появилась фотография гестаповца. Где они сумели её раскопать?

— В Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Я только что оттуда, а журналисты побывали там двумя днями раньше и сняли копии с единственной имеющейся фотографии Баумфогеля. С той самой, которой воспользовался Бараньский, когда писал свои воспоминания.

— Как они всё разнюхали?

— Очень просто. Их просветил твой любимый Рушиньский. И сделал это исключительно ради того, чтобы досадить мне. На данном этапе следствия пресса не в состоянии чем-либо помочь нам, а публикация сенсационных материалов только затруднит нашу работу. Рушиньский прекрасно это

знал и потому «продал» полученную информацию судебным репортёрам, которые в судах обивают пороги адвокатских кабинетов.

— Если мне не изменяет память, Янушек, то меценас Рушиньский стал защитником Баумфогеля в основном благодаря твоим настойчивым стараниям.

— Но нельзя же из-за этого ставить следствию палки в колёса. Тебе удалось сплавить этих писак?

— От них не так-то просто избавиться. Мы приняли совместное компромиссное решение. Договорились, что сейчас они опубликуют только сообщение о задержании в Варшаве человека, на которого падает подозрение, будто во время войны он возглавлял гестапо в Брадомске, и о том, что ведётся полным ходом следствие и вскоре этот вопрос будет выяснен. Договорились также, что пресса, если захочет, может опубликовать снимок Баумфогеля. По ходу дальнейшего расследования журналисты смогут получать необходимую информацию от подполковника Качановского, который, конечно, будет действовать в тесном сотрудничестве с прокурором;

— Удружил, нечего сказать. Теперь они с меня не слезут. Могу себе представить, как этот стервец: умилится, когда журналисты ему расскажут о «гениальном» компромиссе. От радости он сегодня же помчится, распушив хвост, в «Шанхай».

— Прекрасно. Ты мог бы составить ему компанию.

— Слишком много для него чести. Видеть его радостную, самодовольную физиономию? Нет уж, увольте.

— Что удалось выяснить в комиссии?

— Там хранится единственный экземпляр снимка Баумфогеля, но как он к ним попал, им неизвестно. На обратной стороне фотографии надпись: «Рихард Баумфогель, палач Брадомска?» Архивист утверждает, что знак вопроса поставил не Рушиньский, который был у него за несколько дней до меня. Он понятия не имеет, кто это сделал. Снимок пролежал у них двадцать с лишним лет. Что касается самого Баумфогеля, то польские власти требовали выдачи этого военного преступника; однако американцы, которые после войны оккупировали часть Западной Германии, ответили, что Баумфогель погиб в Курском сражении. Позже Главная комиссия по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше, не очень доверяя информаций американцев, пыталась ещё раз выяснить, где находится гестаповец, и получила от властей ГДР в Берлине такой же ответ. Рушиньский, конечно, всё это разузнал и сумел запастись копиями обоих ответов.

— Правильно сделал — ведь он как-никак защитник Баумфогеля и наверняка попытается заставить судей усомниться в достоверности результатов экспертизы лаборатории криминалистики.

— Ничего у него не выйдет.

— Я тоже так считаю. Тем не менее мы должны раздобыть как можно больше свидетельств, подтверждающих тождество нашего подозреваемого с гестаповцем, творившим свои чёрные дела сорок лет назад. Не следует придавать большого значения ответам как американцев, так и немцев. В обоих содержатся ссылки на списки и личные дела сотрудников СС; на документы, которые гитлеровцы не успели уничтожить. Они лишь доказывают, что Баумфогель слинял из армии так ловко, что ухитрился имитировать собственную смерть.

— Или же она была имитирована его вышестоящим начальством, направившем гауптштурмфюрера СС в качестве шпиона в партизанский отряд, а затем в Войско Польское.

— Такую гипотезу нельзя сбрасывать со счетов, — согласился полковник Немирох, — хотя в данный момент у нас нет никаких доказательств её правильности.

— Завтра, по согласованию с прокурором, мы проведём очную ставку Юзефа Бараньского с нашим арестованным. Писатель пока единственный, кто видел Баумфогеля во время дополнения им служебных обязанностей в Брадомске.

Эту очную ставку милиция готовила особенно старательно. Выбрала девять сотрудников одного роста с Баумфогелем и приблизительно одинакового возраста. Постарались, чтобы они по возможности походили на бывшего шефа гестапо: все как один — шатены, все с голубыми глазами. Всех, в том числе и Баумфогеля, одели в светлые плащи. Пригласили из одного варшавского театра парикмахера-гримёра, который всем девяти статистам этого спектакля нарисовал красной тушью родимые пятна на лице: на лбу, на правой или левой щеке, под глазом, на подбородке. Нарисованные родимые пятна имели разную форму: одни были похожи на удлинённую гусеницу, другие напоминали треугольник или круг. Разнообразие достигалось и их размерами: некоторые разместились чуть ли не на всей щеке, другие не превышали в длину двух сантиметров, третьи были величиной с монетку в один грош.

Всех десятерых построили в один ряд в хорошо освещённом коридоре. После этого Бараньский в сопровождении подполковника и прокурора Щиперского, который не мог отказать себе в удовольствии участвовать в этом мероприятии, дважды прошёл вдоль шеренги, внимательно вглядываясь в лица.

— Что скажете? — спросил прокурор.

— Третий, если считать с конца, — Баумфогель, — категорически заявил автор книги «Я пережил ад и Освенцим». — Ошибиться я не мог.

— Он больше напоминает вам Баумфогеля, каким вы видели его в Брадомске, — осторожно спросил прокурор, — или человека, который изображён на фотографии в вашей книге?

Писатель задумался.

— Вы задаёте трудный вопрос. Я вижу огромное сходство этого человека с той личностью, которая изображена на снимке в моей книге. А поскольку мне известно, что та личность — Рихард Баумфогель, подсознание автоматически накладывает образ гестаповца, каким я запомнил его в брадомской тюрьме, на человека, которого я только что опознал, и на его фотопортрет. Я уже говорил пану подполковнику, что никогда не видел Баумфогеля в мундире. Он всегда носил штатскую одежду.

— Вы узнали его по шраму? спросил прокурор. — Вернее, я хотел сказать — по красному родимому пятну?

— О шраме знали все в Брадомске. Не моту, честно говоря, утверждать, что я видел эту отметину на лице шефа гестапо. Я панически боялся этого человека и, встречая его в коридоре, не осмеливался на него взглянуть. Ведь ему могло что-то не понравиться во мне. Проходя мимо, он мог на секунду задержаться, спросить, как меня зовут, и спокойно приказать охраннику: «Немедленно расстрелять!» Он, без преувеличения, распоряжался моей жизнью. В такие минуты я молча молился, чтобы он поскорее прошёл мимо, и мне было абсолютно наплевать на все его родимые пятна. Одно могу утверждать в человеке, стоящем третьим слева, я узнаю Рихарда Баумфогеля каким он мне запомнился по фотографии в моей книге и по личным впечатлениям того времени, когда я сидел в тюрьме в гестапо в Брадомске. Прошло уже сорок лет. Он, безусловно, постарел и изменился. Да и я, к сожалению, далеко не молод.

— При всех ваших оговорках, — заметил подполковник, — я считаю, что очная ставка дала нам ещё одно важное доказательство, подтверждающее тождество Станислава Врублевского с Рихардом Баумфогелем. Сейчас мы составим протокол, а вам — от души спасибо за помощь,

По дороге в прокуратуру, куда подполковник вызвался подбросить Щиперского, прокурор спросил:

— Вы просматривали сегодняшние газеты?

— Был до такой степени занят, что просто не успел.

— Некоторые из них поместили снимки Баумфогеля, и почти все сообщили, что этот преступник схвачен и против него ведётся следствие. Как они докопались до сути дела?

— С помощью полковника Немироха. Кстати, явившиеся к нему за информацией журналисты знали намного больше, чем он мог им рассказать. Об этом побеспокоился Мечо Рушиньский, постаравшийся использовать их любопытство для саморекламы. Уверен, что не сегодня-завтра эти ушлые писаки доберутся и до прокуратуры.

— Но в газетных сообщениях не упоминается фамилия адвоката.

— Он достаточно хитёр, чтобы до поры до времени держаться в тени. Но будьте уверены: о каждом его шаге как защитника, о малейшем успехе печать будет звонить во все колокола.

— Тогда позвольте вас поздравить, пан подполковник. В его лице вы имеете достойного противника.

— Я счастлив, — уныло ответил Качановский.

— А я слегка разочарован и удивлён, — признался прокурор, — тем, что Мечо не счёл нужным ни зайти ко мне, ни позвонить. Ведь он же несом-ненно в курсе, что это я остановил свой выбор на его кандидатуре, когда подбирал адвоката для обвиняемого. Очень странно, что он молчит.

— Не заблуждайтесь на этот счёт, прокурор. Рушиньский — это хитрец, который ничего просто так не делает. Держу пари, что он готовится нанести ответный удар. Назначение защитником, видимо, не застало его врасплох, и он, похоже, прекрасно осведомлён, что этой честью обязан прежде всего не вам, а милиции. Поэтому первому обстрелу подверглись именно наши позиции, когда он бросил в атаку своих закадычных дружков судебных репортёров. Полковника Немироха они взяли на абордаж, и он был вынужден поделиться с ними частью информации. Но, честно говоря, журналисты не мешают нашему следствию.

— Вот именно. Я даже убеждён, что они могут оказать нам ценную помощь. В газеты начнут приходить многочисленные письма. Отзовутся свидетели из разных уголков страны. С печатью — и это не шутка ведут разговор на равных даже великие державы.

— Вы, как всегда, правы. Придут сотни и даже тысячи писем, в которых не будет ровным счётом ничего, что мы могли бы использовать для дела. Или ничего, о чём мы бы уже не знали. Зато каждое письмо надо будет внимательно прочитать и не менее внимательно проверить. Я знаю, как это бывает, из многолетней практики. Только кому придётся всем этим заниматься? Вы угадали — вашему покорному слуге Качановскому.

— Вы неисправимый пессимист. В этих письмах могут оказаться очень важные сведения.

— Вашими бы устами…

— Так или иначе, вопрос ясен, — сказал Щиперский. — Важнейшей проблемой было установить тождество подозреваемого с Баумфогелем. Сейчас это уже пройденный этап. Мы располагаем доказательствами в виде результатов экспертизы лаборатории криминалистики. У нас есть также показания Бараньского. Впрочем, таких показаний будет, наверное, предостаточно. По-моему, всем свидетелям — а их в Брадомске, как я предполагаю, хватает — следует устраивать очные ставки с арестованным.

— Наверно, нет смысла возить их в Варшаву, Даже защита не будет на этом настаивать.

— Я хочу, чтобы в деле, прежде чем оно попадёт в суд, не было никаких белых пятен. Если в Брадомске окажется много свидетелей, мы просто в один из дней соберём их всех вместе и доставим Баумфогеля в этот город.

— И не забудем прихватить ещё девять сотрудников милиции, которые нам понадобятся для опознания.

— Не вижу в этом проблемы. Всех привезём в Брадомск одним рейсом — на трёх легковушках или на одном маленьком автобусе.

— В этом действительно нет никакой проблемы, если не считать того, что мы оторвём всех от срочных дел. Вы же знаете, как в милиции туго с людьми. Я уж не говорю о себе и о вас, пан прокурор.

— И всё же я буду на этом настаивать.

— Конечно, поскольку вы ведёте следствие, мне не остаётся ничего другого, как выполнять полученные указания.

— Мне бы не хотелось, так заострять вопрос, — нахмурился Щилерский. — Ведь вы, пан подполковник, тоже прекрасно понимаете, какой резонанс вызовет это дело. Потому-то я и хочу, чтобы вы как можно быстрее начали собирать улики в Брадомске.

— Я отправлюсь туда завтра. Мы известили местную комендатуру милиции об аресте Баумфогеля и попросили подготовить необходимые документы, в первую очередь составить список лиц, с которыми нам следует побеседовать.

Однако запланированную поездку подполковника в Брадомск пришлось отложить. В городскую комендатуру милиции неожиданно обратился гражданин Антоний Галецкий. Он заявил, что хотел бы дать важные показания по делу военного преступника, фотография, которого была опубликована в газетах. Офицеру милиции, принимавшему посетителя в отсутствие Качановского, он сообщил, что узнал на снимке одного из партизан военной поры. Офицер попросил свидетеля зайти ещё раз в милицию на следующее утро. Вот это обстоятельство и задержало отъезд подполковника.

Антоний Галецкий— мужчина лет семидесяти, ещё довольно крепкий, — появился ровно в восемь утра. Он рассказал, что до войны и во время оккупации был крестьянином-единоличником в деревне Севериновка, под Парчевом. В настоящее время хозяйство взвалил на свои плечи его младший сын, а сам он перебрался на жительство к дочери, которая вышла замуж за крестьянина из соседней деревни. В период оккупации партизаны из разных отрядов были частыми гостями в Севериновке, через которую проходило шоссе, соединяющее Парчев с Люблином. Они запасались у крестьян продовольствием, принимали в деревне связных, прибывавших из Люблина, прятали у местных жителей больных и раненых.

— Когда я увидел в газете физиономию этого гестаповца, то сразу сообразил, что где-то уже встречал его. Потом вспомнил, что он частенько меня навещал, а иногда даже ночевал в моём доме. Но тогда он не носил немецкий мундир и выдавал себя за партизана. Был, наверно, засланным в отряд шпионом, потому что вскоре нагрянули жандармы, вермахт и СС и начались бои с партизанами. Многие тогда полегли, а те, кто уцелел, пробились через болота на восток и на север в направлении Волыни. Гитлеровцы спалили тогда несколько деревень, а жителей расстреляли,

— Вы хорошо помните того партизана?

— Как же я могу его забыть! По красному шраму на щеке я бы узнал его и в преисподней. Тогда он был совсем молоденький. Говорил, что всех его родных перебили немцы, что уцелел лишь он один, да и, то потому, что поехал в лес за дровами. Он выглядел таким нерасторопным и оборванным заморышем, что на него жаль было смотреть. Кто бы мог тогда подумать, что он такой законченный мерзавец! Когда я увидел эту фотографию, то сразу спросил дочь: «Ты его помнишь?» Она только мельком взглянула и с ходу ответила: «Да ведь это Дикарь, который приходил к нам с лесными братьями». Я — ноги в руки — и прямохонько в милицию. Хорошо, что сосед ехал в Варшаву и подвёз меня на своём автомобиле.

— Правильно сделали, — похвалил Качановский бывшего жителя деревни Севериновка. — Вспомните, пожалуйста, из какого партизанского отряда был этот человек?

Старик долго перебирал в памяти прошлое.

— Из отряда поручика Жбик.

— Интересная кличка.

— Так у нас называют лесных котов, которые живут на ветках деревьев и оттуда нападают на дичь в лесу.

— А может быть, командира звали Рысь?

— Рысь, конечно, Рысь! — обрадовался Галецкий. — Эта дикая кошка побольше жбика. В наших лесах перед войной водилось очень много рысей. Потом почти всех истребили браконьеры. Когда я в прошлом году ездил к сыну, он рассказал, что и теперь они кое-где водятся.

— А настоящую фамилию Дикаря или поручика Рысь вы не знали?

— Нет, не знал. Они там все повыбирали себе странные клички, чтобы гитлеровцы не подобрались к их семьям. Мне приходилось встречаться с «совами», «богунами», «орликами» — всех не перечислить, но ни один не называл другого по фамилии.

— Вы не знаете, что произошло с поручиком Рысь?

— Немцы их окружили. Ночью они попытались пробиться. Поручик вёл за собой остальных и, видно, погиб одним из первых. Так по крайней мере говорили люди. Наверно, этот гестаповец и навёл на них жандармов.

— Вам приходилось после этого встречать Дикаря или других партизан из отряда поручика Рысь?

— Нет. Отряд распался. Оставшиеся в живых бежали из тех мест и, если везло, присоединялись к другим партизанским отрядам. Были и такие, кто добирался до родного дома, забивался в какую-нибудь щель и ждал, пока не уйдут немцы.

— А была в том отряде молодёжь из Севериновки?

— Нет, наших парней там не было. Дело в том, что поручик Рысь пришёл к нам с севера — может быть, даже из Беловежской пущи. Тех, кто не имел оружия, он в свой отряд не принимал. Поэтому наши хлопцы, если уж Надо было бежать из деревни, шли в Батальоны Хлопские или в Отряды Армии Людовой. Каких только отрядов не было в наших лесах! Хватало и русских партизан.

Антоний Галецкий подписал составленный протокол и, очень довольный собой, покинул комендатуру милиции. Он честно выполнил свой гражданский долг.

Таким образом, часть показаний Рихарда Баумфогеля, или Станислава Врублевского, подтверждалась рассказом жителя деревни Севериновка. Но это не прояснило ситуацию, наоборот, ещё больше её запутало. Кто же всё-таки находился в отряде поручика Рысь — дезертир или шпион?

Собирая разную информацию о Баумфогеле — Врублевском, Качановский решил посетить место работы инженера. Выбрав время, он отправился на улицу Тамка, к директору проектного бюро Зигмунду Барчику. Обменявшись взаимными приветствиями, они уселись за небольшой столик, и секретарша директора, бросая любопытные взгляды на представительного офицера милиции, поставила перед ними чашечки с чёрным кофе. Барчик начал рассказывать о том, как всё началось.

— Очень странная история. Чтобы Врублевский… и вдруг оказался гестаповцем! Не могу в это поверить. Хотя я, конечно, видел этот снимок в книге и должен честно признать, что сходство поразительное.

— Врублевского любили в коллективе?

— Не сказал бы, в особенности если говорить о наших молодых сотрудниках. Он не давал им никаких поблажек и всегда был очень строг в работе. Был даже период, когда ко мне приходили целые делегации, требуя, чтобы я убрал его из бюро. Грозили, что если я его не уволю, то придётся уйти и мне. Я взял его под свою защиту, так как он — лучший заведующий отделом нашей организации.

— В то время его тоже обзывали немцем?

— Совсем даже наоборот. Отдельные наши работнички, мыслящие заскорузлыми националистическими категориями, навесили на него ярлыки «большевик» и «белорус». Справедливости ради надо сказать, что Врублевский сам во многом виноват. Он мог бы относиться к людям помягче, быть с ними более человечным. Бывало, что кто-то из сотрудников отпрашивался с работы по причинам личного характера: семейные неурядицы, болезнь близких и так далее. Надо было с каждым побеседовать, войти как-то в их положение. Но для него не существовало никаких аргументов. Себе не давал послаблений и от других требовал полной самоотдачи. Завёл у себя в отделе настоящую, фигурально выражаясь, «прусскую муштру». Может быть, поэтому люди сразу поверили в эту фотографию?

— А ваше мнение? — спросил подполковник.

— Сам не знаю. Единственное, Что, по-моему, говорит не в пользу Врублевского, — так это неумеренное бахвальство своим героическим прошлым. Сколько можно вспоминать о партизанских отрядах, о боях на Черняковском плацдарме, в Камне Поморском? Он не уставал тыкать всем в глаза своими орденами, постоянно выпячивал тот факт, что награждён высшей воинской наградой — серебряным крестом ордена «Виртути Милитари». Это вызывало раздражение и злость у некоторых коллег, в особенности у тех, кто не мог похвастать военным прошлым. На каждом собрании или лекции, на торжественных мероприятиях по случаю национального, праздника Врублевский бесцеремонно лез в президиум на правах героя, имеющего три правительственные награды.

— Такой стиль поведения нередко характерен для бывших участников войны, которые никак не могут приспособиться к гражданской жизни.

— Согласен с вами, пан подполковник. Однако мне кажется, что именно так, а не иначе должен был бы вести себя и бывший гестаповец. Привычка к камуфляжу настолько глубоко въелась в его плоть и кровь, что он испытывал постоянную потребность убеждать людей в том, что он стопроцентный патриот. Поэтому многие, узнав, что под личиной «героя» маскировался бывший шеф гестапо в Брадомске, почувствовали злорадство. Именно этим объясняется жестокость травли, которую развернули против Врублевского сослуживцы.

— А может быть, патриотизмом и чувством гражданского долга?

Директор только развёл руками.

— Я мог бы долго распространяться на тему об их чувстве долга, но если бы Врублевский зарекомендовал себя в коллективе как «свой парень», то вся эта история не сразу бы всплыла на поверхность. Возможно, люди подумали бы, увидев фотографию, что это всего лишь удивительное сходство.

Первая атака защиты

Рушиньский появился в кабинете Щиперского лишь через две недели после ареста Баумфогеля» что очень удивило прокурора. Он знал: предстоящая беседа с энергичным настырным защитником будет не из лёгких, и его предположения подтвердились.

— Вы знаете, душа радуется, — начал Рушиньский, поздоровавшись, — когда я вижу, что следствие по делу моего клиента развивается в полном соответствии с действующими процессуально-правовыми нормами. Подоареваемого и свидетелей допрашивают, устраивают очные ставки, проводят экспертизы, собирают улики, а меня не только не знакомят с результатами, но даже вообще не считают нужным информировать о каких-либо шагах, предпринимаемых следствием.

— На данной стадии предварительного следствия я не видел необходимости подключать защиту к изучению имеющихся документов.

— Следует ли понимать ваши слова как отказ, пан прокурор?

— Ни в коем случае! — Щиперский не хотел объявлять открытую войну защитнику, назначенному по его же рекомендации. — Просто вы пока не обращались ко мне по этому вопросу.

— Считайте, что уже обратился. Должен ли я написать официальное заявление?

Прокурор рассмеялся. Выдвинув ящик стола, он вынул тонкую серую папку с красной пометкой «арест» и протянул её Рушиньскому.

— Вот эти документы. Если хотите просмотреть их сейчас — пожалуйста. Здесь не очень много материалов, но и этого достаточно.

Мечо читал только заголовки, перелистывая страницы подшитых бумаг. Он досконально знал, что хранится в этой серой папке, так как, прежде чем сюда прийти, долго беседовал с Баумфогелем.

— С очной ставкой вы только потеряли время, — заметил он.

— Почему?

— Свидетель два года держит в своей квартире фотографию, и вдруг ему становится известно, что изображённый на ней человек арестован. Неудивительно, что на очной ставке он его сразу узнает. Узнает того типа, подчёркиваю, который изображён на снимке, а не шефа гестапо в Брадомске.

— Какая разница?

— Все ваши утверждения, что это фотография Рихарда Баумфогеля, построены на нескольких словах, нацарапанных карандашом на обороте снимка, хранящегося в архиве Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Кстати, на тех словах, которые заканчиваются знаком вопроса. А откуда вы знаете, что этот снимок был сделан в Брадомске? Почему так уверены, что заключённый, которого мы видим на нём, — это поляк? А если сфотографирован немецкий бандюга или какой-нибудь другой заурядный уголовник немецкой национальности, которого допрашивает следователь? Ведь такие случаи тоже были.

— Уголовными делами занималась уголовная полиция.

— Могли быть и исключения. Не во всех небольших городках была такая полиция. Эта фотография не может служить уликой.

— Потому-то мы и не рассматриваем её в качестве доказательства какого-то конкретного преступления, совершённого Баумфогелем. Снимок лишь документально удостоверяет, что человек, выдающий себя за бывшего партизана Станислава Врублевского, прежде чем попасть в польское партизанское движение, а точнее, в отряд Армии Крайовой под командованием поручика Рысь, носил мундир гауптштурмфюрера СС. Этот факт бесспорно доказан экспертизой лаборатории криминалистики.

— Делать ставку в таком важном деле исключительно на экспертизу, предусматривающую сравнительный анализ двух фотографий, — это значит допускать коренную ошибку в ходе расследования, — сказал адвокат.

— Но не вы ли, пан меценас, предложили провести такую экспертизу? Была проведена также антропологическая экспертиза.

— Я предложил! Да разве я это отрицаю? — возмутился Рушиньский. — Но сейчас придерживаюсь другого мнения. Тогда я не был защитником человека, которого вы почему-то считаете Баумфогелем. Кстати сказать, я очень признателен подполковнику Качановскому за то, что вы именно мне доверили эту миссию. Надеюсь, что сумею доказать, какими однобокими и некомпетентными были шаги, предпринятые милицией по ходу расследования.

— Не слишком ли быстро вы меняете мнение, пан меценас?

— Если я не прав, то всегда это признаю. Только корова, наверно, никогда не меняет своего мнения.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я буду требовать проведения ещё одной, аналогичной, но на этот раз намного более серьёзной экспертизы.

— Где, по-вашему, её следует провести?

— Например, в Институте судебной медицины в Кракове.

— Согласен. Можете не беспокоиться насчёт соответствующего запроса. Я сегодня же лично оформлю необходимые документы для этой уважаемой организации. Как видите, пан меценас, я охотно иду вам навстречу, хотя знаю, что новая экспертиза ничего нового не даст.

— Если она и окажется для моего клиента неудачной, я всё равно не стану вас поздравлять. Сходство порой обманчиво, — предупредил адвокат.

— Нет людей с одинаковыми размерами черепа, точно так же как и людей с одинаковыми отпечатками пальцев.

— Вы слишком категоричны, пан прокурор. Я бы сказал иначе: пока ещё они просто не найдены. Но это не доказывает, что такое невозможно. В мире живёт три с половиной или четыре миллиарда людей, и только сто или двести миллионов из них познакомились с дактилоскопией. Какие у вас основания утверждать, что среди тех, кто не прошёл эту процедуру, невозможно отыскать людей с одинаковыми отпечатками пальцев? Что касается строения черепа, то в этой области криминология вообще располагает крайне скудным материалом для сравнительного анализа. Я думаю, что гораздо легче найти двух или даже больше мужчин с одинаковым строением черепа, чем с одинаковыми отпечатками пальцев. Но даже если бы все экспертизы оказались для моего клиента неудачными, я и тогда воздержался бы ставить все точки над «i», поскольку в данном конкретном случае мы, возможно, имеем дело с редчайшим, но это не значит — недоказуемым феноменом тождества совершенно разных людей. Вы же, выстраивая обвинение на фальшивых, якобы научных предпосылках, можете осудить невинного человека.

— Давайте не будем говорить о невинном Баумфогеле, — протестующе махнул рукой прокурор. — У обвинения не будет недостатка в свидетелях. Десятки, а может быть, и сотни людей опознают в арестованном военного преступника.

— Ещё бы им не опознать! Все читали газеты, и все видели напечатанную в них фотографию. Теперь, имея перед глазами этот снимок, они безошибочно вспомнят, что именно так и выглядел когда-то Рихард Баумфо-гель. Какую ценность представляет собой опознание человека, которого вы не видели почти сорок лет?! Я готов провести эксперимент: найду несколько ваших одноклассников, с которыми вы учились в начальной школе, и устрою вам очную ставку с ними. Как думаете, сколько из них вы узнаете?

— С детьми всё по-другому, — возразил Щиперский. — Подрастая, человек сильнее меняется, чем когда он стареет в период от двадцати пяти до шестидесяти лет. В этом возрастном отрезке люди чаще узнают друг друга. А брадомское население уж, конечно, хорошо запомнило своего палача.

— Почему вы так думаете? Потому что местные жители бывали на приёмах у шефа гестапо? Или, может быть, он использовал каждую свободную минуту, чтобы прогуляться по улицам Брадомска и посетить магазины и кафе для поляков? — иронизировал адвокат. — Если они его и видели, то лишь в ту секунду, когда он проносился мимо них в своём автомобиле. А что касается свидетельств допрошенных бывших заключённых, то я сам около четырёх лет находился в нескольких концентрационных лагерях, начиная от Майданека и кончая Лютомежицами, и должен прямо сказать, что хуже всего я помню тех, кто больше всего меня истязал. А уж комендантов лагерей я или вообще не видел, или только наблюдал издали. Наверное, сейчас ни одного из них ни узнал бы. Человеческая память может сильно подвести, если сам процесс запоминания парализован страхом и отчаянием. Вместе с тем я прекрасно помню тех гитлеровцев — видел их довольно часто, — которые не упражнялись лично на мне в жестокости.

— Однако прошли сотни процессов над бывшими гитлеровцами, и свидетели всё же узнавали их.

— Да, согласен. Но на этих процессах не подвергалось сомнению тождество подсудимых. Важно было выявить, какие преступления совершили эти негодяи. Однажды в Майданеке гитлеровцы уничтожили всех лагерных больных. Я до сегодняшнего дня помню фамилии этих преступников и непременно узнал бы их, а ведь мне, как здоровому, тогда не грозила такая участь.

— Это всё теоретизирование. Обвинение постарается представить все возможные доказательства вины Баумфогеля, а суд определит степень его виновности и меру наказания.

— Да, но это будут улики против Баумфогеля, а не против Станислава Врублевского, — продолжал упорствовать адвокат. — Доказательств тождества этих двух людей у вас нет и не будет. Точно так же вы не сможете организовать ни одной беспристрастной очной ставки, так как все ваши свидетели имеют под рукой фотографию из книги Бараньского.

— Именно вы, пан меценас, позаботились о том, чтобы она у них была.

— Я? — Рушиньский сделал удивлённое лицо.

— Да-да, вы, — подтвердил прокурор. — Благодаря вашим манёврам этот снимок попал на страницы газет и разошёлся по всей Польше.

— Как я мог кому-то дать фотографию, если у меня вообще её не было, не считая копии в книге «Я пережил ад и Освенцим»?

— И тем не менее это вы, пан меценас, информировали журналистов о задержании Станислава Врублевского, подозреваемого в том, что он — бывший шеф гестапо в Брадомске. Вы сообщили им также, что прокуратура ведёт следствие по этому делу. От вас пресса узнала, что Баумфогель был разоблачён благодаря появлению фотографии в книге. Этого журналистам было достаточно. Они сами хорошо знают, что копии снимка можно получить в Главной комиссий по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. И они их там получили, а затем опубликовали. Скажу то, что думаю: вы сделали это сознательно для того, чтобы затруднить нам работу. Чтобы можно было потом оспаривать результаты очных ставок.

— Я не просился в защитники Баумфогеля, или Станислава Врублевского. Но поскольку уж я таковым являюсь, то сделаю всё, что в моих силах, для спасения невинного человека от несправедливого приговора.

— Вы говорите о «невинном человеке», а ведь сами в эти слова не верите.

— Пусть вас не волнует, во что я верю и во что не верю. Защищать своего подопечного — моя профессиональная обязанность, и я постараюсь её выполнить как можно лучше.

— Но не за счёт нормально и беспристрастно ведущегося следствия.

— А теперь вы, пан прокурор, не верите в свои собственные слова. Как можно говорить о беспристрастном следствии, если оно ведётся с участием подполковника Качановского? Ему же втемяшилось в голову, что Врублевский виновен, и он под эту версию приспосабливает каждый свой шаг.

— А кто подослал Врублевского к подполковнику? Разве не вы?

На этот раз удар пришёлся в цель. Рушиньский заметно смутился и только через несколько секунд нашёл ответ:

— Это моя работа, не возражало. Но я думал, что страшная ошибка быстро выяснится. Даже позвонил на другой день в комендатуру милиции, чтобы подсказать, что необходимо сделать.

Прокурор улыбнулся.

— Благодаря вашему совету, — заметил он, — подполковник Качанов-ский получил неопровержимые доказательства того, что Врублевский и личность, изображённая на фотографии, — это одно и то же лицо, а в сумме мы имеет гестаповца из Брадомска.

— Я уже говорил вам, что одна экспертиза, к тому же проведённая милицейским органом — лабораторией криминалистики, не может быть абсолютно надёжной.

— Хорошо, вы получите из Кракова результаты второй экспертизы. Кстати, если хотите, то можете — конечно, не за наш счёт — нанять частных экспертов.

— У меня в этом портфеле, — Мечо ударил рукой по старому, сильно потёртому кожаному портфелю коричневого цвета, — лежат официальные документы. Один — от американских оккупационных властей, а второй получен из Германской Демократической Республики. Оба идентичного содержания, и оба удостоверяют, что гауптштурмфюрер СС Рихард Баумфогель погиб в 1943 году в сражении под Курском. В ближайшие дни я представлю эти документы прокуратуре с требованием прекратить следствие.

— Мне известны эти документы, и я знаю, что вы получили снятые с них копии в Главной комиссии. Они являются прекрасным доказательством того, что Баумфогель, удирая из армии, позаботился о хорошей документации, чтобы его не разыскивали как дезертира. Впрочем, он, вероятно, был не дезертиром, а шпионом, засланным в партизанские группы, которые действовали в Люблинском воеводстве. Кстати, могу поделиться ещё одним открытием следствия. Правда, у меня в делах пока нет соответствующего протокола. В милицию обратился свидетель, который узнал в Баумфогеле — по появившимся в прессе снимкам — члена партизанского отряда Армии Крайовой, руководимого поручиком Рысь. Свидетель запомнил кличку человека с родимым пятном на правой щеке. Их отряд имел временную стоянку в лесах возле деревни Севериновка, но вскоре был окружён превосходящими силами гитлеровцев и полностью уничтожен. Вместе с другими погиб командир отряда поручик Рысь.

— А мой клиент никогда и не скрывал, что партизанил в этом отряде АК.

— Да, теперь у нас есть подтверждение этому. Однако прибытие Дикаря необъяснимым образом связано с гибелью отряда. Заметьте, что после его разгрома след Дикаря обнаруживается в яновских лесах, где трагедия повторяется» но уже в значительно большем масштабе. Второе удивительное совпадение, не правда ли? Вы не находите, это странным, пан меценас?

— Я могу вам рассказать десятки, сотни историй, когда партизанские отряды попадали в засады или бывали окружены гитлеровцами, неся при этом огромные потери. Я сам живу на улице, названной в честь Франка Малого, который пал смертью героя, будучи окружён со всех сторон жандармами. Неужели вам повсюду будет мерещиться рука моего клиента? Какими вы вообще располагаете доказательствами шпионской деятельности Врублевского?

— У нас пока их нет, но мы планируем вести следствие и в этом направлении. Что касается вашего требования прекратить следствие, то я вам не советую выдвигать его. Дивидендов вы на этом не получите, даже если вздумаете обратиться в воеводский суд, хотя можете, конечно, затянуть на какое-то время подготовку процесса, что, насколько я понимаю, вряд ли на руку защите.

— Может быть, я этого и не сделаю, поскольку всегда питал к вам самые дружеские чувства.

— Премного благодарен.

— Хочу обратить ваше внимание ещё на одну деталь сомнительного свойства.

— Слушаю вас внимательно.

— Вы хорошо рассмотрели эту фотографию?

— Естественно, — ответил Щиперский.

— Офицер СС, про которого вы говорите, что это Рихард Баумфогель, выглядит мужчиной в возрасте приблизительно двадцати пяти лет.

— Согласен. На эти годы он вполне тянет.

— Его возраст на снимке также подтверждается официальными документами, удостоверяющими, что Баумфогель руководил гестапо в Брадомске с 1940 года по декабрь 1942 года или же, возможно, по январь 1943. После января 1943 года никто в Брадомске его уже не видел. Кстати, это подтверждает и письмо, полученное из Германской Демократической Республики, в котором точно указывается, что Рихард Баумфогель родился в городе Гливице двадцать третьего октября 1917 Года. Возраст человека на фотографий соответствует этому году рождения. Таким образом, даже если допустить, что на снимке действительно изображён Баумфогель, то нам придётся признать, что его фотографировали не позднее весны 1942 года.

— Почему именно весны?

— Взгляните на эти ландыши.

— Какие ландыши?

— Если вы внимательно рассмотрите фотографию, то заметите, что на письменном столе стоит вазочка с букетиком цветущих ландышей. Эти цветы нельзя найти, в другое время года, они появляются только весной, а точнее — ранней весной.

— Ценное наблюдение, — согласился прокурор.

— Значит, снимок сделан весной 1940 года или годом позднее. В худшем случае в 1942 году.

— Ничего не имею против, но это никоим образом не опровергает подлинность снимка.

— Но возникает неувязочка с возрастом моего клиента.

— Не понял.

— Станислав Врублевский попал в отряд поручика Рысь летом или ближе к осени 1943 года.

— Правильно. Баумфогель пролез в партизанское движение после симуляции своей смерти в сражении на Курской дуге в июле 1943 года.

— Да, но учтите, что Станиславу Врублевскому тогда было всего девятнадцать лет.

— Вы повторяете его слова?

— У вас, кажется, отыскался свидетель, который помнит этого человека в период деятельности партизанского отряда. Уточните у него, на сколько лет выглядел тогда Дикарь.

— Антоний Галецкий — так зовут нашего свидетеля, — описывая Дикаря, назвал его юнцом.

— Вот видите, — торжествовал адвокат.

— Но надо иметь в виду, что свидетель вспоминал события сорокалетней давности. Этот человек, хотя и употребил слово «юнец», тем не менее узнал Баумфогеля на не очень чётком снимке, опубликованном в газете, — снимке худшего качества, чем наша копия. Свидетель запомнил его молодым парнем, но не забывайте, что Галецкого нельзя рассматривать в качестве эксперта, который мог бы квалифицированно заявить, что нашему «партизану» было только девятнадцать, а не двадцать пять лет.

— Двадцатипятилетнего человека он не назвал бы юнцом.

— Галецкий был намного старше Баумфогеля, поэтому мог так его назвать. Тем более сейчас, когда ему перевалило за семьдесят. В его памяти все молодые люди, партизанившие в лесах, останутся юнцами.

— Я с этим не могу согласиться.

— Стоит ли спорить из-за одного слова? — попытался обратить всё в шутку прокурор.

— Речь идёт не о слове, а о свободе или тюрьме для моего клиента.

— Вы полагаете?

— Если защита докажет, что Станислав Врублевский на шесть лет моложе Баумфогеля, то есть родился в 1923 году, то он автоматически должен быть освобождён.

— А как быть с заключением экспертизы лаборатории криминалистики?

— Пусть подполковник Качановский использует эту бумагу по другому назначению.

— И как же защита собирается доказывать возраст подозреваемого?

— Мы потребуем обследовать Станислава Врублевского, чтобы выяснить, сколько ему лет.

— Вы хотели бы поручить это лаборатории криминалистики?

— А почему бы нет? Ведь там тоже есть врачи.

— Что я слышу, пан меценас? Вы подвергаете сомнению надёжность экспертизы лаборатории криминалистики, которая установила тождество Врублевского и человека, изображённого на фотографии, и в то же время согласны на проведение лабораторией ещё одной экспертизы!

— Если заключение экспертизы в Кракове окажется для моего клиента неблагоприятным, — спокойно ответил Рушиньский, — то я потребую её повторить. В таком деле надо иметь результаты, не вызывающие никаких сомнений.

— Взаимоисключающие результаты двух экспертиз могут породить ещё большие сомнения.

— Тогда мы потребуем провести третью.

— И так до тех пор, пока у суда не иссякнет чувство юмора, — пошутил прокурор.

— До тех пор, пока у суда не выработается правильный взгляд на данную проблему, — поправил его адвокат. — Кстати, я опасаюсь, что если опыты по определению возраста моего клиента будут развиваться в благоприятном для него направлении, то прокуратура потребует привлечь к этой работе других экспертов.

— Возможно, — согласился Щиперский. — Но чтобы представить вам доказательства нашей беспристрастности, я заранее даю вам своё согласие на обследование арестованного с целью выяснения его возраста. Пожалуй* ста, составьте и направьте мне соответствующее требование.

Рушиньский открыл свой старый портфель и вынул из него лист бумаги с машинописным текстом.

— Пожалуйста, уже составил.

— Какие ещё бумаженции вы приготовили для меня?

— При столь односторонне проведённом милицией дознании у меня, конечно, появится много разных претензий. Пока могу познакомить вас с ещё одним требованием защиты.

— Слушаю, пан меценас.

— Станислав Врублевский в своих показаниях довольно подробно описал, как была уничтожена его родная деревня, как гитлеровцы расстреливали её жителей. Назвал также дату, когда это произошло. Перечислил названия населённых пунктов, в которых он останавливался, когда пробирался из района Несвиж до Люблина. Сообщил фамилию крестьянина, у которого ему пришлось перезимовать. Защита требует проверить эти данные.

— Проверять спустя сорок лет?! Мы знаем, что эти деревни есть на старых картах, уже проверили. Гауптштурмфюрер СС, прежде чем дезертировать из армии или отправиться на выполнение шпионского задания, ознакомился со штабными военными картами и, конечно, хорошо запомнил и выучил наизусть весь маршрут своего придуманного путешествия. Мы не исключаем, что он лично участвовал в уничтожении деревни Бжезница.

— Вы сочинили для себя сценарий и стараетесь подогнать под него имеющиеся факты. Вижу, что методы Качановского проникли и в вашу деятельность, пан прокурор.

— Наш сценарий, — резко перебил его Щиперский, — предусматривает доказательство вины обвиняемого. А сценарий защиты рассчитан на то, чтобы этому воспрепятствовать, причём она всё чаще, по нашим наблюдениям, начинает прибегать к недозволенным приёмам.

— Извините, пан прокурор, но по долгу службы вы обязаны проверять и те факты, которые говорят в пользу арестованного.

— Вы уже забыли, что я с пониманием отнёсся к предложениям защиты о проведении двух экспертиз?

— Врублевский назвал нескольких людей, с которыми он общался, когда пробирался в Люблин, — продолжал адвокат. — Необходимо их разыскать.

— Чем они помогут следствию?

— Если их найти, то будет доказано, что мой подзащитный совершал своё путешествие как раз тогда, когда Баумфогель хозяйничал в Брадомске. Вы допустили ошибку, пан прокурор. Шеф гестапо не мог находиться в деревне Бжезница, сожжённой гитлеровцами семнадцатого мая 1942 года. После мая Баумфогель по крайней мере ещё полгода вершил неправый суд над жителями Брадомского района. Кстати, до сражения на Курской дуге, то есть до июля 1943 года, он служил в одной из дивизии войск СС. Если бы нашли хотя бы одного человека, который встречался с Врублевским до июля 1943 года, это явилось бы подтверждением и его показаний, и его невиновности. Вот почему я придаю такое большой значение розыску таких людей.

— Вам легко говорить. Но как их отыскать через сорок лет? Даже если допустить, что ваш клиент говорит правду.

— Я согласен, защите такое не под силу, но только не прокуратуре, располагающей огромными возможностями.

— Эти люди могли давно скончаться.

— Или переехать на постоянное жительство в Варшаву — на ту самую улицу, где мы сейчас так мило беседуем.

— Врублевский назвал лишь фамилии. В основном это белорусские крестьяне. Он не знает ни их имён, ни отчеств, ни дат рождения.

— Но он перечислил деревни, в которых эти люди жили. Там их и надо искать.

— В настоящее время указанные населённые пункты находятся на территории Белорусской Советской Социалистической Республики.

— Некоторые жители перечисленных деревень могли репатриироваться из БССР в Польшу в 1946 году или во время последующих репатриаций. В архивах Государственного управления репатриации хранятся списки таких переселенцев.

— Да разве сможет кто-нибудь осилить такой объём работы?

— Любая работа бесценна, если она снимает с человека несправедливое обвинение и исправляет ошибку правосудия. Ведь моему клиенту грозит смертная казнь.

— Прогнозы — занятие неблагодарное, — выразил сомнение прокурор. — Тем не менее в ваших словах есть доля истины. Мы постараемся навести необходимые справки через картотеку Центрального адресного бюро, а если потребуется, то заглянем и в списки Государственного управления репатриации.

— Рад, что мы пришли к общему знаменателю. Надо искать не только людей, названных Врублевским, а вообще тех, кто жил в этих деревнях. Кто-то из них мог бы, например, вспомнить, что у соседей укрывался или, возможно, работал молодой паренёк из деревни Бжезница. Беседуя с моим клиентом, я просил его восстановить в памяти подробности событий тех лет, названия деревень, через которые он проходил, а также фамилии крестьян, приютивших его. Если трудно вспомнить их имена и фамилии, сказал я, то по крайней мере опишите, как выглядели и где располагались дома, в которых вы находили убежище.

— Такая проверка нам не по зубам.

— Бросьте прибедняться, — улыбнулся Рушиньский. — Если не сможете отыскать этих людей в Польше, попробуйте обратиться к советским властям за правовой помощью. Они нам, конечно, не откажут. Вы, пан прокурор, поедете в Несвиж, а оттуда пройдёте «тропой» Врублевского.

— С удовольствием, если вы составите мне компанию, — рассмеялся Щиперский.

— Вот и договорились. От души рад, что мы достигли согласия по наиболее важным вопросам.

Адвокат попрощался с прокурором, настроение которого после состоявшейся беседы было далеко не радужным. Щиперский немедленно позвонил подполковнику Качановскому и попросил его приехать в прокуратуру. Офицер милиции, выслушав рассказ прокурора о встрече с Рушиньским, буквально схватился за голову.

— Хотел бы я знать чудака, который возьмётся за эту громадную и никому не нужную работу.

— Если посмотреть на ситуацию глазами защиты, то действия Рушиньского логичны, — заметил прокурор. — Он и так благородно поступил, выдвинув все свои претензии в самом начале следствия, а не в зале суда. Иначе судьи могли бы вернуть прокуратуре обвинительное заключение и потребовать провести дополнительное расследование.

— Я не против антропологической экспертизы или экспертизы для определения возраста арестованного. Хотя знаю, что это переливание из пустого в порожнее, так как возраст живого человека невозможно установить точно, допустимы отклонения в один год и даже в пять лет. Вот если бы лаборатория криминалистики располагала хотя бы крошечным кусочком костной ткани… Но мы не собираемся ради этого ампутировать Баумфогелю руку или ногу. Впрочем, если наш дорогой меценас хочет позабавиться, не надо его обижать.

— Ват почему я и не возражал против экспертизы по определению возраста и повторения антропологической экспертизы — но на этот раз в Кракове,

— Бессмысленная затея — поиск несуществующих свидетелей путешествия Баумфогеля. Путешествия, которого никогда не было. Совершенно напрасный труд. Ведь неопровержимо доказано, что личность на снимке и арестованный — это одно и то же лицо. Рушиньский может потребовать проведения ещё сотни экспертиз как в Польше, так и в любой другой стране мира, но какой от всего этого прок, ведь он всё равно останется в проигрыше. Я вчера заезжал в лабораторию криминалистики, и они меня посвятили во все секреты своей работы. Разговоры об ошибках экспертов, которые там работают, не выдерживают никакой критики. Неужели вы думаете, что мы чего-то добьёмся, если загрузим сотрудников милиции просмотром сотен тысяч или даже миллионов фамилий, содержащихся в списках репатриированных из СССР в Польшу?

Меценас Рушиньский оперирует коварным аргументом: никто не может доказать факт существования в мире среди трёх миллиардов людей двух человек с одинаковыми отпечатками пальцев или же абсолютных двойников. Но разве кто-то сумел, спрашивает он, доказать обратное? Такие аргументы ни один суд не примет во внимание; Адвокату нужно заронить в душу судей сомнения и обвинить нас в том, что мы проигнорировали требования защиты. Чтобы такого не допустить, надо проглотить и эту пилюлю,

— Да чёрт с ним, с Рушиньским! — воскликнул Качановский. — А ведь меня предупреждали, что я пожалею, если уговорю вас назначить Мечо защитником на этом процессе. За самонадеянность приходится платить.

— Не сомневаюсь, что любой другой защитник придерживался бы такой же тактики. Она, кстати, продиктована линией поведения его клиента. Могу поспорить, что Рушиньский сам не верит в невиновность Врублевского и так же, как и мы, отождествляет его с Баумфогелем. Но он будет из кожи лезть, чтобы повысить шансы своего подопечного.

— Затяжка дела неминуема. Я вообще не представляю, где мы возьмём людей для проведения проверки такого масштаба. Стоит полковнику Немироху узнать об объёме предстоящей работы, как его кондрашка хватит.

— За полковника я спокоен, но вам покрутиться придётся. Надо будет вспомнить и спортивную ходьбу, и бег. Может быть, отыщете какой-нибудь след в Центральном адресном бюро. Что касается затяжки следствия, то это не так важно, если учесть, что Баумфогелю всё равно обеспечены казённые харчи на долгие годы. Для него лично вопрос о том, когда будет вынесен приговор, принципиального значения уже не имеет,

— Завтра бросаю все дела и выезжаю в Брадомск, — решительно произнёс подполковник, — Не дай бог этому пройдохе попасться мне сейчас на глаза.

— В таком случае не рекомендую появляться сегодня вечером в «Шанхае», — засмеялся прокурор. — Рушиньский не преминет отметить там свой сегодняшний успех.

— И, чтобы окончательно меня добить, возьмёт с собой хорошенькую блондинку, — невесело констатировал Качановский.

Подполковник едет в Брадомск

— Вам не придётся особенно напрягаться, собирая доказательства преступлений Баумфогеля, — сказал Качановскому майор Мечислав Мусял, комендант милиции в Брадомске. — Местные старушки до сих пор пугают этим гестаповцем своих внуков. Я вообще-то и сам родом отсюда, но в те времена, когда здесь заправлял делами любимчик Гейдриха, мне было всего шесть лет. Таким образом, встретиться с ним лично не пришлось, да и мои родные, слава богу, избежали такого «счастья». Скажу только, что сообщение в печати об аресте нашего палача произвело во всём городе и окрестностях огромную сенсацию. К нам обратилось очень много людей по этому делу. Прежде всего с просьбой подтвердить правдивость факта, изложенного в газетной заметке. Приходили также люди, которые предлагали свои услуги в качестве свидетелей. Мы переписали их фамилии и адреса, так как были уверены, что Варшава рано или поздно обратится к нам за помощью.

— Честное слово, майор, — Подполковник понял намёк коменданта, — я уже трижды садился в машину, чтобы ехать в Брадомск, и всегда в последнюю минуту возникали какие-то неотложные дела, из-за которых приходилось откладывать поездку.

Качановский подробно рассказал майору, как был задержан Баумфогель в Варшаве, какими доказательствами располагает обвинение и какую тактику защиты избрали арестованный и его адвокат.

— Странно, — заметил майор Мусял, — что этот тип решил идти ва-банк и всё отрицать. Что бы о Баумфогеле ни говорили, но дураком его не назовёшь. Впрочем, всё поведение этого человека свидетельствует о том, что он может обвести вокруг пальца любого. Его дезертирство из дивизии войск СС, искусно замаскированное под смерть в Курском сражении; укрывательство — сначала в нашей армии, а затем в Гданьске и Варшаве, где он вёл себя тише воды ниже травы; безупречные характеристики, полученные во время прохождения воинской службы, в период учёбы в вузе, а также на работе, — всё это говорит как о большой хитрости, так и об уме. Неужели этот человек не понимает, что проиграл? Попытка уйти от ответственности ничего не даст. На его месте я бы искал смягчающие вину обстоятельства, чтобы сохранить по крайней мере жизнь.

— Я не раз говорил Баумфогелю то же самое во время допросов. Мне вторил и прокурор, который даже пообещал ему при условии признания своей вины не добиваться смертной казни.

— «Художества» Баумфогеля в Брадомске тянут на высшую меру наказания в десятикратном размере. Насколько легко было угодить в здание гестапо, настолько же трудно было из него выйти. Из него или вывозили в лес, раскинувшийся вдоль берега Варты, в котором почти каждую неделю расстреливали поляков, или же грузили в транспорты, отправляемые в Освенцим. Когда в январе 1943 года Баумфогеля откомандировали в войска СС и выслали на восточный фронт, люди облегчённо вздохнули, хотя его преемник вряд ли был лучше. Просто он вёл себя значительно глупее и хуже разбирался в местных условиях. В отлйчие от Баумфогеля, он совсем не Знал поляков.

— И всё-таки, невзирая ни на что, наш арестованный ни в чём не признается и защищается при этом так наивно, что. вызывает недоумение.

— Всё это сильно отличается от привычных стереотипов поведения арестованных военных преступников, — удивлённо заметил майор. — В интересах дела вы должны прежде всего побеседовать с профессором Винцентом Рачковским. Он может познакомить вас с малоизвестными страницами гитлеровской оккупации в Брадомске, а также рассказать много интересного о руководителе местного гестапо.

— Чем он занимается?

— Винцент Рачковекий — бывший преподаватель брадомского лицея. Сейчас ему, если не ошибаюсь, семьдесят пять лет, но он всё ещё, как говорится, в хорошей форме, то есть в полном и физическом, и душевном здравии. По профессии он историк, а по увлечению исследователь и летописей своего города. Его перу принадлежит интересная краеведческая книга, котирую он, конечно, подарит вам. на память.

— Он тоже пострадал от Баумфогеля?

— В начале 1940 года шеф гестапо решил очистить город от интеллигенции. По его приказу хватали адвокатов, ксендзов, учителей, врачей. Лишь единицам удалось вырваться из лап гитлеровцев. Большинство арестованных были отправлены в концентрационные, лагеря; откуда почти никто не вернулся. Рачковскому тогда повезло. Из гестапо его вызволил какой-то австрийский генерал, с которым отец профессора подружился, когда они вместе служили в австрийской армии в первую мировую войну. Семье профессора удалось разыскать этого австрийца и попросить заступничества. У генерала оказались влиятельные связи, иБаумфогель скрепя сердце вынужден был отправить Рачковского в Краков, откуда тот через две недели благополучно вернулся.

— Баумфогель как-нибудь отомстил профессору за своё поражение?

— Никак. Должность шефа гестапо в Брадомске не была, разумеется, пределом, мечтаний молодого офицера, но тем не менее, представляла собой неплохой трамплин для дальнейшего продвижения по службе. Баумфогель занял эту должность, когда ему было всего двадцать три года. Естественно, не потому, что он был семи пядей во лбу, а исключительно благодаря протекции. Поэтому неудивительно, что Баумфогель предпочёл не скрещивать клинки с другим, возможно, ещё более могущественным кланом в фашистской иерархии, столь эффективно продемонстрировавшим силу в деле с Рачковским. Шеф гестапо счёл за благо промолчать. Следует иметь в виду, что немцы— среди них даже гестаповцы — ненавидели Рихарда Баумфогеля так же сильно, как и поляки. Только поэтому сразу Же после похорон Гейдриха его отправили на восточный фронт. Такое назначение приравнивалось к смертному, приговору, поскольку опальные фашистские чины попадали там на самые опасные участки боевых действий.

— Тем легче он мог инсценировать потом свою смерть, — заметил Качановский. — Должен сделать вам комплимент, майор, за прекрасное знание не только истории оккупации Брадомска, но и биографии нашего героя.

Майор Мусял улыбнулся, польщённый похвалой гостя из Варшавы.

— Об оккупации у меня остались лишь обрывочные детские воспоминания, — сказал он, — но они — часть моей жизни, потому что я коренной житель этого города. В нём начал работать после окончания офицерской школы и постепенно, передвигаясь со ступеньки на ступеньку, дослужился до знания майора и должности коменданта местной милиции. Мне много рассказывали о том страшном времени, Кроме того, сознаюсь, что, узнав о задержании Баумфогеля, я стал ждать вашего визита и подготовился к беседе с вами,

— Вы не уязвлены, майор, тем, что именно Варшава ведёт следствие, а не городская комендатура гражданской милиции в Брадомске?

— Нисколько. Вы даже не представляете, какую огромную тяжесть вы сняли с моих плеч. Долгое кропотливое следствие по этому делу потребовало бы подключения к нему всех моих сотрудников. А их мне недостаёт даже для несения нормальной патрульной службы. Другое дело — столица. У вас неизмеримо больше возможностей, вам и карты в руки.

— Вы несколько преувеличиваете, — вздохнул Качановский, вспомнив последние шаги адвоката Рушиньского. — Я сражаюсь со своим начальством за то, чтобы мне добавили несколько человек для расследования дела, на пока почти безуспешно — выбил всего двух сотрудников. Как проехать к этому профессору? Не хочется вызывать его в городскую комендатуру.

— Разумеется, не стоит. Пан Винцент живёт недалеко отсюда. В небольшом домике, с красивым садом. Я у него учился в школе. С удовольствием покажу вам дорогу к его дому.

Старый профессор не мог скрыть своего удовлетворения, узнав о причине приезда подполковника Качановского в Брадомск.

— Когда мне показали фотографию Баумфогеля в газете, я сразу узнал этого мерзавца, — сказал Рачковский. — Прежде всего по характерному шраму от пули на правой щеке.

— Это не шрам, а родимое пятно.

— Возможно. Я не уточнял. Гитлеровцы толковали между собой, что Баумфогель был ранен в сентябре 1939 года и удостоился чести получить железный крест из рук самого фюрера.

— Снимок в газете очень не чёткий. У меня есть получше. — Качановский показал профессору экземпляр, взятый в Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше.

— Да, снимок неплохой. Хорошо заметно родимое пятно, — подтвердил Рачковский. — Должен сказать, что я впервые вижу Баумфогеля в мундире. Он неизменно носил штатский костюм, а военную форму надевал только во время официальных поездок за пределы Брадомска.

— Вы часто его видели?

— Старался как можно реже попадаться ему на глаза.

— После ареста вас допрашивал Баумфогель?

— Нет, он сам не участвовал в допросах. Иногда — впрочем, это бывало довольно редко — он или входил в какую-нибудь камеру и беседовал с заключённым, что обычно заканчивалось для того трагически — его вскоре уводили на расстрел, или же приказывал доставить арестованного на несколько минут в свой кабинет. Поэтому мне странно видеть плётку на его письменном столе. Этот гестаповец действовал совсем иными методами. Он был палачом кабинетного стиля: подчинённые производили аресты и облавы, допрашивали и истязали заключённых, а он позднее писал на документах лаконичные резолюции — «расстрелять» или «отправить в концлагерь». Но никогда никому не передоверял решение судьбы ни одного из тех, кто томился в подвале здания гестапо. От его настроения зависело, увидит ли человек приход очередного дня или погрузится во мрак небытия. А грязную работу он поручал делать другим.

— Его побаивались?

— Вы имеете в виду немцев?

— Да, поскольку с поляками всё ясно: они боялись гестаповцев, потому что каждая встреча с любым из этих извергов, могла закончиться для них трагически.

— Гитлеровцы боялись его не меньше, чем мы. Ведь он был фаворитом самого Гейдриха — второго после Гиммлера человека в СС и полиции. Хотя в районном центре, каким был Брадомск, располагались конторы различных немецких ведомств, теоретически не подчинявшихся гестапо, полновластным хозяином города был, несомненно, Баумфогель, облачённый неограниченной властью и сконцентрировавший в своих руках все бразды правления. Даже гитлеровский бургомистр не осмеливался ему перечить.

— А его начальство не пробовало подрезать ему крылья?

— Я слышал об одной такой попытке, — ответил Рачковский. — Вам, конечно» известно, что гестапо в Брадомске подчинялось шефу гестапо всего генерального губернаторства, резиденция которого находилась в Кракове. Туда, по-видимому, дошли жалобы на самоуправство Баумфогеля, потому что в конце 1941 года из Кракова прибыла специальная комиссия во главе с обергруппенфюрером СС Гансом Шмидтом. Но буквально через несколько дней комиссия по приказу из Берлина была отозвана. Не прошло и месяца, как Шмидт получил назначение в Югославию командиром одного из подразделений войск СС по борьбе с партизанами, и вскоре югославы помогли ему благополучно отправиться на тот свет. А страх и ненависть, испытываемые к ставленнику Гейдриха даже в гестаповских кругах, нисколько не уменьшились. Все только и ждали, чтобы он на чем-нибудь споткнулся.

— Случалось ли шефу гестапо соприкасаться с другими помимо заключённых представителями польского населения?

— Иногда родственники арестованных приходили просить Баумфогеля помиловать их близких. Он никогда не отказывал в приёме жёнам или материм этих несчастных и со злобным удовлетворением извещал их о дате казни или депортации в концлагерь. При этом всегда был предупредительно вежлив и говорил с поляками только на польском языке. Настоящий садист с изысканными манерами. На службе, как, впрочем, и во всём городе, ввёл железную дисциплину. За малейшую провинность отправлял подчинённых сразу на фронт. Поэтому неудивительно, что после гибели в 1942 году могущественного Гейдриха судьба его выкормыша Баумфогеля была предрешена. Он пробыл ещё несколько месяцев на своём посту, но затем, судя по всему, ему посоветовали в Берлине попроситься добровольцем в войска СС, действовавшие на восточном фронте. Такой совет ничем не отличался от приказа. «Друзья» постарались направить его на самый опасный участок фронта — на Курскую дугу. Позднее я сам читал некролог в «Фёлькишер Беобахтер», в котором говорилось, что Рихард Баумфогель погиб «за фюрера и фатерланд».

— Как видите, не погиб, а очень ловко улизнул из армии. Как дезертиру ему бы не удалось надёжно спрятаться в третьем рейхе, поэтому он примкнул к партизанам, а позднее вступил в Войско Польское, Преспокойно жил и работал в Варшаве до самого последнего времени.

— Удивительно сложилась судьба этого человека. Он и сам был личностью с очень странным и сложным характером. Главной особенностью этого человека было стремление любой ценой выделиться, быть непохожим на других. Взять хотя бы историю с фамилией. Ведь фамилия «Баумфогель» обычно пишется у немцев с одним «л», так всегда писал и его отец. Сын, чтобы не походить на «толпу», добавил в немецкое написание фамилии второе «л». Ребёнок из обыкновенной шахтёрской семьи, в которой мать была по национальности полька, в которой доминировали польские обычаи и традиции, он вдруг превращается в фанатичного гитлеровца. Любопытно, что при этом он всегда охотно демонстрировал своё знание польского языка и, как мне рассказывали, любил читать польские книги.

— Вы довольно подробно проследили его жизненный путь.

— Да. Я бы сказал, что, с точки зрения психолога, это очень неординарная фигура. Например, когда Баумфогель узнал, что его дни в Брадомске сочтены, он вдруг освободил из гестапо большинство арестованных поляков. Проявил, таким образом, удивительное милосердие. Но сделал он это не из-за угрызений совести, а назло вышестоящему начальству. Поляков он ненавидел всей душой. Репрессии против местного населения осуществлялись в Брадомске с большим размахом и жестокостью, чем в других городах районного масштаба. Больше было крови и трупов. Баумфогель первым ввёл на территории генерального губернаторства публичные экзекуции. Если в других местах временами ещё можно было надеяться, что невиновного человека выпустят в конце концов на свободу или позволят каким-то образом откупиться, то в Брадомске для тех, кто попадал в гестапо, иного пути, кроме расстрела или концлагеря, не существовало. О необычайном садизме этого типа говорит хотя бы тот факт, что он сам выбирал места для экзекуций, а затем шутил, что был бы крайне огорчён, если бы расстреливаемые не смогли перед смертью насладиться чудесным видом живописного леса и протекающей рядом реки Варты. Вам станет понятнее характер шефа гестапо, если вы побеседуете с пани Якубяк.

— Почему именно с ней?

— Это вдова Павла Якубяка, рабочего местной мебельной фабрики. Во время оккупации фабрика выпускала продукцию для нужд вермахта. Рабочие трудились с прохладцей, по существу, саботировали задания. Однажды Баумфогель арестовал несколько десятков рабочих фабрики — прежде всего бывших членов профсоюза и профсоюзных активистов. Некоторых из них расстреляли, а остальных отправили в концентрационные лагеря, где их тоже ждала в конечном итоге смерть. Пани Якубяк отважилась пойти в гестапо и ходатайствовать об освобождении мужа. Беседа с Баумфогелем, который согласился её принять, произвела на неё неизгладимое впечатление.

Подполковник Качановский вопросительно посмотрел на майора.

— У нас есть адрес этой пенсионерки, бывшей медицинской сестры, — сказал майор. — Я видел её несколько дней назад и даже предупредил, что она будет, по-видимому, приглашена в комендатуру, чтобы дать показания. Мои слова не вызвали у неё возражений.

… По лицу Марии Якубяк потекли слёзы, когда она стала вспоминать трагические подробности своего свидания с шефом гестапо.

— Это произошло в январе 1942 года, а точнее — двенадцатого января, — рассказывала она. — В тот день гестапо неожиданно окружило мебельную фабрику. У немцев уже был составлен список людей, подлежащих аресту. Всех рабочих согнали на площадь перед фабрикой, и там им зачитали двадцать фамилий, в числе которых был и мой муж. Группу арестованных отделили от толпы и погнали в здание гестапо, где им предъявили обвинение в организации саботажа на фабрике, выполняющей ответственные заказы вермахта. Мы прекрасно понимали, чем грозит такое обвинение. Родственники задержанных искали пути спасения своих близких. Я решила идти к Баумфогелю и просить его помиловать мужа.

— И он вас принял?

— Трудно поверить, но мне почти не пришлось ждать. Не прошло и пятнадцати минут, как караульный пригласил меня пройти в кабинет шефа гестапо. Баумфогель моментально отослал солдата, и мы остались вдвоём. Он усадил меня в кресло рядом с небольшим круглым столиком, а сам сел в другое — напротив.

— Вам знаком этот человек? — спросил подполковник, протянув свидетельнице злополучную фотографию.

— Да, это он. Такой заметный шрам нельзя забыть.

— Не шрам, а родимое пятно. Некоторые люди рождаются с такими отметинами.

В тот раз Баумфогель со мной разоткровенничался, сказал, что шрам — след осколка шрапнели и что это ранение он получил в боях под Ченстоховом.

— Он сам вам об этом сказал? Вы не могли бы вспомнить подробности?

— Баумфогель внимательно выслушал, по какому делу я пришла, а затем спросил, служил ли мой муж в армии и был ли он на фронте. Я ответила, что его не успели мобилизовать. Тогда он улыбнулся и заметил, что мужу крупно повезло, так как, несмотря на войну, он цел и невредим, а вот ему придётся ходить всю жизнь с отметиной на щеке. Будучи по профессии медицинской сестрой, я объяснила ему, что такие шрамы через несколько лет зарастают и становятся впоследствии почти не видны. Баумфогель заметно обрадовался и стал настолько любезным, что приказал принести в кабинет две чашки чёрного кофе. Боясь за мужа, я не посмела отказаться от гестаповского угощения.

— О чём вы ещё говорили?

— Он очень подробно расспрашивал меня о нашем материальном положении, о детях. Их у нас трое — два сына и дочка. Самому младшему, Анджею, не исполнилось тогда и семи месяцев. Гестаповец всем интересовался: здоровы ли наши дети, какими болезнями переболели, слушаются ли родителей. Он был так внимателен, что во мне пробудилась надежда. Короче говоря, я уже была готова поверить, что Зигмунда выпустят на свободу. Я уверяла этого фашиста в том, что муж и другие арестованные невиновны, что они стали жертвой чьих-то наветов — на фабрике работало много фольксдойчей, которые наговаривали на поляков, сводя таким образом личные счёты с ними. Баумфогель с пониманием кивал, поддакивал, говорил мне, что такие случаи действительно бывают, но он-де умеет отличить правду от лжи и у него ни один невиновный не пострадает.

— Мягко стелет, да жёстко спать, — сказал майор Мусял.

— Вдруг Баумфогель встал и подошёл к письменному столу, — продолжала пани Якубяк. — Я заметила, что он нажал кнопку звонка. Когда через секунду в кабинет влетел караульный, шеф гестапо сбросил маску. «Взять эту сумасшедшую дуру и вышвырнуть за дверь! — заорал он. — Если вздумает появиться здесь ещё раз, приказываю застрелить на месте!» А мне бросил напоследок: «Ваш муж — опаснейший бандит. Его давно бы уже следовало ликвидировать. Но вы не расстраивайтесь. Мы завтра его расстреляем и исправим это досадное упущение». Караульный схватил меня за локоть и выволок из кабинета в коридор, а затем и из здания гестапо. Это чудовище слов на ветер не бросало. На другой день все арестованные рабочие были расстреляны. — Пани Якубяк достала носовой платок, чтобы вытереть слёзы.

Качановский снова протянул ей фотографию.

— А кабинет вы не узнаёте?

— На снимке видна только часть кабинета, — сказала Мария Якубяк, — Помню, что в нём висел портрет Гитлера и стоял письменный стол. Но тот ли это кабинет, не могу сказать. То, что я в нём пережила, вытравило затем из памяти все мелкие подробности. Помню, правда, что это было большое помещение, с двумя окнами.

— А этих двух гестаповцев вы никогда не видели?

— Нет, они мне не знакомы.

— А заключённого?

— Мне кажется, я его где-то видела, но ничего конкретного сказать не могу.

— Видели во время оккупации или после войны?

— Не хочу вводить вас в заблуждение.

— Вы не заметили во время визита в гестапо, не лежала ли у Баумфогеля на письменном столе плётка?

— Нет, плётки не было. Хорошо помню, что ничего похожего там не было, а вот какие-то цветы стояли на столе.

— Взгляните ещё раз на снимок. Цветы, которые вы видели, стояли в этой вазе?

— Не помню. На вазу я тогда не обратила внимания.

— Она из хрусталя очень высокого качества и отличается оригинальной формой.

— Цветы я хорошо запомнила, но плётки ни на столе, ни в каком-либо другом месте кабинета не видела. Больше, пожалуй, я ничего не смогу сказать. Хотелось бы побывать на судебном процессе над Баумфогелем, чтобы взглянуть ему в глаза и напомнить о той нашей беседе. Но разве соизмеримо чувство удовлетворения, которое я, наверно, при этом испытаю, с тем, что мне пришлось пережить по вине этого человека! Пусть даже суд определит ему высшую меру наказания — замученных по его приказу людей не воскресить.

— Вы очень важный свидетель обвинения, — сказал подполковник. — И прокурор, наверно, захочет, чтобы вы подтвердили свои показания перед судом.

— В любой момент готова повторить всё, что вам рассказала, слово в слово, — заверила пани Якубяк. — Истина дороже всего.

Подполковник Качановский провёл в Брадомске несколько десятков таких бесед. Ему не пришлось разыскивать нужных людей. Как только по городу разнеслась весть, что милиция ищет свидетелей преступлений Рихарда Баумфогеля, в комендатуру повалил народ. Люди приходили и рассказывали истории, от которых даже сегодня, спустя почти четыре десятилетия, кровь стыла в жилах. Качановский все показания записывал на магнитофонную ленту и фиксировал в официальных протоколах. Когда после недельного пребывания в Брадомске офицер милиции вернулся в Варшаву, прокурор Щиперский откровенно порадовался успехам динамично развивающегося следствия.

— Мы уже проделали такой объём работы, — заявил он подполковнику, — что могли бы приступить к составлению обвинительного заключения. Затягивают дело лишь требования защиты и самого подозреваемого. Несмотря на то что власти Белорусской Советской Социалистической Республики идут нам навстречу и мы заручились поддержкой со стороны генерального консульства ПНР в Минске, розыск потенциальных свидетелей на территории СССР потребует продолжительного времени.

— Другого я и не ожидал, — буркнул Качановский. — Весьма сомнительна целесообразность такого розыска. Боюсь, что адвокат Рушиньский заинтересован только в одном — взвалить на наши плечи побольше работы и создавать всевозможные завалы на пути расследования. Готов поспорить на что угодно — он тоже не верит в невиновность своего подзащитного.

— Возможно, вы и правы, — согласился прокурор, — но как защитник он полагает, что обвиняемый имеет право использовать любой шанс для доказательства своей невиновности. Вот почему Рушиньский выдвигает одно требование за другим.

— А мои люди должны по его прихоти, — возмутился офицер милиция, — забросить на несколько месяцев все свои дела и разгребать пыль в старых архивах бывшего Государственного управления по репатриации.

— Удалось кого-нибудь найти?

— Похвалиться особенно нечем. Выявили небольшую группу граждан, проживающих в окрестностях Несвижа. Они подтвердили, что гитлеровцы вырезали всех жителей деревни Бжезница, в которой, кстати, проживало несколько человек с фамилией Врублевский. В основном это потомки мелкопоместной шляхты, обосновавшейся в тех краях с прадедовских времён и кормившейся щедротами магнатов Радзивиллов, которым принадлежали огромные Несвижские латифундии. Никто из тех, кого мы нашли, не слышал о чудесном спасении одного из этих Врублевских и его дальнейшей судьбе. В общем, Баумфогель позаботился о безупречной легенде. Она помогла ему внедриться в партизанское движение, а затем вступить в Войско Польское, где он сумел заполучить фальшивые документы на имя Врублевского.

— Всё это мы и должны ему доказать, — заметил прокурор. — Вот почему работа ваших сотрудников и розыск на территории Белоруссии приобретают для нас особое значение.

Выждав несколько дней, Качановский позвонил адвокату Рушиньскому и попросил его заглянуть при случае в столичную комендатуру милиции. Адвокат не заставил себя долго ждать и на следующий день появился в кабинете подполковника. После взаимного обмена подозрительно сердечными приветствиями офицер милиции сразу, фигурально выражаясь, взял быка за рога:

— Мне приятно сообщить вам, пан меценас, — сказал он, — что. мы сделали всё от нас зависящее для того, чтобы ваши претензии были удовлетворены в кратчайший срок.

— Такая радостная весть — бальзам для моей души, — ответил Рушиньский. — Я постоянно помню, что моё сотрудничество с вами, пан подполковник, всегда развивалось— и в прошлом вы неоднократно могли в этом убедиться — наилучшим образом. Если милиция временами и допускала в своей работе какие-то промахи, а это случалось, как все знают, довольно часто, я, со своей стороны, старался сделать всё необходимое, чтобы направить её на путь истинный.

«Если бы змея умела говорить человеческим голосом, — подумал Качановский, — да ещё приложилась бы к бочке с мёдом, то её шипение вряд ли отличалось бы от речей адвоката»,

— Мы ценим ваши советы. — Подполковник сделал вид, что не заметил издёвки в словах юриста. — Поэтому и сейчас, учитывая ваши пожелания, направили необходимые материалы в Краков, в местный институт судебной медицины, а также провели соответствующее обследование заключённого на предмет выяснения его возраста. И уже получили результаты этих экспертиз. Считаю своим долгом познакомить вас с ними, пан меценас.

Мечо улыбнулся и стал похож на человека, которому дантист собирается удалить больной зуб.

— Безмерно благодарен, дорогой пан подполковник, за то, что вы меня не забываете.

— Не стоит благодарности, Мы обязаны помогать друг другу. Вот здесь, пан меценас, — Качановский выдвинул ящик письменного стола, — находится заключение экспертизы, полученное из Кракова. В нём говорится, что личность, изображённая на фотографии, и ваш мнимый Станислав Врублевский — одно и то же лицо. Ошибка исключена. Если защита пожелает проводить за свой счёт дальнейшие экспертизы, я ничего не имею против.

Адвокат не проявил ни малейшего желания взглянуть на краковское заключение.

— У меня есть ещё один документ, — продолжал подполковник. — Это результаты обследования задержанного с целью выяснения его возраста. Эксперты установили, что он родился приблизительно в 1920 году, причём допустимая погрешность составляет плюс-минус три года. Поскольку нам известно, что Баумфогель родился в 1917 году, данные экспертизы не противоречат этой цифре.

Они не противоречат и тому, что Врублевский появился на свет шестью годами позже, — спокойно заметил Рушиньский.

— А что вы скажете о фотографии? — насмешливо спросил Качановский.

— Всё дело в том, что здесь мы столкнулись с абсолютным двойником. Редчайший случай, которым должны заинтересоваться учёные всего мира. Опровергается теория, согласно которой на земле нет людей с одинаковым строением черепа и абсолютно похожими чертами лица.

— Очень интересная мысль, пан меценас. Чувствуется, что сегодня у вас великолепное настроение. Только ведь ни один суд не поверит в такие байки.

— Это уж ваша обязанность представить доказательства того, что в природе такие явления невозможны.

— Это подтвердит любой врач и любой криминолог. Да, чуть не забыл сказать вам, что я ездил в Брадомск.

— Я знаю об этом, — небрежно произнёс адвокат. — Вас даже видели там в обществе довольно миловидной… впрочем, это к делу не относится.

Качановский слегка порозовел. Удар адвоката пришёлся в цель. Оставалось лишь гадать, каким образом этому вездесущему ловкачу удалось пронюхать о его невинном флирте в Брадомске.

— Я привёз оттуда запротоколированные показания пятидесяти трёх свидетелей — жертв преследований Баумфогеля, а также показания тех граждан, семьи которых были по его приказу уничтожены.

— И конечно, все эти свидетели обладают такой феноменальной памятью, что моментально узнали Баумфогеля на предъявленной им фотографии.

— Вы угадали, так оно и случилось.

— Вам, видимо, невдомёк, что сначала свидетели познакомились с этим снимком в газетах, из которых узнали, кто на нём изображён. Позвольте поздравить вас, пан подполковник, с новым блестящим успехом следствия.

— Какой, скажите, им смысл лгать?

— Я далёк от того, чтобы обвинять их в сознательном лжесвидетельстве. Я лишь утверждаю, что опубликованная фотография и воспоминания о пережитых страданиях вызвали у людей совершенно определённый настрой.

— В ближайшее время мы повезём Баумфогеля в Брадомск и дадим свидетелям возможность встретиться с ним. Если вы захотите составить нам компанию в этой поездке, милости просим,

— Большое спасибо. Ваша затея — пустая трата времени. Очные ставки ничего не прояснят. Что касается пятидесяти трёх протоколов, то я прошу показать их моему стажёру. Не сомневаюсь, ему будет очень полезно поучиться тому, как осторожно надо подходить к оценке работы некоторых органов милиции. Позвольте ещё раз сердечно поблагодарить за приглашение и содержательную беседу.

Приятели любезно улыбнулись друг другу и расстались. Вот так же, соблюдая правила хорошего тона, разбежались бы, наверное, в разные стороны кошка с собакой, если бы у этих животных были приняты в обиходе нормы человеческого общения.

— Каков стервец! Так и норовит отправить меня раньше времени на тот свет, — чертыхался подполковник, глотая таблетку элениума.

— Снова придётся принимать успокоительное, — ворчал себе под нос Рушиньский, спускаясь с третьего этажа комендатуры милиции.

Защита проигрывает первый раунд схватки

Прошло несколько месяцев, в течение которых прокуратура и милиция продолжали свою кропотливую работу. Уточнялись детали показаний свидетелей, продолжались допросы Врублевского-Баумфогеля, накапливались доказательства виновности или невиновности подозреваемого. Сам же он на каждом допросе по-прежнему упорно твердил, что он родом из деревни Бжезница, что никогда не служил в гестапо и Тем более не возглавлял эту преступную организацию в Брадомске в годы гитлеровской оккупации.

Прокуратура и милиция добросовестно пытались проверить достоверность показаний подозреваемого. Но удалось лишь узнать, что он действительно сражался в нескольких партизанских отрядах, в том числе в отряде АК под командованием поручика Рысь в Люблинском воеводстве. Установили также, что подозреваемый действительно вступил добровольцем в Войско Польское под. именем Станислава Врублевского и прошёл боевой путь от Люблина до Камня Поморского, где был тяжело ранен, а после выздоровления— уже в послевоенный период — демобилизовался. За время прохождения службы в армии мнимый Врублевский дважды награждался медалью «Крест Храбрых», а также удостоен одной из высших наград Польши— серебряного креста ордена «Виртути Милитари».

В то же время не удалось, несмотря на усиленные розыски как в Польше, так и на территории Белорусской Советской Социалистической Республики, найти хотя бы одного свидетеля, который бы вспомнил молодого паренька из деревни Бжезница, пробиравшегося в Люблинское воеводство и по пути останавливавшегося на длительный постой в польских и белорусских деревнях. Фамилии, которые называл в своих показаниях мнимый Врублевский, или вообще не значились в списках жителей этих деревень, или же принадлежали давно умершим людям. Другие жители подтвердили, что деревни захлестнул тогда огромный человеческий поток. Это были беглецы из лагерей для военнопленных, лица еврейской национальности, партизаны из разных, нередко разгромленных формирований и вообще многие из тех, кто вынужден был во время оккупации скрываться от гитлеровских палачей. Но никто не мог вспомнить, был ли в этом людском потоке человек, называющий себя сейчас Станиславом Врублевским. Люди внимательно рассматривали снимок— копию с фотографии, найденной в Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше (пересняли только голову Баумфогеля, к которой художник подрисовал вместо эсэсовской фуражки лоб и шевелюру), и, беспомощно разводя руками, чаще всего говорили: «Да разве всех упомнишь, столько воды утекло с тех пор. Тогда пришлось встречать и провожать много народу».

В милиции и прокуратуре знали, что защитник Баумфогеля, действуя в интересах своего клиента, накапливает контрматериалы. Но никто не мог наверняка сказать, есть ли среди них какие-нибудь документы. Получив обвинительное заключение, Рушиньский сразу же представил список свидетелей защиты и попросил вызвать их на судебное заседание.

В один из дней (Дилерский позвонил Качановскому и попросил его зайти в прокуратуру.

— Вы посмотрите, подполковник, что мне доставила сегодня почта, — начал прокурор, протягивая Качановскому белый конверт с аккуратно напечатанным на пишущей машинке адресом: An Herrn Staatsanwalt Stadt Warschau — Warschau, Litzmanustras9e, 127*["14]. Адреса отправителя не было. Судя по маркам, конверт отправили из Федеративной Республики Германии.

— Что за провокация?! — возмутился подполковник.

— Представления не имею. Обнаружил сие послание в сегодняшней почте.

— Его надо отослать обратно в ФРГ — и делу конец.

— Абсолютно нечего добавить, — согласился прокурор. — Но оно всё же сумело меня найти. А вот что находилось внутри конверта. В нашем бюро текст сразу же перевели на польский язык:

«Господин прокурор!

Я узнал из сообщений в печати, что вы занимаетесь расследованием дела Рихарда Баумфогеля из Брадомска. Видел его фотографию, опубликованную в газете «Ди Вохе». Во время войны я работал в Кракове, в управленческом аппарате генерального губернаторства. Знал Баумфогеля лично и часто с ним встречался. У меня нет его фотографии, но я хочу заявить, что на снимке, появившемся в печати, изображён именно шеф гестапо в Брадомске. Баумфогель занимал этот пост до начала 1943 года. После злодейского убийства обергруппенфюрера Гейдриха, пострадавшего в результате различных интриг, Баумфогель был отозван из Брадомска и добровольцем вступил в дивизию «Адольф Гитлер». Позднее я узнал о его гибели под Курском. Но в действительности он, по-видимому, дезертировал из армии, предал нашего фюрера и укрылся в Польше. Это даже замечательно, что его будут судить в Варшаве, потому что в Германии запрещена смертная казнь. Даже для таких подлецов.

В случае необходимости я готов представить официальные показания соответствующим немецким властям, заверив их предварительно у нотариуса.

Венцель Роуме — ФРГ, Дармштадт, Штуттгартштрассе, 7».

— Жаль, — рассмеялся Качановский, — что этот господин Рауме не может сам прибыть в «Warschau». Мы бы попросили Баумфогеля потесниться на скамье подсудимых. Но если серьёзно — что вы, пан прокурор, думаете по поводу письма?

— Я вижу две причины, которыми руководствовался его автор — фанатичный нацист. Одна — это желание наказать Баумфогеля за дезертирство. На такую мысль явно наводит содержание этого документа.

— А вторая?

— Можно предположить, что Рауме питает ненависть ко всему, что так или иначе связано с Польшей. Ему, возможно, доподлинно известно, что Баумфогель погиб в сражении на Курской дуге, и теперь он радуется тому, что мы ошибочно собираемся судить невинного человека.

— Ну, это уж ни в какие ворота не лезет! Ведь мы, долго и тщательно занимались расследованием, доподлинно установили, что человек на фотографии — это Врублевский. Бесспорный факт тождества подтвердит любая новая экспертиза.

— Так-то оно так» и всё же… — Прокурор не стал развивать свою мысль, словно опасаясь сказать лишнее.

— Этот гитлеровец несомненно отдавал себе отчёт в том, — рассуждал вслух Качановский, — что мы и без его свидетельских, показаний сумеем распутать дело. И всё же решил нам написать. А каковы выражения: «злодейское убийство обергруппенфюрера Гейдриха» и тому подобное. Как вы собираетесь поступить с этим письмом?

— Чем больше я об этом думаю, тем труднее мне принять какое-либо решение.

— Я бы вообще порвал его и выбросил в мусорную корзину.

— Вы предлагаете самый простой вариант, но этого-то я как раз и не хочу делать.

— Не было печали… — буркнул подполковник.

— Я уже позвонил адвокату Рушиньскому. Он обещал сюда заехать, как только в суде закончится слушание дела. Правда, предупредил, что мне придётся подождать.

— Очень хорошо, так как я предпочёл бы с ним не встречаться. После каждой встречи с этим человеком у меня появляется головная боль. Другого такого кретина я не встречал. К тому же ещё и бабник: не стесняется в свои годы бегать за юбками.

Прокурор Щиперский пропустил эти слова мимо ушей.

— Письмо надо подшить в дело. Я, естественно, не собираюсь обращаться к соответствующим властям ФРГ с просьбой допросить Рауме в рамках оказания правовой помощи. Как в обвинительном заключении, так и во всех выступлениях на процессе я ни словом не обмолвлюсь об этом документе. Давайте условимся, что его вообще не было. Надеюсь, что меценас Рушиньский согласится с моей точкой зрения. Что касается уважаемых судей, то они сами вольны давать оценку любому документу, приобщённому к делу.

— Да, это самое разумное решение.

— Не вижу другого выхода.

— Только бы наш дорогой Мечо, — сказал подполковник, — не вздумал оспаривать содержание или подлинность письма.

— Мне совершенно безразлично, какие отношения связывают вас с Рушиньским, — сухо заметил прокурор, — но прошу не забывать, что в его лице мы имеем дело с блестящим адвокатом и благородным человеком.

— Извините, пан прокурор, но у меня в голове, по-видимому, всё перемешалось из-за этого письма, настоящая каша.

— Мне тоже так показалось.

— До сих пор я твёрдо верил в вину Врублевского. Но это чёртово письмо спутало все карты. Я же не могу согласиться с тем, что имеются два абсолютно похожих друг на друга человека — с одинаковыми шрамами или родимыми пятнами на лице. От этого можно с ума сойти! И в то же время у меня зародилось сомнение: не совершаем ли мы ужасную ошибку?


Наконец, наступил первый день судебного процесса. В самом вместительном зале воеводского суда в Варшаве за час до открытия заседания скопилось столько людей, что негде было, как говорится, яблоку упасть. Обычная публика была представлена крайне малочисленной группой счастливчиков, которым удалось достать специальные пропуска, дающие право на вход в зал. Основной контингент присутствующих составляли представители прессы. Среди них было много иностранных журналистов — прежде всего из Германской Демократической Республики и Федеративной Республики Германии. Крупные информационные агентства также направили корреспондентов на процесс.

Ровно в десять часов утра в зале прозвучала долгожданная фраза: «Прошу встать, суд идёт!» Раскрылись двери за помостом для судей, и в них появился председатель судейской коллегии. За ним шествовали ещё один профессиональный судья и заседатели. В таком расширенном составе суд рассматривает, как правило, дела, по которым обвиняемым может быть вынесен смертный приговор. Судьи заняли свои места, раздалась команда «прошу садиться», и председатель обратил свой взор на скамью подсудимых, где между двумя милиционерами восседал человек, которого предстояло сегодня судить.

— Обвиняемый, прошу встать!

Высокий голубоглазый шатен с продолговатым лицом, на котором были заметны следы многомесячного пребывания в тюремной камере, встал, выпрямившись во весь рост. Его стиснутые кулаки выдавали сильное нервное напряжение.

— Ваше имя и фамилия? — спросил судья.

— Станислав Врублевский. Сын Каэтана и Адели, урождённой Пенцак. Родился десятого ноября 1923 года в деревне Бжезница, бывший район Несвиж. Инженер-механик, имею степень магистра. Женат, двое детей. Жена Кристина, урождённая Гродзицкая… — Предвидя дальнейшие вопросы, обвиняемый сразу выпалил судьям все основные биографические данные.

— Назовите фамилию, которую вы носили раньше, — потребовал второй судья.

— Я никогда не менял фамилию. Я не Рихард Баумфогель и никогда не был сотрудником гестапо. Никогда не служил в СС и не занимал пост шефа гестапо в Брадомске.

— Обвиняемый, мы вам обязательно предоставим возможность дать объяснения, — прервал его председатель судейской коллегии, — а сейчас, пожалуйста, сядьте. Все ли вызванные в суд свидетели присутствуют на заседании?

Оказалось, что из тридцати с лишним человек, приглашённых в качестве свидетелей, отсутствовали четверо. Трое прислали медицинские справки о болезни, а четвёртый — документ, удостоверяющий, что он находится в служебной командировке за границей.

— Ваши соображения, пан прокурор? — спросил председатель.

— Предлагаю по ходу слушания дела зачитать показания этих свидетелей.

— Мнение защиты?

— Нет возражений, — ответил адвокат Рушиньский.

— Приступим к церемонии принесения присяги. Прошу свидетелей повторять за мною текст. — Председатель процитировал слова присяги. — А теперь свидетели должны покинуть зал заседаний. Слово предоставляется пану прокурору.

Прокурор Щиперский встал, поправил тогу с красным жабо и начал зачитывать длинное, на семидесяти страницах, обвинительное заключение. В абсолютную тишину падали слова, обвиняющие подсудимого в совершении различных преступлений. Взывали к отмщению сотни расстрелянных и отправленных на смерть в концентрационные лагеря, заключённые, не выдержавшие пыток в застенках гестапо, а также семьи этих несчастных, подвергшиеся моральным издевательствам.

Публика в зале не отрывала глаз от человека, сидящего на скамье подсудимых. Однако он сам слушал прокурора с таким видом, словно речь шла не о нём, а о каком-то другом человеке. Иногда он наклонялся вперёд и обменивался замечаниями с сидящим перед ним защитником. Меценас Рушиньский, по-видимому, втолковывал своему подопечному, что ему позволят выступить после того, как прокурор закончит излагать обвинительное заключение.

Как только прокурор умолк, председатель, учитывая позднее время, отложил слушание дела до следующего дня. Снова все встали, и судейская коллегия в полном составе покинула зал заседаний. Публика, расходясь, оживлённо комментировала обвинительное заключение.

— От расстрела ему не отвертеться, — заявил один из завсегдатаев судебных залов.

— Его следовало бы четвертовать, — нервно заметил человек, отсидевший благодаря таким нацистам, как Баумфогель, четыре года в гитлеровских лагерях. — Смертный приговор за всё, что он сделал? Да это сущий пустяк!

На следующий день к десяти часам утра, когда возобновилось судебное разбирательство, зал вновь был переполнен. Среди публики появилось много адвокатов, которые, как правило, делами своих коллег не интересуются.

— Обвиняемый, вам понятно обвинительное заключение? — спросил председатель.

— Да, понятно.

— Признаёте ли вы себя виновным? — прозвучал главный вопрос процесса.

— Нет, не признаю!

— Обвиняемый, вы не хотели бы что-нибудь добавить в пояснение своего ответа?

Врублевский, он же Баумфогель, подробно рассказал о своём детстве, единоличном хозяйстве, которое вёл его отец, описал родную деревню. Затем коснулся карательных действий фашистов, свидетелем которых он оказался. Однажды майским утром отец отправил его в соседний лес за хворостом. Оттуда он услышал шум колонны подъезжавших грузовиков. С опушки леса наблюдал, как гитлеровцы окружают деревню. Вскоре раздались выстрелы, душераздирающие крики людей. Он увидел огонь, безжалостно пожирающий дом за домом. Весь день и всю ночь он пролежал в густом кустарнике и лишь на следующий день набрался смелости войти в сожжённую деревню, в которой не уцелел ни один человек, ни один дом. Полубесчувственного от горя и ужаса хлопца подобрали среди пепелищ жители соседней деревни, один из местных крестьян приютил его в своём доме. Но он боялся укрывать у себя человека из Бжезницы. Пареньку вручили буханку хлеба и посоветовали ему идти в Люблин, где проживали его оставшиеся родственники.

Свой путь в Люблин он также описал со всеми подробностями. Указал названия деревень, которые встречались на пути. Назвал фамилии тех, у кого останавливался на длительный или кратковременный постой. Потом подробно рассказал, как встретил партизанский отряд поручика Рысь. Перечислил все боевые операции этого небольшого отряда и все стычки с гитлеровцами, включая самую последнюю, когда командир и большинство партизан отряда пали смертью храбрых в неравном бою. Уцелевшие пробились в яновские леса, но вскоре вооружённые формирования АК были практически разгромлены. Ход этих трагических боёв обвиняемый описал с мельчайшими подробностями.

Последняя часть биографии включала в себя историю о вступлении в Войско Польское в Люблине, бои на Черняковском плацдарме в Варшаве, прорыв укреплений Поморского вала и овладение городом Камень Поморский. Здесь, обороняя взорванный гитлеровцами пивоваренный завод, обвиняемый получил очень тяжёлое ранение и на этом закончил боевой путь.

Я вновь повторяю, подчеркнул обвиняемый, — что я не Рихард Баумфогель и никогда не руководил гестапо в Брадомске.

Председатель судейской коллегии извлёк из папки с документами фотографию, на которой Рихард Баумфогель допрашивает одного из заключённых, и показал её подсудимому.

— Вам знакома эта фотография?

— Я её видел. Она взята из книги Юзефа Бараньского «Я пережил ад и Освенцим». Пан прокурор во время допроса сообщил мне, что этот снимок находился в архиве Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Эта фотография и послужила причиной моего ареста.

— Обвиняемый, чем вы объясняете огромное сходство между вами и эсэсовцем, изображённым на ней? Кстати, оно подтверждено результатами специальных экспертиз.

— Это просто совпадение.

— Высокий суд, — вмешался Рушиньский, вскочив со своего места, — защита не подвергает сомнению результаты обеих экспертиз, но считает, что мы являемся свидетелями уникального случая: найдены два человека с одинаковым строением черепа, что, естественно, выражается и в огромном сходстве черт лица.

— Этого не может быть, — бросил реплику с места прокурор Щиперский. — Как не может быть двух людей с одинаковыми отпечатками пальцев.

— Вы говорите так убеждённо, пан прокурор, потому что, вероятно, обследовали четыре с половиной миллиарда людей, населяющих земной шар? — ехидно спросил защитник.

В зале раздались смешки, которые моментально смолкли, как только председатель протянул руку к колокольчику.

— Обвиняемый, когда у вас появилось характерное родимое пятно на щеке? — спросил один из заседателей.

— Оно было с самого рождения.

— У гестаповца на фотографии абсолютно такое же родимое пятно. Это, по-вашему, тоже совпадение?

— Без всякого сомнения.

— Я бы ещё поверил, что можно обнаружить людей с одинаковым строением черепа, но ещё и с одинаковыми родимыми пятнами на правой щеке… Обвиняемый, чем вы объясняете такой феномен?

— Затрудняюсь ответить на ваш вопрос, — с горечью произнёс Врублевский. — Знаю только одно: я не Рихард Баумфогель.

— Обвиняемый, во время следствия и сейчас в своём рассказе вы описали нам, как добирались из деревни Бжезница до города Парчев, где встретили отряд АК, руководимый поручиком Рысь. Вы назвали при этом много фамилий людей, которые должны вас знать и помнить. Следствие велось не только на территории Польши. Запрашивалась правовая помощь у властей Белорусской Советской Социалистической Республики. Однако не удалось найти никого из указанных вами лиц. Другие жители этих деревень также не смогли, к сожалению, вспомнить молодого человека из деревни Бжезница.

— Высокий суд, — сказал обвиняемый, — во второй мировой войне погибло шесть миллионов польских и по крайней мере в четыре раза больше советских граждан. На бывших восточных территориях Польши и в Белоруссии гитлеровские репрессии отличались особой жестокостью. Таких сожжённых вместе с людьми деревень, как Бжезница, было очень много. Их символом стала большая белорусская деревня Хатынь, где оккупанты заживо сожгли всех её жителей. Надо иметь в виду, что с тех пор прошло почти сорок лет. Люди, которых я назвал, даже если не погибли в период оккупации, могли умереть естественной смертью. Вы говорите, что другие жители деревень меня не помнят. Чему же тут удивляться? Если кто-то тогда и предоставил кров беглецу, то он не распространялся на эту тему с посторонними. А я, как вы понимаете, не разгуливал по» деревне и не афишировал свою особу. Сидел тихо, как мышь под печкой, счастливый тем, что имею крышу над головой и не умираю с голоду. Впрочем, в тех местах не проходило, пожалуй, ни одной ночи, чтобы к кому-нибудь в дом не стучался беженец или партизан, скрывающийся от фашистов. Разве их можно было всех запомнить?

— Обвиняемый, вы постоянно ссылаетесь на какие-то совпадения, — саркастически заметил прокурор. — Не кажется ли вам, что их слишком много?

— Были ли у вас очные ставки со свидетелями из Брадомска, которые знали Баумфогеля? — вновь начал задавать вопросы председатель.

— Да, милиция организовывала такие встречи.

— Сколько их было?

— Я не считал, но довольно много.

— Шестьдесят восемь, — подключился прокурор. — Протоколы очных ставок приобщены к делу.

— Суду известны документы дела, и он не задавал вам вопросов, пан прокурор.

— Прошу прощения.

— Обвиняемый, узнавали ли в вас свидетели Рихарда Баумфогеля? — продолжал председатель.

— Многие свидетели узнавали, — признал Врублевский, — но были и такие, которые, когда их просили меня опознать, показывали на других людей, специально поставленных рядом со мной.

— Я хотел бы от имени обвиняемого внести ясность по этому поводу, — попросил слова меценас Рушиньский.

— Пожалуйста.

— Высокий суд, снимок, который находится в деле, был опубликован перед встречей обвиняемого со свидетелями всеми органами польской печати. Поэтому неудивительно, что свидетели опознали обвиняемого: они опознали не Баумфогеля, а человека, снимок которого видели за несколько дней до этого в газетах. Подпись под фотографией, как вы помните, поясняла, что это и есть Баумфогель. Каждый запомнил характерный шрам и по нему узнавал обвиняемого. Такое опознание не стоит и ломаного гроша.

— Давать оценки доказательствам — это компетенция суда, — напомнил защитнику председатель.

Рушиньский поклонился и принёс свои извинения.

— Публикация этих снимков в газетах, — заметил прокурор, — была манёвром защиты, предпринятым для того, чтобы можно было потом усомниться в достоверности опознания преступника. Именно пан Рушиньский сообщил журналистам, где следует искать фотографию.

Рушиньский вскочил со стула, словно его ткнули булавкой в чувствительное место.

— Высокий суд, я категорически протестую против подобных инсинуаций со стороны обвинения! — закричал он. — Этот снимок напечатали в пятидесяти тысячах экземпляров книги Бараньского, свободно продававшейся в каждом книжном магазине страны. Когда меня назначили защитником обвиняемого, я действительно рассказал об этой публикации знакомым судебным репортёром. Предоставление журналистам такого рода информации не возбраняется и не является нарушением тайны следствия, к которому, кстати сказать, меня в тот период и близко не подпускали. Хочу также подчеркнуть, что со мной не посчитали нужным даже посоветоваться относительно того, хочу ли я стать защитником человека, которого сегодня судят. Сидящий в зале в одном из первых рядов подполковник Качановский до боли сжал кулаки. С каким бы удовольствием он занялся бы расследованием дела, в котором в роли подозреваемого выступал бы адвокат Рушиньский!

— Появление фотографии в печати не является предметом разбирательства на данном процессе, поучительно заметил председатель, имея в виду как обвинение, так и защиту. — Поэтому прошу не касаться в дальнейшем этой темы. Пан прокурор, есть ли у вас вопросы к обвиняемому?

Щиперский подготовил много вопросов, касавшихся как пребывания подсудимого в партизанском отряде, так и его деятельности в Брадомске. Но Врублевский упорно отказывался признать, что работал в гестапо, заявлял, что не был в Брадомске и не знает, какие события происходили там в период оккупации. На вопрос, чем объясняется тот факт, что оба партизанских сражения, в которых он участвовал, закончились полным разгромом формирований АК, обвиняемый, будучи в состоянии сильного нервного возбуждения, ответил встречным вопросом:

— Следует ли понимать ваш вопрос, пан прокурор, как обвинение в передаче гитлеровцам сведений об этих партизанских формированиях АК?

— Прокуратура не выдвигает такое обвинение, поскольку не располагает какими-либо доказательствами на сей счёт, хотя здесь мы опять сталкиваемся с поистине фантастическими совпадениями. Кстати, примите к сведению: вопросы в этом зале задают суд, прокуратура и защита, а не обвиняемый.

— Высокий суд, — снова вмешался защитник, — пан прокурор позволил себе сделать непозволительные намёки относительно мотивов, которыми руководствовался обвиняемый, вступая в партизанский отряд.

— Прощу обвинение и защиту задавать вопросы по существу, строго придерживаясь обвинительного заключения, — сказал председатель.

— У обвинения вопросов пока больше нет.

— А у защиты?

— Обвиняемый, что вы сделали, когда увидели фотографию в книге Баранье кого «Я пережил ад и Освенцим»?

— Я отправился в милицию к подполковнику Качановскому и попросил выяснить это недоразумение. Рассказал, что стал жертвой необъяснимой ошибки. Через несколько дней подполковник меня арестовал. Арест последовал после ознакомления милиции с результатами экспертизы, которой я был подвергнут.

— Вы обратились в милицию до того, как на вас поступил туда сигнал, или после?

— Мне об этом не говорили. Я вообще ничего не знаю о сигналах, поступивших в милицию.

— Пан прокурор, вы не могли бы дать суду соответствующую справку по данному вопросу?

Прокурор Щиперский с явной неохотой признал, что обвиняемый обратился в столичную комендатуру милиции до поступления туда писем от граждан по данному делу. Обвинение, подчеркнул он, интерпретировало этот факт как ловкий манёвр. Но Баумфогель, прося милицию взять его под защиту, не подозревал, что современные методы криминалистики позволяют безошибочно идентифицировать любого Человека по его фотоснимку.

— Разве обвиняемый, если бы он действительно был Рихардом Баумфогелем, не изучил бы научные достижения в этой области, прежде чем идти в милицию? — бросил реплику адвокат. — Для этого ему достаточно было зайти в книжный магазин и купить первую попавшуюся книгу по криминологии. Обвиняемый мог поступить ещё проще — отправиться в публичную библиотеку и прочитать там эти издания. Мой подопечный чистосердечно обратился к представителям власти за помощью, а что получил взамен? Против него возбудили дело, которое велось следственными органами удивительно однобоко и предвзято. Я по-прежнему считаю, что розыск свидетелей защиты вёлся из рук вон плохо.

— Высокий суд, возмутился прокурор, — эти оскорбления делаются преднамеренно с целью показать деятельность прокуратуры и милиции в ложном свете. Хочу ещё раз подчеркнуть, что обвинение не щадило ни сил, ни времени для того, чтобы тщательно разобраться во всех аспектах дела.

— Пан меценас, — прошу вас контролировать свою речь, — назидательно заметил председатель.

Адвокат учтиво поклонился, но уступать поле боя Щиперскому не торопился.

— Врублевский с открытым сердцем сразу же обратился в милицию. Я обвиняю следствие в односторонности не голословно. Разрешите представить высокому суду полученные мною два документа. Один поступил от оккупационных американских властей и датирован 1946 годом, а второй — из Германской Демократической Республики, из Берлина. Оба в известной степени идентичны. В них утверждается, что Рихард Баумфогель, гауптштурмфюрер СС, погиб в июле 1943 года в сражении под Курском. Несмотря на то что с этими бумагами смогли ознакомиться как прокуратура, так и милиция, поскольку оригиналы теперь хранятся в архиве Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше, они, как ни странно, не были приобщены к другим документам следствия.

Прокурор заметно смутился, а Качановский вполголоса выругался. Удар был выверен и достиг цели. Обвинение село в лужу исключительно по собственной вине.

— В моём распоряжении есть ещё один документ, который, я считаю, легче было бы раздобыть обвинению, чем защите. Позвольте вам его показать. — С этими словами Рушиньский вытащил из видавшего виды портфеля большую фотографию и положил её на судейский стол. — Здесь изображена могила Рихарда Баумфогеля на одном из берлинских кладбищ. На снимке великолепно видна надпись— «Рихард, Баумфогель, гауптштурмфюрер», а также дата смерти— шестнадцатое июля 1943 года.

Судьи с интересом склонились над фотографией. После них с ней ознакомился и прокурор. В зале с любопытством следили за путешествующим из рук в руки снимком.

— Высокий суд, прошу приобщить к делу в качестве доказательств все три вышеназванных документа. — Рушиньский наслаждался эффектом, произведённым его выступлением.

— Ваше мнение, пан прокурор? — спросил председатель.

— Нет возражений.

Председатель пошептался с коллегой и заседателями и объявил:

— Суд приобщает к делу представленные защитой документы.

Адвокат Рушиньский вновь попросил слова.

— Высокий суд, — сказал он, — принимая во внимание полученные от американских и немецких властей официальные документы, а также имеющуюся фотографию могилы Баумфогеля, я считаю, что защита представила неопровержимые доказательства смерти бывшего шефа гестапо в Брадомске в сражении на Курской дуге. Баумфогель никак не может находиться сегодня на скамье подсудимых. Вместо него сидит Станислав Врублевский, трагически привлечённый к суду в результате ошибок и односторонности, допущенных следствием. Поэтому я имею честь просить высокий суд отклонить все обвинения, содержащиеся в Обвинительном заключении, и освободить обвиняемого из-под стражи. Полагаю также, что с учётом вышесказанного дальнейшее судебное разбирательство теряет смысл, так как необоснованность возбуждения настоящего дела очевидна.

— Я категорически против доводов защиты, — возразил прокурор. — Документы, представленные защитником, свидетельствуют лишь о том, что обвиняемый Баумфогель придумал очень хитроумный план дезертирства из дивизии войск СС, в которой служил. Этот человек понимал, что после смерти покровителя Гейдриха его дальнейшая судьба предрешена. Отозвание Из Брадомска и отправка на восточный фронт, на самое Опасное направление, убедительно свидетельствуют о том, что его недруги твёрдо решили от него избавиться. Если бы он не отправился на тот свет на Курской дуге, то такая участь ему была бы уготована на каком-нибудь другом участке фронта. Он понимал, что после сталинградской катастрофы победоносный исход войны невозможен. Баумфогель был Слишком умён, чтобы дожидаться в бездействии последнего звонка неотвратимой трагедии. Ему также не надо было объяснять, что вскоре настанет время расплаты и с ним, и с другими Военными преступниками… Оставался только один путь — дезертировать. В деньгах бывший шеф гестапо не нуждался. Вспомните, сколько он награбил хотя «бы в брадомском гетто! Кроме, врагов у него были и друзья, они-то и организовали его побег из армии таким образом, что всё ещё сильное гестапо потеряло всякий след Баумфогеля. Легче всего было инсценировать смерть нашего героя, отправив в Берлин из-под Курска, из какого-нибудь полевого госпиталя, запаянный пустой гроб. Для дезертира с хорошим знанием польского языка не было более надёжного убежища, чем партизанский отряд. Позднее он спрятался ещё лучше — в Войске Польским. Там он стал для гестапо вообще недосягаем. Фотоснимок офицера в мундире гауптштурмфюрера СС и две экспертизы, подтвердившие тождество этого гестаповца с обвиняемым, внесли ясность в вопрос кто есть кто. Не надо даже заглядывать в многочисленные протоколы очных ставок Баумфогеля с его жертвами — теми, кто выжил. Вот почему я прошу отклонить предложение защиты.

— Высокий суд, — не сдавался адвокат, — фотография, на которую так часто ссылается пан прокурор и на которой зиждется всё обвинительное заключение, не может рассматриваться в качестве неопровержимого доказательства. Ничто не доказывает, что это действительно снимок Рихарда Баумфогеля. На его обратной стороне рукой неизвестного выведена обыкновенным карандашом надпись: «Рихард Баумфогель, палач Брадомска?» Даже этот безымянный автор не был убеждён в том, что он не ошибается, и, сопроводил надпись знаком вопроса. Обвинение не располагает никакой другой фотографией Баумфогеля, относящейся к периоду его службы в брадомском гестапо или в дивизии войск СС. Нет и фотодокументов более раннего периода его биографии. Всё обвинение привязано к единственной и к тому же едва различимой карандашной надписи. Пан прокурор, разумеется, с ходу отверг этот знак вопроса на снимке,

— Мы предпринимали необходимые меры для получения других фотографий Баумфогеля, — вновь взял слово Щиперский. — К сожалению, находящийся в Берлине, в Западной Германии, архив гестапо и войск СС отличается неукомплектованностью. Мы обращались к соответствующим властям Германской Демократической Республики и к командованию американских войск в ФРГ, в распоряжении которых находится часть этого архива, и тоже получили ответы, что фотодокументы, касающиеся Баумфогеля, у них не значатся. По требованию суда прокуратура может приобщить к делу эти ответы.

— Защита хотела бы обратить внимание судей на содержащийся в деле документ № 387, —продолжал наступать Рушиньский. — Это справка о медицинском освидетельствовании обвиняемого, В ней удостоверяется, что на его теле отсутствует характерная татуировка — аббревиатура «СС», которую имел каждый эсэсовец, Хотя судьи превосходно знают все документы дела, я как защитник Счёл своим долгом заострить внимание суда на этой детали.

— В той же самой справке о медицинском освидетельствовании говорится, что на теле обвиняемого обнаружено очень много шрамов различной конфигурации, — возразил прокурор. — Какой-то из них может быть шрамом, появившимся в результате устранения татуировки.

Адвокат собирался прокомментировать это замечание, но председатель судейской коллегии коротко объявил:

— Суд удаляется на совещание для рассмотрения доводов защиты.

Через двадцать минут судьи вернулись в зал заседаний. Предложение защиты об освобождении обвиняемого из-под стражи было отклонено.

Проиграв обвинению первый раунд боя, Рушиньский не пал духом и с удвоенной энергией продолжал задавать наводящие вопросы своему клиенту. Однако все его попытки пробудить память обвиняемого заканчивались неудачей. Тот в своих ответах не мог добавить ничего нового к тому, что уже было сказано в ходе предварительного следствия и на суде. Наконец адвокат выдохся и заявил:

— У защиты вопросов больше нет.

— Вы не хотели бы что-нибудь сказать? — обратился председатель к заседателям.

— Пока воздержимся, спасибо.

— А вы, пан прокурор?

— У меня тоже нет вопросов.

Все главные действующие лица: обвиняемый, прокурор, защитник и судьи с заседателями — были порядком измучены длившимся целый день процессом. Председатель за весь день не объявлял даже получасовой перерыв, чтобы можно было выпить традиционную чашку кофе в судебном буфете. Поэтому люди в зале выслушали его заключительное слово с чувством облегчения.

— Заседание суда будет продолжено завтра в десять часов утра. Будут допрошены свидетели обвинения. Обвиняемый, в ходе заслушивания свидетелей вы можете давать дополнительные разъяснения и задавать им вопросы.

Когда судейская коллегия покинула зал заседаний, а милиция увела обвиняемого, прокурор и адвокат стали приводить в порядок свои бумаги. Публика из зала повалила в коридор. Журналисты побежали к телефонам, чтобы поскорее сообщить в редакции о ходе сегодняшнего заседания.

Подполковник Качановский вышел из зала одним из первых. Он не хотел сейчас даже случайно встретиться с Рушиньским. Боялся, что ему изменит выдержка и встреча закончится неприятной словесной перепалкой, так как адвокат никогда за словом в карман не лезет и его трудно обвинить в отсутствии темперамента.

Последней покинула зал секретарь суда, которая вела протокол заседания. Эта девушка тоже не могла пожаловаться на то, что у неё мало работы.

Родимое пятно или шрам

Первым свидетелем обвинения был Юзеф Бараньский, автор лагерных воспоминаний «Я пережил ад и Освенцим». Историк подробно рассказал, как в июле тысяча девятьсот сорок первого года он случайно попал в облаву, когда с пачкой «газеток» возвращался из Петркова. «Газетками» тогда называли подпольные польские издания, пояснил он. Из гестапо в Брадомске его перевели в Петрков, откуда потом отправили в концентрационный лагерь в Освенциме. Он был одним из немногих, кого успела освободить из этой «фабрики смерти» Советская Армия.

— Свидетель, вы узнаёте обвиняемого? — спросил один из заседателей,

— Ещё бы я его не узнал! Для меня очевидно, что на скамье подсудимых сидит Рихард Баумфогель, шеф гестапо в Брадомске.

— У меня есть вопросы к свидетелю, — поднялся с места защитник.

Председатель вопросительно взглянул на прокурора, который по традиции первый задаёт вопросы свидетелю обвинения. Но Щиперский, довольный категоричностью показаний Бараньского, с вопросами не спешил.

— Пожалуйста, — разрешил он. — Не сомневаюсь, что пан Бараньский с удовольствием ответит защитнику.

— Свидетель, подвергались ли вы пыткам в брадомском гестапо?

— Да. Меня избивали, подвешивали за руки, били по пяткам, морили голодом и жаждой. В общем, познакомился с обычным букетом методов, применявшихся гестаповским следствием.

— Свидетель, можете ли вы подтвердить, что вас пытали по личному указанию Баумфогеля?

— Нет, не могу.

— Свидетель, находился ли Баумфогель среди тех, кто вас пытал?

— Нет, при пытках он не присутствовал.

— На снимке, взятом из вашей книги, который, как вы только что изволили заметить, найден лично вами, видны три гестаповца. В одном из них вы узнали Баумфогеля. А что вы можете сказать в отношении двух других?

— Эти люди мне не знакомы.

— И вам не приходилось их видеть в гестапо в Брадомске?

— Нет, я их там не встречал.

— Сколько сотрудников числилось в брадомском гестапо?

— Не знаю, но предполагаю, что не меньше тридцати человек, не считая роты охраны.

— Сколько времени вас продержали в брадомском гестапо?

— Около трёх недель.

— И всё это время вы находились в камере?

— Нет, иногда мне приказывали мыть полы, убирать коридоры и другие помещения.

— То есть у вас была возможность видеть весь персонал гестапо?

— Да, была.

— Включая Баумфогеля?

— Иногда он проходил по коридору, когда я занимался уборкой.

— Вы хорошо запомнили его в лицо?

— Я избегал на него смотреть. К тому же старался ничем не привлекать к себе его внимания, так как это могло для меня плохо кончиться.

— И в то же время на очной ставке вы сразу узнали в обвиняемом Баумфогеля. Чем это можно объяснить?

— Разве можно не заметить его шрам, или родимое пятно? Отметина на его лице абсолютно такая же, как на снимке. Ошибиться невозможно.

— А сейчас я прошу вас не спешить с ответом. Кого всё-таки при опознании вы узнали: Баумфогеля, шефа гестапо в Брадомске, или же человека, изображённого на фотографии, которая появилась в вашей книге?

— Да ведь это одно и то же лицо, — отбивался свидетель.

— А если мы предположим, что это не так?

— Тогда, пожалуй, того, кто сфотографирован.

— Вам приходилось видеть, убирая коридоры, разных гестаповцев. Наверное, всех, кто работал в Брадомске. Как же вы просмотрели этих двоих, изображённых на снимке?

— Их я в гестапо не видел.

— Приходилось ли вам бывать в кабинете Баумфогеля?

— К счастью, нет. Я вообще не делал уборку в кабинетах. А били меня и допрашивали в небольшом помещении в подвале, рядом с камерой, где я сидел…

— В объектив фотографа попали три плётки. Вы видели такие «игрушки» в Брадомске? Вас никогда ими не били?

— Для этих целей наши палачи употребляли стальные прутья или обрывки кабеля. Ни у одного из них я не видел плётки.

— Носил ли Баумфогель мундир?

— Я его видел всегда только в штатском. Обычно он ходил в костюме пепельного цвета.

— Ещё один вопрос. В ходе предварительного следствия вы говорили представителям милиции, что у Баумфогеля на щеке был шрам. А сейчас вы употребили выражение «родимое пятно». Вас научили этому в милиции?

— Я протестую! — возмутился прокурор.

— Вопрос отклонён, — сказал председатель.

— Свидетель, вспомните, тогда в Брадомске, во время оккупации, вы слышали разговоры о том, что у Баумфогеля на щеке есть шрам?

— Да, я слышал об этом от других заключённых. Они говорили, что вроде бы Баумфогель хвастался своим ранением, за которое получил Железный крест из рук самого Гитлера. Впрочем, это красное родимое пятно очень похоже на шрам, какой остаётся после рваной раны — например, от осколка гранаты или шрапнели. Оно сразу бросается в глаза. Ну, а чтобы квалифицированно отличить шрам от родимого пятна, надо, наверное, иметь медицинское образование.

— Благодарю вас, у меня больше нет вопросов.

Прокурор, видя, что разбирательство принимает не слишком благоприятный оборот, поспешил на выручку свидетелю.

— Пан Бараньский, где размещалось гестапо в Брадомске?

— В здании одной из школ, приспособленном для нужд этой организации.

— То есть немцы выбрали большое здание?

— Я бы сказал, средних размеров. Двухэтажный дом, стоящий в глубине двора, несколько в стороне от улицы. Вообще Брадомск перед войной был небольшим городом.

— Как распределялись комнаты внутри здания, в то время, когда там хозяйничало гестапо?

— На первом этаже размещались казарма роты охраны и помещения некоторых хозяйственных служб. На втором находились кабинеты сотрудников гестапо, а в подвале — камеры предварительного заключения и комнатушки для «специальных допросов» — так на официальном языке назывались комнаты пыток.

— Мог ли шеф гестапо не подозревать, что в подвале пытают людей?

— Это исключено. Все знали, когда начинались «специальные допросы», потому что в такие минуты запускали на полную громкость какую-нибудь весёлую музыку, чтобы заглушить крики истязаемых.

— Приходилось ли вам видеть, как из камер уводили людей на расстрел?

— Всё было гораздо проще: из камеры забирали заключённого или группу заключённых, и больше эти люди в неё не возвращались. Мы слышали только урчание моторов отъезжающих грузовиков, которые часа через два возвращались без пассажиров. На моей памяти немцы дважды возили транспорты с людьми. Думаю, что такая же судьба ждала бы и меня, если бы не перебросили в Петрков для дальнейших допросов. Там гестаповцы били и пытали намного изощрённее, чем в Брадомске, но расстрелы в петрковском гестапо в то время не практиковались. Всех отправляли в Освенцим. Это ни в коей мере не означает, что в Петркове было лучше. Просто там применяли другие методы уничтожения людей.

Следующим свидетелем был пенсионер Казимеж Выгленда, бывший кадровый работник магистрата в Брадомске. На вопрос «что ему известно по данному делу?» он ответил, что хотел бы осветить некоторые события, касающиеся оккупации города.

— Перед войной я работал в магистрате, или, как теперь говорят, в городском управлении, — начал он. — Так как я хорошо владел немецким языком, то и после оккупации остался на своём посту. Бургомистра и заведующих отделами назначили из немцев, а остальных сотрудников набрали из бывших служащих магистрата. После упразднения военной администрации и образования так называемого генерального губернаторства где-то в начале 1940 года в Брадомск заявился Рихард Баумфогель вместе со своими головорезами из гестапо. Сперва он показался всем обходительным и мягким человеком. Никаких арестов ещё не было и в помине. В школе кипела работа по переоборудованию здания под штаб-квартиру гестапо. Баумфогель несколько раз наносил визиты бургомистру. Один раз он даже прошёлся по всем комнатам магистрата, знакомясь с сотрудниками и мило беседуя с ними по-польски. Однажды в марте заведующий отделом намекнул мне, что ожидается сокращение штатов, которое коснётся польского персонала. Этого пожелал Баумфогель, который, по-видимому, и обработал в соответствующем духе бургомистра. Мы не слишком опечалились, так как нашей мизерной заработной платы всё равно не хватало на жизнь. После этого неделя прошла спокойно, а затем неожиданно начались аресты: в гестапо забирали служащих магистрата, учителей и других представителей брадомской интеллигенции. Каждую ночь мы недосчитывались то одного, то другого; иногда арестовывали по несколько десятков человек. После короткого содержания в подвале гестапо арестованных вывозили в концентрационные лагеря. Не помогали ни связи, ни заступничество бургомистра-немца. Меня, к счастью, эти аресты обошли стороной. Гестапо очень быстро поставило на службу своим интересам деятельность и других учреждений в городе. У Баумфогеля были большие связи в Берлине. Немцы открыто говорили, что за его спиной стоит сам Рихард Гейдрих. Шеф брадомского гестапо умел по-разному избавляться от тех гитлеровцев, самостоятельность которых его раздражала и была как бельмо на глазу. Кое-кого из немцев он даже арестовал иод предлогом хозяйственных злоупотреблений и получения взяток от поляков и евреев. Взятки тогда брали все. Ведь немцам тоже не ахти как много платили по сравнению с нами. Поэтому каждый из них считал, что приехал в Польшу исключительно для того, чтобы побыстрее набить карман и регулярно посылать продовольственные и вещевые посылки в Германию. Не хочу сказать, что среди немцев вообще не было порядочных людей, но в оккупационной администрации в генеральном губернаторстве собралась одна шваль. Тем легче было Баумфогелю подчинить себе этих людей и манипулировать ими.

— Часто ли вам приходилось видеть Баумфогеля? — спросил прокурор.

— Поначалу довольно часто, потому что он сам приезжал в магистрат. Позднее, став абсолютным хозяином города, он эти посещения прекратил.

— Узнаёте ли вы в Обвиняемом Баумфогеля?

— Да, узнаю, У меня нет сомнений, что это он. Не было и при опознании, нет и сейчас, когда я вижу его на скамье подсудимых. Конечно, он постарел, потерял свой прусский лоск, но это тот самый человек. По такому родимому пятну я бы нашёл его и в преисподней.

— Баумфогель тоже брал взятки?

— Думаю, что от поляков не брал. Я по крайней мере не слышал о таких случаях. В нём было столько жестокости, которую он выплёскивал на заключённых, столько беспощадной ненависти к нам, что, думаю, вряд ли он брал от поляков деньги — ведь тогда ему пришлось бы связывать себя какими-то обязательствами, что-то обещать, а он этого не хотел. В то же время ни для кого не было секретом, что брадомские евреи постоянно откупались от гестапо. Руководитель местной еврейской общины регулярно поставлял в гестапо меха, ювелирные изделия, старинную мебель, произведения искусства, не говоря уж о значительных суммах в оккупационных злотых. Впрочем, это не спасло евреев от уничтожения. Часть из них вывезли в Петрков и в Лодзь, а оттуда путь был один — в газовые камеры Треблинки и Освенцима. Около трёхсот человек стали узниками небольшого местного лагеря, поставлявшего рабочую силу для фабрик Брадомска. Но и их Баумфогель позднее расстрелял, тогда как, например, евреи, работавшие в таком же лагере в Ченстохове, выжили и дождались освобождения в январе 1945 года. Мне хорошо известно, что уничтожение этих людей в нашем городе было личной «заслугой» Баумфогеля, потому что бургомистр и немецкие управляющие фабрик категорически возражали против этой акции. Конечно, не из любви к евреям, а потому что не хотели терять рабочие руки. Операция по ликвидации еврейского населения осуществлялась под непосредственным контролем Баумфогеля.

— Высокий суд, — перебил свидетеля прокурор, — поскольку об этой трагедии будут подробно говорить другие свидетели, я полагаю, что свидетель Выгленда, наблюдавший эту акцию со стороны, может опустить её описание в своих показаниях. Свидетель, — вновь обратился Щиперский к бывшему сотруднику брадомского магистрата, — не могли бы вы вспомнить, сколько времени проработал Баумфогель в городе?

— С начала 1940 до января 1943 года. Сообщение об отъезде этого человека из Брадомска было встречено всеми, в том числе и подчинёнными ему гестаповцами, с чувством огромного облегчения. Террор, если говорить откровенно, не прекратился, по-прежнему поляков арестовывали, вывозили в концлагеря и расстреливали, но теперь можно было, если удавалось достать деньги, вытащить кого-то из тюрьмы или хотя бы заменить расстрел отправкой в лагерь, что уже само по себе давало некоторые шансы выжить. А Баумфогель не знал, что такое сострадание или жалость, когда дело касалось поляков. Он люто нас ненавидел и планомерно уничтожал. Кстати, как рассказывали некоторые немцы, он много раз хвастался, что не оставит в городе никаких других поляков, кроме тех, которые не претендуют на большее, чем научиться чтению и письму. Такие рабы, по его разумению, годится для физического, труда, а всех остальных надлежит ликвидировать.

— Предпринимались ли попытки его убить? — спросил прокурор.

— Он был крайне осторожен. Ведь Брадомек маленький город, Поэтому технически подготовить у нас такое покушение было несравненно труднее, чем, скажем, в Варшаве. Наше подпольное политическое руководство к вооружённые группы на такие акции даже не замахивались, потому что в небольшом городке очень сложно было организовать прикрытие для их проведения. Не следует также забывать, что в Брадомске проживало много фольксдойчей, а в окрестных деревнях существовали старые немецкие колоний, Подпольные вооружённые группки в городе нельзя было даже сравнивать с нашими крепкими и хорошо организованными партизанскими отрядами, Были также вполне обоснованные Опасения, что такое покушение могло бы привести к усилению кровавых репрессий против населения — независимо от того, удалось бы оно или нет!

Так как у прокурора вопросы кончились, свидетеля взял в оборот Меце-нас Рушиньский.

— Свидетель, видели ли вы Баумфогеля вблизи? — задал он первый вопрос.

— Да, видел. Два раза он заходил в мой кабинет в сопровождении бургомистра,

— Он был в военной форме?

— Нет, в штатском костюме.

— В каком году это было?

— В феврале, а может быть, в марте 1940 года. Позже шеф гестапо уже не посещал магистрат, гитлеровский бургомистр и его помощники сами бегали к нему на приём.

— Не странно ли, прошло почти сорок лет, а вы, увидев на фотографии какого-то офицера в гестаповском мундире, даже не допускаете и тени сомнения в том, что это Баумфогель.

— Но ведь под снимком было написано, что это он и есть. А кроме того, на фотографии очень отчётливо виден шрам на щеке.

— Шрам или родимое пятно?

— Не вижу существенной разницы. Одни говорили — шрам, другие — родимое пятно.

— Слышали ли вы, что Баумфогель был ранен под Ченстоховом во время польской кампании 1939 года?

— Да, немцы об этом болтали. Рассказывали, что след оставила шальная пуля, но высказывались и другие версии, в частности что это отметина от осколка гранаты.

— Шрам — это след, — начал объяснять свидетелю Рушиньский, — который остаётся на коже после раны или травмы, тогда как родимое пятно представляет собой деформацию какого-то участка кожной ткани; Эта деформация чаще всего заметна уже в Момент появления ребёнка на свет. К родимым пятнам относятся, например, и так называемые родинки. Значит, вы говорите, сначала вам попалась на глаза фотография человека в мундире, который, как сообщала газета, является Рихардом Баумфогелем, то тесть задержанным милицией шефом брадомского гестапо?

— Да, всё именно так и было, — признал свидетель.

— Ну, а как потом проходила очная ставка?

— Я увидел десяти человек, стоящих в один ряд. У всех на лице были красные пятна, совершенно разные. Помня, как выглядит родимое пятно на фотоснимке Баумфогеля, я сразу указал на этого человека. Помимо всего проче, он был похож — мне сразу вспомнилось прошлое — на того Баумфогеля, образ которого сберегла память, несмотря на то что с той поры минуло сорок лет.

— А если бы вам не удалось рассмотреть на фотографии, как выглядит это родимое пятно, сумели бы вы сегодня узнать Баумфогеля?

Свидетель наморщил лоб и пожал плечами,

— Вряд ли. Вот если бы мне кто-нибудь Напомнил об этом пятне, тогда другое дело. Должен заметить, что я несколько раз видел шефа гестапо и могу подтвердить, что у него действительно красовался рубец на правой щеке. Ну, а насколько прочно отложился этот факт в моей памяти, затрудняюсь сказать.

— Высокий суд, — обратился к судьям адвокат, — теперь мы воочию убедились в том, чего стоят очные ставки, проведённые милицией.

Затем давала показания свидетельница Мария Якубяк. Она повторила, при каких обстоятельствах произошло её знакомство с Баумфогелем, подробно рассказала о беседе с ним. Прокурор на этот раз хранил молчание. Рушиньский буквально засыпал свидетельницу градом вопросов.

— Узнали ли вы Баумфогеля во время очной ставки?

— Да, узнала.

— Благодаря предварительному ознакомлению с известной вам фотографией?

— Скорее благодаря рубцу на Щеке. Когда я увидела стоящих в ряд людей с красными родимыми пятнами на лицах, мне вспомнился Баумфогель и его тёмно-красный шрам. Я была просто поражена тем, что спустя столько лет этот шрам по-прежнему выглядит свежим. Меня как медицинскую сестру трудно чем-либо удивить, но другого такого случая в моей практике не припоминаю. Шрамы после ран действительно всегда заметны на коже, но со временем они делаются почти не видны.

— Почему вы постоянно употребляете слово «шрам», а не «родимое пятно»?

— Баумфогель в беседе со мной совершенно однозначно подчеркнул, что шрам у него возник после раны, полученной на фронте. Помню, как он обрадовался, когда я сказала, что постепенно шрам побледнеет и станет совсем незаметным.

— Но вы всё же не будете отрицать, что видели снимок Баумфогеля, опубликованный в нашей печати?

— Да, видела, но мне попался экземпляр газеты с очень нечётким изображением.

— И всё же родимое пятно можно было различить?

— Тогда я не обратила на него внимания. Может быть, попросту приняла за пятнышко на бумаге, появившееся из-за плохого оттиска или некачественной типографской краски. С нашими газетами такое часто случается, И только на очной ставке я вспомнила об этом шраме.

— Вы не могли бы вспомнить, как выглядел кабинет Баумфогеля?

— Мне трудно его описать. Тогда, после нервного потрясения, вызванного арестом мужа, все мои мысли были заняты только одним: как уберечь его от смертельной опасности. Но всё же я запомнила, что это была большая комната с двумя окнами. В глубине стоял письменный стол, на нём было два Или три телефонных аппарата, ещё ваза с какими-то цветами. За столом — кресло с высокой спинкой, а впереди — два стула. Посредине комнаты лежал большой пёстрый ковёр, который я сразу узнала, так как видела его раньше на вилле доктора Голдштайна, где не раз ассистировала этому известному врачу при проведении сложных хирургических операций. Доктор Голдштайн был прекрасным специалистом и имел обширную частную практику. Он считался одним из самых состоятельных жителей Брадомска. Немцы упрятали его в еврейское гетто, а виллу занял немецкий староста. Ещё до ого вселений гестапо вывезло оттуда наиболее ценные вещи и мебель,

— Сын доктора Голдштайна, — пояснил судьям прокурор, — вызван в суд в качестве свидетеля и будет давать показания.

— Помню также, — продолжала Якубяк, — на стене между окнами висел портрет Гитлера. Это была не обычная фотография, а написанная масляными красками картина в солидной дубовой раме. В углу кабинета стоял круглый столик красного дерева и три кожаных кресла. Именно за этим столом мы и расположились тогда с Баумфогелем.

Рушиньский вынул из портфеля большую копию известной уже на всю страну фотографии и вручил её свидетельнице. Точно такая же копия была приобщена к делу, и ещё один экземпляр хранился у прокурора.

— Взгляните на этот снимок, — попросил адвокат. — Отличается ли чем-нибудь запечатлённый фотографом кабинет от того, в котором вы были?

— Боюсь ввести вас в заблуждение, — ответила Якубяк, напряжённо всматриваясь в фотографию. — Ведь в тот момент я меньше всего обращала внимание на меблировку кабинета шефа гестапо. Кроме того, на снимке видна только часть комнаты. Но я не вижу здесь ни телефонных аппаратов, ни ковра на полу.

— А письменный стол тот же самый?

— О столе ничего не могу сказать, но вот портрет Гитлера — явно другой. Тот, который я видела, был намного больше. А на снимке портрет Гитлера — это обычная фотография, какие немцы развешивали в учреждениях. Кроме того, тот портрет висел между окнами, а этот — на стене над письменным столом.

— Высокий суд, — прервал её прокурор Щиперский, — у меня создаётся впечатление, что защита своими вопросами толчёт воду в ступе, сознательно затягивая дело. Обвинение никогда не утверждало, что на снимке представлен именно кабинет Баумфогеля, а не какая-то другая комната в здании гестапо в Брадомске. Возможно, что перед нами кабинет, сфотографированный в Петркове, Ченстохове или даже в самом Берлине, куда шефа гестапо часто вызывал его друг и покровитель Рихард Гейдрих. Для настоящего процесса это обстоятельство не имеет никакого значения. Более важен для нас тот факт, что на фотографии мы имеем возможность видеть обвиняемого в мундире гауптштурмфюрера СС. Всё остальное не существенно.

— Мои вопросы мотивировались желанием показать, что этот снимок не знакомит нас ни с кабинетом Баумфогеля в Брадомске, ни с самим Баумфогелем, — объяснил свою позицию адвокат. — Мы вообще имеем дело с какой-то неизвестной фотоработой, которая, по странному стечению обстоятельств, оказалась почему-то в архиве Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Всё обвинительное заключение, базирующееся исключительно на этой фотографии и на весьма сомнительных, как высокий суд только что убедился, очных ставках, вообще бездоказательно.

— Я нисколько не сомневаюсь, — возразил прокурор, — в том, что Личность на фотографии и человек, сидящий на скамье подсудимых, — одно И то же лицо. Этот факт засвидетельствован экспертизой, проведённой в Кракове, между прочим, по инициативе защиты. Что же касается подозрительных очных ставок, о которых соблаговолил высказаться пан меценас, то я хотел бы довести до сведения судей следующую информацию: из шестидесяти восьми свидетелей только четверо не были уверены в том, что видят перед собой Рихарда Баумфогеля.

— Я прочитал протоколы очных ставок и вовсе не хочу обвинять следствие в недобросовестности. — заметил Рушиньский. Вместе тем я утверждаю, что почти все эти свидетели говорили те же слова, что и свидетельница Мария Якубяк минуту назад: они узнавали мнимого Баумфогеля по шраму, подчёркиваю — по шраму все в Брадомске знали, что шеф гестапо имел шрам после ранений, полученного в сентябрьских боях 1939 года. Этот шрам мог быть похож на родимое пятно, какое мы видим у обвиняемого. Но никто этого шрама вблизи не видел. Никто сегодня, спустя сорок лет, не может положа руку на сердце сказать, что отличительный знак на щеке Баумфогеля — это то самое родимое пятно, которым природа наградила человека, несправедливо посаженного на скамью подсудимых.

— Пан меценас, а куда вы подевали результаты двух экспертиз? — язвительно вставил прокурор.

— Я о них помню, но не признаю их. Вы мне сначала докажите, что в мире невозможно найти двух людей С одинаковым строением черепа.

— И с одинаковыми родимыми пятнами на правой щеке?

— Уверяю вас, что если бы Баумфогель дожил до сегодняшнего дня, а не покоился бы на берлинском кладбище, то его шрам был бы давно незаметен.

— Как обвинение, так и защита, — подытожил председатель судейской коллегии, — будут иметь возможность представить свои аргументы в ходе дальнейшего слушания дела. А сейчас объявляю заседание закрытым. Оно будет продолжено завтра в 10 часов утра.

Больше я их никогда не видел…

— Прошу вызвать свидетеля Генрика Голдштайна, — распорядился председатель после возобновления заседания.

Седовласый мужчина лет пятидесяти сообщил, что он по профессии врач, проживает в городе Ополе, где работает ординатором в одной из местных клиник. Раньше жил в Брадомске. Родился в семье Давида Голдштайна — известного брадомского врача.

— После нашествия гитлеровцев на наш город, — рассказывал свидетель, — евреям вначале приказали носить повязки с изображением звезды Давида. Часто гитлеровцы хватали евреев прямо на улице и гнали на физические работы. При этом их унижали самыми разными способами. Однажды и я оказался в группе людей, попавших в такую облаву. Мне тогда только что исполнилось пятнадцать лет. Нас заставили выгружать на железнодорожной платформе какие-то тяжёлые ящики. Охранявшие нас солдаты били людей прикладами автоматов, пугали расстрелом, а после того как ящики были выгружены, заставили делать физические упражнения на площадке перед железнодорожной платформой. Вся прелесть для них состояла в том, чтобы по приказу конвоира мы плюхались в грязь и месили её своими животами и коленями. После, этого мы должны были выучить песенку, припев которой до сих пор звенит у меня в ушах: «…евреи, доверьте фюреру заботы, он обеспечит вас работой аж до рвоты». Издевательствам над еврейским населением не было конца, но до серьёзных репрессий дело ещё не доходило. Отец по-прежнему работал в клинике и даже принимал на дому частных пациентов.

— В каком году это было? — спросил прокурор.

— Это был 1939 год — начало 1940 года. Но уже тогда гестаповцы несколько раз побывали на вилле отца и под предлогом обыска или, вообще без всякого предлога тащили оттуда, всё, что им попадало под руку. Вывезли, в частности, много старинной мебели и ковров.

— Эти вещи предназначались для Баумфогеля?

— Я запомнил тогда человека со шрамом на лице, о котором позднее говорили, что он возглавлял гестапо. Он появился в нашем доме во время первого визита гитлеровцев. В тот раз они ничего не взяли. Баумфогель прошёлся по комнатам и обменялся несколькими фразами с отцом и матерью, после чего вместе со свитой удалился. А через два дня к вилле подкатил грузовик, и гестапо реквизировало всю обстановку кабинета отца, мебель из салона и ковры. Немцы вывезли также несколько картин, причём самых ценных.

— Ваш отец, судя по всему, был состоятельным человеком.

— Да, мы не бедствовали. Хороший доход приносила частная практика, да ещё он получил приличное наследство после смерти родителей.

— Были ли среди награбленной мебели письменный стол, кресло с высокой спинкой, столик из красного дерева и три кожаных кресла?

— Да, это всё наша мебель. Нам говорили, что она попала в кабинет Баумфогеля. Что касается картин, то они, кажется, были отправлены в качестве подарка его покровителю Гейдриху. Потом гестапо ещё несколько раз совершало набеги на нашу виллу, которая, таким образом, становилась внутри всё просторнее. И наконец, когда в апреле или мае в Брадомске создали особый еврейский квартал, немцы приказали нам туда переселиться, дав на сборы час времени. Вскоре в наш дом въехал немецкий староста. Он, в свою очередь, обставил виллу мебелью, которую награбил у других евреев.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Еврейское гетто в Брадомске просуществовало сравнительно недолго. Его обитателей начали вывозить сначала в Петрков, а позднее — в Лодзь. Среди вывезенных были мои родителей две младшие сестры. Больше я их никогда не видел: их умертвили в газовых камерах в Освенциме. Перед ликвидацией гетто немецкие управляющие двух мебельных фабрик отобрали триста человек для работы на этих предприятиях: двести молодых парней и сто девушек. Мой спортивный вид и то, что я выглядел старше своих лет, помогли мне попасть в эту группу. На территории фабрик поставили бараки и огородили их колючей проволокой. В них мы жили. Кормили впроголодь: суп из крапивы, брюква и хлеб из древесных опилок. Если бы не помощь польских рабочих, с которыми мы вместе надрывались на фабриках, то скоро протянули бы ноги. Благодаря им мы кое-как дожили до осени 1942 года.

— Другими словами, до окончательной ликвидации евреев в Брадомске, — уточнил прокурор.

—