Усталые боги (fb2)


Настройки текста:



Витомил Зупан
Усталые боги

Я получил пятнадцать дней тюрьмы. Решение суда я не обжаловал, напротив, просил, чтоб не тянули с исполнением приговора. Ведь скоро лето. Я полагал, что это заключение по неожиданности, которыми изобилует человеческий путь, а также по предопределенности наших чувств, — необходимый случай и случайная необходимость. Думаю, завтра по моим стопам сюда проследует множество людей. Я буду их ждать.

Два дня я сидел в тюрьме, совершенно разбитый, нервы были напряжены до предела. Но на третий я уже начал испытывать на себе благотворное влияние однообразия здешнего порядка и полнейшего равенства людей. Вообразите, много лет подряд я не знал подобных забот, а теперь мне захотелось работы. Самой обыкновенной, регулярной, повседневной работы. Но поскольку работы мне не дают, я и решил записать события последних месяцев и некоторые свои наблюдения. Для себя. Чтоб привести в порядок свои мысли и чувства. Я смотрю на это, как на настоящую работу, и обещаю себе описать все самым подробным образом. Не поддаваться гневу, разочарованию, воображению, грусти и философствованиям и постараться представить события, вещи и людей такими, какими они были.

Но сначала надо вкратце рассказать о себе. Зовут меня Михаел Берк. Родился я на окраине Любляны, в одном из домишек, что стоят вдоль дороги на Врхнику. Отец работал на кирпичном заводе, мать растила пятерых детей. Оба они умерли жаркой весной сорок третьего. Оба от разрыва сердца. У меня тоже больное сердце. Я изучал германскую филологию, жил репетиторством и картами, в которые регулярно играл в кафе «Прешерн», что было раньше у памятника Прешерну. Во мне всегда действительность мешалась с воображением. Из-за войны и собственной безалаберности я не кончил института, был всем — от культработника до корректора, сейчас занимаюсь переводами. Когда-то я поднимал гири и гордился своей силой и крепкой статью. Пил умеренно, но когда напивался, сперва просто веселел, а потом начинал задираться и лез в драку. Разумеется, людям это было не по вкусу, особенно принимая во внимание мои девяносто пять килограммов весу и сто восемьдесят восемь сантиметров росту. От меня шарахались, как от медведя. Унаследованное от родителей слабое сердце очень мешало мне в партизанах. В лес я ушел после капитуляции Италии, два моих брата уже были там, один погиб, второй выжил и после войны жил в моей квартире. В сорок восьмом году он умер от разрыва сердца, такая же участь ждет, вероятно, и меня. От него мне досталась кое-какая одежонка, в которую я не влезал, партизанский пистолет типа ФН и деньги, скопленные им на покупку мебели. Он собирался жениться. Через несколько месяцев после ухода в партизаны, во время наступления, у меня забарахлило сердце, и я попал в плен к белым[1], среди них оказался один мой бывший однокашник, и это спасло мне жизнь. Не стану описывать, во всяком случае, сейчас, как со мной обращались. Скажу только, что меня передали немцам, и через несколько достопамятных месяцев, проведенных в различных тюрьмах и застенках, когда я постоянно был на волоске от смерти я попал в Дахау, откуда вернулся в начале июня 1945-го. Пожалуй, короче, обо всем этом и не скажешь. Вскоре после окончания войны я женился. Жена моя умерла в прошлом году от рака, оставив мне дочь, которую окрестили в мою честь Михаелой, звали же ее Элой, Элицей. Сейчас ей пятнадцать лет; это милая, стройная девушка. Раньше она училась очень хорошо, но в последнее время, непонятно, почему, сдала. Живем мы в четырехкомнатной квартире. Одну комнату занимаю я. Эла спит в комнатке рядом с кухней, две комнаты я сдаю. В бывшей комнате брата уже много лет живет музыкант; домой он приходит после полуночи, утром мы его вообще не видим, встречаемся мы с ним обычно после часу. Комнату покойной жены я сдал пожилому торговому агенту, который больше находится в разъездах, чем в Любляне. С тех пор как умерла жена, мы с Элой едим в одном и том же ресторанчике, только завтрак, а иногда и ужин готовим дома. Словом, тихий дом без всяких взрывов и потрясений. До смерти Милены мы были самой что ни на есть обычной семьей, у нее были боли в желудке, я допоздна работал. Эла училась. Мы с женой заботились о нашей Элице, семейные неурядицы по мере возможности обходили молчанием. Два-три раза в месяц я напивался, потом с похмелья целый день ходил смурной и наконец с головой окунался в работу. Та моя половина, которая еще в бытность мою студентом занималась репетиторством, была хорошим мужем и отцом. Та же, что некогда предавалась азартным играм, временами нарушала размеренность моей жизни. Именно она в свое время грозила сделать из меня авантюриста. Спасла меня болезнь сердца. В институте я выучил немецкий и английский, читал захватывающие романы. А это всегда оставляет след в характере человека. Реальная жизнь требовала одного, воображение влекло к другому. Милена была красавицей, и брак наш вырос из любви и страсти. К тому времени, когда у нее начались боли в области живота, страсть поутихла и любовь стала переходить в дружбу. Она знала, что иногда я изменяю ей, жестоко страдала, но ни разу не сказала мне ни слова. Когда она умерла — в страшных мучениях, но без единого стона, во мне что-то перевернулось, словно бы вместе с ней умерла часть меня. Я впал в летаргию. Часами сидел, тупо глядя перед собой. Но в эту самую пору я очень сблизился с дочерью. Она умела вовремя погладить меня по голове, потом тихим внимательным голосом, полным понимания и преданности, спросить о каком-нибудь пустяке. Просила помочь ей написать сочинение, кормила меня, водила гулять. Как-то в Граде, когда я улыбнулся какому-то ее замечанию, вдруг обняла меня и чмокнула в щеку. Она, никогда не пылавшая любовью к домашним делам, мурлыча песенку, мыла, убирала, чистила обувь. Часто подсовывала мне журналы со статьями о проблемах молодежи. Волей-неволей приходилось их читать и потом обсуждать с ней. Почему у молодежи на всех пяти континентах дурные склонности? Какие еще дурные склонности? Я смеялся. Только бы у нашей Элы не было дурных склонностей. Она повела меня в кино. Битники и девицы-оторвы. Молодежи в определенном возрасте свойственно подражать дурному. Поэтому американцы запретили гангстерские фильмы. Мы в свое время упивались «Саниным» и «Героем нашего времени», читали романы о ковбоях Макса Брэнда и Оуэна Бакстера[2]. И Тарзаном. Но разве это дурные примеры? Возможно, просто мятущиеся души. Откуда Эла все это знает? И мы в свое время выпивали, дрались, бегали за девчонками, не верили ни в бога, ни в черта и смеялись над всем, что проповедовала церковь. Это было тогда, а теперь настала пора джинсов, рок-н-ролла, хулиганов, черных свитеров, тунеядцев, черных кошек, красных собак, зеленых собак, экзистенциалистов, ангелов с замурзанными лицами. Эпоха переоценки ценностей, вспомнил я. Я припоминал свое ухарство, наши пьяные затеи, дерзкие выходки. Впрочем, Эла не знает, что я и сейчас хоть куда, когда хмель во мне бродит и будоражит воображение. Она звала меня назад в жизнь. Звала и дозвалась. Да и время сделало свое. Было просто смешно. Эла рассказывала мне о своих одноклассниках, которые угоняют машины. Я был ошарашен и в то же время рад, что она со мной откровенна. Было смешно, что она говорила, как зрелый, умудренный опытом человек, я же — как все понимающий хладнокровный битник. Я полушутя анализировал это на первый взгляд разрушительное начало в молодых людях, которое со временем превращается в свою противоположность. Избыток силы, жизнелюбие и затем — взрыв. Она взглядывала на меня с удивлением. Будто я сам причислял себя к молодому поколению мира или, по крайней мере, был его адвокатом. А я про себя думал: «Моя Эла никогда не будет угонять автомобили». Мы в свое время таскали в парке скамейки и бросали их в пруд, нанося тем самым ущерб, и все же стали людьми. Гораздо больше встревожился я, услышав от нее, что над ней смеются, потому что у нее еще не было парня. Но про себя подумал: «Ее доверие ко мне — признак твердости». Обычно она рассказывала мне об одноклассницах и подругах или о выходках одноклассников, которые уже пьют и курят. Рановато, говорил я и переводил разговор на здоровье. Эла развивалась, любо было на нее смотреть. Неожиданно я поймал себя на том, что принадлежу к отцам, которые гордятся своими подрастающими дочерьми. С возрастом, естественно, пришел интерес к моде. В один прекрасный день она вдруг отказалась идти в школу «в этих туфлях».

— Почему? — удивился я. — Вполне приличные, крепкие туфли!

— Да, но фасон допотопный. Таких уже никто не носит. Все надо мной смеются.

— Смеются? Как это смеются?

И еще все уже носят часы, у одной Элы нет. И над этим смеются. Опять смеются? Нет, за четыре-пять тысяч ей не нужны. С такими она не может показаться в школе. Засмеют. Какие же ей нужны? Хорошие. А сколько они стоят? Да восемнадцать, двадцать, двадцать пять тысяч.

— И у всех такие часы?

— Да.

— Гм, богатые у них родители.

— А мамины чулки со швом. Сейчас такие не носят. Засмеют. И плащ мамин устарел. Скажут: «Что, с матери сняла?» И станут смеяться.

Что такое? После революции богатые смеются над бедными? Раньше этого не было. А теперь есть. Теперь смеются. Я ворчал и тем не менее каждый раз уступал. Однако поклялся написать в журнал статью под названием: «После революции богатые смеются над бедными». Одной ее однокласснице дают по двести динаров в день на карманные расходы. Другому мать дает по две пачки сигарет, а отец — по триста динаров в день. У третьего есть мопед. У девушек дубленки, вечерние туалеты, косметика. Двое уже ездят на отцовских машинах. Эта едет на каникулы в Италию. Тот везет компанию на отцовскую дачу, а в последний раз они вчетвером выпили пятнадцать литров вина. Ну и ну. А кто такие их родители? Ремесленник, служащий, инженер. Скульптор. Несколько торговых работников. Торговка салатом. И смеются.

— Да, у одной девчонки на экскурсии было пять тысяч, а у меня несколько медяков. Я ела бутерброд, а они надо мной смеялись. У них почти все вещи заграничные.

— Заграничные? А если не заграничные, то смеются?

— Все спрашивают, сколько стоит то или это. И все цены знают. Их не проведешь. А потом смеются.

Я одел ее как мог. Когда она отправлялась на экскурсию, дал ей две тысячи. Она поцеловала меня в щеку. Меня грызло сознание, что за неделю я спустил около четырех тысяч. Дал на парикмахерскую. И на косметику. Ничего не попишешь, пора примириться с тем, что у меня взрослая дочь. И в самом деле, не успеешь оглянуться, как ей исполнится семнадцать-восемнадцать лет. А покамест я замечал, что, по мере того как она росла и расцветала, она все реже разговаривала со мной. И часто не бывала дома. Разумеется, она говорила мне, куда идет — то к подруге, то в кино. Пришлось купить ей вечернее платье, стоившее вдвое дороже, чем я на него положил. А Эла была счастлива. И необычайно красива. И вместе с тем чужая, на удивление чужая. Когда она уходила, на душе у меня было горько. Ревнивый отец, только и всего. За четверть она получила две двойки. Впервые в жизни. Это что такое? Она убедительно объяснила мне роковое стечение обстоятельств, приведшее ее к двойкам. Математика, конечно, и физика. Я в свое время тоже был не в ладах с математикой. Ну, хватит об этом.

Начало всех моих бед я отношу к одному памятному мне дождливому осеннему дню. Стояла пасмурная, туманная, скучная люблянская осень. Эла собиралась на чай к Шпеле. Она надела вечернее платье, накрасилась, на ходу чмокнула меня в щеку и убежала. Я переводил современный американский роман, изобилующий пикантными сценами. Глянул в окно. Моросило. Тишина. В разыгравшемся воображении встала вдруг картина грубого насилия. Тихий серый день, словно вымерший дом. И фигура сияющей Элы, уходящей из дому. Куда? Мной овладел непонятный страх. Что-то происходит, и я не знаю, что. Я встал, оделся, вышел на улицу и остановился у подъезда. Мимо спешили люди. Проехал автомобиль с почти не слышным мотором. Я пошел по улице вдоль домов. За мной следом шел мой роман. Это я понял, когда в одном из подъездов увидел женщину, которая, подняв юбку, поправляла чулок. Сверкнуло пышное тело над чулком. Всего на один миг. Но этот миг всколыхнул все мои чувства. Итак, я еще не забыл все это. Итак, такие дни еще не канули в Лету. Броня пробита. Я завернул в кафе и заказал зверобой. Мне захотелось чего-нибудь горького, дурного, противного. Дурное к дурному. Я пил, глядя на дверь. Входили мужчины и женщины, одни тени с дождя. Сейчас бы самое время прийти какой-нибудь удивительной женщине вроде Анн из моего романа, которая, распустив свои длинные волосы, сидела за рулем в леопардовой шубе, надетой на голое тело. Я закрыл глаза. Вот она входит, идет ко мне… И тут на мое плечо легла чья-то рука. Режиссер Амон, старинный приятель, с которым мы уже давно не виделись. Один? Что пьешь? Зверобой? Два зверобоя. Потом мы отправились в кафе, оттуда — в ресторан. Жареная колбаса с капустой. Красное вино. Зверобой ударил нам в голову. Говорили мы все более горячо и вдохновенно. Как хорошо, что я его встретил. Я успокоился, разговорился, начал пересказывать сюжет романа, который переводил, особенно подробно описывая развратницу Анн. Он тихо смеялся, глаза его чуть затуманились. Потом хриплым шепотом стал рассказывать про любовную интрижку, которая приключилась с ним несколько дней тому назад. Щеки его горели. Какое тело! Какие ноги! Воистину та самая женщина, что поправляла чулок в подъезде. Между нами пролегла густая воздушная прослойка с будоражащими запахами, шумами, силуэтами. Я почувствовал слабость. Сердце. В желудке томление. И даже обрадовался, что ему надо было в театр, на репетицию. Посидев еще немного, я вышел на улицу. В ушах звенела однообразная мелодия рояля. Зайдя по дороге в ресторанчик, я прямо у стойки выпил сливовицу. Лучше мне не стало. Правильно говорят, что главное при алкоголизме найти причину. Не преследуй меня разные видения, я бы выпил кофе, прочел иностранные журналы и, вернувшись домой, сел за работу, которая и без того идет через пень колоду. Я шел по улице, огни города переливались передо мною всеми цветами радуги. Мелодия рояля в моих ушах звучала все бравурнее. Надо что-то сделать. Надо куда-то пойти. Надо на что-то решиться. Но я ничего не мог сделать, никуда не мог пойти, ни на что не мог решиться. Надо бы кого-то встретить. На худой конец — поискать. Я стал переходить улицу. Может быть, она захочет меня видеть. Может быть, еще не забыла ту ночь, несколько лет тому назад. Позвоню ей. Да, но ведь я не знаю ее номера. И фамилию забыл. Не пойду. Все равно ее нет дома. А если и дома, то у нее компания. Или какой-нибудь мужчина. Не пойду. И я остановился посреди мостовой.

И тут я увидел элегантную девушку, которая махала мне и, весело смеясь, звала: «Папа, папа!»

Эла взяла меня под руку и вывела на тротуар. Там была еще одна девушка, которая прощалась с двумя парнями. Парни ушли. Эла представила меня своей подруге.

— Это Сеня, папа. Знаешь, мы с ней выпили вермута. Совсем опьянели. Я так рада, что встретила тебя. Я уже хотела идти домой, но теперь не пойдем. Пап, давай куда-нибудь сходим.

Тут Сеня подхватила меня под другую руку и сказала смеясь:

— Конечно, сходим.

— В кафе?

— Там умрешь со скуки! В «Туристе» лучше.

— Откуда ты знаешь?

— Мы со Шпелицей были там раз. Обслуга — просто блеск. Ты даже не представляешь себе, как здорово было сегодня. Мы так плясали, что стены тряслись. А уж шумели! Снизу два раза приходили.

— Но дом остался цел? — сказал я.

— Цел-то цел, только, наверное, весь растрескался. Новостройка. В ванной настоящее наводнение. В туалет босиком ходили.

— В таком случае в следующий раз возьми с собой бикини, — посоветовал я.

— А что, неплохая идея, — засмеялась Сеня. Когда мы входили в «Турист», она воскликнула:

— Эла, а отец у тебя что надо! Надоели мне эти выпендряги.

Она смотрела мне прямо в глаза. Этакие большие зеленые глазища, как у кошки. Помогая ей снять пальто, я увидел, что она высокая и стройная, только грудь и бедра несколько великоваты. Мы сели. Эла трещала без умолку. Сеня улыбалась, то и дело словно бы что-то вспоминала и смотрела мне в глаза пристально и серьезно. Юбка у нее была выше колен. Она заметила, что я обратил на это внимание, и не скрывала своего удовольствия.

— Слушай, не смей кружить голову моему отцу, — сказала вдруг Эла, и мы все рассмеялись. Я заговорил с Элой, стараясь вовсе не смотреть на Сеню. Кокетка. Разве это компания для Элы. Отлично знает, какие у нее глаза, знает, что у нее красивые колени, знает, как показать грудь. Я готов был ее возненавидеть. Она нарочно кокетничала со мной напропалую. И в довершение всего рассказала весьма смачный анекдот. Я бросил на нее негодующий взгляд и с убийственной серьезностью сказал:

— Вам это не идет, Сеня.

Она подняла палец и ответила:

— Но это ведь всего лишь анекдот.

Эла смеялась.

— Этот анекдот нам рассказала Шпелица. Папа, Сеня, вовсе не такая плохая, какой кажется.

— Воспитывает нас, — с притворной грустью заметила Сеня.

Взбудораженный, я много курил и пил больше, чем обычно. Слова сливались в сплошной гул. Элу обволакивал густой туман, в глазах мельтешила Сеня со своими роскошными телесами. Я заплатил и тут только обнаружил, что Сеня выпила три рюмки вермута. Несмотря на возражения девушек, я увел их из ресторана.

— Папа, пошли к нам пить кофе, — предложила Эла.

— С каких пор ты пьешь кофе?

— О, уже давно. А что купить в кондитерской?

— Мне надо работать, — отмахивался я.

Эла не сдавалась:

— Ну тогда мы с Сеней немного поболтаем на кухне.

Очутившись на воздухе, я почувствовал, что здорово нализался. Сеня тоже. Эла шалила и резвилась, как ребенок; Сеня вскоре начала мне «тыкать». Потом, увлекая нас за собой, перебежала дорогу и, ткнув пальцем в витрину магазина, сказала:

— Видишь, вот такое платье купи Эле. Купишь? Не будь филистером, на это еще будет время. И не думай, пожалуйста, будто я не знаю, какой ты на самом деле. Конечно, авторитет не должен страдать. Я всегда мечтала, чтоб мой муж был намного старше меня, чтоб он был высокий и богатый. Чуть седой и элегантный. И не философствуй, это тебе не к лицу. А дома у тебя найдется выпить? Кто сказал, что я пьяна? Пьян тот, кто на ногах не стоит. Меня все любят, потому что у меня язык здорово подвешен. Человек я покладистый и глупа в меру. Иные относятся к жизни так серьезно, что успевают покрыться плесенью прежде, чем поумнеют. А я беру от жизни все.

— Ну разве она не прелесть! — воскликнула Эла.

Сеня заплясала перед нами на тротуаре. «За» и «против» боролись во мне, «против» все дальше уносили волны вечера.

— Мне нравится все, что немножко с вывихом, — заметила Сеня у моего подъезда.

Не знаю почему, но при этом она сняла с меня шляпу, дернула меня за волосы и нежно погладила по голове. Я ощутил ее ногти, а потом кошачью мягкость рук. Мы поднялись в квартиру. Я сразу ушел к себе.

Когда я вошел в кухню, Эла варила кофе, а Сеня, притянув колени к груди, как это делают маленькие девочки, хотя вовсе не была маленькой девочкой, сидела на электрорадиаторе. По болезни она пропустила в начальной школе два года и сейчас была самой старшей в классе. Эла принесла транзистор, и они стали танцевать. За их внешним спокойствием угадывалась жажда жизни. Обе были очень красивы. Потом мы пили кофе.

Потом они вдвоем постелили мне постель, и Сеня, расшалившись, положила пижаму на одеяло и сложила рукава крест-накрест. Почти святой отец. И тут она склонилась над моею рукописью. Я мигом подскочил, но одна страница была уже у нее в руках. Она метнулась в сторону, прочла на ходу фразу, засмеялась, обежала вокруг стола и прочла ту же фразу вслух. Ей как раз попалась такая фраза…

— Ну и ну! — воскликнула Сеня. — Это, пожалуй, похлеще Шпелициного анекдота.

Напрасно я гонялся за ней по комнате. Когда она дала себя поймать, страница была в вытянутой руке, и мне пришлось ее обнять, чтоб выхватить страницу. Сеня кричала от восторга.

— Эла, разве ты это не читаешь? Я-то думала, что твой отец переводит только серьезные вещи, раз он такой строгий. Я не пойду домой. Останусь ночевать у тебя. Знаешь ведь, как мне далеко ехать.

Наконец мы распростились. Я сразу лег, взял журнал и стал читать. Треклятая пошлость недосказанной полуправды. И суть моя была наполовину другой. Вскоре я погасил свет, хотя и чувствовал, что засну не скоро. Вдруг тихо отворилась дверь. Шаги босых ног. На ночном столике зажегся свет. Сеня. В Элиной ночной сорочке. Она села на кровать и устремила на меня серьезный, внимательный взгляд. Мы молчали. Руки мои лежали на груди. Она медленно нагнулась, взяла в рот кончик моего мизинца и стала медленно сжимать зубы. Я выдержал, не пошевельнулся. Тогда она разжала челюсти и выпрямилась. Под сорочкой четко обрисовывалось ее тело. Сердце мое билось в горле.

— Глупый, — прошептала она.

— Что ты делаешь? — шикнул я.

Но она знала, что я не устою. Она видела меня насквозь. Опытная. Я медленно приподнялся на локтях. Губы ее кривились в насмешливо-горькой улыбке, вслед за ними искажалось и все лицо.

Я оставляю на время этот эпизод, ибо при весьма странных обстоятельствах мне придется к нему вернуться, и перехожу к событиям, приведшим меня на скамью подсудимых. Примерно месяц спустя я пришел домой около полуночи. Я редко заглядываю ночью к Эле, но на этот раз заглянул. Ее не было. «В девять буду дома, — сказала она уходя. — Мы со Шпелицей идем в кино на семичасовой сеанс». Я лег, но сон не шел. Я читал, стараясь не пропустить, когда откроется входная дверь. Тишина. Видимо, я задремал. Я погасил свет и опять попытался заснуть. Не знаю, сколько прошло времени, пока я то дремал, то просыпался. Вдруг что-то подняло меня. Я встал, тихонько прошел по передней, пересек кухню и, открыв дверь Элиной комнаты, сразу включил свет. Эла, ее лицо. Она спала. Но почему так вздулось одеяло? Я отвернул его. Курчавая голова, лицом вниз, рядом с Элой — голый парень. Элино лицо, глаза открыты, без намека на внезапное пробуждение. Эла тоже голая. Не давая себе отчета, я схватил парня за волосы и за руку выше локтя, стащил его с постели и с такой силой швырнул на пол, что раздался грохот. Эла глухо вскрикнула и до самых глаз натянула одеяло. Парень вскочил. Молодое лицо с темными глазами. Я кинулся к нему, но он ловко увернулся, я же споткнулся и, чтоб не упасть, ухватился за стол. С него тотчас полетела ваза с цветами, которую я подарил Эле в день рождения, когда ей исполнилось пятнадцать лет. Парень сунул руку в карман штанов, переброшенных через стул и покрытых Элиным платьем, что-то вытащил — на меня смотрела тонкая финка. Прищуренные глаза, губы сжаты так плотно, что их совсем не видно. Я запустил в него второй стул. Он пригнулся, закрывшись руками. И тут меня словно прорвало. Все, что в эти короткие минуты скопилось у меня в глотке, разом вырвалось наружу. С громким криком бросился я на него, но он проскользнул между моих ног, нырнул под стол — и уже был у двери. Я побежал за ним и с маху налетел на кухонный стол — он загородил им мне дорогу. Стол перевернулся, и я успел увидеть лишь блеск голого тела в прихожей. Что-то темное волочилось за ним — позднее я установил, что это было мое пальто. Он исчез. Вихрем слетел я по лестнице, но парадная дверь была открыта. Он испарился, я был в пижаме. Только сейчас я почувствовал сердце. В рот набежала сладкая слюна. В груди, в горле, в голове стучало, дрожало, на мгновенье затихало и снова принималось стучать. С трудом переводя дыхание, взобрался я наверх. На всякий случай я поднялся до запертого чердака, а уж оттуда спустился в квартиру. Эла была в кухне — наскоро одетая, белая, как полотно, ее била дрожь. Она молча смотрела на меня, и я удивился, что на лице ее нет и тени страха, одна ненависть. Впервые в жизни. Я встал в дверях, потом сделал шаг к ней, опять остановился. Сердце у меня стучало. Несколько мгновений мы молча глядели друг на друга. До тех пор пока перед глазами у меня не возникла его фигура. Я порывисто повернулся, пошел к себе, оделся, отыскал пистолет покойного брата и принялся его осматривать. За звоном оружия я расслышал шорох в передней. Эла наблюдала за мной. Я вставил в револьвер заряд и вышел. Эла опять стояла в кухне.

Естественно скоро мне надоело искать парня по ночному городу. Я вернулся домой. Эла сидела на своей кровати. Когда я медленно подходил к ней, она сказала тихо и спокойно:

— Только не руками, папа, ты выбьешь мне зубы.

На столе лежала выбивалка для ковров. Я бил ее, бил до тех пор, пока к глазам не подступили слезы. Тут я взвыл, как волк, убежал к себе и зарылся лицом в одеяло.

На рассвете, проснувшись, я пошел к Эле. Она лежала одетая на застланной постели, скрестив на груди руки. Она загораживала ими лицо от моих ударов, они опухли и покраснели. В широко открытых глазах ни единой слезинки. На меня она не взглянула. Она знала, что я снова приду. Я подошел к гардеробу, распахнув его, спросил:

— Где его одежда?

— Он приходил за ней, — ответила Эла.

— Когда?

— Когда тебя не было.

— Неправда. Куда ты спрятала его одежду?

— Он приходил за ней.

Как же я раньше не вспомнил? У меня было бы его удостоверение.

— Куда ты спрятала его одежду?

— Он приходил за ней.

— Как его фамилия? Кто он?

— Не знаю.

— Не знаешь? Спишь с незнакомым человеком?

— Да.

Я обшарил всю квартиру и весь дом, — его одежда словно сквозь землю провалилась. Три дня из-за побоев она не ходила в школу. Лежала одетая, вперив взгляд в потолок. Отказывалась есть. На меня не смотрела, она ненавидела меня. Ненависть заменяла ей пищу. Я шатался по городу, сторонился людей, пил и спал. Через три дня Эла начала ходить в школу и есть, жизнь наша внешне пошла как прежде. Но только внешне. Говорили мы лишь о самом необходимом. Коротко и ясно. Приказав ей строго-настрого к девяти часам быть дома, я с головой ушел в работу. Она варила мне кофе и, не глядя, ставила передо мной. Чувства стыда она не испытывала. Напротив, в ней была какая-то незыблемая уверенность, величавое спокойствие праведника, презирающего своего мучителя, и даже, как это ни странно, своеобразное достоинство. Она как бы возвысилась надо мной, но меня это не рассердило, нет, скорее поколебало мою веру в непреложность насилия. Однако, вспоминая стройную фигуру с ножом в руке, я приходил в такое бешенство, что с наслаждением воспроизводил в своей памяти стук его костей об пол. Но самым поразительным было то, что я никак не мог представить себе его лицо. Все затмевала его нагота — тело без лица. И самое ужасное — нагота Элы. Я терзал себя до тошноты. Моя кровь, моя плоть. Чтоб я еще когда-нибудь имел женщину! Лучше умереть. Я проклял все свои страсти. Проклял устройство человеческого организма. Плавая в поту, я с почти маниакальным ужасом вспоминал то, что у меня было с Сеней. Сердце душило, потом ненадолго отпускало, я засыпал в кошмаре, и тут же приходили омерзительные сны. Тело жило по своим законам. Я просыпался с отвращением к самому себе, плюхался на пол, лежал долго, неподвижно, твердея от холода, мечтая заболеть. Но наши мечты не исполняются. Мне хотелось умереть. Бежать. Но ничего такого я не сделал. И Эла не сделала. В конце полугодия она не дала мне табель. Я сам взял его в ее портфеле. Обе двойки были исправлены. Раньше она прибежала бы ко мне на работу с этой вестью. Сейчас даже не показала табель. Она по-прежнему чистила мне ботинки, гладила брюки, готовила завтрак. Но разговаривать не желала.

— Я видел твой табель, Эла.

Молчание.

— Ты исправила обе двойки.

Опять молчание. Даже головой не кивнула.

— За это я купил тебе часы. Восемнадцать тысяч. Чтоб в школе над тобой не смеялись.

— Спасибо.

Тут я не выдержал и влепил ей пощечину. Она взглянула на меня с удивлением, разрыдалась и убежала в свою комнату. Ошарашенный, я пошел за ней, но на все мои попытки поговорить она отвечала:

— Оставь меня, оставь меня в покое, уйди, пожалуйста, уйди.

Я ушел. Будь жива ее мать, я бы через пять минут знал, в чем дело. Атак… Одно хорошо — сразу заплакала… конечно, если уже не плакала без меня. Как же нам быть дальше? Часы валялись на полу. Я их не бросал. Эла тоже не бросала. Как они там очутились? Я поднял их и положил на стол. Может быть, и часы с отчаяния падают на пол?

Вечером того же дня я сидел в кафе «Европа». Теперь я припоминаю, что несколько раз я ловил на себе пристальные взгляды молодых людей, сидевших за соседним столиком. А когда я случайно взглянул на них, то не заметил на их лицах ничего, кроме полного безразличия. Я расплатился и ушел. У самого перекрестка кто-то догнал меня. Амон. Он шел в одном со мной направлении. Пошли вместе. Фонари, освещенные витрины. Яркие неоновые трубки. Неприятное мигание испорченной световой рекламы. Амон возвращался с репетиции в театре. Комедия. Люди любят веселые представления. Сейчас он торопится домой. У сына день рождения. Небольшое торжество в узком семейном кругу. Неужели еще где-то существует семейный круг. Разумеется, существует, почему бы нет? У Амона двое сыновей. Пятнадцать и семнадцать лет. Его беспокоит младший. Бледный, замкнутый, интересуется только книгами. Вечно воспаленные глаза, читает до поздней ночи. Спорт не любит. В школе есть танцевальный кружок, но ему никак не втолкуешь, что и танцы нужны в жизни. Учится средне. Учителя считают его странным мальчиком. Старший, у которого сегодня день рождения, вот тот спортсмен. Природа и спорт. Удивительное дело — двое детей от одних родителей, а такие разные. Старший к тому же очень практичный. Летом поступил на бензоколонку и заработал хорошие деньги. Первое теплое дыхание в городе. Тают сугробы. Кругом лужи, слякоть. Раньше улицы чистили. И парни раньше были другие. Что правда, то правда. Парни теперь совсем другие. Бросаются с ножом на отца несовершеннолетней дочери, когда отец застает их у дочери в постели.

— Ну это уж ты слишком, — сказал Амон.

— А вот и нет. Такое случилось с одним моим знакомым. Да, нож. Молоко на губах не обсохло, а уже распутничают.

— Мой старший еще ни разу не приходил домой после одиннадцати. Всегда дома, разумеется, если не идет в театр. Спортсмен. Не пьет, не курит. Я хорошо их воспитал. Воспитал? Как бы не так. Это они воспитывают меня. Сам знаешь, я не дурак выпить. Они подсмеиваются надо мной, а в последний раз старший и говорит: «Папа, папа, и когда ты возьмешься за ум?» Мы и впрямь как три брата. Только младший меня беспокоит. Эти вечные книги. Достоевский, «Время любви», Вайнингер, Уэллс, Матье, Фолкнер, Сартр, романизированные биографии, все, что находит в моей библиотеке, Стендаль, Геродот, это в пятнадцать лет, а по языку в школе тройка. Тебе это понятно? Раз в три дня на каких-нибудь полчаса он снова становится ребенком, тогда мы играем в салочки или в расшибалку, а потом опять зарывается в газеты и журналы.

Вот, дьявол, по щиколотку в грязи. Черт возьми, в век автоматизации и электрификации совсем забыли про лопату. Мы изображали весьма забавную пантомиму в холодной луже, вода забиралась в ботинки. Едва выбравшись из одной лужи, мы почти тут же попали в другую, тщательно замаскированную тонким слоем снега. Вода окончательно залила ботинки. Теперь уж было все равно, и мы, покорные судьбе, неторопливо шлепали по воде. В какой-то момент мы переглянулись. Ни тени патриотизма не было в наших глазах. И тут я услышал смех, смех молодых, здоровых легких. Неподалеку от нас стояли два парня. Может быть, это и в самом деле смешно. Все зависит от того, бултыхаешься ли ты в воде или смотришь, как это проделывает другой. На углу мы с Амоном попрощались и разошлись. Скорей домой, скорей в сухие носки.

На слякоть я теперь не обращал внимания. Коли ноги мокрые, не все ли равно, лужей больше или меньше. Мимо прошла машина. Немного обогнав меня, она подкатила к тротуару и резко затормозила. Из нее с разных сторон выскочили две фигуры. Одна из них сразу преградила мне дорогу. Молодой человек в пуловере.

— Вы господин Берк?

— Да, Берк. В чем дело?

— Ваша дочь Эла просит вас немедленно приехать.

— Эла? Что с ней?

— Садитесь, пожалуйста, в машину.

— Эла? Где она?

— Пожалуйста, садитесь, все узнаете по дороге.

— Эла?

— Пожалуйста.

Вспоминая теперь его голос, я с удивлением думаю, почему металлический звук этого «пожалуйста» не насторожил меня — ведь в нем не было вежливой просьбы, это был нетерпеливый приказ. Я залез в фольксваген. Обе фигуры тоже уселись в машину. Рядом со мной на заднем сиденье оказался еще один парень.

— Что с Элой?

Машина рывком тронулась. Парень впереди и тот, что сидел рядом, повернулись ко мне. В руках они что-то держали. Какие-то склянки?

— В чем дело?

Шофер низко склонился над рулем, машина на большой скорости с воем срезала угол.

— Сидите спокойно, Берк, — сказал мой сосед. — В этом пузырьке соляная кислота. Если только шевельнетесь, я плесну ее вам в лицо. А что это такое, вы хорошо знаете из романа, который переводите.

— Что вам надо? Кто вы такие? Что с Элой?

— Скоро все поймете. Вы поедете с нами. Будете вести себя благоразумно, с вами ничего не случится. А если… — Он выругался хриплым голосом, привстал в машине, коснувшись головой верха и направил на меня откупоренную бутылку. Разумеется, я хорошо знал, что такое соляная кислота.

А что, если в самом деле соляная кислота? Я был почти в этом уверен.

— Мы знаем, что у вас сильные руки, — продолжал парень, — и вовсе не собираемся рисковать.

Он словно читал мои мысли. Мне было ясно, что нападение хорошо организовано. Все предусмотрено. Сопротивляться было рискованно. Но видно было также, что они нервничали и даже побаивались меня, не зная, как я себя поведу.

— Кто вы?

— В свое время, Берк, узнаете, а пока сидите спокойно. Руки на колени. И не вздумайте даже пальцем шевельнуть. Вспомните то, что вы переводили о соляной кислоте. Не принуждайте нас к действию. Опустите голову. Голову прямо, а глаза вниз. Вы слышите, Берк?

Я смотрел на этого командира. Молодое приятное лицо с широкими скулами.

— Опустите голову!

Я не люблю, когда со мной так разговаривают. Правда, я не шевельнулся, но и приказа не выполнил.

— Не будьте детьми, — сказал я.

— Вы скоро убедитесь, что мы не дети. Лицо вниз, Берк, в последний раз вам говорю. Не шутите.

Я отвернулся от него и уставился на дорогу. Когда мы выехали из города? И куда едем? Машина мчалась по неасфальтированной дороге с одними подфарниками. Из-под колес летело снежное месиво. Все молчали. Парень впереди держал в руках направленный на меня пузырек, не спуская с меня взгляда.

— Учтите, мы очень близко друг к другу. Плеснете — на вас тоже попадет. И если в пузырьке действительно соляная кислота, я вас ударю по рукам. Ясно? — сказал я громко и с гневным спокойствием.

— Хорошо, что предупредили, — заметил парень рядом со мной. — Будем осторожны. Впрочем, мы это предвидели.

Машина резко свернула влево и остановилась перед каким-то низеньким строением. Двое спереди сразу вышли. Предусмотрительно пятясь задом, медленно вылез мой сосед.

— Выходите!

Когда я выбрался из машины, все трое обступили меня, соблюдая, однако, безопасную дистанцию. Двое из них высокие, крепкие парни. Они отлично понимали, что во мне может взыграть воинственность, когда я обеими ногами ступлю на землю.

— Сюда!

Приземистая, полуразрушенная постройка, бывший хлев или что-то в этом роде. Меня даже взяло любопытство. Медленно шел я к входу с прислоненной дверью. Хлопнула дверца автомобиля — это третий, младший. Парни шли за мной. Темень.

— Направо!

Помещение побольше и не столь темное — откуда-то проникал тусклый свет.

— Вперед!

Чья-то рука подтолкнула меня сзади. Я невольно полуобернулся, но тут кто-то наскочил на меня сбоку, я сбился с шага, споткнулся обо что-то мягкое — согнувшегося в три погибели человека, в царившем здесь полумраке я его не заметил, и полетел через него наземь. Все бросились на меня. Я замахал обеими руками, задел чью-то лохматую голову, множество рук вцепилось в меня, хватали за руки и за ноги; пыхтение и тихие ругательства. Я пытался оторваться от земли, но мы все куда-то покатились, на меня навалилось тяжелое тело, руки мне завели за спину, я не мог установить, сколько было этих чужих рук, это был многорукий полип; я почувствовал на своих руках веревку, удар по голове, из глаз посыпались искры, на голову мне кинули мешок и поволокли по земле, еще крепче затягивая на руках веревку. Потом меня подняли, посадили на какое-то твердое, тяжелое сиденье, привязали к спинке, веревка спустилась на ноги, туго обвилась вокруг них, и тут кто-то прошипел:

— Силен, черт!

С меня сняли мешок. Все делалось по заранее разработанному плану, поэтому меня ничуть не удивила картина, открывшаяся мне в свете двух или трех тусклых лампочек. На большом грязном нетесаном столе, дымя только что прикуренными сигаретами, сидели трое молодых ребят в свитерах. Глаза их были прикованы ко мне. Рядом — несколько бутылок и стаканов. Справа от меня, небрежно прислонясь к приставной лестнице без нижних перекладин, стоял огромный детина в черной кожанке. Слева на ящике, буквально утонув в своей нейлоновой куртке с меховым воротником, сидел парнишка, что вел машину. На полу валялись кирпичи и мусор. Пахло плесенью. Молчаливая пятерка. Я был привязан к большому массивному креслу.

— Что все это значит? — спросил я и тут же почувствовал боль в шее.

Никакого ответа. Незнакомые лица. Хмурые, серьезные и такие молодые! Двое из тех, что сидели на столе, просто красавцы. У парнишки на ящике нос великоват. Тот, что у лестницы, настоящий атлет. Он, конечно, знает свою силу. Прекрасно продуманный полукруг. Тот маленький был в кафе, за соседним столиком. Стало быть, они за мной следили. И когда мы шли с Амоном, несколько раз проезжала мимо машина. Тщательно подготовленная операция. Левый из троих на столе стряхнул на пол пепел, сделал глубокую затяжку и, вдыхая дым вместе со словами, медленно проговорил:

— Берк, ты знаешь кого-нибудь из нас?

Он мне «тыкал».

— Полагаю, что вопросы задавать должен я, — ответил я.

— Полагаешь. Скоро ты увидишь, что все пойдет не так, как ты, Берк, полагаешь. Знаешь кого-нибудь из нас?

Они и в самом деле уделили мне много внимания.

— Прежде всего я не помню, с каких пор мы на «ты».

Помещение пересекали пучки выбившегося откуда-то света.

— Не будь педантом. Кого ты знаешь?

Я не вправе их разочаровывать.

— В отдельности никого. Однако ж шпана вроде вас мне хорошо знакома.

Короткий смешок маленького. Молчание.

— Садись, Берк, двойка. Тереза, дай-ка ему одну горяченькую.

Тот, что стоял у лестницы, не спеша подошел ко мне. Из моих глаз посыпались искры. Крепкая рука. Я смотрел на того, кого называли Терезой. Держался он скорее смешно.

— Это и впрямь геройство, — сказал я и покачал головой.

Во всем, что здесь происходило, была какая-то предрешенность, какая бывает в сказках.

— Геройство отжило свой век, — сказал левый из троих на столе. — Геройство — это для шизиков. — Он выдохнул дым и продолжал: Знаешь кого-нибудь из нас, Берк? Погляди хорошенько. Только смотри, думай о своем здоровье, прежде чем рот открыть.

Средний нервно курил, пристально глядя на меня. Правый взял бутылку, опрокинул ее в высокий стакан чуть не до самого дна и, наливая, постепенно вытаскивал ее. Вино с урчанием лилось в стакан. Осушив стакан, он предложил его среднему, но тот коротко, нетерпеливо замотал головой.

— Ну, скажем, этого, — сказал левый, показывая на среднего. Тот с силой швырнул сигарету на пол и обратился ко мне:

— Такие восемнадцатикаратные болваны не стоят того, чтоб их помнили. Не станешь же ты, Берк, утверждать, что не знаешь меня, а?

В мгновение ока отгадка была найдена. Это тот самый парень, которого я застал у Элы. Мне сразу стало легче. По крайней мере, знаю, в чем дело. Но вместе с тем кровь вновь ударила мне в голову.

— Ты так быстро удрал, что я даже не успел тебя разглядеть как следует. И очень жалел об этом.

— Еще не так пожалеешь, Берк.

— Уголовники! — сказал я презрительно.

Средний крикнул Терезе:

— Врежь ему!

Парень справа от него покачал головой, и Тереза остался на месте.

— Тони, не стоит усыплять его сразу, — заметил правый.

Тони выругался по-сербски.

— Мать твою, Шериф, чей сегодня вечер — мой или твой?

Троих я уже знал по именам: Тереза, Тони, Шериф.

Немногим позднее я узнал, что маленького зовут Педро, левого — Мирт. Итак, полный интернационал.

— Как ты думаешь, Берк, почему мы здесь собрались?

— Потому что ходите в кино и читаете стодинаровую дешевку, Тони.

— А ты ее переводишь.

— То, что я перевожу, стоит дороже.

— Курва есть курва, сколько бы динаров она ни стоила. Знаешь, Берк, мне интересно, почему ты тогда взбесился. Я тебя всерьез спрашиваю. Какого черта ты распсиховался?

Все по плану.

— Сколько лет Эле? — спросил я.

В глаза мне ударил луч света.

— Если черномазый был для нее хорош, то чем плох я?

— Какой черномазый?

— А такой. Тот, что ее обработал в прошлом году.

— Врешь, сопляк.

— И не думаю. Ты слышал, Мирч, я вру!

Оба коротко засмеялись.

— Скажи-ка, Берк, почему ты тогда взбеленился?

— Мерзавцы. Вы себе представляете, во что это вам обойдется? Похищение. Угрозы. Нападение. Лишение свободы. Насилие. Дорого вы, ребятки, заплатите за этот цирк.

— Когда ты отсюда уйдешь, Берк, ты будешь думать по-другому. Ты хватил лишнего. Выйдут из тебя винные пары, и сам увидишь, насколько ты поумнел.

Правый наполнил стакан, протянул его левому и показал головой куда-то назад.

— Подзаправьтесь там.

Левый взял стакан и удалился. Кто там?

— Берк, может ты сам с Элой?

— Свинья!

— Нет, значит. Просто любящий папа?

— Прекратите вы наконец?

— Конечно, нет. И высокоморальный папа?

— Что ты знаешь о морали?

— Я? Ровным счетом ничего. Я о ней и не говорю никогда. Иных трепачей хлебом не корми, дай только поговорить: мораль то, мораль се.

— И что же, по-твоему, мораль?

— Ты сам знаешь, Берк. Великолепно знаешь. Ты у нас высоконравственный человек, примерный отец, сознательный гражданин. Ты и скажи.

— Мораль — это то, что вы топчете. На что плюете. Над чем смеетесь. Мораль — это то, что вас припрет к стенке, ребятки.

Тони с улыбкой повернулся к соседу:

— Видишь, Шериф, я говорил тебе, что мораль у него не для фасона. Он всерьез. Порядочный человек. Мы же топчем, плюем и так далее. Он бы никогда не лег в постель с девушкой.

— Сколько лет Эле? — спросил я опять.

— Думаешь, слишком молода для этого? Конечно, это черт знает что такое. — И, обернувшись назад, крикнул: — Мирч, приведи ее.

Я вздрогнул. Моя Эла?

Вошел Мирч. За ним какая-то девушка. Сеня! Она шла медленно, покачивая бедрами и улыбаясь, с пустым стаканом в руках. Мирч двумя пальцами вынул из нагрудного кармашка сигарету. Потом, выгнув руку дугой, достал из кармана зажигалку, зажег ее и поднес ко рту. Когда сигарета задымилась, Сеня взяла ее у него изо рта и, уже не глядя на него, легко вспорхнула на стол. Положив ногу на ногу, она занялась затухающей сигаретой. Над темными чулками виднелась светлая полоска тела.

— Морковка, сколько тебе лет? — спросил Тони.

Итак, Сеню зовут Морковкой. Она небрежно ответила:

— Пятнадцать.

Тони повернулся ко мне:

— Пятнадцать.

— Пятнадцать? — удивился я.

— А теперь, Берк, поговорим о морали. Только без дураков. Ты не против?

Все они производили впечатление усталых людей, один Тони временами срывался, нарушая деланное спокойствие.

— Ты ведь знаешь Морковку? Хотя у тебя память отшибло…

— Морковка, ты его знаешь?

Она кивнула.

— Мне ты сказала, что тебе семнадцать. И Эла говорила то же, — сказал я с едва сдерживаемой дрожью в голосе. Шея у меня перестала болеть.

— Говорила-говорила. Ты, Берк, как торговец белым товаром, четко различаешь пятнадцать от шестнадцати, шестнадцать от двадцати. Морковка, а ты, правда, сказала, что тебе семнадцать?

— Может, и сказала. Я всегда не любила математику.

— Сказала, сказала, — чуть не крикнул я, но вовремя понял, что попадаюсь в какие-то чертовы сети.

— Положим, Берк, что Морковке пятнадцать лет и три месяца. Положим. А ты ее об этом спросил, Берк, прежде чем закинул удочку, или потом?

— Это еще что за судилище?

— Ты это хорошо сказал, Берк. В прошлый раз судил ты, сегодня — мы. В прошлый раз осужден был я, сегодня — ты. В прошлый раз ты был исполнительная власть, сегодня — мы. Вот так, Берк, происходит смена поколений, ротация. Только что ты был высоконравственный, передовой человек, примерный отец и гражданин. А кто ты теперь? Слизняк. Признаешь себя обыкновенной амебой, подверженной словесным поносам?

Все устало смотрели на меня. Очень устало. Кроме Сени, у которой никак не зажигалась сигарета. Удивительная, жуткая правда была во всем этом. И что-то неестественное, наигранное. Точь-в-точь, как сцена в романе, который я перевожу: бандиты допрашивают портового рабочего, выдавшего полиции их товарища — вора.

— Театр! — сказал я. — Откуда вы знаете мой перевод?

— Эле нравится. А мне конец кажется глупым. Но это неважно. Скажи, Берк, ты признаешь себя двуличной свиньей?

— Скажите мне свою фамилию, Тони.

— Здесь спрашиваем мы. Вам это еще не ясно?

— Молокососы, — сказал я.

— Тереза, сыграй-ка ему на три четверти.

Я получил хорошо рассчитанный удар в подбородок. И, как ни странно, он меня обрадовал. Он снял с моей души какую-то тяжесть, возможно, даже чувство вины. И взбодрил. Я понял, что не сдамся, не покажу им своей слабости. Буду твердо стоять на своем. Я еще не знал, что их собственная слабость будет мне в том опорой. И ответил на удар насмешкой:

— Рука что надо, техника слабовата. Вас много и вам страшно. Вы думали запугать меня своим организованным уголовным насилием. Но молокососы могут запугать только молокососов. Бейте — потом вы за это ответите. Убивайте. Труп будет смеяться. Вы вступаете в жизнь, не так ли?

Я почувствовал необычайный прилив сил. К глазам подступили слезы благодарности матери-природе, научившей нас бороться с насилием. В голове просветлело. Кажется, я даже выпрямился. Но это было лишь мгновение.

— Морковка, скажи, что делал с тобой этот тип?

— Когда? А, тогда.

— Не дрейфь. Начинай.

Она бросила на пол окурок и переложила ноги. Юбка задралась еще выше.

— Мне он понравился. Потому что казался суперменом. В «Туристе» даже на счет не взглянул, когда платил. И анекдоты любит. Я сказала себе — настоящий мужик. Все время смотрел на мои колени. И тонко так давал мне понять, что к чему. И потом меня смех брал от того, что Эла думает о нем лучше, чем он есть. Ну, а после я пошла к нему.

Она взяла из руки Тони наполовину выкуренную сигарету. В наступившей тишине послышался собачий лай. Шериф наливал. И тут впервые подал голос маленький Педро.

— Дальше, — сказал он дрожащим голосом и нетерпеливо шаркнул ногой.

Атмосфера сгустилась. Сеня это почувствовала и закачала ногой, перекинутой через другую. Шериф дал ей стакан. Она выпила его залпом. Тереза тоже пошел пить. Только Тони и Педро не пили. У них было свое питье. Тони был хозяином на этот вечер — Шериф передал ему власть. Маленький Педро, вероятно, обладал еще большей властью.

— Итак, потом я пошла к нему. — Голос у нее стал хриплым. Не от воспоминаний. От изменившейся в чем-то обстановки. — Он раздел меня донага. То есть нет. Поднял сорочку к шее, потом опустил и снова поднял.

— Врешь, — закричал я.

— Это ты врешь, — напустился на меня Педро. — Заткнись. Дальше!

— Тише, Педро, — бросил Шериф, сопровождая свои слова усталым жестом.

Сеня отсутствующе засмеялась.

— И говорил: «Ты будешь самой богатой девушкой в Любляне, я куплю тебе белье, куплю твид в клеточку на костюм… куплю тебе машину!..» — Ослабевшая рука ее выпустила окурок.

— Врешь, — сказал я едва слышно, — шутки шутишь.

— К черту, что он тебе говорил, — крикнул Педро. — Скажи, что он делал с тобой. Дальше!

Тони посмотрел на Педро.

— Слушай, заткнись, — сказал он. Как бы вскользь, свысока.

Иерархия. Педро встал и молча пошел к столу, где стояла выпивка. Первый раз. Тони обернулся к Сене:

— Дура.

Она взглянула на него из-под ресниц, наморщилась и монотонным голосом быстро закончила, будто ее заучили:

— Потом играл со мной. Кусал. Мял. И все прочее.

Она взяла со стола сигарету и стала искать глазами зажигалку. Мирч подал ей. Помимо своей воли она была моим союзником. Обманула ожидания. Лгала, выдумывала. Создала не ту атмосферу. Спьяну забыла все инструкции и указания режиссера. Маленький Педро тоже предал «общее дело». Тереза явно скучал. Мирч тоже. Да и сам Шериф плохо играл свою роль. Заколебался и Тони и потому заговорил более раздраженно, чем ему полагалось по сценарию.

— Так ты признаешь себя подлецом? Других преследуешь за грехи, какие сам творишь? Теперь тебе ясно, кто ты? Подлец. Свинья. Эксплуататор. Фашист! А?

Слово «фашист» вырвалось неожиданно, пожалуй, по привычке, по неловкости. Но весьма кстати.

— Сейчас ты попал в цель, Тони, — сказал я. — А то я все время думал, как вас назвать. Это верное слово.

— Мы? Затяни потуже, Тереза.

Тереза два раза потянул мои путы. К моему удивлению, довольно формально, без особой силы. И тем не менее из глаз у меня посыпались искры, в носу я ощутил запах озона, но странно, никакого особенного действия, во всяком случае на мозги, это не произвело. Я даже успел сообразить, впервые за все время, что ноги у меня ледяные, голова пылает, а сердце опять начинает колотиться.

— Значит, по-твоему, Берк, мы фашисты?

— Фашисты. Теперь-то я вас хорошо узнал. Фашисты.

— Врежь ему, Тереза.

Он врезал.

— Фашисты, — сказал я твердо.

— Врежь!

Удар.

— Фашисты.

Я чувствовал свою силу и был доволен собой и своим упорством. Я знал, что выстою. Не осрамлюсь.

— Фашисты проклятые. Вампиры в образе молокососов. И как это я сразу не сообразил? Черные рубашки, черные свитера, черные куртки. Фашисты. Головорезы. Только те знали свое ремесло. Уж они-то его знали, ребятки! И мы все равно отправили их на тот свет.

— Ты их отправил на тот свет? — спросил теперь Шериф. — Ты сдался в плен и спокойно дождался конца войны. Оппортунист.

— О нет. Меня взяли в плен беляки. Фашисты. И били меня. Но не вырвали из меня ни слова.

— Осел. Интересно, что они хотели знать?

— Ничего особенного. Ничего особенного я и не знал. Хотели того же, что и вы. Сломить меня. Чтобы я выдал партизан. Чтобы признал себя свиньей. А я не признал. И если бы я не знал, что вы фашисты, то, как вы обращаетесь со мной, доказывает, что вы фашисты. Свиньи. Фашисты.

— Теперь легко врать, Берк. Легко придумывать. Однако все записано. Не будешь же ты говорить, что вы не били беляков, когда они попадались к вам в руки.

— Я не поднимал руку на пленных.

— Это делали другие, не столь чувствительные. А в кабаках ты дрался. И из Тони сделал бы котлету. А?

— Разве это я пришел к нему в дом, а не он ко мне? Разве это я вмешался в его жизнь, а не он в мою? Разве это насилие, когда защищаешь от грабителя собственный дом?

— Брось философию, Берк. Скажи лучше, какая разница между твоим фашизмом и нашим? Чему вы нас учили? И чему мы можем научиться у тебя? Есть сила — бей, связан — болтай. И что надо организовываться.

— А теперь скажите, что вам от меня надо? — спросил я.

Опять взял слово Тони — ведь он был хозяином вечера.

— Тебе еще неясно? Каждый, кто нас тронет, пожалеет об этом.

— Кто это вы?

— Мы те, кто завтра возьмет мир в свои руки, Берк.

— Новые боги?

— Да, только усталые, очень усталые, — вмешалась вдруг Сеня. — Я пьяная, Мирч. Гони старика к черту.

Полукруг распался. Тереза отошел к столу пить. Сеня обняла Мирча. Шериф разговаривал с Педро. Тони, ходивший туда-сюда, то и дело останавливался подле меня, бросал слово-другое, не дождавшись ответа, шел дальше.

— Нужна мне твоя фирма… Вообще никакого стиля… А фашистов ты попомнишь… С такими трепачами нельзя по-другому.

— Куришь? — спросил он, снова остановившись передо мной.

— Курю.

Он сунул мне в рот свою зажженную сигарету. Я выплюнул ее. Тони сощурился. Казалось, он вот-вот прыгнет на меня. Но он не прыгнул, а подошел к столу, налил стакан и подал его Терезе.

— Напои его.

Тереза поднес стакан к моим губам. Все смотрели на нас.

— Пей.

Я отхлебнул и выплюнул.

— Пей, а то применим искусственное кормление.

Я не подозревал, что это не пустые слова. Подошли Мирч и Шериф. И началось «искусственное кормление». Я чуть не задохнулся. Вливали в меня крепкую водку.

— Теперь что? — спросил я.

— Сам сообрази, — ответил Тони.

— Тут нечего соображать. У вас только две возможности: отпустить меня или убить.

— Если мы тебя отпустим, ты сразу побежишь в милицию, верно?

— Совершенно верно. И завтра все вы будете за решеткой. Вы уже убедились, что в таких делах я не шучу.

— Тебе же будет хуже, Берк. Мы думали, что ты умнее. И не такой старомодный идиот.

Снова меня «искусственно кормили» водкой.

— Чего вы хотите этим добиться?

— Ничего. Гостя надо угощать.

— Спасибо.

— Видишь, каким стал вежливым. Боишься, да? Любляница близко, Берк. Холодная. Глубокая. Брр! А?

Позади меня стояли в обнимку Сеня и Мирч. Сеня курила. Шериф, глядя в потолок, разговаривал с Педро.

— И когда убьете меня, возьмете мир в свои руки? — спросил я.

— Дурак, — фыркнул Тони.

Мирч с Сеней хотели было удалиться, но Шериф остановил их:

— А вы куда? Дождитесь конца.

Тони спросил:

— Что вы будете делать, Берк? Сознайтесь, что вам страшно.

Первый раз он обратился ко мне на «вы». Это неспроста.

— Странно! Чего и кого мне бояться? И с чего это вдруг ты перешел на «вы»? Оттого, что мне страшно? Чтоб было еще страшней? Убожество. Совещайтесь. Это у вас леденеет кровь в жилах. Хотите знать, почему вы мне все время «тыкали»? Называли по фамилии? Да потому, что боялись собственной жертвы. Во всех застенках палачи, как правило, тыкают своим жертвам, чтобы низвести их до себя. И зовут по фамилии, чтоб унизить. А то еще отбирают одежду, стригут наголо, сбривают брови. Палач всегда боится жертвы.

— Это вы начитались книг. Но вы мне зубы не заговаривайте. Возьмитесь за ум и, главное, будьте поискренней.

Странно, все палачи на свете говорят одно и то же.

— Не думайте, что вам удастся заморочить мне голову. В машине вы сидели как мокрая курица. А теперь болтаете со страху. Вы боитесь, Берк, боитесь, как собака.

— Это вам и хочется увидеть. Вот и фашисты хотели всюду видеть страх. Сеять страх. Вызывать страх. Потому что им самим было страшно. Потому что под их стяг собирались бродяги и проходимцы, авантюристы и прочий сброд.

Теперь Тони повысил голос. Он явно разозлился. Остальные смотрели на него.

— Пустое фразерство. Почти все мы работали на стройках…

— Вот как? Стало быть, вы и здесь работаете. А вы не устали? В кафе полно таких, как вы. На танцах. В пригородных кабаках. В барах. В темных переулках. В парках. От Лос-Анжелеса до Москвы. От Токио до Лондона. Дьяволы с ангельскими лицами. Усталые боги с заученными фразами. С заученной походкой. С заученными манерами. Для вас снимают фильмы. Для вас пишут бульварные романы. Зажравшиеся циничные молокососы. Логово молодежного преступного мира. Джинсы, черные рубахи и чинарик в зубах. Откуда у вас деньги на водку? Откуда у вас машины?

— Ладно, а вы-то какими были?

— Глупыми, как и вы. Но не крысами. Нашим девизом было — один против одного. Двое на одного не шли. Разумеется, и среди нас находились крысы. Они есть всегда. Но приходит время, когда крысы ужасно размножаются. И тогда появляется человек со свирелью и уводит их из города. А пока его нет, нужно завести другую музыку.

Все смотрели на нас тихо, безучастно, устало. Мне их водка ударила в голову.

— Вы призываете к войне? — сказал Тони. — Она будет. Война поколений. Вы впадаете в старческий маразм, мы растем. Мы сыты по горло вашей ложью и бахвальством, вашим двуличием и болтовней. Не надо нам ни рая, ни ада. Ни бога, ни черта. Молодость так коротка. Почему мы должны отказаться от нее. На что вы нас «вдохновляли»?

Шерифу и Мирчу не нравилась его речь.

— Это к делу не относится, — сказал Мирч.

Но Тони вошел в раж:

— Чему вы нас учили? Быть честными и надрываться ради тех, кто будет жить после нас. А на поверку — для вашего блага. Какое нам дело до тех, кто придет потом? И какое дело до вас? Мы хотим жить, мы. Виллами владейте вы. Журналами тоже. Милиция пусть будет у вас. Банки. Школы. Мы же возьмем свое. Какой Педро прок от ваших школ? Торчал в техникуме, фатер бил его, как собаку. Ему лучше с нами, он стал прогуливать. Его выгнали. Что видит Тереза на заводе? Пьянство по субботам. А потом вставай в пять утра и тяни лямку. Что вижу я от своего родителя? Проповеди и понукания, а деньги он лучше сам пропьет.

Послышалось ворчанье. Тони упрямо продолжал:

— Что Сеня получила в школе? И что еще получит? Три слова по-английски и три по-русски. Что имеет Шериф от шести дорожных знаков? Чему выучился Мирч в мастерской? Разве что мыть, стирать да нянчить детей?

— Кончай трескотню, — сказал Мирч.

Но Тони невозможно было остановить.

— Вы нам создали рай, да? Вам бы только брать наших баб. А мы ваших — ни-ни. Вам бы только нас бить, сажать в тюрьму, исправлять, пичкать моралью, а нам — и рта не раскрой. Вам бы только разыгрывать принципиальных, образцово-показательных, передовых граждан, а нам плясать под чужую дудку…

— Тони, ты слишком много говоришь, — медленно произнес Мирч.

— Да, — обозлился Тони. — Потому что думаю не так, как вы, дубы. Я в самом деле взял бы в руки пулемет. Мне мало только пить, играть в карты, пускать пыль в глаза да спать с бабами. Я бы… я бы их убивал.

В наступившей тишине раздался холодный голос Мирча:

— Восемнадцатикаратный болван.

Шериф, по-видимому, был с ним согласен.

— Хватит, Тони, твой вечер кончился. Садись!

Педро:

— Двойка.

Мирч:

— Слюнтяй.

Педро:

— Без стиля. Я ведь говорил.

Сеня смеялась. В обстановке полнейшего разлада я сказал:

— Не спорьте, ребятки. Это производит на врага плохое впечатление. Надо решать. Отпустите вы меня или убьете. Вот так. И то и другое опасно. Решать трудно. И чем дальше, тем труднее.

— Двинь ему, Тереза, чтоб заткнулся, — хладнокровно распорядился Мирч. — Или оставим их вдвоем, пусть наговорятся вволю.

Шериф сделал знак. Головы сомкнулись. Шериф давал указания тихо, спокойно, холодно. Тут меня прошиб озноб. Тони то ли дурак, то ли фантазер, то ли романтик. Шериф самый из них опасный. Я не разобрал ни слова. Посовещавшись, одни закурили, другие принялись пить. Даже Сеня стала серьезной. Первым на меня взглянул Тереза. Их палач. Возможно ли? Я почуял смерть.

— Проверь у него карманы, — приказал Шериф. — Нет ли там финки?

Тереза медленно, профессионально полез ко мне в карман. Тщательно ощупав все, что там было, он вытащил руку.

— Развяжи его. Берк, склянка с соляной кислотой будет у вас над головой. Педро, машину.

Педро ушел. Развязывали меня трое: Тереза, Тони и Шериф. Мирч сунул мне под нос склянку. Когда сняли веревки, я хотел сразу встать, но не тут-то было. Ноги словно отнялись. Тереза поднял меня и с трудом поставил на ноги. Ног я не чувствовал, будто отморозил. Парни подтолкнули меня, я чуть не упал. Тогда они подхватили меня под руки и повели. Ноги мои волочились по полу. Тишина. Снаружи зарокотал мотор машины. Сквозь облака пробивалась луна. Так вот каков он, последний путь! Столько раз я его себе рисовал, чтоб он не застиг меня врасплох. Когда попал в плен к белякам. Когда сидел в немецких застенках. В концлагере. На исходе войны, когда говорили, что всех нас прикончат. Вот он пришел! Через столько лет? И где? От кого? Одеревеневшие члены постепенно отходили, но слишком медленно, чтоб я мог что-нибудь предпринять. Они держали меня под руки, точно мы шли на танцы. Педро стоял у машины. Мотор ритмично рокотал. Фары были зажжены. Меня пихнули на сиденье рядом с шофером и захлопнули дверцу. А сами, словно забыв про меня, взялись что-то обсуждать.

Я сидел в запертой машине. А что, если быстро пересесть за руль, выжать сцепление, включить передачу и рвануть? Члены мои быстро оживали.

Уже мчась по шоссе, я еще не верил, что все позади, что я удрал, что больше меня не схватят, что я на свободе. В зеркальце я видел бежавшие за машиной фигуры. Мне даже послышался громкий смех. Что за наваждение? Не надо столько газа. Я давно не сидел за рулем. Только бы доехать до домов. Вот и дома. Вперед! Я увидел на шоссе несколько человек. Люди! В мгновение ока я будто переродился. Люди. Милые люди. Скоро город. За мной никаких огней. Можно не спешить. Я проверил машину. Сначала на малом газу. Потом прибавил. На всякий случай. Руль в порядке. Скорость хорошая. С половинным газом — восемьдесят. Теперь можно и потише. Надо замести следы. На всякий случай. Асфальт. Встречная машина. Все в порядке. Как по маслу. Хотели убить меня. Зелены еще. Небольшой прокол в плане и — все рухнуло. Какие у них теперь глаза! Еще чего доброго подерутся. Война поколений. Старческий маразм. Ха. А Эла дома? Фары за мной. По тротуару идут двое. За ними — еще один. Первый — офицер. Отлично. Я притормозил и поехал совсем тихо. В зеркальце я увидел сзади машину. Уж не они ли? Лимузин промчался мимо. Все в порядке. Вперед.

Прежде всего домой. Машину загоню в один из соседних дворов. И тут показалась встречная машина. Приблизившись ко мне, она сбавила скорость. Ого, милиция. Слишком поздно я их заметил. Впрочем, к чему спешить. Пожалуй, стоит все описать подробно. Обгоняет. Справа от меня. Опять милиция. И в довершение всего красный свет — стой. Я остановился. Из машины выскочили четыре милиционера. Один держал нацеленный на меня автоматический пистолет. Что все это значит? Голову пронзила ужасная догадка: это они, переодетые.

— Ваши права?

— У меня их нет. Я должен вам сказать…

— Технический паспорт.

— Подождите, может быть, в ящичке.

— Руки по швам! Выходите.

Я вышел.

— Послушайте…

— Руки вверх!

— Пожалуйста!

— Оружие есть?

— Оружие? Какое оружие?

Они быстро обыскали меня и вытащили из моего кармана пистолет.

— Право на ношение оружия есть?

— Это… это вообще не мой пистолет…

— Не ваш?

Милиционер сунул мне под нос пистолет. Черт побери, ведь это пистолет брата.

— Не ваш?

— Нет… вероятно… но… подождите…

— А машина ваша?

— Нет.

— Чья?

— Это целая история…

— Ага. Сколько вы выпили?

— Оставьте… Это длинная история…

— А где вы оставили женщину? Ту, которую вы выбросили из машины?

— Я не выбрасывал никаких женщин. Послушайте…

— А это что? — И мне сунули под нос женскую сумочку.

— Чья сумка?

— Понятия не имею.

— Следуйте за нами.

— Послушайте. Вы должны мне помочь…

— Разумеется, поможем. Идемте с нами. Не упирайтесь. Молчите. Мы все выясним.

— Вы знаете, что такое хулиганы? Они подкинули мне…

— Ладно, ладно, садитесь в машину, поехали. На анализ крови.

У меня дурацкий характер. Когда я вижу, что со мной поступают несправедливо, я чувствую полное бессилие, замыкаюсь в себе и только посмеиваюсь. Взяли у меня кровь. Допросили. Посадили в вытрезвитель. Милое общество. На другой день в полдень выпустили. Я пошел домой.

Эла сидела на кухне. Она бросила на меня смущенный взгляд, сдвинула брови и, не промолвив ни слова, отошла подальше.

— Не бойся, Эла, — сказал я. — Я тебе ничего не сделаю.

Порой и невозможно бывает что-либо сделать.

— Посмотри на себя, — спокойно сказала она.

Я глянул в зеркало. Затекший глаз. На губах запекшаяся кровь. Вид и в самом деле хоть куда. И в таком виде я ходил по улицам. Среди бела дня. Потому-то так странно смотрели на меня прохожие. За окном серый, скучный день.

— Эла, у тебя правда было что-то с негром?

— С каким негром?

— Ты знакома с каким-нибудь негром?

— Негром?.. Ах, в прошлом году…

— Да, в прошлом году.

— В прошлом году я познакомилась с двумя из Ганы. Студенты.

— С одним из них ты гуляла?

— Гуляла? Один раз мы были в компании, в кондитерской. Разговаривали. Нас было много. А почему ты спрашиваешь?

— А где мой пистолет?

— Какой пистолет? Твой? Разве он пропал?

— Да. Ты брала его?

— Что означает этот допрос?

— Ты брала его?

— Может быть, раз-другой. Посмотрела и положила на место. А что?

Мы оба смотрели на серый день за окном. Иногда наши взгляды встречались. Лицо у нее было серьезное, пожалуй, даже угрюмое. Я улыбался, хотя душу томила тихая, неясная печаль. Ее это особенно раздражало. Я знал, что на лице у меня маска, чувствовал, что все это ни к чему не приведет. Дурацкий характер. В какой-то мере его унаследовала и Эла. Мы были замкнутыми, точно улитки, которые можно разбить, но не открыть. У обоих было чувство огромной обиды, неслыханной и непростительной, но у каждого обида была своя. И мы вынуждены примириться с ней, ибо не можем не разговаривать.

— А моя рукопись? Кто читал ее, кроме тебя?

Она потупилась и тихо ответила:

— Как-то приходил один… тебя не было… Мы вместе читали.

— Зачем? Когда ты в последний раз видела Тони?

Только сейчас она вздрогнула и приложила руку к щеке.

— Откуда… откуда ты знаешь… как его зовут?

— Познакомились. Он говорит, что до него ты спала с каким-то негром. Он расист и поэтому называет его черномазым.

— Он не говорил этого…

— Говорил. А тебя, если не ошибаюсь, он назвал Фифочкой.

Помолчав, она спокойно спросила:

— Кто тебя ударил?

— Ох, я был в милейшей компании. Тони, Шериф, Тереза, Мирч, Педро и Сеня… она же Морковка… — перечислил я с легкой усмешкой.

Не выдержав моей усмешки, Эла закрыла глаза.

— А почему ты спросил про пистолет?

— Его украли. Когда ты была в последний раз с Тони?

— Это неважно.

Для нее все было неважно. Я сказал, что и для меня все это совершенно неважно, потом засмеялся, вздохнул и прислонился к стене.

— Особенно ему понравилось место, где говорится о соляной кислоте… — И, зевнув, я заметил, словно бы про себя: — Здорово ты влипла, Эла.

Она кивнула на мой глаз.

— Это они?

Я подтвердил.

— Разумеется, иногда мы бились один на один, иногда я был один против двух, а то и трех. Потом вдруг все наваливаются на одного да еще со всякими трюками. Время героев прошло, наступила пора клоунов. Хочешь, расскажу тебе всю историю?

— Мне надо в магазин.

— Сейчас ты никуда не пойдешь. Сейчас ты послушаешь веселую историю.

Она встала.

— Садись!

Она недовольно села и уставилась в окно. А я — ей в лицо. Рассказывал я все по порядку, неторопливо, спокойно, даже с юмором. Если б она хоть раз опустила голову, или заплакала, или прикрыла лицо ладонями! Ничего. Она неотрывно смотрела в окно.

— Ты любишь Тони?

Молчание. Я встал и умылся. Обругал себя за Сеню. Она ни слова. Сквозь серую мглу пробивалось солнце. С минуты на минуту оно появится в кухонном окне. На улице страшная слякоть. Со звоном и журчаньем падает с крыш первая капель. Вот-вот придет весна. То удивительное, неспокойное время, когда все, что не унесла зима, начинает новую жизнь.

Эла встала и пошла в магазин за покупками. Я остался один. Сидел за столом, тихонько постукивая по нему костяшками пальцев. Вдруг я поймал себя на том, что бормочу. Нервы. Глупо. Сварил себе кофе.

Ясное весеннее солнце светило в окно. Вероятно, в эту пору начинают бурлить соки под корой деревьев. Даже тех, на ветках которых вешались люди.

Пятнадцать дней отсидки. Машина была краденая. Мне поверили, что украл ее не я. Но я несколько раз нарушил правила уличного движения — и это во время, когда столько автомобильных катастроф. О стычке с хулиганами я сказал как мог короче. Даже не описал их внешности. Я не хотел вмешивать во все это Элу. Моя немногословность раздражила судью.

Эла живет своей жизнью, я своей. С виду все обстоит благополучно. У каждого свои занятия, свой путь. Первое время я ждал, что как-нибудь вечером она зайдет в мою комнату и начнет откровенный разговор, который внесет ясность в наши отношения, и даже заранее настроился на шутливо-ласковый лад. Теперь я знаю, что этого не произойдет. Всегда все будет в порядке, и именно поэтому уже никогда и ни в чем не будет порядка. Потому что такова жизнь, таков я, такова она. «Какая разница между оптимистом и мошенником?» — спрашивают англичане. Я уже встречал Тони, Шерифа и Педро в пивной, куда они захаживают. Они зловеще молчали. Я делал вид, что вся эта история меня ужасно позабавила.

— Поразмыслите хорошенько, ребятки. Я не собираюсь объявлять войну. И в милицию я на вас не заявил, не хочу, чтоб в тюрьме вы научились новым художествам. Ваша операция была, по-своему, занятна. Я получил пятнадцать суток и отсижу их. А вы постарайтесь больше со мной не встречаться. А то совсем устанете. А когда возьмете мир в свои руки, вспомните меня.

Я смеялся над ними, но этого они, по-видимому, совсем не понимали. Я даже порывался угостить их водкой, но вовремя одумался — надо знать меру. Все-таки должен быть какой-то порядок.

Весна в тюрьме. Пора кончать. Когда мир возьмут усталые боги, сюда придет много людей. И тогда мы поговорим о наших заблуждениях, о вопросах, которые еще ждут ответа, о мире, который мы хотели создать, об индустриализации и нехватке лопат для расчистки наших улиц, о спасительных идеях и дефиците нравственных принципов повседневного употребления.

1Бела гарда — организованная итальянскими оккупационными властями из местного населения Словении добровольная антикоммунистическая милиция. Получила свое название по аналогии с Белой гвардией в России.

(обратно)

2

Макс Брэнд и Джордж Оуэн Бакстер — псевдонимы американского писателя Фридерика Фауста (1892–1944).

(обратно)

Оглавление

  • 1Бела гарда — организованная итальянскими оккупационными властями из местного населения Словении добровольная антикоммунистическая милиция. Получила свое название по аналогии с Белой гвардией в России.
  • 2



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики