КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Остров Потопленных Кораблей (fb2)


Настройки текста:



М. Зуев-Ордынец Остров Потопленных Кораблей


Станция Любянь


Поезд мягко, неслышно тронулся. Ярко освещенный вокзал медленно поплыл назад.

Всегда волнует чем-то, даже человека равнодушного и привычного к дальним поездкам, эта минута, когда провожающие вдруг, вытягивая шеи и поднимаясь на цыпочки, идут за двигающимися вагонами, когда во все вагонные окна высунулись взволнованные лица уезжающих, а гул прощальных восклицаний заглушает первый стук колес. Затем ослепительные люстры вокзала начинают мелькать все чаще, вот отскочила назад последняя лампочка и — как отрубило. Поезд ворвался во тьму ночи.

И есть в дальних поездках незримая черта, до которой путешествующий все еще полон думами о том, что осталось позади, живет прошлым, а переехав эту черту, он начинает представлять себе, что ждет его впереди, и, обогнав поезд, попадает в будущее. Никакими расчетами установить эту грань нельзя. Для одних она лежит ближе к точке отправления, для других, наоборот, ближе к конечной точке направления. Это зависит от самого путешественника, от того, где больше сосредоточено для него жизненно важных интересов и сердечных привязанностей…

Дмитрий Афанасьевич Горелов не почувствовал никакого волнения, когда поезд тронулся, и не существовало для него этой незримой черты. Для него равно, и в городе, откуда он сейчас выехал, и в Москве, куда возвращался, была только работа, которую он любил и выполнял с увлечением. Никаких сердечных привязанностей у него не было нигде. Безрадостными были его встречи и беспечальны расставания. Сейчас провожали его только сослуживцы — подчиненные, вежливо прятавшие скуку и нетерпение: скорее бы отчаливало высокое начальство. А в Москве у него только старая глухая тетка да такая же старая угрюмая домработница, а встретит его один шофер и отвезет либо в министерство, либо на квартиру, такую безликую, что Дмитрий Афанасьевич затруднился бы описать ее, если его об этом попросить. Хорошо помнилась только мебель, пузатая, словно опухшая, да ярко-желтые паркетные полы, такие скользкие, что тетка ходила по ним, балансируя растопыренными руками, как по канату. Опухшую мебель откопал в антикварном магазине заместитель по хозчасти и, назвав трудно запоминающийся стиль и очень высокую цену, добавил:

— С этих шкафов и диванов на вас смотрят века! А обставлять вас «Древтрестом» считаю политически неверным. Могут ведь иностранные представители заглянуть.

Но иностранных представителей Дмитрий Афанасьевич принимал в министерстве, а на квартиру заглядывали, и то не часто, лишь сослуживцы: погонять шары на «историческом» опухшем биллиарде. Дмитрий Афанасьевич любил эти посещения, хотя знал своих гостей только по работе. Во время их налетов гулкие высокие комнаты наполнялись голосами, смехом, лихим щелканьем шаров и напоминали почему-то Дмитрию Афанасьевичу холодную, угрюмую, давно не топленную печь, в которой вдруг затрещало, загудело дружное, веселое пламя. В эти вечера выпивали, не мало и не много, а сколько следует, мололи всякий вздор, бывали и нескладные песни, и смешные мужские поцелуи, и шутливые потасовки — все, что полагается в таких случаях. Дмитрий Афанасьевич тоже пил, смеялся, целовался, даже пытался подтягивать песни, но ловил себя на том, что фальшивит не только в мелодии, но и в чувствах. Он грелся у чужого огня, сам не загораясь.

Бесшумный, мягкий ход поезда сменился постукиванием и подрагиванием. Заскрипело сверчком в стенках, засвистело в вентиляторах, ритмично начали позвякивать оконные стекла. Дмитрий Афанасьевич сидел в коридоре на откидном стульчике и смотрел в окно. Там была темная августовская ночь, и на ней, как на черной стене, висели желтые, зеленые и белые путейские огни. Он отвернулся и оглядел коридор.

В дальнем его конце, тоже на откидном стуле, сидела женщина и разговаривала с молодым офицером. Горелов видел только ее спину в темно-сиреневом жакете и затылок с тяжелым пучком светло-русых волос. На коленях ее лежал, свешиваясь, букет пушистых, как цыплята, мимоз, и еще один букет держал под мышкой, как банный веник, разговаривавший с ней офицер. Дмитрий Афанасьевич вспомнил, что видел уже эту пару на перроне, около своего вагона. Несмотря на поздний вечер, их тесно обступили провожающие, и молодежь и люди в возрасте. Все разом громко говорили, смеялись и то и дело звонко целовали уезжавшую. Проходя одиноко в вагон, Дмитрий Афанасьевич улыбнулся, подумав, что перрон — единственное место, где целуются не стесняясь.

Вспомнив скучные лица провожавших его подчиненных, Дмитрий Афанасьевич грустно вздохнул и встал. Словно сговорившись, встала и женщина и в сопровождении офицера пошла по коридору в сторону Горелова. Проходя мимо, она внимательно посмотрела на Дмитрия Афанасьевича, и в узких карих ее глазах появились недоумение и вопрос. Казалось, она сейчас остановится и что-то спросит. Но Дмитрий Афанасьевич засмотрелся на алый косой флажок депутата Верховного Совета, приколотый к лацкану ее жакета. Он заметил еще, что букет свой она несла в вытянутой руке на высоте подбородка, как свечу, и эта манера показалась Горелову почему-то знакомой. Перед дверью своего купе женщина остановилась, пропустив офицера, и оглянулась. Теперь Дмитрий Афанасьевич смотрел ей прямо в лицо. Она была немолода, пожалуй, одних лет с Дмитрием Афанасьевичем, и лицо ее, особенно узкие карие глаза с длинными пушистыми ресницами, также показалось ему очень знакомым. А глаза эти вдруг широко, испуганно раскрылись, и она вошла в купе, поспешно задвинув за собой дверь.

Дмитрий Афанасьевич пожал плечами и снова сел, потирая лоб. Где он видел ее? Но сколько ни напрягал память, припомнить не мог. Он где-то читал о верном способе что-либо вспомнить: надо отвлечься, забыть о том, что ты хочешь вспомнить, а затем неожиданно вернуться к этому. Он попробовал сделать так, но и «верный способ» не помог, просто потому, что он не мог отвлечься мыслями от этой женщины. Тогда он начал убеждать себя, что это просто обман памяти, когда во встреченном человеке соединяются отдельные характерные черты многих встречавшихся ранее людей. Но тотчас где-то в дальнем уголке мозга кто-то запротестовал: никакой ошибки нет, ты встречался с этой женщиной и встречался не раз!

Раздосадованный Дмитрий Афанасьевич пошел в свое купе, которое занимал один, пробовал читать, потом решать припасенную на дорогу шахматную задачу, но мысли упрямо возвращались к женщине с длинными пушистыми, такими знакомыми ресницами. Это начало раздражать его, он нервно ударил кулаком по колену и облегченно засмеялся. Чего проще: он пойдет в ее купе и скажет обычное в таких случаях: «Извините, мне кажется, что мы с вами где-то встречались. Я не ошибаюсь?»

Постучавшись, он вошел в ее купе. Оно было четырехместным. Слева, на верхней полке, кто-то спал, видна была только розовая, как семга, лысина, а на нижней, около столика, сидел толстяк и смачно жевал, низко склонившись над консервной банкой. Справа сидел лейтенант с удивительно синими глазами, а ее Дмитрий Афанасьевич сначала не заметил. Она откинулась в угол и через плечо закрывавшего ее лейтенанта смотрела на Горелова, казалось, испуганными глазами. От этого взгляда Дмитрий Афанасьевич почему-то оробел и сказал не заготовленную фразу, а неожиданно для себя совсем другое:

— Может быть, товарищи, сколотим партию в шахматы?

Толстяк поднял голову от банки и с полным ртом спросил строго:

— Что сколотим?

— Партию в шахматы. Еще не поздно ведь.

— Из кого сколотим-то? — продолжая жевать, раздраженно спросил толстяк.

— Да из нас же, — напряженно улыбнулся Горелов.

Он чувствовал на себе пристальный взгляд женщины и старался не смотреть в ее сторону.

— Из вас кто-нибудь играет?

Толстяк, положив руку на горло, звучно проглотил и сделал плачущее лицо.

— Всю жизнь ищу в вагонах местечко, противопоказанное шахматистам, преферансистам и футбольным болельщикам. И, представьте, не нахожу!

Лейтенант засмеялся, затем встал и поклонился.

— К сожалению, тоже не играю.

Горелов посмотрел на женщину. Она отрицательно качнула головой. Испуг в ее глазах исчез, и она улыбнулась. Горелов извинился, неловко повернулся, удивляясь неловкости, сковавшей его, и вышел. Но и женщина поднялась и вышла вслед за ним. Услышав ее шаги, Горелов обернулся и остановился.

— Товарищ Горелов? Ведь так? — спросила она, все еще улыбаясь.

— Да-да, Горелов, — обрадовался Дмитрий Афанасьевич. — А вас, простите, не могу вспомнить.

— Основательно вы меня забыли, — тихо сказала женщина и улыбнулась печально, уголком рта. — А Вышний Мостовец помните?

И, тихо ахнув, Горелов вспомнил захолустный Вышний Мостовец, город детства и юности, вспомнил и дремучий, как лес, монастырский сад, вспомнил, наконец, и маленькую девушку с пушистыми ресницами, мурлыкающим ласковым смехом и смешным прозвищем — Сосулька.

* * *

Родилась Катя не в самом городе, а в двух верстах от него, в Ткацкой слободке. Там же она и работала на «Парижской Коммуне», бывшей морозовской прядильно-ткацкой фабрике. Была она круглая сирота, родители ее умерли в голодный 1921 год, поэтому жила Катя сначала у дальних родственников, а потом перебралась в монастырь, в комсомольское общежитие.

У Кати была смешная фамилия — Сосулькина, и все называли ее Сосулькой. И одевалась Катя смешно. Она любила яркие цвета, такие, что ломило глаза. Подруги, глядя на ее белые тряпичные тапочки, черные чулки, зеленую юбку, желтую кофту и красную косынку, ахали и хохотали.

— Ты вылитый попугай, Сосулька!

Вообще как-то повелось, что никто не принимал ее всерьез. Такая маленькая, что сидя на стуле едва доставала ногами до пола, она на всех смотрела снизу вверх, улыбалась застенчиво, а смеялась негромко и мягко, будто мурлыкал котенок. По-детски угловатой и незаконченной была ее фигура: тоненькая шея над выступающими ключицами, узкие плечи, слабая неразвитая грудь, тонкая талия, и даже руки ее, рабочие руки ткачихи, перевязанные в запястьях веревочками, были по-детски тонки. Длинные, пушистые, как в инее, ресницы придавали ее узким карим глазам и всему лицу грустный и покорный вид. И вся она была такой тихой, безответной, что в комсомольской ячейке ей давали самые неинтересные поручения, а на собраниях выбирали секретарем, писать протоколы. И никто не разгадал ее сердца, гордого, горячего, хоть и робкого.

А Митяй Горелов был настоящий городской, с Пустой улицы. Он окончил семь классов, но после смерти отца-почтальона вынужден был бросить школу и поступить счетоводом на стеклозавод «Красный Май».

Митяй был натурой веселой и щедрой. Он не боялся открыть свои чувства, иногда сам напрашивался на дружбу, дружил искренне и мог отдать другу последнюю копейку, но мог и надуть его простодушно по мелочи. Он горячо желал облагодетельствовать все человечество и любил помечтать вслух о «грядущем светлом царстве социализма». С юношеской нетерпеливостью он рвался все переделать, изменить и переиначить обязательно своими руками и непременно сегодня, немедленно, не откладывая на завтра. На заводских собраниях он кричал радостно:

— Погоди! У нас рабочий не будет песок к печам в тачках возить, а стеклодув не будет легкие надрывать! У нас рабочие при галстуке будут кнопки нажимать и лимонад пить!

Но когда он убеждался, что переиначить все сегодня же нельзя и построить «светлое царство социализма» не позже как завтра невозможно, он мрачнел, у него опускались руки и пропадала охота что-либо делать.

Каждый вечер Митяй уходил из города в комсомольскую коммуну. Там всегда было шумно, весело и чуточку безалаберно. Там молодость, веселье, радость жизни выплескивались через край. А с первыми теплыми днями общежития коммуны вечерами пустели, но зато криками, песнями, немудрой музыкой наполнялся монастырский сад. Комсомольцы отвоевали у монахинь половину их монастыря и сад. В низких, с крестовыми сводами кельях разместились общежития коммуны, укомол и совпартшкола, а сад, названный монахинями по-евангельски Гефсиманским, стал называться Комсомольским.

Сюда вечерами собиралась молодежь чуть не всего города. Девчата искали на прохладных полянках ландыш, стыдливо прятавшийся за росистым листом, а ребята вырезали на березах и скамейках заветные инициалы и похожие на репу сердца, по мрачной традиции пронзенные стрелой. Здесь, на широких аллеях, лузгая подсолнухи или тыквенные семечки, решали вопросы мирового масштаба, крыли на все корки продажных милитаристов Чжан Цзо-лина и У Пей-фу, твердолобого Чемберлена и желтого соглашателя Вандервельде, здесь бурно, с криком спорили, когда грянет в Китае свой Октябрь, и не менее бурно — долетит или не долетит Нобиле на своей «Норвегии» до Северного полюса. Здесь робко объяснялись в любви и дико ревновали, танцевали под гармошку с гитарой польку-дрыгалку и пели хором хорошие песни, которые брали за душу, звали, властно вели. Катя особенно любила суровую, гневную песню «Слезами залит мир безбрежный», и когда поющие доходили до припева «Лейся вдаль, наш напев», ее страстно звенящий дискант вырывался из хора и взлетал над садом, как взлетает на рассвете камнем, пущенным в небо, жаворонок навстречу солнцу.

Приходу Митяя здесь все бывали рады. Не одна девушка, выдавая себя, краснела при появлении Митяя, а ребята встречали его шумными дружескими восклицаниями. Ладный, всегда подтянутый, с лицом простого, чуть озорного русского парня, веселый, находчивый на острое словцо, но добрый и ласковый, он нравился всем. Смех его звучал заразительно, синие глаза словно ласкали и улыбались даже тогда, когда лицо было серьезным. А в антирелигиозных постановках «Синей блузы» он так исполнял ответственные роли папы римского, инквизитора Торквемады или самого бога Саваофа, что девчата восторженно взвизгивали:

— Ну и Митяй! Настоящий артист!..

Эти громкие похвалы доставляли Митяю удовольствие. Он был самолюбив и порядком тщеславен, любил показать себя и привлечь общее внимание.

Первое время Митяй просто не замечал Катю. Это неудивительно — такими разными они были. Но в один из вечеров он выделил ее из всех девчат. В тот вечер он пришел в сад, как всегда, шумный, веселый, самоуверенный. Катя уже знала, что сейчас он начнет рассказывать какой-нибудь удивительный случай, только что происшедший с ним. Это для того, чтобы быть в центре внимания. Потом, правда, окажется, что, по сути дела, ничего особенного с ним не произошло, что случай пустяковый, но он расскажет его так ярко, приподнято, что слушатели поверят, будто у него каждый день особенные происшествия, а кое-кому из девчат покажется, что и сам он особенный. Но у Кати после его рассказов появлялась на лбу морщинка невеселого раздумья.

В тот вечер Митяя слушали невнимательно, и ахающих, хохочущих слушателей вокруг себя он не собрал. Настроение у всех было суровое и беспокойное. Газеты ежедневно приносили тревожные вести: в Лондоне провокационно разгромлен «Аркос», совершены налеты на наши полпредства и торгпредства в Берлине, Пекине, Шанхае; английское правительство порвало с нами дипломатические отношения; в Ленинграде брошена бомба в партийный клуб, тяжело ранены тридцать человек. В этот день газеты принесли новую весть: в Варшаве убит наш посол Войков. Мир враждебный и еще могучий заворочался, заворчал и, поднявшись на дыбы, навис над нашими границами.

На аллеях и скамейках, всегда шумных, крикливых, хохочущих, разговаривали в этот вечер вполголоса, и если изредка вспыхивал одинокий смех, то он тотчас смолкал виновато. Вдруг Катя запела тихо «Слезами залит мир безбрежный» — и угадала общее настроение. Песню подхватила соседняя скамейка, потом она перекинулась дальше, еще дальше, и через минуту песня гремела всюду. К Катиной скамейке сбегались со всего сада, становились плечом к плечу и пели, поблескивая в темноте глазами. И снова трепетал под самыми звездами, как небывалый ночной жаворонок, звенящий Катин голос. Митяй слушал с восторженным изумлением и чувствовал, как в глазах его становится горячо.

Но песню вдруг смяли, разорвали, притиснули к земле: в монастыре ударили к вечерне. Стопудовый колокол обрушил тягучий тяжелый звон, мерно, гнетуще всколебав воздух. А затем вся колокольня взревела, как гигантский каменный колокол. Оглохшие ребята и девчата морщились, мотая головами и затыкая уши, плевались и ругались, беззвучно шевеля губами. В короткие минуты тишины между ударами колокола слышны были возмущенные голоса.

— До каких пор терпеть эту шарманку?..

— Выкатить их с ветерком, чернохвостых ворон!..

— Радуются, чертовки!..

Митяй тоже кричал, но вдруг заметил, что Кати рядом нет, бросился искать и нашел ее на дальней скамейке в компании ребят и девчат с ткацкой фабрики.

— Давай пять, Сосулька! — протянул он ей руку. — Ну и поешь же ты, оказывается. Ой, поешь!

Катя засмеялась своим нежным мурлыкающим смехом, но руку не подала.

— Брось, Митя. Какая я певица!

— Мировая певица, честное комсомольское! Что, не правду я говорю? — оглядывался Митяй на стоявших вокруг.

— Слушай, Митяй, мы хотим организовать наших работниц на безбожный поход в монастырь, — сказал сидевший рядом с Катей Саша Щукин, комсомольский секретарь «Парижской Коммуны». — Я за экскурсовода. Такого наговорю, не хуже «Безбожника», что у чернохвостых в зобу дыханье сопрет. Одобряешь?

— По всем пунктам! — ответил Митяй.

— Идея! — хлопнул ладонью по колену Щукин. — А вам, девчата, задание: затащить на экскурсию наших старух богомолок.

— А ты пойдешь с нами, Митяй? — повернула Катя лицо к Митяю.

Но он видел в темноте только влажный блеск ее глаз.

— Если приглашаешь, ясно, пойду, — ответил Митяй тихо.

* * *

В широкие, как ворота, двери монастырского собора вошли шумно, со смехом и шутками, но под мрачными его сводами все невольно притихли и почему-то на цыпочках подошли к деревянной, черной, как уголь, статуе. Это была когда-то главная приманка для богомольцев трех смежных губерний. Статую окружили шипевшие, рассерженные, как гусыни, монахини. Щукин взволнованно откашлялся, вызвав под куполом сердитое эхо, и стал объяснять, что этот черный идол был богом древних славян, что ему приносились кровавые человеческие жертвы, а попы произвели этого кровожадного кумира в «божьи угодники». Больше Сашок не смог сказать ни слова. Монахини, как по команде, грянули хором акафист угоднику «Правило веры и образ кротости…» Катя, хохоча, смотрела то на монашек, со злыми лицами поющих об «образе кротости», то на растерянно ухмыляющегося Щукина. В смехе она откинулась назад, толкнув стоявшего сзади Митяя. Тот ласково взял ее за плечи и тихо, но сильно притянул к себе. И сразу хохочущее лицо Кати стало испуганным и умоляющим, но не было у нее сил оторваться от жаркой юношеской груди.

Под пение монахинь экскурсия, пересмеиваясь и подшучивая над Сашком, поспешно отступила из собора. Катя и Митяй вышли последними, медленно, не глядя друг на друга, и повернули в сад. Под его густыми ветвями была та же торжественная тишина, что и в соборе. Далеко слышно было, как на колокольне нежно ворковали и звонко хлопали тугими крыльями голуби. Они молча дошли до середины сада, где на небольшой круглой полянке, обсаженной кустами сирени и акаций, стояла загадочная каменная постройка, не то склеп, но без крестов и надписей, не то беседка, не то, как пошутил Тургенев, «греческий портик из русских кирпичей». За колоннами в таинственном полумраке смутно белела стройная мраморная ваза — погребальная урна с наброшенным на нее мраморным же покрывалом. Среди девчат коммуны ходила легенда, что здесь похоронена девушка, покончившая самоубийством после измены жениха. А ребята дразнили девчат, уверяя, что здесь зарыта любимая лошадь самодура-помещика.

Они вошли внутрь. Катя обняла урну, прижалась к ней щекой, застенчиво глядя на Митяя снизу вверх, и сказала мечтательно:

— Вот любовь до гроба.

— Брось ты, Сосулька! — засмеялся Митяй. — Здесь старая кляча зарыта. А любви нет, есть одна физиология. Ты послушай, что на этот счет Генька Азаревский говорит. Вот голова, митрополита Введенского переговорит! Знаешь Геньку? Его же весь город знает.

Катя знала Геннадия Азаревского. Она не раз, встречая его на улицах, посмеивалась над этой нелепой, карикатурной фигурой. Сын городского врача-хирурга, студент-первокурсник московского университета, он в первые же летние каникулы изумил родной городок самым модным покроем костюма и самыми модными идеями. Но как истый сноб, свой модный костюм он довел до крайности: длиннополый пиджак его смахивал на армячок, узенькие и куцые брючки были чуть не до колен, а остроносые ботинки «джимми» напоминали лыжи. Такими же крайними и уродливыми были и его идеи, где-то подслушанные и плохо переваренные, вроде «теории стакана воды». По этой теории любовь признавалась только как физиологическая потребность, подобно жажде, голоду, сну.

В то лето всюду спорили об этике и морали любви и брака. Спорили в литературе, в книгах, имевших короткий, но шумный и нездоровый успех: «Без черемухи», «Луна с правой стороны», «Любовь пчел трудовых», спорили в газетах, в журналах, от теоретических до юмористических, на клубных диспутах, и больше всего спорила молодежь — в аудиториях и коридорах вузов, и студенческих и рабочих общежитиях, на комсомольских собраниях.

Азаревский, приехавший в Вышний Мостовец на каникулы, бросился организовывать доклады и диспуты и любви в городских клубах и скоро завоевал громкую, но скандальную известность самого ярого, не знающего меры проповедника «теории стакана воды».

Говорил он умело, уверенно и пышнословно, видимо, имея уже в этой области немалый столичный опыт. На тех диспутах Генька кричал, что он бунтарь, ниспровергатель фальшивых кумиров, а фальшивыми кумирами оказывалось все, чем прекрасна человеческая жизнь: любовь, верность, нежность к родному ребенку, извечное стремление человека к материнству и отцовству, дающим чувство связи с вечностью. Его лукавые остроты, коварные сравнения, циничная ирония вначале вызывали оживление и смех в зале, но, не кончив еще смеяться, люди вдруг прозревали: этот хлыщеватый мальчишка, наверное, тайный трусливый распутник, растоптал, оплевал и унизил все их самые дорогие, самые высокие и целомудренные чувства. И обычно дело кончалось тем, что под возмущенные крики, свист и топот Геньку выгоняли со сцены. Но это ничуть не обескураживало Азаревского. Нагловато и презрительно ухмыляясь, он не отступал за кулисы, а гордо, победоносно спускался в зрительный зал, в первые ряды, где обычно сидели его немногочисленные сторонники и поклонницы.

И в Комсомольском саду тоже шли злободневные споры о любви и браке. Они затягивались подчас до рассвета. На этих спорах многие срывали голоса, рвалась не одна дружба и не одна любовь давала зловещую трещину. Митяй охрип, защищая «теорию стакана воды». Но спорил он весело, со смеющимися озорными глазами, словно забавлялся, устроив переполох и кавардак в сердцах какой-нибудь влюбленной пары. Катя в спорах робко молчала, но слушая бесшабашные Митяевы слова, она низко опускала голову или отворачивалась, как будто хотела скрыть навернувшиеся слезы. Видно было, что эти споры обходились ей недешево: грустные глаза ее делались усталыми, ошеломленными, а лицо бледнело…

Митяй подошел к погребальной урне с другой стороны и тоже обнял ее так, что рука его встретилась с рукой Кати.

— Сегодня Генька доклад будет делать в клубе совторгслужащих, — сказал он, поглаживая Катину руку. — Темочка — пальчики оближешь! «Любовь — мираж, брак — кандалы». Вот будет гром! Хочешь, вместе пойдем? Я тоже думаю выступить. Генька советует. Довольно, говорит, тебе в Гефсиманском саду, как христосику, проповедовать, выходи на большую общественную арену. Ну, так как же? Вместе пойдем?

— Хорошо, пойдем, — ответила Катя, хотя знала заранее, что это принесет ей новые муки.

Но Катя уже не могла отказать Митяю.

Когда они пришли в клуб, народ собирался, но знакомых Катя не видела. Здесь была своя, не рабочая публика — служащие, продавцы кооперации и работники связи. И Катя обрадовалась, когда вошла группа молодых работниц и рабочих ее фабрики. С ними был и немолодой уже ткач Вавилов, знавший Фурманова и Фрунзе. Один из парней, комсомолец, заговорщицки подмигнул Кате: значит, ребята собираются громить Азаревского.

Доклад долго не начинался. Было жарко, душно и скучно. Обмахиваясь букетиком набранных в саду ландышей, Катя стала разглядывать зрительный зал. Клуб помещался в бывшем купеческом собрании. На стенах осталась старая роспись на мифологические темы. Высоко под потолком, на Олимпе, похожем на сахарную голову, восседал бородатый Юпитер и, поджав сконфуженно босые ноги, держал в благословляющих руках лозунг: «Религия — опиум для народа». Нагая Венера, исходящая из морской пены, кокетливо опоясалась призывом: «Строй эскадрилью «Наш ответ Чемберлену»!» Младенец Геркулес душил змей под лозунгом: «Мир хижинам — война дворцам!» Были и еще боги, нагруженные лозунгами. Митяй проследил взгляд Кати и толкнул ее локтем под бок:

— Генькина выдумка. Заведующий хотел замазать всю эту мифологию, а Генька посоветовал приспособить ее под агитацию. Здорово получилось, верно?

Катя не ответила, но подумала, что только хулиган или вредитель мог придумать такое.

А Митяй продолжал:

— Он, черт, страшно передовой! Хочет организовать здесь лигу комлюбви. Понимаешь? Лигу коммунистической любви. Чтобы было насчет этого вполне свободно. Говорит, в Москве такое уже есть. Но я считаю, что это уж чересчур, — Митяй внезапно смолк и снова толкнул Катю локтем: — Пришел Генька. Сейчас начнется доклад.

В зале появился ненормально толстый, как закормленный ребенок, молодой человек. Это и был Азаревский. Он стал перед рампой и принялся со скучающим видом разглядывать сидевших в зале. Увидев Митяя, приветливо махнул ему рукой, но лицо его, жирно-лоснящееся и белое, как стеарин, осталось сонным и равнодушным. А Митяй польщенно вспыхнул и замахал ответ обеими руками.

— Друг твой? — не глядя на Митяя, глухо, неподвижными губами спросила Катя.

— А если я с Генькой в одном классе учился, тогда как? — в свою очередь с вызовом спросил Митяй.

Катя ждала, что он скажет еще, но Митяй замолк, обиженно насупившись. А глаза Кати, всегда грустны и покорные, упорно смотревшие на Азаревского, стал жесткими, настороженными, как при виде подкрадывающегося врага.

Кончив изучение публики, Азаревский медленно поднялся на сцену. Тотчас на сцене появился и малокровный юноша в очках — завклубом. Разговоры в зал стихли, и завклубом объявил:

— Пролетарский студент товарищ Азаревский сейчас сделает доклад на тему: «Любовь — мираж, брак — кандалы». Просьба вести себя культурно и не перебивать докладчика различными выражениями, что имело место в других клубах. Прошу поприветствовать товарища Азаревского.

В зале раздались не слишком дружные аплодисменты.

Генька положил для чего-то на столик рядом с графином большой носовой платок и начал говорить вяло и тихо, почти без интонаций, как человек, которому приходится снова вести неинтересный разговор. Даже недалеко от сцены, где сидела Катя, его было плохо слышно.

Она и не слушала его. Враждебно нахмурившись, Катя внимательно смотрела на Азаревского, пытаясь понять, что это за человек, какие мысли таятся в его мозгу? Но толстое, равнодушное Генькино лицо было как закрытая книга. Лишь в больших навыкате глазах, когда он встречался взглядом с женщинами, вспыхивал нехороший огонек и, не разгоревшись, гас под тяжелыми, словно параличными веками. Вот глаза его проползли по лицу Кати, на секунду задержавшись, и он гаденько улыбнулся, облизав пухлые губы. Катя вздрогнула и уткнулась пылающим лицом в прохладный, целомудренно белый ландышевый букетик.

— Порядок! Правильно рубает! — услышала она вдруг восхищенный шепот Митяя. — Слышишь? А по-твоему как?

Кати опустила букет, глянула на сцену. Азаревского словно подменили. Он метался по сцене, потрясая над головой кулаками. Жирное и белое его лицо обливалось струйками пота, как оплывшая свеча. Вот для чего нужен был носовой платок. Он хватал его не глядя, вытирая ежеминутно лоб, щеки, шею, не переставая кричать.

— Мы — революционеры духа и апостолы новой жизни! Мы хотим взорвать мещанское болото! Мы стоим выше пошлой действительности! А брак — это кандалы пошлости!.. Но мы, революционный пролетариат, разобьем и сбросим их! А дети? — спросит нас какой-нибудь трусливый обыватель. Отвечаем! Их будет воспитывать государство. А ты, свободный и гордый, иди навстречу новому чувству, навстречу новой вакхической страсти!..

— Ага. Кашку слопал — чашку об пол! — сказал громко и ехидно ткач Вавилов. — Это все понятно. А вот непонятно, к чему ты сюда революционный пролетариат приплел? Не к шубе рукава!

Азаревский изобразил на лице ангельскую кротость, но в глазах его была злость.

— Я ждал таких реплик, — скорбно вздохнул он. — Я ждал, что мещане скажут: это порок. Пусть! Но это красивый и смелый порок, и он выше трусливой и жалкой мещанской добродетели. Мы, великие хулители и ниспровергатели всех богов и добродетелей, будем вместо со славным поэтом Теофилем Готье сожалеть, что человечество знает только семь смертных грехов и невозможно уже выдумать восьмой!

С ловкостью фокусника Азаревский выдернул из кармана длиннополого пиджака тоненькую книжечку и, раскрыв ее на закладке, прочитал глубоким, страстным голосом:

Да! Я гублю! Пью жизни, как вампир!
Но каждая душа  —  то новый мир,
И манит вновь своей безвестной тайной…

— Ло-овко! — снова пропел на весь зал ехидным тенорком Вавилов. — Не любовь, а футбольный мячик. То в тех, то в других ногах болтается.

Зал дружно захохотал, а в задних рядах захлопали и закричали что-то насмешливое. Сидевшие в первом ряду поклонники Азаревского завертели беспокойно головами, зашептались, зашикали на шумевший зал. На сцену выскочил завклубом и закричал плачущим голосом:

— Граждане, просили же вас! Будьте культурны!

Но зал по-прежнему хохотал и хлопал в ладоши, а в заднем ряду кто-то повторял весело:

— Фут-бол! Вот это сказал: фут-бол!

Генька вытер потное лицо и неожиданно сказал:

— Ну-с, в общем я кончил. Не надеюсь на понимание и сочувствие, поэтому умолкаю.

Он стал медленно запихивать в карман книжечку стихов, так же медленно убрал носовой платок, пил не спеша воду, шептался с завклубом. Катя поняла: он ждет, что зал утихнет и попросит его продолжать. Но зал переговаривался, пересмеивался, и Генька с гордо-оскорбленным лицом спустился со сцены в первый ряд.

Тотчас, словно все шло по порядку, поднялся комсомолец-ткач, тот, что подмигнул Кате, и попросил слово. Паренек заговорил запальчиво, но пресно, газетными фразами, подолгу объяснял и без того ясные вещи. Катя рассердилась. Разве так надо говорить о любви? Но искренность, звучавшая в звонком юношеском голосе оратора, все же дошла до слушателей, и его наградили аплодисментами. Тогда поднялся и попросил слово Митяй.

Он вышел на сцену, засунув руки глубоко в карманы, плечом вперед, будто затевал драку, и сразу закричал:

— Я вам скажу не ошибусь, дорогие товарищи, что любовь выдумали буржуйские писатели в разных там романчиках! А мы эту романтику по боку!

Он передохнул, покосился на первый ряд, где сидел Генька, и, словно подстегнутый, захрипел еще страшнее:

— Теперь брак возьмем, разнообразные семейные цирлихи и манирлихи: горшки, соски, пеленки! Тут я на все сто процентов согласен с товарищем Азаревским. Семья — целиком и полностью есть кандалы, которые мешают нам строить светлое царство социализма. Но мы сбросим их и растопчем беспощадно! — швырнул что-то на пол Митяй и притопнул ногой.

Катя поднялась и, ничего не видя от дрожащего и плывущего тумана, застилавшего глаза, стала выбираться из тесного ряда. Натыкаясь на колени сидевших, наступая им на ноги, Катя вышла наконец в проход и выбежала из клуба.

Она села на ступени парадного крыльца рядом с каменным львом, опиравшимся одной лапой на шар, другую поднявшим для удара. Через раскрытые двери клуба выносило на улицу невнятный голос Митяя, то и дело прерываемый, как могучим вздохом, слитым гулом зала. Катя посидела, послушала и вдруг, выронив букетик и припав головой к каменному львиному боку, заплакала…

Семья! Какое это теплое и глубокое слово! Еще более глубокое даже, чем слово любовь. Семья — это то, что пройдет через всю твою жизнь. И великую скорбь человеческих потерь, и изумительное чудо рождения нового человека — все объемлет это нетленное слово. Катя-то знает, как жить без тепла и радостной семьи. Вспомнишь об этом — и в сердце такой холод!..

Катя всхлипнула и оглянулась испуганно. Никто не должен видеть ее слез, горьких, но гордых. Она торопливо вытерла лицо тыльной стороной ладони, подняла букетик и встала.

В эту минуту в клубе закричали многие голоса и, словно вытолкнутый этими криками, на крыльцо выбежал Митяй.

— Ты почему ушла? — он сел на льва и весело сплюнул. — Горло пересохло, а все ж-таки не даром.

— Не ври! — сухо сказала Катя. — Вавилов и ребята дадут Геньке леща! Не поймешь тебя, Митя, то ли ты просто бузотер, то ли анархист и осколок, вроде твоего дружка Геньки. К революционному пролетариату примазывается, погань! — дернулись в омерзении губы Кати.

— Но-но, ты это брось, Сосулька! — строго, но не слишком уверенно проворчал Митяй. — Я не осколок, а вот у тебя типично мещанские взгляды.

— Это у тебя мещанские взгляды! — рассердилась Катя.

Пушистые ее ресницы слиплись от недавних слез, на щеках были влажные полосы, и вся она напоминала мокрого, но задиристого котенка, бросающегося в драку.

— Не видишь разве, что они хотят разлад в наши ряды внести? На нас, комсомольцев, весь город смотрит, а ты компанию водишь со всякой гнилью!

Митяй соскочил со льва, видно, хотел сказать тоже что-то резкое, но из клуба стали выходить люди, и он торопливо взял Катю под руку.

— Пойдем, пройдемся. Я тебе сейчас все объясню. Пойдем в наш сад.

Они медленно, молча пошли через город, поднялись и потемневший вечерний сад и свернули на широкую тополевую аллею. Тополя оделись в весенние «сережки», и с мохнатых белых их ветвей летел лебяжий пух, неслышной метелью играя по аллее. Дышалось глубоко и радостно. Из темных глубин сада, где в теплой тьме совершалось прекрасное и мудрое таинство весны, долетали неясные шорохи, вздохи. Катя успокоилась, притихла. Букетик ландышей она несла перед лицом, как свечу. Ей было хорошо и чуть тревожно. В дальнем конце сада заиграла гармошка. Играл Сашок Щукин, играл плохо, но мелодия звучала не по-дневному грубо и резко, а нежно и печально, как всегда звучит ночью далекая музыка. Сидеть бы сейчас, закрыв глаза, приложив к груди руки, и слушать ласковые слова любви. А Митяй заговорил с обидной насмешкой чужим, сорванным голосом.

— Половое влечение — функция или не функция? Факт, что функция, вроде голода, или все равно как жажда. А если я хочу пить, я, очень просто, беру стакан и пью, — поднес он к лицу Кати согнутые пальцы, будто держал в них стакан. — Физиология, понимаешь?

Катя резко оттолкнула его руку.

— Человек — не стакан! Любовь поднимает человека, как на крыльях, а ты — функция! А зачем ты семью топчешь? Ты пробовал без семьи жить? Если нет дли тебя родной семьи, значит, и родной сторонушки дли тебя нет. Значит, без родины ты. Сам себя ты, Митя, обкрадываешь.

— Ты, ей-богу, какая-то святая. Из тебя просвирки можно лепить! — обиделся Митя, не ожидавший отпора. — Шла бы вон туда, к монашкам.

А Кате обидеться помешала смешная мысль. Они смотрела на легкое, как дым, вечернее облако, стоявшее над тлеющим закатом, и думала: «Хорошо бы полежать на нем, свесить голову и смотреть вниз, на землю, на Митяя, как он злится».

Она тихо засмеялась. Митяй посмотрел на нее удивленно и вдруг обнял крепко, больно за плечи, поцеловал в губы, трудно перевел дыхание и поцеловал жадно еще раз, в подбородок. Сухой, горячий поцелуй ожег Катю. Она рванулась назад и сказала задыхаясь:

— Не надо!.. Страшно очень.

Лицо ее стало нежным и беспомощным, а Митяй захохотал громко, победно, торжествующе.

— Пошла-поехала романтика!..

* * *

Теперь, после первого в ее жизни поцелуя, Катя каждый новый день встречала как день счастья, потому что каждый вечер ждал ее в саду Митяй. И, словно по уговору, они не поднимали больше разговора об Азаревском и об увлечении Митяя модными теориями. Катя знала, что он ни в клубах, ни в саду не участвовал больше в диспутах о любви. Значит, считается с нею, с ее мнениями и взглядами, это успокоило девушку. А главное — не до того им было. Их захватило молодое чувство. В эти вечера, теплые, душистые, полные любви и мощного материнского цветения природы, расцвела и их любовь.

Однажды их застала в саду гроза. Сначала пришла темнота, мохнатая и душная, будто сад накрыли овчиной. Вдали невнятно и негромко пробурчал гром. Потом подкравшаяся туча дохнула холодным сырым ветром. Он шарахнулся в кусты, взъерошил их, затем просвистел по аллее, подняв пыль, и, наконец, сорвал с головы Кати платок. Она ахнула, побежала за платком и остановилась только у стены склепа.

— Ты промокнешь там, Митя! Беги сюда, ко мне! — нежно и зазывно крикнула она.

Они едва успели вбежать под крышу, как хлынул звонкий молодой ливень. Синие огни молний вспыхивали непрерывно, и тогда из жуткой темноты склепа возникала белым привидением мраморная урна. Но молния гасла — и привидение исчезало. А Кате не было страшно. Она стояла под колоннадой, выставив на дождь сложенные лодочкой ладони, чувствовала бурные толчки сердца и чего-то ждала. И когда Митяй подошел к ней, она вся поникла, ослабела и, боясь упасть, первая обняла его за шею мокрыми от дождя руками…

Дождь кончился. Вышла луна. В саду словно кто-то перешептывался: это падали с ветвей дождевые капли. На монастырской колокольне медленно пробили часы, и печальный этот звук долго бродил по саду, будто заблудился между деревьями.

— Ты будешь помнить? — еле слышно прошептала в темноте Катя.

— Что помнить? — тоже шепотом спросил Митяй.

— Все… — она замолчала, смутившись, потом сказала громко и строго: — По-моему, так: возьми мою жизнь, но и свою мне отдай. А то лучше не надо!

Митяй промолчал. Катя почувствовала, что он не знает, как ответить.

Они вышли в сад, еще влажный от дождя, одновременно с солнцем. Пели гудки и птицы. Катя взглянула на Митяя, покраснела и закрыла лицо ладонями. Потом засмеялась и убежала не простившись. Она бежала на фабрику и не узнавала мир, такой обычный и знакомый. Небо никогда не было таким чистым, его словно протерли, да-да, подышали на него, а затем хорошо протерли чистым полотенцем. С города ночной ливень смыл пыль, грязь, хмурь, и он стал легким, чистым, сквозным. Сама Катя была переполнена счастьем.

Ее охватывало теперь беспричинное ликование каждый раз, когда в саду или в общежитии появлялся Митяй. Взгляды их встречались, и начинался безмолвный разговор. Вслух они произносили обычные будничные фразы, а глаза говорили совсем другое, самое важное, глубокое, затаенное, слышное и понятное только им.

— Завтра воскресенье, что днем будешь делать? — спрашивала небрежно Катя, а глаза ее стыдливо и радостно говорили: почему так долго не приходил? Без тебя такая тоска!

— Не знаю еще, — отвечал равнодушно Митяй, а синие его глаза жадно ласкали Катю и вспыхивали нетерпеливой мужской страстью.

Под этим требовательным взглядом Катя и пугалась и радостно трепетала.

И вдруг все изменилось в один вечер. Снова тревога и сомнения охватили Катю. Снова стало перед ней жирное, стеариновое лицо Азаревского и его подленькие похотливые глаза.

Снова видела она, как Митяй с ухмылкой топчет любовь.

Началось с того, что Митяй опоздал на свидание. А в этот вечер Катя с особенным нетерпением ждала его. На фабрике сегодня произошло событие, о котором они непременно должна рассказать Митяю.

Но дорожки и аллеи начали уже пустеть, молодежь расходилась по домам. Сад, загадочно притихший, будто что-то затаивший, с пустыми аллеями, залитыми холодным лунным светом, стал чужим, недобрым. Катя, одиноко сидевшая на скамье, испуганно поднялась, услышав шаги, которые узнала бы в тысяче других.

Митяй снисходительно поцеловал ее и сказал небрежно:

— Извиняюсь, опоздал.

— Ты послушай, Митя, что у нас на фабрике сегодня случилось, — рванулась к нему Катя. — Ты наш трепальный цех знаешь? Ну, ладно… Там со времен Саввы Морозова в окнах стекол не было. И не вставишь: работницы враз задохнутся от хлопковой пыли. Морозовская вентиляция! Летом туда-сюда, а осенью и зимой каково? Трепальницы свой цех «Сахалином» прозвали. И вот, слушай… Сегодня их перевели в новый цех, с настоящей вентиляцией и со стеклами в окнах. Со стеклами, Митя! Вошли они и ахнули! А тетя Варя, она на «Сахалине» тридцать лет проработала, перекрестилась и директору поклон в пояс отвесила. Тот как закричит на нее: «Чего ты мне кланяешься? Я тебе господь бог, что ли?» А тетя Варя отвечает: «Не тебе, сынок, а Советской власти кланяюсь». Хорошо как, верно, Мити? А сегодня вечером слышим — поют в трепальном. Сахалинницы поют! Понимаешь ты это?

Катя теребила Митяя за рукав и смеялась счастливым смехом.

Митяй удивленно посмотрел на нее. Глаза блестит, смех какой-то особенный, а на платке и в волосах хлопковые пушинки. Видно, прямо с фабрики прибежала сюда, чтобы рассказать об этом событии. Ну, до чего же смешная эта Сосулька!

— Значит, в трепальном стекла вставили? — насмешливо скривился Митяй. — Тоже мне, достижение! Вот когда наши рабочие не тачками, а кнопками орудовать будут, в галстуке и при манжетах, вот это да, достижение будет! Вот к чему мы должны стремиться.

— А пока твоих кнопок нет, может, работниц обратно на «Сахалин» прогнать? — отодвигаясь от Митяя, ломким голосом спросила Катя. И с трудом переломив себя, сказала спокойно и твердо: — Не хочу больше об этом говорить. Что-то охота пропала. А ты почему опоздал, Митя?

— Стенгазету делал. Замучили меня с ней, — отвел Митяй глаза в сторону. — А ты небось шут знает что подумала?

Катя подняла на него глаза доверчивые, но все понимающие, и Митяй смутился.

— Соврал я тебе, Катюша. Никакой стенгазеты я не делал. Я весь вечер в шахматы с Генькой играл. На квартире у него был. Вот у кого книг, божечка ты мой! У него и Ницше есть, и Фрейд, и еще какие-то Шопенгауэр и Блавацкая. А пора уже и нам этого Ницше почитать. Обязательно прочитаю!

Смущение и виноватость Митяя уже исчезли, он говорил весело и воодушевленно, но, взглянув на лицо Кати, осекся и тут же загорячился:

— Ну, а что в этом такого? Я лично ничего такого в этом не нахожу. Узко вы смотрите на вещи, дорогие товарищи! Нам нужна во всем философская широта взглядов, а не узкое доктринерство! Вот как я это дело понимаю.

Фразу о философской широте взглядов Митяй услышал сегодня от Геньки, она ему очень понравилась, и он решил, что сейчас ее можно применить с эффектом. Но эффекта не получилось. Катя улыбнулась, как улыбалась, когда ей бывало невесело, краешком рта, и сказала с иронией:

— На глазах умнеешь, Митя.

Митяя почувствовал себя обиженным.

— Я-то умнею, а по тебе не заметно. Чего ты к Геньке привязываешься? Корову он у тебя увел или что? Спорит человек о любви, свой взгляд на это имеет, только и всего. А ты ему черт-те что хочешь припаять.

Катя сидела опустив голову, переплетя руки на груди и крепко зажав кисти под мышками, словно хотела удержать что-то рвавшееся наружу. И все же не удержала, отбросила руки и вскинула голову.

— Только и всего? Эх, Митя!.. — голос ее страстно зазвенел, как в любимой песне. — Они нас в самое сердце бьют. По-моему, кто любовь убивает, тот и человека убить может. Убивают уже! В наших послов стреляли, в партийцев бомбы бросают. Они в наступление переходят, а ты — «только и всего». Порченый ты какой-то стал, Митя.

Митяй слушал ее сначала удивленно, потом заметно растерялся. Но сдаваться он не хотел.

— И вправду, вылитый попугай, — проворчал он, отвернувшись. — Нахваталась умных слов, а что к чему не разбираешься.

Катя не слышала этих обидных слов. Она с трудом сдерживалась, чтобы не броситься к Митяю в порыве нестерпимой материнской жалости и страха, как к ребенку, от которого надо отвести опасность. Ей хотело обнять его и всего закрыть своими тоненькими девичьими руками, чтобы защитить, охранить, удержать. Но, взглянув на Митяя, она почувствовала, что делать этого не надо. Засунув руки в карманы и закинув ногу на ногу, он насвистывал «Кирпичики». Во всей его позе был вызов и отчуждение. Катя вздохнула и сказала грустно и ласково:

— Иди, Митя. Тебе вставать рано. А я высплюсь, я завтра во второй смене работаю.

Митяй ушел, сухо простившись и по-прежнему насвистывая. Снова на пустой аллее в ярком, но равнодушном свете луны зачернела одинокая девичья фигурка. Устало сложив руки на коленях, Катя сидел так неподвижно, что ее можно было принять за статую, если бы не широко раскрытые глаза с блеском луны зрачках.

Ночная бабочка с разлета ударилась ей в лицо и защекотала, трепеща нежными крылышками. Катя испуганно ойкнула, потом улыбнулась и осторожно снял бабочку со щеки. Глядя с печальной улыбкой на хрупкое существо, доверчиво отдыхавшее на ее ладони, Катя думала о Митяе.

Высоко забравшаяся луна побледнела, а из слободок прилетела далекая перекличка петухов, когда Катя решила: «Расскажу все ребятам. Одного оставлять Митяя сейчас нельзя. Какой-то он неожиданный и ненадежный стал. Впрямь порченый…»

Но выполнить это Кате помешало огромное событие, захватившее все ее чувства и мысли. Она должна была стать матерью. В обеденный перерыв запиской вызвала Митяя в сад. И даже густые ресницы не могли скрыть ликующего блеска ее глаз, когда она сказала об этом Митяю. А он сделал строгое лицо и надолго замолчал.

— О чем ты думаешь? — удивилась Катя.

— Ни о чем не думаю. Думать потом будем. Зачем раньше времени беспокоиться.

— Беспокоиться? — остановилась Катя.

— Да брось ты, Сосулька! — поморщился Митяй и, взяв ее под руку, снова повел по аллее. — Не усложняй ты, ради бога, это дело.

Кати выдернула руку и одна пошла к выходу из сада.

Был конец августа. Дали, чистые и светлые, отодвинулись и похолодели. Сад в тоскливом ожидании осени был тих, грустен и гулко ухал, отзываясь на каждый звук, как пустой покинутый дом. Где-то в глубине застучал дятел, а казалось, что он долбит рядом, на самой аллее. Сверкая и переливаясь на солнце, плыли по воздуху паутинки, липли к лицу Кати, и она печально задумалась: почему они всегда навевают на нас грусть расставаний и утрат?

Что-то зашуршало сзади. Катя быстро и обрадованно обернулась. Но это был желтый лист, с сухим жестяным шорохом летевший по аллее. «Осень скоро, — тоскливо подумала Катя. — Осень…»

А через несколько дней губкомол неожиданно направил на рабфаки шесть вышнемостовецких комсомольцев. В их число попал и Митяй Горелов. Катя под первым осенним дождем прибежала на вокзал. Только что кончился митинг, и на перроне кучкой стояли и уезжающие и провожавшие. Митяй не догадался отойти в сторону, и Катя, робея под насмешливо-сочувственными взглядами ребят и девчат, стояла опустив голову и зябко поеживаясь. Тапочки ее промокли насквозь, когда она бежала с фабрики на вокзал.

— Почему молчишь? — уныло спросил Митяй.

— Так. Сама не знаю. На душе кошки скребут.

— Кошки пустяк, — вздохнул Митяй. — А у меня на душе собаки воют. У-у-у! — завыл Митяй и засмеялся.

Катя тоже улыбнулась, но улыбка получилась какая-то недоконченная, и, дрогнув губами, она сказала:

— И хорошо, Митя, что ты уезжаешь отсюда, и жаль мне тебя. Один теперь будешь. А тебе нельзя быть одному.

По лицу Митяя, сразу замкнувшемуся, видно было, что он понял все, что хотела сказать Катя.

— Меня жаль? — высокомерно хмыкнул он. — Странное дело. Нянька, что ли, мне нужна? Няньки мне и здесь надоели.

От этих самоуверенных и отстраняющих слов Кате стало еще тоскливее и беспокойнее. Промокшие ее ноги ломило от холода, и она задрожала от какой-то внутренней стужи. Боясь расплакаться, она сказала:

— Ты не сердись, Митя, я пойду. Боюсь в совпартшколу опоздать.

Митяй не обратил внимания, что Катя идет в совпартшколу в неурочное время. Он отчаянно махнул рукой, заторопился и стал сбивчиво просить Катю писать ему почаще, на его письма отвечать сразу, не откладывая, а в случае чего-нибудь такого — ну, она же понимает! — немедленно телеграфировать ему. Катя пообещала и писать и телеграфировать, покраснела от его поцелуя при людях и ушла.

Обратно, в общежитие, она бежала, не обходя луж, не видя их, а когда вошла на монастырский двор, на колокольне ударил большой колокол. Тяжкие, но звонкие удары кругло покатились вниз, обрушились на Катю, оглушили и смяли ее. Качнувшись, она в изнеможении прислонилась к мокрой стене колокольни. Она задыхалась от горя и летела в черную глубину такого отчаяния, когда кажется, что все рухнуло, что нельзя больше жить. А тягостные удары мрачно гудящей меди продолжали мучительно-гнетуще падать на ее голову.

Катя оттолкнулась от стены и оглянулась, почувствовав, что сзади кто-то стоит. Стояла женщина, не старая, но с темным и сухим, словно окостеневшим, лицом, с синими тенями под большими печальными глазами. По черной длиннополой одежде Катя узнала монахиню.

— У тебя горе, доченька? — тихо спросила монахиня.

Катя молчала, исподлобья глядя на нее. А монашка закачала головой, зашелестела сочувственным шепотом:

— Молоденькая какая, а, гляди-ко, повстречалась уже с горем. Мир-то, он лукавый и горький.

Темно-коричневые, безжизненно тонкие ее губы ласково, жалеюще улыбнулись.

— Пойдем со мной, доченька. Я помолюсь за тебя. И сама ты помолишься. Ан, глядь, угодник и снимет с тебя горе твое, — положила монахиня на голову Кати легкую, пахнущую ладаном и свечной гарью руку.

Катя тряхнула головой, сбросив руку, и, сверкая главами, крикнула:

— Еще чего придумаете? Сами целуйтесь с вашим угодником!

Круто повернувшись, она помчалась к общежитию.

* * *

…Митяй попал на рабфак Ленинградского Горного института, и первое время, как ему казалось, в Ленинграде вообще было не до писем. Рабфаковцы должны были одновременно и работать и учиться. Для Митяя счетной работы не нашлось, и пришлось работать грузчиком в порту. От усталости он засыпал на лекциях. Решив окончить рабфак за один год, Митяй редкую ночь спал больше четырех часов. Правда, он окончил семь классов, но многое забыл. До писем ли было в этот сумасшедший год? Все же иногда его начинала мучить совесть, особенно когда он вспоминал, что Катя беременна. Но мысли о ней стояли где-то позади местных, рабфаковских мыслей об очередном зачете, о рубле для студенческой столовки. И первая ему написала Катя, уже зимой.

Катя сообщала, что у нее родился сын, что назвала она его Василием, в память дедушки, Катиного отца. Сама она здорова, работает теперь на двух станках и к тому же на высоких номерах пряжи, а поэтому зарабатывает много больше прежнего. Пусть Митя не беспокоится о материальной помощи ей, а хорошо учится.

Митяй никак не мог уловить тон Катиного письма. Если прочитать его дружеским тоном, то и письмо получалось дружеское, теплое, а если прочитать сухо, тогда и тон письма получался сухой, даже оскорбительный.

А ответ у Митяя вылился легко и очень ему понравился. Он писал, что никогда не откажется от отцовской доли расходов на сына. Только не надо усложнять этот вопрос, к нему надо подходить со всей философской широтой. В конце письма Митяй уверял, что он любит Катю по-прежнему, и просил поцеловать за него сына.

Ответа на это письмо Митяй не получил. Это не очень обеспокоило его, но он все-таки ломал голову, как выделить из скудного заработка грузчика отцовскую долю расходов. Однажды мелькнула верткая и скользкая мыслишка отложить расплату с Катей до окончании института. Он возненавидел себя за эту подлую мысль, продал на базаре присланные матерью домашней вязки свитер и шарф и перевел деньги Кате. Они вернулись с отметкой почты: «Адресат выбыл».

Была весна, у Митяя начались экзамены, и они заслонили Катю.

Экзамены он сдал блестяще. Теперь можно было начать розыски Кати, написать в укомол или знакомым ребятам, но открылись занятия на курсах по подготовке к вступительным экзаменам в институт, и Митяя опять закрутило. Однажды он даже сел писать в Вышний Мостовец, но кто-то вошел, помешал, письмо осталось неоконченным, а на следующий день он забыл о нем. Митяй решил, что, видно, судьба развела их навсегда.

И вот через двадцать пять с лишним лет они снова встретились.

* * *

— Не стал ли я игрушкой сновидений, как пишут в романах? — театрально разводил руки Горелов. — Вы ли это, Катя! Виноват. Кажется… Екатерина Васильевна?

— А я вас сразу узнала, при первом взгляде, — застенчиво улыбнулась Катя. — Но почему-то испугалась и убежала, как девчонка.

— Прямо-таки литературный сюжет! — все шире разводил руки Дмитрий Афанасьевич. — Двадцать пять лет спустя два земляка, он и она, встречаются в вагоне! У Чехова, кажется, есть такое же? А ну-ка, дайте мне как следует на вас поглядеть!

Он радостно, как ему казалось, а на самом деле нервно, смеялся, взволнованно вздыхал. Взяв Катю за плечи, растроганно вглядывался в ее лицо, а сам чувствовал всю фальшь, всю ненатуральность своего поведения. За этой фальшью скрывались его растерянность, стыд и больше всего страх. И он говорил черт знает что.

— Как наш Вышний Мостовец поживает? Все на том же месте? И жизнь, конечно, все та же? Микрожизнь, если говорить откровенно. И все же — город детства и юности, а это, как хотите, не пустяк! — на этот раз с искренним чувством сказал он. — В этом году обязательно соберусь туда. Пройдусь по своей Пустой улице, побываю на «Красном Мае». Нет, в самом деле, съезжу-ка я на поклон к родным пенатам.

— На поклон к родным пенатам? — удивленно посмотрела Катя на Горелова. — А разве вы не знаете, что нет уже прежнего Вышнего Мостовца? Его затопило искусственное море. Об этом и в газетах было. А новый Вышний Мостовец выстроен на Вороньей горе, помните, где монастырь был? Говорят, замечательный город! А вы — микрожизнь! И никогда там не было микрожизни!

— Как? Вышний Мостовец затоплен? — не заметив упрека, ошеломленно заморгал Горелов. — И моя Пустая улица? Да, мало интересовался я родным городом, это верно, — виновато сказал он. — Но, вспомните, когда я уехал оттуда. За это время многое быльем поросло…

Катя улыбнулась краешком рта. Как знакома ему эта невеселая и чуть ироническая улыбка!

— Да, быльем за это время многое поросло.

А Дмитрий Афанасьевич подумал: «Какая умница! Не только умница, но и гордая! Такая не будет сводить счеты». Но ему все еще не верилось, что разговора начистоту не будет. Она, наверное, выбирает момент для нападения.

— А все-таки грустно как-то делается, — печально вздохнул он. — Вот и нет моего «Красного Мая»!

— Не жалейте, — успокаивающе улыбнулась Катя. — Вместо вашего инвалида настоящий богатырь выстроен! Именно такой, о каком вы мечтали в юности, с кнопками и лимонадом в цехах. Мне называли его мощность, но я, признаться, забыла.

— Вы по-прежнему в Мостовце, конечно, живете?

— Я выехала оттуда вскоре после вас, тоже на рабфак, — просто сказала Катя.

— Вот оно что! И ваши теперешние координаты? — с любопытством спросил Горелов.

— Потом, потом. Я схожу на станции Любянь. Адрес свой я вам дам. Сначала расскажите о себе. Как живете? Только поподробнее.

Горелов покосился на раскрытые двери соседних купе и предложил:

— Пойдемте ко мне. Я еду один.

Когда они перешли в купе Дмитрия Афанасьевича, он повторил:

— Как живу? Не жалуюсь.

— Еще бы жаловаться! Эка орденов-то нахватали! — с улыбкой кивнула Катя на широкую орденскую планку, украшавшую его элегантный черный мундир генерала геологической службы.

— В наше время без орденов жить просто неприлично, — отшутился Горелов. — А вы, вижу, избранник народа. Где работаете? Не надо, не отвечайте! Я, кажется, угадаю. На партийной работе. Верно?

— Не угадали. Я тоже при мундире. Прокурор и, похвастаюсь, даже республиканского масштаба.

— Ой, батюшки! — с комическим испугом откинулся Горелов на спинку диванчика.

Он дурачился, всем лицом показывая, как он испугался. Лишь глаза его не дурачились, они стали отчаянными:

— Ну, если вы прокурор, значит, я подсудимый?

— Ай, бросьте вы! — по-простецки, широко отмахнулась Катя. — Выкладывайте, говорят вам, о себе все. По мундиру вижу, что вы уже генерал. Министром скоро будете? Расскажите и о своей работе. Но больше о себе. Понимаете? О себе.

Дмитрий Афанасьевич затаил вздох облегчения. Она не хочет вспоминать прошлое. Видимо, он давно прощен, а возможно, забыт. Ну что ж, это хорошо!

Устроившись поудобнее на диванчике, он стал рассказывать о своей жизни. Катя жадно смотрела на его лицо. Она искала в нем, — зачем скрывать правду? — прежние любимые черты. Но словно в взбаламученной воде, которая искажает и уродует отражение, она видела пухлые, помятые щеки, желтизну на висках, мешки под глазами, устало опущенные углы губ, а морщины на хорошем, крутом и просторном лбу были мелкие, неглубокие, какие-то неприятные, будто следы таких же чувств и мыслей. Иногда, правда, что-то очень знакомое, очень близкое и дорогое виделось ей в повороте его головы, во взгляде, когда он, рассказывая, поднимал на нее глаза. Но это появлялось всего на секунду — и тотчас пропадало, и снова перед ней был незнакомый человек, равнодушный, холодный, погасший, самоуверенно-небрежный.

— Да. Постарели мы с вами, Митя. Простите, перебила вас. Рассказывайте, рассказывайте!

Но рассказ его не нравился Кате. Говорил он как будто бы искренне, открыто, а ничего не видно, что-то самое важное утаено, скрыто.

— Женаты? — неожиданно спросила она.

Горелов помолчал, смущенно почесывая мизинцем небольшую холеную бородку.

— Нет. Не выходит как-то у меня это дело. Всю жизнь один и один, как Робинзон. А за Пятницу у меня глухая, как пень, тетка.

Катя улыбнулась, закрыла глаза ладонью, и непонятно было, как она отнеслась к его словам.

Дмитрий Афанасьевич вздохнул. Ему хотелось рассказать ей все-все, пожаловаться на свою робинзоновскую жизнь, на нелепую квартиру, где по скользким противным полам одиноко бродит глухая, ко всему равнодушная тетка; на тяжелую мужскую рабочую усталость, от которой сердце словно наливается свинцом; на пустые, холодные сны: будто он собирается в дальнюю дорогу и ходит по комнатам, пустым и неуютным, какими они всегда бывают в считанные до отъезда минуты. И в снах он был одинок, и в снах видел только одного себя.

Но Дмитрий Афанасьевич сдержался, не стал рассказывать всего этого. Он чувствовал, что нет между ними той близости, какая нужна для такого разговора.

Не хватало чего-то, теплоты, доверия или душевного порыва, который иной раз внезапно распахивает душу, не оставляя закрытой ни одной ее створки. И, улыбаясь иронически, он закончил:

— Вот вам полная исповедь. Отпущение грехов будет?

— Нехорошо вы жили. Боже мой, как нехорошо вы жили, — беззвучным, отсутствующим голосом человека, глубоко ушедшего в думы, откликнулась Катя.

Поезд начал сбавлять ход, стук колес под полом вагона стал тише, и Дмитрий Афанасьевич смолк. Он подошел к окну и открыл занавеску.

Поезд тихо, осторожно, как на цыпочках, шел по большому мосту. Глубоко внизу чернела река, блестевшая лунными блестками, как рыбьей чешуей. Медленно проплыли фермы моста, потом сверкнул под луной штык часового, и сразу же за окном возник небольшой дом, спрятавшийся в деревьях сада. Окна дома были темны. Лишь в одном, видимо, в детской спальне, ночник под абажуром посылал в ночь спокойный густо-синий свет. А следующий шаг поезда открыл веранду домика с прислоненным к ее стене велосипедом. Его никелированные части ослепительно сияли при луне. От окошка детской, от беспечно забытого в саду велосипеда и от темных спящих окон повеяло на Дмитрия Афанасьевича покоем, уютом, теплотой, простым, но согревающим сердце человеческим счастьем. Паровоз вдруг закричал так радостно, будто увидел родной дом. Дмитрий Афанасьевич вздрогнул и быстро опустил занавеску, почувствовал себя нищим, с горькой завистью подсматривающим под осенним дождем у чужих счастливых окон.

Он постоял, глядя на занавеску, и вдруг само сказалось то, о чем он думал сейчас.

— А сын… наш сын, он жив?

— Вася? Вы же видели его в моем купе. Офицер.

Горелов обернулся. Он приготовился увидеть строгое, даже суровое и осуждающее лицо, а Катя улыбнулась доброй, жалеющей улыбкой.

— Вы очень одиноки, Митя, не правда ли? Друзья-то хоть есть у вас?

Теплота и нежность делали необидной жалость, звучавшую в ее голосе, и Дмитрий Афанасьевич, соглашаясь, угрюмо мотнул головой. Но тотчас запротестовал.

— Нет, это вы уж слишком! Я очень люблю свою работу, и не за то, что она дала мне вот эти ордена, солидный оклад, машину, министерскую квартиру в Москве и прочие земные блага. Я вижу, как нужна моя работа народу, и это делает меня счастливым. В работе я счастлив, а это, согласитесь, не мало. Работа — половина жизни человека. И все же холодно мне как-то и обидно. За что, на кого обидно, не знаю. Если бы я верил в бога, я бы подумал, что он карает меня за мой отвратительный поступок с вами. Тут я кругом виноват. Снимите меня или милуйте — ваша воля. Но лучше казните. Тогда мне легче будет, — задыхаясь от искреннего волнения, закончил Горелов.

— О какой казни вы говорите? — жалобно спросили Катя. — Вы не виноваты. Иначе поступить вы не могли.

— То есть? Почему? — удивленно поднял на нее глаза Горелов.

Катя слабо улыбнулась.

— Разве я не видела, какой вы непутевый, с нехорошими причудами, самонадеянный, но в то же время слабый-слабый. Вас нельзя было оставлять одного. Вас спасать надо было от самого себя. Я, я во всем виновата! Я не имела права бросать вас!

— Вы меня бросили? — с угрюмой обидой пробормотал Горелов. — Не заметил.

— Да, я, я! Но тогда я тоже была слабой. А вас я считала порченым. Не обижайтесь. Это во время диспутов о свободной любви.

— Генька, чтоб ему пусто было! Вот кто мне вспомнился! — засмеялся вдруг Горелов лукаво, по-молодому щуря глаза. — Тоже воспоминание бедной юности моей. Помню его библиотеку, перед которой я благоговел. Чудовищная мешанина из Ницше, Боккаччио, Фукса, «Мудрости йогов» и каких-то брошюр по спиритизму. А вы помните его?

— Я его ненавидела! — сказала Катя, ни разу не улыбнувшись во время веселых воспоминаний Горелова. — Сколько мук он мне причинил! Я боялась за вас. И мне хотелось вынуть свое сердце и дать его вам вместо вашего. Тогда азаревские не были бы вам опасны. Глупости, скажете? Нет, не глупости. Это было так прекрасно, Митя.

— Не думаете ли вы, Екатерина Васильевна, что я был верным учеником Геньки и убежденным апологетом его теории? Как ее? Да, «теории стакана воды», — глухо откликнулся Горелов, снова изменившись в лице. — Озорничал просто. Сопляку-мальчишке интересно было поиздеваться над такой серьезной вещью, как любовь.

— Озорничали? Да, озорничали. И со мной вы наозорничали, Митя.

Она поникла, сгорбилась, зажав ладони в коленях. Пушистые ее ресницы опустились, и она стала прежней покорной и безответной Сосулькой. А на Дмитрия Афанасьевича нахлынула такая тоска, что перехватило горло. Жаль было до слез, но не поймешь — ее или себя. Он молчал, тяжело, исподлобья глядя мимо Кати. В купе стало так тихо, будто здесь не было людей. Только звенела от хода поезда ложка в пустом стакане.

— Вы, конечно, замужем? — наконец спросил Горелов, чтобы оборвать это тягостное молчание.

Катя отрицательно качнула поникшей головой.

— А были?

— Нет.

— Не поверю, чтобы никто не искал вашей взаимности!

— Почему не искали? Искали, — подняла она голову. — Самым упорным искателем был Саша Щукин. Помните?

— Какой Саша Щукин? Это не комсорг с вашей «Парижской Коммуны»?

— Он. Помните, он вечерами играл в нашем саду на гармошке? Плохо играл.

— Он теперь на дипломатической работе. Знаете об этом? Вы были бы теперь персона грата! — громко, напряженно засмеялся Горелов.

Но смех его остановили глаза Кати. В них был и стыд, и страх, и отчаянная решимость.

— Послушайте, Митя, — медленно и трудно сказала она, — бывало, расставаясь с вами, я много раз чувствовала, что не сказала вам самого важного. И сейчас, чувствую, останется несказанным самое важное. А я не хочу этого! Я не могу так!

Она говорила уже торопливо, будто боялась, что остановится, не скажет.

— Нет ничего тяжелее и печальнее несказанных слов. Надо все сказать, все! — беспокойно торопилась она.

И положив руку к горлу, сдавленным от слез голосом, сказала отчаянно:

— Я всю жизнь любила вас, Митя.

Руки ее опустились, она жалко улыбнулась и прошептала тоскливо и удивленно:

— Сказала все-таки…

Эта жалкая улыбка и тоскливый шепот потрясли Дмитрия Афанасьевича. Рухнуло что-то, до сих разделявшее их, и перед ним открылась вся ее жизнь, полная до краев и светлая до дна, как родник, и через всю жизнь пронесла она без жалобы и упрека горькую, как полынь, неразделенную любовь. Он закрыл лицо ладонями и передернул плечами от физически давший его тяжелого стыда и презрения к себе.

— Бедный мой, — услышал он снова ее голос, полный материнской нежности и жалости.

— Хвораю я. Сердце плохо, — сказал неожиданно для себя Дмитрий Афанасьевич, сказал так, как говорят только любимой женщине и не скажут никому другому. — Иногда ночью… вот умираю. Крикнуть бы. А кому?

Поезд снова замедлил ход и остановился. Занавеска окна ярко осветилась снаружи, и в коридоре вагона послышались голоса. Сытый басок говорил, что эта станция славится пирожками с грибами и грех будет не попробовать их, а второй голос отвечал, что сейчас спать надо, а не пироги пробовать. Горелов узнал бас толстяка, закусывавшего консервами, а отвечавший ему молодой и веселый голос был…

— Этот офицер… Это? — настороженно поднял бровь.

— Он, он, — счастливо засмеялась Катя. — Наш Вася.

Она подбежала к двери и раскрыла ее. Лейтенант и толстяк стояли у самой двери.

— Я здесь, Вася, — сказала она.

— Хорошо, мама, — улыбнулся лейтенант им обоим синими глазами.

Дмитрий Афанасьевич узнал эти синие глаза. Это его глаза! Только не усталые и равнодушные, а веселые, ласковые и чуть лукавые.

— Вот, встретила… неожиданно… То есть… я не то хотела сказать… Что это я совсем не то говорю, — путаясь в словах, счастливо и нервно смеялась Катя короткими, прерывистыми, похожими на всхлипы смешками. — Ты, Вася, сейчас все поймешь… Знаешь, кто это?

Но тут она заметила за плечами Васи любопытствующее лицо толстяка. Она схватила сына за рукав и втянула его в купе, закрыв дверь. Потом, сияя глазами и закусив прыгающие губы, протянула руку Дмитрию Афинасьевичу. Она хотела подвести его к сыну.

Теперь надо было сделать только один шаг вперед — и все будет хорошо. А Дмитрий Афанасьевич отступил к окну, сделал вежливое лицо и молча поклонился.

Вася удивленно посмотрел на Горелова и перевел глаза на мать. Она растерянно опустила протянутую Горелову руку, и лицо ее помертвело, как от удара в грудь против сердца. Василий рванулся к матери, но остановился и медленно повернулся к Горелову. Он долго смотрел на него, сведя брови, напряженно над чем-то раздумывая. Вдруг лицо его вспыхнуло темным вишневым румянцем и стало гневным и гордым. Он понял все! Он понял, кто этот человек с вежливым лицом.

— Пойдем, мама, — бережно и нежно сказал Вася, протянув матери руку.

Горелов, чувствуя, что у него покраснели даже уши, воровато, искоса посмотрел на Катю. Откуда-то издалека, словно за этот миг она ушла далеко-далеко, смотрели на него ее глаза. В них были стыд, брезгливость и тоскливое недоумение.

Они вышли, не оглянувшись на Горелова. Он поспешно закрыл за ними дверь и сел, неудобно, на краешек, как виноватый. Постукивая пальцами по столику, он стал вспоминать весь, с самого начала, их разговор и остался недоволен собой. Разве не странно и не обидно, во-первых, что она называла его в разговоре просто Митей, а он ее по имени и отчеству, словно они поменялись ролями и теперь она смотрит на него сверху вниз. Во-вторых, чего ради он так распахнулся перед нею? На что это похоже? И, наконец, они не имели права презирать его, обиженно вспомнил он брезгливые глаза Кати и гневное лицо сына.

Дмитрий Афанасьевич нервно почесал мизинцем бороду и напряженно подергал бровями. Ему казалось, что где-то глубоко шевельнулась очень важная, сама главная мысль. Он сосредоточился, прислушался и понял, что это была саднящая боль в душе, как от пореза осокой, и противное ощущение, что он снова выскользнул сам у себя из рук, как мокрое мыло.

«Опять, пожалуй, кровяное давление повысится», — раздраженно вздохнул он.

Он переоделся в пижаму и выпил на сон грядущий две большие рюмки коньяка. Он любил коньяк, от него в голове шли мысли ясные, легкие, и жизнь казалась простой, приятной и удобной. Сейчас коньяк тоже помог, и Дмитрий Афанасьевич уснул сразу, едва голова опустилась на подушку. А проснулся, как часто просыпаются вагонные пассажиры, от тишины, от ощущения, что поезд стоит и стоит давно.

Он сел в постели разбитый, обессиленный и раздраженный. Расслабленно дрожали руки, сердце колотилось где-то под горлом, и судорожное его биение отдавалось в виски и кончики пальцев. Значит, и во сне продолжился этот мучительный спор с самим собой? И по-прежнему было в этом споре что-то неясное, беспокойное, недоговоренное, не в его пользу.

В вагоне и за окном было тихо. Все кругом и везде спало. Устало посапывали под полом тормоза, и похоже было, что это мерно дышит во сне сам вагон. Но вот в тишине родился веселый и звонкий звук, словно ударяли по клавишу рояля, сначала робко, потом все смелее и смелее. Это шел по составу осмотрщик вагонов и бил молотком по бандажам колес. Звон приблизился, разлился под полом купе, и тотчас хрипловатый после сна голос спросил где-то рядом:

— Простите, это какая станция?

— Это станция Любянь, — ответил веселый голос и поставил точку ударом молотка.

Название станции показалось Дмитрию Афанасьевичу знакомым. Он обрадовался, когда потянуло курить, и направился к двери, но в коридоре послышались осторожные шаги, шепот, потом вежливый голос проводника тихо сказал:

— Разрешите помочь. Давайте ваш чемоданчик.

В стенку купе ткнулся угол чемодана. Кто-то высаживался. Дмитрий Афанасьевич подождал, пока шаги удалились, и вышел в коридор. За окном уже белело. Огни на путях горели неярко, словно устали после ночного дежурства. А на блестящих полосах рельсов и в луже нефти между ними уже отражался радостный розовый свет не видного из вагона востока. Проводник вернулся в вагон, юркнул в свое отделение и вышел с желтым флажком: значит, поезд отправляется.

— Кто вышел только что? — зевая, спросил Горелов.

— Из девятого купе гражданка, депутат Верховного Совета, а с ней лейтенант, — ответил на ходу проводник.

— Как? — крикнул сдавленно Дмитрий Афанасьевич и бросился вслед за проводником.

Тот стоял уже в дверях тамбура с флажком наготове, и через его плечо Горелов увидел Катю и сына. Они разговаривали с носильщиком, повернувшись спиной к поезду. Встав на цыпочки, Дмитрий Афанасьевич крикнул жалобно, растерянно, едва слышно:

— Подождите!

Но Катя услышала его. Она быстро обернулась, нашла глазами Горелова и отчаянно поднесла руки к горлу, как ночью в купе, когда призналась в любви.

В этот миг поезд тронулся так мягко, что казалось, будто перрон медленно поехал назад, а в Дмитрии Афанасьевиче взметнулось страстное желание все опрокинуть, вырваться из гнетущей душу путаницы, выпрыгнуть из вагона и бежать к ним. Горелов оттолкнул проводника, схватился за поручень и нерешительно опустил ногу на ступеньку. Перрон уже мчался назад, а вместе с ним словно улетала и Катя, ее руки, стиснувшие горло, ее немигающие глаза.

— Товарищ генерал-директор, что вы делаете? — плачуще закричал проводник. — Не хочу я за вас отвечать!

Бережной, но твердой рукой он схватил Дмитрия Афанасьевича и втащил его на площадку.

— Пустите! — тяжело сказал Горелов.

Но проводник уже повернулся к нему спиной и снова выставил флажок.

Старчески горбясь, Дмитрий Афанасьевич вернулся в вагон и вошел в купе, забыв закрыть дверь. Он сел, положив на столик руки, сжатые в кулаки.

Они не имеют права так расстаться с ним! Да, да, да, не имеют! И он найдет их! Он наведет справки, как только приедет в Москву, или еще лучше: слезет на следующей станции и вернется в Любянь. И так поступать с ним нельзя, нельзя! Несправедливо и жестоко так поступать!

Он громко вздыхал, и вдруг — неожиданно! — увидел себя со стороны (так бывает только во сне), увидел пронзительно ясно и беспощадно, что никаких справок он наводить не будет, ни на какой станции не слезет, потому что не нужна ему ничья любовь и преданность.

Чувство безысходного одиночества, от которого в страхе закрывают глаза старые люди, потерявшие все самое родное и близкое на земле, с такой силой рвануло его душу, что, ухватившись руками за голову, он повалился лицом на столик. Проводник, вернувшийся в вагон, посмотрел удивленно на генерал-директора. Голова его бессильно лежала на столике, а плечи вздрагивали. Проводник деликатно кашлянул в кулак, но генерал-директор не шевельнулся.

Он плакал необлегчающими, безнадежными слезами, потому что от большой любви, которая дважды пересекла его жизнь, осталось только нежное и насмешливое название — Любянь. А его поезд шел дальше по старой удобной колее, где робинзоновский остров безликой квартиры, тоска пустых комнат и пустых снов, и опять он один. И так будет теперь до конца, ибо не бывает в душе двух весен, и человек не может вернуть свою весну, если он не встретил ее в свое время с открытым, горячим и щедрым сердцем!..

Дмитрию Афанасьевичу стало так страшно и гадко, что захотелось спрятаться.

Он вскочил и с грохотом задвинул дверь купе.

Осадочная порода

 —  Ну, пойдемте, покажу
Ваше место на планете.
А. Яшин «Советский человек»
1

Когда Кирпичников, только что приехавший с аэродрома, рассказал, какое задание получила их партия от главного геолога республики, Вера Павловна Ширяева спросила:

— Это все?

В голосе ее звучала обида, а в прищуренных глазах была ирония.

Эти всегда прищуренные, будто от ветра, глаза, стали уже раздражать Кирпичникова. Когда она появилась в партии впервые, с направлением отдела кадров на должность помощника начальника партии, Кирпичников, покосившись на ее прищуренные иронические глаза, в украдку вздохнул: «Щурится! Ох, эти молодые скептики! Попробуй, сработайся с такой!»

— Да, это все, — мягко ответил начальник партии. — Будем искать глину, песок, известняк и бутовый камень. А вы хотели бы?..

— Стоит ли теперь говорить о том, чего я хотела бы, — ответила Вера, глядя в пол. — Хотела поработать здесь же, в песках, на геоморфологии горных останцев среди пустыни. Вы их, конечно, знаете. Я считаю, что это Урал, дотянувшийся сюда из Арктики, нырнувший под пески пустыни и снова вырвавшийся из-под них, чтобы протянуть руку Тянь-Шаню. Единый Урало-Тяньшаньский горный хребет! Это так громадно, что трудно верится. А мне хотелось доказать это, — закончила Вера, по-прежнему не поднимая глаз.

— Позвольте, позвольте! — с внезапно заблестевшими глазами сказал Кирпичников. — Это еще надо доказать! А почему эти горные островки среди пустыни — не Тянь-Шань, протянувший руку Уралу? Погодите, дайте мне кончить! Сложены они теми же горными породами, что и Тянь-Шань. Это во-первых. А во-вторых… — Кирпичников помолчал и засмеялся. — А во-вторых, мы, кажется, немного отвлеклись. Но тема дьявольски интересная, это уж точно!

— Как видите, имела глупость мечтать о больших трудностях и больших делах, — иронически прищурилась Вера.

— Все хотят делать большие дела, а кто же маленькие будет делать? — сразу потух Кирпичников.

Он в эту минуту был очень похож на огорченного мальчишку. Он же был еще очень молод, внешне суровый «агажан», как называли его казахи, рабочие партии.

Кирпичников встал и подошел к окну, плотно закрытому от ветра с песком. Еще сегодня утром он ходил по прохладным улицам Алма-Аты и по величественным, с лепными потолками и скользкими паркетными полами, залам министерства, в полдень он летел в душном самолете над пустыней и синим Балхашом, а в разгар дня он снова здесь, в своей маленькой партии, в ауле, заброшенном на кромку пустыни. Из окна самолета пустыня — как скатерть палящего желтого цвета. Скатерть местами сморщилась, будто повели по ней неосторожной рукой. Это барханы, сверху совсем смирные и безобидные. Но сейчас, в запыленное окно, Кирпичников видел, как ярко-желтый песок барханов засыпал колхозные поля, сады, арыки и даже дома. Сколько здесь домов с пустыми оконными и дверными проемами! Рамы и двери сняли люди, убегавшие от песков. В тишине покинутых домов слышалось непрерывное тихое, похожее на змеиное, посвистывание. И по-змеиному же извиваясь, песок длинными струями вползал в пустые двери, хороня дом окончательно. Кирпичников помнит, как он наступил гадливо на ползущую песчаную струю. Чувство было такое, будто придавил змею. Но песок переполз через его сапог и зазмеился дальше. А от тонкого его свиста становилось по-настоящему жутко.

Кирпичников повернулся от окна к Вере.

— Не спорю, написать диссертацию об Урало-Тянь-Шане — это замечательно, это большое дело, — вздохнул он с откровенной завистью. И вдруг оживился, поймав нужную мысль: — А почему, собственно, вы считаете наше дело маленьким? Канал, которого ждут три огромных совхоза и двенадцать колхозов, ждут тысячи хлеборобов и животноводов — это маленькое дело?! Жаль, ей-богу, что вы поздно прибыли в нашу партию и не присутствовали месяц назад на объединенном собрании этих колхозов. На повестке скучнейшая материя: «Вопрос о строительстве новой оросительной системы колхозов». А говорили выступавшие — как поэты! Не знаю, как у них в протоколе записано, а по-моему, они поэмы слагали о своем новом канале, о новой двухэтажной школе, о библиотеке на десять тысяч томов, агролаборатории, о новых домах городского типа с электричеством, радио, водопроводом, ваннами! У них это не хуже Маяковского получалось, честное слово! «Как будто пришел к социализму в гости, от удовольствия захватывает дых!..» — добрым, вкусным молодым баском продекламировал Кирпичников. — Так, кажется, Андрюша, не переврал?

— Н-да, красивая жизнь вырисовывается, — солидно ответил Андрюша Крупнов, студент-практикант, коллектор и завхоз партии. — Пора призывать к порядку пески!

Вера снова прищурилась:

— Я, конечно, понимаю важную роль этого канала, но…

— Но это не Братская ГЭС и даже не канал Иртыш — Караганда, а всего лишь межрайонный канал. Звездочку Героя и орден Ленина здесь не заработаешь. Это я вам авторитетно говорю! — серьезно, но с лукавой искоркой в глазах сказал Андрюша.

Вера вспыхнула, но сдержалась и, не повернув даже голову в его сторону, бросила небрежно:

— Не острите, Андрюша. Не получается это у вас.

— И не надо. Я не в конферансье собираюсь, в геологи.

— Разве не в космонавты? На Луну раздумали лететь?

Теперь вспыхнул Андрюша, покраснел даже его лоб до корней волос. Вера угодила в больное место. Да, он часто говорил, что пора открыть новую страницу геологии, пришла пора приступить к космогеологии. Начать можно с Луны. Да, несмотря на адову жару, он носил необыкновенно толстый, на байке, летный шлем, похожий на шлемофон космонавта, только без прозрачного забрала, и кожаные перчатки с громадными раструбами. Но смеяться над этим — просто не по-товарищески! Он должен одернуть эту зазнавалу!

В воздухе запахло порохом, и Кирпичников почувствовал это:

— Спокойней, спокойней, товарищи! Продолжайте, Вера Павловна.

Вера долго не отвечала, сидела напряженная, колючая. Она подумала, что Кирпичников говорит все это, и о канале, и о поэтических речах колхозников, и Маяковского процитировал, только для нее одной, и это обидело ее больше даже, чем сама предстоящая работа, мелкая и неинтересная, «скучненькая». Она поднялась и, заложив руки в карманы голубых брючек, сказала сухо:

— Напрасно вы, Николай Николаевич, подкладываете соломку, чтобы я не ударилась, падая со своих высоких мечтаний. Не надо, переживу. Работать буду и на глине и на песке. Я же не отказываюсь, — высокомерно прищурилась она и вышла из комнаты.

— Работать буду, — невесело повторил ее слова Кирпичников. — Это мало, у нас все работают, да вот беда — по-разному.

— «Звездный билет» вытянуть хочет! — ядовито хохотнул Андрей. — Голубенькие «джинсы» напялила. Тоже мне!

* * *

На дворе Вера сразу увязла в песке по щиколотку. Глинобитный плоскокрыший домик, занятый геологами, жители уже бросили. Песок победил их. Каждое утро Андрею приходилось отгребать песок от дверей, а после большого ветра откапывать и окна.

Маленький этот аул, бывшую кстау — зимовку, занимала овцеводческая ферма колхоза. Здесь стояли еще зимние овечьи кошары, жили чабаны и сакманщицы, а отара паслась в песках, на отгонных выпасах. Но даже невнимательный глаз заметил бы, что аул доживает буквально последние дни. Пески уже засыпали его, и если не придет вода, живительная, спасительная вода, ферме придется отступить в степь. А надолго ли? И туда приползут пески.

В мазанке напротив, через дорогу, жили еще люди. Большие некрашеные ворота были раскрыты настежь, и виден был двор. Там, сидя на кошме, обедала небольшая семья: седобородый аксакал, маленькая, сожженная солнцем байбише, их сын, в черной бороде которого тоже серебрилась седина, и внук их, еще мальчик, но уже с тем легким пушком на щеках, который придает особенную нежность лицу подростка. Он накинул свой халат только на плечи, поверх городского костюма. Они ели в печальном молчании. Это было похоже на поминки по старому пепелищу, а карагач, на треть засыпанный песком, не мог уже прикрыть их от солнца желтой, как лицо малярика, умирающей листвой.

От вида этой печальной трапезы, от монотонного шороха пересыпающегося песка и, главное, от сознания какой-то неудовлетворенности Вере стало тоскливо. Она жалобно и прерывисто, по-детски, вздохнула и хотела уйти, но навстречу ей кинулся, запорошив глаза, песчаный вихрь. Он ворвался и во двор напротив, закрутился, заплясал, как одержимый, и опрокинулся на блюдо с бесбармаком. Внук вскочил в гневном порыве, но отец взглянул на него со строгой укоризной — и мальчик покорно опустился на ковер, чисто городским жестом поддернув брюки. И только дед, прямой и строгий, не шевельнулся и не поднял глаз. Трапеза продолжалась. Вера живо вообразила, как хрустит у них на зубах песок. Она протерла запыленные глаза и пошла, оставляя за собой глубокие следы, но ее окликнули со двора:

— Аман-ба, товарищ инженер. Можно вас на минуту?

Это сказал юноша. Он поднялся с кошмы и, подойдя к Вере, поклонился почтительно.

— Когда партия выходит в пески, инженер-жан? Я завербовался в вашу партию. Моя фамилия Джумаш Молдабаев. Можете звать меня просто Джумаш. Я только что кончил семилетку и не знаю, куда идти, в зоотехники или в геологи? Геолог — это интересно?

— Не всегда, — иронически прищурила глаза Вера.

— Мне очень хочется в геологи, а атай хочет, чтоб я пошел в отары, — опасливо покосился Джумаш на деда. — Дедушка и поведет нашу партию. Его зовут Жакуп, но зовите его лучше Жакуп-ата. А мой отец, извините, пожалуйста, не пойдет с партией. Он старший чабан, ему нужно собрать отары в урочище Колдасан. Там будет стрижка овец.

Теперь поднялись дед и отец и поклонились Вере почтительно, прижав ладони к сердцу.

— Это хорошо, Джумаш, что вы идете с нами. А когда выступаем, узнаете от начальника, — рассеянно ответила Вера, уходя.

Она все же успела услышать тихий голос байбише:

— Ой-бой, какие слова: ин-зе-нер, зо-тек-ник…

2

И вот партия третью неделю в песках. Колесная колея, проложенная колхозниками, ездившими в пески ломать саксаул, давно уже превратилась в узкую верблюжью тропу. Сухо шуршат по песку мозолистые ступни верблюдов, а пыль, поднятая ими и уносимая ветром, скрыла полгоризонта. Старый Жакуп-ата, как на невидимом поводе, ведет за собой маленький нарядный караван. Могучие двугорбые верблюды разодеты колхозниками как на свадьбу. На них колокольчики, бубенцы, уздечки с серебряными бляхами и кистями цветной терпи. И Жакуп-ата одет в праздничный халат из верблюжьей шерсти, подпоясанный кушаком из козьего муха. А его тымак из белой мерлушки виден издалека. Шикарный наряд керуен-басы дополняют автомобильные очки.

И в песках люди есть. Пусть видят, что это не обычный караван с папиросами и мукой для чабанов глубинных пастбищ, а караван строителей колхозного канала. Поэтому и бубенцы, и цветные кисти, и праздничный халат.

Но если говорить откровенно, то ведет караван не Жакуп-ата, а его дряхлая кобыленка с рубцами на груди от волчьих зубов. Жакуп-ата, покачиваясь в седле, как в люльке, сладко дремлет. Но вот кобыленка останавливается как вкопанная. Останавливается и весь караван. Это значит: на тропе развилка. Жакуп-ата просыпается, не спеша достает из-за кушака пузырек с надписью «Витамин С» и, вытряхивая на ладонь щепоть насыбая, окидывает пески внимательным взглядом. Затем закладывает табак под язык и шпорит кобылку пятками, уверенно направляя ее на нужную тропу.

И снова мерно колышатся горбы и шеи верблюдов, снова мимо каравана шагает пустыня.

Вера впервые попала в настоящую пустыню, и удивительнее всего для нее было то, что пустыня оказалась точно такой, какою она воображала ее еще в детстве. В школе на уроки географии приносили картины, изображавшие льды и северное сияние Арктики, с моржами и белыми медведями на первом плане, тропические джунгли с крадущимися тиграми, и песчаные пустыни. И здесь было все в точности, как на школьной картинке: и песок расстилается до горизонта, и верблюды шагают, высокомерно подняв головы, и даже скелет павшего верблюда белеет на бархане. Лишь тишина пустыни не чувствовалась на школьной картине, а здесь, важная и суровая, она пугала непривычные уши. И Вере захотелось дерзко и насмешливо нарушить эту тишину, крикнуть про пустыню что-нибудь смешное, обидное или взобраться на бархан и, балансируя руками, с шутливо-испуганным визгом пробежаться по его острому гребню. Она обернулась, опершись рукой на круп лошади, к ехавшему сзади Кирпичникову и крикнула насмешливо:

— Николай Николаевич, вы не находите, что барханы похожи — на что вы думаете? — на шоколадные торты? Не находите? А пробежаться по его вершине не хотите?

Кирпичников поморщился и холодно ответил:

— Нет, не хочу. Объясните лучше, откуда у вас эта патологическая ирония ко всему на свете? Барханы-то чем вам не угодили?

— Ирония? Патологическая? — прищурилась Вера и вдруг выпалила: — Знаете что, мне не нравится такой разговор. Лучше прекратим.

— Да, лучше прекратим, — ответил Кирпичников, угрюмо разглядывая уши лошади.

Вера не знала, что раздражение и холодность Кирпичникова объяснялись другими причинами. За те дни, что они провели в песках, он ревниво следил за работой Веры. Она работала, как и все в партии, много и напряженно, но равнодушно, спокойно, и говорила о сделанной за день работе тоже равнодушно. Какими шумными и веселыми бывают вечерние часы у костра, когда геологи показывают друг другу находки и открытия дня, азартно спорят и, не будем греха таить, немножко хвастают. В партии Кирпичникова вечера у костра проходили тихо, в вялых, равнодушных разговорах.

Кирпичников все надеялся, что это изменится и Вера войдет во вкус.

Шли дни, а Вера не менялась. Кирпичников мучился и с трудом скрывал это. Для натуры щедрой и открытой мучительно работать с человеком, который не отдает делу всего себя, как большой любви или ненависти. И наконец он сорвался.

Это произошло вечером того же дня, на привале.

Изучая при костре карту, Кирпичников нахмурился и сказал встревоженно:

— Смотрите-ка, товарищи, с известняком у нас совсем плохо. А без известняка стройка невозможна, это и ребенку понятно…

Вера, сидевшая рядом, сочувственно кивнула головой, но сочувствие получилось холодное, только из вежливости.

— Чего это вы киваете? — хмуро поглядел на нее Кирпичников запавшими от жары и бессонницы глазами.

— Соглашаюсь с вами. С известняком у нас совсем плохо, — думая о своем, рассеянно ответила Вера.

— Сознайтесь, а ведь вас ничуть не волнует эта презренная осадочная порода?! — тяжелым от раздражения голосом сказал начальник партии.

Вера удивленно посмотрела на него и так прищурила глаза, что видны стали только крошечные блики костра в ее зрачках.

— Да, вы правы. Я как-то не могу все время думать только об известняках. Может быть, потому, что у меня нет таланта… известкоискателя, — ответила она и не узнала своего голоса, резкого, издевательского и злого.

Кирпичников с треском скомкал карту и сунул ее в полевую сумку. Он почувствовал, что Вера оскорбила чем-то лично его. Андрюша, виновато мигая выгоревшими на солнце ресницами, уставился напряженно в костер, а Жакуп-ата печально вздохнул.

Все долго молчали и смотрели в костер, словно боялись показать друг другу глаза. Наконец Андрюша зашевелился, отвел взгляд от огня и сказал, как бы вызывая кого-то на спор:

— Что ж, верно! Известняк — это наше кровное дело. Можно бы на месте цемент делать.

— Ой-бой, какое слово: це-мент! Крепкое слово, — встрепенулся и Жакуп-ата. Поискав за костром лицо Андрюши, сидевшего напротив, он улыбнулся ему.

Вера вдруг встала, подчеркнуто высоко держа голову, пошла к своей кровати-раскладушке, стоявшей под открытым небом. Она легла не раздеваясь, подложив руки под затылок. Низко висели звезды, крупные, теплые и какие-то курчавые, как ягнята. Казалось, они шевелятся и сейчас начнут ползать по небу.

«Но чем я виновата?» — обиженно, глубоко вздохнула Вера, и в глазах ее защипало.

Разве виновата она, что теперешняя ее работа кажется ей мелкой, даже обидной. Здесь, среди величия пустыни, где природа неприступна и скупа для слабых и щедра для смелых и дерзких, здесь оставят след только большие, только гигантские дела! А что предлагают ей? Бутовый камень… Известняк, из-за которого сегодня весь сыр-бор загорелся.

В глазах опять защипало. Она повернулась на бок и посмотрела в сторону костра.

Лагерь уже спал. В костре грустно дотлевали последние угольки. Тихий их свет ласково ложился на лицо и седую бороду Жакупа, одиноко сидевшего у костра. Забыв ладони на коленях, он смотрел на небо. Так сидели у костров, глядя в небо, и его далекие предки, чьи стада веками кочевали здесь, в песках. О чем думает старик, глядя на звезды? Какие мысли наполняют его голову? Мысли предков, древние, как пески, о тайнах звезд и глубинах неба, или мысли его сейчас на земле, о сегодняшнем дне, о цементе? «Крепкое слово — цемент», — вспомнила Вера. Она приподнялась на локте, словно могла услышать мысли аксакала. Но услышала лишь прерывистое шуршанье песка да оголтелый лай Басмача на волка, бродившего вокруг стоянки. Зверь прятался в залитых лунным светом песках и выл захлебываясь. Испуганный этим воем, мягко затопал пасущийся верблюд и остановился недалеко от Вериной кровати. Между двумя его горбами повисла красная недобрая луна.

Вера заснула, когда брезжило уже утро, безветренное, душное, не обещающее прохлады.

3

Ее разбудили людские голоса и топот бегущих ног. Она открыла глаза и увидела, что рабочие партии и Кирпичников, и Андрюша бегут куда-то в сторону от стоянки. Вера села в кровати, зевнула недовольно, пожала плечами, глядя на бегущих людей, подумала минуту и тоже пошла. А люди уже остановились, и некоторые поднесли к глазам щитком ладонь, во что-то всматриваясь. Вера тоже посмотрела в ту сторону и увидела большую овечью отару, выходившую из-за бархана. Бесконечный поток стада клубился грязно-серыми волнами.

Было что-то тревожное, пугающее в этом медленном шествии. Овцы брели понуро, тесно прижавшись друг к другу и опустив изморенно головы, ставшие непосильно тяжелыми. Вера тихо ахнула и побежала, увидев, как овцы остановились, шатнулись и бессильно легли на песок. К ним бросились овчарки, легли рядом и лежа лаяли до тех пор, пока овцы не поднялись и не пошли. Одна овца осталась лежать с откинутой головой.

Впереди, указывая дорогу, шел высокий чернобородый чабан. Он нес на руках, как мать грудное дитя, маленького ягненка. Детеныш спал, доверчиво уткнув мордочку под мышку человеку. Лицо чабана было печально, а в сухих воспаленных глазах застыло немое отчаяние. Вера с замершим сердцем узнала в нем старого чабана колхоза, отца Джумаша и сына Жакупа. Чабан робко подошел к старику и почтительно поздоровался. Жакуп-ата заговорил первый. Как только раздался его слабый старческий голос, смолкли тревожные переговоры людей. Старик, хватаясь отчаянно то за голову, то за бороду, то грозя кому-то маленьким, сухим кулачком, зло кричал на сына, а тот стоял, сгорбив беспомощно могучие плечи и опустив обреченно голову.

— О чем говорит Жакуп-ата? — тихо спросила Вера поившего рядом Джумаша.

Юноша с мучительным стыдом отвел глаза и тихо ответил:

— Много овец и ягнят погибло, вот какое дело. Дедушка очень сердится. Он говорит отцу: «Не приходи больше в колхоз, даже с повинной. Ты оплевал мою бороду!».

— Ты толком говори, что случилось с отарами? — закричал вдруг незаметно подошедший Кирпичников.

— Суховей два дня дул, — сказал Джумаш.

И все вспомнили, что эти дни стоял особенно палящий душный зной.

— Суховей подул, барханы побежали, как волны в мире. Чабаны говорят, и старые пески поднялись, колодцы засыпали. Не дошел отец с отарами до Колдасана, суховей не пустил. Он обратно пошел, сюда, на наши колодцы. Без воды шли. Чабаны сами не пили, овцам воду отдали. Разве капля поможет? Видишь, какие пришли?

Джумаш с суровым лицом отошел от Веры и Кирпичникова. Они переглянулись и тотчас услышали хриплый глухой голос:

— Жив-здоров, агай-жан? Аман-ба, инженер-жан!

Это был отец Джумаша. В глазах его не растаял еще стыд после суровых слов старика, а взглянув на отошедшего сына, он горько улыбнулся:

— Глядите, и сын стыдится меня, не хочет со мной говорить и дать отцу воды. Интересные времена настали. Э, агай-жан?

Говоря это, он облизывал сухие, потрескавшиеся губы.

Вера схватила полное ведро и молча протянула его Молдабаеву. Чабан опустил ягненка на землю и припал к ведру всем лицом. А ягненок, трогательно неуклюжий, широко расставив длинные, еще шатающиеся ноги, сделал несколько шагов и упал у ног Веры. Она взяла его на руки и прижала к груди. Доверчивый, курчавый, теплый, пропахший полынной пыльцой, он вызывал нежность и жалость.

Напившись, Молдабаев плеснул водой в лицо и счастливо вздохнул:

— О, это стоит целого мира! В старое время эту радость отнимали у нас баи. Они стояли у колодцев с плеткой и били бедняков. Тогда бай к воде не пускал, теперь суховей не пустит? Это дело кончить надо! — взмахнув ребром ладони, он точно отрубил что-то.

Видно было, что каждая жилка в нем трепетала от гневной ярости. И сразу же улыбнулся, увидев ягненка на руках девушки, погладил его и ушел к отарам.

4

Когда Вера вернулась в лагерь, там вьючили верблюдов: Кирпичников приказал менять стоянку. На партию и на отары колодцев не хватило бы, а старший чабан рассчитывал дать здесь двухдневный отдых измученным стадам. Было решено, что Андрюша пойдет с караваном к месту новой стоянки, намеченной Кирпичниковым на карте, а сам Николай Николаевич и Вера отправятся на свои маршруты и, не теряя времени, будут работать.

— Действительно, времени терять нельзя! — взволнованно сказала Вера. — Давайте быстро-быстро собираться!

Кирпичников посмотрел на нее как-то особенно остро, но ничего не сказал и повернулся к студенту:

— Вы за меня остаетесь, Андрюша. Смотрите, чтобы порядок был. За все ваша голова в ответе!

Андрюша с шутливой почтительностью поднес перчатку к шлему и очумело вытаращил глаза:

— Р-р-рад стараться, ваше сиясь! Все будет в порядке, авторитетно заявляю!..

По тропе, на которую свернули Кирпичников и Вера, они вместе ехали недолго. Николай Николаевич сухо пожелал Вере удачи и свернул в сторону. Она в ответ по привычке только прищурилась и вдруг поймала себя на мысли об известняке. Ей вдруг очень захотелось найти эту «презренную осадочную породу»!

С компасом в руке Вера огляделась, определяя азимут. Вокруг нее раскинулась ослепительная беспредельность пустыни. Лишь на горизонте бродили смерчи, падали, снова вставали и снова брели, крутясь и качаясь, как пьяные. И там, где бродили смерчи, вытянулись в широтном направлении маленькие островки древних гор — отроги Урала, пришедшего сюда из льдов Арктики. Но… Урал ли это? А может быть, прав Николай Николаевич? Может быть, это останцы Тянь-Шаня? Хорошо, хорошо, это потом! А сейчас — известняк! Только известняк!

Вера двинулась на северо-восток.

Пустыня обманывала ее, играла в прятки. Местность была пятнистой или, как говорят геологи, комплексной. Здесь надо было обшаривать каждый шаг, осматривать и выстукивать каждый камень, каждое обнажение. Путь был трудный, путаный, как будто зверь, за которым охотилась Вера, отчаянно петлял. Ей часто приходилось слезать с лошади и тащить ее на поводе. Подниматься на бугры и холмы, тащить при этом за собой упиравшуюся лошадь было тяжело. Пот теплыми каплями катился по лицу девушки, заливал глаза. Не останавливаясь, она вытирала лицо о плечо и шла дальше. После полудня Вера увидела одинокую гору. Похожая на гигантскую волну, она взметнулась и окаменела навеки. Это было то, что она искала, но, боясь поверить, Вера села на лошадь и погнала ее не жалея. Гора, издали монолитная, вблизи оказалась разбитой тысячами трещин и щелей на мелкие и крупные блоки.

Вера стала подниматься на вершину горы узким ущельем. Стены ущелья давили, солнечный свет обманывал. Тени скал казались пропастями без дна, а рядом зияли настоящие пропасти, похожие на тени. Гора жила своей тайной и враждебной жизнью.

Вершина была усеяна каменной крошкой и обломками песчаников и известняков. Но известняк ли это?.. Когда под каплей кислоты он зашипел, задымился и бурно вскипел большими пузырями, Вера счастливо вздрогнула. Кровь застучала в виски и даже ладони.

Забыв о зное, Вера с увлечением работала, шепотом ругая и карандаш, вертевшийся в скользких от пота пальцах, и выбившиеся из-под косынки волосы. Не отрываясь от планшета, кривя рот, она сдувала их со щек. Вот и работает она на уралидах, о чем так мечтала! А не Тянь-Шань ли это! Э, неважно!

Окончив зарисовку, Вера достала лупу и принялась разглядывать известняк. Ясно видно было, что он состоит из скопления мельчайших раковинок микроскопических животных. Миллионы лет, как медленный дождь, падали они на дно древнего моря и сложили мощные толщи в сотни метров. Из пылинок создались горы!

Вера задумалась, держа на ладони кусок известняка. Она боялась шевельнуться, прислушиваясь к тому, что происходило в ее душе. А в душе стало вдруг просторно, свежо и почему-то весело-весело! Впору бы радостно чему-то засмеяться! Такое, наверное, чувство бывает у человека, когда он после плавания по мелким, извилистым, душным притокам выплывает на простор настоящей большой реки с ее глубиной, мощью, с ее открытыми далями и свежим ветром.

Вера встала во весь рост на обломок, на котором сидела. Ей нестерпимо захотелось тотчас же, немедленно поговорить с Кирпичниковым. О чем? Обрадовать его своим открытием? Или рассказать о просторе в ее душе?

Она поднесла к глазам бинокль и стала искать Николая, но бинокль поймал летящий по пескам столб белой солончаковой пыли, а в нем фигуру всадника, гнавшего коня наметом. Никогда Вера не видела, чтобы так скакали по пескам, и ее охватила тревога. А когда она разглядела во всаднике Джумаша, она уже знала, что случилось что-то нехорошее. Вера спрыгнула с обломка и, забыв о своей лошади, побежала вниз по ущелью, чутьем угадывая трещины и провалы.

— Уа, товарищ инженер, уа! — издали отчаянно закричал Джумаш. — Где начальник?

— Нет здесь начальника. Он далеко. А что случилось?

— Плохое дело. Верблюд в солончаке тонет, вот какое дело, — простонал Джумаш.

— Верблюд? В солончаке? — ошеломленно повторила Вера. — А какой верблюд?

— Дорогой верблюд, с камнями, с песком! — крикнул юноша и вытер лицо изнанкой кепки.

— С типовыми образцами? — шепотом, приложив ладони к груди, спросила Вера. — Вы там с ума сошли? Что вы делаете?

— Айда, езжай скорей, пожалуйста! — скатился Джумаш с лошади, протянул ей поводья и, подставив сложенные горсткой руки, вскинул девушку в седло. Он закричал что-то ей вслед, но Вера не оглянулась. Теряя длинные для нее стремена, то съезжая набок и почти падая, то заваливаясь на переднюю луку, она гнала галопом хрипевшего, покрытого пеной коня с одной мыслью: если погибнут образцы — погибнет то важное, нужное, огромное, ради чего все они трудились.

Караван партии стоял на солончаке — соре. Люди то собирались в кучку, то разбегались и снова сходились, волоча доски, канаты, охапки саксаула. Ей послышался крик, отчаянно-пронзительный детский крик. Люди на солончаке снова разбежались, и она увидела тонущего верблюда. Это была Апайка, могучая двугорбая верблюдица, гордость колхоза и самая сильная в караване работница. Поэтому ее и навьючили геологическими образцами и шлифами разведанных материалов. Вокруг нее по берегу топи бегал пушистый, голенастый верблюжонок. Он и кричал перепуганным ребенком. Вера смотрела растерянно на эту бестолковую, как ей казалось, суматоху и не знала, что делать, с чего начать? Но вот ее заметили, и к ней подбежал Андрюша, раздетый до трусов, но в летном шлеме и перчатках. На лице его, измученном, с капельками пота на переносье, дрожала виноватая улыбка, и эта улыбка взорвала Веру.

— Как это случилось? — закричала она неприятным, взвизгивающим голосом. — Я вас спрашиваю, как это случилось?

И, не давая Андрюше ответить, она огрела коня нагайкой и чуть не отдавила конскими копытами босые ступни Андрюши. Тот пугливо отбежал и издали крикнул умоляюще:

— Вера Павловна, вы послушайте!..

Вера спрыгнула с лошади и пошла на Андрюшу, зло щуря глаза.

— Партию оставили на вас! За все вы в ответе! И вы коллектор! Образцы — ваша обязанность!

— Вера Павловна, я же знаю! Да вы послушайте!..

Но Вера снова перебила его криком:

— Ни черта вы не знаете! Нарядился в перчатки и разгуливает! Космонавт! Лунный геолог! А вы знаете, во что превратятся образцы? А этикетки? Боже мой, пропала вся работа!

— Не успеет пропасть, мы сейчас все вытащим! Это я вам авторитетно говорю! — уверенно крикнул Андрюша и стал рассказывать, как произошло несчастье.

Когда партия переходила солончак, передовая Апайка провалилась неожиданно в топь. Оказалось, что они переходили «пухляк» — пухлый солончак. Его порошковидную мучистую пыль грунтовые воды превратили в соленое болото, затянутое тонкой соляной коркой. Кобылка керуен-басы благополучно просеменила опасное место, а под тяжелым груженым верблюдом обманчивая корка проломилась — и Апайка увязла сразу по шею. Увидев это, Жакуп-ата побледнел и закрыл ладонями лицо: он выбирал дорогу для каравана, его вина!

Вера слушала Крупнова молча, раздраженно сплевывая хрустевший на зубах песок.

— Вот, значит, как дело было, а теперь я побежал, — неожиданно закончил Андрей и убежал к трясине.

Вера пошла за ним. Снова жалобно заплакал верблюжонок, мать в ответ начала биться и увязла еще глубже.

— Уймите малыша, он Апайку окончательно утопит! — крикнула сердито Вера.

Двое рабочих бросились ловить верблюжонка, но он убежал в пески и там кричал, не переставая, жалким голосом.

У края трясины Вера увидела Жакупа. Он сидел сгорбившись и нахохлившись, как старая больная птица, накрыв голову полой праздничного халата. Много позора упало сегодня на его голову, и он не в силах был смотреть людям в глаза. Халат его был вымочен и заляпан грязью солончака. Мокрыми и грязными были халаты, рубахи, даже бороды многих рабочих партии. Видно было, что они немало уже бились с верблюдом, вытаскивая его из трясины. А распоряжался всем Андрюша толково, не горячась, без криков, но с какой-то злой энергией, и Вере стало стыдно за свою недавнюю истерику. Она хмуро огляделась. То, что издали ей показалось бестолковой суматохой, на самом деле было четкой, слаженной, напряженной работой. Люди партии связывали в толстые связки нарубленный саксаул. Вера догадалась: по связкам можно будет добраться до Апайки, обвязать ее канатами — и другими верблюдами вытащить на сухое. Она тоже принялась вязать саксаул. Когда фашины были готовы, Андрей надел на сгиб рук моток каната, один его конец обвязал под мышками, другой передал рабочим, стоявшим на берегу. Затем взял шест и полез в соленую трясину. Щупая перед собой шестом и вытравливая понемногу канат, он погрузился в топь по грудь и тогда крикнул:

— Кидай!

К нему полетели саксауловые связки. Он выкидывал их перед собой и приближался к верблюдице.

— Никого не пускает, сам в болото лезет, — сказал кидавший связки Джумаш и очередную связку запустил с такой обидой, будто Крупнов перехватил у него какое-то приятное и выгодное дело.

Андрюша был уже близок к верблюдице, но сорвался с фашины и, басовито ухнув, ушел в грязь с головой. Вынырнул облепленный грязью, фыркая и отплевываясь.

— Тащите его обратно! — испугалась Вера.

Андрюша услышал ее крик и молча погрозил пальцем.

— Утонешь ведь, сумасшедший! — закричала снова Вера, а рабочим, державшим канат, сказала тихо и сердито: — Почему не тащите? Тащите, я вам говорю!

Несколько рук торопливо потянули канат. Почувствовав это, Андрюша раздраженно рванул канат на себя и снова погрозил, теперь уже кулаком. Он влез на фашину и лег отдыхая.

— Молодец, Андрюша! — крикнула обрадованно Вера и обернулась к рабочим. — Вот что, товарищи, готовьте-ка и для меня веревку.

Она села на землю и стала поспешно снимать сапоги.

— Вера-жан, дайте мне, я пойду в шор, — умоляюще сказал Жакуп-ата, неожиданно очутившийся рядом. Он уже сбросил халат, и мокрая рубашка облепляла его жалкое старческое тело. — Я керуен-басы, я виноват. Я пойду в шор, Вера-жан!

— Я пойду, инженер! — крикнул из-за его плеча Джумаш.

— Молчите, ата! И ты, Джумаш! — резко сказала Вера. — Готовьте лучше брезенты. Будем сушить образцы.

Грязь оказалась очень холодной. От соли защипало кожу. Андрей, услышав барахтанье Веры, прохрипел:

— Кого еще нелегкая несет?

— Это я, Андрей!

— Вера Павловна! — удивился Крупнов и заорал: — Чего панику разводите? Марш на берег! Без вас справлюсь!

— Не командуйте! Почему я должна быть на берегу, а вы в трясине? — тоже закричала Вера. — Одному вам трудно будет обвязывать верблюда. Вы просуньте канат Апайке под брюхо, а я с другой стороны схвачу его.

— Пожалуй, так ладнее будет, давайте так, — подумав, согласился Андрей. Он был уже около верблюдицы и, ласково приговаривая, гладил ее, успокаивая животное. Апайка смотрела на него тоскливыми глазами и по-человечески вздыхала. Вера добралась до верблюдицы с другой стороны и сказала:

— Я готова. Просовывайте канат.

— Вот еще что, — строго предупредил Андрей, — если Апайка начнет биться, бросайтесь в сторону. Иначе вам верный каюк, авторитетно заявляю. Ну, начали?

— Начали, — ответила Вера.

Андрюша бултыхнулся в грязь, покопался и закричал свирепо:

— Держи! Держи!..

Лежа на фашине, Вера пошарила под брюхом верблюдицы. Каната не было, он был где-то ниже. А Крупнов кричал:

— Держи!.. Утопить меня хочешь?!..

Вера посмотрела робко на большие пузыри, вскипавшие из глубокой трясины. Они лопались, и тогда отвратительно воняло тухлыми яйцами.

— Черт!.. Зачем бралась, когда не можешь? — ругался по ту сторону Андрюша. — Уйди к шуту, я один сделаю!..

Вера набрала в легкие воздуха и скатилась с фашины в топь. Она сразу ушла с головой. Пошарила под брюхом верблюдицы. Нет проклятого каната! А тут еще Апайка, щекотливо вздрогнув, ударила по брюху задней ногой. Бросаться в сторону? А канат? Зловонная жижа лезла в ноздри, в рот, глаза зажгло, как растравленную рану, от удушья ломило грудь и заболело в ушах. Она нырнула еще глубже — и поймала канат. Хватаясь за шерсть Апайки, вынырнула, жадно глотнула воздух и крикнула ликующе:

— Вот он, передаю!

Она перекинула конец каната Андрюше. Тот захлестнул его в петлю.

— Андрюшечка, милый, крикните, чтобы нас вытаскивали поскорее, — жалобно и неразборчиво, ляская зубами, сказала Вера. — Я совсем закоченела.

Андрей крикнул. Верблюды на берегу поволокли утопавшую, а заодно и людей…

Почувствовав твердую почву, Апайка вскочила, встряхнулась по-собачьи и бросилась к верблюжонку…

* * *

Вера лежала в изнеможении на спине, закрыв глаза сгибом локтя, и запоздало плакала от пережитого испуга. Кто-то осторожно тронул ее руку. Она сняла с лица локоть и увидела Кирпичникова, сидевшего на корточках. За его спиной стоял Джумаш и смотрел на Веру испуганными глазами.

— Ах вы девчонка, глупая девчонка, — ласково покачал головой Кирпичников. — Зачем вы полезли не в свое дело?

— Это я от испуга. За образцы испугалась, — мокрым от слез голосом сказала Вера, затем спросила сердито: — А по-вашему, надо было дать им пропасть?

— Ну-ну-ну! — в комическом ужасе вытянул Кирпичников руки. — Только не прищуривайте презрительно глаза.

— Оставьте в покое мои глаза, — устало сказала Вера. — Я немного близорука, а очки разбила как только сюда приехала. И вы бы щурились на моем месте.

— Близорукая? Вот оно что… — оторопело протянул начальник партии.

— Не беспокойтесь, карты читать могу и образцы не спутаю.

— Да я не об этом…

Но тут поднялся, кряхтя и охая, Андрюша и сказал, ни к кому не обращаясь:

— В конце концов, заслужу я когда-нибудь внимание? Никто не сочувствует, а шлем-то я в трясине утопил!

Кирпичников захохотал, за ним, не вытерпев, засмеялась было и Вера, но тотчас вскочила испуганно.

— Ой, не смотрите на меня! Я же грязная, как свинья. Андрюша, пошли мыться. Придется израсходовав запасной бочонок.

Она побежала, но остановилась и крикнула Кирпичникову:

— Собирайтесь, сейчас поедете со мной. Я известняк нашла!

— Известняк? — поднялся быстро Кирпичников.

Он смотрел на нее недоверчиво и удивленно, но ликующие ее глаза подтвердили: «Да-да, я нашла известняк!».

— А не доломит ли это? — осторожно спросил Кирпичников.

— Известняк! И богатый солями магния! И в раствор клади, и для побелки, и свой цемент будем делать! Целые города построим!

В ее забавно выпачканном солончаковой грязью лице было что-то новое — и радость, и нетерпение, и счастливая гордость за свою работу, большую, важную и нужную людям. Она улыбнулась весело, открыто, щедро, блестя зубами, и Кирпичников удивился: как он сразу не разглядел, что это очень веселая, до конца понятная и надежная девушка!

Она убежала к бочонкам с водой, и вскоре послышались оттуда плеск и ее смех.

— Ну что ж, приступлю и я к водным процедурам, — встал Андрюша. — А вы опять уедете на известняк?

— Не стоять же работе из-за ваших утопающих верблюдов, — засмеялся Николай Николаевич. — А вы, Андрюша, организуйте здесь сушку образцов. Брезенты, я вижу, уже готовы. Действуйте, одним словом.

Он обернулся, услышав звяканье седельных стремян. Это Вера подводила лошадей. На лице ее блестели светлые капли воды после умывания. Она торопливо отерла их ладонью, первая села в седло и с места взяла крупной рысью.

Туман


«Зеленая стрела» — так прозвали на лесопункте тихоходную, потрепанную полуторку со скамейками в кузове — сегодня, в субботу, идет на железнодорожную станцию. В кузове полно пассажиров: много желающих попасть на выходной день в районный город Боровск. Давно можно бы отправляться, но водитель, кого-то ожидая, лениво курит на подножке кабины. Наконец на крылья конторы появляются те, кого ждали: технорук леспромхоза инженер Стеблин — высокий, худощавый, с замкнутым лицом и выпуклыми голубыми глазами, холодно поблескивающими за стеклами очков, и низенький толстячок со свежим юношеским румянцем на пухлом немолодом лице. Это приехавший из Москвы, из главка, инженер-ревизор. Вслед за ними выбегает на крыльцо главный механик леспромхоза Шварц. У него смуглое, хмуро-красивое разбойничье лицо, но когда он поднимается в кузов, все слышат, как хрипят и свистят его больные легкие. Инженеры садятся на оставленные для них лучшие места, спиной к кабине, и «Зеленая стрела» трогается.

Сначала дорога идет лесом, непочатым, величественным сосновым бором необыкновенной чистоты и мощи. Близко к колее подступают стройные красивые сосны с обнаженными корнями, вцепившимися в землю, как многопалые лапы. Важный, суровый гул их вершин слышен даже сквозь стрекотанье мотора. Затем, дребезжа разболтанным кузовом, полуторка скатывается куда-то вниз по склону, заросшему увядающими султанчиками полынки, тронутыми уже осенним заморозком мелкими цветами ястребины и ползучей, волосатой кошачьей лапкой. Здесь граница песков, взрастивших красный сосновый бор.

Дальше начинается торфяное болото. Оно уходит к горизонту, и не видно конца бурой, с седоватыми подпалинами и клокастой, как линяющая волчья шкура, замшелой болотине. Кое-где среди ржавой, гнилой мокрети выдаются плоские, как лепешки, возвышенности, поросшие тальником и низкими березами-уродцами с толстыми наростами и наплывинами на искривленных стволах. Необъятная эта равнина, голая и безжизненная под мутным осенним небом, навевала тоску. Трудно было вообразить, что здесь может жить человек. И тем не менее скоро вправо от дороги над зарослями тальника поднялась потемневшая от времени тесовая крыша большого жилого дома.

— Боже мой, и здесь люди живут! — удивился ревизор-москвич и спросил, ни к кому не обращаясь, тоном человека, уверенного, что его вопрос не останется без ответа. — Кто же этот любитель болотной сырости?

Сидевший рядом разметчик Хомутов, веселый, румяный, заросший до глаз белой, как из ваты, бородой, вылитый дед-мороз, охотно ответил:

— Это, видите ли, контора бывших торфяных разработок. А теперь в ней Илья Романович живет. Райисполком на слом продавал, а он купил и живет себе.

— Смотрите, какой анахорет! — засмеялся москвич.

— Как вы сказали? — вежливо переспросил Хомутов.

— Анахорет, говорю, то есть пустынник, отшельник, — объяснил, улыбаясь, ревизор. — Что же он здесь, в болоте, клады, что ли, ищет?

Хомутов нерешительно склонил голову к вздернутому плечу и вдруг почему-то обиделся:

— А если ваша правда, если он клады ищет, тогда что?

— Ничего, — удивленно поднял брови москвич и снова засмеялся. — Только не модно это теперь. Пустое занятие, говорят.

Сидевший против Хомутова лесной сторож Буськин, с лицом в мелких морщинках, как печеное яблоко, но с подкрученными в стрелку рыжеватыми усами, весь подался в сторону инженеров. Ему не терпелось принять участие в разговоре с московским начальством, но мешал набитый рот. Он все время доставал что-то из кармана, клал из горсти в рот и частенько, по-мышиному, жевал. Поморщившись от усилий, он торопливо проглотил и сказал:

— В настоящий период достигает он, Илья Романыч-то!

По лицу Буськина видно было, что он придавал своим словам какой-то особенно тонкий смысл.

— Погоди, Ефим, — остановил его Хомутов. — Тут такая история, что тебе не осилить. Лучше и не берись.

И, деликатно покашляв в кулак, он добавил неуверенно:

— А может быть, им вовсе неинтересно про Илью Романыча слушать?

— Почему же? Если начали, так уж рассказывайте вашу историю, — ответил ревизор.

— Верно! Коли зарубил, надо отрубить! — вызовом откликнулся Хомутов и, помолчав, словно припоминая что-то, повел перед собой рукой. — Болота здесь неоглядные, сами видите. До самого Отрочь-озера тянутся, а то и далее. И все торф, сплошь торф! Обратите, между прочим, ваше внимание, какие тут по железной дороге станции. Пожалуйста вам: Мхи, Кукушкин лен, Галицкий торф и так и далее. Самые торфяные места!

— Самые что ни на есть! — глотая торопливо очередной кусок, поддакнул Буськин.

— Теперь уж молчи, Ефим! — оборвал его разметчик. — Теперь я говорю… До революции подвизался здесь купчишка один. Ковырялась у него на болоте за гривенник в день деревенская нужда, добывала торф вручную. Горе, а не промышленность! — Хомутов махнул рукой. — Прогорел купец в пух и прах! Железная дорога, говорят, его задушила: торф грош, а перевоз — рублик. Плюнул купец на болото и пошел искать, где можно готовую крутую кашу из горшка выламывать. В другой раз вспомнили про наши болота уже в последнюю войну. Отказали району, Боровску то есть, в угле для электростанции. Район туда, сюда — и вспомнил про торф. Тогда и появился у нас Илья Романыч. Дали ему сколько-то народу, правду сказать, одних баб да сопливых мальчишек. Тоже и машин подкинули. Два экскаватора, не больше. Но у него дело закипело! Хорошо добывали, как же! Тогда и контору построили.

Хомутов заправил в колени вырывающиеся от ветра полы брезентового плаща и продолжал:

— Орудовал он всю войну и после войны года два. А как начали Боровску опять уголь отпускать, ему и подали команду: «Кончай музыку! Не нуждаемся более в твоем торфе!» А он ни в какую! «Как, — говорит, — кончать, когда мы только-только до настоящего торфа добрались? И всего-то краешек укусили! Нет, откройте, — говорит, — мне фронт работ! А вам неужель не стыдно у государства уголь клянчить, когда свое топливо есть?» И загнал он таким манером районщиков в тупик!

Когда Хомутов принялся рассказывать про Илью Романовича, разговоры в кузове стали смолкать, и сейчас все слушали разметчика внимательно и сочувственно. Молодой электропильщик, комсомолец Ваня Гавриков, сидевший в самом задке, даже крикнул, зарумянившись от смущения:

— Илья Романыч со всей ответственностью заявил: не свертывать надо добычу торфа, а расширять во сто раз! Надо строить здесь электростанцию — и будет всем нам дешевая энергия!

— Во-во! — обрадованно закивал головой Хомутов. — Иссуши меня господь до макового зернышка, сказал Илья Романыч, а не отступлю я с моего болота! Ведь так он сказал, комсомол?

Гавриков засмеялся.

— Насчет макового зернышка я не слыхал. А его статью в районной газете о местных торфах у нас все читали.

— Гляди, до газеты достиг! — разыграл удивление Буськин и, глядя на инженеров, значительно покачал головой.

— Погодите, погодите! — остановил разговор московский инженер. — А кто вел здесь разведку месторождения?

— Он, Илья Романыч, и вел. Кто же еще? — ответил Хомутов. — Он тут все прощупал, все насквозь, всякую щель, всякую трущобу. Когда добывали здесь торф, он все годы разведку производил. Бродил с рабочими по болотам, как журавель. От гнуса глаза заплыли, от костров прокоптился, как вобла, а клад нашел. Открылся ему клад, право слово! — засмеялся радостно старый разметчик.

Москвич молча вопросительно посмотрел на Стеблина. Технорук понял взгляд начальства и пожал плечами:

— С Серовым, с этим самым Ильей Романовичем, я не имел удовольствия встречаться, а статейку его в районной газете читал. Уверяет, что здесь лежит мощный торфяной массив. Доказательства — только его пылкие уверения.

Москвич помолчал и перевел взгляд на Хомутова.

— Прошу вас, товарищ, продолжайте.

— А продолжение вот каким боком повернулось. Видят в районе, что загадали они на горбатого, а получили прямого, но все же они — власть, ну и скомандовали ему: по какое место покажем, по то и отрубишь! Забираем у тебя людей и машины, а тебя бросаем на фронт народного питания. Будешь у нас в районе столовыми и чайными заведовать. А он им говорит: «Нет, на фронт народного питания вам бросить меня не придется. Я полный инвалид и выхожу на пенсию. Мне, — говорит, — некогда столовыми заниматься. Я должен с вами бороться!»

— Достигать решил! — ударив по колену, воскликнул Буськин. Изо рта его полетели крошки.

— И чего ты все жуешь, Ефим? — поморщился Хомутов. — Даже людям слушать мешаешь.

— Колбасу, — захохотал Буськин, довольный тем, что привлек всеобщее внимание. — Такая прочная попалась, спаси бог! — он сыто поцыкал зубами, вытер рот рукавом и добавил снисходительно: — Стреляй дальше, Хомутов. Колбаса, слава богу, кончилась.

Но разметчик молчал, то собирая в кулак свою ватную бороду, то распуская ее веером. Так, с бородой, зажатой в кулак, и глядя в пол, он сказал негромко и словно бы не к разговору:

— Ежели какая мечта ляжет человеку в душу — конец! Заболеет этим человек. Я так считаю.

Москвич удивленно и с интересом посмотрел на старика, но ничего не сказал. А Хомутов снова заговорил, обращаясь только к москвичу, но зная, что его слушают все.

— Вы думаете, после такого прорыва Илья Романыч руки поджал? Борони бог! Он в область кинулся. С кем он там разговор-беседу вел — не знаю, а врать не хочу. Но вернулся он из области не один, а с представителями. Пошли представители по болоту, смотрели, щупали, как цыган лошадь, а потом говорят: «Торфу здесь много. А ежели обмерить и вывесить болота до конца, то и еще более найдется. Но он нам не к месту, потому что в план наш не вошел».

— Не под кадрель им, ишь ты как! — ядовито пропела вдруг пожилая женщина в мужском нагольном полушубке и в белом ситцевом платке, повязанном по-старинке, «конёчком». — Не вошел в их план!

— Верно говоришь, кума, не под кадрель! — подхватил живо Хомутов. — Илья Романыч с ними в спор: — «Не вошел, так введите!» — «Не имеем права. План — закон!» — «А какой это закон, чтобы народное добро псу под хвост?! Берите торф!» — «Не возьмем! Без плану не возьмем!»

— Бюрократы, черти! — сказал негромко, но зло Шварц.

— Правда твоя, Иван Эдвардыч, в них вся и суть, — закивал разметчик. — И скажи на милость, сколько с ними ни борются, а их все невыгребная яма. Илья Романыч так их и обозвал — «тухлыми бюрократами».

— Много шума из ничего, — презрительно сказал Стеблин.

— Эх, Василий Борисович, ясные твои глаза! Без шуму и брага не бродит, — мягко возразил ему Хомутов. — Должен быть шум в настоящем деле. Илья Романыч не сахар, никто не спорит. Где бы надо в вежливой форме, он на дыбки вскидывается. Поперечного характера человек, чего уж там.

— С Ильей Романычем дело иметь — что с голым проводом высокого напряжения, — засмеялся Шварц.

— Вот видишь как! — засмеялся и Хомутов. — Но ведь и то надо во внимание принять, что и ему доставалось сверх сыта. И стращали его, и улыбочки отпускали, и неучем выставляли. А никто не догадался спасибо ему сказать, ласковым словом погладить за такое его радение к народному добру.

— Ласковое-то слово иной раз лучше мягкого пирога, — уютным голосом сказала женщина в платке «конёчком».

— А как же! — воодушевленно всплеснул руками Хомутов. — Ласковое слово большую силу имеет… Ладно. Уехали представители, надувшись, туча тучей, а Илья Романыч следом за ними опять в область кинулся. Теперь уж просил он хоть какую-нибудь копейку, чтобы разведку окончить.

— Подайте, значит, христа ради копеечку? — сделал Буськин жалостное лицо и первый расхохотался.

— Да не мешайте вы, — покосился на него москвич. — Ну, и как? Дали деньги на разведку?

— Не дали! — вздохнул Хомутов. — Положили вопрос под сукно. И привез наш Илья Романыч из области дыру в горсти.

Хомутов замолчал, но москвич нетерпеливо спросил:

— На этом и кончается ваша история?

— Какой там! — погладил старик бороду и провел большим пальцем по усам. — Слушайте далее… Закручинился, понятно, Илья Романович не на шутку. Сядет на крылечко своей бывшей конторы, смотрит на болото и думает: «Иль зачуровано это место иль, по присловью, и небо над ним досками заколочено, и солнце сюда не светит, и звезды здесь не блестят? И неужель оставаться ему на веки-вечные волчьим да комариным пустырем?»

— Зимой здесь волчий гон шибко хорош! — лихо подкрутил усы Буськин.

— Держись, серые, Буськин на волков собрался! — фыркнул Ваня Гавриков и, дурачась, прикрыл лицо снятой шляпой. А Хомутов только посмотрел на Буськина долгим неодобрительным взглядом и продолжал:

— Иль ищу я здесь, думает Илья Романович, какой выгоды для себя? Нет, хочу я одного: чтобы летели с того пустыря во все стороны свет да сила на радость и облегчение людям! Думает-думает этак Илья Романыч — да и бежит на болото новые стежки-петлянки прокладывать.

— Мы часто его на Заячьем выгоне заставали. Бугорок здесь один так прозывается, — конфузливо посмотрела на москвича женщина в платке. — Пойдем мы, бабы, по бруснику, а он сидит, голову на руки положивши. Пока не поздороваешься, не заметит.

— Задумаешься, — нетерпеливо дождавшись, когда женщина замолчала, сказал Хомутов. — Тут еще обложило его со всех сторон бедами. Припомнили ему представители «тухлых бюрократов» и подняли против него дело. Будто бы принес он казне убыток, когда во время добычи самовольно вел разведку. Большую, говорят, сумму насчитали. Плати! У них коготок остер! Зацепят — не вырвешься.

— Наш Филипп не туда влип! — захохотал Буськин, но заметив, что никто больше не смеется, прикрыл рот рукой и кашлянул.

Хомутов снова только посмотрел на него и продолжал:

— Но не это главное. А то главное, что заболела Марья Егоровна, жена его. Комар в этих местах тучами живет, и начала ее трепать малярия чуть не каждый день.

— Носили мы ей бруснику, так жаловалась она нам, — потеплевшим голосом сказал женщина. — В ушах будто звон от лекарства, то ознобом ее скрутит, то в дугу согнет от жару. Пожелтела вся, бедная. Уехать бы ей отсюда.

— Не хочет, — помрачнел Хомутов. — Не хочет от мужа уезжать: если ты уехать не можешь — и я не поеду. Вот так-то.

— Жена — и все тут, — нежно улыбнулась женщина, от чего лицо ее помолодело и похорошело. — И радость с тобой выпью, и горе с тобой разделю. Вот она какова, наша сестра, — со стыдливой гордостью закончила она.

— «Сестра»! — передразнил Буськин и подмигнул ей. — Не каждому вы сестры, кому и племянницы!

— Да помолчи ты, ради христа, Ефим! — взмолился Хомутов. Он начал уже сердиться. — Не язык у тебя, а помело поганое… Я дальше буду про Илью Романыча сказывать… Таким манером крутился, вертелся он некоторое время, да видит: надо на работу идти. Казенный долг на шее жерновом висит. На пенсию не прожить. И определился он в наш леспромхоз.

— Кем он у вас работает? — спросил москвич Стеблина.

— Таксатором, кажется.

— Не могли работу полегче найти? Он не молод, наверное. Устройте-ка его в контору.

— Не пойдет! — убежденно воскликнул Хомутов. — На этой работе ему ближе к своему болоту. Душа-то его здесь, в торфах лежит.

— Чудные вы, ей-богу, люди! — сыто рыгнул Буськин. — Все вам плохо, все не по вас. Залетаетесь очень!

— Высказался? — сердито посмотрел на него разметчик. — А ежели человек так жить хочет, чтобы на любимом деле в обе ноздри дышать? Это что, запрещается?

— Такую жизнь ни с чем не сравняешь. Ни с чем, — задумчиво и грустно обронил Шварц, и в глазах его прошло покорное выражение человека, знающего, что он серьезно, безнадежно болен. — Продолжайте, Семен Харитонович.

— Мы думали, успокоился наш добрый молодец, перегорело его сердце. Оказалось — нет! Прошлым годом взял отпуск и махнул в Москву. Прямо к министру!

— Вот это ай-яй-яй! — тоненько пропел Буськин.

— Что «ай-яй-яй»? — насторожился Хомутов.

— В Москву! Хм… Там у людей на плечах ой-ой какие головки! — угодливо глядя на московского инженера, хохотнул льстиво Буськин. — Там, брат, разбираются!

— Эх, Ефим! — отчаянно вздохнул Хомутов. — Плетешь-путаешь, будто кота в лапти обуваешь. А вот и недаром съездил в Москву Илья Романыч. Приехал с ним — кто бы вы думали? — сам кандидат наук!

— Кто именно? Откуда? — тихо спросил москвич Стеблина.

Тот пожал плечами и закрыл глаза, словно собрался дремать.

— Научный сотрудник Института торфа, некто Залетов, — ответил за него Шварц. Главный механик, слушая Хомутова, то и дело нервно облизывал сухие темные губы. — Извини, Семен Харитонович, перебил тебя.

— Ничего, — кивнул Хомутов. — Ну, пошел научный кандидат по болотам — и на каждом шагу ахает да руками всплескивает: «Ах, какая роскошь! Ах, какое богачество!» А Илья Романыч и говорит ему: «В лаптях по мильенам ходим, в лаптях!» — Хомутов зло хохотнул. От смеха он закашлялся и долго сердито плевал за борт. Потом махнул раздраженно рукой. — Бумагой все и кончилось. Много бумаги извел тогда научный кандидат. Пишет, а сам приговаривает: «Теперь, Илья Романыч, дело у нас, как с горы покатится». И с этими веселыми словами сел однажды в мягкий вагон и укатил и Москву.

Старик передернул плечами. Его, видно, прохватывало резким ветром. Румяные, налитые, как яблоки, щеки его посерели. Засунув руки глубоко в рукава, он зябко сгорбился и оперся о колени, прячась от ветра, Московский инженер посмотрел на него ожидающе, но разметчик молчал, и москвич наконец не вытерпел:

— Ну, а как дальше?

— Дальше — никак! Дальше та же Маня, лишь в другом сарафане. Напылил, надымил научный кандидат, а дела и доселе нет. Вот вам и вся дальше! — неохотно и сердито ответил старик, давая понять, что дальше говорить не хочет.

Москвич растерянно оглядел пассажиров. Шварц заметил это и улыбнулся:

— Придется мне сменить товарища Хомутова… Больше полугода ждал Илья Романович вестей из Института торфа. Потом стал писать туда. Написал не одно письмо. Молчание. Стал посылать телеграммы. Молчание. Илья Романович рассвирепел и написал министру. И тогда только, этим летом уже, пришло письмо. Институт сообщал, что в течение ближайших лет он не сможет взяться за разработку проблемы эксплуатации Отрочь-озерского торфяного массива и что вопрос об этом надо ставить перед местными областными организациями. Круг замкнулся!

— Назвонили в лапоть — и в кусты! — сказал глухо, не, поднимая головы, Хомутов.

Стеблин рывком обернулся к нему. На его лице проступило раздражение, но он сдержался.

— «Назвонили в лапоть»! — почему-то обиженно повторил он. — Не думайте, что это легко и просто. Да, это не лапти плести!

— А ты, Николай Николаевич, лаптем не кидайся, — вприщурочку снизу вверх взглянул Хомутов на технорука. — Царь-то Петр все умел, до всего сам дошел, а над пяткой лаптя задумался и бросил: не выходит.

Пассажиры сдержанно хохотнули, опасливо косясь на Стеблина.

— Бросьте ваши идиотские прибаутки! — начальственно повысил голос технорук и заговорил, обращаясь подчеркнуто только к московскому ревизору. Он словно захлопнул дверь перед остальными: разговор-де будет не для вашего ума. — Вся эта история с торфяным болотом — это только средство привлечь внимание к своей особе в корыстных, конечно, целях. Серов выступает здесь в героической роли первооткрывателя местных торфяных богатств. Но богатства эти ги-по-те-тич-ны! — жестко разорвал Стеблин слово на слоги. — Крикливая, бесцеремонная, рекламирующая себя личность!

— Это Илья-то Романыч? — ахнул растерянно Ваня Гавриков.

Он хмуро и беспокойно, исподлобья взглянул на Стеблина.

— Слушай их! — остановила его женщина голосом, полным обиды. — У них кто меньше ростом, тот и виноват!

Пассажиры зашептались. Хомутов неразборчиво, но протестующе заворчал.

— Да-да, рекламирующая себя личность! — технорук не подал вида, что заметил произведенное его слоями впечатление. — Люди ученые, специалисты, не разбираются, а он, наверное, всего-навсего торфяной десятник — один во всем разобрался!..

— Серов окончил торфяной техникум, — громко, отчетливо сказал Шварц. Положив руку на горло, он дышал глубоко и часто, будто сдувая с губ лихорадочный жар. — Окончил в годы первой пятилетки. Затем два года был на высших курсах.

Технорук скосил на главного механика выпуклые белкастые глаза и спросил осторожно:

— Вы видели его диплом?

— И дипломы видел и прекрасную библиотеку по торфяному делу видел. Собиралась она, видимо, не один год.

— Это дела не меняет, — не находя нужного тона, пробормотал Стеблин.

— Позвольте, как это «не меняет»? — горячо возразил москвич. — Очень даже меняет. И объясните мне, ради бога, Василий Борисович, почему вы так взъелись на этого Серова?

Стеклышки стеблинских очков сверкнули ледком.

— Не люблю таких людей. Сами не работают и другим мешают.

Ревизор надул пухлые щеки, задержав дыхание, но ничего не сказал, только выдохнул шумно.


«Зеленая стрела» по-прежнему катилась по безлюдной болотистой равнине, пружинившей под колесами Ход машины был мягок и почти бесшумен, словно он плыла по воде. Московский инженер подумал, что это пружинят мощные торфяные пласты.

Лес, из которого они выехали час назад, почему-то опять стал приближаться. Вдали опять поднялась щетина красных сосен, опоясанных изгибистым коленом тихой медленной реки.

— Позвольте, это что же, опять лес? — удивился москвич.

— Опять, — кивнул Хомутов. — Тут во мху такие зыбуны да окошки-колодцы попадаются, что и легонькая лисья лапка не удержится. Вот и едем мы петлями да объездами.

— По-настоящему сказать — загзагом, или опять же вавлоном, — глубокомысленно покрутил в воздухе пальцем Буськин.

— А кто это, не Илья ли Романыч марширует? — поднялся вдруг со скамьи Хомутов, вглядываясь вдаль. — Он и есть!

Московский инженер тоже приподнялся и увидел одинокого человека, с каким-то, казалось, отчаянием шагавшего по мрачной черной равнине под красным вечерним небом. Москвич ощутил внезапно нахлынувшее на него чувство непонятной жалости к этому человеку.

Серов спешил, видимо, к машине, и москвич обернулся, чтобы постучать в крышку кабины. Но шофер уже останавливал машину. Через минуту к ней подошел Серов.

— Садитесь сюда, Илья Романыч, в кабину, — распахнул шофер дверцу.

— Спасибо, Вася, наверху кругозор шире, — улыбнулся Серов и тяжело, но ловко вскинул в кузов свое тело.

Люди тотчас задвигались, потеснились — и рядом с Хомутовым освободилось место. Старик похлопал по скамье ладонью.

— Садись, Илья Романыч. Втискивайся.

Серов поблагодарил и сел. Потом молча кивком головы и улыбкой поздоровался со знакомыми.

Москвич искоса осторожно принялся разглядывать его. Во внешности Серова не было ничего примечательного. Чуть скуластое, задубевшее от ветра и солнца, лицо, толстый русский нос и серые глаза с тяжелым, медленным взглядом. Но все же это ничем не примечательное лицо понравилось москвичу. Он мысленно назвал его «думающим лицом».

— Не в город ли за лекарством, борони бог, собрался? Не плохо ли опять с Марьей Егоровной? — участливо спросил Хомутов.

— Благодарствую, жена здорова. Комары-то кончились. А я хочу тут… — он замялся и конфузливо докончил: — Хочу тут одно болотце осмотреть. Микрорельеф там очень интересный.

Голос у него был глухой, невыразительный и замедленный, словно усталый. Он, видимо, и в самом дело устал. Привалившись к борту широкой сутулой спином, он полузакрыл глаза.

— Извините, Илья Романович, за бесцеремонность, — дружелюбно обратился московский ревизор к Серову. — Не разрешите ли задать вам несколько вопросов? Поверьте, это не пустое любопытство.

Веки Серова раскрылись шире, и он сел прямо.

— Вы, кажется, московский ревизор?

— Да, главный инженер главка Жданович.

— Серов, — приподнял Илья Романович над седой курчавой головой старенькую выгоревшую кепочку. — Спрашивайте.

— Вы действительно верите, что потенциал этих торфов огромен?

Серов молчал, настороженно глядя на Ждановича, и ответил медленно, нехотя:

— Не только верю, а точно знаю. Огромен? Эти смотря с каким масштабом подходить.

— Ну, например, с масштабом Шатуры.

Серов покачал головой.

— Нет, конечно, это не Шатура. Но два-три ближайших района с их городами, и конечно, с их промышленностью можно насытить энергией по горло. В это я твердо верю! Что вы еще хотели бы узнать от меня? Впрочем, знаю. Не раз уже слышал этот вопрос.

Он заговорил торопливо и горячо, глядя прямо в глаза Ждановича, и тот не решался отвести свой взгляд.

— Отвечу и на этот вопрос. Вы бывали в глубине здешних районов? Бывали? Значит, видели, что темновато еще живет наша глубинка. Только в рассказах иных наших неумных писателей электричество горит обязательно в каждом колхозе. Писать о колхозе без электричества они считают просто неприличным. Есть, правда, кое-где движки и микроскопические гидрушки. Освещают они колхозную жизнь еле-еле, вполнакала, но и тех далеко не достаточно. А во многих и многих деревнях горит еще керосиновая семилинейка с треснувшим и залепленным бумагой «пузырем». А не подвезет сельпо керосину — и коптилка-маслянка в ход идет. Тоскливая картинка! Видимость в радиусе полметра, к потолку тянется витой шнурочек копоти, по углам густые тени шевелятся…

Серов замолчал, твердо сжав губы.

— Я, кажется, в сторону подался. Вернемся, однако, к литературе. Читал я как-то рассказ. Вот досада, забыл и заглавие и автора. Крошечный рассказик. Жили люди в грязи, в паутине, в полутьме. И вот провели им электричество. И когда зажегся яркий свет, ахнули люди: только мерзости накопилось вокруг них по темным углам! И начали они чистить, мыть, скоблить свои жилища, выбрасывать вон накопившуюся мерзость. И началась у них чистая, светлая, а значит, и радостная жизнь.

Он засмеялся отрывистым, клокочущим смехом человека, у которого внутри все кипит. Затем опять заговорил:

— Я бьюсь, как муха об стекло, это верно. Как будто бы и нет ничего на моем пути, а я бьюсь обо что-то головой. Но я не уступлю! — сказал он так, что покраснело лицо и надулась на лбу вена. — Не уступлю! Зимой я снова еду в Москву. Раньше не смогу, — он вдруг смутился и виновато понизил голос. — Жена меня болеет малярией. Только зимой чувствует себя хорошо, а в другое время боюсь оставлять ее одну. Но в декабре я обязательно буду в Москве. Обязательно!

— Один будете в Москве действовать? — заинтересованно спросил Жданович.

— Один, — медленно обронил Серов.

Сидевший в задке кузова Ваня Гавриков вдруг вскочил, вытянул даже руку, собираясь что-то сказать, но смутился и сел, так ничего и не сказав. Серов, глядя на него, улыбнулся и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Были у меня и соратники, единомышленники, один я воевал все эти годы. Но как-то порастряслись, — обратился он к Ждановичу и снова легко и добро рассмеялся. — Я их не осуждаю. Человек — величина переменная. Что ж, одни отстали, другие пристанут, — снова улыбнулся Серов, взглянув на Ваню.

— Пристанут, обязательно пристанут! — воскликнул Жданович и, увлекшись, схватил Илью Романовича за руку. — Например, я! Всем, чем могу! Я не сгоряча говорю, не подумайте. Вы в Москве не один будете, нет-нет! — искренне заволновался Жданович, но под тяжелым, недоверчивым взглядом Ильи Романовича смутился и смолк.

— Что ж… Спасибо вам, — сказал вяло Серов, поправил для чего-то на голове кепочку и встал. — Постучи, Иван Эдуардович, шоферу. Мне здесь вылезать.

— Подождите, куда же вы? — встал растерянно и Жданович. — Давайте поговорим, обсудим наши совместные московские ходы.

Но Шварц уже постучал в крышу кабины — и машина остановилась.

— В Москве увидимся и обсудим, если не раздумаете, — сказал серьезно Серов и приподнял над седыми кудрями кепочку. — А теперь разрешите откланяться. Спасибо вам на добром слове.

Жданович не успел ответить. Серов поставил ногу на борт и, взмахнув руками, неуклюже, с разлетающимися полами полушубка, спрыгнул на землю. Поправив съехавшую на нос кепку, он, не оглядываясь, зашагал в сторону от дороги.

— Опять достигать пошел, — скучно сказал Буськин и зевнул. — И как не надоест человеку.

— Не надоест! Его хватит! — вырвалось у Хомутова. — И достигнет!

А Шварц долго глядел на удалявшегося Серова, на его сутулую спину, обтянутую лоснящимся нагольным полушубком, и вдруг закричал:

— Упускать такую возможность! Самое дешевое в мире топливо! Фрезерный торф! Теплотворность почти четыре тысячи калорий! Чего мы ждем, чего?!

Вопрос его тревожно повис в воздухе. Все молчали, потом Хомутов проворчал, взглянув на Стеблина:

— Атомную станцию, надо думать, ждем.

Технорук молчал, запахнувшись в длинное, черное, блестевшее кожаное пальто. Он был похож на тяжелую чугунную статую.

Болотная равнина начала темнеть от надвигающихся сумерек. Угрюмый, тоскливый ее покой властно овладел людьми, и они сидели понурившись, думая о чем-то невеселом. Над болотом провисло по-осеннему холодное и мутное небо. Из гнилого угла поднималась туча, такая черная, будто там была дыра в небе и оттуда, как из непритворенной двери, сквозило сырым холодом. А между угрюмым небом и равниной хлопьями сажи метались вороньи стаи. Всюду была затянувшаяся, опостылевшая осень, последние ее дни, когда все — и люди, и природа — ждут не дождутся тихой, беспорывной, ласковой русской зимы.

Шарахаясь из стороны в сторону, задевая крыльями то за землю, то о кусты, машину обогнала большая сова. Безумно вытаращив круглые кошачьи глаза, она от чего-то спасалась. Ее гнал туман. Он уже развешивался белесыми космами по кустам, ложился неподвижными синеватыми озерцами в низинах, курился и колыхался на голых, открытых ветру вершинках. Он был уже всюду — тяжелый, непроницаемый, заглушавший даже звуки. Он был неподвижен, но обгонял быстро мчавшуюся машину. Языки тумана выдвинулись далеко вперед с обеих сторон машины. И вот они сомкнулись. Шофер включил фары — впереди все засияло золотым дымком света, но виднее не стало.

Жданович ощутил на лице промозглую, пахнущую болотом сырость. Она была липучая, вязкая и, казалось, могла пачкать. А потом эта сырость пробралась ему под одежду, проникла в мускулы, в кости, добралась буквально до мозга костей, и, наконец, Ждановича пронизала дрожь, внутренняя, сотрясающая все тело и какая-то унизительная. Он почувствовал себя затерянным в этом загадочно светившемся хаосе, отъединенным от людей, всеми брошенным и бесповоротно забытым.

И вдруг он ясно вообразил Серова, как тот четкой походкой упрямо шагает сквозь туман. «Микрорельеф там очень интересный», — снова услышал он голос Ильи Романовича.

Жданович брезгливо отер с лица холодную пыль тумана и горько вздохнул. «Когда душой твоей владеет большая страсть, — подумал он, — стремление, мечта, назови как хочешь, и владеет не вполсердца, а поглощает целиком, до последней мысли, до тончайшего изгиба души, только тогда и живешь полной жизнью, живешь как настоящий человек. А вот я отяжелел, в жизненной толкотне и суете по небрежности и лени разменял жизнь на мелочь, на пятачки, и не смог бы я — нет, не смог бы! — шагать сейчас упрямо сквозь туман, как шагает где-то рядом седой, с усталым взглядом человек, и сквозь туман видящий яркий свет и чистую, без мерзостей жизнь».

Жданович снова вздохнул. На душе было смутно, но и хорошо, и тепло, так что стала проходить унизительная дрожь, вызванная туманом. И словно думавшая вместе с ним невидимая в тумане женщина сказала с ласковым и нежным недоумением:

— Какие все-таки люди!..

— Люди подходящие! — сказал весело, сразу поняв ее, Хомутов.

Слева открывалась цепочка мохнатых и влажных от тумана огней. Это были огни железнодорожной станции. Рейс «Зеленой стрелы» кончился.

Песни над рекой



Обычный служебный разговор

В этот поздний для обеда час в офицерской столовой все еще заняты были два столика. У окна, затянутого от комаров мелкой металлической сеткой, сидел начальник заставы капитан Кормилицын, а посреди столовой обедал сменившийся с наряда младший лейтенант Шералиев. В окошко кухни нетерпеливо поглядывал на обедавших офицеров щекастый повар.

Когда повар глядел на капитана, лицо его выражало полнейшее удовольствие. Даже адски горячий борщ капитан зачерпывал полной ложкой и, смешно вытянув губы, напряженно сморщив лоб, ловко отправлял ее в рот. И тотчас зачерпывал другую. Сразу видно, укладисто ест человек, в полную силу!

А на младшего лейтенанта повар поглядывал осуждающе. Шералиев ел не глядя в тарелку, наверное, не разбирая, что он ест. Пристроив на солонку раскрытую книгу, он медленно водил ложкой от тарелки ко рту, иногда подолгу задерживая ее на полдороге. Такая еда любого повара из терпения выведет. Смотреть обидно!

Капитан, блаженно отдуваясь и вытирая вспотевший лоб, отодвинул пустую тарелку, и повар тотчас же подал ему второе — жареную сомятину с рисом. Беря вилку, капитан взглянул на Шералиева и, пряча под усами улыбку, сказал:

— Рустам Саятович, зачем вы держите пустую ложку?

Младший лейтенант поднял глаза от книги, удивленно посмотрел на капитана, потом на пустую ложку.

— Верно! — засмеялся он. — Спасибо, товарищ капитан. Не будем гоняться и за зайцем и за волком.

Закрыв книгу, он стал быстро хлебать суп. Повеселевший повар и ему принес жареного сома.

— Зачет на носу? — указал капитан глазами на книгу.

Шералиев молча, с набитым ртом, кивнул головой.

— То-то я гляжу, вы и в столовую начали с книгой являться.

Вся застава знала, что младший лейтенант учится заочно в институте. И все видели, с каким трудом урывает он время для учебы от хлопотливой пограничной службы.

— А кончим институт — куда? Что-то плохо я представляю ваш дальнейший профиль, — спросил капитан. — Может быть, на дипломатическую работу в страны Востока? Персона грата! Не угадал?

— Не угадали, Виктор Иванович. Те языки, которые я изучаю, едва ли нужны дипломату. Вот вам курьез. Здесь, в горах, есть маленькое селеньице. Жителей человек шестьдесят, а имеют свой самостоятельный язык.

— А вы шестьдесят первый, кто знает этот язык?

— Пока еще нет, но стараюсь, — засмеялся Шералиев.

— Вот теперь понятно. В лингвисты думаете пойти? Ну, что ж, правильно! — звякнул капитан вилкой по краю тарелки. — Тогда и фуражку с зеленым околышем долой! Тогда вам велюровая шляпа больше пойдет или кепочка с пуговкой.

Шералиев положил вилку и пригладил мальчишеский вихор на макушке.

— А почему я должен буду фуражку с зеленым околышем менять на кепочку с пуговицей? Разве здесь, на границе, моя лингвистика не пригодится?

— Это совсем другое дело! — повеселел капитан. — Еще как пригодится! Но, боюсь, это только великодушные обещания. А получите диплом — поминай как звали.

— Вот этого я не сделаю, — покачал головой младший лейтенант, снова берясь за вилку. — Нет, не собираюсь.

Некоторое время офицеры ели молча, потом Шералиев спросил:

— А вы почему сегодня так поздно и один обедаете?

— Клава раньше пообедала, когда Колька спал. А я задержался в канцелярии. Был разговор с колхозными комсомольцами.

— Плотников просили, стадион достроить? Они и мне об этом говорили.

— Нет, разговор не о плотниках был, — аккуратно укладывая рис на кусочек рыбы, ответил капитан. — Тут другое. Очень интересный разговор. Жаль, вас не было.

— Вах! Умираю от любопытства! — Шералиев, дурачась, поднял руки ладонями вверх.

— Погодите умирать. Я собирался после обеда передать вам этот разговор. А еще лучше, мы вот что сделаем. — Капитан подошел к окошку кухни и крикнул: — Товарищ Силантьев, сладкое нам подадите на веранду! Пошли, лейтенант.

Офицеры вышли на веранду. Сооружавший ее ротный плотник дал разгуляться своей фантазии и срубил веранду в восточном стиле: с резными столбиками, стрельчатыми мавританскими арочками и остроконечным куполом. От фигурной ее балюстрады с трех сторон уходил отвесно вниз глубокий обрыв, заросший кустами диких желтых роз. Попасть на веранду можно только из столовой.

Силантьев принес пиалы с компотом, тарелки с хворостом и промаршировал обратно на кухню, даже под поварским халатом щеголяя выправкой.

Кормилицын повертел перед глазами просвечивающий на солнце виток хвороста и сказал:

— В Улучамларе помещик отобрал у издольщика Ташчи его участок земли. Ташчи поклялся перед мечетью честью жены, что вернет землю.

— Та-ак, — растерянно положил младший лейтенант обратно на тарелку надкушенное печенье. — Действительно интересно.

— Слушайте дальше. У жандарма кто-то убил породистую собаку, которую он для потехи натравливал на крестьянских кур. Что, интересный разговор?

— Очень! — веселые глаза Шералиева стали тревожными. — Но каким же образом эти сведения…

— Подождите, — перебил его капитан. — Еще одна новость, последняя. В деревне обвалился колодец. Помещик свой запер на замок и продает крестьянам воду только за наличные. Теперь все.

— И все это рассказали вам колхозные комсомольцы?

Капитан молча кивнул. Он сидел в спокойной позе отдыхающего, положив на стол коричневые от загара руки, пристально глядя куда-то мимо Шералиева. Тот знал, куда смотрит капитан, и тоже обернулся. И, как всегда при взгляде в ту сторону, у него захватило дух, будто он падал в бездну.

Глубоко-глубоко внизу, начинаясь от пограничной реки, уходила вдаль чужая земля — желтая, сухая равнина. Жесткий пустынный блеск солнца, как перевернутый на дальний фокус бинокль, уменьшал предметы и делал их радужно-яркими. Даже неряшливые, грязно-серые бугры, разбросанные по равнине, под ярким солнцем казались празднично нарядными. Это и был Улучамлар. И на всем жарком и мертвом пространстве равнины живыми были только одинокий тонкий завиток дыма над деревней да белоголовый гриф, паривший в воздухе.

— Давайте-ка вернемся к новостям, принесенным комсомольцами, — снял капитан руки со стола и, вытащив портсигар, закурил. — Нам важно что?

— Конечно, узнать, кто первый принес в колхоз улучамларские новости, — ответил Шералиев, глядя на одинокий завиток дыма над равниной.

— Верно! — глубоко, со вкусом затянулся Кормилицын. — Но и это уже известно комсомольцам. Зарубежные новости приносит в колхоз Дурсун Атаев.

— Атаев? Кто это такой? — положил младший лейтенант пальцы на губы. — Ах, да! Знаю, знаю! Колхозный мираб. Но как же?.. Он ведь…

— Да, орденоносец, — понял капитан удивление Шералиева. — Трудовое Красное Знамя. И вообще прекрасно работает. Передовик. В прошлом году выработал пятьсот двадцать трудодней.

— Цифра почетная, — растерянно ответил Шералиев и глянул на пиалу с компотом.

— А вы пейте компот. Сладкое — ваша слабость, знаю, — улыбнулся капитан. И добавил тихо: — Непонятный, знаете, случай.

— Непонятно вот что, — нервно поправил портупею младший лейтенант. — Атаев рассказывал улучамларские новости комсомольцам. Хорошо! А они неужели не спросили его: откуда у вас эти новости, достопочтенный товарищ мираб, из какого источника?

Кормилицын долго тушил в пепельнице докуренную папиросу.

— Давайте разберемся, — откинулся он на стуле и сцепил за его спинкой руки. — Разве вы слышали от меня, что Дурсун Атаев передал вести из-за границы комсомольцам? Я этого не говорил. Дурсун не из тех, кто разносит новости по колхозным чайханам и парикмахерским. Атаев бобыль, значит, человек неразговорчивый. Охотно он разговаривает только со своим Кара-Кушем. Эх, мать честная, до чего же хорош конь! Морда сухая, грудь просторная, прелесть! — поцокал капитан языком. — А новости улучамларские он передал во дворе мечети, после пятничного намаза, двум почетным колхозным аксакалам: бригадиру Мурату Муратову и конюху Билялу Гиргенову. Почему и те не спросили, откуда новости? Видите ли… Надо знать наш пограничный народ. В таких случаях они будут молча кивать головами, утюжить ладонями бороды, вздыхать или шептать имя аллаха, но…

— Товарищ капитан! — воскликнул Шералиев, умоляюще приложив руки к груди. — Что же это получается, товарищ капитан? Комсомольцам Атаев не решился передать свои подозрительные новости, а нашим уважаемым аксакалам доверил?

Капитан расцепил руки, положил на стол и помолчал. Видно было, что он недоволен чем-то.

— В служебном разговоре старшего по званию не перебивают. Вас учили этому в офицерской школе, младший лейтенант? — негромко спросил начальник заставы. — Итак… будут вздыхать, шептать имя аллаха, но вопрос какой-нибудь щекотливый или неосторожный не зададут. Зачем пугать перепелку? Но, не теряя ни минуты, они передали эти подозрительные новости комсомольцам, а комсомольцы часто бывают на заставе, да и вы к ним заглядываете чуть не каждый вечер. Такие вот дела… А теперь давайте подумаем, что же нам в данном случае предпринять. Слушаю вас, младший лейтенант.

— Дополнительные наряды?.. Тревожная группа?.. — неуверенно, как ученик, неожиданно вызванный к доске, поглядел Шералиев на Кормилмцына.

И видя, что тот морщится, замолчал виновато.

— Сделаем мы вот что! — капитан слегка ударил по столу ладонью. — Пусть последят за ним колхозные комсомольцы. У ребят попросим помощи. Выберите парней и девчат порасторопнее, потолковее, а главное — не болтливых. Вводные по задаче такие: следить не только за самим Дурсуном, но и за его домом, садом, сараем, конюшней, курятником. Чтобы собака с его двора не выбежала незамеченной, птица не вылетела из его сада. Но осторожно, очень осторожно! — значительно поднял палец капитан и даже погрозил. — Повторяю: очень осторожно! Вы, конечно, понимаете, для чего нужно это «очень осторожно»?

— Понимаю, товарищ капитан, — тихо, совсем не по-военному ответил младший лейтенант. — Зачем пугать перепелку? Но я думал, что осторожность нужна и по другим причинам.

— Именно?

— Поспешишь, примешь друга за врага. Разве это хорошо? Может быть, он с нами… А мы его оскорбить можем…

Кормилицын снова поморщился, но в глазах его была теплая улыбка. Это у начальника заставы бывало нередко: поперек переносицы морщина, брови насуплены, а в глазах хороший, умный смешок.

— Я полагал, что разговор у нас оперативный идет. О выполнении боевого задания. Однако согласен. Учитывайте и эту, правовую сторону, как сказал бы наш друг прокурор.

— Разрешите выполнять? — быстро поднялся со стула Шералиев.

— Вы, что же, сейчас сразу в колхоз? — спросил недовольно капитан. — Обычно вы бываете там по вечерам. А все должно быть как обычно, лейтенант.

— Я понимаю, товарищ капитан. Но сегодня ребята ждут меня после обеда. У нас сегодня интересное мероприятие намечается. Змей будем глушить! До черта развелось по берегам арыков. Корову и жеребенка ужалили.

— Змей глушить? — сделал капитан большие глаза и расхохотался. — Вот это мероприятие! Тогда не задерживаю. Выполняйте.

Шералиев ушел. А капитан открыл дверь в столовую и крикнул:

— Товарищ Силантьев, угостите квасом похолоднее!..

…Давно уже перестал шипеть и пениться знаменитый силантьевский квас «с изюминкой», а начальник заставы, забыв о нем, шагал по веранде с руками за спиной и упорно думал об одном и том же: «Значит, есть в границе «дыра». Кто-то осторожный и опытный приходит, конечно, ночью в спящий колхоз, где его ждут, где для него оставлена незапертой дверь. А чья дверь?..»

Мысли капитана повернули в другую сторону.

«Может быть, он с нами, а мы его оскорбить хотим, — вспомнил он взволнованные слова Шералиева. Ты прав, младший лейтенант! С человеческой стороны прав! Может быть, нелепая случайность, а под подозрением доброе имя хорошего человека, орденоносца, передового колхозника… А если все же он?.. И не распутай мы каждую петельку, будет он бить нам в спину. Бить, бить, бить!»

Печальные звуки горна, трубившего поверку, вывели капитана из задумчивости. Он поднял глаза на окружавший его мир. Горы, обступившие колхоз, потемнели, придвинулись. Их густая черно-сиреневая тень укрыла дома колхозников. Раздвинув осторожно занавески, порхнул на веранду вечерний ветерок со стороны колхозных садов, будто пролилась оттуда по горячему, сухому воздуху прохладная струя, с запахом зелени, цветов, меда. Но вот захлопал звонко в ладоши дизель, и разом вспыхнули огни в домах и на улицах колхоза. А вслед за огнями вспыхнули и звуки: кто-то пропел высоким голосом страстную мольбу о любви, где-то звонко засмеялись девушки, плеснула, как кипятком, криками спорщиков чайхана, и все покрыл нечеловечески оглушительный бас радиодинамика, объявившего московский концерт.

Капитан остановился в углу веранды. Перегнувшись через перила, он посмотрел вниз, на чужой берег. Там было темно, как в бездне, и так же безлюдно. Не слышно было даже собачьего лая, будто лежала за рекой страна, никем еще не заселенная, пустая и бесплодная, как первобытный материк.

В этой притаившейся тишине и тьме была угрюмая враждебность.

Нет смысла — а это самое опасное

Когда над головой человека мирно шелестит листвой большое дерево, душу наполняют тишина и покой. Шералиев сидел в садике заставы, в густой тени могучего карагача, но в душе вместо тишины и покоя были смятение, виноватость и стыд.

Прошло уже пять дней после разговора на веранде столовой, а ничего нового не узнали колхозные комсомольцы о Дурсуне Атаеве. Мираб аккуратно, как делал он это каждый день, выходил на работу, подправлял арыки, чинил плотины и поздно вечером возвращался домой. Пока не стемнеет окончательно, делал проминку своему Кара-Кушу, но только на широком дворе, никуда не выезжая. В пятницу мираб был в мечети, но никаких подозрительных разговоров ни с кем не вел. И сегодня, как и вчера, и позавчера, младшему лейтенанту нечего сообщить начальнику заставы.

Шералиев увидел бежавшего от канцелярии вестового и встал, беспомощно вздохнув. Это от капитана, с приказом явиться младшему лейтенанту в канцелярию для доклада. Вот она, минута стыда, когда, виновато опустив глаза, надо будет выговорить не идущие с языка слова:

— Никак нет… Тоже неизвестно… Нет, и об этом ничего не узнали.

В канцелярии был только дежурный сержант. Он что-то писал, сердито шепотом перечитывая написанное. Под его столом лежала, раскинувшись от жары, рослая светло-серая овчарка. Увидев лейтенанта, она вскочила и пошла ему навстречу, стуча по полу деревянной ногой. В горячей схватке на границе диверсанты отстрелили Мушке нижний сустав передней ноги. Оставалось пристрелить собаку. Но разве поднимется у солдата рука на верного друга? Заставный столяр искусно выточил ей маленький протез, а за отличие в бою Мушка получила ошейник с серебряной насечкой. И теперь она жила на заставе почетным инвалидом.

Шералиев опустился было на корточки погладить собаку, но в канцелярию уже входил Кормилицын. За капитаном походкой каменного гостя вошел его заместитель, старший лейтенант Кравченко. И сразу стало тесно, словно внесли и поставили огромный шкаф. Квадратные плечи, выпуклая просторная грудь, огромная лобастая голова и ноги как тумбы — все было массивно, могуче и прочно. И никак не подходил к широкому и тугому, словно сжатый кулак, лицу старшего лейтенанта маленький курносый носик, обгоревший на солнце до того, что кожа на нем лупилась, как скорлупа на мятом яйце.

— Ох, и печет, будь здоров на пасху! — закричал он глухим мальчишечьим альтом, неожиданным для его могучей фигуры. — Будет «черная буря» с той стороны, вот увидите!

Он шумно вздохнул и вытер бритую голову и шею большим, крепко надушенным платком. Капитан подозрительно потянул носом душистый запах:

— Опять переменил марку?

— Опять.

— Слышу, что теперь уже не «Огни Москвы». Какой теперь?

— Шипр. Мужской запах.

— А почему он мужской? — засмеялся капитан и посмотрел весело на взволнованное лицо Шералиева. — Ого! Вижу, что сегодня есть новости.

— Никак нет, товарищ капитан, — уныло ответил младший лейтенант. — Нет новостей никаких.

— Неправда, есть новости, — вмешался Кравченко.

— Пошли ко мне, — остановил его Кормилицын.

И когда они сели в крошечном, с одним окном кабинетике начальника заставы, старший лейтенант, прикрыв дверь, сказал:

— Первая новость — кузнец Мюмюн отказался платить налоги и бросился с ножом на сборщика. Жандармы хотели его арестовать, но Мюмюн бежал.

— Поймают, — вздохнул капитан. — И отправят в лазуритовые копи. Пропал парень. Так. Дальше?

— У любимого коня помещика кто-то обрил челку, обрезал хвост под репицу и оседлал передней лукой назад: пожелание скорой смерти.

— Жалеть не будем, — дернулся мускул на щеке капитана. — Один его фортель с водой чего стоит. В тиски зажал, мерзавец, улучамларских мужиков.

— Они теперь воду из старого хауса берут. А какая в нем может быть вода, если берега почернели от овечьего помета? — возмущенно пропел высоким раздраженным альтом старший лейтенант.

— Все? — посмотрел на него капитан.

— Нет, не все. От гнилой воды из хауса деревенские ребятишки животами валяются. А лечат их отваром на белены и верблюжьего помета. Вот это лекарство, будь здоров на пасху! — зло, визгливо захохотал старший лейтенант, но, увидев ошеломленные глаза Шералиева, сделал плачущее лицо:

— Ну чему ты удивляешься, младший? Откуда и это знаю? Колхозные партийцы сообщили. Вчера опять Дурсун во дворе мечети беседу со стариками имел. Нет, вы мне скажите, за каким чертом он передает нашим колхозникам всякую чепуху? Рекламой заграничного образа жизни его улучамларские новости никак не назовешь! Наоборот, картинка очень неприглядная получается. Какой же смысл сор из избы выносить? Нету смысла! А это и есть самое опасное.

Он замолчал, потом, озаренный какой-то догадкой, сказал, понизив голос:

— А не отвлекающая ли группа Атаев? Вымотают нам нервы, заставят только на него смотреть, а за его спиной настоящие придут. А? Как на вашу думку, товарищи?

— Грубо очень. Шаблон, — сказал капитан.

— А не наоборот ли? Не новый ли, оригинальный ход? — задышал Кравченко горячо и шумно, и ноздри его носика зашевелились, будто он принюхивался к чему-то. — Ой, не грубая работа, не шаблон, а что-то другое! В их поганом ремесле, если по шаблону работать, сразу, как муха, влипнешь.

— И все-таки не получается, — качнул головой капитан. — Значит, по-твоему, Дурсун «на себя огонь вызывает»? Хватит ли на это душонки платного шпиона и убийцы? Нет, не получается!

— Сверху берешь, товарищ капитан. Ты вглубь бери! А ненависть? Собака не из корысти, а от злости кусает. Что, не верно? — торжествующе хлопнул Кравченко по могучей ляжке. — Ты ненавидишь кого-нибудь?

— Конечно.

— Кого например?

— Ну… — почесал щеку капитан. — Капитализм, например, поджигателей войны…

— Да нет! Человека, живого, с которым встречаешься, разговариваешь, может быть?

— Тогда… По-настоящему, пожалуй, нет.

— То-то и оно! Настоящая ненависть — это огромная штука, это оружие страшной силы! Верно или не верно?

Капитан молчал, искоса, уголками глаз поглядывая на Кравченко. «А ведь умен, черт! И вправду вглубь копнул!..» Кормилицын любил этого резкого, как выстрел, но по-детски прямодушного человека. Дружить с ним легко, а служить — трудновато. Четкий, исполнительный, по-солдатски выносливый и невзыскательный и с поистине звериным чутьем на врага, старший лейтенант служил весело, азартно, красиво. Прирожденный пограничник! Но вот беда: горяч он страшно. Много в нем этого самого азарта и ненужного риска. Если потянет с границы опасностью, тревогой, для старшего лейтенанта это как удар для гремучей ртути. Каждую минуту может взорваться! Тут за ним следи в оба!

Кормилицын снял руку с подбородка.

— Ты действительно вглубь взял. Но откуда у него такая ненависть?

— Это мы и должны выяснить.

На столе начальника запищал зуммер телефона. Кормилицын взял трубку, послушал, напряженно собран лоб гармошкой, и сказал тихо и строго:

— Не кричите в трубку. Не нервничать. Спокойнее.

— Откуда? С границы? — спросил Кравченко.

Но капитан выставил отстраняюще ладонь и продолжал разговор.

— Так. Все понятно… Нет, ничего больше не предпринимайте… Разрешаю. Напарника оставьте, а сами являйтесь немедленно. Аллюр три креста.

Он положил трубку.

— С границы. Старший наряда сержант Волков. Просил разрешения явиться со спешным и секретным докладом…

Снова скучный деловой разговор о клевере, ячмене и сене

От духоты и жары, как на банной полке, от тревоги и злости старший лейтенант обливался потом и все же не мог усидеть, топал возбужденно по канцелярии, как в строю припечатывая шаг и делая руками отмашку «вперед до пряжки, назад до отказа». Шпоры его звенели, раздраженно переругиваясь. Мушка беспокойно следила из-под стола за бегающим старшим лейтенантом. А капитан читал внимательно акты на фураж и не спеша подписывал их толстым красным карандашом. Шералиев, тоже внешне спокойный, перелистывал книгу приказов.

Кравченко остановился и стал тереть ладонью затылок.

— Удивит нас сержант Волков, вот увидите, удивит! — он посмотрел на ладонь, грязную от набившейся в голову пыли. — Атаев работает, никаких сомнений!

— Ты полегче, старший лейтенант, — сказал капитан, аккуратно ровняя ладонями стопку актов.

— Что полегче? — грубовато крикнул Кравченко. — Не огород с картошкой охраняем — государственную границу! А у нас все полегче да полегче!

— Я говорю, топай полегче: стол трясешь и половицы продавить можешь. Знаешь ведь свой вес, — капитан положил перед собой новый акт, но в дверь постучали, и он крикнул:

— Да-да, можно! Входите, сержант!

Дверь медленно, нерешительно открылась — и вошел Дурсун Атаев. Он молча от порога поклонился, приложив руку к сердцу и к тюбетейке на бритой голове.

У мираба было обычное для этих мест худощавое, ничем особенно не примечательное лицо, с большим и по-орлиному горбатым носом. Только излишняя резкость морщин на лбу и на впалых щеках придавала его лицу жесткую суровость. Такой и родного сына не приласкает. В левой руке Атаев держал вязку темно-красного стручкового перца. Было что-то домашнее в этой вязке, очень далекое от тревожных мыслей, занимавших головы офицеров. Мысли об ароматной сорпе или сочном шашлыке вызывала эта вязка перца.

Дурсун пошел было от порога к кабинету, но под столом дежурного сержанта раздалось свирепое рычанье — и на середину комнаты вылетела Мушка. Ее нога на протезе подвернулась, она упала набок, но тотчас вскочила и рванулась к Атаеву с удушливым, злобным рычаньем. Шерсть на загривке и вдоль хребта встала дыбом. Дежурный успел схватить ее за ошейник, а Кравченко сердито крикнул ему:

— Выведи на улицу и привяжи! Развели собак, порядочному человеку и войти нельзя!

Сержант потащил упиравшуюся собаку к дверям, и никто не заметил, что Кравченко успел быстро шепнуть ему что-то. Затем он приветливо улыбнулся колхознику:

— Испугался, Дурсун?

— Зачем испугался? Нет, не испугался, — спокойно ответил колхозник.

Шералиев заметил, что на задыхавшуюся от ярости собаку Атаев смотрел скорее с удивлением, чем с испугом.

Увидев вышедшего из кабинета начальника, колхозник пошел навстречу и, здороваясь, протянул, не сгибая, руку, будто помогал капитану прыгнуть через арык. Кормилицын почтительно пожал руку знатного колхозника, и Шералиев ждал, что сейчас начнется у них вежливый, но беспредметный разговор о погоде, о всходах хлопчатника и о том, что дни стоят небывало жаркие, значит надо рано ждать летнего паводка с гор. Но колхозник сразу после рукопожатия сказал:

— Начальник-жан, большой просьба тебе будет.

— Говорите, товарищ Атаев.

— Клевер дай. Много клевер нужно.

— А собственно говоря, зачем вам клевер? Мало в колхозе ячменя и сена?

— Ячмень-сено пускай колхозный ишак кушает. Кара-Кушу витамин нужно. Вай, какой конь!

— Конь у вас замечательный, азартных кровей! — заблестели глаза капитана.

— На высший норма работает! — утопил Дурсун глаза в счастливом смехе.

— Ну, если на высшую норму работает, придется дать ему клевера, — засмеялся и капитан, а за ним засмеялись и Кравченко и дежурный сержант.

Не смеялся Шералиев. Он как-то не мог войти в игру и сейчас не мог понять, что значит этот разговор — два страстных конника говорят о замечательной лошади или началась уже опасная игра с осторожных ходов, с прощупывания противника?

— Соседу как не помочь! — медленно разгладил усы капитан и сразу стал этаким радушным, щедрым хозяином. — Вместе границу стережем. Верно, товарищ Атаев?

Колхозник посмотрел на капитана быстрым, внимательным взглядом, но не ответил. А горлом его прошла судорога, будто он с трудом глотал что-то и не мог проглотить.

— А по-моему, тут и спрашивать незачем! Дурсун рука об руку с нами границу стережет! — горячо задышал в затылок Шералиеву стоявший сзади Кравченко. — Это уж крепко, будь здоров на пасху!

Колхозник по-прежнему молчал. Руки его беспокойно шарили по темно-синему забрызганному арычной грязью халату, будто он торопливо искал что-то за поясом или за пазухой. И вскидывал при этом на офицеров чего-то ждавшие и убегавшие куда-то глаза.

— Пять вязанок хватит? — тепло спросил капитан. — Вы не стесняйтесь, если нужно, мы и больше найдем.

— Хватит, начальник-жан. Записка дашь?

— Зачем записка? Хватит моего слова.

— Верно. Аллах один и правильное слово одно. Отца за вас отдам, — поклонился Атаев и торопливо вышел.

— В семь потов вогнал, чтоб ему ежа поцеловать! — воскликнул Кравченко. — Напористо работает! Видали, какие ходы делает? Сам в лапы лезет, клевер ему понадобился, «Кара-Кушу витамины нужны»! А под носом у нас небось…

— Подожди раньше времени выводы делать, — с легким неудовольствием остановил его начальник заставы. — Куда ты Волкова запрятал? Я видел, как ты шепнул дежурному.

— Здесь, в дежурке, — ответил Кравченко. — Дежурный! Позовите Волкова.

Старший лейтенант не доверяет

Румяный, как девушка, сержант Волков доложил, что он стоял с напарником скрыто в кустах. Оттуда они заметили, как на гору Сарыбаш стал подниматься человек. Хотя пограничники знали, что высота с отметкой 316,9, а по-местному Сарыбаш, отведена комендатурой колхозу для заготовки топлива, все же они нет-нет, а наводили бинокли в ту сторону. Ведь Сарыбаш всего в сотне-другой метров от контрольно-следовой полосы. А переход ее расценивается как нарушение государственной границы, хотя, собственно, граница проходила по тальвегу реки.

Человек на Сарыбаше принялся рубить хворост. Работал он спокойно, не спеша и через полчаса, примерно, исчез. Пограничники решили, что он, нагрузившись топливом, ушел обратно в колхоз, и перестали вести наблюдение за высоткой. И лишь случайный взгляд Волкова на Сарыбаш снова засек этого человека в тот момент, когда, высунувшись из кустов, он поднял высоко над головой вязку стручкового перца.

— Вязку перца? — сиплым шепотом спросил Кравченко. — Не ошибаешься, сержант?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, — твердо ответил Волков. — Глаза-то у нас все-таки есть.

— Погоди, ты колхозного мираба Атаева знаешь?

— Конечно, знаю, товарищ старший лейтенант. Всех колхозников знаю. Да он только что отсюда вышел.

— Похож он на того человека на Сарыбаше?

— Не могу сказать. Во-первых, далеко, во-вторых, он лицом к нам ни разу не повернулся.

— А как одет был человек на Сарыбаше?

— Как все они одеваются: на голове тюбетейка, потом халат.

— Какой халат? Какого цвета?

— Самого обыкновенного, темно-синего.

Рука Кравченко, лежавшая на столе, сжалась в кулак.

— Ладно, продолжай. Поднял он, значит, над головой вязку перца. Дальше?

— Не один раз поднял, а несколько раз, — уточнил сержант. — Очень на сигнал похоже. А кому сигнал? Куда? Зачем? И принял я решение придвинуться к высотке 316,9 поближе. А только мы двинулись, он и сработал! — торжествующе повысил голос сержант.

— Что значит «сработал»? Выражайтесь точнее, сержант, — сказал капитан.

— Петь начал, товарищ капитан. И так умно точку выбрал, что если близко к высотке стоять — ничего не слышно, а отошли мы на старое место, услышали. Акустика, товарищ капитан, зона молчания? — с любопытством спросил Волков.

— Акустика, сержант. А вы не отвлекайтесь.

— Виноват, товарищ капитан!.. Попел-попел он, замолчал, а тогда сразу тот подключился.

— Кто «тот»? — звякнула шпора старшего лейтенанта.

— На той стороне тоже гаврик какой-то запел. Искали мы того гаврика долго, но ловко, собака, маскируется. Тот кончил — снова наш запел. Так до трех раз. А потом наш нырнул в кусты, и кончился их конкурс. Мы с моим напарником, конечно дело, на Сарыбаш бегом. И повезло нам. По дороге встретили дежурного проводника с собакой. Стали мы втроем обшаривать высотку от подножья до вершины. Пусто! Только хворост, что он нарубил, валяется…

— А собака? — закричал страдающе Кравченко. — Собака-то у вас для забавы, что ли, была?

— А как же, товарищ старший лейтенант! Собаку, конечно, пустили, — обиженно ответил сержант. — Показал ей проводник на хворост, она было бросилась, а потом — назад! Скулит, шерсть дыбом, не берет след.

— Не берет? — гоняя по скулам желваки, просипел Кравченко.

— Никак не берет! Осталось мне одно: сообщить по телефону обстановку всему участку и вам доложить, товарищ капитан.

— Правильно действовали, — кивнул Кормилицын. — А теперь самое главное. Что они пели? Вы поняли, сержант?

Волков виновато кашлянул в кулак.

— Не понял, товарищ капитан. Язык здешний я прилично знаю, сверхсрочную на границе служу и многие песни знаю. А это совсем незнакомый репертуар. Ни слова не понял.

Кравченко хмыкнул:

— Этого и надо было ожидать!

— Ничего. И без этого вы, сержант, принесли хорошие данные. Вам опять на границу? Отправляйтесь.

— Никаких приказаний не будет? — удивился Волков.

— Никаких. Отправляйтесь.

Сержант ушел. Офицеры долго молчали. Слышно стало, как тоненько и остро, будто иглой сверлил, пел прорвавшийся в комнату комар. Нервное большеглазое лицо Шералиева было печально. Кравченко, насупившись, выводил по столу невидимые узоры. И вдруг захохотал ядовитым, булькающим смехом, будто полоскал бутылку.

— Форменная двухсторонняя связь на короткой волне. Проморгали, будь здоров на пасху!

Капитан поднял на него глаза.

— А ты что думаешь, конечно, проморгали. И отвечать нам придется по всей строгости. Я не про служебную ответственность говорю. Проморгали мы человека, врагу его отдали. А он не один десяток лет рядом с нами жил. Какая же, спрашивается, после этого всем нам цена?

Он встал, взволнованно оправляя ремни портупеи, и сухо, служебным тоном обратился к Шералиеву.

— А ваше мнение, младший лейтенант?

Юноша ответил не сразу, грустно улыбаясь:

— Извините, я о другом думал… Какая тяжелая наша работа. Подозревать хороших людей, чтобы найти плохих. И стыдно как-то подозревать человека. Вот Атаев… Под угрозой его доброе имя. Тут знаете как осторожно надо подходить? Мой народ говорит: человек тверже камня и нежнее цветка. — Шералиев перевел взгляд на Кравченко. — Подозрения, догадки, недоверие… Крик петуха утра не делает!

— Знаете что, давайте без дураков! — ломким голосом сказал старший лейтенант. — Не сосункам меня службе учить! Я, к вашему сведению, младший лейтенант, пришел на границу рядовым, а теперь… вот! — хлопнул он ладонью по золотому с зеленой полосой погону. — А вы здесь еще с боку припека! Вы еще нащупайте в себе пограничную косточку, а без нее грош вам цена!

— Старший лейтенант! — строго повысил голос капитан.

— Начал не я, товарищ капитан. Тут в мой адрес всякие нежные цветочки да петухов начали бросать… Ладно. А теперь скажите мне. А собака? А Мушка? Не один я Дурсуну не доверяю, и Мушка не доверяет. Как Мушку прикажете понимать?

— Да не кипятись ты, пограничная косточка, — улыбаясь, поймал его за локоть капитан. — С Мушкой дело непонятное, верно. Будто встречались они когда-то на узенькой дорожке. Но ведь как в это поверить? Человек в колхозе с тридцать второго года! Вспомни, каком это был год, особенно здесь, в здешних республиках. Колхозы поджигали, колхозникам животы вспарывали и рисом начиняли. А он не ушел из колхоза и всю жизнь работал отлично. Ввел новый способ полива, награжден за это орденом. А посмотри, каким он уважением пользуется среди колхозников.

— Потому что с аксакалами каждую джуму в мечеть идет.

— Чепуху ты плетешь, старший лейтенант! Да, в мечеть он ходит каждую пятницу. Человек глубоко верующий. Но разве это значит, что он враг? И, по-моему, прав младший лейтенант, что с догадками да предположениями полегче как-то надо. Как, согласен?

— А почему не согласен? Правильно, все правильно, — ответил Кравченко, но в глазах не потух горячий блеск. — И в колхозе с тридцать второго, и новый способ полива, и орден, и всеобщее уважение. Все правильно! Бывает! А ведь сам же ты, товарищ капитан, говорил, что проморгали человека. Бывает и по двадцать лет рядом живут, и в партию вступают, а все это маскировка. А потом, в один прекрасный день, эти гады…

— Но есть же вера в человека, — тихо, дрожащими губами сказал Шералиев.

— Вера в человека есть! Но сомнение — тоже вещь полезная! — повернулся к нему снова готовый к драке Кравченко.

— Отставить разговорчики! — по-командирски прикрикнул капитан. — Младший лейтенант Шералиев, слушайте приказ!

Шералиев вскочил и стал «смирно».

— С этой минуты вы не должны покидать заставу ни при каких обстоятельствах. Таинственный певец еще появится на Сарыбаше и будет там петь. Обязательно будет! От вас потребуется перевод песен. Это вам практика перед зачетом.

— Но, товарищ капитан, а если… — беспомощно начал Шералиев.

— Вы хотите сказать, — жестко перебил его капитан, — а если они будут петь на языке, который только шестьдесят человек знают? Спешно становитесь шестьдесят первым. С вами пойду либо я, либо старший лейтенант, кто из нас будет в этот момент на заставе.

— И все? — спросил Кравченко.

— Пока все.

Старший лейтенант так дернул плечом, что погоны встали дыбом. В затяжелевших руках, в напружинившихся ногах, во всем его мощном теле клокотала ярость и сила для последнего броска. Вцепиться бы в горло врага! А тут — маневры, обходы…

— Во всяком случае, тактические занятия на завтра я отменяю! — с вызовом сказал он.

— Попрошу не отменять. Демаскироваться хочешь? — капитан повернулся к Шералиеву, и глаза его потеплели. — А вам я вот что еще скажу, Рустам Саятович. Всей душой хотел бы я верить вместе с вами, но подожду. Знаю, вы со мной не согласитесь.

Шералиев помолчал, потом спросил грустно:

— Разрешите быть свободным?

— Ого, время-то! — посмотрел капитан на часы. — Идите, отдыхайте. Нет, не отдыхайте, а жмите, вовсю жмите на этот язык шестидесяти!

Шералиев слабо улыбнулся и вышел. На крыльце он остановился. Была уже глубокая ночь. Выкованная из серебра, тяжелая и сияющая луна висела над заставой, над колхозом и над пустой равниной за рекой. В ее пронзительном свете искрилась пряжка на ошейнике лежавшей около крыльца Мушки, а вокруг все было застлано, как снегом, искристым лунным светом. Было необыкновенно тихо, молчали даже напуганные неистовым лунным светом неугомонные колхозные собаки. Лишь на башенке клуба бормотало невнятно, как во сне, радио.

Открылась дверь, выпустив в лунную голубизну теплый желтый свет. Крыльцо пожаловалось скрипуче под тяжелой поступью Кравченко. Он постоял, сунув руки глубоко в карманы, и сказал насмешливо:

— Говоришь, петушиное кукареку утра не делает?

Шералиев молчал. Старший лейтенант резко повторил:

— Я спрашиваю, как насчет петуха?

Шералиев снова промолчал, понурившись. Кравченко стеснительно посопел и вдруг рывком обнял младшего лейтенанта за плечи.

— Адская наша работа, чего уж там. Ты прав, брат! Нелегко в человеке подлеца видеть.

Он поднял к небу бледное от луны лицо и долго смотрел на переливающиеся звезды.

— «И звезда с звездою говорит», — шепотом прочитал он и тихо удивился: — Надо же такое сказать!..

Секретная операция, или Песни о пяти верблюдах, нагруженных трудоднями, и о черном солнце над мужицкими полями

Вот уже четвертый день снова нет новостей из колхоза. Атаев молчал, не делился больше с колхозниками вестями из Улучамлара. А это плохо. Не заметил ли мираб слежку за собой и не притаился ли? Терялся хоть и неясный, а все же след.

Офицеры в этот жаркий день работали на квартире капитана над новой схемой охраны границы. Были обсуждены все вероятные подходы и лазейки нарушителей. Места нарядов были изменены. Высотку 316,9 обложили секретами. Не забыли и нитки в кустах, и волчьи ямы, и капканы. Во время работы старший лейтенант то и дело снимал телефонную трубку и подолгу говорил с границей. Но там было спокойно. В минуты телефонных разговоров капитан уходил в спальню и, склонившись над маленькой белой кроваткой, сам какой-то особенно светлый, легкий, в голубой майке и шелковых пижамных брюках, прислушивался к сладкому чмоканью спящего Кольки. Стыдясь своего счастья, он улыбался виновато и в какой уже раз говорил из спальни офицерам:

— Бросьте вы, товарищи, шептаться, говорите громко. Он теперь проснется, когда есть захочет.

Кравченко, потянувшийся снова к телефону, вздрогнул. Неожиданно запищал зуммер. Вызывала граница. Капитан, сразу очутившийся около телефона, взял трубку. Слушал он молча, а дав отбой, сказал:

— Дурсун направился к Сарыбашу.

Офицеры вскочили, передвигая под руку пистолетные кобуры.

— Младший лейтенант, в дежурку! — приказал капитан. — Два автомата, два бинокля и два маскировочных халата… Стойте! И два индивидуальных пакета. Вечно забываем!

Шералиев убежал. Капитан ушел в спальню и через минуту вернулся одетый в форму, потемневший, потяжелевший.

— Есть кое-какие соображения. Разрешите? — остановил его Кравченко.

— Отложить нельзя?

— Соображения по ходу намеченной операции.

— Давайте. Только побыстрее.

— Я насчет Мушки. Помните, как она в канцелярии бросилась на Атаева? Теперь могу объяснить почему.

— Ну-ну?

— Учим мы наших собак остерегаться табака и перца или не учим?

— Постой, постой!..

— Нарушитель идет через границу — потеет от страху, его след собака сразу берет. Вот и засыпает он свой след…

— Верно, верно! — обрадовался капитан. — У мираба была в руках вязка перца.

— Потому и на Сарыбаше собака его след не взяла! — закричал Кравченко. — Он там своим перцем навонял. Учтите это, когда обкладывать его будете.

— Сегодня все узнаем, Юрка! — успокаивающе тиснул капитан товарища за плечо и выбежал.

Кравченко посопел, поскреб ногтем облупившийся нос и двинулся к двери, но в комнату вошла тяжело дышавшая, видимо, бежавшая жена капитана.

— Секретная операция? — спросила она, подойдя к окну и глядя на уходившего мужа.

— Что вы! — тоненько, беззаботно засмеялся старший лейтенант. — На охоту они пошли, на кабанов.

Клава жалобно улыбнулась, и с этой улыбкой смотрела вслед мужу, пока тот не скрылся за домами. Потом быстро повернулась и ушла в спальню, к сыну.

* * *

День ломался к вечеру, когда Кормилицын и Шералиев вышли с заставы. Небо над головой еще пылало горячей синевой, но на севере оно, зеленое и прозрачное, начало уже остывать.

В тугаях офицеров ждал сержант Волков. Он привел их на место, где камыш был слегка примят. Пахло сырым песком, гниющими растениями, близкой водой. Волков осторожно стволом автомата раздвинул камыш — и блеснула река, сплошь в пушистой ватной пене. На низком противоположном берегу раскинулся в жаркой дремоте, как лихорадочный больной, Улучамлар. Казалось, протяни руку — и дотронешься до его шелудивых стен. Шералиев остро ощутил себя на обрезе родной земли. Еще шаг — и оборвешься, как в пропасть.

— Отсюда и лицо можно будет разглядеть, — сказал Волков. — Не знаю только, можно ли пение услышать.

Ознакомив офицеров с обстановкой, сержант ушел, бесшумный и ловкий, как камышовый кот, не колыхнув ни одну метелку камыша, не качнув ни один банник куги. Офицеры подняли бинокли к глазам.

— На том берегу, по-моему, тоже кто-то сидит в камышах, — опустив бинокль, прошептал Шералиев, будто его могли услышать через реку. — Спугнул пеликанов, они кружат над тугаями, а сесть боятся.

— Смотрите на Сарыбаш, — вздохнул капитан. — Показался!

Младший лейтенант вскинул к глазам бинокль. На вершине Сарыбаша, по пояс в кустах, стоял человек. Он поднял над головой вязку перца, особенно красную на фоне зелени, покачал ею и снова исчез.

— Он, — сурово сказал капитан. — Узнаете?

— Да… — прошептал потерянно Шералиев. — Дурсун Атаев.

Капитан опустил бинокль и увидел смятенные глаза младшего лейтенанта. Юноша растерянно и жалко дергал бровями, как человек, силящийся понять неожиданно обрушившееся на него непоправимое несчастье.

— Слышите? Запел!! — схватил вдруг его за руку капитан. — Переводите!

Но едва ли это можно было назвать пением. Скорее это был медленный речитатив, выделявший каждое слово, резко обрывавшийся. У Шералиева вырвался вздох облегчения. Ему знаком этот язык, гортанный и жесткий от обилия согласных, один из местных горных языков. Шепотом он стал переводить:

— Мир тебе, брат. Слушай мои вести, запомни и передай. Ты знаешь кому. Но будь осторожен. А если слова мои останутся в тебе и не пойдут к кому нужно, пусть мухи облепят твои глаза! Зачем же я деру здесь глотку, как ишак? Мы не женщины, сплетничающие через реку…

Певец смолк — перевести дыхание.

— Вот, извольте! Теперь все ясно, как апельсин! — с горьким злорадством сказал капитан, стараясь не смотреть на Шералиева. И все же он заметил, как неистово покраснел вдруг юноша и начал для чего-то озабоченно протирать окуляр бинокля.

А Дурсун снова запел, вернее, заговорил нараспев гортанным фальцетом. Шералиев зашептал перевод:

— Я буду петь тебе, брат, только про самое важное, ибо солнце идет книзу. Слушай… Я заработал в прошлом году пятьсот двадцать трудодней. Ты спросишь: а что такое пятьсот двадцать трудодней? Слушай внимательно. Нужен караван из пяти верблюдов, чтобы поднять мои трудодни. А на каждого верблюда нужно нагрузить полным вьюком пшеницу и лучший «ханский» рис. Эй, я тебе говорю: пять верблюдов! Но я вижу, как ты, кормящий своих детей лепешками из гнилой муки, оттягиваешь рукой ухо и открываешь рот. Ты не веришь. А я говорю правду!

Последнюю фразу Атаев выкрикнул на такой высокой ликующей ноте, что задохнулся.

— Ну ты смотри, а? Вот дает! — восхищенно прошептал капитан.

Но с холма опять полился протяжный гортанный напев. Мелодия была проста и однообразна, певец то повышал слегка, то снова понижал голос, но и в этой немудрой песне звучали радость жизни и полнота души.

— Люди у нас веселые и щедрые и живут как братья. Белый цвет лица, желтый цвет лица — все одно советский цвет. Слыхал такое слово? Вай, мне трудно петь для тебя! Вы, темные, неколхозные люди, не знаете многих хороших слов: трудодень, курорт, лекция, и даже витамин ты не знаешь, а я получаю его в нашей амбулатории. Вай, опять незнакомое тебе слово! Мне жалко вас. Вы не слушаете громкое чтение газет — я слушаю каждый вечер в клубе. Когда чтец раскрывает газету, он раскрывает окно в мир…

Теперь я отвечу на твои вопросы. Офицеры с вашей заставы говорят, что треск на наших полях делают пулеметы, что мы готовим войну. Так они говорят! Вай, пошли аллах лжецам чесотку, а ногтей не давай! Это стучат наши трактора. И высокую башню мы поставили не для того, чтобы поднять на нее пушку и стрелять по вашему Улучамлару. Это силосная башня для кормов скоту на зиму. И еще говорят вам ваши офицеры, что два самолета, летающие над тугаями, ведут разведку их заставы. Вах, это достойно смеха! Что разведывать у них? Сколько штанов повесят они сушить на стены своей заставы? Самолеты бросают на камыш порошок и льют нефть: они убивают комара, несущего лихорадку… Брат, я кончаю. Я передал тебе слова правды. Это добрые семена. Надо посеять их. Они дадут урожай. Я кончил. Теперь я слушаю тебя, брат Ташчи.

— Ташчи? Издольщик из Улучамлара, у которого помещик отобрал землю? — капитан собрал лоб гармошкой. — Но как они узнали друг о друге?

— Объяснить, пожалуй, нетрудно, — улыбнулся Шералиев. — У нас на востоке есть народный обычай: отдать горе воде. Когда становится совсем невмочь, приходит такой отчаявшийся во всем Ташчи к реке и начинает петь про свою горькую судьбу…

Поток унес, бушуя.
Две капли слез моих.
Поток, умчи и горе
На гребнях волн своих!  —

тихонечко и печально пропел Шералиев. — Он поет и верит, что река унесет его горе и жизнь переменится к лучшему. Древний обычай.

— А Дурсун случайно услышал его пение и откликнулся? Возможно, так оно и было. Тихо! — поднял руку Капитан. — Ташчи запел. Ну-ка, ну-ка, послушаем!

Из зарослей того берега вырвался жалобный вопль, оборвавшийся хриплой нотой. Словно звали там на помощь. Вопль перешел в горловые тягучие звуки с рыдающими перехватами. Шералиев прислушался и стал переводить:

— Мир вам, высокочтимый брат! Вы живете на веселой и ласковой земле, а мы живем в яме… Зажатые камнем!.. В могильной тьме!.. Мы всю жизнь гонимся и хлебом, а хлеб убегает от нас, как всадник от пешехода…

Ташчи прерывисто вздохнул, как после слез, и сорвался в надрывный крик отчаяния:

— Во имя аллаха истинного и милосердного, научите нас, брат мудрости, вырваться из пасти дракона. Наш ага — этот дракон. Он съел наше мясо, высосал нашу кровь и добрался до костей. Слушайте, о, слушайте, высокомудрый брат! Я пришел к нему и сказал: «Эфенди, пятки ваши целую, вы отобрали у меня землю, но клянусь верностью жены, я буду сеять на моем поле. На этой земле сеяли мой отец, мой дед и дед моего деда!» Ага засмеялся: «Сей, Ташчи, сей, вонючий пес, урожай соберешь после своих похорон. Я прикажу мирабу не давать тебе воды». Потом ага стукнул в пол тростью и закричал: «Эй, передай всем остальным в деревне: пусть уходят к шайтану! Все пусть уходят! Я покупаю американский трактор, зеленый, как кузнечик, мне ни нужны больше ни вы, ни ваши ковырялки-омачи!..» Ай, валла, душа горит! Как кошму, выдергивают землю из-под наших ног!..

От заставы на том берегу, древней бекской крепостицы, спустился к реке солдат с котелком, напился, набрал воды и ушел. Ташчи, молчавший, пока солдат был у реки, снова запел, теперь печально и тихо:

— Светоч мудрости, мы не знаем, что такое культура, курорт и витамин. И газет нам не читают. Но к нам приходит дервиш, святой человек, он поет молитвы, пляшет и прославляет Америку: «Кто против Америки, тот против ислама, ибо она помогает правоверным!» Дервиш, конечно, святой человек.

А кузнеца Мюмюна, того, что бросился с ножом на сборщика налогов и бежал, поймали, и судья — да будет осквернена могила его отца! — приговорил Мюмюна к веревке. Он отошел к милости аллаха в начале этой недели. Да будет легким его загробный путь. А у моего соседа, сапожника Сатылмаша, жандарм — плевал я и его душу! — искал какие-то книги. Ничего не нашел, но погнал Сатылмаша в город, подталкивая в спину винтовкой. Отовсюду идет на нас плохое. Мы хотели бы ни один взмах ресниц ощутить в себе ту свободу, силу и гордость, которыми полны вы. Но короткая веревка не вяжется в узел. Черное солнце стоит над нашим небом. Скажите, брат, по справедливости, можно так жить человеку?..

Песня Ташчи затихла на низкой скорбной ноте. В зарослях того берега подняли визг чем-то потревоженные шакалы, и Дурсун долго не отвечал. Молчали и офицеры. Капитан задумчиво следил за радужной стрекозой, плясавшей, как на резинке, над камышами. Потом сказал невесело:

— А по-моему, не получилась песня у Ташчи. Какая уж там песня…

Он не кончил. Шакалы на том берегу смолкли, и Атаев запел:

— Я буду молиться за вас, брат Ташчи. Я совершу за вас сорок ракатов, а после молитвы расскажу колхозным аксакалам о вашей жизни под черным солнцем. А кто зажжет для вас золотое солнце? Эй, я тебе говорю: копите ненависть, копите святой гнев! Носите его высоко, как знамя, как покрывало невесты! Вы, живущие за рекой, — мое больное место. Я его глажу, растираю, но оно по-прежнему мозжит, ноет и не дает мне спать по ночам. Прощай, брат! Ты слышишь, я говорю — прощай! Я не знаю, приду ли сюда в следующую пятницу. Нехорошо, что на нашей заставе не знают о наших песнях, твоих и моих. Сегодня я все расскажу капитану. Прощай, брат!

Тот берег откликнулся печально:

— Прощайте, светлый брат! Ваши слова были как ветви благословенного дерева над путником, истомленным зноем. А теперь мы снова под безжалостным солнцем. Но на все воля аллаха. Пусть будет у вас праздник целый год, и днем и ночью…

Песня Ташчи удалялась, словно улетала по воздуху. А вместе с песней погасло солнце, и на землю с южной стремительностью упали свежие, знобливые близ реки сумерки. Река еще лежала полосой света, а противоположный берег уходил уже во тьму. С нашего берега плыли туда пряные запахи цветущей джиды, а с танцевальной площадки колхоза — то громкие, то тихие, то звенящие, то глухие удары дойры. Бубен то угрожал, то умолкал, то звал, то отвергал. Темный и безмолвный берег угрюмо слушал чужое веселье.

Капитан медленно разгладил усы:

— Закурим да пойдем, что ли…

Он запустил два пальца в верхний карманчик гимнастерки и вынул портсигар. Стая крупных птиц низко пролетела над рекой, рисуясь четко на закате, и упали в камыш нашего берега.

— Знаете, какие это птицы? — спросил капитан и сам ответил: — Лебеди. У них здесь только ночевка, на рассвете дальше полетят. К нам, в Карелию. Там на озерах ох и шуму сейчас!

— Далеко летят, — счастливо улыбнулся младший лейтенант.

— Что значит далеко? И ничуть не далеко. На родину летят.

Офицеры закурили и зашагали по узкой тропке.

Остров Потопленных Кораблей

1

Грузовой транспорт «Урал» был флагманом этой мертвой флотилии. Он стоял ближе всех к берегу, уткнувшись форштевнем в гладкие, зализанные волнами прибрежные камни. В кильватер «Уралу» выстроились остальные пять кораблей: два пассажира, два морских буксира и самоходная морская баржа. В свое время они бороздили Каспий, потом, отслужив свой морской век, печально ржавели на портовом кладбище кораблей. Но однажды эту эскадру инвалидов привели сюда на буксирах, открыли кингстоны и поставили на посмертную вахту. Вокруг острова было неглубоко, и потопленные корабли легли на грунт чуть выше ватерлинии, а их крепкие еще корпуса образовали волнолом. Иначе к острову не подойдешь: первый же крепкий ветер бросит судно на обросшие водорослями скалы. А на таком море, как Каспий, особенно если задует «хазры» — знаменитый каспийский норд, тихого дня ждут иногда неделями.

Сюда, на маленький скалистый островок километрах в пятидесяти от Гурьева, за устьем Эмбы, была послана на дальнюю морскую разведку, на глубокое бурение, комсомольская бригада мастера Жагора Акжанова: тринадцать буровиков, три сменных моториста-механика, слесарь и восемнадцатая — Зина Слепцова, техник-геолог для документации скважины.

Перед отправкой бригады на остров Акжанова и Слепцову вызвал к себе главный геолог треста. Высокий, худощавый, седой, с пристальными глазами, чем-то похожий на моряка или летчика, он сразу внушил Жагору и Зине робкое уважение.

— Мы недаром посылаем на этот каменный пятачок именно комсомольскую бригаду. Почет вам оказываем, товарищи комсомольцы! — не то улыбаясь, не то щурясь критически, начал главный геолог. — Вы наш десант, а в десант самых смелых посылают. Зинаида Андреевна знает, конечно, — перевел он глаза на Слепцову, — что существует теория, по которой соляные купола, связанные здесь с нефтяными месторождениями, ушли с материка в море, точнее — нырнули под морское дно. Значит, там и нефть должна быть. Вот и будем ее искать! И не откроем ли мы здесь вторую лагуну Маракайбо? Слышали о Маракайбо?

Жагор сконфуженно качнул отрицательно головой, а Зина ответила:

— В техникуме по географии нефти проходили Маракайбо. Это в Венесуэле, в Карибском море. Семь процентов мировой добычи нефти.

— Да, семь процентов мировой добычи! — главный геолог помолчал, зажав подбородок в развилке большого и указательного пальцев, задумчиво почесывая щеку. Глаза его стали далекими и мечтательными. — Не откроем ли и мы здесь второе Маракайбо, с таким же нефтяным кладом? Давайте-ка помечтаем, товарищи. Вы мечтать умеете?

Он положил на стол сцепленные пальцами руки, посмотрел испытующе и строго сначала на Акжанова, потом на Слепцову. Лицо бригадира ему не понравилось: робкое какое-то. Заметно было, что парень старается держаться солидно, независимо, но получалось это у него плохо. Подстать мастеру и девушка, правда, легкая, веселая, бойкая, как синичка, но в лице тоже нет уверенности, а только молодое нетерпение. И глаза совсем детские, будто у ребенка, который радостно изумился чему-то да так и застыл с широко распахнутыми, счастливо удивленными глазами. А главное — молоды оба, ох, как молоды! Он снял очки и, выигрывая время, чтобы обдумать, долго тер кончиками пальцев уголки глаз. Потом спросил осторожно:

— Скажите, у вас в бригаде все такие… — он чуть было не сказал «зеленые», но вовремя спохватился. — Такие молодые?

Мастер понял главного геолога. В глазах мелькнула тень обиды, и он ответил твердо, уверенно:

— У нас разные есть. Старшему смены Жумабаю Суратаеву, для примера, уже двадцать четыре. Подал заявление в партию. А Боре Горленко шестнадцать только, этой весной паспорт получил.

— Шестнадцать? — главный геолог, сморщившись, почесал дужкой очков седой висок. — А у вас десант, повторяю: десант в море, на дальний безлюдный остров.

— А что тут такого? — горячо вступилась девушка. — Гайдар в шестнадцать лет целым полком командовал!

— Гайдар? Какой Гайдар? — не понял сразу главный геолог, а поняв, улыбнулся. От этой улыбки лицо его стало приветливым и стариковски добрым. — Ах, да, Аркадий Гайдар, писатель. Было такое дело, было! Тогда вот что, Зинаида Андреевна. Расскажите-ка вашим паренькам о Маракайбо. Пусть они себя настоящими кладоискателями почувствуют. Это хорошо будет. Однако продолжаем! Найдем ваш остров.

Он решительно надел очки и склонился над расстеленной по столу картой Каспийского моря. Его карандаш потянулся в северо-восточный угол моря, окрашенный бледно-голубой мелкоглубинной краской, и решительно остановился.

— Вот он! — поставил главный геолог на крошечный островок острие карандаша и повертел его за торец. — Пока еще безымянный. Сами найдете ему название. До ближайшего берега — тридцать километров. Да и какой это берег! Ни селений, ни колодцев, только солончаки да барханы. Жить здесь будет не легко, предупреждаю. И работать не легко. Участок не подготовлен, мелкого поискового бурения не было. Только геофизическая разведка. И по ее прогнозам, пласты там опасные, возможны и вода, и газ, и сдвиги. Понимаете?

— Конечно, понимаем, что за штука десант, — спокойно ответил Акжанов, глядя прямо в лицо главного геолога.

И тот с удивлением отметил, что узкие, чуть скошенные глаза мастера совсем не застенчивы и не робки.

— Мы вот что сделаем, — сказала медленно Зина, — мы вызовем одну из бригад Нефтяных Камней на соревнование…

— Зина и наш геолог и наш комсорг, — перебив девушку, пояснил Жагор главному геологу. — Соревнование с Нефтяными Камнями — это здорово! Ребятам это понравится!

— Вызовем на соревнование за право называться бригадой коммунистического труда, — так же медленно закончила Зина.

— С ребятами бы надо потолковать, — помолчав, неуверенно сказал Акжанов. — Дело новое, надо его пошире обсудить.

— Обсудим. Ребята не будут против, — уверенно ответила Зина. — Плохо ты их знаешь, Егор!

— Бригада коммунистического труда! — поджал строго губы главный геолог. — Высокое звание! Но тут ведь не только высокие проценты нужны. Высоких процентов мало. Надо, чтобы у вас все было особое. Понимаете? Все особое: жизнь, мысли, дружба, любовь и даже ненависть. Все это должно быть глубже, чище и выше! Понимаете?

Акжанов и Слепцова молчали. Жагор как-то неуверенно, смущенно, а в Зине чувствовался вызов. Она и теперь была похожа на синичку, но синичку встопорщенную, готовую к драке.

— Значит, не только разведчиками нефти, а и разведчиками будущего хотите быть? — улыбнулся главный геолог. — Могу сказать только одно: горячо желаю успеха! — Он поднялся со стула. — Ну, кажется, все ясно? Тогда, как говорится, ни пуха ни пера!

Он пожал им руки, но когда Зина и Жагор дошли уже до дверей, геолог снова остановил их.

— Вы, конечно, знаете о новом Целинном крае у нас, в Казахстане? Там сейчас начались уборка, обмолот, вывозка хлеба. Воображаете, сколько им горючего понадобится? Океан!.. — поднял он торчком карандаш. — Больше не задерживаю!

На крыльце Зина схватила Жагора за руку и потащила в трестовский садик.

— Ну, говори! — свирепо посмотрела она на бригадира.

— Понравилось мне, как ты аксакалу про Гайдара влепила, — хохотнул несмело Жагор. — Здорово у тебя получилось.

— Ты мне глаза не замазывай! — помахала Зина ладонью перед лицом бригадира. — Думаешь, не видела я, как ты струсил? Всю бригаду осрамил!

Жагор вздохнул и опустил глаза.

— Сам не знаю, как это… А что в самом деле? — вдруг загорячился он. — Конечно, сознание нам еще подтягивать и подтягивать надо, а все же кое-что у нас уже есть. Смотри сюда! — начал Жагор загибать пальцы. — На производстве не воруем — раз! Не пьянствуем — два! Не матюкаемся — три! Бытового разложения и других аморальных явлений у нас не наблюдается — четыре! Присвоят нам, вот увидишь!

— Торопишься ты в коммунизм, Егорушка, — засмеялась Зина и загнула пятый палец на руке бригадира. — А как с высокими процентами? Я смотрела геологический прогноз. Пласты и вправду очень опасные.

— Этого я не боюсь! — выставил Жагор подбородок. — Чего другое, а работать мы умеем.

Зина посмотрела весело на низенького, щуплого бригадира, на его длинную худую шею и выпирающие ключицы, на остриженные под машинку, как у подростка, черные жесткие волосы — и снова засмеялась.

— Батыр ты у нас, Егорушка! И ничегошеньки он не боится.

Она схватила Жагора за руку и потащила бегом из садика.

2

«Урал» буровики приспособили под жилье. С носа корабля перекинули на берег узкий свайный мостик, в каютах разместились ребята, в радиорубке Коля Губер, старший моторист и радист по совместительству, поставил свой «Урожай», а кают-компанию отвели под столовую, красный уголок и спортзал: поставили здесь стеллаж с книгами, стол для пинг-понга и повесили черную боксерскую «грушу». Кают-компанию ребята полюбили с первого дня. Романтикой моря веяло от низкого потолка с поперечными балками-бимсами, от узенькой двери с высоким морским порогом, от больших иллюминаторов с толстыми стеклами в медной оправе. И ребята поморщились, когда Зина повесила на иллюминаторы совсем домашние батистовые занавески.

Ребята, свободные от вахты, проводили здесь большую часть дня. А кроме — куда пойдешь? Вокруг море, сверкающее под солнцем белыми искрами, над головой знойное небо, а под ногами раскаленная скала и песок с редкими кустиками низкорослого баялыша. Голые скалы берега сразу переходили в зыбкие барханы. При малейшем ветре вершины их зловеще дымились, и тогда казалось, что остров подожгли со всех сторон.

Даже пресной воды не было на островке. Воду для питья привозил морской катер «Прибой», два раза в неделю доставлявший сюда из Гурьева все необходимое. Но если задувал знаменитый хазры, буровики неделями бывали отрезаны от «Большой земли». Тогда только Коля Губер связывал остров с берегом, принимая «Урожайкой» ежедневную метеосводку и передавая в буровую контору суточный показатель проходки скважины.

Здесь, в кают-компании, произошли и крестины острова. В тот день Жагор Акжанов дал команду на забурку, долото сделало первые обороты, а Зина на обложке новенького, чистенького еще бурового журнала написала прозаическое «Скважина № 127». Затем полагалось обозначить местоположение скважины, а у острова не было еще названия.

— Ребята! — крикнула она буровикам, толпившимся в кают-компании. — Придумывайте название нашему острову. Какие будут предложения?

— Остров Сокровищ! — крикнул первым Боря Горленко, шестнадцатилетний практикант ремесленного училища.

Боря не расставался с книгой, всюду таскал очередной роман, заложив палец меж страницами.

Помощник бурильщика из той же смены, разбитной, болтливый Леха-москвич, вытянул книгу из пальцев Бори, посмотрел заглавие и гмыкнул:

— Понятно! У Стивенсона слизал? Это, брат, плагиат называется. Нет, лучше «поговорим о странностях любви». Я предлагаю: Остров Первой Любви! Всем, надеюсь, понятно? А мне вот непонятно, как можно влюбляться в такую жару, — стер он пот, бисеринками выступивший на переносице.

Леха посмотрел при этом значительно на Зину, потом на старшего своей смены Юрия Коляструка.

Зина вспыхнула и отошла к иллюминатору.

Всегда трудно понять, серьезно говорит Леха или шутит. Левый глаз у него косил и всегда подсмеивался, а правый глаз серьезный. Сейчас он смотрел на стоявшую у иллюминатора Зину правым глазом, серьезным и даже чуточку печальным.

— Не треплись, Леша, — строго и осуждающе сказал бригадир. — Дело говорить надо. Я предлагаю: Остров Находка.

— Неизвестно еще, что мы здесь найдем, — насмешливо посмотрел на Жагора Юрий Коляструк. — Да и есть где-то на Дальнем Востоке бухта Находка. Предлагаю — Остров Смелых!

— Неправильно будет. Я вот, например, не смелый, я лягушек и пауков боюсь, — сказал Леха-москвич не улыбаясь, но левый глаз его подсмеивался.

— Песчаный остров, — предложил старший второй смены, толстый, медлительный Жумабай Суратаев. — Что, неправильно?

— Придумал тоже! — негодующе воскликнул Боря. — Сплошная проза!

Зина по-прежнему стояла у иллюминатора. Ей хотелось приложить ладони к пылавшим щекам, но она боялась сделать это: всем будет понятно, что она сейчас переживает. Смеяться не будут, нет! Бережно и строго относятся ребята к ее чувству, не позволят себе ни лишнего слова, ни даже легкого намека. Один Лешка вечно подсмеивается. Вот и сейчас, какое название острову придумал. А ведь он прав! Здесь, на этом неуютном островке, она впервые узнала любовь, душевное смятение, гордую стыдливую борьбу и счастливый страх. Жизнь и радость для нее одно и то же, и радостной была ее любовь к Юрию, чистая, нераздумывающая, первая любовь. Лешка, может быть, и прав, но нельзя же назвать остров так, как он предлагает.

Зина смотрела в иллюминатор и ничего не видела. Она упорно думала: покраснеет она снова или не покраснеет, когда вернется к столу, к ребятам? И вдруг она увидела блещущий солнцем залив и потопленные корабли, оградившие островок от морских волн.

— Ребята! — быстро обернулась она. — Остров Потопленных Кораблей! Как?

Галдевшие ребята смолкли. Леха-москвич пожевал губами, будто пробуя на вкус, затем сказал серьезно:

— Тут что-то есть.

— Есть что-то… похоронное, — поморщился Коляструк.

— Пиши, Зина! — решительно протянул мастер девушке буровой журнал. — Пиши: Остров Потопленных Кораблей!

3

А в это жаркое утро в кают-компании засиделись после завтрака ребята подсменных вахт Коляструка и Суратаева. Третья смена Никиты Редькина была на вахте, на вышке. За столом сидел и мастер. Зина была на буровой, брала керн.

Завтрак давно съеден, можно расходиться, но не умолкал веселый, громкий и по-молодому чуточку самонадеянный разговор. Леха-москвич, склонившись над стоявшим на полу керновым ящиком, мял в пальцах комок цветной глины:

— «Клянусь я первым днем творенья», в этой глине есть битум! Нефтью пахнет! — нюхал он с удовольствием глину.

А Боря Горленко торжествующе показывал всем темный слоистый камень, напоминавший гнилое дерево:

— А это вы видели? Горючий сланец! Признак нефтяного месторождения!

— Косвенный признак, — осторожно поправил его Жагор. — А что старшие смены скажут?

Старшие смены не ответили. Суратаев, разомлев от сытной еды и жары, дремал на диване. Коляструк с самого начала разговора хмуро, непонятно отмалчивался, а сейчас, не ответив Жагору, потянулся к патефону.

— Брось, Юра, надоело, — поморщился мастер. — С утра до вечера одно и то же крутим, как верблюд на чигире.

Юрий демонстративно хлопнул крышкой патефона и пошел к «груше». Ударил крепко раз, другой, о чем-то задумался, обняв «грушу».

— А что если написать нам на целину? — подбросила Борю со стула веселая играющая сила. — Напишем целинникам, как мы для них горючее ищем! Есть такое дело?

— А что будешь писать, чем Целинный край порадуешь? — насмешливо, через плечо, спросил Коляструк и начал бить в «грушу», сопровождая каждый удар короткой фразой. — Клады собирались искать! Новое Маракайбо открывать! А проходка — курам на смех!..

— Наделала Зина делов своим докладом о Маракайбо, — вздохнул Леха-москвич и посмотрел на Коляструка левым глазом. — Наш Юрочка за день двадцать раз Маракайбо вспомнит, и три раза на ночь.

— Иди ты знаешь куда? И не возвращайся! — обернулся к нему Юрий, зло блеснув глазами. Он вернулся к столу и сел рядом с Жагором:

— Что ж молчишь, бригадир?

— Я не молчу. Я скажу. Проходка неплохая. По графику идем.

— Ишь, чем обрадовал — по графику! А на большее ты не способен? Всем ты, Егорушка, хорош, одним плох: спокойный очень, — усмехнулся Юрий жестко и весело.

— Давай-давай, крой, — ответил спокойно бригадир.

Он тихонько выстукивал по столу ножом одному ему слышную мелодию.

— Нет, ты давай! — вскочил Юрий и подбежал к доске показателей. — Видишь, что написано? «За коммунистический труд»! И десантниками нас назвали! Почему и предложил я название — Остров Смелых. А теперь другое предложил бы: Остров Черепах. Какая у нас проходка? Сто девять процентов! — провел Юрий пальцем по последним цифрам. — И это соревнование за звание бригады коммунистического труда! Это десантники! Застряли на средних цифрах. Середнячки, а не десантники! Нравится, Жагор? По тихой жизни соскучился? Брюхо отрастить хочешь, маникюр заведешь?

— Зачем брюхо, зачем маникюр? Кто тебе сказал? — Жагор осторожно положил на стол нож. — Как раз с тобой говорить хотел. Спуско-подъемные операции ускорить надо. Полчаса, а то и час натянем.

— Вот именно — «натянем»! — на глаза Юрия всегда свисала лихая косая челочка, и смотреть он мог только искоса. Может быть, поэтому глаза его были сейчас сердитыми и недобрыми. — Крохоборничаешь, Егор! А суть дела в оборотах. Вот куда смотри! Глубина у нас всего восемьсот метров, а обороты? Ну сам скажи: разве это обороты?

— Сейчас больше нельзя, — покачал головой Жагор. — Сам знаешь, грунт пружинит, как резина, а не дробится. Проминается под зубьями. Сейчас большие обороты — не к нашей шубе рукава.

Юрий вдруг резко откинул назад голову, так что челка, свисавшая на глаза, отлетела назад.

— Давай я одной своей сменой перейду на максимальные обороты!

У дремавшего Суратаева дрогнули веки и выглянул заспанный карий глаз.

— Споткнешься, жан, — сонно сказал он, и глаз его снова закрылся.

— Были случаи, чтобы я спотыкался? — резко повернулся к нему Юрий. — Ну, были? Не первую скважину бурю, тысячи метров набурил!

— Юрий не споткнется. Он петушиное слово знает, — сказал с комической серьезностью Леха-москвич. — Опять, Юрочка, свое Маракайбо ищешь?

Юрий поиграл пуговицей на ковбойке и медленно улыбнулся:

— Что ж, если встретится по дороге Маракайбо, не отброшу, подниму, — он говорил спокойно, деловито, но каким-то скачущим голосом. — А по-деловому говоря, обещаю с шутками-песнями двести процентов дать.

— Ой-бой-ей! — легко вскочил с дивана толстый Жумабай и засмеялся жирным, булькающим смехом. — Держите его, у него и хвост уже подвязан, как у скакуна перед байгой!

— Двести? — тихо, напряженно спросил мастер и отстранил рукой стоявшего перед ним Борю, чтобы лучше видеть Коляструка. — Серьезно говоришь?

— Серьезно говорю — обещаю двести! — Юрий как-то странно перевел дыхание, будто захлебнулся. — Есть у меня новый метод. Все обдумано, обмозговано!

— А смена как? Тоже ручаются за двести? Говорил с ребятами?

— А чего с ребятами говорить? Если я команду дам — не подведут. Верно, Леша?

— «Скажи мне всю правду, не бойся меня», — посмотрел на своего старшего Леха-москвич правым серьезным глазом. — Ты и вправду, Юра, петушиное слово знаешь? Я такого слова не знаю, прямо говорю.

— Испугался, Леха? — вскочил Боря Горленко, размахивая зажатой в пальцах книгой, и закричал: — А я ручаюсь за двести! Ручаюсь! А не дадим двести — гоните нас в шею с буровой! И правда, какие мы десантники! Я читал про десантников, они знаете какие!..

Боря с восхищением смотрел на Юрия, от него одного он ждал одобрения. Юности свойственно искать идеал, и Боря нашел его в своем старшем смены. Он старался подражать Юрию во всем, в первую очередь — в походке вразвалочку, как ходят только моряки, паровозные машинисты и бурильщики.

— Я за свои кадры всегда ручаюсь, — обнял Юрий за плечи засиявшего Борю, косясь из-под челки на Леху-москвича. — А ты чего скис, Леха? Есть у нас в обязательстве такой пункт, чтобы каждому внести личную инициативу в развитие технического прогресса? Есть! Вот я и вношу. А ты от меня морду воротишь.

— Иди-ка сюда, Юра, садись, — похлопал Жагор по стулу рядом с собой. Коляструк сел. — Мы вот что сделаем. Обсудим всей бригадой твое предложение, — он повернулся к Суратаеву. — Слышишь, Жумаке? Подготовь своих жигитов. Может быть, они критикнут Юрия, а может быть, и добавят что-нибудь к его методу. А когда все это ясно будет, начнем сразу тремя сменами. Договорились, Юра?

Коляструк самолюбиво и несговорчиво поджал губы:

— Конференцию круглого стола предлагаешь? Она мне ни к чему. Критиковать меня, ох, трудненько! И советы мне ваши не нужны.

— Смотри-ка, круглый стол для него обида, — невесело усмехнулся Леха-москвич. — Вон на какую орбиту наш Юрочка вышел.

— Вай, люди! Пепел на наши головы! — плачуще сказал Суратаев, накрыв голову ладонями. — С нами и советоваться не хотят! Мы еще недостойны бороды носить!

Коляструк медленно поднялся. Лоб его собрался в злые, некрасивые складки.

— Не нужны мне ваши добавки! Своего вот здесь хватит! — хлопнул он себя по лбу. — Говорю же, у меня все обдумано, обмозговано. Я сегодня начну и такой рекорд дам — закачаетесь!

— Не тот разговор, Юра, не тот! — строго постучал Жагор по столу ножом. — Рекорд — это рекорд. Сегодня дал — завтра сорвалось. Закрепить надо. Нельзя вразнобой работать, обязательно всей бригадой. Сам знаешь, пласты опасные.

— Осуществляешь руководство? — глухо сказал Юрий. — Смотри, не ошибись, товарищ Акжанов. Я твердый орешек!

Бригадир не успел ответить. Рядом загремели под быстрыми шагами железные ступени трапа — и в кают-компанию ворвался Губер.

— Штормовая! Вне всякой очереди! — закричал он, протягивая мастеру радиограмму. — Шторм на двенадцать баллов! Ветер опустошительной силы! Сорок четыре метра в секунду! Продолжительность шторма не менее семи суток!

Все посмотрели в иллюминаторы. По морю ходили белые гребешки, предвестники шторма.

— Если хазры, значит, надолго задует, — вздохнул Леха.

— Старики говорят, дует или три дня или девять, — сказал солидно Жумабай.

— Или двенадцать! — бросил зло Боря Горленко.

— Или восемнадцать, — уныло закончил Леха.

Все невесело посмеялись.

— Все на буровую! Поможем Никите подготовить вышку к шторму. Собирайтесь, жигиты — и айда! Пошли, Юра, — положил бригадир руку на плечо Коляструка.

Тот спокойно подкинул спичечный коробок, не глядя поймал его и так же спокойно снял с плеча руку мастера.

— Погоди со штормом. Ты скажи, какое твое последнее слово будет? Я про максимальные обороты.

— Я уже сказал свое последнее слово, — перечитывая радиограмму, недовольно ответил Жагор. Его слабый тенорок зазвучал круто, по-хозяйски. — На высоких оборотах всей бригадой бурить будем. И кончай разговор! На вышку!

— Что же это такое? — тихо спросил Юрий. — Я в деле, я и в ответе. В конце концов в смене я хозяин! За смену я отвечаю!

— А я вот что скажу! — поднялся, вздрагивая губами, Боря Горленко. — Инициативу Юрину зажимаете? Но только мы Юрия в обиду не дадим!

— Не психуй, Боря, спокойно! Никто Юрия не обижает.

Все обернулись на этот новый голос. У двери стояла Зина, в замазанном мазутом комбинезоне, в брезентовых рукавицах, в кепке с лихо заломленным козырьком. Она пришла с буровой. Леха-москвич склонился низко над столом, пряча улыбку. Он ждал, что Зина, как всегда при виде Юрия, сначала покраснеет, затем сбросит рукавицы на пол и начнет торопливо подправлять под кепку растрепавшиеся волосы. Но на этот раз Зина не покраснела и волос не стала подправлять. Поставив у порога керновый ящик, она подошла к Юрию. Глаза ее смотрели на парня осуждающе.

— Нельзя так, Юра. Извини меня, но я все-таки скажу. Узковато жить начинаешь. Только одну точку и видишь — одного себя. Я да я — вот и вся моя семья!

Леха-москвич, взглянув на сразу обозлившееся лицо Коляструка, схватился в комическом ужасе за голову:

— Ой, теперь берегись, Зина! «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?»

— Слушай, Слепцова, побереги свою речь для комсомольского собрания, — небрежно и насмешливо начал Коляструк. — Я сам таких, как ты, и жить поучу, и еще кое-чему другому, поинтереснее, поучу, — ухмыльнулся он гнусненько, намекающе.

Зина посмотрела на Юрия растерянно и жалобно, потом вспыхнула до слез.

— Твое дело — на керны ярлыки навешивать, — жестко добавил он, — а в наши дела, в технику, не лезь!

— Ты это брось, Юрка! — сказал вдруг резко Леха-москвич. — Тут не в технике дело. Неужели не понимаешь? Рабочий класс называется! Культ личности разводить начинаешь?

— А тебе завидно, да? — бросился к Лехе Борис. — У Юрия золотые руки, а тебе завидно?

— Что ж, они от рождения у него золотые? — спокойно ответил Леха-москвич. — Кто Юрка без бригады, без смены? Хороший парень — и все. А с бригадой? То-то и оно, Боря!

— Молодец, Леха. Правильно говоришь, — сказал Жумабай, снова улегшийся было на диван. И неожиданно вскочил, поднял с мольбой руки к небу. — Апырмай! Шайтан нас забодай, когда же наконец мы по-новому жить начнем?

— Красивые слова начнем произносить? А скважину красивыми словами будем бурить? — с недобрым спокойствием спросил Юрий и насмешливо помахал рукой. — Гуд бай, покедова!

Он медленно вышел, а за ним побежал Боря Горленко, свирепо сверкнув на бригадира глазами.

— Как говорится, обменялись дружескими речами, — уныло почесал нос Леха-москвич и тоже пошел к выходу. Он протянул уже руку к двери, но она сама распахнулась настежь, грохнув снаружи об стену. С открытых иллюминаторов сорвало батистовые занавески и вынесло через дверь. Рокочущий гул, прилетевший с моря, подмял под себя плавный густой басок буровой.

— Забыли, а хазры тут как тут! На все двенадцать загибает! — захохотал Леха и ринулся за порог.

В распахнутую дверь видно было, как он мчался по свайному мостику. Шторм прижимал его к перилам, пытаясь сбросить в буруны, уже закипавшие у берега, а он бежал, широко раскинув руки, и, захлебываясь ветром, орал:

А северный ветер кричал: «Крепись!»
Пой песню, пой!..

Далеко впереди Лехи неслись чайками, то взвиваясь, то припадая к земле, Зинины занавески.

4

С моря на одной мрачной низкой ноте шел плотный, тяжкий гул. В береговых скалах прибой гремел так, что слышно было в буровой сквозь громыханье ротора. Шторм наделал уже беды, угнал железную бочку с соляркой и разбил ее о камни. Ребята подсменных вахт долго возились, закрепляя остальные бочки. А у Губера отказала по непонятным причинам «Урожайка». Напрасно кричал он в микротелефонную трубку:

— Алье! Алье!.. Тюльпан!.. Тюльпан!.. Говорит Полынь, говорит Полынь!.. Отвечайте!.. Перехожу на прием!..

Но Тюльпан, берег, молчал.

В дощатые стены вышки пулями били крупные брызги с моря и песок барханов. Чувствовалось, как напряженно вибрируют, сопротивляясь шторму, стальные лапы вышки, вцепившиеся в бетонные башмаки.

Юрий сидел, сгорбившись, на верстаке. До сих пор не разрядилось томительное, тянущее напряжение во всем теле. Так бывает, когда размахнешься, ударишь изо всей силы, а удар пошел мимо.

Он поднял глаза на тахометр, отсчитывающий обороты бура под землей. Длинная стрелка прибора уперлась в унизительно маленькую цифру и застыла на ней. Так и он уперся в какую-то стену. Он мечтал мчаться на бешеных оборотах к заветной цели, к… своему Маракайбо. Ох, и красивое же, и замечательное же слово! Много оно обещает! А Егорка, овечья душа, сунул палку ему в колеса. Грунт под шарашками проминается, как резина! Нашел чем пугать. И пружинящие грунты, и пористые породы высокой проницаемости, на которых буровик хлебнет горя, и даже глухие монолиты, вроде кремневой плиты, можно проходить на максимальных оборотах. Можно! Сколько времени он убил, просиживая до закрытия в библиотеке нефтяного техникума, сколько ночей просидел над комплектами «Нефтяного хозяйства». А сколько было разговоров с инженерами, когда приходилось краснеть, как мальчишке, за свою техническую малограмотность! И теперь все эти пружинящие грунты и кремневые породы у него в кармане, в заветной клеенчатой тетради. Это его метод! Метод Юрия Коляструка, обдуманный в мучительных сомнениях, обмозгованный бессонными ночами. Разве это не труд от чистого сердца? Не разведка будущего?

Юрий откинулся к стене и тяжело вздохнул. Леха-москвич нацелился на него озорным левым глазом и засмеялся.

— Не пыхти, регулируй дыхание! — и вдруг пропел дурашливым козлетоном: — «Пусть неудачник плачет!..»

Юрий нахмурился. Еще и издевается, трепло поганое! Неудачник? Ладно, я вам покажу, какой я неудачник! Привыкли пустые высокие слова произносить. Я вам покажу! А Боря явно жалеет и сочувствует. Парнишка попросился постоять за бурильщика, но и получив в руки желанный тормоз и пробурив отлично полсвечи, все же не развеселился, не сводит с Юрия преданных погрустневших глаз. Спустился с полатей и верховой Булат Кашшаров.

— Уй, шайтан хазры! Сорвет блок, мокро от нас будет! — невнятно бормотал он стянутыми от ветра губами, делая вид, что смотрит вверх, где буран раскачивал на талях огромный, в полтонны весом, блок. Но поглядывая вверх, он косился то и дело и на Юрия быстрыми жалеющими глазами.

Юрий спрыгнул с верстака и пошел к выходу. Не хватает еще, чтобы его жалели! В жалости всегда есть что-то оскорбительное. Едва открыл он дверь, в лицо хлестнули с размаха вихри колючего песка. И все же не вернулся, сел на верхнюю ступеньку маршевой лестницы. Шторм свирепел. Иногда, в разрывах между песчаными вихрями, далеко в море вспыхивала то белой, то красной искрой «мигалка». Казалось, огонь бакена вскрикивает о помощи. Таким же одиноким и жалким почувствовал себя и Юрий. И ему тоже захотелось позвать на помощь.

В падавшем с вышки оранжевом от рыжих песчаных вихрей свете он увидел вдруг Зину. Она шла к буровой, закрывая ладонями лицо и боком пробиваясь сквозь шторм.

«Мириться пришла, — мстительно обрадовался Юрий. — Дорого же это тебе обойдется!»

Он вернулся поспешно в буровую. Зина вошла следом за ним. Шторм втолкнул ее, и она, спотыкаясь, добежала почти до ротора. Протерев пальцами запорошенные глаза, девушка, не сказав ребятам ни слова, поднялась торопливо в культбудку. Леха посмотрел вопросительно на Юрия. Тот сделал каменное лицо и опять сел на верстак, вызывающе покачивая ногой. Леха подошел к нему вплотную и, стараясь перекричать грохот бурового станка, крикнул жалобно:

— Юрка, не мучь ребенка! Проси прощения… Видишь, как она вокруг тебя на бреющем!..

— Отстань! — зло отпихнул его Коляструк.

Леха свирепо погрозил ему кулаком, повернулся и увидел Зину. Она стояла на лестнице культбудки и что-то кричала. Но чугунное громыхание ротора, лязг цепных передач, всхлипы насосов и гудение дизелей заглушили ее слова. Она крикнула еще раз, а Леха чуть раньше выключил рубильник. Все вздрогнули от внезапной тишины и от слова, которое крикнула Зина.

— Несчастье!

— Какое несчастье? С кем? — подскочил к ней Леха.

— Со всеми нами. Нашу водяную цистерну шторм песком засыпал. Мы без пресной воды, — торопливо сказала Зина.

Запасы пресной воды хранились на острове в автомобильной цистерне. Все молчали. Удивленный неожиданной остановкой станка, вышел из дизельной Коля Губер.

— Ловко! — присвистнул Леха. — Когда теперь «Прибой» придет — неизвестно. И радио не работает. Не дышит твой «Урожай», Коля?

Губер виновато вздохнул и стал вытирать лицо замасленной ветошью.

— Песня без слов, — глядя на него, мрачно сострил Леха-москвич. — Батюшки мои! «Ни побриться, ни попить». Положение хуже робинзоновского!

— Брось петрушку ломать! — раздраженно одернул его Коляструк и повернулся к Зине. — Как это засыпало? Разве нельзя откопать?

— Поздно мы заметили, — не глядя на него, ответила Зина. — Там целую гору наворотило.

— Ветер опустошительной силы, сорок четыре метра в секунду, — уныло прошептал Коля Губер.

— Но откапывать мы будем. Жагор собирает всю бригаду. Вы тоже останавливайте станок и идите на склад за лопатами. — Сказав это, Зина пошла к дверям, но остановилась. — Главное не сказала: в культбудке в титане есть вода. Вы, ребята, подождите ее расходовать. Это весь наш запас.

Ей никто не ответил, и все посмотрели почему-то на культбудку. Потом Леха-москвич, потупившись, сказал трудно:

— Есть предложение. Запереть культбудку. Так сказать, «не искушай меня без нужды».

— От кого запирать хочешь? — вдруг схватил его Юрий за плечи и тряхнул так, что голова Лехи беспомощно мотнулась. — Кому не доверяешь? Ну? Говори, кому?

— Пусти, черт! — с трудом оторвал Леха руки Юрия. — От меня прошу запереть. Себе не доверяю! Понял?

— Врешь, трепло поганое! — сквозь зубы процедил Юрий, косясь на Леху зло и недоверчиво.

— Как вам не стыдно, ребята, — с укором сказала Зина. Но глаза ее потеплели, когда она посмотрела на тяжело дышавшего Коляструка. — Запирать культбудку, конечно, не будем. Не от кого. Пошли на склад.

Вместе с Зиной ушел сердито надувшийся Леха. Остальные ждали старшего. Но Коляструк сел опять на верстак и закурил. Он курил жадно, глубоко и часто затягиваясь, не вынимая папиросы изо рта, словно забыв о ребятах:

— Пошли, ага? — сказал нетерпеливо Булат.

— Вы вот что, орлы, — не глядя на ребят, невнятно, с закушенной в зубах папиросой, сказал Юрий, — вы идите без меня. В буровой журнал надо записать сегодняшнюю проходку.

И выплюнув папиросу, он добавил громко:

— Скажите Жагору, что я не больше как на пять минут задержусь!

Борис, Булат и Губер ушли. Коляструк придержал дверь и смотрел им вслед, пока они не скрылись в штормовых вихрях.

5

Вышку переключили на аварийное электропитание, и при ярком ее свете копали всю ночь. У ребят от режущего ветра с песком текли слезы, на лице нарастали потеки засыхающей грязи, во рту было полно песка, губы больно стягивала соль от брызг, приносимых с моря. Всем мучительно хотелось пить, но никто не напоминал о титане в культбудке. А до цистерны так и не докопались. Шторм похоронил ее под огромным барханом, где песка было на сотню железнодорожных платформ. На рассвете Жагор прекратил бесполезные раскопки и приказал собраться в кают-компании.

Собрались дружно. И то, что ночью в кромешной воющей тьме казалось страшным и непоправимым, при дневном свете уже не пугало. Смена Никиты Редькина пришла в рабочих брезентовиках, окоженевших от машинного масла. Было их время заступать на вахту. Ребята устало молчали, и только трескучий говорок Лехи-москвича сыпался горохом. Он прошел с железным прутом в палец толщиной, которым во время раскопок прощупывал в песке цистерну. А сейчас, помахивая прутом, Леха шутил, что будет им прощупывать души ребят, не завелся ли в них «дух отрицанья, дух сомненья». Ждали Зину, которую мастер послал в культбудку замерить воду в «титане», и не пришел еще Юрий Коляструк. Жагор решил начать без них.

— Совещание наше будет коротким, по-военному, — начал он, поднимаясь.

В запавших узких глазах мастера заметнее стала тяжелая усталость от ежедневных недосыпаний, от сна урывками, от тревожных пробуждений среди ночи, когда чуткое ухо переставало слышать гуденье буровой. Но он был спокоен и, не торопясь, рассказал, что воды у них в титане верных четыре ведра. Зина ночью, вызывая смену Юрия на раскопки цистерны, заглянула в титан и на глазок определила количество.

В эту минуту в кают-компанию вошла Зина. Ни на кого не глядя, она пробралась в угол и села там одна, опустив голову и сгорбившись. Во всей ее поникшей фигуре было такое отчаяние и безнадежность, что у мастера захолонуло сердце: «И Зина сдала! Вот беда!» Но он остановил недовольным взглядом ребят, начавших, глядя на Зину, тревожно перешептываться. Восстановив тишину, он продолжал:

— Плохо-бедно — у нас тридцать два литра воды! Да еще в продовольственных запасах обнаружены шесть бутылок крюшона. Он сладкий очень, но тоже питье на крайний случай. Теперь так! Берите карандаши и считайте. Возьмем самое плохое: хазры неделю будет дуть, а нас восемнадцать. На каждого приходится около трехсот граммов воды в сутки.

Пятясь, таща за собой упиравшуюся под ветром дверь, в каюту ввалился Юрий Коляструк. Но он услышал последние слова мастера и живо обернулся:

— Это будет, значит, чуть больше стакана?

Он спросил громко и весело, но Боря Горленко решил почему-то, что веселость эта напускная. Лицо Юрия побледнело, стало каким-то узким, за одну ночь обросло неопрятной щетиной. «Неужели испугался остаться без воды?» — невесело подумал Боря.

— Верно говоришь. Чуть больше стакана, — медленно ответил Юрию Жагор и поймал умоляющий взгляд Губера, делавшего ему какие-то знаки.

— Да, вот еще что. Желая помочь нашей общей беде, Коля спешно оборудовал опреснитель. Докладывай, Коля, как у тебя дела?

— Опреснитель уже работает, вода есть, — улыбнулся со скромной гордостью Губер.

— Коля, ты маг и волшебник! «В награду возьмешь ты любого коня!» — завопил радостно Леха, салютуя Губеру железным прутом. — Давай твою воду, поилец наш!

Но Губер протянул бутылку из-под портвейна не ему, а Жагору. Мастер сделал глоток, пожевал задумчиво губами и сказал:

— Н-да… На кумыс не похоже.

Вторым хлебнул Суратаев, крепко крякнул, покрутил носом и молча протянул стакан Лехе. Тот от большого глотка открыл рот и сипло задышал.

— Строгий напиток, — удушливо прохрипел он. — Действует моментально, как пенициллин. Это что, Коля, рвотная микстура?

— Это пресная вода, — печально прошептал Губер.

Кают-компания грохнула от смеха. Жагор застучал было по столу карандашом, но и сам расхохотался. Спохватившись, закричал строго:

— К порядку! Порядочка не вижу! — каюта понемногу затихла, и мастер сказал: — Мы проживем и на стакане воды, но сможем ли мы работать на таком водяном пайке? Вот как стоит вопрос. И работать нужно, сами знаете. Об этом и будем говорить. Начнут старшие смен. Давай, Никита, ты, что ли.

Дисциплинированный, аккуратный на работе, Редькин в жизни был угрюм, молчалив и диковат. В компании веселых говорливых ребят он мог молчать часами, покусывая ногти и поглядывая исподлобья угрюмыми глазами. Никита один не сел, стоял около двери, опершись о стену плечом. Он поправил для чего-то ворот куртки и заговорил смущенно, часто покашливая в кулак:

— Если разобраться… По человечеству. Трудно. Не без папирос остались. А надо. Надо! Вот… Мы чего в рабочие робы обрядились? Попробуем. Вот, — он помолчал, покашливая в кулак, скрутил в жгут кепку и поднял на мастера умоляющие глаза. — Чего еще говорить, Егор?

— Ладно, отдыхай, Никита, — улыбнулся Акжанов. — Давай, Жумаке.

Жумабай взволнованно потер горячую, как после бани, грудь и вздохнул, так выпятив нижнюю толстую губу, будто сгонял с носа муху.

— А знаешь, Никита, о чем сейчас ребята думают? — повернулся он к Редькину. — Когда будут воду выдавать. Вот о чем думают! Только молчат. А ты спроси их.

По собранию прошел недовольный ропот. Кто-то уже вскочил, чтобы возразить Жумабаю. А он провел взглядом по лицам ребят и улыбнулся хитренько, но и душевно:

— Ладно, жигиты, не вы, а я сейчас о воде думаю. А в буровой, Никита, жарко, как в аду. Шторм тоже не забывай, жан. Слышишь, как воет? Глотку песком забьет.

— А если найдутся добровольцы? — крикнул с места Юрий.

Ноздри его взволнованно трепетали.

— Апырау! Какой горячий, хоть лепешки на нем пеки, — грустно покачал головой Суратаев. — Знаю, что найдутся. Такие люди! Таких людей беречь надо, — тепло посмотрел он на Юрия. А закончил Жумабай строго: — Запретить работу, пока воду не привезут. Вот так думаю!

— Позорные слова мы говорим! — Юрия словно выбросило на середину каюты. — Вот, читайте! — ударил он кулаком по доске показателей. «Коммунистический труд»! Так или не так? Так! На нас понадеялись, нас десантниками назвали, разведчиками будущего, а мы что хотим делать? Остановить бурение! Жумаке, ты же бурильщик, ты же знаешь: остановить бурение — значит запороть скважину! Это называется коммунистический труд? Это ты хочешь, товарищ Суратаев? Так, по-твоему?

— Люди дороже скважины-мажины, — твердо и сердито ответил Жумабай. — Вот как по-моему!

Коляструк шумно вздохнул и всей пятерней откинул назад лихую челку:

— Тогда так! Тогда я скажу, что не все здесь трусы и хлюпики. Найдутся и настоящие люди! — он обвел каюту горячими глазами. В них была бесповоротная, отчаянная решимость. — Словом, я буду работать полную смену на стакане воды! Кроме того, я перехожу на свой скоростной метод бурения! Я обещаю сегодня же дать двести процентов проходки!

— Опять завелся. Я, я и я! Я академик, я герой, я мореплаватель, я плотник, — уныло сказал Леха-москвич. — Один будешь, Юрочка, подвиги совершать? А может быть, и меня, и Борю, и Булата в компанию возьмешь? — Леха медленно поднялся и, прижимая руки к груди, сказал необычно серьезно: — Ребята, сказано: от каждого по способностям… Ну, и так далее. Формула вам хорошо известна. Вот я и хочу по способности, а не в полспособности и не в четверть способности. Словом, я тоже буду работать полную смену и даже, учтите, крюшона не попрошу. Истинный господь! — и благоговейно перекрестился на доску показателей.

Ребята засмеялись и разом смолкли: они увидели Зину. Она стояла, сцепив под подбородком побелевшие от напряжения пальцы и, не мигая, смотрела на Юрия прищуренными, пристальными глазами. Коляструк от ее взгляда дернулся назад, будто она ударила его по лицу.

— Будем кончать, ребята, с этим делом, — измученно, словно сбрасывая непосильную ношу, сказала Зина странно низким голосом. — Жагор, ночью, когда я впервые заглянула в «титан», там было четыре ведра воды. Не меньше. А сейчас там не больше двух. Юрий Коляструк отлил два бидона. Он спрятал их в насосном сарае. Я видела. Сходите, посмотрите.

Точно испугавшись своих слов, Зина поспешно села. В широко раскрытых глазах ее было страдание.

В каюте стало тихо. Воцарилась та напряженная томительная тишина, то душевное оцепенение, которые охватывают людей в предчувствии катастрофы. Коляструк понял эту тишину. Бережно, будто поправляя каждый волосок, провел он по удалой челке задрожавшей рукой и вдруг остренько улыбнулся Боре, смотревшему на него непонимающими глазами:

— Что глаза вытаращил? Не понимаешь? А я и для тебя, Боря, отлил. И для Лехи и для Булата, для всей нашей смены старался.

Борис, обернувшись, посмотрел и на ребят теми же непонимающими, испуганными глазами. Губы его задрожали, глаза наполнились слезами, и он заплакал тихо и горько, как ребенок, уткнувшись лицом в кепку. А Леха-москвич начал медленно заносить над головой железный прут. На лице его горел багровый румянец, как от пощечины.

— Грачев, не смей! — закричал отчаянно Жагор. — Ты смотри у меня!

Леха посмотрел на него, как разбуженный, бросил прут и стал, отдуваясь, вытирать внезапно вспотевшее лицо. В это время в задних рядах раздался грохот упавших стульев и заговорило сразу несколько встревоженных голосов. Там ребята удерживали и уговаривали Булата Кашшарова, а он молча рвался к Коляструку, надвигая на лоб рыжий тымак. Ребята с трудом усадили его.

Борис, по-прежнему тихо плакавший, вдруг закричал, захлебываясь рыданиями:

— Сволочь! Как теперь людям в глаза смотреть?

Коляструк, измятый, сломанный, тяжело переступил с ноги на ногу.

— Ребята, не делайте из мухи слона. Давайте разберемся.

Ребята молчали. И когда молчанье стало невыносимым, Зина сказала громко и просто:

— Выйди, Коляструк. Коллектив разберется с твоим делом. А сейчас мы о работе будем говорить.

Коляструк рывком обернулся на ее голос. Зина брезгливо оттолкнула его взглядом, и он медленно пошел к двери. На пороге остановился, постоял не оборачиваясь, ожидая чего-то, и вышел.

За бортом «Урала» грохотал морской накат, а в каюте долго стояла тишина. Все хмуро молчали, опустив глаза в пол. Всем мучительно хотелось пить, все с трудом глотали горькую тягучую слюну, но мучительнее жажды было тревожное беспокойство, поднимавшееся в их душах. Молчала и Зина. Ее глаза потемнели, может быть, от близких слез. Но плакать она будет потом, спрятавшись ото всех, будет горько плакать от мук первой оскорбленной любви. И в душной этой тишине слышны были лишь прерывистые, после слез, вздохи Бори Горленко.

Поднялся Жагор и постучал по столу карандашом:

— Внимание, ребята! Кто за предложение Зины говорить сейчас только о работе? Единогласно!.. Кто желает высказаться?

— Я буду говорить! — взвинченно крикнул Боря и подбежал к доске показателей. — Не о работе скажу, а вообще! — Он провел кепкой, зажатой в руке, по надписи: «Боремся за высокое звание бригады коммунистического труда». — Это вот снять надо. В коммунизм поперли, а куда нам! Куда уж нам!.. Снять надо, говорю!..

— Из-за одного Коляструка? — тихо, растерянно спросил Леха-москвич.

— Почему из-за одного? — глухо ответил Боря. В глазах его, блестевших от недавних слез, было невыразимое горе. — И я тоже… И ты, и все мы. Без нового живем… Говорю, снять надо!

— Еще один корабль потопить хочешь? — по-прежнему тихо спросил Леха и пошел на Бориса. И на ходу вдруг заорал: — Наши надежды потопить хочешь? И остров наш по-новому назвать хочешь, Остров Потопленных Надежд? В себя не верить нас призываешь? «Уж я не верю увереньям»? Так? Сопля ты, трус!

— Леха, легче! — застучал по столу карандашом Жагор.

— Не ушиби младенца, Леха! — засмеялся весело и ласково Жумабай.

А вслед за ним весело, обрадованно засмеялись все остальные, зашумели, заговорили. Жагор снова постучал карандашом:

— Порядочка не вижу!.. На повестке дня у нас по-прежнему один вопрос. Как с работой будем?

— Погоди! — остановил его Жумабай. — А с Юркой Коляструком как? Возьмем его в коммунизм или за борт выбросим?

Леха-москвич быстро взглянул на Суратаева правым серьезным глазом, а левым улыбнулся:

— Чудак-человек ты, Жумабай! Это тоже наша работа…


Оглавление

  • Станция Любянь
  • Осадочная порода
  • Туман
  • Песни над рекой
  •   Обычный служебный разговор
  •   Нет смысла — а это самое опасное
  •   Снова скучный деловой разговор о клевере, ячмене и сене
  •   Старший лейтенант не доверяет
  •   Секретная операция, или Песни о пяти верблюдах, нагруженных трудоднями, и о черном солнце над мужицкими полями
  • Остров Потопленных Кораблей



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики