Аксель, Кри и Белая Маска (fb2)


Настройки текста:



АКСЕЛЬ, КРИ И БЕЛАЯ МАСКА

Моему любимому герою, который, наконец, появится на этих страницах и, надеюсь, не покинет их до конца.

ГЛАВА I. ДЖЕННИ

Аксель вздохнул, поправил панаму, иногда съезжавшую с головы, — ведь приходилось полулежать в тени, на уходящих в воду каменных ступенях, — и осторожно, сквозь ресницы взглянул на слепяще-синее небо. Оно ещё не совсем сошло с ума от жары, но где-то через час, ближе к одиннадцати, подёрнется белой дымкой, и надо будет уйти в дом. А жаль. Так хочется оставаться весь день в этом тихом дворике, опустив в фонтан уже совсем шоколадные от загара ноги, разглядывать потемневшие узоры на ставнях и ни о чём не думать. Когда же ненужные мысли снова полезут в голову, уткнуться в тёмный томик, который он уже дважды за последние дни ронял с колен в воду. Надо будет обтянуть его защитной плёнкой… Жаль, что до приезда сюда он не додумался заколдовать переплёт, но теперь уже поздно. Впрочем, Аксель был намерен и дома, в Мюнхене, держать слово, данное комиссару Хофу, и не применять волшебство даже там, где имел такую возможность.

Вот уже две недели они втроём — папа, Кри и Аксель — живут на самом сонном и беззаботном острове в мире — и где она, беззаботность? Прошёл целый год с тех пор, как Кри удалось спасти от подземных духов, наделённых волшебной силой, и их прислужника, продажного профессора Фибаха. После того, как духи научили его колдовать, этот непризнанный гений биологии сумел превратить своего домашнего пуделя Морица в гигантского биоробота Шворка. Оснащённый по последнему слову волшебной техники, Шворк мог легко менять свои размеры до габаритов грузового «Вольво», разговаривать и летать. Конечно, Фибах старался не для чистой науки: с помощью его волшебных животных духи хотели уничтожить людей на Земле, и тогда он стал бы одним из властителей нового мира. Увы, план профессора не сработал: ненавидевший его Шворк удрал от него и спрятался в Альпах. А затем, тоскуя по прежней хозяйке, фрау Фибах, решил найти себе новую — и украл Кри, когда та гуляла с Акселем в мюнхенском парке. Аксель сумел найти и пса, и её, но было ясно: домой их Шворк не отпустит. Чтобы отвлечь его, и тем временем сбежать, дети пошли на отчаянный шаг. Они вновь послали пса в Мюнхен, украсть комиссара Хофа, который расследовал похищение Кри — под предлогом, что вчетвером им будет ещё веселей в горной пещере. (Брат и сестра не очень верили, что сумеют одолеть альпийские пропасти, и больше надеялись на помощь Хофа, которого доставит к ним Шворк. А на свою теперешнюю попытку к бегству смотрели скорее как на разведку). Разумеется, так всё и вышло: Шворк и комиссара украл, и детей, вернувшись, настиг. Да и Фибах не дремал — захватил всех четверых в горах именно тогда, когда они выясняли отношения. После чего трое людей и Шворк очутились в Потустороннем замке, скрытом в толще альпийских скал. Оказалось, что теперь им нужно не только вырваться из плена подземных духов, но и сорвать их планы по уничтожению людей — всего-навсего… Удар по Земле духи готовили из космоса — с помощью опасного даже для них самих заклятия Семи Смертей. Если бы не помощь Шворка, Аксель, Кри и Хоф никогда не сумели бы справиться с этим заклятием и уничтожить Фибаха. Но, хотя пёс благополучно доставил всех троих домой, в Мюнхен, тень этого испытания словно накрыла прежде обыкновенную и такую счастливую семью Реннер. Мальчик много раз спрашивал себя, не страх ли тому причиной: глава подземной нечисти, звёздный дух Штрой, наверняка остался жив после удара мечом, который нанёс ему он, Аксель, — и может жестоко отомстить.

«Нет, — в тысячный раз сказал он себе. — Нет и нет. Если бы дело было в страхе!»

Ведь не успел Аксель улететь вместе с Кри и Хофом на Шворке, как он мгновенно, с неожиданной для него самого сноровкой опытного волшебника оградил защитными заклятиями всех родных и близких, кого только мог припомнить. Детлефа и Ренате Реннер, — отца и мать, — всех мюнхенских и немюнхенских друзей… Дженни, подружку Кри, он защитил двумя заклятиями, не зная даже толком, почему: наверно, потому, что не было заклятия, способного наверняка сдержать её упрямство и какую-нибудь очередную глупость. И теперь Штрой вроде бы ничего не может им сделать: заклятие, которое накладывают Аксель и Кри, снять невозможно, если они сами того не пожелают. Конечно, это не их заслуга; дети просто унаследовали магическую силу дедушки, великого волшебника и поэта Гуго Реннера. Дедушка, как и Штрой, был некогда обычным человеком, а после стал звёздным духом, то есть, несмотря на неволшебное происхождение, достиг наивысших почестей. Подземные же духи — и младшие, и старшие — теперь находились у него в подчинении, даром что природные маги… Однако дед не пожелал вместе со Штроем и его сообщниками вести бессмысленные космические войны с другими Вселенными. Он предпочёл умереть от руки тех, кто его возвысил. А ведь мог бы выжить и сокрушить всех своих убийц… Что ж, это его выбор.

Кто знает, не объяснялась ли исключительная волшебная мощь Гуго его поэтическим даром? Узнав историю дедушки, Аксель постепенно стал склоняться именно к такому выводу. Даже уйдя в небытие, Гуго Реннер продолжал оказывать внуку помощь и поддержку: являлся ему во сне, помогал своими заклятиями в трудные минуты — а их в Потустороннем замке на долю детей выпало немало! Только благодаря ему Аксель, у которого всегда была природная склонность рифмовать, а затем и Кри (лишённая её начисто) научились мгновенно сочинять стихотворные заклинания. Это и спасло их в Потустороннем замке и Подземном мире, поскольку обычных, нерифмованных заклятий, которыми пользуются духи, дети не знали абсолютно.

Хотя дедушка решил умереть, а не защищаться, у его внуков — свои решения, они не собираются сдаться так просто. Во всяком случае, миновал год, однако все живы и здоровы…

Так что дело вовсе не в страхе. Дело в Кри.

Разве можно думать, что всё кончилось хорошо, глядя на неё? В восемь лет увидеть ужасы, от которых впору сойти с ума взрослому, и притом не трусливому мужчине! Кри не сломалась. Взгляд её глаз был прям и, казалось, как всегда, сосредоточен. Она, как и всегда, старалась заполнить каждую минуту делами — по крайней мере, на людях. Но Аксель знал сестру, и если он не сумел бы обмануть её показным спокойствием, то и она его — хлопотами. В финале подземных похождений оба убедились, что могут читать мысли друг друга: их магические способности (как, наверное, любые способности на свете) от колоссального нервного напряжения всё время росли. Постепенно заклятия Кри отчего-то стали действовать даже быстрее акселевых…Увы, в Мюнхене, вернувшись к родителям, именно таким специально придуманным заклятием она отгородила свои мысли от мыслей брата.

— Ты ведь понимаешь… — сказала Кри. — До тех пор, пока нам не будет грозить опасность.

Но опасности всё не было…Вместо этого была сама Кри. Она не только перестала смеяться по любому поводу, а, войдя в раж, беситься и буйствовать, — даже улыбка стала для неё редкостью. Раньше по утрам она вытаскивала Акселя из постели, куда-то его волокла, что-то затевала, а он покорно сносил её тиранию и даже снисходительно потакал «малявке». Теперь же именно ему приходилось стучать ей в дверь по утрам. Он заставал её полностью одетой, сидящей за столом без всякого занятия и глядящей на него с таким растерянным видом, словно она не понимала, кто он такой и что ему здесь нужно. Конечно, через секунду она уже улыбалась ему, но за эту секунду сердце Акселя успевало облиться кровью. Чего только он ни придумывал, чтобы развлечь её! Чего ни отдал бы, чтоб она стала такой же надоедой, как прежде!

Всё напрасно. Ей ничего не хотелось. Она не мечтала больше ни о каких туристах с видеокамерами, снимающих её, будущую кинозвезду, на утренней прогулке, и не трещала без умолку о своих грядущих успехах. Радужные журнальчики, с глянцевых страниц которых улыбались такими же глянцевыми улыбками знаменитые красавицы во главе с Хайди Клум, вяло полистав, роняла на пол, а когда их тут же утаскивал к себе Шворк, никогда не искала и не просила назад. И Брэд Питт с Мэттом Дэймоном, глядя с постеров на стенах её комнаты, уже не пытались поймать её взгляд и не косились ревниво друг на друга, а со скукой разглядывали обои. Даже ела Кри, не жмурясь от удовольствия, как прежде, а, кажется, прежде всего затем, чтоб к ней не лезли с вопросами насчёт её аппетита. В её собственной красоте появилось что-то застывшее, кукольное. Это не было то «пуговично»-тупое выражение глаз, которое Аксель так не выносил у многих своих сверстников и сверстниц. Тёмно-голубые глаза Кри словно сосредоточились на каком-то неразрешимом вопросе, заслонившем от неё весь мир. Спящая наяву принцесса, и как ты её ни целуй — не проснётся…

Акселя охватывала бессильная ярость.

Жизнь оказалась хуже грустной сказки: он убил (или почти убил?) злого волшебника, державшего в плену его сестру, но так и не вернул её себе! А уж ежели поминать сверстников и сверстниц — там, видно, тоже всё было не так просто. Прежде у Кри была масса подружек, которые ей без конца трезвонили, и времени на которых ей решительно не хватало. Теперь их осталось две или три…Она предпочитала не говорить с ними по телефону. Последний, после фальшивого телефона профессора Фибаха якобы «для связи похищенной Кри с родителями», внушал ей отвращение. С приятельницами она теперь общалась только вне дома. Но и этих вернейших, выдержавших столь жёсткий отбор, новая Кри, кажется, тоже нередко ставила в тупик.

Исключением была Дженни. Ей одной Кри без утайки рассказала всё — на следующий же день после того, как Шворк доставил её, Акселя и Хофа в Мюнхен. Не посчиталась с глубоко уважаемым ею Отто Хофом, который заклинал детей помалкивать о мире духов. Аксель при этом рассказе не присутствовал, но не сомневался, что Кри или уже показала, или ещё покажет лучшей подруге какое-нибудь чародейство. (Нужно только, чтоб Шворк находился при этом не дальше, чем за милю, иначе его усилители волшебного поля не подействуют. А без них в мире людей Аксель и Кри, — которые всё-таки не духи и не опытные маги, — пока колдовать не могут…)

Разумеется, откровенность Кри добавила Акселю проблем. Хотя проблем поначалу оказалось всё-таки меньше, чем следовало ожидать. И родня, и школьные приятели с первого же дня возвращения смотрели на Акселя с восторгом, а то и с завистью. Немецкие газеты легко «проглотили» рассказ знаменитого комиссара Хофа о том, как мальчик-герой опознал на улице гангстера, похитившего Кри, выследил его, но затем в свою очередь был узнан и похищен злодеем. И как потом в тайном альпийском убежище бандитов Аксель стащил чей-то «хэнди» и позвонил ему, Хофу, а уж дальше, сами понимаете…дело техники. (Жаль только, что эта техника не помешала гангстерам бежать, так что искать их теперь даже и Хофу бесполезно). Комиссар сумел защитить семью Реннер от нашествия журналистов, использовав всю свою власть. Но Хоф не мог (да и не должен был) защищать Акселя от Дженни.

А хорошо бы! Она словно с цепи сорвалась. И раньше была не сахар, но уж тут…Для начала пригласила Акселя к себе домой одного (чего прежде никогда не делала) и устроила грандиозный скандал: как он посмел уступить маленькой, беззащитной сестрёнке и взять её в огромный, зловещий парк, где её, конечно, тут же похитили все эти злые духи? То, что она была старше Кри всего на год, видно, ничего не значило: когда надо для дела — точнее, для заварушки, — можно и себя выставить малявкой. А дальше наступило уже какое-то полное затмение: если им так приспичило идти гулять в Нимфенбургский замок, намозоливший глаза всем, кроме них, то почему даже не попытались дозвониться ей, Дженни? И взять её с собой!

Аксель задохнулся от изумления.

— Не попытались? — криво усмехнувшись, бросил он. — Не попытались?! А ты сама хоть раз позвонила в наш дом после того, как исчезла твоя лучшая подруга?

— Я ничего не знала! Меня увезли в Париж, к твоему сведению! На две недели.

— Ну, а почему ты оттуда не позвонила?

— У нас…была очень насыщенная программа, — сказала Дженни, слегка покраснев. На самом деле всё обстояло чуть-чуть иначе: между Дженни и Кри существовало давнее соперничество — кто и где престижнее отдохнул. Точнее, мог бы отдохнуть. Будь родители обеих соперниц побогаче, им, наверное, то и дело приходилось бы мчать девчонок туда, где в последний раз объявились на пляже Майкл Дуглас или шведская королева. А коли уж денег не было, шёл просто обмен мнениями, плавно перетекающий в обмен любезностями. И вот, как раз перед тем, как Дженни собралась с торжеством объявить подружке, что её везут в парижский Диснейленд, Кри изрекла: ни один уважающий себя турист в такое протёртое до дыр место, как Париж, ногой не ступит. Он ступит исключительно на Азорские острова! И Дженни после этого просто не нашла в себе сил сделать прощальный звонок — она надеялась, что Кри, может быть, как-нибудь забудет про неё на две недельки. Позже она горько каялась в этом, но не собиралась сознаваться в подобных вещах Акселю. К счастью, тот уже и сам сменил тему.

— И как бы ты нас, интересно, спасла? — мрачно спросил он, потирая подбородок тыльной стороной ладони (что всегда делал в минуту раздражения). Дженни невольно подумала, до чего же это движение напоминает ей нервные жесты Кри. И серые глаза Акселя, потемневшие от негодования, сейчас глядели на неё так же, как глаза его сестры во время недавнего рассказа. «Что за чушь я несу?» — пронеслось в голове у девочки.

— ТЕБЯ я и не подумала бы спасать! — заявила она, тряхнув чёрным, блестящим «конским хвостом» причёски, и на её щеках вспыхнули два розовых пятнышка. — Да тебя, кажется, и спасать-то было ни к чему: та летучая псина знала, кого выбрать из вас двоих. Я бы спасла Кри! У меня, чтоб ты знал, три…четыре награды по фехтованию! И мол-ние-носная реакция — это общепризнано…

— Ты что, пошла бы на прогулку с Генриеттой? — ядовито спросил Аксель. (Генриеттой Дженни любовно называла свою рапиру, которую обожала до того, что дома вешала над письменным столом для всеобщего обозрения).

— Нет, я просто спрятала бы Кри в роще при первых же признаках опасности! Реакция — раз уж она молниеносная — выручит бойца на каждом шагу…

— Да ты бы не увидела Шворка, даже если б он тебе ногу отдавил, — вздохнул Аксель, глядя, как она возбуждённо машет руками у него перед носом. — Его можно видеть, только когда он сам этого хочет. Или если ты волшебница…

Дженни Винтер не отличалась особенными «внешними данными» (как называла это Кри в минуту уважения к своей наружности). В овале её смугловатого лица с тёмными бровями и яркими губами было, пожалуй, что-то восточное, не очень подходящее к её «зимней» фамилии. Не менее приветливая и общительная, чем Кри, она в то же время не так разменивалась на мелочи в смысле разных увлечений — подстать самому Акселю. Почему же именно его она всегда готова стереть в порошок за каждую мелочь? Чем он вечно виноват? Наверное, подземные духи, с их любовью к прозвищам, окрестили бы Дженни Кипятилкой…Последнее возражение Акселя только усилило её нагрев, и, чтобы выпустить пары, тот с притворным интересом уточнил, так три у неё награды по фехтованию, или четыре?

— Четыре! — твёрдо сказала Дженни, раздувая ноздри. — Потому что турнир в Пфаффенхофене я тоже выиграю. Там будут одни неумехи!

— Ты всё-таки выиграй сперва, — не выдержал Аксель, хотя и знал, что пожалеет о своём совете. Ему вспомнилось, как, потеряв сознание после похищения Кри, он чуть не свалился в озеро и не захлебнулся, и в нём вспыхнула обида. — А насчёт того, что меня не надо было спасать, — мрачно добавил он, ковыряя ковёр носком ботинка, — ещё вопрос, кому в тот момент грозила большая опасность… — И, опомнившись, закончил: — Лучше не лезь в эту историю.

— ЧТО?

Последнее слово было произнесено очень тихо. Аксель поднял голову и оцепенел. Зелёные и узкие, но сейчас распахнувшиеся на пол-лица глаза Дженни смотрели на него с таким страхом, какой до сих пор мальчик видел только раз в жизни. Ему на секунду показалось, что он опять стоит в нимфенбургской роще, у самой кромки воды, что в лицо ему дует раскалённый ветер, а перед ним застыла побелевшая Кри, глядя на приближающегося тучеподобного пса. Аксель мигнул, чтобы прогнать наваждение, и понял: умница Кри чистосердечно рассказала Дженни об опасностях, которым подвергалась сама, обходя молчанием почти всё, что касалось его, Акселя. И что он, в свою очередь, самый большой идиот на свете.

С минуту оба молча смотрели друг на друга, а затем Аксель, со своей обычной «ловкостью» в таких случаях, отвёл взгляд и выдавил:

— Мм…я хотел сказать…мне ничего такого не… — но Дженни жестом остановила его, подошла к двери, плотно закрыла её (хотя в доме никого не было), отключила телефон, взяла с подоконника накрытую красивой салфеткой тарелку с нарезанными яблоками и стакан сока (если это для него, почему сразу не предложила?), поставила на столик перед Акселем, села напротив и сухо приказала:

— Рассказывай.

— Всё? — беспомощно спросил Аксель.

— Нет, три четверти!

И он рассказал ей всё, не думая больше о том, стоит это делать, или нет. Аксель не знал, что именно утаила от подруги Кри, но чувствовал: если он о чём-то умолчит, Дженни тут же заметит и нарисует себе в сто раз большие ужасы, чем то, что произошло на самом деле. Ему, может быть, даже нравилось в глубине души, что Дженни видит его насквозь лучше родной сестры, да вот беда — отвлечь её от увиденного было куда труднее, чем Кри.

Сколько длился нелёгкий рассказ — час, два, больше? Во всяком случае, покуда Аксель добрался до конца, дневной свет сменился вечерним. Дженни сидела почти неподвижно, белая, как мел, иногда сжимая кулаки и опуская взгляд. Самый большой приступ ужаса она испытала не тогда, когда речь зашла о бое Кри с мумией (тут мальчик мог с чистой совестью обойтись скороговоркой, так как этого боя, слава богу, не видел). И даже почему-то не при описании Семи Смертей, а гораздо раньше: когда Аксель дошёл до своего и Кри падения в альпийскую пропасть, Дженни закрыла глаза и откинулась на спинку стула. Аксель схватил нетронутый апельсиновый сок и поднёс стакан к её губам. Она сделала несколько глотков, не открывая глаз, и благодарно кивнула. Остаток он жадно допил сам, подумав, что впервые в жизни пьёт с ней из одного стакана.

Вообще-то Дженни как страстной фехтовальщице, конечно, стоило бы заинтересоваться волшебным мечом и тем замечательным ударом, которым Аксель обезвредил Штроя. Когда за тебя переживают, да ещё так сильно и неожиданно — это и чудесно, и плохо, а вот когда смотрят с восхищением… Увы, её волновало лишь одно: не может ли опасность повториться.

— А тебе не интересно взглянуть на меч? — не выдержал Аксель. — Он у меня дома, в рюкзаке. Приходи, посмотришь…(«Я пригласил её…А что, почему бы и нет?»).

— Меч? Ну да…Если мне захочется его видеть, — пасмурно сказала она. Видимо, что-то отразилось на лице Акселя, потому что Дженни вздохнула и добавила: — Не жди от меня похвал, Акси. Я всегда знала, что ты герой. Разве этого недостаточно?

Этого было более чем достаточно — особенно после всего остального! Аксель чуть со стула не свалился. «Я ВСЕГДА ЗНАЛА, ЧТО ТЫ ГЕРОЙ…» Теперь уже ему захотелось откинуться на спинку стула, закрыть глаза и побыть с её словами наедине часок-другой. Захотелось даже на секунду, чтоб Дженни ушла, а ещё лучше — ничего больше не говорила сегодня! Шесть невозможных слов уже начали крушить в его мозгу полы, стены и стропила, и он потянулся к опустевшему стакану. Дженни сходила на кухню, принесла весь пакет сока, налила ему и молча смотрела, как он пьёт, стараясь не облиться.

— Значит, вы теперь в осаде? — услышал он, проглотив последнюю каплю. В глазах у Акселя прояснилось, и он тут же замотал головой.

— Нет-нет! С чего ты взяла? Штрой ничего не может нам сделать…Мы же защитили себя заклятиями, и маму с папой, и всех родных, и друзей, и… — он запнулся.

— И меня, — спокойно закончила Дженни. — Знаю. Спасибо. Кри мне уже рассказала. Правда, как выяснилось, не всё…

— Пожалуйста, не ругай её, — попросил Аксель. И, понимая, что говорит нечто совершенно новое для них обоих, добавил самым обычным тоном: — Если хочешь, чтоб я тебе и дальше всё рассказывал.

— Хорошо. Не буду. Но всё гораздо хуже, чем я думала, — снова вздохнула Дженни. — Этот Штрой не оставит вас в покое.

— На что мы ему? — пожал плечами Аксель. — Звёздные духи — это ведь не кровожадные подземные уродцы. Они не мстительны. И Штрой понимает, что мы не согласимся стать такими, как он. Предлагал уже, да не вышло! Под ногами мы у него больше не путаемся, глаза не мозолим…

— Но вы осрамили его перед этими подземными уродцами. Ты его осрамил, Акси! Я верю, что он даже не зол на тебя. Он доберётся до тебя из принципа: чтобы все его боялись! Как дон Корлеоне…

— Дон Корлеоне — это из «Крёстного отца», да? — вяло спросил Аксель. — Я как-то не очень люблю гангстерские фильмы…

— Но в них много правды, — твёрдо сказала Дженни. — И мы с Кри её знаем. Да что фильмы! У меня в гимназии есть такой учитель, Хойзингер, он хуже любого гангстера. Никогда не простит обиды…И у вас наверняка найдётся такой же.

— Ещё бы, — кивнул Аксель. — Герр Морк, например, наш биолог. Но я же тебе сказал, мы защищены!

— Ну, это ещё проверить надо. Времени прошло всего ничего. И потом…посмотри на Кри.

— Знаю, — угрюмо ответил Аксель. — Она моя сестра, а не твоя. Но она…придёт в себя. Сама говоришь: времени прошло всего ничего.

— Может, ты и впрямь знаешь свою сестру, — сказала Дженни, отвернувшись к окну. — А может, и нет. Я боюсь за неё, — тихо прибавила она.

— Боишься?.. — Это слово он тоже слышал от неё впервые. — Да, я понимаю, но Кри…Она сильнее нас всех! Сильнее многих взрослых мужчин! Что она вынесла, брр… — Аксель содрогнулся и зябко повёл плечами. — Я бы свихнулся от одного вида этой мумии.

— Главное тут — не мумия! — резко сказала Дженни, поворачиваясь к нему. В её глазах стояли слёзы. — Она так верила, что все кругом хорошие…Что все хотят ей добра…Раньше ей казалось, будто зло бывает только на экране телевизора!

— По-твоему, моя сестра — дура?

— Нет. Просто она…ранимая.

Последнее слово было сказано таким тоном, что у Акселя болезненно сжалось сердце. «Здорово, что Дженни так любит Кри», — подумал он. И тут же возникла непрошеная добавка: «А что ей стоит так же относиться ко мне?» Но вдруг в его голове запела нарядная, сверкающая всеми тропическими красками птица колибри: «Я ВСЕГДА, ВСЕГДА, ВСЕГДА ЗНАЛА, ЧТО ТЫ ГЕРОЙ! А ЭТО ЗНАЧИТ…» Свою трель колибри отчего-то не закончила, но зато Дженни посмотрела на Акселя очень внимательно:

— Что это с тобой?

Он тут же заверил её, что ничего, и на этом разговор вроде как закончился. Но за иным началом следует середина, а там, глядишь, и конец. Дженни всё же пришла к Акселю, чтобы взглянуть на меч. То есть, она обставила это так, что пришла к Кри, а ещё — познакомиться с чудо-пуделем. Но, всласть наболтавшись со Шворком и побывав у него внутри, в «салоне желудка», зашла потом и в комнату Акселя. И он достал из рюкзака своего покрытого славой друга. К мечу Дженни не притронулась, только внимательно его осмотрела и сказала «хм».

— Можешь его потрогать, — разрешил Аксель.

— Я не буду трогать вещь, которой кого-то… — Она осеклась и прибавила: — Извини.

— Не за что.

С тех-то самых пор Дженни ещё неотступнее следовала по пятам за Кри, и эта неотступность, конечно же, раздражала Акселя, но… как-то иначе, чем прежде. Иногда он сам не знал, чего ему хочется: чтобы Дженни была с ними постоянно, или чтоб исчезла с глаз долой раз и навсегда, прихватив с собой «конский хвост», губы и словесные шпильки, с этих губ слетающие. К сожалению, времени выбрать что-то одно было хоть отбавляй, и, как назло…

— Акселито!

— Да, сеньора Мирамар, — вздрогнув, ответил Аксель, возвращаясь в синеву и солнце, и вовремя спасая свой томик от очередного падения в воду. Оконная створка из красивого дутого стекла с мозаикой, изображающей Страсти Господни, шевельнулась, и из-за неё медленно выплыл сизый дымок сигареты.

— Что тебе сделать на обед? — справился низкий, прокуренный бас. — Хочешь гаспачо?

— Нет, спасибо, — вежливо ответил Аксель на том же языке, на каком к нему обращались, то есть по-каталонски. — Мне бы лучше опять сардины на углях, если вы не против…

— Понравилось? — самодовольно спросил голос. — Ну, дорогой, а что ты будешь пить? Колу или сангрию?

— И то, и другое, — терпеливо сказал Аксель, удивляясь, как можно каждый день по три раза спрашивать одно и то же — лишь бы что-нибудь сказать!

— А кофе? Кофе ты хочешь?

— Да, — тоскливо сказал Аксель, зная, что сейчас начнётся бесконечное обсуждение того, какой именно сорт кофе ему предложить, чтоб не пить, упаси нас святая Мадонна, две трапезы подряд одно и то же. Если только это не самый любимый сорт, заставляющий забыть о таких вещах. «Надо было уйти на пляж, — подумал он. — Но там уже такая жарища…И потом, вдруг мне повезёт сегодня?»

Что ж, ему почти повезло. В кухне вдруг что-то загремело, и высокий, сердитый девчоночий голос крикнул:

— Чёртово отродье, куда ты смотрел?! Стоит тёте отвернуться…Это же не мясо, а пепел! — И тут же звук подзатыльника, и удаляющаяся куда-то в недра дома перебранка детских голосов.

Широко раскрыв глаза, Аксель весь превратился в слух. Две минуты тишины…Три…Пять…Ну вот, можно снова прикрыть глаза, передвинуться по ступеням чуть подальше от воды вслед за уползающей тенью и вспоминать дальше….

ГЛАВА II. СОБАЧЬИ ПРИХОТИ

Всё-таки, как ни крути, а совсем без волшебства не проживёшь. И неважно, что замечаешь это ты один. Действительно, как иначе беседовать с человеком на его родном языке, о котором сам ты не имеешь ни малейшего понятия, думал Аксель, раскидываясь на тёплой ступеньке и блаженно жмурясь. Солнце жгло его светлые волосы и брови, которые на фоне загара стали почти золотистыми. Солнце…Враг и друг. Кругом друзья или враги, и разбирайся всё время, где кто, — хуже, чем с кофейной гущей сеньоры Мирамар. А насколько проще было бы достигать каких только хочешь целей, если б не этот добровольный запрет на колдовство?

— Даже не вздумай! — жёстко, чуть ли не угрожающе сказал ему Хоф в первый же раз, когда они остались в его кабинете наедине. — Даже мысль эту из головы выбрось! Если начнёшь заниматься этим — уже не остановишься. Просто не сможешь…А хоть бы даже и смог, неужели ты думаешь, что Кри проявит такую же выдержку, глядя на тебя? Ты умный парень, Акси, и легко представишь себе, чем подобные вещи кончатся для вас, да и для меня, между прочим, — многозначительно добавил он.

— Ты-то тут при чём? — со вздохом спросил Аксель, догадываясь об ответе.

— Как при чём? Во-первых, я — офицер полиции. И я не доложил о вас под предлогом, что меня, видишь ли, сочтут за сумасшедшего…

— Под предлогом? — удивлённо перебил Аксель. — Ничего себе предлог!

— А во-вторых… — продолжал Хоф, будто не слыша. — Ты забыл, о чём мы с тобой всю ночь проговорили, стоя над Кри, которая после драки с этой мумией металась в лихорадке? Если вас поймают на колдовстве, — что рано или поздно непременно случится, — мир испытает потрясение, равное… — комиссар сделал паузу, подыскивая нужное сравнение, и, явно не найдя его, вздохнул. — Потрясение, которого он не знал с начала времён. С тех пор, как существует человечество! И все мы окажемся в тюрьме, пусть даже почётной, возможно даже, с цветами и ковровыми дорожками, где кругом, помимо охраны, будет ещё вечное оцепление из репортёров. Либо же нас и впрямь объявят сумасшедшими, и упрячут так, что ни один репортёр никогда не отыщет. Но, в любом случае, своё правительство будет требовать от нас колдовства, а другие правительства постараются выкрасть нас или убить. Скорее убить, чем выкрасть, если принять во внимание, как здорово нас будут стеречь, — уточнил он. — Нравится прогноз?

— Не очень, — признал Аксель. — Но…мы же будем сильнее всех, Отто! Мы сможем вырваться из любой тюрьмы, защититься от всех убийц! Сможем… — Он поднял голову, словно только сейчас осознав всё своё могущество, и его глаза засияли. — Сможем сами всеми управлять! Да так, что никто и не заметит! Нет, правда, — заторопился Аксель, порозовев от какого-то нового, лихорадочного возбуждения, — мы заставим всех забыть, что мы волшебники…Пусть помнят только наши указания!

— А сам-то ты хотел бы, чтоб с тобой так поступил какой-нибудь чужой волшебник? — спокойно спросил комиссар. — Чтоб кто-то пришёл и превратил тебя в куклу? Чем же ты лучше Штроя и Фибаха, малыш?

Аксель понурился. Тем более, что Хоф ещё никогда не называл его малышом.

— Ну, а насчёт «заставить всех забыть»… — вздохнул Хоф, разглядывая в окно тихую мюнхенскую улочку, погружённую в вечернюю дрёму. — Ты прав, это можно сделать. Раз, два, десять…Но придёт день, когда ты уже не захочешь, чтоб окружающие забыли, кто ты. Устанешь от вечного одиночества…Мне на своём веку приходилось хранить немало тайн — своих и чужих, — и, скажу тебе, ничто не является столь тяжким бременем, как тайна. Ведь ты уже сейчас не чувствуешь себя таким, как твои школьные друзья. Я прав? — Он остро взглянул в глаза мальчику. Тот медленно кивнул.

— Какой ты удивительный, Отто, — сказал Аксель. — Ты словно бы уже много-много раз попадал в плен к волшебникам. Вот и знаешь всё заранее…

— Если я удивительный, то ты, Акси, наблюдательный. Да, я уже попадал в плен к волшебникам.

— Так вот оно что! — задохнулся от возмущения Аксель. — И ты молчал!

— Семь Смертей в космосе — это ужасно, — сказал комиссар. — Никогда не забуду… Черепа, балахоны, косы…брр! — Он содрогнулся — во второй раз за всё то время, что знал его Аксель. (В первый раз он видел Хофа таким, когда Смерти под действием заклятия помчались к Земле, и стало ясно, что Шворку их не догнать). — Но я хотя бы ожидал этого. И все они были похожи друг на друга…По сути дела, перед нами была одна Смерть. Одна на всех. А вот как выглядит Жизнь? Лично моя, к примеру? Она-то ведь тоже где-то прячется, и вот она, Акси, — самая сильная волшебница…Кто знает, страшная, или нет? Я и сейчас у неё в плену. А ты в плену у своей жизни.

— И так будет всегда?

— Я знаю только одно средство ослабить этот плен: постараться понять чью-то чужую жизнь. Вот когда мы помешали тем Семерым убить всё живое, в тот момент мы были свободны, правда?

— Жизнь… — протянул Аксель. Он закрыл глаза, словно представляя себе что-то или кого-то, вздохнул, улыбнулся и, открыв их, сказал: — Моя Жизнь выглядит хорошо! И что…совсем-совсем ни капельки нельзя поколдовать? — вдруг жалобно вырвалось у него. Комиссару даже показалось, что Аксель вдруг подумал о какой-то совершенно упоительной возможности, от которой он просто не в силах отказаться.

Хоф опустил руку ему на плечо.

— Только в случае прямой угрозы, — мягко сказал он. — Я понимаю тебя, Акси. Такой соблазн! В твои-то годы…Но ты должен стать сильнее этого. Кстати, я почти уверен, — добавил он, медленно садясь на подоконник, — что спасаю тебя от изрядной скуки…В мире, где всё доступно, ничего по-настоящему не хочется. Сам я не пробовал, но мне кажется, иначе и быть не может.

И Аксель в который раз поверил ему на слово.

Они выполнили обещание, данное Хофу. Кри даже не пришлось толком уговаривать, чего мальчик, говоря по правде, не ожидал. Наверное, была уже сыта колдовством, а может, это было связано с её теперешней постоянной унылостью, которую она пыталась скрывать от родителей и Акселя.

Но разве скроешь что-нибудь от мамы! Да и папу нелегко сбить с толку, хотя он иной раз не торопится показывать догадливость. Аксель постоянно замечал, что родители еле слышно шепчутся вечерами, и пару раз видел, как фрау Ренате тихонько разговаривает с Кри — то в своей комнате, то в её. Правда, у девочки было необычно замкнутое выражение лица. Сам Аксель уже привык к нему, но чтобы такую же неудачу потерпела мама…Этого не должно, не может быть! И, убеждаясь, что может, Аксель испытывал сильное чувство вины, хотя вроде бы и он, и все остальные ни в чём перед Кри не виноваты.

Тихую, печальную атмосферу, воцарившуюся в семье после возвращения детей, намного скрашивало присутствие Шворка. Не говоря о том, что пёс был всегда весел и дружелюбен, уже сам факт его существования много значил. Ещё бы! Родители, несмотря на свидетельство Хофа, пожалуй, всё-таки не поверили бы ни одному слову из рассказов Акселя и Кри: просто решили бы, что свихнулись все трое, натерпевшись лишений в Альпах. Но попробуй усомнись, когда тебе представляют говорящего пуделя, который вдруг с невинным выражением на морде начинает пухнуть, заполнив собой всю комнату, затем выплёвывает на тебя из пасти сеть голубых огней, и ты оказываешься у него в брюхе! Точнее, в «салоне желудка» (прозванном так с лёгкой руки Акселя), в мягком кресле, перед столиком с изысканной, прямо-таки королевской посудой, где появляется заказанный тобой волшебный обед. К изумлению детей, духи не отключили линию доставки, и Шворк по-прежнему мог добывать из воздуха какие угодно вещи и еду. Ещё больше дивился этому Хоф, полагая, впрочем, что подобное обслуживание «не к добру».

— Может быть, они не могут её отключить? — допытывался комиссар, ставший в доме почти членом семьи. (Своей, кстати, у него не было, и нужно ли говорить, как ему были рады в этой!)

— Могут! — твёрдо отвечал пудель. — Они не могут отключить только мой волшебный компьютер «Штрой»: ведь системы, от которой он зависел бы, в Подземном Мире просто нет. «Штрой» сам себе система, причём уникальная: чинит себя, совершенствует, думает без команды на любые темы, в том числе такие, которые его вроде бы абсолютно не касаются — словом, ведёт себя…

— …как и его четвероногий хозяин? — с намёком закончил Аксель, покосившись на свой собственный многострадальный компьютер. И если читателю этот намёк пока не ясен, то Шворк отлично понял, в чей огород камушек.

— Ну…в общем, да, — признал пёс. — По словам моего покойного хозяина, некоторые магические процессы «Штроя» настолько сложны, что, пока они продолжаются, можно ожидать любых сюрпризов. Даже и в самом общем виде цепные реакции утихомирятся лишь к две тысячи восьмому году — почему система и названа «Штрой-2008». То есть, ещё через четыре года, представляете? И, несмотря на всё это, она считается в волшебном мире человечьим изобретением! А пользоваться человеческой техникой для духов — великий позор, и вынести его способно разве что подопытное собачье существо, как они меня величают…Короче говоря, отключить линию доставки можно в два счёта! Я думаю, они просто забыли обо мне после гибели Фибаха.

Но Хоф лишь обменивался скептической усмешкой с Акселем. У комиссара уже давно появилась привычка выкраивать по выходным часок-другой и заходить к Реннерам на чашку кофе. Точнее, он выпивал одну чашечку в гостиной, а две или три — в «салоне желудка». Сидя с раскрытым на колене блокнотом в любимом кресле, он внимательно изучал магические книги из библиотечных шкафов, делая порой записи непонятными для Акселя значками. Мальчик не знал стенографии, а Хоф не желал расшифровывать ему свои заметки.

— Не погружайся в это! — решительно говорил он. — Мы же договорились, верно?

— Но ты-то сам погружаешься!

— Только для возможной защиты…

Хоф также научился пользоваться «Штроем», но какие миры открывались на огромном чёрном экране, возникавшем перед ним из пустоты, оставалось тайной. Правду сказать, Акселю было не до этого: у него теперь хватало забот с собственным компьютером. И всё из-за того же Шворка!

Пёс поселился в его комнате, облюбовав уютный угол между батареей и письменным столом. Мальчик сперва ожидал, что Кри как первоначальная хозяйка пуделя закатит скандал, но она отнеслась к решению своего любимого Морица очень спокойно. Потому что это и впрямь было его решение. Он словно чувствовал, что его постоянное присутствие будет напоминать Кри о разных невесёлых вещах. Так что слушался детей Шворк одинаково, любил, наверное, тоже, но Кри он чаще всего разыскивал, когда был в спокойном настроении, и когда сам скучал или грустил. Молча лежал у её ног косматым серо-чёрным холмиком, позволяя ей зарыться лицом в густую шерсть и перебирать пальцами странные стеклистые волоски…А веселился в основном с Акселем. С ним можно было часами играть, как с обычной собакой, и в то же время его не надо было ни кормить, ни купать, ни выгуливать. Он смотрел телевизор — все программы подряд, но предпочтение отдавал, как ни странно, семейно-любовным сериалам, а не фильмам о животных и не детективам, где иной раз выпадала почётная или хотя бы эпизодическая роль какой-нибудь собаке. Он превратил потолок Акселевой комнаты в площадку для игры в футбол, выбрав себе в противницы заколдованную для этой цели люстру, и часами носился над головой мальчика, отрабатывая сложные броски. (Бродить по потолку в других комнатах ему было категорически запрещено после того, как в первый раз он чуть не довёл фрау Ренате до инфаркта). Нередко Аксель закрывался с ним в гараже, чтобы поиграть в настольный теннис, который пёс очень полюбил. Вскоре он уже достиг таких успехов, что, по мнению Акселя, вполне мог бы участвовать в городских соревнованиях от его ферайна…если бы пуделям это разрешалось, и если бы Шворк окончательно отделался от привычки в напряжённые моменты ловить мяч пастью.

Вообще, если уж говорить о городе, Аксель не без тревоги оставлял Шворка дома, отправляясь в гимназию. Ведь теперь, находясь среди людей, а не духов, брат и сестра могли колдовать только благодаря его усилителям волшебного поля — двум антеннам, выглядящим как два карликовых японских деревца в вазах. Стояли же эти вазы в «салоне желудка», и, значит, удаляясь от Шворка больше, чем на милю, Аксель и Кри могли полагаться лишь на старые защитные заклятия. Увы, школы обоих детей находились от дома значительно дальше. И Аксель каждый раз облегчённо вздыхал, подъезжая на велосипеде к перекрёстку, отстоявшему от квартиры Реннеров ровно за милю. И вздыхал с ещё большим облегчением, слыша из прихожей голос Кри…спокойный, но не весёлый.

Но подлинным наказанием стало для мальчика, как уже упоминалось, увлечение Шворка компьютером — причём не своим, волшебным, а его, Акселя, человеческой и законной собственностью. Казалось, пса безумно увлекают именно те стороны жизни людей, к коим он заведомо никогда не будет допущен, и абсолютно не интересует животный мир, из которого он вышел. Он завёл себе три или четыре почтовых ящика и с утра до вечера восседал за клавиатурой, с сумасшедшей быстротой и точностью барабаня по ней лапами. (Мог бы, кстати, обойтись и без лап, командуя мысленно, но ему нравился сам процесс, который быстро приводил клавиши в негодность). Поскольку он был роботом, ему ничего не стоило отправлять огромное количество довольно длинных писем в час. Сначала Аксель думал, что пёс пишет самому себе, и всё это — вроде как «люстровый футбол». Но нет, Шворк явно получал ответы, напрочь заслоняющие для него постылую реальность. И однажды мальчик не выдержал:

— Cлушай, кому это ты всё время пишешь? Разве бывают собаки, умеющие читать? Или ты знаешь ещё какого-нибудь пуделя-биоробота?

— Второй ответ: «Негатив». Третий ответ: «Негатив». И тебе это известно, — лениво отвечал Шворк, ни на секунду не прерывая свою пулемётную дробь.

— Ладно, как насчёт первого вопроса? А именно, кому ты всё время пишешь? (Не следует думать, что Аксель произнёс слова «а именно» с оттенком иронии. В немецком языке этот оборот очень любим и вовсе не считается книжным. И правда, есть в нём что-то мило-старательное, требующее от себя — но и от собеседника тоже! — максимальной точности и искренности).

— Ей, — самодовольно сказал пудель, щёлкнув «мышью», и на экране возникло шикарное девичье лицо. Лицо, обрамлённое длинными волнистыми локонами, с холодными внимательными глазами и дерзкой, зовущей улыбкой, которая, по мнению Акселя, этой девице совсем не шла.

— Э-э…А зачем? Можно спросить?

— Наверное, тебе известно, что такое «флирт по Интернету»? — ещё более самодовольно бросил Шворк. — Если нет, могу отослать тебя к толковому словарю доктора Варига. Из него ты узнаешь, что флирт — это лёгкое, необременительное ухаживание. Независимо от способа, которым оно осуществляется, то есть, в данном случае, от Интернета, — добавил он, ибо тоже любил точность. И, даже не взглянув на обомлевшего мальчика, принялся лупить по клавишам с такой скоростью, что, казалось, компьютер вот-вот развалится.

— Ухх…ух-хаживание? — выдавил из себя Аксель, словно пересохший кран, и выпучил на Шворка глаза. — Но…ты же пудель! А она — человек…

— Не согласен ни с тем, ни с другим, — хладнокровно заметил пёс, которому беседа, видимо, абсолютно не мешала «держать темп» печатания. — Если сопоставить наш интеллект — мой и её — то ещё большой вопрос, кто из нас двоих, извините за выражение, ПУДЕЛЬ (последнее слово он произнёс с бесконечным презрением). Этой женщиной движут примитивные, хищнические инстинкты…ты только посмотри на неё…да посмотри же! Одна ухмылка чего стоит, а? Ей только подставь глотку…Впрочем, ты ещё не в том возрасте, когда что-то смыслят в подобных вещах.

После этих слов Акселю и впрямь захотелось снять с полки тяжёлый, толстый словарь доктора Варига — но вовсе не затем, чтоб его читать.

— Да зачем ей хи… хищнические инстинкты с таким, как ты?! — Он даже заикаться стал от возмущения. — Какой от тебя прок?

— Что значит «какой»? Разве я не богатейшее создание этого мира? — беззаботно сказал Шворк, перезагружая компьютер. — Могу предоставить по первому требованию неограниченные финансовые средства и предметы потребления…

— Ты хочешь сказать, — медленно отчеканил Аксель, глядя на него с ещё большим презрением, чем то, которое только что выказал пёс, — что на свете найдётся хоть одна женщина, которая ради денег согласится выйти за пуделя?

— Спустись на землю, Акси, — глядя на него с жалостью, ответил Шворк. — Не одна, а ВЕ-ЛИ-КО-Е МНО-ЖЕ-СТВО…

Аксель, глотнул воздуху и попытался что-то вымолвить, но, не сумев, медленно сел на стул позади пса, по-прежнему погружённого в работу (только теперь на экране монитора маячило уже другое женское лицо, увенчанное высокой пышной причёской). Мальчик почувствовал себя таким униженным и оплёванным — за всех людей! — словно это ему, как сказочной принцессе, нужно было выйти за жабу. Но…может, подобные сказки оттого и возникли?

— Значит, ты…разболтал им, что ты волшебный? — тихо сказал Аксель. В его голосе было что-то, что заставило Шворка оторваться от клавиатуры и повернуть морду к хозяину.

— Ещё чего! — Впервые в его голосе прозвучало лёгкое замешательство. — Я своё слово держу…Они даже понятия не имеют, кто я такой. Хотя, — с удовольствием прибавил он, — очень надеются узнать.

— Ничего не понимаю! — гневно сказал Аксель, вставая. — Так за кого же ты себя выдаёшь? И для чего тебе всё это нужно, скажи на милость?

— За кого выдаю? Вот за него, — пёс ещё раз щёлкнул «мышью», и на экране возникла мужская физиономия — не слишком выбритая, с короткой причёской-«дикобразом» из пегих, как форма десантника, волос, кольцеобразной серьгой в левом ухе, но с выражением не менее самодовольным, чем у Шворка. — Взято из журнала мужской моды, выброшенного в макулатуру нашей Кри.

— Да Кри уже давно не читает всю эту гадость! — взвился Аксель, чувствуя себя вдвойне оскорблённым при упоминании сестры. — Зачем ты стащил чужое фото и морочишь людям голову, если не собираешься говорить о себе правду? А?

— Мм…Ну, я как-то чувствую себя…не таким заброшенным, — неохотно сказал Шворк. — А за кем прикажешь ухаживать?

— За собаками! Вон в соседнем дворе живёт очень приличная болонка, мама даже знает её хозяку, фрау Грубер…

— Не нужно мне никакой дворовой болонки, да и самой фрау Грубер тоже, — с достоинством оборвал его Шворк, возвращаясь к печатанию. — Я уже давно не пёс. А если даже пёс, то…супер-пёс! И я должен найти выход из моего вынужденного одиночества.

Последняя фраза болезненно отдалась в сердце Акселя. Он уже открыл было рот, чтобы запретить Шворку использовать его, Акселя, компьютер в целях обмана и тщеславия — но вместо этого молча опустил голову. Только сейчас он спросил себя, каково приходится его пуделю, который, действительно, давно уже не пудель, но и не человек. И которому во всём мире не найти такого же, как он, существа для любви и дружбы. И хотя не он искалечил Шворка, а Фибах, Акселю вновь стало стыдно за людей.

Тем разговор и кончился. «В конце концов, — сказал себе Аксель, — это же ни к чему не приведёт. Одни письма сменятся другими, только и всего. Шворк никому не разобьёт сердца, ни на ком не пообещает жениться…Пусть отведёт душу, бедняга».

Как-то он даже полюбопытствовал, сколько же всего поклонниц у его пуделя. Оказалось, что пёс, как настоящий собачий Дон Жуан, ведёт им тщательный список. Ему писали Надья Пердю и Лола-Миранда Чагрес, Аврора Эдмонтон-Джонс и Дрю Монтгомери, Катарина де Боот Свааг и Чика Ромеро, Ханнелоре Штайн и Меган О’Коннор, Иванка Милич и какая-то совсем уже захудалая Пушпа Мюллер. Одним Шворк дарил надежду, с другими сразу рвал, третьих переносил в какие-то скользящие списки перспективных кандидатур, и Аксель таращился на его уверенные манипуляции с невольным почтением… «Вот это да! — думал он. — Пудель, а надо же…Не то, что я. Мне вот почему-то никто не пишет».

Конечно, не стоило забывать, что даже если он, Аксель, и человек, то ему всего лишь одиннадцать с небольшим симпатичным хвостиком, что он никого не собирается водить за нос, и что если даже ему напишет какая-нибудь тридцатипятилетняя Катарина де Боот Кваак, то как прикажете потом всё это расхлёбывать — идти под венец? Вот же Кри и Дженни не переживают из-за отсутствия писем…

Но однажды в квартире раздался телефонный звонок. К счастью, трубку снял Аксель, сказав, как всегда «Квартира Реннеров».

— Это ты? — с придыханием спросил незнакомый женский голос, и что-то в нём было такое, что у Акселя в голове почему-то сразу возникло фото Хайке Химмельпфенниг — самая наглая физия из всей шворковой коллекции.

— Й…я, — растерявшись, ответил Аксель. (В разговорах ему частенько не хватало той быстроты реакций, которой отличалась Кри).

— Я знала, что ты здесь, — сказал голос. — Да и где ж тебе ещё быть-то, верно?

— К-кто вы? — заикаясь спросил мальчик.

— Как кто? Твоя Хайкхен!

— Откуда у вас этот номер телефона? — сказал Аксель, яростно дыша в трубку.

— У твоей девочки тоже пара извилин в голове найдётся — понял, пупсик? Разве я не говорила, что я кобра любви, и приползу без спроса? Мой прежний друг — неплохой хакер, он покопался в твоей почте и такого мне, бедной, понарассказывал, что я тебе сейчасссс…

Аксель выронил шипящую, как змея, трубку на стол, словно его и впрямь кто-то ужалил, и поскольку телефон уже опять звонил, не умолкая, пришлось заблокировать номер абонента. В тот же день Шворку было велено прекратить свои собачьи забавы, или пользоваться для них волшебным компьютером. (Повезло ещё, что родителей дома не было!)

— Волшебный компьютер для переписки с людьми не годится, — грустно ответил Шворк. — А вот защитить тебя от моих поклонниц я, конечно, обязан. Хорошо, писем и звонков больше не будет…Но всё-таки, как ослепляет ревность!

— Да неужели? — ядовито сказал Аксель. — Разве в твоих ящиках не находится тонна писем, которые взбесят кого угодно? А не только кобру любви?

— Я не о том! Как можно перепутать голос взрослого мужчины с голосом перепуганного одиннадцатилетнего ребёнка? Мне давно следовало перенести эту интриганку из серого списка в чёрный…

— Никакой я не перепуганный и не ребёнок, понятно? И, к твоему сведению, меня уже дважды по телефону принимали за папу!

Как бы то ни было, шипящие звонки прекратились. Вообще, справедливости ради надо сказать, что Шворк не принёс в семью особых хлопот, чего сперва опасались дети. Родители его полюбили, и, если не считать случая, когда мама облилась кофе и чуть не получила инфаркт, обнаружив пса у себя над головой, всё сходило гладко. Пудель и пудель — если не считать слишком больших, красных и выпуклых глаз.

Аксель ходил в школу, делал уроки, гулял с Кри и Дженни, а иногда — с терпимым школьным приятелем Максом Штрезе, и ждал чего-то…Чего? Он и сам не знал. Но почему-то был уверен, что история с подземными и звёздными духами не кончена. Как странно устроен мир! Ещё недавно стены акселевой комнаты, улицы, деревья, небо, школа и все знакомые были чем-то единственно возможным, а он, Акси, — вполне нормальным…ну, может быть, чуточку слишком рассеянным мальчиком. Но стоит только сделать шаг за привычные границы…Мрачные, спиралевидные коридоры Потустороннего замка, Бродячая Башня с её камерой пыток и комнатой, где совещаются Семь Смертей, мерцающий взгляд Штроя, три безумных птерокурицы Амалия, Элоиза и Беттина, готовые то нацепить для тебя на шею бант, то растерзать твою собственную шею…Достаточно взглянуть на своего ухажёра-пуделя, и начинаешь с ужасом понимать, что всё это, значит, был не сон? Аксель иногда ловил себя на том, что изумлённо разглядывает то акацию за окном, то спешащую куда-то девчушку со школьным ранцем, то пересохший фонтан на детской площадке — словно ожидая, что всё это вот-вот лопнет по швам, и из трещины, или из волшебной двери, или вообще бог знает из чего, хлынет То…Настоящее И Чудовищное! Прямо как в фильме «Война миров», который этим летом, через год после возвращения ОТТУДА, Кри, против обыкновения, захотела посмотреть без Дженни. Только с ним, Акселем. Не объясняя причин.

ГЛАВА III. ТАМ, ЗА ЗАНАВЕСОМ…

Ясным октябрьским днём, после долгих колебаний, он обратился к ненавистной ему Треске — иначе говоря, к учительнице немецкого:

— Фрау Брох, вы мне не подскажете…

Магда Брох медленно подняла очкастую голову и молча взглянула на него, будто спрашивая себя — уйти на дно или проглотить эту любопытную живность, возникшую из водорослей именно тогда, когда ты зависла над важной контрольной.

— Да? — сказала она, видя, что Аксель замер.

— Что бы мне такое почитать о духах? Серьёзное… — торопливо добавил он.

— О духах — в смысле, о сверхъестественных существах и привидениях? — уточнила фрау Брох и очень неприятно ухмыльнулась — словно сама была кровавым призраком с большим стажем.

— Ну…да. Наверное. Как они относятся к людям, и…

— Они никак не относятся, — отрезала фрау Брох, — потому что их нет. На этом свете я их, по крайней мере, не встречала…

«А на том?» — чуть не брякнул Аксель, но, к счастью, удержался.

— …а на том не была, — закончила фрау, после чего Аксель покосился на неё с явным сомнением. — Читательский багаж немецкого мальчика, который спрашивает такое, достоин жалости. Но если как следует поднапрячься, — и она ухмыльнулась ещё неприятнее, — то ты, пожалуй, сообразишь, какую трагедию Гёте можно назвать самым серьёзным произведением на твоём родном языке…

— Ах, да! «Фауст», — хлопнул себя по лбу Аксель, поблагодарил и твёрдо решил, что больше не обратится к ней ни за что на свете — всё равно, каком именно!

Казалось бы, чего проще — заберись к Шворку в «салон желудка», распотроши шкафы, о которых ни один чернокнижник старых времён не мог бы даже мечтать, и вот тебе сведения из первых рук (точнее, лап). Но что-то сжималось в груди Акселя при мысли об этом шаге — независимо даже от обещания, данного Хофу. «Если что — всегда успею», — думал он по пути в самую обыкновенную школьную библиотеку, которую прежде не баловал «внепрограммными» визитами. Да, почитать, что думают о духах сами люди — и полезно, и слова никакого не нарушаешь, и нет чувства, словно ты купаешься в речке, а чьи-то склизкие когти вдруг, ухватив тебя за лодыжку, тянут на дно…

После чего Аксель забрался с ногами в большое, старое, ещё дедушкино кресло и долго читал «Фауста». Иногда, впрочем, он вылезал из плюшевых недр и прохаживался по комнате: то спокойно, то нервно, а порой — просто тигриной походкой, и, если б в такой момент у него был полосатый хвост, он бил бы им себя по бокам. До сих пор мальчик слышал лишь обрывки народных легенд о докторе Фаусте, и не читал их толком в мрачной, фантастической книге Иоганна Шписа. Но сейчас ему вполне хватало и Гёте… Так, выходит, это не духи первоначально навязались Фаусту, а сам он буквально не давал им проходу! Черти и привидения наведывались к нему в кабинет, как к себе домой, а он умел не только вызывать их, но, если что, и посадить под арест. И даже самому верховному дьяволу Мефистофелю приходилось просить какую-то там, извините, крысу, чтобы она отгрызла от порога волшебный знак и выпустила чёрта на волю. Чего Фаусту было нужно от всех этих тварей, Аксель не очень понимал. Видимо, доктор занимался колдовством просто от скуки. «Ну да, — сказал себе мальчик, — он ведь был уже старый, и жил один. Вот если бы у него была Кри…или Дженни…он бы сто раз подумал, прежде чем пускать к себе в дом такую пакость».

Но, судя по всему, была и ещё одна причина, почему Фауст связался с духами. Он явно верил, будто не все они злые, и даже с чёртом можно договориться так, чтобы тебя до самой смерти ожидали сплошные удовольствия и развлечения. Что ждёт его потом, когда он умрёт, лихого доктора, кажется, совершенно не заботило. И это особенно поразило Акселя. Он даже ещё несколько раз перечёл кое-какие места знаменитой трагедии, пытаясь объяснить себе необъяснимое. Подумать только! Человек, который задевал беретом луну и звёзды, швырял книгами со своего стола в назойливых призраков и глядел в лицо дьявола с таким спокойствием, словно тот — не слишком умный студент…при этом не имел ни на грош фантазии и ни разу всерьёз не испугался вечных мучений? Хотя вот они, вот, ждущие его клыки и когти — здесь, в кабинете!

— Не иначе, у него крыша поехала…Псих! — вслух сказал Аксель, кружа по комнате. — Нет, даже не псих, а просто дурень. Вот он кто.

Но тут же вспомнил, что однажды, когда он при отце обозвал Макса Штрезе дурнем, Детлеф Реннер после его ухода сказал Акселю:

— Дурень-то он, может, и дурень, твой Макс, да почём ты знаешь, что ты не глупей его?

— Но, папа, такая простая задачка, а он не видит…

— Значит, у него голова так устроена. Вот скажи, у нас в доме чердак хороший?

— Отличный!

— А почему?

— Ну… он просторный, летом там прохладно, а зимой не дует…

— Но можешь ты выпрямиться на этом чердаке в полный рост, если встанешь в угол?

— Не могу, конечно…Там же скат, — пробормотал Аксель, поняв, куда клонит отец.

— Вот и соображай, — усмехнулся тот. — У всякого чердака свои скаты…

«Да! — решил Аксель, плюхаясь назад в кресло. — Спрошу у папы. Пусть объяснит мне, что творилось у этого Фауста на чердаке». И он уже направился к папиной комнате, держа книгу под мышкой, но остановился на полдороге. Нет. Не у папы. Папа книг, в общем, не читает, и вряд ли помнит эту, даже если когда-нибудь и листал её. Мама — вот кто нам нужен. И только полный балбес мог соваться к ненавидящей всё живое Магде Брох, когда у него такая мама — умная, начитанная, всё понимающая!

Он постучался в дверь фрау Ренате и торопливо выпалил ей свои недоумения. Конечно, она поняла его с полуслова! Тем более, что теперь Аксель знал: это не просто его мама. Это дочь самого Гуго Реннера, поэта и волшебника, явно не уступающего ни в чём «сдвинутому» доктору! Выслушав его похвалу, фрау Ренате улыбнулась с явной гордостью за дедушку. Но тут же спросила:

— А ты дочитал «Фауста»?

— Нет…Я обязательно дочитаю, мам, но…объясни мне сейчас! Сразу.

— Хорошо, родной. И, между прочим, хоть я сама учила тебя всегда дочитывать книгу, а после судить о ней, но на сей раз даже неплохо, что ты не дочитал.

— Почему?

— Ну…потому, что доктор Фауст мог бы показаться тебе проще, чем он был на самом деле. И раз уж ты оказал дедушке Гуго такую честь, что сравнил его с Фаустом…хотя я считаю, он её заслужил! — горячо прибавила фрау Ренате. Аксель энергично закивал. А потом нетерпеливо спросил:

— И что?

— Дедушка Гуго тоже был не так прост.

— Я думаю! — воскликнул Аксель.

— Твой дед любил людей. Он хотел, чтобы все они были счастливы. — Фрау Ренате вздохнула и закончила: — Но он стал поэтом — как, думаю, и волшебником, — вовсе не ради них, а для себя.

Аксель испытующе посмотрел на мать: такого поворота беседы он не ждал. Но фрау Ренате не смутилась и не отвела глаз.

— Да-да, Акси! Не бывает, чтоб люди становились поэтами, художниками или кем-нибудь вроде них из чувства долга…Из чувства долга можно стать врачом в стране, где свирепствуют эпидемии, учителем в безграмотной деревушке. Но поэт — что-то совсем другое. Ведь мой отец даже не знал, что, когда он пишет стихи о деревьях у моря, они оживают и бегут к берегу купаться! Разве так напишешь по обязанности?

— Но при чём тут Фауст? — помолчав, спросил Аксель.

— При том, что оба они сначала очень сильно увлеклись чем-то для себя самих: Фауст — знаниями, Гуго — стихами. И только когда они почувствовали, что добились многого…очень многого…что им есть чем поделиться с другими…оба вспомнили о людях. Тут не за что судить, это нормально.

— И чем же он с людьми поделился, этот Фауст? — полюбопытствовал мальчик, с сомнением поглядывая на тёмный томик. — Чертями?

— Нет. Не чертями. Он решил осушить огромное болото и отдать эту землю своему народу. Но прежде, чем Фауст стал таким, он совершил много зла. Он погубил девушку, которая его любила, её мать, её брата и своего ребёнка от этой девушки…

— Ничего удивительного! — сказал Аксель, отбросив книгу. — Я его сразу понял, этого докторюгу…

— Нет, — снова повторила фрау Ренате. — Он не чудовище. Он человек, которому чёрт дал слишком большую власть над другими людьми. И Фауст не сразу совладал с нею…

— Ну ладно, ладно, — вздохнул Аксель. — Но я-то спрашивал тебя не об этом! Я спросил: почему Фауст не побоялся связаться с чёртом?

— Из любопытства, — улыбнулась мать.

— А?

— Из любопытства! Он так сильно хотел знать всё на свете, что в его душе уже не было места страху…

— А вот дедушка Гуго был получше его! — твёрдо заявил Аксель. — И власти ему никакой не надо было, и звёздным духом он согласился стать, чтоб делать людям добро. А когда понял, что другие духи и Штрой ждут от него зла — предпочёл умереть вместо этого!

Фрау Ренате тяжело вздохнула; она явно колебалась. Встала, прошлась по комнате, затем резко повернулась к сыну и посмотрела ему в лицо. Как похож он был сейчас на своего деда, её отца, чьи детские фотографии у неё хранятся…Нет, она не будет ему лгать!

— Твой дедушка, Акси, был замечательным человеком, и это бесспорно. Я первая заявлю об этом любому! Но я хорошо знала своего отца. Ему не нужна была власть над людьми, потому что у него уже была в руках другая, не менее огромная власть — над словами. И он понимал, что большей власти быть не может, что в голову ему приходят мысли, которым, как он однажды выразился, человеческая голова вредна для здоровья. А у Фауста ничего не было — одна усталость, да книжная, бесполезная, сухая учёность…Как можно судить, кто из них лучше, кто хуже?

— А его смерть? Его смерть? — запальчиво воскликнул Аксель. — Ведь подумай, он согласился заказать свою смерть, умер, заранее зная, когда это случится, и такой страшной ценой стал звёздным духом! У меня вот ни за что не хватило бы смелости…И не успел он воскреснуть, как снова выбрал гибель, чтоб не стать злодеем! Тут уж никакие Фаусты…

— Ну, если говорить всё до конца…

— Говори!

— То я думаю, что, как и Фауст, он связался с духами и с этим самым Штроем прежде всего из любопытства. А вовсе не из желания сделать кому-то какое-то особенное добро!

— Почему ты так думаешь? — пробормотал Аксель, смешавшись.

— Потому, что я его знала, — просто повторила фрау Ренате. — Великие люди, Акси, начинают действовать по тем же самым, а иногда и по более мелким причинам, чем люди обычные. Просто они идут в своих делах дальше других! Всем интересно, что творится там, за занавесом…за звёздами. За краем земли!

Она гордо вскинула голову.

— Но мало кому удаётся победить страх. И эти немногие стремятся туда не ради добра. Делать добро можно здесь, сейчас, в своём доме, своему соседу! Туда идут из великого любопытства, которое сделало Фауста учёным, а Гуго — поэтом. Не знаю…может, он думал, что, став звёздным духом, напишет такие стихи, от которых сами звёзды вспыхнут ярче! Вот это было на него похоже…Что же касается его смерти, то я как мать своих детей при всём желании не могу ставить его выше Фауста, — решительно закончила она.

— Разве?

— Фауст знал: если он назовёт хоть что-нибудь лучшим мигом своей жизни, чёрт расправится с ним. Такой уж у них был уговор…Но доктор не побоялся и назвал лучшим мгновением осушение болота. И тут же умер, не увидев своей мечты наяву. Ну, а если бы твой дедушка думал только о благе людей, он бы не захотел умереть вторично.

— А что бы он вместо этого сделал? — медленно спросил Аксель.

— Да то же, что и ты! Убил бы всех этих злодеев! И тебе не пришлось бы отправляться на поиски Кри, а ей — возвращаться ко мне, как из страшного сна! — выкрикнула фрау Ренате. Мальчик попятился: он никогда не видел её кричащей. Но мать уже опомнилась и отвернулась от него, тяжело дыша.

— Ты…обвиняешь дедушку? — вымолвил он с трудом. Аксель до сих пор не мог забыть, что творилось в его душе, когда он ударил мечом Штроя. И знал, что никогда не забудет. Может, если бы не Кри, Аксель тоже не решился бы на это — даже ценой собственной гибели? — Думаешь, дедушка Гуго был не прав?

— Не знаю… — горько вздохнула она, обняв его.

Подобный ответ из уст фрау Ренате тоже был великой редкостью. Она могла не знать, как решается вот этот пример или где находится остров Реюньон. Но не знать, хорошо кто-то поступил или плохо… «А если всё знаешь — и жить неинтересно», — быстро сказал себе Аксель.

И стал жить дальше. Сперва он несколько дней просидел с ногами в любимом кресле, дочитывая «Фауста» и игнорируя недовольное фырканье Шворка (ведь лучшим источником его развлечений даже и до запрета на письма оставался всё-таки не компьютер, а сам Аксель). Но теперь мальчик читал уже другими глазами. Больше понимал. Перестал таращиться на безумного старика, как на диковинное животное. И впервые в его ушах — без всяких заклинаний, не заглушённая ничем — начала звучать тихая, чудесная музыка только что прочитанных стихов.

Особенно запомнилась ему сцена «Погреб Ауэрбаха в Лейпциге», где Мефистофель решил поиздеваться над пьяными гуляками. Пробуравил стол, заткнул отверстия пробками и предложил отведать любого вина на заказ. Чёрт отлично знал, что будет потом.


Альтмайер вынимает пробку из стола; ему в лицо бьёт огонь.

Альтмайер

Пожар! Горю!

Зибель

Да это колдовство!
За голову его награда! Режь его!

Вынимают ножи и бросаются на Мефистофеля.

Мефистофель

(с важным видом)

Ум смутися по словам!
Ложный вид предстань очам!
Будьте здесь и будьте там!

Все останавливаются, в изумлении глядя друг на друга.

Альтмайер

Где я и что со мной? Ах, что за сад прелестный!

Фрош

Что вижу я? Лоза!

Зибель

И виноград чудесный!

Брандер

Взгляните, что за куст густой!
И что за гроздья! Боже мой!

Брандер хватает Зибеля за нос. Другие делают то же и поднимают ножи.

Мефистофель

(попрежнему)

Спади с очей, повязка заблужденья!
И помните, как дьявол пошутил!

(исчезает с Фаустом)

Приятели выпускают друг друга.

Зибель

Что?

Альтмайер

Как?

Фрош

Так это нос твой был?[1]

«„Спади с очей, повязка заблужденья“… — повторил про себя Аксель, изумлённо оглядываясь и обнаружив себя в своей комнате. — Да…Отто был прав. Лучше нам вести себя потише.» Затем его блуждающий взгляд упёрся в Шворка, который, оставшись без любимых развлечений, дремал под батареей. Аксель зажмурился, потряс головой и сбегал в туалет — умыться холодной водой. Но пока он мылся, вода всё теплела, и жаркое южное солнце вновь припекло ему веки…

— Акси! Акси! Проснись…

— Ох, это ты? — Он вздрогнул, уронил книжку в фонтан и, ругаясь вполголоса, принялся её вылавливать. — Чего тебе, Кри?

Кри, в цветастом пляжном бикини, тёмных очках и огромной панаме, недовольно морщила покрытый золотистым загаром нос. Она уже давно отвыкла от такого приёма и, наоборот, привыкла, что Аксель из кожи вон лезет, стараясь приманить её и развлечь.

— Меня папа прислал. Ты почему не пошёл на пляж?

— А…да…Который час?

— Полдвенадцатого, к твоему сведению! Я думала, вместе поныряем с пловучей горки…

Аксель почувствовал укол совести. Кри, наконец, чего-то хотела, а он…

— После сиесты — обязательно! — твёрдо пообещал он. — Извини…

— Всё читаешь? — неодобрительно сощурилась Кри на тёмный томик. — Какой в этом толк?

— Ты даже не знаешь, что это, — вздохнул Аксель, отряхивая книгу.

— Знаю. Опять стихи какие-нибудь…

— Это не какие-нибудь, — примирительно сказал Аксель, стараясь затянуть разговор. (Кри теперь было не так легко вовлечь в долгую беседу). — Это, между прочим, Федерико Гарсиа Лорка.

— И кто же он такой, Федерико Гарсиа Лорка? — с недетской злостью осведомилась Кри.

— Самый великий поэт Испании. Всех времён!

Но это только усилило раздражение девочки. Казалось, она сейчас вырвет книгу из рук брата и окончательно утопит её в фонтане.

— Какое счастье! — Кри двумя пальчиками обеих рук аккуратно приподняла полы бикини и сделала книксен. — А зачем он тебе сдался, можно узнать?

— Это же красиво, — объяснил Аксель. — Вот послушай! — И, открыв томик наугад, — что было большой ошибкой, — с чувством прочитал:

Запахли солью
и женской кровью
соцветия зыби
нервной.
А смерть
всё выходит и входит,
выходит и входит…
А смерть
всё уходит —
и всё не уйдёт из таверны.[2]

— Кровь…Смерть… — чуть не плача от злости, выдавила из себя Кри, смахнув с носа тёмные очки и сорвав панаму. — Неужели нельзя без этого? Хватит! Сыта по горло! И если бы у тебя вправду смерть была на уме…Тебе нужны эти дурацкие стихи, потому что ты вечно пялишься на неё!

— На кого? — мрачно уточнил Аксель, отводя глаза.

— На свою Пепу, вот на кого! — крикнула Кри, вырывая книгу из рук Акселя и швыряя её в фонтан. — Держался бы лучше от неё подальше! Она злая.

— Тише ты! — в отчаянии зашипел Аксель, вновь бросаясь ловить и отряхивать несчастную книжку, которая после стольких купаний начала уже походить на блин. — Сеньора Мирамар услышит!

— Ну ещё бы! Ты же так боишься этого! — фыркнула Кри, кивая на открытые ставни. — Услышит, и больше тебя к ней не подпустит, да?

— Да нет мне до неё никакого дела! — с неменьшей злостью рявкнул Аксель. — И вообще, если уж кто и злой, так не она, а её братец! У него даже глаза разного цвета, ты не заметила?

— Заметила, заметила…Я много чего заметила.

— Тебе просто кажется, что я обращаю на неё больше внимания, чем на тебя, Кри, — скрепя сердце, закончил Аксель. — Но это же чепуха…И она вовсе не злая.

— Нет, злая, злая, знаю, что злая!

Глотая слёзы, Кри повернулась, чтоб уйти в дом, но Аксель поймал её за руку, обнял и долго утешал. Наконец, когда он в сотый раз заверил, что у него на уме одна только любимая сестра, и что они сегодня всласть наныряются с пловучей горки, Кри затихла и, кажется, успокоилась. А вот Акселю предстояло очень невесело обдумывать те ошибки, которые он допустил сегодня. И не только сегодня…

Конечно, он не выносил, когда Кри рыдала. Однако ещё вопрос, кинулся бы он утешать её вот так, сразу, не дав себе остыть — тем более, что его раздражение подогревала нечистая совесть. Если бы…слёзы Кри не грозили привлечь ненасытное внимание сеньоры Мирамар. Правда, из-за мозаичных стёкол не доносилось ни звука. Дом словно вымер. Но сколько раз уже Аксель убеждался, что сеньора умеет находиться везде и нигде…

И как их всех — папу, Кри и его — угораздило поселиться именно в этом доме? Почему они не остановились в большом отеле — в «Де Саура» или в громадной «Трамунтане», в северной части острова, где никому не было бы до них дела, и не надо беспокоиться, подслушивают тебя, или нет? А всё это неуёмное, дурацкое соперничество Кри и Дженни! В текущем сезоне, если верить последней, ВСЕ отдыхают на Сан Антонио.

— А что это такое — Сан Антонио? — невежливо спросил Аксель, избавив Кри от необходимости продолжать беседу с Дженни и при этом не показать, что она тоже об этом райском местечке понятия не имеет.

— Как, вы не знаете? Это у побережья Каталонии, недалеко от Балеарских островов, — небрежно сказала Дженни. — Правда, до Барселоны оттуда рукой подать, но туристы ещё не успели сделать остров невыносимым. И там недавно отдыхали королевы Англии и Нидерландов…

— Обе сразу? — уточнил Аксель.

— Обе сразу! И цены после этого стали просто бешеные. А мы, как назло, поедем туда в самый разгар сезона… — Дженни покосилась на Кри и утомлённо продолжала: — Но знакомые предложили нам сносный вариант.

— Какой? — не без зависти спросила Кри. Это была, пожалуй, единственная тема, которая ещё могла расшевелить её по-настоящему.

— Частный пансион. Уютно, вкусно, недорого! Конечно, если знаешь места…Настоящая средиземноморская кухня и, главное, нетронутая природа в двух шагах от пляжа. Нас уже рекомендовали хозяйке, — закончила Дженни свои цитаты из рекламного проспекта, явно ожидая аплодисментов. Их она, правда, не дождалась, но Кри и впрямь захотелось провести с нею время в летней поездке, — пусть даже в какой-нибудь дыре, про которую вкусно и уютно наврано с три короба.

К тому же проблема денег — а значит, и дешёвого отдыха — была у семьи Реннер по-прежнему очень острой. Перед возвращением домой Аксель вытряхнул в открытый космос содержимое кассы, которым его пытался подкупить Штрой. Родители, как он и ожидал, одобрили его поступок. Правда, Шворк пытался предложить услуги своих волшебных усилителей: с их помощью, мол, можно наколдовать себе сколько угодно денег и жить безбедно. Но фрау Ренате отрезала:

— Мне ничего не надо от тех, кто украл моих детей!

А отец молча кивнул. Шворк сразу съёжился: ведь, если соблюдать точность, это он сперва украл Акселя и Кри, а уж потом вмешались Фибах и всяческие духи…

И они уехали в Сан Антонио.

К сожалению, не всё получилось так, как хотелось бы. Во-первых, мама поехать не смогла: её отпуск не совпадал с папиным. Во-вторых, Дженни с родителями должны были появиться в частном пансионе «Мирамар» двумя неделями позже — по тем же отпускным причинам. И в-третьих, именно на Сан Антонио существовали самые строгие в мире правила насчёт ввоза животных: там недавно ввели карантин после непонятной и, видимо, засекреченной чиновниками эпидемии. Никакие деньги и медицинские справки решить вопрос со Шворком не помогли. Похоже, даже королевы Англии и Нидерландов, заведи они себе общего пуделя, должны были бы отказаться от мысли взять его с собой на этот остров. А если бы они всё-таки не пожелали с ним расставаться, то им пришлось бы туда не ехать. Обеим сразу…

— Это плохо, — сказал Аксель, когда Детлеф Реннер окончательно развёл руками, показывая, что дело швах. — Это значит, что мы с Кри должны будем обходиться без колдовства, и у нас не будет дополнительной защиты. Как ты думаешь, папа, может, не ехать?

— Я уже подумал, — сказал отец. И, помедлив, добавил: — Мама тоже. Но, знаешь…если уж на вас за целый год никто не напал, значит, эти ваши заклятия и впрямь чего-то стоят…Надо жить дальше, верно?

— Верно, — кивнул Аксель.

— И Кри…Ей станет легче.

— Да, папа. Слушай, а может, Шворк прилетит без нас? Будет себе жить потихоньку в каком-нибудь ближнем лесочке…Еды ведь ему не требуется, и ночлега тоже!

— Ему другое требуется, Акси, — вздохнул Детлеф. — Вести себя, как обычному пуделю. Он будет скучать по вас тем больше, чем ближе вы находитесь, и непременно что-нибудь выкинет! Привлекая к вам ненужное внимание. Да и вы привыкайте вести себя, как обычные люди. И ещё…только не повторяй это маме…

— Да?

— Если с вами всё же что-нибудь случится, то Шворк — наша последняя надежда прийти вам на помощь.

ГЛАВА IV. ОСТРОВ

Отец, сын и дочь добрались до Барселоны рейсом «Люфтганзы», а там пересели на самолёт местных авиалиний, принадлежащий испанской компании «Иберия». Он летел на Балеарские острова, но прежде должен был сделать посадку в Сан Антонио. Правда, на семью нагоняли страх рассказы знакомых о легендарной испанской неаккуратности и необязательности (и номер рейса-то в аэропорту перепутают, и выход к самолёту переврут, и не доищешься в огромном терминале никого, кто бы вообще знал верные рейс и выход, а когда наконец вы взмываете в небо, оказывается, что вас везут в Аргентину). На деле же всё прошло как по маслу. И секунда в секунду. Элегантные, подтянутые служащие «Иберии» в ярко-синей униформе, черноглазые и черноволосые, понравились Акселю и заставили его усомниться, что испанцы только и умеют петь под гитару рыдающими голосами, курят метровые сигары и выхватывают кинжал из-за вашего косого взгляда. Мальчику ещё и потому не хотелось, чтобы кто-то сейчас гонялся за ним с кинжалом, что он всю дорогу до Барселоны вспоминал грустное прощание с мамой…хотя она всячески старалась не омрачать детям настроение.

Зато разлука со Шворком была поистине душераздирающей! Пёс возмущался, скулил, предлагал отвезти всех на этот идиотский остров бесплатно и поселить у себя в «салоне желудка» на всём готовом, да ещё катать по морю быстрее любого катера. Его с трудом удалось утихомирить, пообещав, чуть что, кликнуть на выручку. А пока пусть охраняет маму. Но не успел самолёт взмыть в безоблачный простор над мюнхенским аэродромом, как в иллюминаторе Акселя, в каком-нибудь метре от его потрясённого лица, возникла гигантская лохматая морда с горящими красными глазищами и клыками-саблями. Шворк в натуральную величину — то есть размером с грузовой «Вольво» — парил рядом с самолётом, чуть не пуская слюну на иллюминатор. Он делал вид, будто садится на крыло (сделай он это впрямь, крыло бы, конечно, тут же обломилось, как спичка), опрокидывался кверху брюхом в воздушных ямах на манер птерокурицы (Аксель тут же вспомнил, как одна такая хитрюга в воздушном бою залепила пуделю глаза струёй из-под хвоста) — словом, веселился вовсю.

— Убирайся! — одними губами, без голоса, закричал Аксель, сделав рассерженное лицо (хотя на самом деле был очень рад и умирал со смеху). — Пшёл! Лети к маме…

— Что там такое, Акси? Чего ты возишься? — недовольно спросила Кри, которая сидела между ним и папой, словно в уютной крепости. (Она в этот раз отчего-то впервые в жизни не потребовала места у иллюминатора). Но, глянув за плечо брата, просияла и замахала рукой.

— Тише ты! Заметят! — всполошился Аксель, хотя понимал, что никто, кроме них троих, Шворка видеть не может. А тот, завидев свою любимицу, стал вытворять совсем уже безумные трюки и бешено крутиться волчком, словно грозовая туча с размытыми контурами. Наконц страшные рожи, которые ему корчил Аксель, возымели действие, пёс сделал прощальную мёртвую петлю и пропал. Чтобы успокоить огорчённую Кри, Аксель тут же наколдовал ей шоколадное мороженое «Магнум», пользуясь тем, что Шворк поблизости. Но Кри ещё долго вытягивала шею в надежде его увидеть…

В остальном она вела себя очень спокойно, с интересом читала рекламные журналы и немножко поспала на локте у отца и на плече у Акселя. Чувствуя тепло её макушки, мальчик расслабился: он почему-то то и дело чувствовал смутную тревогу.

Увы, это ощущение не исчезло во время следующего перелёта над голубой гладью Средиземноморья — хотя уже сейчас было что вспомнить из новой поездки. Еще бы! Глянув в аэропорту Барселоны на самолёт, который их сюда доставил, Аксель остолбенел. Под ближним крылом толпилась возбуждённая группа людей в комбинезонах и кучка пассажиров. Все они, задрав головы, глазели на огромный тёмный отпечаток собачьей лапы как раз над тем иллюминатором, у которого только что сидел Аксель. На отпечаток, вдвое больший по размерам, чем сам иллюминатор…

— Вот паршивец! — ухмыльнулся Аксель, крутя светловолосой головой. — Ну, я ему задам, когда вернусь…

Даже в Сан Антонио, выйдя из дверей таможни, он с невольным напряжением покосился на серебристый «Мак Доннелл Дуглас», который готовился описать над островом прощальный круг и взять курс на Ибицу. Но на сей раз ничья лапа их самолёта не касалась. А жаль, подумал Аксель — вот и порвалась последняя ниточка, связывающая с домом. Ниточка спасения и охраны…

И тут же почувствовал, как его кто-то дёргает за локоть. А затем услышал спокойный голос Кри, спрашивающей по-каталонски:

— Что вам нужно от моего брата, сеньор?

(Единственное дополнительное заклятие, которое наложили на себя и на отца Аксель и Кри перед поездкой, давало им возможность говорить и читать по-каталонски и по-испански — два основных языка жителей острова. Будь это обычная поездка, хватило бы заверений тощего рекламного проспекта о том, что персонал здешних отелей владеет английским или немецким, а чаще всего — обоими языками. Но на сей раз, в условиях осады, стоило подготовиться к любым неожиданностям).

— Да вы говорите по-нашему! — изумился местный «таксиста» (Аксель почему-то сразу подумал, что это именно он), смуглолицый человечек с миндалевидными глазками и пышной тёмной шевелюрой. — То есть…не совсем по-нашему, у нас тут свой язык, — гордо добавил он. — Извините, сеньоры, а я готов был поклясться, что вы немцы.

— Мы и есть немцы, — спокойно сказал Детлеф Реннер с высоты своего роста. А Аксель мысленно поздравил себя с тем, что не додумался наколдовать всем диалект Сан Антонио, видимо, имеющий какие-то отличия от каталонского языка балеарцев. Если бы их принимали за местных уроженцев, пришлось бы то и дело врать напропалую, придумывая несуществующие связи с этим островом.

— Браво, сеньоры! Таких туристов почти не встретишь…Такси? Домчу, как ветер, в любой отель за двадцать минут почти бесплатно!

— Но… — начал было Детлеф, оглядываясь на стоянку такси напротив терминала.

— Не смотрите туда! — возмутился человечек. — Вы же не враг сам себе, надеюсь? ТАМ, — он презрительно махнул рукой, — с вас сдерут пятьдесят евро, а ещё до этого вы простоите час в очереди под палящим солнцем, с багажом и усталыми голодными детьми. Видите очередь, сеньор? И наконец вам придётся долго объяснять тупице-шофёру, куда ехать, если только вы не в «Трамунтану» или не в «Гранд-отель». Куда вам нужно?

Аксель видел, что отец колеблется. Очередь и впрямь выглядела впечатляюще, и хотя солнце было не таким уж палящим, — его смягчал свежий морской бриз, — но все и правда устали…

— В частный пансион «Мирамар», — осторожно сказал Детлеф.

— К старухе Аделите?! — завопил «таксиста». — Мадонна! Она угостит нас таким «эспрессо», что вы почувствуете себя заново родившимся. Она мне как вторая мать! Позвольте вам помочь…

— Стоп, стоп, — сказал Детлеф, сопротивляясь из последних сил. — А сколько вы с нас возьмёте?

— Нисколько!! — гаркнул «таксиста» так, что заглушил на секунду рёв садящегося невдалеке «Боинга». — Чтобы я брал деньги с людей, которых ждёт моя мать? Да что я, чудовище? Двадцать…нет, пятнадцать евро, чтоб только бензин окупить, и «эспрессо», какого вы ещё не видели в своей жизни, а детям «пало» и спелые фрукты. Вперёд, сеньоры!

После этого сопротивляться было уже просто невозможно, хотя Аксель и Кри не знали, что такое «пало», а сам Детлеф всю жизнь предпочитал любому напитку чай. Сыграло роль и то, что «таксиста» действительно знал, как зовут его вторую мать, и был совершенно не похож на злоумышленника.

Человечек рысцой затрусил мимо очереди на стоянке такси (надо сказать, очередь эта достаточно быстро двигалась), и Детлеф с Акселем, оглянувшись на терминал, заметили новых «ловцов», которые вились вокруг выхода и перехватывали туристов. Последнее даже успокоило двух мужчин — большого и маленького — в их тревоге за безопасность Кри: все эти юркие типы, конечно, знают друг друга, а раз так, маловероятно, что среди них окажется чужак.

Багаж был с быстротой молнии запихан в старенький, салатного цвета «ситроен», после чего торжествующий водитель лихо вывел машину на шоссе. Тут только Аксель по-настоящему вдохнул благодатный воздух острова, который был, наверное, не хуже «пало» и спелых фруктов. Чем он пах? Чуть подгнившим персиком? Морем? Какими-то незнакомыми субтропическими цветами? Этого мальчик так и не смог решить, но вдыхал его жадно, полной грудью, чувствуя, что по телу разливается ленивая истома и забываются все старые волнения и печали, а новых в этом райском месте просто не может быть…Вот из-за каменистой обочины, покрытой вечнозелёным кустарником, блеснула морская ширь, и дети, наверное, не удивились бы, если б «таксиста», крутанув руль вправо, повёз их дальше прямо по волнам. Но в море они не угодили, а помчались вдоль белого песчаного пляжа, отделённого от шоссе великолепными пальмами вышиной с трёхэтажный дом.

Когда дорога, утопая в хвойной зелени, пошла в гору и Детлеф увидел, как уверенно их шофёр мчит по «серпантину», он совсем успокоился. Видно, и на него расхваленный в рекламных проспектах воздух Сан Антонио начал оказывать своё действие.

— А у вас не так уж жарко, — заметил он, подставляя незагорелое лицо свежему ветру.

— Эмбат, — ответил «таксиста», ухмыльнувшись.

— Что?

— Эмбат. Морской бриз, сеньор. Отдыхай вы где-нибудь на Коста Брава или на Коста Дорада, вы бы при таком солнышке давно задохнулись, но у нас…Вы правильно поступили, приехав сюда, — добавил он.

— Долго нам ещё? — спросил Детлеф несколько минут спустя, налюбовавшись придорожными зарослями мирта и можжевельника. Не будет же, в самом деле, их новый друг везти почти бесплатно — тем более, что, судя по письму из пансиона, тот находится лишь в пятнадцати минутах езды от аэропорта.

— Мы почти на месте, — заверил «таксиста», выполняя очередной крутой вираж. — И оно такое тихое, спокойное, видно, вам кто-то из здешних рассказал о нём…А какая там природа! Какие сосны! Вы будете просто в шоке!

Так оно в действительности и вышло. Несколько секунд спустя «ситроен» поравнялся со скалистым утёсом у изгиба шоссе — утёсом, на вершине которого уходила в слепящее голубое небо исполинская сосна. Аксель, прищурив ресницы, залюбовался ею, — и потому только он успел понять, что произошло, когда эта горная красавица, словно подкошенная взмахом невидимого топора, подскочила вверх со своего пьедестала, махнула колючими ветвями и рухнула с утёса точно на их автомобиль.

— А-А-А!!! — разодрал уши пассажиров истошный вопль погибающего водителя. Зелёная туча хвои и веток накрыла «ситроен», и огромный острый сук устремился в глаза оцепеневшему Акселю, который еле успел втянуть голову в окошко. Смерть пронеслась в миллиметре от его расширенных в ужасе зрачков, а затем зрение заволокла тьма с алыми концентрическими кругами. В этой почти кромешной тьме машина рванулась вперёд и, пробив своей тяжестью сплетение тонких веток, выскочила из-под сосновой кроны на свет и воздух.

И, заскрежетав, остановилась.

— Св…вятой Игнасио… — простонал белый, как снег, водитель, откинувшись на сидение. — Святая Евлалия!! И все двенадцать апостолов, которым я недостоин целовать их кровавые язвы!!! — Голос его набирал силу с каждым перечислением. — Сам Господь укрыл мой «ситроен», и моих бедных пассажиров, и меня, грешного, и я не знаю, сколько свечей я зажгу сегодня в соборе — наверное, тоже двенадцать, а святой троице отдельно…И…

— У вас нет воды? — резко прервал его Детлеф, перегнувшись на заднее сиденье. — Моей дочери плохо!

Действительно, Кри тяжело дышала, открыв рот и глядя в одну точку. Аксель в страхе сжал её руку, но она молча затрясла головой, и мальчик, словно обжёгшись, разжал пальцы. Кри всё так же молча закрыла глаза, потом открыла их и слабо выдавила:

— Вс-сё…в-в порядке…

Вода — даже странно! — тут же у водителя нашлась, и была она ледяная, словно из холодильника, может быть, потому, что бутылка валялась где-то на дне машины. Детлеф Реннер влажным платком обтёр Кри лицо, вынес её на руках из кабины и усадил на обочину дороги, в тени оливкового дерева. Через пару минут напряжённого ожидания она слабо улыбнулась и дала понять, что может двигаться сама. Тем временем «таксиста» осторожно приблизился к сосне, наискось перечеркнувшей дорогу от обочины до обочины, и боязливо осмотрел её шевелящиеся под ветерком мохнатые корни — будто лапы гигантского паука, упустившего добычу.

— Сука! — завопил он вдруг, облегчённо вздохнув и пиная ствол носком поношенного башмака. (Аксель и Детлеф подскочили). — Иха де пута! Что, прикончила нас? Раздавила мой кусок хлеба, а? Пойдёшь теперь на дрова, гнилая стерва…

Но тут за поворотом послышалась отдалённая полицейская сирена, и водитель встрепенулся, явно не сказав ещё очень многого.

— О, нам пора, сеньоры…Не знаю, куда я в суматохе засунул лицензию сегодня утром, так что поехали!

Детлеф поспешно отнёс Кри назад в кабину, а Аксель побежал к передней дверце. Взгляд его скользнул по старенькому, неказистому, но заботливо вымытому «ситроену», по дороге и скалистым утёсам, и что-то странное померещилось мальчику в этой картине. Перед его глазами отчего-то вновь возникла морда Шворка, парящего у иллюминатора, а затем — отпечаток собачьей лапы на борту самолёта и глазеющая толпа…Но как именно связано воспоминание о Шворке с тем, что находилось перед его глазами сейчас, Аксель не мог понять — да и времени раздумывать не было. Машина взревела и рванулась с места, успев свернуть за поворот секундой раньше, чем из-за отдалённого горного склона показался полицейский автомобиль.

— Часто здесь такое бывает? — спросил Аксель через пару минут, постепенно приходя в себя.

— Иногда, — ответил «таксиста», отдуваясь. — Горы есть горы…Но чтобы такая махина… вижу впервые! Нам повезло, что мы проскочили, в объезд мы потратили бы ещё минут сорок…

— А то и всю оставшуюся жизнь, — закончил Детлеф, криво усмехаясь. Не успел он договорить, как «ситроен» резко затормозил и замер у дорожной развилки.

— Что ещё? — тревожно спросил Детлеф. — Мотор заглох?

— Нет. Приехали, — улыбнулся водитель и, выпорхнув из-за руля, принялся жизнерадостно выгружать багаж на дорогу.

— Но…

— Нам с вами придётся тридцать или сорок метров пройти пешком, сеньоры. Здесь реликтовые сосны — я не говорил? — рубка леса запрещена, и прямо к пансиону на машине не подъедешь. Единственное неудобство этого места…Зато какая природа!

Действительно, воздух был напоён таким ароматом сосновой хвои и бальзамических смол, что ничего подобного приезжие мюнхенцы, пожалуй, никогда не вдыхали. А водитель, подхватив два баула, уже устремился в чащу, напоминая озабоченного жука в клетчатой рубашке и потёртых джинсах. Следом за ним, по какому-то молчаливому уговору с отцом, шёл Аксель, в правой руке сжимая увесистый, подвернувшийся под ноги сук, а в левой неся свой чемоданчик. И сзади без поклажи следовал Детлеф Реннер, ведя за руку чуть порозовевшую Кри, которая жадно вдыхала лесной воздух. «Если это ловушка, и нас сюда заманили, — мелькнуло в голове у Акселя, — всё произойдёт сейчас!»

Но ничего не произошло. Лесная тропинка, присыпанная морским песком, вывела путников на светлую зелёную лужайку, пронизанную солнечными лучами. А в дальнем её конце возвышался белый двухэтажный дом, обсаженный карликовыми пальмами, с гостеприимно распахнутыми серыми ставнями и дымком из кухонной трубы. Под пальмами копошился выводок жёлтых пушистых цыплят, за которым присматривали две-три курицы, а сбоку за всем этим неопрятным сборищем надзирал многоцветный петух с длинным, как у павлина, хвостом. Искоса поглядев на вновь прибывших, он брезгливо отвернулся и побрёл под увитый виноградными лозами навес, примыкавший к дому справа. Впечатление мира и деревни было столь сильным, что Акселю даже почудилось отчётливое поросячье хрюканье…

— Мы у цели! — торжественно объявил «таксиста», словно представляя гостям замок Бельвер.

Что же, всё выглядело не так плохо, хотя Аксель испытывал сомнения, вправду ли им удастся насладиться покоем в этой лесной тиши. Во всяком случае, частный пансион «Мирамар» был явно невелик, и если, кроме семьи Реннер, здесь окажется ещё пять-шесть постояльцев, то при таком малолюдье будет легче уследить друг за другом. «Отто бы сюда, — подумал мальчик, — или Шворка хотя бы…С ними как-то спокойней». Его размышления прервал низкий и хриплый женский голос, в котором не слышалось ни малейшего энтузиазма:

— Это ты, Луперсио…Давненько я тебя не видала в моих краях.

— Здравствуйте, донья Аделита! — расцвёл «таксиста», повернувшись к виноградному навесу. — Посмотрите, кого я к вам привёз!

Из густой тени навеса выплыл высокий, грузный силуэт в чёрном платье до пят, тёмной шерстяной шали, наброшенной на мощные плечи, и траурной вуали, собранной узлом на макушке. Смуглое, суровое лицо дамы, усеянное разнообразными бородавками и припухлостями, перетекало в два небольших подбородка, а те, в свою очередь, поддерживал индюшиный зоб, под которым, чуть ниже белого кружевного воротничка, начинался богатырский бюст. Узкие карие глаза, замечающие всё — от слишком новенькой ассигнации до последнего цыплёнка — оглядели приезжих, после чего дама медленно и величественно вынула изо рта сигарету на длинном мундштуке, подплыла к крыльцу и чуть склонила голову в поклоне:

— Буэнас тардэс! Сеньор Реннеро с сыном и дочерью?

— Да, это мы, — поспешно сказал Детлеф по-испански, то есть на том же языке, на котором был задан вопрос.

— Добро пожаловать в наш пансион, — басом сказала дама, не выразив ни тени удивления языковыми способностями гостя (она уже знала о них из писем), и, откашлявшись, протрубила:

— Жоан! ЖО-АН!

После третьего или четвёртого призыва из-за угла не слишком поспешной, вихляющей походкой (руки в карманах) вывернулся тощий, костлявый и кудлатый подросток примерно одного с Акселем возраста — в расшитой стеклярусом безрукавке на голое тело, грубых брезентовых шортах и босой. Аделита Монтьель Санчес де Мирамар — таково было полное имя хозяйки пансиона — неодобрительно оглядела его грязные ступни, но не стала отчитывать при гостях за нарушение инструкций. Было очевидно, что, если бы не ожидаемые гости, Жоан едва ли одел бы и безрукавку.

— Возьми у сеньора чемодан, — велела дама, указав глазами на Акселя. Жоан довольно небрежно выдернул ручку чемодана из пальцев мальчика, и тот заметил, что глаза у подростка какие-то разные: один серый, другой почти жёлтый. Всё это было довольно неприятно. Не могло быть сомнений, что в этом пансионе не останавливалась ни английская, ни голландская королева, не говоря уже об обеих сразу. Дженни Винтер явно была введена в заблуждение кем-то из своих знакомых, и когда она появится здесь собственной персоной, думал Аксель, надо будет ей об этом сказать. Хотя в целом здесь, кажется, уютно.

Пока Детлеф предъявлял документы на «ресепсьон» (то есть попросту у стойки в маленьком полутёмном и прохладном холле — на ней лежали какие-то проспекты, меню, а из-за неё поблескивал экранчик небольшого компьютера), Аксель и Кри приютились в необъятном кресле у шипастого кактуса. Луперсио же удалился под виноградный навес, где и впрямь получил чашку кофе, и, судя по восхищённому цоканью языком, собирался смаковать её часа три. В приоткрытое окно холла с цветными мозаичными стёклами долетали его клокочущие словосочетания: «разворотила мне полмашины», «страшный хряск», «глубокий обморок», «полиция по пятам» — и ещё какие-то гундосые звуки типа «й-э-э-э-эп» (может, так проявлял свои чувства слушающий его телёнок или ягнёнок?) Больше никаких постояльцев нигде не было видно — чему, впрочем, не стоило удивляться, так как было уже пол-третьего, то есть самый разгар сиесты.

Покончив с формальностями, сеньора Мирамар торжественно повела «семью Реннеро» на второй этаж и в таком же прохладном полутёмном коридорчике наверху вручила им ключи от трёх комнатушек: «7», «8» и «9». К удовлетворению Акселя, двери «7» и «8» — его и Кри — находились точно напротив, а дверь отца — чуть дальше от лестницы и за углом. Если что, можно будет посовещаться, не беспокоя папу…Сами же комнатки были чисто побелены и напоминали монастырские кельи: каждая с односпальной кроватью, гардеробом, тумбочкой и циновкой из цветной соломки на полу. Всё было простенькое, не новое, но очень чистое — нигде ни пылинки. Принимала у себя сеньора Мирамар коронованных особ, или нет, она явно всерьёз относилась к доброму имени пансиона, и его прохладные помещения до сих пор хранили влажный запах уборки.

Напоследок сеньора осведомилась, не покормить ли гостей с дороги, хотя час обеда уже прошёл. Но все дружно заявили, что не голодны: и отец, и дети изрядно перенервничали, им не терпелось остаться одним и всё обсудить. Тогда хозяйка напомнила, что ужин в пол-девятого, и отправилась, судя по её словам, на «ресепсьон» — «работать с документацией». (Аксель же заподозрил, что она спешит насытить голодного поросёнка, который хрюкал где-то невдалеке всё ожесточённее).

ГЛАВА V. ЛАМБАДА

— Может, вернёмся домой? — Это было первое, что сказал Детлеф Реннер своим детям, присев на край кровати, где, растянувшись на белоснежном, хрустящем белье, лежала Кри. Она сбросила чулки и туфельки и в изнеможении шевелила пальцами ног. Аксель примостился на подоконнике, откуда была видна солнечная лужайка и замыкавшая её стена сосен. Мальчик позванивал ключом от комнаты с прикреплённой к нему биркой «8», но явно не осознавал, что делает, то и дело переводя глаза с отца на сестру.

— Почему мы должны вернуться, папочка? — пробормотала Кри, уминая носом подушку. Детлеф широкой ладонью пригладил разметавшуюся прядь её волос и серьёзно ответил:

— Потому что я не хочу вас потерять.

— Думаешь, это духи? — мрачно спросил Аксель, поглубже вдыхая пряный воздух — словно надеялся, что это придаст ему сил.

— Уверен.

— А мы нет! — резко садясь, заявила Кри. — Правда, Акси? — И Аксель почувствовал, что в его мозгу возникла чужая мысль: «АКСИ, ЕСЛИ ЭТО ДУХИ, ОНИ НАС ВЕЗДЕ НАЙДУТ. ДАВАЙ УСПОКОИМ ПАПУ!» — «ДАВАЙ, — тут же мысленно ответил он. — ТЫ МОЛОДЕЦ, КРИ!» — «А ТЫ ДУМАЛ…»

— Честно говоря, пап, — заявил Аксель, слезая с подоконника и останавливаясь перед Детлефом, — я тоже сомневаюсь… — Он чуть запнулся, встретив прищуренный взгляд отца, но продолжил: — Понимаешь…это не в их духе.

— Не в духе духов? — насмешливо уточнил Детлеф.

— Мм…ну да. Они ведь могли устроить нам несчастный случай и в Мюнхене. И мы от него не защищены.

— Правда?

— Да! Ты же знаешь. Мы защищены только от заклятий. Верно, Кри? А от всяких там порезов, ушибов, наездов, пожаров и наводнений мы не стали защищаться.

— А можно вас спросить, почему?

— Да мы ведь объясняли и тебе, и маме миллион раз! — уже искренне воскликнул Аксель, пожимая плечами. — И бедняжка Отто повторял вам то же самое до хрипоты. Всюду, где только можно, мы должны быть такими же, как все, ничем не выделяться — это раз. Жители Подземного Мира презирают людей — это два! Они называют нас «человечками». И никогда не опустятся до того, чтоб воевать с нами обычными, неволшебными способами….

— Но вот сейчас, как видишь, опустились! Это три.

— Совпадение! — отмахнулся Аксель. — Какое-нибудь заклятие — да! Или они разорвали бы нас когтями. Но только не падающая сосна, не пуля из-за угла и не нож в спину…Иначе бы нас уже давно не было в живых.

— До вчерашнего дня я вам верил, — вздохнул отец. — А сегодня задумался…

— Ты — сегодня, мы — давно, — с прежней непокорной энергией в голосе заявила Кри. И, соскочив с кровати, деловито прошлёпала к зеркалу, чтобы причесаться. — Я тоже не люблю, когда мне на макушку валятся горные сосны. Но запомните: ЭТО — НЕ — ДУХИ!

— Почему ты так уверена? — хором спросили мужчины.

— Потому, что я помню Штроя. И его клыкастых диспетчеров. И его чай с пирожными. И его мумию! — Кри резко повернулась и поглядела на Акселя в упор. — Это слишком мелко для него: сбрасывать нам на голову деревяшки. Ну, папа не понимает — ясно. Он не видел! Но ты-то, Акси?

«— ТЫ В САМОМ ДЕЛЕ ТАК СЧИТАЕШЬ?» — мысленно спросил Аксель, нахмурившись.

«— ДА. ЕСЛИ ШТРОЙ СУМЕЕТ НАС УБИТЬ, ОН НАС УБЬЁТ. НО СДЕЛАЕТ ЭТО ИНАЧЕ. ВОЛШЕБНЫМИ СРЕДСТВАМИ!».

— Хорошо, — вздохнув, сказал Аксель и сел на кровать рядом с отцом. — Но если не духи, то кто?

— Не знаю. Никто! Ты же слышал, что сказал этот дефективный Луперсио: горы есть горы.

— Неплохо сказано, дочка, — покивал Детлеф. — И про Луперсио, и про горы. Что ж, ладно… — Он поднялся. — Но уж коль случится ещё что-нибудь…пусть даже не опасное, а просто…странное…В тот же день — домой! Ясно?

— Да! — послушным хором ответили Аксель и Кри.

Однако Аксель видел, что отец сказал не всё. Его явно беспокоило ещё что-то — а ведь мало кто так умел скрывать свои чувства, как Детлеф Реннер. Он даже — неслыханное дело! — сморщил лоб.

— Папа? — вопросительно произнёс Аксель.

— Нет. Ничего. Отдыхайте…

Но дети дружно закричали, что вовсе не устали, и почему бы всем прямо сейчас не отправиться к морю? Детлеф всё-таки настоял на хотя бы полуторачасовом отдыхе, и через десять минут умытая Кри сладко посапывала в подушку. Аксель не мог уснуть: он начал довольно рассеянно распаковывать вещи, ежеминутно заглядывая в восьмой номер, — убедиться, что там всё в порядке. Мозг его лихорадочно работал, но чем больше мальчик размышлял, тем больше ему казалось: Кри права. Ещё бы! Уж она-то, пожалуй, короче всех знакома с Великим Звёздным, и это знакомство стало незабываемым ужасом её малолетней жизни…

Вынув из чемодана томик Лорки, Аксель глянул в окно, выходящее во внутренний дворик — патио. Стены его были увиты густым, маслянисто-зелёным плющом, а в центре, в кадках, росло несколько апельсиновых деревьев и тихо журчал древний на вид фонтан с грубой каменной фигуркой какого-то коленопреклонённого святого. На этих уходящих в воду ступенях, наверное, хорошо почитывать одному…Вот только до того ли им здесь будет? Он привычно листнул желтоватые страницы и выхватил наугад:

«В Тамарите печальны дети,
и всю ночь они до восхода
ждут, когда облетят мои ветви,
ждут, когда их сорвёт непогода».[3]

— Чёрта с два! — свирепо сказал Аксель, швыряя ни в чём не повинный томик на кровать (но затем заботливо переложил его в тумбочку). — Пускай хоть все сосны этого острова облетят нам на голову — мы всё равно будем отдыхать и веселиться!


И они отдыхали и веселились. Они обнаружили короткую тропинку к морю, которая начиналась на заднем дворе и недолго петляла в зарослях ладанника и дикой фисташки. А через какие-нибудь пять минут неспешного хода разветвлялась и бежала вдоль чудесного белопесчаного пляжа, окружённого высокими утёсами — и на одном из них, между прочим, плескался голубой флаг. Что означало, как объяснил им старый негр, выдающий шезлонги, экологически чистую «ла кала» — бухточку, где им предстояло купаться.

Бухточка была почти пустынна, если не считать чаек. Прищурившись под их резкие крики, можно было вполне представить себя на необитаемом острове. Кри наконец опробовала новую маску, трубку и ласты, а у Акселя не было такой страсти, он и без маски с трубкой мог пробыть под водой куда дольше сестры. Разумеется, он терпеливо позволял ей топить себя до посинения — и когда вечером, в приятном изнеможении и уже не такие молочно-белокожие, как ещё нынче утром, они вернулись в пансион, Кри, казалось, совершенно забыла о дорожном происшествии. На заднем дворе они встретили Жоана — по-прежнему босого, но уже без безрукавки. (Последний притворился, что их не видит, и скрылся в конюшне, где что-то тяжело топталось и всхрапывало).

А затем сеньора Мирамар устроила им настоящий пир! Под виноградным навесом и при свечах. Свечи цветного воска, увитые блескучими гирляндами, имели церковный вид и явно предназначались для каких-то католических нужд, но всё равно, стало красиво и таинственно. В зелёном полумраке вокруг язычков пламени и виноградных гроздьев порхали крупные бабочки и ещё какие-то насекомые, а затем объявился крупный чёрный паук, бегавший, казалось, просто по воздуху в любом направлении, на что хозяева не обращали ни малейшего внимания. Сеньора Мирамар властно командовала одетым и обутым Жоаном, игнорируя его молчаливую ненависть к приезжим. Гостям подали уху из морского чёрта, кролика с улитками (Кри долго упиралась, но зато, поборов брезгливость, съела всё без остатка), «кока де патата» — булочки из сладкого картофеля и, конечно же, знаменитую колбасу «собрасада» из мяса чёрной свиньи. А запить всё это следовало сладким ликёром «пало» из стручков рожкового дерева, корня женьшеня и жжёного сахара. Детлефу Реннеру сеньора собственноручно налила вина «Риоха», а сама угощалась джином с острова Менорка. И, пока дети занимались блюдом спелых абрикосов, из которых торчал взрезанный ананас, завела с ним учтивую беседу.

— Постояльцы… — величественно вздыхала она, разглядывая рюмку на свет и колыша складки траурной вуали. — Они же как дети — мои дети, — гордо добавила она, зажигая сигарету и вставляя её в длинный мундштук. — С ними столько хлопот, сеньор! Ничего не знают, обгорают на солнце, плутают в лесу, где даже младенец не собьётся с дороги…А вот недавно один француз напился и чуть не утонул, и мне надо было по телефону успокаивать даму его сердца — на чужом для меня языке, заметьте. Как я только не получила разрыв сердца от её оскорблений, ума не приложу! Словно я отвечаю за него ещё и под водой — за лысого алкоголика, который мне в дедушки годится…

— Но сейчас у вас, кажется, не очень много народу, — вежливо заметил Детлеф. Даже более чем вежливо, ибо под навесом, кроме семьи Реннер да хозяев, никого не было, и в доме им тоже никто ни разу так и не попался на глаза.

— Не очень, — сухо согласилась сеньора, подливая в рюмки себе и гостю. — На первом этаже — один лорд…из Англии, — добавила она на всякий случай, — а ещё несколько человек катаются на личных яхтах и скоро будут. Затишье выпадает так редко, и вам как раз повезло…

— Лорд? — с интересом спросил Детлеф, а дети сразу навострили уши. — И давно он у вас живёт?

— Ох, уже добрых полгода…Такой капризный! То ему не так, и это не нравится. Сменил целых три пансиона — в Пальма де Майорка, на Ибице и на Форментере, и если бы, повторяю, я не относилась к своим жильцам по-матерински, мне давно пришлось бы предложить его апартаменты кому-нибудь другому…Это мой крест! — закончила сеньора Мирамар, сделав широкий жест рукой и смахнув наконец паука куда-то в кусты — к явному удовольствию Кри, которой после инцидента с улитками не хотелось вновь выглядеть трусихой.

— А почему он не пришёл с нами ужинать? — сгорая от любопытства, выпалила она. — Или он что-нибудь подороже ест, чем мы?

— Кри! — укоризненно сказал отец, но сеньора Мирамар только хрипло засмеялась и потрепала девочку по влажным волосам, пуская колечки прозрачного дыма из своей длиннющей сигареты.

— Отчего бы ей и не спросить? Спрашивай, спрашивай, малютка, кто же тебе расскажет о жизни, если не твой отец да я…(И Кри даже не подумала обидеться на «малютку» — она и впрямь себя ею чувствовала перед такой величественной и грозной дамой). Съешь абрикос! — торжественно предложила сеньора, словно Кри до этого не умяла их целую дюжину. — Съешь, — подбодрила она, видя, что та совсем растерялась, — и я тебе отвечу.

Кри робко взяла с блюда абрикос поменьше и положила в рот.

— Молодец! Вот так…А теперь знай: ты только что положила себе в ротик целый ужин нашего лорда. Он вообще почти не ест. Он очень болен. И как ни много у меня с ним забот, я ставлю по воскресеньям свечу за его здоровье…

Аксель недоверчиво оглядел дом, белеющий в сумерках: не такой уж маленький, но и не особенно большой. Представить себе, что в нём таятся целые «апартаменты» для лорда (особенно если вспомнить скромные комнатушки наверху, где поселили семью Реннер) было нелегко. Однако спорить с хозяйкой не приходилось, а потому все поблагодарили её за вкусный ужин и отправились спать. Ложась в постель, мальчик сонно догадался, что звук «й-э-э-эп», который он слыхал со стороны виноградного навеса, издавал не иначе как этот самый лорд, высказывая Луперсио своё британское удивление страной, где на головы туристам валятся столетние сосны. Правда, это больше походило на слэнг, а не на язык лордов. Но, с другой стороны, что знаем мы все о лордах? А может, это был не сам лорд, а его лакей — должны же у него быть лакеи…Додумать свою догадку до конца у Акселя не хватило сил.

Ночь прошла спокойно. Но едва первые лучи южного рассвета проникли в полуоткрытое окно Акселя, он проснулся. И, сонно уткнувшись носом в подушку, поймал себя на каком-то странном ритмичном похмыкивании. Он даже чуть-чуть водил кончиком носа по подушке, чтобы поймать в полусне этот приятный, всё время ускользающий от сознания ритм.

(Может, и стоило бы передать примерещившуюся Акселю мелодию нотами, но я надеюсь, что ты, читатель, как и я, не отбывал срок в музыкальной школе, и нот не знаешь. Попробуем изобрести что-нибудь поновей и получше — к примеру, нашу собственную «ХМ-ХМ-звукопись», где ускорение ритма передаётся отсутствием дефисов, заметные паузы — с помощью тире, а сверхдлинные…наверное, многоточием! Теперь представь себе невидимую, но быструю и очень умелую гитару, и у нас с тобой получится примерно вот что: «Хм-хм — хм-хм…хмхмхмхм-хмхм…хмхмхмхмхмхмхм-хмхм…хмхмхмхм-хмхм!» Но если тебе моё изобретение сложно, напой взамен любую другую приятную мелодию — это она и будет).

Окончательно проснувшись, Аксель в одних плавках выскочил из постели, зашлёпал босыми ногами к окну и осторожно, не отдёргивая цветастой шторы, выглянул наружу. Его окончательно не проснувшимся ещё глазам предстало удивительное зрелище!

Выше упоминалось, что из акселева окна открывался вид на внутренний дворик, пока ещё погружённый в тень и прохладу. Так вот, сейчас это был уже не просто дворик — это была сцена, а ещё точнее — танцплощадка. И отплясывал на ней не кто иной, как уже известный нам Жоан — в расшитой стеклярусом безрукавке и шортах, тёмной широкополой испанской шляпе и, как ни странно, в лаковых чёрных туфлях. Видно, эти плохо разношенные туфли доставляли ему немало проблем. Вдобавок он был изрядный увалень, и это, безусловно, злило того, кто им командовал. А вот кто им командовал, Аксель разглядел не сразу — ему мешал фонтан. К тому же вниманием мальчика вначале полностью завладели его вчерашний недруг и небольшой магнитофон, стоящий у самой воды, из которого неслись звуки гитары. Правда, еле слышная музыка вряд ли могла кого-то разбудить…но, может, в комнате Акселя существовал какой-то акустический эффект, связанный с двориком, а скорей всего причиной его пробуждения был просто тревожный сон.

Итак, существо, командовавшее Жоаном, пока не приближалось к нему вплотную, а ходило там, за фонтаном, по одной линии — взад и вперёд упругой походкой. Вперёд оно почти бежало, назад — возвращалось шагом, и Жоан (Аксель только сейчас это понял) должен был зеркально копировать его движения. Но если существо двигалось легко и изящно, как выбегающая из-за театрального занавеса балерина, то неуклюжий оболтус топал вперёд, задирая коленки, словно догоняющий мяч футболист.

Наконец существо потеряло терпение, подбежало к Жоану и, казалось, было готово влепить ему оплеуху. Он даже отдёрнул в страхе голову. Но его только дёрнули за нос и гневно крикнули:

— Будешь ты стараться или нет, чёртово отродье?!

— Тихо! — прошипел он, озираясь (Аксель даже чуть отодвинулся от шторы). — Жильцы проснутся — сраму не оберёшься…

Голос у Жоана был чуть выше, чем у сеньоры Мирамар, но такой же хриплый, и чувствовалось, что говорит он нечасто.

— Конечно, не оберёшься, на тебя глядя, — фыркнула стоящая перед ним босая девочка лет одиннадцати-двенадцати, в простеньком ситцевом платье до колен. Желтовато-смуглый цвет её кожи напомнил Акселю вчерашние абрикосы. Очень тоненькая и стройная, она уверенной осанкой немного походила на Дженни, но была чуть пониже и гораздо красивее. И её более светлые, чем у Дженни, каштановые волосы не были собраны в «конский хвост», а свободно падали чуть ли не до талии. — Агапито — и тот ловчее тебя! — ехидно прибавила она.

— Ну и танцуй тогда с ним, — огрызнулся Жоан нагло-трусливым тоном, и тут же вновь опасливо дёрнулся. Девочка насмешливо подбоченилась.

— Я буду танцевать с ТОБОЙ, балбес! Каждое утро, пока ты не научишься. Понял? Начали!

— Слушай, Пепа, пошли в лес, — загундосил её кавалер, вновь озираясь, и на сей раз — именно на окно Акселя. — Тот белобрысый хвощ, что вчера приехал, — немец, а они рано встают…

(«Я — белобрысый хвощ? — подумал Аксель. — Ну погоди у меня, чёртово отродье! А вообще — что всё это значит?» И он вновь напряг слух).

— В лес? Это мы уже проходили, — отрезала Пепа. — Нет уж, голубчик, хватит!

— А…почему не на заднем дворе?

— Потому что вот там-то нас увидит кто хочешь, и туда выходят окна двух жильцов, а не одного…Ну, шевелись, будет трепаться!

«Она говорит про окна Кри и папы, — сообразил Аксель. — Правда, окно Кри — не у самого торца, но часть заднего двора оттуда видно…А почему они не боятся, что их заметит лорд? У него же, наверное, бессонница…» И он перевёл взгляд на закрытые ставни первого этажа, скрывавшие, как Аксель уже знал, красивые мозаичные стёкла. За ставнями царило мёртвое молчание.

Тем временем Жоан подчинился, и дрессировка началась снова. Сперва Аксель злорадно наблюдал за мучениями этого тупицы, но затем его внимание полностью переключилось на Пепу. Девочка обладала железным упорством и постепенно вытягивала из Жоана то, что ей было нужно. Нужно же ей было, чтобы оба танцора выбегали один другому навстречу, а потом, словно только что заметив друг друга, сближались осторожными кругами. Они разучивали какой-то сложный, красивый и быстрый танец, и Пепа постепенно исполнила его весь, хотя Жоан кое-как управился разве что с началом. Видимо, учительница готовила увальня к дальнейшему и была права — его движения становились всё чётче. Сама же Пепа танцевала без малейшего усилия и с явным удовольствием — а Аксель с не меньшим удовольствием следил за ней, незаметно для себя мурлыкая под гитару и тоже слегка покачиваясь. Под конец урока девочка уже быстро кружилась вместе с Жоаном на расстоянии полусогнутой руки, поворачиваясь к нему то лицом, то спиной, то чуть запрокидываясь назад, а иногда беря его за обе руки сразу или за талию — и её босые ступни так и летали по булыжнику. Если б бестолковый партнёр умел точно скопировать Пепин полёт хотя бы ногами, Аксель нашёл бы, что видит настоящее чудо — но пока Жоан всё портил. И ни разу — что тайный зритель отметил для себя с каким-то неосознанным удовольствием — Пепа не прижалась к Жоану вплотную по-настоящему: то ли этого не требовал танец, то ли неумелый оболтус нравился ей не больше, чем Акселю…

Но прошло полчаса, и чудо кончилось.

— Иди на кухню, — бросила девочка, резко повернулась и, не взглянув больше на Жоана, скрылась в доме. Тот, свесив руки и глядя ей вслед, постоял минутку, забрал магнитофон, а затем угрюмо поплёлся куда велено, оглянувшись на акселево окно.

Тут только Аксель очнулся, обнаружив себя у окна в пляжном виде. Ему даже стало чуть зябко в прохладной комнате от такой долгой неподвижности. Он торопливо оделся, умылся и приготовился к визиту на настоящий пляж, но перед глазами у него всё время кружились Жоан и Пепа, и звучала навязчивая гитарная музыка. За завтраком он был очень рассеян, что сразу же заметила Кри и спросила, всё ли с ним в порядке. Прежде она либо не заметила бы, либо не спросила — и это был хороший знак: видно, перемена обстановки впрямь пошла ей на пользу.

— Да, да…Всё отлично, — ответил Аксель, пробуя зачерпнуть еду салфеткой. Он то и дело высматривал, не покажется ли утренняя девочка, но её нигде не было видно. Зато после завтрака под навесом появился Жоан Чёртово Отродье, нагло оглядел всех, и особенно Акселя, и, подняв верхнюю губу, издал гундосое «Йэ-э-эп!» А, убирая посуду, то ли случайно, то ли нет, опрокинул Акселю на шорты стакан с недопитым кофе.

— Осторожней, — процедил Аксель, сузив глаза, но Жоан только хрюкнул, даже не подумав извиниться.

— Сеньора Мирамар… — добродушно начал какую-то фразу Детлеф, и Аксель с удовольствием заметил, как его обидчик вздрогнул и резко оглянулся. Должно быть, знал, что за такое обхождение с гостями по головке его не погладят! К счастью для него, хозяйка ещё не появилась. Акселю даже на секунду стало жаль этого всеми понукаемого прислужника. Но вообще-то Жоан не выглядел ни перетрудившимся, ни недокормленным, и Аксель пообещал себе, что гости гостями, а следующая выходка этому разноглазому с рук не сойдёт.

Потянулись неизменно солнечные деньки на почти всегда пустынном пляже, где, кроме старого негра, как оказалось, жили самые редкие в мире чайки — с красным клювом и оливково-зелёными лапками. Отец и дети весело купались (особенно когда в бухте появился огромный плот с качелями и водяной горкой). Уплетали вкусные блюда сеньоры Мирамар, которые почти никогда не повторялись. Звонили маме и Шворку из автомата компании «Телефоника» (дома было всё в порядке), и ещё Дженни — она при этом небрежно передала привет Акселю (прежде за ней такого не водилось). Пару раз ездили катером на Балеарские острова: посмотреть замок Бельвер, поужинать на Майорке в «Таверне де ла Боведа» и полюбоваться вечерним закатом с мыса Форментор (что-то волшебное!)

И постепенно нехитрая (а может, и хитрая, но скрытая) жизнь пансиона Мирамар начала для мальчика проясняться. Кроме хозяйки, Жоана и его сестрички Пепы здесь жили английский лорд, корова, три свиньи, петух и курица с цыплятами, злой осёл Агапито и ещё кое-кто, о ком речь впереди. Лорд был болен, быть может, даже смертельно, а может, уже и умер — во всяком случае, его нигде не удавалось встретить. Но сеньора Мирамар иногда бесшумно мелькала в коридоре первого этажа с накрытым салфеткой подносом, лицо её было тревожно и сосредоточено, и всякий, кто видел её в этот момент, невольно понижал голос. Из этого Аксель и Кри делали вывод, что лорд ещё жив. Ясно было одно: или его слуги пребывали в таком же плачевном состоянии, как и он сам, или же это был современный лорд, который обходился без слуг.

— А вдруг у него холера? — гадала Кри. — Или даже бубновая чума? Вот хозяйка и прячет его, чтоб не лишиться жильцов…

— Бубонная, — рассеянно поправил Аксель, думая о своём. Но он сомневался, что болезненно чистоплотная хозяйка потерпела бы в своём пансионе заразную болезнь — да ещё такую страшную! — за какие угодно деньги.

Аделита Монтьель Санчес де Мирамар, как понял Аксель по обрывкам местных разговоров, была на острове весьма известной особой. О ней немало судачили на местном рынке (до него следовало добираться всё той же правой тропинкой, ведущей вдоль пляжа, когда хотелось купить хороших сувениров и фруктов), а также и на соседнем, более крупном пляже Кала Майор.

Хотя появилась она на Сан Антонио совсем недавно, но уже успела восстановить против себя многих. Остров был невелик. Населяли его в основном испанцы, однако имелась и небольшая португальская колония, возникшая ещё во времена диктатора Салазара, с которым эти колонисты у себя на родине не поладили. Испанцы и португальцы хозяйствовали в небольших земледельческих усадьбочках, разбросанных вокруг города в полях и лесах (северная, гористая часть острова была неплодородна и почти необитаема). При этом обе нации держались особняком, почти не смешиваясь между собой. Твёрдый характер и величественную внешность Аделиты признавали все, но явную зависть и неприязнь, похоже, рождали два факта. Первый — у неё было достаточно денег, чтобы открыть настоящий пансион, а не просто пускать к себе туристов, и второй — ещё до того она успела выйти за португальца. И неважно, что этот тип был таким же приезжим чужаком, как она сама; неважно и то, что сеньора Мирамар очень скоро овдовела, а пансион её, открытый после смерти мужа, кажется, вовсе не процветал. Местные испанцы нечасто заглядывали к ней, ну, а португальцы, хоть и заглядывали, помнили, что она всё-таки испанка…В общем, трудно было решить, слушая эти толки, какова истинная причина столь сильного отчуждения её от островитян. А один небритый старик на рынке, торговавший кабачками и персиками, поблёскивая маленькими злобными глазками, заявил, что сеньора Мирамар вообще не имеет никакого отношения к старинному роду Санчесов с Майорки, и что истинная фамилия её Фахун, а имени вовсе нет: когда пришла пора его давать, и крёстная мать, и крёстный отец так надрызгались двадцатилетнего портвейна, что позабыли о своих обязанностях, а напомнить-то о них оказалось некому — ведь пьяные родители и гости вели себя ничуть не лучше. Так она теперь и живёт без имени, в отличие от добрых христиан — всё равно что обезьяна в цирке. Разумеется, Аксель и Кри не поверили ни одному слову из этой гадости, и ничего у небритого старика покупать не стали, хотя персики у него были хоть куда.

Как бы то ни было, сеньора старалась изо всех сил, чтобы её более чем немногочисленные жильцы были довольны. Она была вездесуща. Утром она царила на кухне, из окна которой сочились во дворик сводящие с ума запахи жаркого из птичьих потрохов, свинины и рыбы. (Реклама пансиона сулила лучшие угощения и испанской, и португальской кухни, так что любимым лакомством Акселя стало фирменное блюдо последней — жаренные на углях сардины). Что хотят и чего не хотят скушать её жильцы на завтрак, обед и ужин, и чем они всё это запьют — такова была любимая тема её бесед с «Акселито». Тема, сперва воодушевлявшая последнего, затем прискучившая ему, а под конец просто доводящая до белого каления, словно кухонную плиту (на аппетит это, впрочем, не влияло). Во время готовки сеньора зычно покрикивала на Жоана — хотя, в отличие от Пепы, никогда не называла его «чёртовым отродьем» и вообще не бранилась: она была богобоязненна. Затем она шуршала тёмными юбками везде и всюду, либо восседала на «ресепсьон», приводя в порядок какие-нибудь счета. В сумерках, на фоне цветущей зелени её вполне можно было принять за полноценный субтропический призрак, особенно если она опускала свою вуаль, из-под которой неизменно тлел огонёк длинной сигареты. А по воскресеньям садилась на злого осла Агапито и плыла в церковь, и в кильватере этого чернопарусного фрегата неохотно следовала одна из двух имеющихся шлюпок в парадной одежде — либо Жоан, либо Пепа. (Чаще Жоан, потому что кто-то должен был присматривать за пансионом, а на Пепу сеньора полагалась больше, хоть та и была младше своего…брата?)

В их прямом родстве Аксель сомневался. Они были так непохожи! Красавица Пепа была куда смуглее Жоана, с его кожей цвета оливкового масла и грубыми чертами лица. И глаза у Пепы были не разноцветные, а такие, как надо, — чёрные. И волосы светлей. К тому же сомнительные брат и сестра абсолютно не походили на саму сеньору Мирамар. Но Аксель почему-то никак не мог себя заставить задать ей самый простой вопрос на эту тему.

Вблизи он увидел Пепу лишь на третий день. Девочка бесшумно появилась под виноградным навесом в конце завтрака — как из воздуха возникла, и это был ещё один из её талантов. Сухо пожелала гостям доброго утра и принялась молча и проворно убирать со стола. Тут-то Аксель и увидел, что глаза у неё большие и чёрные. И эти прекрасные глаза скользили по нему с тем же выражением, с каким только что брезгливо оглядывали его грязную тарелку. Аксель и не знал о себе — особенно после длительного общения с Дженни — что его самолюбие может быть так задето просто-напросто беглым взглядом!

И тут он сделал глупость. Он встал и принялся молча помогать Пепе убирать со стола. Но и тогда она остановила его сухим жестом, умудрившись при этом не поглядеть ему в лицо (хотя, наверное, со дня открытия пансиона «Мирамар» ни один юный турист не делал при ней ничего подобного). Затем, ещё более молниеносно, чем прежде, Пепа подхватила сразу три подноса с грязной посудой, резко повернулась на босых пятках и растаяла в воздухе. Аксель не посмел проводить взглядом струю воздуха, в которую она превратилась — у него пылали уши, тем более, что на него в упор смотрела Кри. С очень неприятным и довольно-таки ехидным выражением лица.

— Что это с тобой, Акси? — поинтересовалась она. — Ты забыл, что мы платим за обслуживание? Да и дома ты что-то никогда не был таким услужливым. Ни со мной…ни с Дженни, — добавила она после паузы.

Три последних слова почему-то особенно задели Акселя. При чём тут Дженни?

— Маме я всегда помогаю! — фыркнул он (что было правдой лишь отчасти). — А ты вообще никогда! (что тоже было не совсем верно). А Дженни тут вообще ни при чём! — зло закончил он, чувствуя, что из-за его ушей под навесом может легко приключиться пожар, если вся эта гадость немедленно не закончится. — И не лезь не в своё дело! — Последние слова вырвались у него словно бы независимо от сознания: он уже очень давно не был так груб с Кри. С самого возвращения из мира духов.

— Что тут у вас происходит? — раздался удивлённый голос отца, вернувшегося из помещения со звучным названием «Сервисиос», а попросту говоря, из туалета. — Кри, Акси! Я думал, вы уже давно повзрослели и перестали ссориться…

— Ничего, папа, — невинно сказала Кри, не моргнув глазом. — Просто Акси вдруг вздумал помогать…прислуге, — на последнем слове она сделала маленькое, но ядовитое удареньице.

— Ну, помог и помог. Что плохого в вежливости? — пожал плечами Детлеф, внимательно глядя на неё.

— Вежливости… — многозначительно протянула Кри. И замолчала, явно довольная собой. И не разговаривала с Акселем до обеда. Как и он с ней. Даже купались в этот день порознь.

И каждое утро Аксель, просыпаясь без будильника в давно предвкушаемое время, любовался бесплатным концертом внизу, во дворике — для него одного. Концерт, конечно, вызывал бы у него лишь отвращение, если бы не Пепа. Всё-таки Аксель отказывался её понять. «Ну чего она связалась с этим мешком гороха? — возмущённо думал он, осторожно выглядывая из-за шторы. — Неужели не к кому больше обратиться? Мы приехали сюда отдыхать, но разве танцы — не отдых?» По отрывистым репликам Аксель разобрался, что дети сеньоры Мирамар разучивают три разных танца: ламбаду (котроую он подсмотрел в первое утро), более медленную самбу с мелкими семенящими движениями и без всех этих дурацких полуобъятий, и румбу, напоминающую в исполнении Пепы сказочно-плавный балет. Мы говорим «Пепы», потому что Жоану подобный уровень скольжения решительно не давался, и девочка уже подумывала исключить румбу из программы. Программы чего — этого Аксель никак не мог уразуметь. Но было ясно: ответственный день приближается, и Аксель ждал его с нетерпением. Однако и с огромной неохотой. Так не хотелось думать, что скоро он проснётся в тихую рань, когда пансион погружён в тень и дрёму — а в патио никого нет, только вода еле слышно журчит в фонтане…

Многие его догадки растаяли, как дым, когда однажды (в этот день предстояла экскурсия на катере в национальный парк Альбуфера, о чём мальчик спросонок забыл) сеньора пришла его будить и деликатно стукнула в дверь. К счастью, Аксель был одет и мигом открыл дверь. Перед этим он рывком раздвинул шторы, чтоб не было странно, что он сидит в полумраке. В патио, к счастью, этого не заметили, но сама сеньора, прошелестев к окну траурными юбками, озабоченно глянула наружу.

— Тебе не мешает музыка, Акселито? — спросила она, приглушая могучий бас (видимо, чтоб не спугнуть танцующих).

— Нет, что вы! — испугался Аксель. — Наоборот, очень даже нравится… Пускай танцуют, сеньора Мирамар! — И, набравшись храбрости, небрежно спросил: — А для чего они всё это репетируют?

— Учатся зарабатывать деньги, мои детки…сиротки мои! — Сеньора вынула изо рта полуметровую сигарету и смахнула навернувшиеся слезу. — Скоро будет день рождения Пепы, и соберутся гости. Вот эти двое ламбадьерос и опробуют своё умение, а потом будут выступать перед большими отелями и привлекать к нам туристов… — Она спохватилась и торопливо закончила: — Хотя иной раз их уже просто некуда селить!

— И когда же у неё день рождения? — ещё небрежнее спросил Аксель, сглотнув. Сердце его отчаянно колотилось: вот он, вот он, желанный случай!

— Послепослезавтра. Представь, Акселито, ей будет уже двенадцать! Но она у меня такая толковая, что кого хочешь заткнёт за пояс — хотя бы и двадцатилетнюю девчонку…Вот если бы Жоан был таким же. Ну ничего, он всё-таки приехал с Азорских островов, — гордо добавила сеньора, — и, надо думать, посмотрел мир. Он себя ещё покажет!

— Не сомневаюсь, — медленно сказал Аксель, нахмурясь. — А…давно он оттуда?

— О да, уже почти месяц!

— Так это не ваши дети?

— А разве не видно? — добродушно, и всё же чуть насмешливо усмехнулась сеньора Мирамар. — Мадонна не послала мне детей, а уж как молили её и я, и бедняжка Диниш…мой покойный муж, — пояснила она, словно Аксель был совсем уж дурачок. — Родители Жоана со мною в очень дальнем родстве, а вот Пепита — дочь моей двоюродной сестры Марии. Мария сама учила Пепу танцам, никому не доверила…

— Правда?

— Да! А уж она была лучшей танцовщицей на семнадцать окрестных деревень…Но лучше всех была мать Марии, бабушка Соледад — та дважды танцевала перед самим испанским королём. Так что это у нас семейное. Пепа-то давно выступает на острове, да с каким успехом!..Ах ты, господи, что же я здесь сижу! — спохватилась она, поднося к глазам нагрудный перламутровый медальон с крохотными часиками. — Мне же на кухню надо! Смотри, не опоздай на катер… — прибавила она, устремившись к двери.

Надо сказать, что она вовсе не сидела в комнате Акселя, а всё время машинально что-нибудь поправляла и прибирала, хотя это не мешало ей говорить, вспоминать и умиляться. А во-вторых, её прощальное «не опоздай» было очень уместным, но, увы, бесполезным напутствием. Аксель кружил по номеру, глядя в стену невидящими глазами. Он задыхался, он горел! День рождения…Таких удач не бывает. Но коль уж это случилось — не упустить!

И он с тоской посмотрел на уже опустевший патио. Ещё одно, ну, может быть, два утра — нельзя же без генеральной репетиции с таким идиотом! — и всё…Навеки. Ему не хотелось ни на какую экускурсию. Лучше бы он посидел в этом дворике, послушал плеск воды в фонтане и лишний раз вспомнил Пепу. Да и что ей стоит заглянуть в патио ещё разок, по какому-нибудь делу? Ведь это прямой путь от «ресепсьон» к свинарнику, где столько всякой спешной работы…

Он тоже глянул на свои наручные часы и решил, что минут пятнадцать у него ещё вполне найдётся. Присел к тумбочке и, покусывая авторучку, попытался сосредоточиться. Cначала это не получалось: в голове вихрем крутилась ситцевая юбочка и звучала гитара. Затем начали звучать стихи Лорки, и Акселю никак не удавалось отделаться уже от их ритма. Когда же ему показалось, что он это сумел и зазвучали собственные слова, он стал торопливо их записывать:

Никак не могу я в сердце
Унять предрассветной дрожи…

Хорошо! Дальше.

На крик больного младенца,
На сахар она похожа.
Хотел бы отдать в поклоне я
Что есть, и то, чего нету —
Земле и воде Каталонии,
Тёмному сну и свету!

Аксель сам не мог понять, откуда у него выскочила «Каталония» — ведь он сейчас уже не там, да и там видел разве что аэропорт. Ничего, сойдёт! И рифма такая удачная: «в поклоне я — Каталонии». Да, очень хорошо…Но кому это показать? Кри? Невозможно…Стоит ей услышать про предрассветную дрожь, и она тут же догадается — хоть топи её после этого в море или сам топись! А папе и можно бы, но он ничего не смыслит в стихах. И тоже догадается.

— Ну и жизнь пошла, — с горечью сказал себе Аксель. — Не с кем слова молвить! Ладно…Пусть это будет Кри, но только вторую строфу! Я и так знаю, что первая — самая лучшая.

— Акси, ты где? — раздался из коридора сонный голос сестры. — Тебя к завтраку ждут…

— Подождут! Кри, можно тебя на минутку?

— Ну что случилось? — Кри, уже одетая и умытая, но всё ещё не очень бодрая, вошла в номер и уставилась на брата. — Ты что, заболел?

— Почему это? — смутился Аксель, покосившись на лежащий перед ним блокнот.

— Красный весь…И дышишь, как после стометровки.

— Нет, всё в порядке. Хочешь послушать моё четверостишие?

— Сейчас?

— Да!

— Слушаю, — деловито сказала Кри, разглядывая его и тоже забыв о завтраке. — Ну? Чего молчишь?

Аксель, не глядя на неё, прочитал своё «Хотел бы отдать в поклоне я…» — и сам уже не знал, стоило ли это делать. — Нравится? — спросил он с замиранием сердца.

— Нет.

— Почему?

— Как можно отдать то, чего у тебя нету? Это же чушь, Акси!

— Никакая не чушь, — сердито сказал Аксель, вставая и нервно потирая подбородок. — Ты не понимаешь…Я хотел сказать, что если бы у меня было ещё что-нибудь… кроме того, что уже есть…я бы и это отдал!

— Ну вот так бы и написал, — наставительно, как малому ребёнку, заметила Кри, и вдруг прищурилась на блокнот: — Постой, это же не всё! — Она потянулась вперёд, но Аксель в последнюю секунду успел выхватить блокнот и спрятать за спину. — Что там у тебя? Дай-ка сюда…

— Не твоё дело! И, к твоему сведению, читать без спроса — нечестно!

— А писать без спроса — честно?! — выпалила Кри, развернулась на каблуках не хуже Пепы и хлопнула дверью. Аксель скрипнул зубами, положил блокнот в тумбочку, затем, подумав, перепрятал под матрац и поспешил в «Сервисиос», тем более, что снизу уже доносился голос Детлефа: «Кри, Акси, да где же вы?»

Экскурсия в Альбуферу доставила ему мало удовольствия — он дулся на Кри, а та отвечала полной взаимностью. И оба, как могли, старались скрыть это от отца. «Надо же… — думал Аксель, бессознательно выплёскивая на сестрёнку всю досаду от мысли, что патио скоро опустеет. — Я ещё должен спрашивать у неё разрешения, чтобы…Совсем зарвалась!»

— Акси, ты не заболел?

— А?

— Ты не болен, сын? — повторил Детлеф, наклоняясь к нему над бортом катера и кладя большую ладонь на его макушку. — Может, перекупался? — добавил он не очень уверенно.

— Да…Да, папа! Перекупался! — обрадовался Аксель. — Я завтра утром пойду на пляж попозже, ладно?

— В самую жару?

— Ничего…

— Дело твоё…Полежи в номере, поспи.

— Может, в номере. А может, в патио посижу, — согласился послушный сын. — На холодке…

— В лес только один не ходи.

— Что ты, я же понимаю…

— Тьфу! — явственно донеслось до них, и оба быстро взглянули в сторону Кри. Но та с каменным лицом глядела куда-то в море и к вопросам явно не поощряла.

С нетерпением дождавшись вечера, Аксель улизнул из пансиона и сбегал на пляж, к телефону-автомату. С «ресепсьон» Реннеры никогда не звонили, это стоило дороже, а кроме того, мальчику хотелось поговорить без свидетелей. Он поспешно набрал номер и нетерпеливо задышал в трубку, утонув невидящим взглядом в голубизне вечернего неба.

— Здравствуй, Незримый Лис, — сказал Аксель, дождавшись, когда трубку сняли.

— Здравствуй, Спросивший Смерть, — ответил Хоф. — Как отдыхается? Надеюсь, папа, ты и Его Луна в порядке?

— Да, Отто, спасибо! — скороговоркой выпалил мальчик. — Ты сейчас спросишь, не было ли происшествий, так вот, было одно… — и он всё так же торопливо рассказал о сосне, стремясь поскорей перейти к главному.

— Cтранно, — заметил Хоф, выслушав его и задав несколько уточняющих вопросов. Голос его был спокоен, но Аксель словно воочию видел и нахмурившийся лоб, и сосредоточенный взгляд маленьких глазок. — Странно потому, что я тоже согласен с Кри. Это не похоже на месть духов. Но ещё меньше это похоже на случайность. А не вернуться ли вам в Мюнхен, друзья мои?

— Ты же понимаешь, Отто: если что, они нас везде найдут, — с досадой ответил мальчик. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось уезжать!

— Вот именно: если что…Учитывая, что в Германии с вами ничего подобного не происходило, а на Сан Антонио случилось немедленно, почему бы не предположить, что данный остров отличается какими-то особенностями…которые развязывают противнику руки…то есть лапы, — знакомым Акселю до мелочей кабинетным тоном сказал Хоф. — Скажи, Акси, а волшебная защита ваша сработала?

— Не знаю…

— Что значит «не знаю»?

— Эта сосна…упала мимо. Она накрыла машину только кончиками ветвей!

— И чем это тебя так озадачивает? — поинтересовался комиссар.

— А почему ты решил, что я озадачен? — хмыкнул Аксель, в который раз подивившись сверхъестественному чутью собеседника.

— Про голосу, дорогой, по голосу…Так в чём дело?

— Сам не пойму, — признался мальчик. — Что-то во всём этом было и впрямь не так. А вот что — никак не соображу!

— Если всё же сообразишь, немедленно звони мне. Прямо на «хэнди», не дожидаясь вечера, о’ кей? Жаль, меня с вами не было…

«Да уж, — подумал Аксель. — Ты-то сразу догадался бы, в чём загвоздка!»

— Ну, а о чём ещё ты хотел со мной посоветоваться? — продолжал Хоф. — Выкладывай.

— Это ты…тоже по голосу?

— Угу.

— Жуть! — признал Аксель. — Как хорошо, Отто, что ты ловишь не меня! Ну ладно, я…В общем…Можно, я прочту тебе один стих?

— Валяй! — согласился Хоф. — Только учти, я в этих делах тот ещё спец…

— Ничего, ничего, лучшего мне не надо!

И Аксель с чувством прочитал ему «Никак не могу я в сердце унять предрассветной дрожи…» — но не половину, как Кри, а всё целиком. И с трепетом спросил: — Ну как?

— Мм…Для начинающего стихотворца, по-моему, неплохо.

— Спасибо, Отто! А тебе одна строчка не кажется…глуповатой?

— Какая?

— «Что есть, и то, чего нету…» Нельзя ведь отдать то, чего нет, правда?

— Ну…можно, конечно, выразиться и поточней, — признал Хоф, — но в целом понятно, что ты хотел этим сказать. Стихи, друг Аксель, — не полицейский протокол, верно?

— Да! — с жаром согласился окрылённый поэт.

— А вот другая строка, — безжалостно продолжал Хоф, — и вправду немножко странновата…

— Какая? — уныло спросил уже Аксель.

— «На сахар она похожа». Дрожь допустимо сравнить с криком больного младенца, поскольку то и другое — не вещь, а, выражаясь языком судебной медицины …хм…нервная реакция. Но сравнивать дрожь с сахаром — при всём понимании твоих чувств — я бы поостерёгся. Хотя, повторяю, ты слышишь мнение человека, далёкого от поэзии. Может, чуть-чуть доработаешь это место?

— Да некогда мне его дорабатывать! — с отчаянием сказал Аксель. — Времени осталось — всего ничего!

— Какого времени?

— Неважно…Большое тебе спасибо ещё раз!

— Не изменились ли твои планы на будущее, Акси? — спросил Хоф, оставив, к счастью, опасную тему нехватки времени. — Ты, может быть, решил стать поэтом?

— Э-э…и да, и нет, — честно ответил Аксель. — Я, наверное, буду полицейским, и буду работать у тебя, а в свободное время — писать стихи. Вот.

— Ясно, — очень серьёзно сказал комиссар. — Если у тебя всё получится (кроме работы под моим скромным началом, потому что я к тому времени давно уйду на пенсию), то ты, наверное, будешь единственным в мире полицейским — поэтом.

— Почему?

— Эти два ремесла плохо сочетаются, дружок. И нужно быть особенным человеком, чтобы совладать с тем и другим. Но, вполне возможно, ты такой и есть, — успокоительно закончил комиссар полиции Отто Хоф, которому духи дали заслуженное прозвище «Незримый Лис».

На том и порешили.

А на следующее утро, посмотрев из-за шторы предпоследнюю репетицию, Аксель не пошёл на пляж. Вместо этого он полтора часа сидел в тени у фонтана, опустив босые ноги в воду. Глядел на журчащую струйку воды, которая, прежде, чем стечь вниз, лужицей собиралась в грубо высеченном капюшоне каменного святого. Думал. Читал Хименеса и Лорку, набрасывал что-то в уже наполовину исписанном блокноте. Он уже знал, что то же сделает завтра. И послезавтра. И во все оставшиеся ему на острове дни.

И только сидя в дремотном солнечном одиночестве, слушая вялые утренние шорохи полупустого дома, но не слыша того единственного звука, которого он ждал — шлёпания босых ступней по тёплым каменным плитам — Аксель наконец понял то ощущение, которое охватило его с первых же минут на Сан Антонио. Он никогда не был в Португалии и не слышал тамошней пословицы: «Коимбра учится, Брага молится, Лиссабон пускает пыль в глаза, а Порту работает». Но, конечно, мальчик знал, что у каждого места на свете — свой нрав и обычай. И вот сейчас он наконец понял душу острова.

Этот остров спал.

Спали его домики, его крыши, початки маиса в его полях и кончики ушей злого осла Агапито в тёмном стойле. Спал дымок сигареты, идущий из-под вуали. И скособоченный краб в полосе прибоя, и мёртвый лорд в мёртвых апартаментах, и оливковые деревья, и танцующий что-то гадкое Жоан, и чёрный гриф в голубом зените, который был способен видеть всё это сразу, но не хотел, потому что спал. Спало прошлое, настоящее и будущее Акселито Реннеро, его жизнь и его смерть. И, казалось, ничто не может нарушить это заклятье сна, наложенное (кто знает?) может, злым духом, который всегда всё умеет, а может, как всегда, не умеющей ничего — доброй судьбой.


Аксель вздрогнул и очнулся.

В тишине дворика возник непонятный шорох, подбросивший мальчика со ступеней, как электрический разряд. Правда, ощутив влажными ногами горячие плиты, Аксель опомнился и, судорожно дыша, плюхнулся на прежнее место, приняв независимый и, как ему казалось, безразличный вид. Из задней двери «ресепсьон», видимо, держа путь в курятник или свинарник, выходила Пепа. Всё в том же простеньком платьице, со слабо колыхающейся волной каштановых волос до талии, она не шла, а прямо-таки плыла мимо старого, убогого фонтана, принадлежа явно к какому-то иному, прекрасному, проснувшемуся миру. И, окружая её босые ноги правильным полукругом — так конвойные суда следуют за большим кораблём — со слабым шорохом семенили вслед за ней шесть крупных ежей.

У Акселя отвисла челюсть. Он беззвучно шевелил губами, но что в них было толку, если, проснувшись, не получалось издать ни звука? Так Пепа и проплыла бы мимо него, оставив его в позоре и унижении, если бы, к счастью, не один из её любопытных спутников. Самый крупный ёж деловито отделился от остальных, подкатился мальчику под ноги, требовательно фукнул и оцепенел, явно ожидая подачки. Проклятье! У Акселя не было с собой ничего съестного!

Пепе пришлось замедлить шаг и оглянуться. Надменно сузив глаза, она коротко щёлкнула языком, и ёж, выйдя из оцепенения, покатился догонять хозяйку. Тут к Акселю наконец вернулся дар речи.

— Ничего, ничего… — хрипло сказал он. — Я…люблю животных.

— А я не люблю попрошаек, — отрезала Пепа. — И он не животное! — фыркнула она не хуже ежа.

— Что? — растерянно спросил Аксель. — Разве ёж — не животное?

— Его зовут Хоакин, — презрительно сказала Пепа, и Аксель вдруг понял, до чего же глупо и даже грубо — обозвать животным такое умное и верное существо, как ёж. (Уж если кто после этого и животное, так это он, Аксель!) А Пепа тем временем повернулась и явно собиралась удалиться. Этого нельзя было допустить!

— Э-э…Пепа! — слабо позвал он. Девочка остановилась и уничтожила его непонимающим взглядом. Он посмел назвать её по имени! Но отступать было некуда.

— У тебя сегодня день рождения? — вымолвил Аксель давно заготовленную фразу, в которой, однако, каждое слово стало вдруг кошмарным, нелепым и выдающим его, Акселя, с головой.

— И что? — непередаваемым тоном осведомилась она.

— Я…мм…хочу тебя поздравить, — промямлил Аксель, ненавидя этот дворик, и фонтан, и провокаторов-ежей, и себя, идиота, и весь мир…но только не Пепу!

— Спасибо, — сухо обронила та. Но уже не повернулась к нему спиной, а молча и даже с каким-то слабым любопытством смотрела на него, словно говоря: «Ну, а как ты ещё осрамишься?»

— И…вот…мой подарок! — выдохнул Аксель с мужеством обречённого. Потной ладонью он вытянул из кармана шёлковый, расшитый бисером мешочек с тесёмками, который купил вчера на местном рынке вместе с содержимым.

А затем произошло невероятное: Пепа чуть улыбнулась краем рта! И протянула руку навстречу немеющим пальцам Акселя! И взяла мешочек, вместо того, чтобы запустить им в акселеву пылающую физиономию! Но, конечно же, не открыла. Только ещё раз чуть заметно кивнула: ладно, мол, живи пока, а там увидим.

— Гости придут завтра к пяти, — бросила она. — Тётя вам скажет. Чтобы каждый сидел на своём месте, — ледяным тоном прибавила Пепа, словно оправдывая такую неслыханную честь необходимостью соблюдать порядок. — А это что?

И Аксель понял: ЕМУ ЗАДАЛИ ВОПРОС!

— Стихи… — гробовым голосом ответил он, протягивая Пепе аккуратно сложенный листок из блокнота. (Сперва Аксель хотел положить их в мешочек, но потом испугался: вдруг их не заметят или примут за обёрточную бумагу?) — Мои… — добавил он, как во сне. — К дню рождения.

На сей раз Пепа нахмурилась и деловито развернула листок.

— Тут не по-нашему, — бросила она, и Аксель понял, что даже злой осёл Агапито — гений в сравнении с ним. Ну в самом деле, откуда Пепе знать немецкий?!

«Дедушка! Я умираю! Помоги!!!» — мысленно закричал он так, что, если б это было не мысленно, стены пансиона Мирамар рухнули бы и погребли всех участников безумной сцены. Дрожь сотрясла тело мальчика — но не то чувство, которе вызывал у него мысленный разговор с дедушкой Гуго. Случилось что-то иное, непонятное и не менее чудесное…

— А…да… — выдохнул Аксель. — П…постой…Я сейчас переведу на «катала»!

— Что ты сделаешь? — изумилась Пепа. Но Аксель, уже не замечая ни этого последнего чуда, ни её самоё, рухнул на колени, где стоял, как богомолец перед образом Мадонны, и, что-то лихорадочно шепча, выхватил авторучку. Минута — и текст стихотворения «Никак не могу я в сердце унять предрассветной дрожи…» был мастерски переведён с немецкого на каталонский. Красивым, каллиграфическим почерком, будто каждую строчку выводили полчаса, а не гнали на колене по мятой бумаге дикими, размашистыми кривулинами!

Пепа медленно оглядела Акселя с головы до ног, потом ещё раз — с ног до головы, словно проверяя, не исчезла ли эта часть тела, будучи упущена из виду. Затем надменная принцесса субтропиков, королева ежей, и прочая, и прочая…медленно и внимательно прочитала листок, густо побагровела, как клюква, и, бросив на Акселя взгляд, полный благоговейного почтения, вихрем унеслась прочь. За ней, шурша, мчались ежи с Хоакином во главе, а следом за ними — что-то невидимое, лихорадочное, дрожащее, вырвавшись из груди Акселя вместе с его стеснённым дыханием.

— О! — простонал он, закрыв глаза. — О… — Потом медленно нагнулся и подставил голову под струйку прохладной воды, бьющую из полураскрытых ладоней каменного святого. Когда Аксель выпрямился, ему показалось, что один из ставней, прикрывающих окно кухни, чуть шевельнулся. Ещё не хватало…

— А что я такого сделал? — пробормотал он, тяжело дыша и не глядя больше в ту сторону. Но, кроме ощущения чего-то сладко-запретного, в нём росло радостное удивление: вот что она, оказывается, может, поэзия!

И весь день он прожил в радости. Стараясь не показывать это Кри и борясь с ощущением, что она видит его насквозь и ждёт своего часа.

Час этот наступил на следующее утро, когда Аксель, томясь и одновременно блаженствуя, вновь не пошёл на пляж и проводил время всё там же — во дворике, у фонтана. (Недавно подсмотрел из окна последнюю репетицию — она длилась на пятнадцать с половиной минут дольше обычного, и Пепа танцевала, как никогда). Именно с этого утра, то есть немного не по порядку, началась наша повесть, и именно тогда Кри закатила Акселю скандал с утоплением. То, что родная сестра швырнула его любимое чтение в фонтан, было для мальчика бесспорным потрясением. И он искренне обещал уделять ей побольше внимания. Увы, он выбрал неподходящий момент для своих обещаний…

Ecли патио днём был пуст и заброшен, этого никак нельзя было сказать о кухне. Из её окна уже давно полз невыносимо вкусный запах «лечоны» — запечённого молочного поросёнка, так что Акселю было труднее обычного оставаться в мире своих мечтаний. Никто из семейства сеньоры Мирамар после завтрака не попадался на глаза ни ему, ни Детлефу, ни Кри. Завтрак был не хуже обычного, но никто не пришёл убрать со стола. А к пяти часам, когда кончилась сиеста, под виноградным навесом начали собираться гости. Судя по незнакомому для Акселя языку — красивому, но слегка шепелявому — это, в основном, были португальцы из окрестных усадеб. Видно, сеньора Мирамар продолжала бросать вызов испанскому большинству здешнего населения, которое не забыло ей брака с иностранцем. (Но, когда мальчик поделился этой мыслью с отцом, тот, пожав плечами, ответил: «А может, это вовсе и не вызов, Акси? Может, испанцы просто не придут, хоть как ты их зазывай..») В пёстрых национальных нарядах — почти у каждого с какой-то особинкой, — в широкополых «сомбрейру», с кофейными, небритыми, но очень добродушными лицами, они слезали со своих осликов или подходили пешком, оживлённо лопотали, хлопали друг друга по плечам и лопаткам, и вдвадцатером производили столько шума, что, казалось, их собралось сто двадцать. Снимали с сёдел и распаковывали внушительные корзины со снедью (хотя стол уже и так ломился от яств), вытягивали из мешков пузатые, узкогорлые, оплетённые бутыли с домашним вином, а один старый крестьянин торжественно нёс на плече аккордеон. У двух или трёх гостей Аксель заметил незнакомый ему музыкальный инструмент, похожий на мандолину, но двенадцатиструнный.

— Гитар-ра пор-ртугеза, — объяснил ему сосед по столу, заметив его вопросительный взгляд. И разразился длинными восторженными объяснениями, размахивая ручищами, перебирая мозолистыми пальцами невидимые струны и цокая языком. Аксель не понял ни слова, но вежливо улыбался и кивал, чем привёл соседа в окончательный и буйный восторг. Тогда сеньора Мирамар наклонилась и тихо, но величественно успокоила крикуна, а Акселю так же тихонько и ещё более величаво объяснила: речь, мол, идёт о португальской гитаре. В отличие от гитары обычной (которую португальцы называют виолой), португальская гитара с её высоким звучанием в умелых руках творит просто чудеса. Только это и хотел сказать сеньор Афонсу.

Наверное, «гитар-ра» была и впрямь чем-то выдающимся, но мальчик пердпочёл бы сидеть не с таким шумным опекуном, а, скажем, рядом с Пепой. Однако её нигде не было видно. Что ж, пока можно было бы потерпеть на стуле не справа от папы, а, допустим, между ним и Кри… Он знал, что виновница торжества вот-вот появится, и уже не раз чувствовал на себе косой взгляд сестры. А может, даже и хорошо сидеть от такой настырной и лезущей в твою личную жизнь проныры чуть поодаль?

Не успел Аксель додумать эту невесёлую мысль, как толпа издала восхищённый рёв, и под навесом — конечно же, под руку с Жоаном — из воздуха возникла Пепа. В белой вышитой блузке с длинными рукавами и полупрозрачной накидке на плечах, в широкой зелёной юбке с жёлтой каймой по нижнему краю, поверх которой празднично сверкал тёмно-зелёный передник — она была ослепительна! Да и принаряженный Жоан рядом с ней, увы, не выглядел больше таким уж неотёсанным олухом, каким он на самом деле был и всегда будет. На нём были синяя клетчатая рубаха и такой же жилет, тёмные короткие штаны с гетрами, широкий красный шарф с бахромой, обмотанный вокруг талии как пояс, а на голове мальчика возвышалось громадное чёрное «сомбрейру», в котором он напоминал экзотический гриб. И весь он, весь светился самодовольством, с которым могла бы поспорить разве что гордость сеньоры Мирамар, не сводящей очей со своих питомцев! Он просто изнемогал, кидая нагло-презрительные взгляды на Акселя. Такое могло бы взбесить кого угодно, но, к несчастью соперника, Аксель неотступно глядел в одну точку, заслонившую для него весь мир — на шею Пепы. Ведь там, на этой шее, оттеняя её золотисто-абрикосовую кожу, блестело жемчужное ожерелье из Манакора, которое он, Аксель, купил вчера в сувенирной лавочке после долгого, тщательного выбора и многочисленных консультаций с продавцом! Его подарок принят!!!

И так как он заранее обдумал всё это, он тут же опустил глаза, продолжая видеть нужное ему внутренним зрением, и, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Кри, начал судорожно запихивать в рот «фритос майоркин». (Сегодня, правда, кто-то изготовил его из наждака пополам с резиной). Но Аксель сумел проглотить немного, а тем временем вновь прибывшие дети чинно заняли места за столом. Хозяйка дома, как башня с траурным знаменем-вуалью, тут же подняла Пепу и признесла громадную речь по-португальски (с синхронным переводом на «катала» для уважаемых немецких гостей, что продлило эту речь ровно вдвое, — но никто из присутствующих не выказал ни малейшей досады). Затем подняли тост за именинницу Хосефу (лишь теперь Аксель узнал полное имя Пепы и нашёл его замечательным).

И начался пир… Стоит ли говорить, что сеньора Мирамар превзошла самоё себя? После того, как Аксель немного успокоился, оказалось — блюда и напитки имеют отличный вкус! Мы даже и перечислять не берёмся всё, что там ели, а уж то, чем запивали, мог бы охватить разумом лишь коренной уроженец Сан Антонио, с детства посвятивший себя виноделию.

Между третьей и четвёртой переменой блюд, когда от звона посуды и шумных возгласов у Акселя звенело в ушах не меньше, чем от собственного счастья, гости с шумом поднялись. Скамьи из-за столов, чуть не своротив навес, вытащили на лужайку, поставили длинным прямоугольником и торжественно расселись со всеми удобствами на фоне яркой вечерней зелени. В руках у крестьян замелькали музыкальные инструменты, и чувствовалось, что для этих смуглых ладоней они не менее привычны, чем мотыга или невод. Сеньор Рейналду с аккордеоном уселся на почётное место, вытянув вперёд ногу с протезом, а в соседнем скрипаче Аксель и Кри с негодованием узнали того самого старого клеветника с рынка, который уверял их, что у сеньоры Мирамар фамилия Фахун, а имени нет совсем.

Под гром аплодисментов Жоан и Пепа вышли на середину зелёного прямоугольника, поклонились гостям и разбежались в разные стороны. Затем, при первых звуках ламбады, две ярких, словно бы кукольных фигурки начали неуверенно кружить навстречу друг другу, видимо, сомневаясь — подойти или нет? Наконец они взялись за руки, Пепа смерила партнёра взглядом, явственно говорившим: «Подведёшь — убью!» — и оба превратились сперва в пёструю юлу, а затем — в цветной вихрь. Нет, Жоан не подвёл! Он явно хлебнул сегодня чего-то покрепче «пало», к тому же обилие гостей притупило в нём всегдашний страх перед Пепой, — и он был в ударе. А Пепа, казалось, вообще отделилась от земли и поднялась в воздух. «Она же просто как фейерверк!» — еле дыша, поражался Аксель. Ббах — поворот на месте! Вввз — полуобъятие с этим олухом, но тут же оба с размаху стукаются спинами, словно створки моллюска, почуявшего опасность, и — жжхххх! — зелёный круг юбки и чёрное колесо «сомбрейру» разлетаются на длину полусогнутой руки…Даже бабушка Соледад сегодня гордилась бы своей внучкой. А что вытворяли присутствующие! Они ритмично раскачивались, орали, хлопали в ладони, и Аксель, уже не заботясь, смотрит ли в его сторону надоеда Кри, буйствовал больше всех, не сводя глаз с жемчужного ожерелья…Пока на плечо ему не легла рука отца.

— Сынок, — прошептал в ухо сыну Детлеф Реннер, — что-то у нас Кри захандрила. Погляди сам…

Разгорячённый Аксель обернулся и увидел, что его сестра, не участвуя в общем веселье, стоит, как статуя, с каменным лицом, стараясь подавить слёзы. Мальчику стало и досадно, и немного совестно, и опять досадно…Он любит Кри. Очень! Но при чём тут она?

— Вот что, принеси—ка свой «Кэнон», — сказал отец. — Сделаешь пару снимков на память, пока не стемнело. А я её успокою…

Аксель даже языком щёлкнул с досады. Идиот! Балбес, в десять раз больший, чем любой Жоан! Ведь как раз теперь можно безбоязненно и безнаказанно снимать Пепу, и это таки будет память на всю жизнь! Он испытующе покосился на отца — угадывает тот его мысли, или нет, и случайно ли именно сейчас отсылает прочь? Но широкое и тоже будто вытесанное из камня папино лицо, освещённое предзакатным солнцем, было, как всегда, спокойно и доброжелательно.

Коротко кивнув и стараясь не глядеть на Кри, Аксель стрелой промчался мимо навеса, вдоль ряда карликовых пальм, юркнул в парадную дверь, обогнул стойку «ресепсьон» и вылетел в патио. Как он ни спешил, пробегая мимо фонтана по гулким плитам, в мозгу его мелькнула мысль, что ничего тише и красивее этого увитого плющом вечернего дворика он никогда не видел…Дверь на чёрную лестницу под самым его окном…Ещё полминуты — и он у своего номера. Торопливо открыв дверь ключом, Аксель выхватил из тумбочки заряженный до зубов фотоаппарат и, разгибаясь, почувствовал, что в комнате что-то не так. Может, дверца шкафа как-то иначе приоткрыта, чем он её оставлял…или чемодан чуть выдвинут из-под кровати? Рывком открыв его и уже досадуя на потраченные драгоценные секунды, мальчик увидел, что всё там, внутри, конечно же, в порядке. Показалось…А шкаф он просто не закрыл как следует, уходя. Вперёд!

Он обмотал ремешок от футляра «Кэнон» вокруг запястья, выскочил из номера, запер его, чувствуя спиной неуют пустого, тёмного коридора, вихрем скатился по чёрной лестнице во дворик и побежал к фонтану. Но, поравнявшись с ним и увидав краем глаза сгорбившуюся фигурку святого, охваченного непонятным ужасом, Аксель резко, на манер Пепы, развернулся и окинул взглядом пространство за своей спиной.

Патио был пуст.

По его каменным плитам гулял лишь вечерний ветерок.

Аксель медленно поднял глаза к своему окну и опять не увидел ни одной живой души. В этом можно было не сомневаться. Потому что у его окна, держась костлявыми пальцами левой руки за распахнутый ставень, висел в воздухе скелет ребёнка и жадно глядел Акселю вслед.

ГЛАВА VI. СМЕРТЁНОК

На секунду у Акселя ослабли колени, как в тот миг, когда год назад Кри на его глазах уносило небесное косматое чудище. Он зажмурился, потом моргнул — скелетик был на месте. Нет, это не мираж, не галлюцинация! Мальчик отчётливо видел блеск костей — почти таких же белых, как жемчуг на шее Пепы. Повёрнутый к фонтану череп, как и весь остов, не шевелился, но в тёмных провалах глазниц пряталось что-то, не оставляющее сомнений: на Акселя в упор смотрит существо из другого мира и ждёт…Чего?

Об этом мальчик не стал раздумывать. Вместо страха в нём вспыхнула безудержная ярость.

— Та-а-ак! — зловеще прошипел он, сузив глаза. И кинулся вперёд…точнее, назад, к чёрной лестнице. Он не думал сейчас о том, что защищён от враждебной ему магии — попросту не вспомнил об этом. Впрочем, если б даже он был совершенно беззащитен, а у окна его с косами наизготовку висели все Семь Смертей, Аксель, наверное, и тогда бы кинулся в бой. В мозгу его стучала одна мысль: ничего не кончилось! И не кончится, пока…додумывать это «пока» сейчас было некогда. Хватит бегать от врага — надо вытрясти из него правду!

Если бы скелетик выждал, пока Аксель нырнёт в дом, а затем спрыгнул в патио и убежал, мальчик остался бы с носом. Вместо этого страшный гость выпустил ставень и беззвучно упал чуть ли не на голову своему преследователю. Тот невольно отпрянул, а скелетик, рухнув на четвереньки, прополз с паучьей прытью несколько метров в сторону заднего двора, вскочил и, как взбесившаяся лошадь, кинулся прочь. Как ни хорошо Аксель бегал, он бы никогда не догнал своего противника — но на сей раз он был вне себя, а кроме того, может быть, вовсе не все его волшебные силы действительно зависели от Шворка. Две фигуры промчались через чёрный ход на задний двор, разметали бродящих кур — те, хоть и не могли видеть того, кого видел Аксель, видно отчего-то всполошились и с квохтаньем кинулись врассыпную, едва скелетик выскочил из дома. Затем костлявый пришелец устремился по тропинке, ведущей к пляжу — сквозь заросли ладанника и фисташки, вспугивая диких попугаев и взметая песок. А вслед обоим бегунам, что-то почуяв, истошно ревел из конюшни злой осёл Агапито…

Расстояние между бегущими медленно, но верно сокращалось, но через пару минут сквозь зелёную завесу блеснуло море. «А если это ловушка? Заманит и утопит…» — запоздало мелькнуло в мозгу у Акселя. Но отступать было поздно…да он и не хотел отступать!

Оба с разбегу вылетели на пустынный пляж, и ловушка, о которой только что подумал Аксель, захлопнулась. Но попал в неё почему-то не он, а его маленький враг. Ростом тот был мальчику по грудь, бежал всё неувереннее, а когда добежал до полосы прибоя, стал как-то странно вихляться. Скелетик словно угодил в невидимую паутину и, пытаясь освободиться из неё, запутывался ещё больше. Наконец, в двух шагах от воды и в каком-нибудь метре от подбегающего Акселя он упал на колени, сунулся черепом в песок, будто пытался пробуравить землю и вернуться к себе на тот свет…и начал яростно кататься взад-вперёд.

Аксель вновь отпрянул — хотя, следуя по пятам за незваным гостем, он тоже давно должен был попасться…А может, эта паутина рассчитана только на одного? И где же сам паук? Он завертел головой, но шорох под ногами заставил его опустить глаза. Какая-то невидимая сила тащила скелетик прочь от него — ногами-палочками вперёд — туда, к пустому шезлонгу пляжного смотрителя. Аксель шагнул вправо и за спинкой шезлонга увидел то, что искал.

Если бы это был паук! Да и вообще какое угодно живое существо! Огромный бутон лотоса в три человеческих роста высотой, испуская такое же сияние, как беловато-голубая, мёртвенная луна где-нибудь над пустыней или в горах, раскрывался в пляжном песке. И этот чистейший, экологически одобренный песочек казался в сравнении с ним грязным, затоптанным и заплёванным. Лотос медленно вращался вокруг своей оси и был словно разделён на лепестки тонкими золотыми нитями. А по осквернённому пляжу в разные стороны от лепестков ползли холодные голубые искры огня…

Аксель уже наблюдал такое. В подобном бутоне — может, даже в этом самом? — пожаловал когда-то из дальнего космоса в Потусторонний замок его и Кри главный враг — звёздный дух Штрой. Но то было в Свёрнутом Мире, а не посреди земного пляжа…Тем временем бутон, раскрываясь, ложился на бок и поворачивался сердцевиной к своей жертве…или жертвам? Вот его лепестки приоткрылись ещё чуть-чуть — и Акселя затопила чёрная ледяная бездна, полная звёздной пыли. Чудовищный мороз сковал, ослепил, уничтожил его на несколько секунд. Когда же пелена разорвалась, мальчик со стоном повалился на песок, жадно впитывая накопленное им за день тепло. И, лёжа, увидел, что скелетик уже вот-вот коснётся тёмной, мерцающей сердцевины бутона скованными ногами. Его запрокинутый назад череп-одуванчик уставился на Акселя чёрными провалами глаз в немом призыве о помощи.

Аксель скользящим прыжком устремился к нему и, поборов страх и отвращение, сотни тысяч лет питаемое человеком к костям себе подобных, обхватил скелетика за холодные шероховатые рёбра. Рванул к себе — и тут же его оплели невидимые, беспощадные нити, которые слегка вибрировали, но из которых было бесполезно вырываться. Теперь уже оба обречённых — человек и скелет, один ногами, другой — головой вперёд втягивались в неторопливую пасть бутона…В последний миг, уже совсем не соображая, что он делает, Аксель поднял немеющую голову, взмолился: «Дедушка!» — и знакомое лицо с тревожно выкаченными глазами и густыми усами возникло перед его внутренним зрением. Гуго Реннер пылал гневом! Таким Аксель его ещё никогда не видел, но, подчиняясь хлынувшей в него силе, сам подвинулся к бутону на последние сантиметры и прохрипел в ледяную космическую мглу то, что затем мгновенно изгладилось из его памяти:

Нарушив Кодекс первых двух Сторон,
Ты, наглый трал, закрыться принуждён!

Блеснув голубой вспышкой, бутон лопнул, рассыпавшись на тысячу ледяных огней, а Аксель уронил голову в песок и на несколько секунд уснул от крайнего изнеможения. Секунд или долгих часов?..

Когда он очнулся, скелетик сидел прямо над ним, опершись руками на песок и, не пытаясь бежать и чуть склонив набок череп, разглядывал его.

Акселя пробрала дрожь. Это было страшнее всего — мирно сидеть вдвоём на вечернем пляже, будто два дружка…

«Может, я умер? — подумал он. — Я ещё не взрослый, вот и прислали за мной…такого же». Он попытался вскочить, но слабость заставила его со вздохом упасть на колени. Тогда скелетик, тоже, казалось, сделавший над собой усилие, подхватил его под мышки и легко, как пушинку, (видно, он был раз в двадцать сильнее Акселя) сунул в шезлонг. А сам остался сидеть у его ног, чуть откинувшись назад и с любопытством продолжая осмотр.

— К…кто ты? — выдавил Аксель, в свою очередь склонив набок тяжёлую голову, чтоб легче было смотреть на этакое.

— А сам не видишь? — резонно ответил скелетик на чистейшем «хохдойч», да вдобавок голосом Акселя — только не тихим и хриплым, а свежим и бодрым. — Смертёнок! То есть, у меня, конечно, есть имя, но сказать его тебе я не могу.

— Умм… — промычал Аксель, борясь с растущей головной болью и тошнотой. — М…но ты мог бы…говорить каким-нибудь… другим голосом?

— Нет. Тебе не нравится твой голос?

— Нравится. Но…мм… — Он хотел закончить: «не от тебя», однако воздержался. — Спасибо, что помог.

— Это тебе спасибо! Ты спас мне смерть! — очень серьёзно и даже торжественно заявил скелетик, дотронувшись фалангой указательного пальца до ладони мальчика. (Тот невольно поёжился). — И теперь мы с мамой будем тебе вечно благодарны.

— Какой мамой?.. — прошептал Аксель. И вдруг истерично завопил, выплёскивая напряжение последних часов и недавней безумной гонки: — Какая у такого, как ты, может быть мама?! Вы что тут все, совсем свихнулись на этом проклятом острове?!

— Моя мама — Старшая Смерть Средиземноморья и Северной Африки! — с гордостью ответил Смертёнок, ни капельки не испугавшись и даже не обидевшись. — И у неё под началом очень много островов, проклятых и нейтральных. Сан Антонио, кстати, в общем и целом считается нейтральным…

Аксель закрыл глаза, откинул голову на спинку шезлонга и попытался в самом деле умереть. Или, наоборот, ожить. Глубоко подышав и немного успокоившись, он вновь посмотрел на Смертёнка и временно оставил свои попытки. В конце концов, гнался же он для чего-то за этим чучелом? Значит, надо по крайней мере задать пару вопросов.

— Да. Извини…Твоя мать — большая начальница. Так она, значит, одна из Семи Смертей?

— Нет, — вежливо, но с некоторой досадой в голосе признался скелетик. — Семь Смертей — это космический отряд особого назначения, он обслуживает не одну планету и даже не один Лотортон…вашу Вселенную, то есть. Моя мама еще слишком молода для такой должности, но когда-нибудь она вполне может достичь и её. Она замечательно работает!

— Не сомневаюсь…Что ты делал у меня в комнате?

Смертёнок неловко заёрзал на песке и впервые отвёл глаза…точнее, глазницы. Но Аксель уже заметил, что в них словно бы горят невидимые свечки, которые вполне могут передавать какие-то чувства, если приглядеться.

— Ну…ты только не обижайся, ладно?

— Не буду, — пообещал Аксель. «Какой забавный», — невольно подумал он.

— Моя мама…В общем, она попросила меня последить за тобой и твоей семьёй.

— Зачем? — требовательно спросил Аксель, подавшись вперёд.

— Её тоже попросили.

— Кто?

— Духи…

— Так я и думал, — вздохнул Аксель. — Кто именно из духов?

— Этого я не знаю. Вообще почти ничего не знаю, правда…Если честно, мама даже и не собиралась мне ничего поручать. Думает, я ещё маленький, — обиженно добавил Смертёнок. — Так получилось в последнюю минуту. Просто сегодня в Тунисе началась холера, и мамины подчинённые не могут без неё обойтись. Вот я и подменил её на часок-другой…Она уже вот-вот должна вернуться, — обнадёжил он, и Аксель невольно завертел головой, обшаривая взглядом морской горизонт. — Ты не бойся, она тебя не обидит!

— Да я и не боюсь, — сказал Аксель, тяжело поднимаясь с шезлонга и нервно прохаживаясь взад-вперёд по песку. — Я, братец, за последний год такого навидался…

— Знаю, знаю. Ты — Спросивший Смерть, — с уважением подтвердил скелетик. — Тебя все знают.

— Ну, теперь-то я уж и впрямь — «Спросивший Смерть», — признал Аксель, усмехнувшись. — Ладно! Ты говоришь — «следить». А конкретнее?

— Конкретнее — не упускать из виду, не вступать в контакт и не подпускать к кресту! — весело отрапортовал Смертёнок, словно перечисляя правила игры в прятки.

«И впрямь — малышня. Думает, всё это шуточки…Молоко на губах не обсохло, а туда же, — подумал Аксель. — Ах, да…У него нет губ».

— К кресту? Какому кресту? — резко спросил он, остановившись.

— Сам не знаю, — с откровенным сожалением признался скелетик. — Говорю же, всё было наспех…Я у мамы то же самое спросил, но она тут же свернула тему: долго, мол, объяснять, да и она вот-вот вернётся. Словом — до её возвращения следить, что вы делаете. И всё.

— Ну и следил бы! — досадливо пожал плечами Аксель, садясь на камень, о который он уже пару раз споткнулся, гуляя туда-сюда. — Ты чего ко мне в комнату-то полез? А?

— Я…ну…извини… — скелетик опять виновато заёрзал, прокопав потихоньку в земле костями таза целую ямку. — Мне просто стало интересно, как люди живут. Я подумал…вы же никуда не денетесь, пока танцы…

— А ты что, никогда не видел вблизи людей? — с интересом осведомился Аксель, оглядывая его с головы до ног.

— В общем, нет…

— Ну, приходи ко мне в гости…когда все будут на пляже. Денег за экскурсию по частному пансиону «Мирамар» не возьму!

— Нет, нет! — явно борясь с искушением, замотал черепом Смертёнок. — Мне и так влетит по первое число! Да я уж и посмотрел у тебя всё — и комнату, и вещи.

Аксель не стал указывать ему, что рыться в чужих вещах нехорошо (было бы кого воспитывать!), а только уточнил:

— Где же ты был, когда я зашёл за фотоаппаратом? В шкафу?

— Нет. Ты мог туда заглянуть. Я просто висел за окном, уцепившись за ставень.

— Ну, а почему ты не улетел от меня?

— В вашем мире мне нельзя летать без взрослых. Я умею, конечно, но нельзя! Так очень легко вызвать стихийное бедствие в атмосфере. Мне-то ничего не будет, зато вам…

— Понятно…А к пляжу-то зачем было бежать?

— Я мог бы скрыться под землю. Но не в любом месте — иначе тоже может быть катаклизм.

— Ката…что?

— Землятресение. Особенно в сейсмической зоне. И рядом с вашим пляжем как раз есть такое местечко, где бы я мог исчезнуть. А проще всего мне было уйти от тебя морем. Ты ведь не умеешь бегать по воде?

— Я не водяной клоп, — сухо сказал Аксель. — А потом, значит, этот космический цветочек сорвал твои планы, да?

— Да.

— Что это было такое? — спросил мальчик, хотя примерно догадывался.

— Это волшебный вход в другую Вселенную. Вы называете подобные вещи «чёрными дырами», не зная их истинной природы.

— Ага, вроде как подняться на лифте небоскрёба, вместо того, чтоб топать пешком на двести пятый этаж, да?

— Что такое небоскрёб? — с любопытством спросил Смертёнок. — Уверяю тебя, скрести небо совершенно бесполезно, так ты никуда не попадёшь…

— После расскажу, — отмахнулся Аксель, ёрзая на камне, который оказался бугристым и неудобным. — Ладно, а почему ты не хотел, чтоб этот вход тебя втянул? Тогда бы я тебя не поймал…

Оскаленные зубы Смертёнка мрачно блеснули в луче красного закатного солнца.

— Тогда бы меня уже никто и никогда не поймал, — усмехнулся он. — Говорю же тебе, в моём возрасте ещё не всё можно. Я бы не вернулся в свой мир…как бы ни пыталась мне помочь несчастная мелюзга, которая посмела воспользоваться этой ловушкой. И мне пришлось бы начать совсем новую смерть. Без мамы!

— Хм…Но что же это за несчастная мелюзга из другой Вселенной? И кто настоящий хозяин такого бутона? Я думал, звёздные духи…

— На твой второй вопрос я не могу ответить, а насчёт первого…просто не знаю. — Чувствовалось, что Смертёнок говорит искренне. Да и умел ли он лгать?

— Выходит, что у Штроя, который охотится за мной, есть конкуренты? — размышляя вслух, медленно сказал Аксель. — Иначе твоя мама, уж конечно, знала бы об этой западне и предупредила бы тебя…А может, её расставили для нас с Кри? — добавил он, хотя сильно сомневался в этом.

— Нет! — отрезал Смертёнок, вновь мотнув черепом. — Не для вас.

— Думаешь?

— Я не думаю, я знаю. По-твоему, если я не сумел от тебя убежать, я совсем глупый, да?

— Что ты, что ты! Мне кажется, ты очень даже умный, — заверил Аксель, и польщённый Смертёнок, весело вскочив, принялся объяснять, махая косточками рук и не дожидаясь новых расспросов:

— Расставлять эту ловушку на вас — попросту её называют «космический трал» — смысла нет. В принципе, она, конечно, втянет любое существо с достаточно сильным волшебным полем, которое вступило в зону захвата, не защищённое особыми, мощнейшими заклятиями. Я от такого захвата не защищён по несовершеннолетию, — чтоб не совался раньше срока куда не надо, — а что касается вас, тут всё сложнее…Будь ты и твоя сестра обычными людьми, то есть не волшебниками — вы могли бы топтать этот «трал» ногами, сидеть на нём, и он бы вас не заметил, потому что не настроен на… — Скелетик запнулся.

— …на такую мелюзгу, — кончил за него Аксель.

— Ну да. Но вы двое — волшебники. И, в отличие от нас, Смертей, «трал» схватит вас в любом возрасте, если вам не дать особой защиты. Да только вы с сестрой уже давно её имеете, иначе вас наверняка поймали бы подобным способом ваши старые враги.

— А почему же тогда я попался вместе с тобой?

— Именно поэтому. Пока ты не дотронулся до меня, «трал» тебя не видел — работала твоя защита. А после твоего прикосновения ты стал со мной одним магическим целым, и тут он тебя почувствовал. Но затем произошло невозможное…Как ты это сделал? — тихо спросил он, устремив тёмные глазницы на Акселя. Видно было, что вопрос не даёт ему покоя с момента спасения. — Никакой смертный не может порвать «космический трал», когда тот его уже схватил! На такое не способны даже звёздные духи, а уж они-то имеют доступ к обеим Сторонам — Жизни и Смерти…И ты ведь даже ничего об этом толком не знаешь!

— Не знаю, — кивнул Аксель. — Но я не люблю, когда на кого-то ставят капкан. Ты ведь тоже не сбежал, когда я валялся тут без сил, а помог мне…Слушай, а про сосну, которая сорвалась на нас с утёса в день нашего приезда, ты случайно ничего не слышал? — не удержался он, хотя понимал, что вопрос явно пахнет «мелюзгой», не подобающей величайшему волшебнику.

— Нет. Ничего. Но духи таких вещей не делают.

— Ясно… — пробормотал Аксель, не зная, о чём бы ещё спросить. Он поёрзал на сухом, бугристом камне, покосился на футляр с «Кэноном», чей ремешок был по-прежнему обмотан вокруг его запястья, и подумал: цела ли техника? Кстати…неплохая идея!

— Ты не против, если я тебя сфотографирую? — спросил он небрежно. — На память! Видел когда-нибудь, как туристы снимают друг друга на плёнку?

— О, конечно! — расцвёл Смертёнок. Он готовно вскочил, и из его таза брызнула струйка песка. — Меня ещё никогда никто не фотографировал!

— Тогда приготовься…Внимание…(Скелетик тем временем принял позу, которая казалась ему простой и величественной: скрестил на грудной клетке кости рук, правая коленная чашечка выставлена вперёд, череп чуть откинут назад. Ну, а с улыбкой у него никогда не было и не могло быть проблем). Снимаю!

Раздался мягкий щелчок, вспышка света — и Смертёнок, подскочив, крикнул:

— Ой! Мама пришла!

Аксель тоже подскочил и принялся лихорадочно озираться.

— Где? Где?

— Да вот же… — Косточка указательного пальца ткнула мальчику под ноги. Аксель перевёл взгляд на неудобный камень, с которого он только что поднялся, и с воплем ужаса отпрянул. Вместо камня из песка на него смотрел череп, на макушке которого Аксель всё это время восседал мягким местом! Такие же тёмные провалы глаз и оскал зубов, как у Смертёнка, только сам череп был втрое больше. Раздался шорох песка и шелест ткани, и из-под земли перед двумя юными собеседниками вытянулся трёхметровый скелет, после чего, подбоченясь, уставился на них.

В отличие от своего сына, Старшая Смерть была одета, и даже не просто одета, а, можно сказать, облачена. На ней был белоснежный балахон до пят, с длинными просторными рукавами, накинутый поверх него на плечи ещё более белый плащ подметал землю, и такого же цвета платок, оставляя открытыми лишь кости лица, спадал на спину треугольником. У висков вокруг черепа платок охватывали два двойных чёрных жгута, скреплённых золотым позументом. И на простом белом поясе у бедра висел кинжал в серебряных ножнах, с резко загнутым кверху концом.

— Наговорились, молодые люди? — грозно сказала Смерть по-немецки — и, увы, тоже голосом Акселя! — Уже дошло до фотографий на память, я смотрю? А в кафе-мороженое он ещё не успел тебя сводить? — справилась она у сына. Тот, придя в себя от неожиданности, подался вперёд и жадно спросил:

— Что такое кафе-мороженое?

— Ладно, я с тобой дома разберусь! — пообещала ему мать, шагнув вперёд. Но и эти её слова, к сожалению, возымели обратное действие: обрадованно завертев головой, Смертёнок подбежал к ней и доверчиво схватил за руку. Видимо, дома с ним обращались не слишком сурово.

После чего Смерть не пожелала и дальше ставить себя в смешное положение. (Вообще-то, в ней не было ничего смешного — по крайней мере, на взгляд Акселя!) Она оставила в покое своего незадачливого отпрыска и повернулась к мальчику, насмешливо оглядывая его с высоты исполинского роста.

— Ну, дитя, благодари тунисскую холеру за своё весёлое приключение! Боюсь, твоему заду было не очень-то удобно на моём темени — так ты елозил. Но я уж решила послушать, до чего вы тут договоритесь…

— Я не дитя! — отважно заявил Аксель, подавляя дрожь. И прибавил — возможно, не очень к месту: — Уж лучше называйте меня человечком…Как все эти духи.

— Не подражаю ни духам, ни их названиям, ни их мозгам, ни их манерам, — сообщила Смерть. — Ты, наверное, любишь, когда тебя зовут по имени, не так ли?

— Все люди это любят, — ответил Аксель, решив не пасовать перед матерью, раз уж он выдержал бой с сыночком. Хотя, как уже было сказано, находил своё приключение всё менее весёлым.

— Ну, а в нашем мире так не принято. У нас по именам называют лишь старшие младших. И тот, кто знает чужое имя, может ему приказывать, — сказала Смерть. — Хорошо, Аксель Реннер, сегодня твоя взяла! И виновата в этом только я сама. Положилась на своего шалопая…(Тем временем шалопай уже нырнул ей под плащ и высовывался откуда-то из-под рукава, нимало не беспокоясь за своё будущее).

— А по-моему, у вас очень хороший сын, — возразил Аксель. — Вежливый и воспитанный.

— Ты находишь? А ведь он, при всём своём отличном воспитании, между прочим, стоит перед тобой голышом! Где твой бурнус? — вновь обратилась она к Смертёнку, и на сей раз тот виновато понурился.

— Я…ты только не сердись, мам…Я оставил его в шкафу…у него. У Акселя.

— Ну конечно, я не буду сердиться, дорогой! Почему бы и мне не пойти в гости к тому, за кем я должна следить, и не оставить у него в шкафу свои пожитки, а затем удирать от него в чём мать родила? Для чего ты его снял, дурачок?

— Я…хотел примерить в этом шкафу одну тунику…с земным шаром на груди.

— Мою австрийскую футболку? — изумился Аксель. — Да что в ней такого, господи…Я с удовольствием подарю её тебе, хочешь?

Скелетик, безусловно, хотел — это было видно за версту. Но под взглядом матери замотал головой.

— Благодарю вас, молодой человек, — величественно ответила Смерть, на секунду напомнив мальчику сеньору Мирамар (хотя, конечно, той даме многого не хватало в сравнении с этой!), — и от моего имени, и от имени этого невежи. А ещё больше благодарю за то, что выручил его из беды, — прибавила она другим тоном. — Придётся мне теперь отказаться от возложенного на меня поручения, ибо я не могу следить за тем, кому должна…Что ж, может, оно и к лучшему! У меня своих проблем хватает.

Она помедлила и с непонятным сожалением посмотрела на Акселя. Мальчик не мог видеть того, чего не было — её глаз, да и кривой усмешки губ (по той же причине). Но у него уже начала работать какая-то интуиция в общении с этими существами. А может, ему помогали его волшебные способности?

Итак, Смерть помедлила, а затем сказала:

— Но этого будет недостаточно. Ты выручил из беды моего сына, а значит, и я должна ответить тебе тем же. Если смогу, спасу тебя один раз.

— Только один? — деловито уточнил Аксель, шагнув вперёд.

— Да.

— Тогда знаете что, госпожа Смерть, — сказал Аксель, — спасите, пожалуйста, если что, не меня, а мою сестру Кри. Об этом я могу попросить?

— Можешь…Тебя не спасать. Сестру спасать, — повторила Смерть, словно школьница, запоминающая урок. — Я правильно поняла?

— Да! И огромное вам спасибо!

— Спасибо будешь говорить после. Если сумеешь…Прощай!

Белая высокая фигура повернулась в синих сумерках, взяла за руку Смертёнка и двинулась к воде, но Аксель крикнул:

— Постойте! Извините…А как же бурнус? Хотите, я за ним сбегаю?

— Не беспокойся, в твоём шкафу его давно уже нет. Но я рада убедиться в вежливости теперешних школьников.

— Э-э…Хорошо. А…где же ваша коса, госпожа Смерть?

— Я не на работе. Ты хочешь спросить о чём-то, но не решаешься? Говори, да поскорее!

— Скажите, к какому кресту вам не велено нас подпускать?

Смерть молча уставилась на него в сгущающейся темноте, затем с сожалением качнула черепом в белом платке, словно извиняя Акселя за прощальную глупость, махнула рукой в сторону водного горизонта — уезжай, мол, отсюда, пока цел — и вместе с сыном двинулась по волнам. Аксель, как зачарованный, следил за этим всё убыстряющимся скольжением, видя, что вокруг идущих образуется гигантская воздушная труба — будто прилетел тропический ураган и лёг на бок, воронкой к берегу…

И всё исчезло. Только вода чуть слышно плескала о берег.

— Акси! Акси!

Аксель вздохнул и очнулся. По тропинке на пляж быстро спускался встревоженный Детлеф Реннер.

— Где ты был? Мы тебя уже два часа повсюду ищем! И что с твоей одеждой? Ты весь в пыли!

— Хорошо, что не в космической… — тихонько пробормотал Аксель. — Всё в порядке. Я просто решил искупаться на ночь, папа.

ГЛАВА VII. ОДИНОКАЯ ЛУЖА СО ЗВЕЗДОЙ В ЦЕНТРЕ

— Вполне понимаю твои чувства, — заметил Хоф. — Но не сказал бы, что поддерживаю…

— Так ты бы на нашем месте остался?

— И на своём тоже.

— Почему? — Аксель, впрочем, был не так уж удивлён. Он знал Хофа.

— А ты сам подумай. Кто из нас двоих хочет стать полицейским — ты или я? Скажу только, что, кажется, потихонечку проясняется история с сосной.

— Ты думаешь, нас просто хотели…

— Напугать, да. Чтобы вы уехали. Сделать вам что-то по-настоящему духи явно не могут. В то же время на этом острове есть нечто такое, чего вам знать не надо, и что заставляет ваших врагов сильно нервничать. Сделай вывод, Акси.

— Надо остаться! И узнать, почему они нервничают.

— Не только. Встаёт ещё вопрос. А именно: совпадение ли, что вы избрали местом своего скромного семейного отдыха данный остров? Не слишком престижный и посещаемый? Если я правильно понял, кроме вас в вашем пансионе вообще никого нет?

— Почти… — вздохнул Аксель, припомнив кстати, что английский лорд не удостоил своим присутствием даже пир в честь дня рождения Пепы.

— Итак, — продолжал Хоф на другом конце провода, прохаживаясь по своему мюнхенскому кабинету в здании криминальной полиции, — почему вы оказались на Сан Антонио?

— Да всё из-за этих глупых девчонок… — и Аксель вкратце обрисовал комиссару историю соперничества Дженни и Кри, не выгораживая ни ту, ни другую. — В общем, Дженни разахалась: английская королева то, нидерландская сё…Обе сразу! Видал бред, а?

— В том-то и дело, что нет… — пробормотал Хоф. — По моим впечатлениям (а я за этот год постарался изучить твоё окружение), Дженни Винтер — девочка неглупая. И если она повторяет за кем-то столь явную чушь, значит, не просто мельком слыхала. Я позвоню ей… Или лучше подъеду вечерком и побеседую не по телефону. А также уточню, кто рекомендовал ей частный пансион «Мирамар».

— В таком случае, поторопись, Отто, — посоветовал Аксель. — Дело в том, что через два дня неглупая девочка Дженни Винтер будет здесь. Да, завязался узелок, нечего сказать…

— Любопытно также поразмышлять о том…(профессорский тон Хофа явно не знал ни забот, ни тревог — кроме, разве что, немедленной гибели земного шара)…мм…Акси, этот разговор не влетит тебе в копеечку? Может, я перезвоню?

— Забудь! — нетерпеливо отрезал мальчик. — Ну?

— О том, почему за вами следит лично Старшая Смерть Средиземноморья и Северной Африки. Возможно, это не голландская королева, но тоже кое-кто.

— Да уж, — поддержал Аксель. — Ты бы видел! Но, может, другие Смерти все заняты?

— Ты меня не понял, — сказал Хоф. — Я имел в виду: почему вообще такие почести? Почему не старший или даже мелкий дух вроде какого-нибудь Пралине? По моим личным впечатлениям, в потустороннем мире — как и в любом другом — не принято, чтобы большое начальство выполняло рядовые шпионские функции.

— Ну…Фибах как-то говорил, что духи не любят открытых пространств. И морских побережий… — припомнил мальчик.

— Но ты же сам сказал: этой арабской принцессе явно наплевать, что духи любят, а чего не любят! Она считает себя вышестоящим лицом. Тем не менее она не просто следит за тобой, а попросту разрывается между слежкой и прямыми служебными обязанностями…Как это объяснить?

— Не знаю, — вздохнул Аксель. — Голова кругом идёт…Ладно, Отто, завтра я тебе перезвоню! А до тех пор что мне делать?

— Как что? Ищи крест!


Однако в ближайшие сутки заняться таинственным крестом ни у Акселя, ни у Кри не получилось…

Вернувшись после разговора с Хофом к себе в номер — был разгар сиесты — мальчик обнаружил у себя на столе лист странной золотистой бумаги, напоминающей очень тонкую фольгу. Аксель осторожно приблизился к столу (он теперь вообще входил к себе с опаской). Протянул хорошо загоревшую руку и коснулся листа, на котором не было ни строчки. Лист мгновенно взбугрился и съёжился под его пальцами, по нему пробежало облачко голубых искр — и на столе возникла рельефная маска-череп с оскаленными зубами и тёмными, но какими-то шаловливыми огоньками в провалах глаз.

— Привет! — весело сказал череп голосом Акселя. — Узнал меня, да?

— Здравствуй! — пробормотал мальчик. — Э-э…это ты сам, или твоё письмо?

— Письмо, конечно, разве не видишь? А у вас письма другие?

— Я тебе потом расскажу! — выпалил Аксель, оглядываясь на дверь. — Чего ты хочешь?

— Я с приглашением, — важно объявил Смертёнок. — Тебе и твоей сестре.

— Каким ещё приглашением? — без малейшего восторга в голосе уточнил Аксель. — К твоей маме на чашечку чаю?

— У моей мамы нет никаких чашечек, кроме коленных, — с достоинством ответил скелетик. — И она всегда приходит к людям без приглашения. Нет, вас хотят видеть в другом месте.

— И где же это? У Штроя? Мы не пойдём!

— Приглашающее вас лицо не хочет называть себя заранее. Конечно, меня невозможно подслушать, я ведь не дух. И всё-таки осторожность не помешает…

— Нас подслушивают? Кто? — огляделся Аксель, хотя и знал, что никого не увидит.

— А я почём знаю? — хихикнул Смертёнок. — Странный ты какой-то…Но, если честно, мне это даже нравится. С тобой интереснее, чем с моими школьными приятелями.

— Спасибо, — нетерпеливо сказал Аксель. — А почему ты думаешь, что нас подслушивают?

— Я не думаю. Я знаю, — терпеливо повторил Смертёнок свою вчерашнюю реплику. — Иначе быть не может. Ты же не накладывал на эту комнату Антислухового заклятия?

— Сейчас наложу!

— Бесполезно. Это надо было делать сразу, в момент вселения, — ласково, словно объясняя малышу, что такое ведёрко и совок, растолковал череп. — Да и то, если ОНИ заранее не знали, что ты здесь поселишься…Но ведь ОНИ знали?

— Ну конечно, знали! — досадливо бросил Аксель. — Они наверняка и в Мюнхене нас подслушивали!

— Нет, — ещё терпеливее сказал Смертёнок. — В Мюнхене вас никто не подслушивал и не мог подслушать. Кое-кто должен был выяснять ваши летние планы другими, более сложными способами — которых, впрочем, сколько угодно…Ведь, сбежав от духов, ты, как мне сказали, сразу же наложил Всестороннюю Защиту на свой дом и дома родных и друзей. Да так быстро и грамотно, словно ты без пяти минут Главный Диспетчер!

«Или покойный звёздный дух, у которого беспокойные внуки», — мысленно добавил Аксель. — А кто тебе об этом сказал? — спросил он вслух, решив, как и в случае с «тралом», не разочаровывать Смертёнка по поводу своих магических талантов. (Кроме того, разве иметь такого дедушку, как Гуго Реннер, — не талант?)

— Мама, — неохотно ответил череп. («Ну конечно, кто ж ещё! А строит из себя…»)

— Ладно, — вздохнул Аксель, садясь за стол перед говорящей золотистой маской. — Ты-то сам принял бы такое приглашение? На нашем месте?

— Я — вежливый скелет. И потом, это так интересно!

— Что интересно? Как тебя убивают?

— Ты меня замучил, — вздохнул Смертёнок. — До жизни…Если тебя куда приглашают, мрачное ты существо, это значит, что тебе обещана безопасность! Ну и, стало быть, никто тебя не тронет — ни Штрой, ни Фр… — и он осёкся.

— «Фр»? — любопытно подхватил Аксель. — Что за «Фр»?

— Фредные духи, — гундосо ответил череп и свирепо расчихался. — Фрохватило меня фчера на фляже, до того нефофремя…Так что, идёте? — добавил он обычным голосом.

— Когда и откуда? — уточнил Аксель, чихнув ему прямо в глазницы. Скелетик спохватился и ответил целым булькающим припадком. Актёр он явно был никакой, но, во всяком случае, забавник…

— Ваз доздавят. Дуда и дазад. Эдо дадеко…

Слово «доставят» вызвало у мальчика не слишком приятные воспоминания. (Так покойный профессор Фибах деликатно заменял слово «похитят»). Но, видно, без этой доставки в здешней чертовщине не разберёшься… «Может, и крест найдём. Даже наверное», — подумал он.

— Слушай, а мне одному нельзя туда отправиться? Без Кри… — предложил он, заранее чуя отказ.

К его удивлению, Смертёнок утвердительно блеснул огоньками глазниц:

— Бождо. До де дуждо. Боё бдедие.

— Твоё мнение? А почему?

— Ды дудаг? — поинтересовался Смертёнок. — Ода будед взбобидадь эдод визид взю жиздь! — И Аксель почему-то поверил, что Кри и впрямь будет вспоминать этот визит всю жизнь — и, видимо, добром, а не худом.

— Ей и так хватит воспоминаний… — всё же проворчал он. — Хорошо, я поговорю с ней. Но решать будет она сама!

— Лучше загляни к ней сейчас, — звонко предложила маска, снова выйдя из роли. — Я наложу на её номер нужные чары, и в течение часа можете говорить спокойно. А впредь, если хотите соблюсти тайну, идите в лес или на пляж.

— Хм… В номере нас, значит, подслушать проще простого, а на пляже нет?

— Я не могу объяснить тебе всё сразу, — сказал Смертёнок. — Нет времени. Если очень коротко…Те, кто организовали ваш приезд на остров, заранее сделали так, чтобы в пансионе вас можно было подслушать всем желающим, а на воздухе — никому. Для чего это нужно, вам объяснят позже.

— Спасибо…Так кто нас заберёт, и откуда?

— Я, конечно! Странный вопрос! Не маму же в это впутывать…

— Я весь странный, — усмехнулся Аксель, запомнив последнюю реплику. — Так что ничего странного… — И оба мальчика засмеялись одинаковым смехом.

— Выходиде в болдочь из гоздидизы… — начал Смертёнок.

— Откуда-откуда? — прервал его Аксель, сморщив лоб.

— Из гостиницы! Ты ещё и глухой?

— У нас не «гоздидиза», — поправил Аксель, — а частный пансион «Мирамар» …Так, ясно. На задний двор, небось? И чтоб никто не видел? Да говори ты нормально, ты уже выздоровел!

— Хорошо…У вас не получится, чтоб никто не видел. За вами будут следить.

— Кто?

— Знаешь, — сказал Смертёнок, — я таких, как ты, и правда ещё не встречал. А ведь мне уже четыреста двадцать лет!

«Сопляк, короче», — подумал Аксель. Но вслух сказал:

— Немало, немало…Следить будут те же, кто подслушивает?

— Как ты только догадался? Но вы не волнуйтесь, это мои проблемы…

— Угу. («Несмышлёныш. От меня и то не мог сбежать»). Ну, а папа нас не хватится? Мы надолго?

— Минут на пять.

— Очень смешно!

— Я не смеюсь. По «МВВВ» это займёт всю ночь. А по вашему времени — думаю, минут пять.

Аксель знал, что такое МВВ — Межпланетное Волшебное Время, действующее в пределах одной галактики. (Об этом говорила ещё птерокурица Амалия из Потустороннего замка). Правда, сокращение Смертёнка звучало, кажется, чуть-чуть длиннее…да нет, наверно, ослышался.

— А я-то думал, — заметил он, — что в космосе время течёт медленнее.

— В вашем космосе — да. А это настоящий космос — наш! В нём всё наоборот. Как и должно быть.

— Почему «должно»? — с любопытством спросил мальчик.

— Потому, что где «право», там и «лево», где верх, там и низ, а где умный, молчаливый скелет — там всегда найдётся любопытный живой приставала. Понял? Держи подарок…

Маска вдруг начала таять, превратившись в золотую лужицу и залив своим сверканием весь стол. Но не успел Аксель задуматься, что же теперь сказать сеньоре Мирамар по поводу испорченной (или, может, позолоченной и особо ценной?) мебели, как лужица начала сжиматься…и через несколько секунд на столе лежала красивая золотая авторучка в виде берцовой кости, увенчанной черепом. Аксель осторожно взял её и черкнул по листку из блокнота. Авторучка писала самой обычной пастой — ну, может, чуть красивее и ярче обычной, но и только. Что ж, дарёному черепу в зубы не смотрят… «Главное, с виду хороша. Буду ей стихи писать», — решил мальчик и спрятал подарок в карман.

Легко сказать — «поговорю с Кри…» Захочет ли она так рисковать? И хочет ли он сам, Аксель, чтобы она так рисковала? А потом…сможет ли он ладить с ней, как прежде, после дня рождения Пепы? Только наобещал, что будет к ней повнимательней — и вот вам…Д аже не пошла его искать вместе с папой. Ну и не надо!

— Кри… — тихонько постучал он в дверь сестры, выскользнув из своего номера, — можно к тебе?

Никто не ответил. Аксель приоткрыл дверь и, не услышав никаких возгласов протеста, вошёл. Кри в пляжном халатике лежала на постели, отсутствующе глядя в окно.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — осторожно начал Аксель, присев на стул у её изголовья.

Полное безразличие.

— Мне нужна твоя помощь, Кри!

Молчание.

— Кри, — сказал Аксель, набрав в грудь воздуха и решившись. — Помнишь, я тебе читал один стих недавно? Про таверну…

Девочка вздохнула, закрыла глаза и явно приготовилась вздремнуть, предоставив назойливому брату охранять её сон.

— И там кое-кто всё время выходит и входит…и всё не уйдёт из таверны…

— Что? — сказала Кри, резко сев и отбросив со лба волосы. — Это ещё что за гадость?!

Аксель торопливо начал рассказывать, радуясь хоть такому вниманию. Кри слушала, не шевелясь, — как в своё время Дженни, — но в глазах её было уже не безразличие. Аксель слишком хорошо за последний год знал их новое выражение и старался не глядеть в них. Слушая себя сам, он с дрожью понял, насколько страшнее для постороннего уха звучат все эти события, чем они, возможно, есть на деле. И уж тем более для Кри, которая затихла, как зверёк в клетке. Так, наверное, белка на дереве глядит на окруживший её лесной пожар…или всё же мечется до последнего? Когда описывал поединок с бутоном, сестра крепко стиснула его руку, и он понял, что вновь не один. «Надолго ли?» — мелькнула у него в голове непривычная мысль. Но он отогнал её.

— Ты не скажешь папе? — спросила Кри, стараясь пересилить озноб. Аксель укрыл её одеялом и подоткнул края.

— Я хочу разобраться с этим! — твёрдо ответил он. — Мы год жили спокойно и надеялись, что всё кончено.

— Я не надеялась, — спокойно и горько сказала Кри.

— А почему же ты тогда плачешь? Нет, надеялась! И папа с мамой только об этом и думают. Я же вижу…Так больше жить нельзя, Кри! Если мы в безопасности только в Мюнхене, то, по крайней мере, мы должны знать об этом. А если дело в нашем чёртовом острове…

— Который ещё вчера тебе так нравился…

— И сейчас нравится! — горячо сказал Аксель, поняв намёк. — Но и с ним надо разобраться! На нём есть что-то, чего наши враги очень боятся. И мы должны понять, что. Может, тогда мы сумеем избавиться от них навсегда…Сегодня ночью многое может проясниться.

— Хорошо, Акси. Я иду с тобой.

Долгожданные слова совсем не обрадовали его. «Уверена, что выдержишь?» — хотел было спросить Аксель. Но, поглядев на осунувшееся лицо Кри с блестящей слезинкой под левым глазом, не сказал ничего.

— Встречаемся без десяти двенадцать в коридоре…Да, посмотри, что мне подарили. — И он протянул Кри золотую кость — авторучку. — Мрачновато, конечно, с черепом…но, наверное, модно.

— С черепом? — подняла брови Кри, вертя в руках зловещий сувенир. — Здесь нет никакого черепа. Это же полумесяц, Акси!

— Что?

Аксель выхватил у неё авторучку и уставился на её верхний конец.

— И правда…Но здесь же был, был череп! Только что!

— Не расстраивайся, — спокойно сказала Кри. — Вот он опять.

Полумесяц на конце авторучки исчез и превратился в череп с приоткрытыми челюстями.

— Что же всё это значит? — почесал в затылке Аксель. — Ночью спрошу у него…

— Не надо. Вспомни, кто мы такие.

— А кто?

— Я — Его Луна. Ты — Спросивший Смерть. Ну, понял теперь?

— Точно! — Аксель хлопнул себя по лбу. — Когда эту штуку берёшь ты, на ней возникает символ луны. А когда я — символ смерти. Ха, выходит, это и тебе подарок, Кри!

— Нет уж, спасибо! Владей один…Ладно, Акси, я думаю, что пять минут нас тут не будет, или сто пять, нужно поспать до вечера, чтобы набраться сил. И не ходить на пляж.

— Но как мы объясним это папе? О, кажется, и объяснять ничего не надо…

Дождь обрушился с неба мгновенно — внезапной сплошной стеной, словно решил смыть Сан Антонио в море. Не стало видно ни сосен, ни поляны, ни солнца, и комнатка Кри мгновенно погрузилась в полумрак. Аксель торопливо закрыл окно, вытер лужу с подоконника и задумался. Ладно, теперь папе и правда ничего объяснять не нужно…но случаен ли этот ливень именно сейчас? Говорят, здешние потоки дождевой воды — торренты — могут превращать усадьбы и луга в озёра, и как же тогда быть с ночной вылазкой? «Наверное, кто-то всё же сумел нас подслушать», — со вздохом решил мальчик. Глупый Смертёнок! Не мог передать своё поручение где-нибудь в зарослях…

Как бы то ни было, страхи мальчика не оправдались: через пару часов дождь кончился. Завтра утреннее солнышко быстро расправится с возникшими тут и там лужами — а пока они весело блестели вокруг пансиона, куда только падал взгляд. Птицы заливались с удвоенной силой, ужин был особенно вкусен, сеньора Мирамар — на диво оживлена (не надо поливать огород), и полуголый Жоан вернулся из свинарника весь в навозе. Кинув на своего угощавшегося под навесом недруга злобный взгляд (Аксель вдобавок был весь в белом!), он сделал единственное, что ещё мог — оставил запах, молча поддёрнул измазанные навозом шорты и исчез за углом. Да, всё было прекрасно, остров цвёл и благоухал после дождя, но…что-то будет ночью? Обоих детей мучила совесть перед отцом, который казался им сегодня ласковей и внимательней, чем обычно — и они в ответ старались угодить, чем могли. Однако не сказали ему ни слова.

Ровно без десяти двенадцать Аксель тихо вышел из своей комнаты, и в ту же секунду из своей, как мышка из норки, высунулась Кри. Договорились одется в тёмные спортивные трико и кроссовки, каждый прихватил дождевик, а Аксель на всякий случай — все свои деньги и карманный фонарик. Не обменявшись ни звуком, они только улыбнулись друг другу и выскользнули с лестницы чёрного хода в патио. А затем, через такой же ход — на задний двор. Синяя ночь висела над домом и лесом, только поблёскивали в темноте дождевые лужи, да временами шелестел листвой ветер. Аксель надвинул на глаза чёрную кепку (он не раз читал в приключенческих романах, что человека в темноте может выдать блеск белков, хотя никогда не замечал этого в жизни) и внимательно обвёл глазами поляну. Вдруг Кри толкнула его локтем:

— Вот он! — Но не спряталась за его спину, как в старые добрые времена.

В полумраке со стороны пляжной тропы к ним двигалось расплывчатое светлое пятно. Да, это был Смертёнок, на сей раз в длиннополом плаще из верблюжьей шерсти с откинутым капюшоном — наверное, том самом, что он бросил в шкафу у Акселя. Его чуть желтоватый череп и белоснежные молодые зубы весело блестели в темноте, а в костяшках пальцев, видневшихся из широких рукавов, не было ни фонаря, ни свечи. Приблизившись, «вежливый скелет» церемонно поклонился Кри, и она, напрягшись, быстро кивнула в ответ. Точно так же когда-то пугал её в Потустороннем замке другой ночной провожатый — крокодиломакак по кличке Пралине, и Аксель надеялся, что, как и тогда, этот страх быстро исчезнет.

— Добрый вечер, — тихо сказал мальчик и оглянулся на спящий дом. — Мы боялись, что дождь сорвёт все планы…наши и ваши.

— Невозможно, — беззаботно ответил скелетик голосом Акселя, и Кри опять вздрогнула. — Как раз дождь и был частью наших планов. Понравился тебе мой подарок, Аксель?

— Да, спасибо большое! Я уже и Кри показал…

— И хорошо сделал, — заметил Смертёнок. Он сунул руку в карман плаща, вытянул оттуда две золотых косточки и протянул их — одну брату, другую сестре. — Вот вам ещё две штуки. Берите, берите!

— Мы вам очень благодарны, но…зачем? — робко спросила Кри, поднося к глазам то одну авторучку, то другую. Пока они были у девочки, на обеих сверкал полумесяц, когда же одна из них вернулась к Акселю, на ней оскалился череп.

— Как зачем? Писать…И вообще, мало ли…пригодится… — туманно ответил Смертёнок.

— Но почему мне — две? Одна из них для папы, что ли? — уточнил Аксель.

— Нет. Ему не нужно знать о нас. Можешь подарить кому-нибудь из местных, — коротко сказал Смертёнок. — Ну, в путь!

— Погоди, — неловко улыбнувшись, сказал Аксель и вытащил из-под дождевика небольшой свёрток. — Это тебе. Держи!

— Мне? — любопытный Смертёнок тут же содрал упаковку и уставился на австрийскую футболку с земным шаром на груди. — О, здорово! Ни у кого из моих друзей нет ничего человеческого! Я буду самым модным скелетом в школе…

— Акси, — тихонько шепнула Кри брату, — что ты делаешь? Ты же говорил, его мама против…Она рассердится!

— А мы ей не скажем, — бодро заверил Смертёнок, быстро пряча свёрток под плащ. — Я это дома носить не буду…Ну, пошли скорее! (Он явно боялся, что Аксель передумает).

— Куда? — спросил тот, озираясь не без тревоги: ведь за ними следят! Но Смертёнок явно не беспокоился. Не прячась и не скрываясь, он весело повёл брата и сестру по тропинке к пляжу. Странное, должно быть, это было зрелище со стороны: две тёмных детских фигурки и белый скелет в бурнусе, скользящие в ночных зарослях фисташки.

— Может, нам лучше стать невидимыми? — на всякий случай спросил Аксель.

— Вы невидимы с того момента, как я к вам подошёл, — сообщил Смертёнок. — И для людей, и для шпионов посерьёзней. Шпионам, кстати, совсем не вредно понервничать…

— Так мы для тебя и для твоего «Фр» — вроде как сыр в мышеловке? — мрачно спросил Аксель. — Пускай на нас и дальше сосны валятся, да?

— Пускай! — охотно согласился скелетик. — Если эти сосны будут и дальше приносить вам такой же вред — почему нет? — Они уже свернули с развилки вправо и шагали теперь вдоль пляжа, поравнявшись как раз с тем местом, где недавно расцвёл космический бутон.

— Раз мы невидимы, отчего же видим друг друга? — не утерпела Кри, начиная и впрямь чуть-чуть привыкать к новому приятелю. — Прежде, в Потустороннем замке, когда мы становились невидимками, то были вроде как из стекла…

— Магия Смертей отличается от всего, к чему вы привыкли. Духи колдуют очень примитивно по сравнению с нами…Ну вот, мы пришли!

И он остановился на небольшой, примыкающей к пляжу полянке, где под ногами хлюпала сырая трава.

— Ты понесёшь нас над морем? Как на водных лыжах?

— Почти угадал…Всё и впрямь связано с водой. Ищите одинокую лужу со звездой в центре!

— Здесь, кажется, таких нет… — пробормотал Аксель, оглядывая поляну. — В темноте звезду сразу видно!

— Она не светится. Она отражается. Как будто в небе, но в небе её нет…

— А другие звёзды в этой луже могут быть? — уточнила Кри, подняв лицо к сверкающему звёздной пылью ночному небу.

— Ни в коем случае!

Вооружённые точными инструкциями, Аксель и Кри принялись бегать по полянке, словно исполняя медленный танец с поклонами, и уже через две минуты Аксель крикнул:

— Есть!

Это была самая обычная с виду лужица, разлившаяся чуть в стороне от остальных, и в центре её виднелась средних размеров звёздочка. Приглядевшись, дети, однако, заметили, что светится она не жёлтым и не белым, а холодно-голубым огнём, и лучи её то почти исчезают, то вспыхивают очень ярко. Смертёнок наклонился и дотронулся косточками большого и указательного пальцев до края лужи. Блеск звезды стал почти нестерпимым для глаз, и тогда скелетик приподнял лужу за край, словно дверцу люка, сделанную из зеркального стекла. Под лужей обнаружился тёмный колодец, дно которого терялось во мраке.

— Спускайтесь! На этих ступенях не поскользнёшься… — подбодрил Смертёнок.

Дети невольно поёжились и нерешительно взглянули друг на друга.

— Вот уж не думал, что Спросивший Смерть и Его Луна могут чего-то испугаться, — хмыкнул скелетик. — Всё-таки люди есть люди…Ладно, посвечу вам!

Он сухо щёлкнул пальцами, и из зарослей вылетел громадный рой ночных светляков, которые, пролетев над головами брата и сестры, устремились в колодец. Там они замерли неподвижными рядами, обозначив края невидимых, уходящих далеко вниз ступеней.

— Можешь погасить! — бросил задетый Аксель. — Идём, Кри!

И, решительно взяв девочку за руку, шагнул вниз.

— Пожалуй, не стоит. Я и сам не люблю темноты… — сказал Смертёнок, видимо, вспомнив, что он вежливый скелет. Нырнув в колодец следом за ними, он захлопнул дверцу-лужу, и стало совсем темно.

Но в первые мгновения даже как-то уютно! Стены шахты терялись в чернильном мраке. Пол под ногами был сухой и шершавый, и впрямь не поскользнёшься. К тому же ступени прямого, как стрела, спуска, оказались достаточно широки. Однако светящаяся живыми огоньками лестница устремлялась вниз на такие бесконечные мили, что, когда Кри попыталась измерить взглядом эту глубину, у неё закружилась голова, и она ухватилась за руку Акселя, закрыв глаза.

— Мы же так будем всю ночь спускаться! Куда ведёт лестница — к центру земли? — небрежно спросил тот, не желая ещё раз выдать свою тревогу.

— Ещё дальше! К антиподам, — хихикнул Смертёнок. — Но не волнуйтесь, пешеходная часть экскурсии заканчивается…Вас сейчас заберут, а я прощаюсь с вами. Удачи! — И он повернул назад.

— Постой! Кто нас заберёт? — вырвалось у Акселя.

— Они… — указал Смертёнок куда-то вниз. Дети резко обернулись и вздрогнули.

Из тёмной пропасти, ещё более бездонной, чем шахта Подземного Мира, которую они однажды видели в Потустороннем замке, неслись вверх, с каждой секундой ближе и ближе, два облака светляков. И, как по команде, все светляки на ступенях разом погасли; по лёгким прикосновениям к рукам и лицам дети поняли, что рой, дождавшись смены, улетает назад в люк. Теперь Аксель, Кри и Смертёнок висели в чернильной пустоте, вглядываясь в два светлых пятнышка, скользящих к ним из бездны. Кри снова прижалась к Акселю, но вдруг отпрянула, и у обоих детей — тоже как по команде — вырвался вопль восторга.

Обоих затопила волна голубого света — не мёртвенно-синего и страшного, как в Подземном Мире, и даже не цвета южного неба в безоблачную ночь. Нет, этот цвет описывать бесполезно, он может только присниться, когда особенно легко на душе…И весь этот голубой океан вокруг них почему-то горел узорами знакомых созвездий.

— Акси, гляди! Большая Медведица! И вон — Малая…А это что?

— По-моему, Южный Крест, но я не уверен… Кажется, все эти созвездия нельзя видеть одновременно. Смотри, та полоса — наверняка Млечный Путь! Как же так: небо под землёй? Или, может, мы уже в космосе? — повернулся Аксель к Смертёнку, чей череп искрился в ярком свете белым серебром, а зубы стали жемчужными.

— Это голубой космос, а не чёрный. Вам скоро всё станет ясно, — терпеливо ответил тот, довольно осклабившись. Но его улыбка уже не наводила дрожь на Кри, которая доверчиво улыбнулась в ответ. — Лучше познакомьтесь с вашими провожатыми…

Аксель и Кри снова обернулись. Два светлых облачка, о которых они на несколько секунд позабыли, приблизились уже почти вплотную, скользя среди созвездий — и если расстояния между последними впрямь равнялись космическим, то эта скорость превосходила всякое воображение. Дети, как зачарованные, глядели на двух летящих гуськом гигантских собак, каждая — величиной с крупного льва. Даже Шворк показался бы чем-то обыденным рядом с ними, несмотря на превосходство в размерах! Собаки были прозрачны, как стекло — точнее даже, контуры собак, без всяких внутренних органов. Широкогрудые, с мощными лапами, длинными поджарыми телами и пушистыми хвостами, они походили на охотничьих — особенно вытянутыми тупоносыми мордами и длинными, отвислыми ушами. Очертания их тел, кончики хвостов и ушей, когти мускулистых лап сверкали алмазными огоньками звёзд.

Первый пёс приблизился к Акселю вплотную и молча нагнул вислоухую голову в знак приветствия. На голове этой почему-то светилась небольшая корона с выложенной алмазами надписью. «Cor Caroli Regis Martiris» — успел прочитать Аксель, пока длился поклон. А какие странные у пса глаза! Левый — огромная, спокойно мерцающая жёлтая звезда, а правый — небольшой, фиолетовый, неровно и тускло горящий.

— Здравствуй, Астерион. Здравствуй, Хара, — степенно сказал Смертёнок, запахнув бурнус. (Второй пёс, склонивший голову перед Кри, был несколько меньше первого, не носил короны, а единственный глаз в центре лба тлел оранжево-жёлтым огнём). — Как ваши дела?

— Их ещё больше, чем в прошлый раз, и все срочные, — ответил Астерион глубоким и звучным человеческим голосом. — Так что поторопитесь, всадники, — обратился он к детям. — Мы должны доставить вас назад до рассвета!

— Как это — «всадники»? Нам что, придётся… — начал Аксель, невольно сглотнув.

— Садитесь им на спину, живей! — нетерпеливо скомандовал Смертёнок. — Или, может, вы боитесь свалиться без седла и уздечки? — Судя по его тону, большей глупости на свете не было.

Аксель и Кри, уже имевшие некоторый опыт полётов на птерокурицах (правда, всё-таки с седлом и уздечкой) молча сели на спины ещё раз склонившихся псов: брат — на Астериона, сестра — на Хару. Оба всадника почувствовали под собой тёплую, живую плоть, в которую они тут же вросли, будто два кентавра.

— Вас доставят назад на это же место, вы сами выйдете из лужи и вернётесь домой, где тем временем пройдёт всего пять минут, — торопливо сказал Смертёнок. — Может, мы ещё с вами и увидимся…Не потеряйте мои подарки и прощайте!

— Спасибо, — шепнули дети, махая ему руками. Скелетик ещё раз осклабился, махнул костлявой пястью и крикнул:

— Счастливой дороги, Гончие Псы!

Астерион ответил коротким, гулким лаем и прыгнул в бездонную голубую пропасть, где там и сям блестели яркие, как ювелирные украшения, цепочки созвездий. Аксель невольно закрыл глаза, ожидая прилива тошноты, давящего ощущения в ушах…и удивлённо открыл их. Ничего! Словно он сидит у себя в комнате на стуле. Между тем они явно падали, причём с невероятной даже по космическим понятиям скоростью. За какую-то минуту узоры созвездий стали гораздо ближе! Мальчик повёл глазами: рядом с ним, ритмично выбрасывая лапы, безмолвно летела Хара, а на спине у неё — такая же удивлённая, как и её брат, приходящая в себя Кри.

— Акси, — тихонько позвала она.

— Что?

— Нам не снится всё это?

— Не думаю…Я такое даже во сне придумать не в состоянии, Кри. И потом, вспомни Шворка…Мы же с тобой бывалые космические путешественники, правда?

— Акси!

— Да?

— А что такое «Кор Кароли»?

— «Сердце Карла», — выручил Акселя из затруднительного положения Астерион, видимо, обладавший чутким слухом. — Это одно из имён, которые дали мне люди. Вы знаете, кто такие англичане?

— Ещё бы нет! — вежливо, но с достоинством сказал Аксель.

— У них был король по имени Карл, и они отрубили ему голову. В честь этого короля-мученика я и назван. Но, должен сознаться, хоть мне и нравится его имя, за триста с лишним лет после его смерти я так и не выбрал времени с ним познакомиться.

— С кем?

— С Карлом.

— Но…простите…вы же сказали, что он умер? — отважилась Кри.

— И что с того? — удивился Гончий Пёс. — Вы-то сами — живые или мёртвые?

— Мы… живые, — без особой уверенности сказал Аксель, на всякий случай ощупав себя. — Э-э…а можно, я вас ещё спрошу?

— Ты это уже делаешь, и потому спрашивай! — добродушно усмехнулся Астерион. — Нам скрывать нечего…о себе самих.

— В таком случае — к кому вы нас везёте?

— Мы не знаем.

— Как?! — хором воскликнули дети, не заботясь больше о вежливости.

— Нам велено передать вас встречающему созвездию, а к утру вернуться за вами. Остальное — не наше дело…

— И долго нам ещё лететь?

— Тринадцать минут семь секунд по Междувселенскому Волшебному Времени, — отчётливо сказал пёс.

— Междувселенскому?! Вы несёте нас…в другую Вселенную? — ужаснулся Аксель, начиная потихоньку догадываться, к кому они летят.

— Нет. Не в другую. Только до её границ. Мы не имеем права туда вторгаться.

— А скажите пожалуйста, — вмешалась Кри, к которой в столь странной обстановке вернулось прежнее любопытство, — почему нас не перевозят в таком…космическом трале? Вроде бутона, и весь светится…Ведь это, наверно, быстрее?

— Это мгновенно, — ответил Астерион, покосившись на неё с любопытством. — Ты, я смотрю, опытная волшебница, если знаешь о таких вещах…Но точно я не могу тебе ответить. Возможно, у кого-то нет времени ждать, пока ты акклиматизируешься.

— Какли…что?

— Придёшь в себя после резкой смены Вселенной. Что требует не меньше часа. Или хотя бы получаса — если превратиться в местное живое существо…(Аксель вспомнил Штроя в обличии мексиканского кактуса после такого «трала», и понимающе кивнул). А может, вас просто хотят развлечь видами голубого космоса. Для смертных это редкое зрелище.

— Да, здесь потрясающе, — согласился Аксель, озираясь. Они как раз приближались к огромной спиралевидной галактике, которая встала перед ними косой стеной, медленно раскрывая мохнатые, мерцающие объятия. — Мы с Кри, хотя и летали к звёздам, но такого ещё не видели…Но почему этот космос голубой, а не чёрный? И почему он внутри нашей Земли? Космос…он же снаружи!

— Голубой, иначе говоря, волшебный космос, есть везде, — терпеливо объяснил Астерион, плавно поворачивая к центру галактики, где темнело неправильной формы пятно. — В нём нет ни «внутри», ни «снаружи», и попасть в любую его точку можно даже из вашей утренней тарелки с манной небесной кашей — это ведь любимая пища людей, не так ли? Думаю, люди, лишённые волшебной силы, могли бы если не проникнуть в голубой космос, то хотя бы видеть его истинный облик при условии…Хара, готовься, впереди Водоворот! — Галактика уже закрыла всё видимое пространство.

— Постойте! При каком условии? — жадно спросил Аксель, наклонившись к морде пса.

— На мой взгляд, ваш космос почернел от злости. Не своей, конечно, — человеческой… — вздохнул пёс и вскинул голову, блеснув короной. — Видел когда-нибудь сильно закопчённое стекло? Злые дела и мысли — тоже своего рода сажа, и ни одна частица её не пропадает с начала времён. Конечно, и волшебники иногда…

— Брось, Астерион! — вмешалась Хара, которая, несмотря на свой пол, была явно скупа на слова. — Голубой космос уже тоже не тот, что был. Хватит проповедовать, на обратном пути наговоришься…Приготовились!

Галактика «Водоворот» с чёрным пятном в центре стремительно летела им навстречу. Псы заметно напряглись, подобрались, на их прозрачных спинах вздулись бугры невидимых мускулов, а Кри с Акселем инстинктивно вцепились в невидимую шерсть на шеях животных.

— Держитесь! — успел ещё крикнуть Астерион — и чёрное пятно втянуло всех. Аксель, словно увлекаемый гигантской центрифугой, почувствовал, что теряет сознание. Огненная мозаика завертелась перед его глазами, он не чувствовал больше спины несущего его пса — был только чёрный бездонный водоворот, увлекающий его в ничто. В небытие без начала и конца…

И вдруг голубой космос снова вспыхнул вокруг, и Аксель, весь дрожащий и потный, сидит на спине шумно дышащего Астериона со съехавшей на покатый лоб короной, а рядом летит Хара, свесив язык и тоже явно приходя в себя, и на спине у неё, конечно же, Кри, бледная, с закатившимися глазами, но, к счастью, живая…

— Кри, как ты? — хрипло позвал Аксель. — У вас нет воды? — обратился он к Гончим Псам.

— Не волнуйся, она сейчас придёт в себя, — успокоила его Хара. — И вода скоро будет…Сколько угодно.

Аксель огляделся. Никакой галактики за спинами летящих всадников не оказалось, ближайшие созвездия светили гораздо ярче, а дальних почему-то не было видно совсем. Космос вокруг стал ещё голубее и прозрачнее, чем прежде, и само пространство словно бы искривилось. Похоже, Астерион и Хара мчались по дну гигантского полого шара, вращаясь вместе с ним, как белки в колесе.

И вдруг они резко замерли. В пустоте перед ними висело ещё одно пятно, диаметром всего лишь в человеческий рост. Точнее, не пятно, а окно. А ещё точнее — иллюминатор, закрытый не стеклом, а какой-то прозрачной преградой.

— Слезайте, приехали! — бросил Астерион.

Аксель и Кри неуверенно слезли со спин животных на невидимую твердь, запинаясь, поблагодарили псов и с любопытством приникли к иллюминатору. За ним простирался всё тот же голубой космос, но только мутноватый и размытый, словно…

— Акси! Это же океан! — вырвалось у Кри. — Так не бывает… — беспомощно обернулась она к животным.

— Вселенная, которой мы вас передаём, погружена в воду, — невозмутимо сказал Астерион, поправив лапой корону на темени. — Вернее, вода погружена во Вселенную. А вот и наша сменщица, — кивнул он на иллюминатор. — Когда она заслонит вход — но не раньше — тогда прыгайте ей в пасть.

После такого приглашения как было опять не кинуться к иллюминатору? То, что увидели в глубинах космического моря Аксель и Кри, могло свести с ума кого угодно. Рыба самого доисторического вида — и таких размеров, что созвездия казались рядом с ней жалкими пылинками — подплывала к ним. Её панцирь состоял из шипастых пластин, редкие плавники напоминали по форме штопоры, а в огромном лбу вместо глаза сияла одинокая голубая звезда, то почти гаснущая, то вспыхивающая, словно огонь маяка. Но вот рыба надвинулась на иллюминатор, и в нём воцарилась тьма. Надо было прыгать. Прямо в пасть…

«Возьми меня за руку, Кри», — хотел сказать Аксель, но ладошка Кри уже скользнула ему в пальцы. Ничто на свете не могло подбодрить его больше. И всё же он медлил.

— Не волнуйтесь, всё будет хорошо, — заверила Хара, легонько ткнувшись носом в локоть Кри, которая ей, видно, приглянулась. — Скоро мы вернёмся за вами…

Выхода не было. Акселю не хотелось дважды за эту ночь показывать свою слабость — пусть даже перед ним не лужа, а целый океан. Он стиснул пальцы зажмурившейся Кри и прыгнул вперёд, заставив себя усилием воли не закрывать глаза. В кромешной тьме что-то блеснуло, и…

Свет. Но не голубой и космический, а неровное пламя ярких бездымных факелов. Стены из полупрозрачного, голубоватого, слоистого материала, напоминающего рыбью чешую. Такие же плиты под ногами… И в центре каждой плиты пола — изображение тёмной рыбы с пульсирующей голубой звездой во лбу.

Аксель и Кри очутились в центре огромного подземного зала с высоким сводчатым куполом — выше, чем в любом кафедральном соборе. Зал был почти пуст, в нём не было никаких дверей и окон, виднелся лишь единственный небольшой иллюминатор на уровне акселевых глаз, за которым стояли всё те же подводные сумерки.

— Мы внутри этой рыбищи, — вздохнул мальчик. — То, что у неё внутри — целый дворец, меня не удивляет. Но почему никого нет?

— Придут, не бойся, — мрачно заверила Кри. — Давай-ка оглядимся повнимательней, может, кто уже и здесь… — Она первая принялась оглядывать бело-голубоватые стены зала, и первая вскрикнула:

— Акси, смотри!

Кри замерла у одной из стен. Перед ней возвышались две скульптуры на полупрозрачных пьедесталах, напоминающих глыбы льда и словно бы обозначающих границы невидимой двери. Это, без сомнения, были статуи духов, отлитые, казалось, из воронёной стали и сделанные куда тоньше, чем грубые идолы Потустороннего замка. Те же уши-рожки и крошечные злые глазки на стебельках, те же огромные до отвращения носы — но более округлые и не так сильно вытянутые вперёд, отчего в тупых мордах сквозило что-то рыбье. И ещё отличие: между двумя крючковатыми пальцами-когтями верхних и нижних лап поблёскивали слюдяные перепонки.

— Духи космических вод, — скривился Аксель. — Хрен редьки не слаще…Не прикасайся, Кри!

Но было уже поздно: любопытная девочка провела пальцем по верхней лапе одного из монстров. Раздался низкий мелодичный гул, словно проснулись невидимые гигантские мехи, и статуи разъехались в стороны, освобождая место чёрно-белой многоступенчатой лестнице, выдвинувшейся из стены. Дверь над ней, однако, не возникла — вместо неё появился лес тонких, покрытых искусной резьбой, полупрозрачных колонн, которые бежали к потолку ярусами наподобие пчелиных сот. Всё это смутно напоминало Акселю что-то…но что?

— Какая странная лестница…и такая широкая, — сказала Кри, нагнувшись к белоснежным ступеням с промежуточными чёрными блоками.

— Я думаю, это не ступени, Кри, — пробормотал Аксель.

— А что же?

Вместо ответа мальчик нагнулся и легонько нажал ладонью на одну из ступеней. Раздался низкий ворчащий гул, которому из всех углов подводного зала откликнулось громкое эхо — здесь, видимо, была прекрасная акустика.

— Клавиатура. И даже… — Аксель повёл глазами вверх по «ступеням», — господи, двадцать восемь клавиатур! Вот это орган, правда? В мюнхенской Фрауэнкирхе такого нет…

— Может, и так, — неохотно признала Кри, которая была большой патриоткой своего города, — да только не ногами же на них играть? Смотри, в орган ведёт лесенка! Давай поднимемся…

И в самом деле, точно в центре белых клавиатур виднелась чёрная блестящая дорожка из плиток, не напоминающих клавиши. Перед трубами органа дорожка переходила в винтовую лесенку, взбегающую между ними сложным, красивым и строго симметричным узором. Местами изгибы лесенки так близко противостояли друг другу, что, если кто-то не боялся упасть с большой высоты, он мог бы перепрыгивать с одного крыла органа в другое.

— Наверное, это леса для починки всяких неполадок, — предположил мальчик. — Не думаю, что духи держат обезьян-органистов…Эй, погоди!

Однако Кри, возбуждённая чудесным полётом, явно потеряла и теперешнюю осторожность, и прежнюю боязливость. Она смело прошла по безмолвной чёрной дорожке, приблизилась к музыкальному чудовищу вплотную и шагнула на винтовую лесенку. Но едва только сделала первый шаг между трубами, как зал потряс раскат органа, в воздухе мелькнула зубастая пасть и раздался отчаянный крик, тут же подхваченный стоголосым эхом. Склизкая, тёмная тварь — не то змея, не то мурена — высунувшись из органной трубы, впилась в плечо Кри длинными, кривыми зубами, не уступающими зубам тропической пираньи. Девочка рванулась, но мурена подтаскивала её за намокшее от крови плечо всё ближе…Аксель одним прыжком очутился рядом и что есть сил потянул Кри к себе — напрасно! Тем временем из противоположной трубы, чья глянцевая бело-голубая поверхность казалась такой мирной, высунулась другая пасть и впилась в локоть самого спасателя. Полуослепнув от сумасшедшей боли, сам не зная, он ли это шепчет, или вновь дедушка пришёл ему на помощь (но ничьё лицо не возникло перед его внутренним зрением), Аксель простонал:

Пусть эти чудища уйдут!
Пусть раны наши заживут!

Его и Кри тут же отшвырнуло на нижние ряды клавиатур, которые отозвались злобным ворчанием. Оно уже не напоминало громовой раскат музыки, прозвучавший, когда Кри ступила на винтовую лестницу. Увы, дрожащим брату и сестре было сейчас не до музыкальных тонкостей! Раны и кровь мгновенно исчезли с их тел и одежды, боль отступила, однако мурены — или кто они там — и не подумали утихомириться. Лишившись добычи, они молча, но с прежним энтузиазмом вцепились в глотки друг другу. Сразу же между их телами проскочила голубая искра, чудища разжали пасти и юркнули назад в трубы.

— Ох… — всхлипнула Кри, сползая с нижней клавиатуры на пол. — Акси, прости меня! Ты жив? Что это было?

— У…ужин сбежал, — ответил Аксель, и неожиданно для себя согнулся пополам в приступе нервного смеха — такого же, как тогда, когда он разрубил надвое Штроя в Главной Диспетчерской Потустороннего замка. Впрочем, приступ длился недолго. Вытерев слёзы, мальчик разогнулся и, оглядевшись на страшный орган, сказал:

— Что, Кри, будешь ещё своевольничать?

— Не буду! — заверила сестра, целуя его. — Опять дедушка помог, да? Или сам?

— А может, и сам. Я его не чувствовал…

— Они тоже, — вздохнула Кри, кивая на органные трубы. — Отпустили нас, но никуда не делись, ты заметил?

— Ещё бы нет! Наверно, особое заклятие…Нужно быть самоубийцей, чтоб играть на таком органе. Интересно, кто его придумал и зачем?

— Постой-ка, — сказала Кри. — Я весь последний год не то, что колдовать — вспоминать о колдовстве не хотела. Но тут и впрямь особый случай! Попробую, не разучилась ли?

И, прищурившись на орган, мигом сочинила:

Орган, орган! Прозрачным стань
И покажи всю эту дрянь!

Трубы вмиг помутнели, а затем из бело-голубоватых стали хрустальными. Аксель и Кри охнули от ужаса и омерзения: в половине труб (строго через одну) извивались полные жизни и злости чёрные желтоглазые мурены — сотни жадных тварей, ждущих своего часа!

— Знаешь, Кри, — мрачно сказал мальчик, отвернувшись от этого зрелища, — похоже, мы с тобой угодили в переплёт ещё почище, чем в Потустороннем замке…

— Нам же обещана безопасность! — дрожа, напомнила Кри.

— Кем обещана?! Кто тут есть?

И Аксель оглянулся, словно надеясь, наконец, найти хозяина этой гостеприимной обители. Он вновь никого не заметил, но на сей раз ему показалось, что в фигурах рыб на полу что-то изменилось. Их усы-штопоры указывали в дальний конец зала, а искра-звезда со лба переползла почему-то в хвост. Сощурившись, Аксель разглядел в том направлении почти незаметный издали бассейн. Он молча кивнул на него Кри, и оба осторожно двинулись туда.

Бассейн был полон до краёв чистой прозрачной водой и очень глубок — наверное, метров двадцать. Дно его, выложенное всё теми же рыбами-изразцами, излучало молочно-белый свет. На плитах стоял дощатый, грубо сколоченный топчан, а на топчане…

— Утопленник! — ахнула Кри. — Что же это, Акси! Бежим отсюда!

— Куда? — тоскливо прошептал Аксель, стараясь не глядеть в тёмное, вздувшееся лицо мертвеца. Человек на топчане был полугол и бос, на нём синели широкие шёлковые шаровары, а голова повязана белым полотенцем, слабо колышущимся от каких-то подводных течений. — Ну, поделом мне, дураку! Никогда нельзя верить духам, что бы они ни обещали!

И мальчик яростно плюнул на пол.

В ту же секунду Кри издала новый вопль. Вода в бассейне на миг закипела, и человек на топчане вздрогнул. Затем поспешно выпрямился, оттолкнулся от своего грубого ложа пяткой и взмыл вверх в ореоле радужных пузырьков. Дети отпрянули от бассейна, но полуголый уже выскочил из воды по пояс, как пробка, и уставился на них — не распухшим и чёрным, а нормальным и даже розовым человеческим лицом. Он приятно улыбнулся брату и сестре и спросил жизнерадостным сочным баритоном, опять разбудив повсюду эхо:

— Простите, вы только что произнесли чрезвычайно мощное заклятие. Могу я узнать, какое?

ГЛАВА VIII. ФР

Ещё год назад, пережив подобное приключение, Аксель несколько минут приходил бы в себя, словно рыба, глотая ртом воздух вместо ответа. Но за это время, так и не научившись любить встряски, он, по крайней мере, приобрёл какую-то закалку. И потому, быстро опомнившись, мальчик шагнул вперёд, привычно загородил Кри спиной и с вызовом ответил:

— Я сказал: «Духам нельзя верить на слово, что бы они ни обещали!» А что, неправда?

— Истинная правда, — весело согласился полуголый. — Но вот какая вещь, уважаемые гости: на истинную правду эти стены не откликаются, да ещё таким возмущением волшебного поля, которое способно нарушить мой здоровый сон. ТАК откликаются они на наглую ложь…

— Ничего не понимаю… — пробормотал сбитый с толку Аксель. — Разве что-то может быть одновременно и правдой, и наглой ложью?

— Может, может, — заверил человек с полотенцем. Он подобрал его размотавшийся край и обернул ткань вокруг высокого бритого лба наподобие чалмы. — Давайте выпьем кофе и разберёмся в столь интересном вопросе!

Он легко, как кошка, перемахнул через край бассейна, приземлившись на изразцы босыми ступнями, скрестил на груди мускулистые руки и теперь с улыбкой глядел на детей. Его загорелое пожилое лицо (лет тридцать пять — сорок, не меньше!) с узкими, как у китайца, пронзительно-синими глазами и жгуче-чёрными бровями и усиками можно было, пожалуй, назвать красивым.

— Добро пожаловать во Вселенную Хас, избранники души моей!

«Вот-вот. Этого нам и не хватало — быть избранниками души его…Да он, кажется, почище Штроя и Фибаха, вместе взятых», — переглянулись дети, и Аксель осторожно начал:

— Так вы…э-э…

— Я — Франадем! Тот самый таинственный «Фр», коему уже довелось послужить пищей для твоих догадок. (То ли этот пляжник всегда так цветисто выражался, то ли Аксель и Кри повстречались ему, когда он был в настроении — неизвестно. Но расслабляться в его присутствии явно не стоило).

— А мы думали, — вступила в беседу Кри, — что вас зовут…

— Меданарф? Всё правильно, это тоже я. Понимаете, когда мне скучно и я склонен к крайностям, я произношу своё имя наоборот. В такие дни все стараются держаться от меня подальше…Ну, а когда мне весело…ничего, что я принимаю вас по-домашнему?

Аксель и Кри поспешно заверили, что ничего. Франадем указал гостям на мягкую тахту с подушками, которая уже возникла из воздуха за их спинами. А также на подносы с фруктами и крохотными, но замечательно красивыми чашечками кофе. Рядом с кофейным прибором Франадема поблёскивала в хрустальном роге тёмно-рубиновая жидкость, а на поверхности хрусталя светилась одинокая звезда — символ Вселенной Хас.

— Наши вина славятся на весь обитаемый космос…но вам не предлагаю. Как из-за вашего возраста, так и потому, что вам сегодня нужна ясная голова.

Кри вспомнила мумию, которая последовала за таким же вот угощением, и поёжилась. Но, кажется, пока ничего зловещего не намечалось. Франадем по-турецки уселся на тахту и откинул конец полотенца на плечо — вылитый падишах, только почему-то без слуг. Впрочем, когда дети уселись таким же образом у своих подносиков, весёлый хозяин спросил:

— Вас, может быть, удивляет, что я один? Но я привык сам себя обслуживать. А потом, мне не хотелось смущать вас некоторыми…гм… мордами из моей свиты. Едва ли у вас остались приятные впечатления о Потустороннем замке.

— Вы не ошиблись, — сказал Аксель, стараясь не думать о распухшем лице из колодца, которым их почему-то не побоялись смутить, и при этом мужественно пробуя кофе. От первого же глотка в голове его прояснилось, вся сегодняшняя усталость куда-то исчезла. — Замечательно! — похвалил он тёмный ароматный напиток. — И простите, что мы вас разбудили… — не без ехидства прибавил он.

— Это мне нужно извиняться! Единственный слуга, который должен был предупредить меня о вашем приезде, куда-то отлучился…И задам же я ему взбучку!

Аксель мог бы поклясться, что на деле никто не смеет ослушаться этого весельчака — как не посмел бы никто ослушаться Штроя. «Просто хотел понаблюдать, как мы себя поведём в „весёленькой обстановке“», — подумал он, и, судя по лицу Кри, она подумала то же самое.

— Итак, уважаемый Взглянувший В Лицо… — начал Франадем, поднимая в его честь рог с вином, но Аксель прервал его:

— Простите, как вы меня назвали?

— Ну, разве что ты один во всём Лотортоне не знаешь своего нового прозвища — ещё более почётного, чем «Спросивший Смерть»! — усмехнулся дух. — Твоё здоровье, а также и твоё, Ужас Саркофагов, — поклонился он Кри и осушил рог. (Нужно ли говорить, что его содержимое тут же восстановилось?)

— Не называйте меня так, — тихо сказала девочка.

— Хорошо, — кивнул Франадем, и под потолком с треском лопнула голубая молния. — Больше ты этого прозвища никогда ни от кого не услышишь.

— Так, значит, я — Взглянувший В Лицо? — мрачно уточнил Аксель. — А может, точнее было бы сказать: «В Лица?» — добавил он, намекая на одно из прозвищ Штроя — «Многоликий».

— Остроумное замечание, — признал дух, дружески хлопнув его по плечу. — Ты и вправду так умён, как говорят…Но в тот момент, когда ты наносил свой знаменитый удар, Многоликий выглядел вполне обыкновенно.

— Я не убил его? — торопливо подался вперёд Аксель, опрокинув пустую чашечку.

— Нет. Жалеешь? — прищурился Франадем. — Впрочем, можешь не отвечать, и так всё ясно…Мне по душе твои чувства. Кровожадность в столь юном возрасте — что может быть отвратительней?

Аксель пристально посмотрел в это красивое безмятежное лицо, пытаясь распознать скрытую насмешку или хоть лёгкий её след. Но, кажется, Франадем не шутит…Хотя — кто его разберёт?

— А вы, значит, не кровожадный? — тряхнув волосами, внезапно спросила Кри, в свою очередь прищурившись на Франадема, и уж по её голосу о её истинных чувствах гадать не приходилось.

— Я? Ни капельки, — с прежним спокойствием ответил падишах и откинулся на подушки. — И если тебе не очень понравился мой домашний орган, то позволь заверить: я держу его вовсе не для гостей…

— Стало быть, для подчинённых? — не унималась Кри, видно, решив, что если её ждёт очередной ужас, нечего тянуть резину.

— Скоро увидишь…Кстати, твой брат при знакомстве задал мне интересный вопрос, напрямую связанный с твоим.

— Насчёт того, как можно одновременно говорить правду и нагло лгать?

— Вот-вот. Я хотел этим сказать, что ежели дух вам что-то пообещал, то он вовсе не обязательно исполнит обещанное…

— Спасибо, мы уже знаем, — вставил Аксель.

— …но если он даёт клятву — например, гарантируя вашу безопасность, — вы можете спокойно отправиться к нему на чашку кофе. Поэтому здешнее волшебное поле расценило твои слова как жестокое оскорбление и оживило мой труп.

Аксель почувствовал сильное желание немедленно вернуть выпитое кофе и полбанана назад. Но падишах как ни в чём не бывало продолжал:

— Что поделаешь, у всех свои привычки. Волшебники определённого ранга постоянно умирают и воскресают — даже те, кто, подобно Штрою, когда-то был человеком. А лично я человеком никогда не был — я чистокровный звёздный дух. И особенно хорошо себя чувствую, с недельку побыв утопленником. Знаете, нечто вроде снотворных пилюль комиссара Хофа…

Дети быстро переглянулись: этот Франадем и впрямь много о них знал.

— А разве вы не можете жить…мм…без передышки? — осторожно спросил Аксель, делая сестре глазами знак быть повежливей: гарантия гарантией, да мало ли что…

— Отчего же, — вяло откликнулся Франадем, разглядывая на свет очередную порцию выпивки. — Но так будет ещё скучнее…Вечность — противная штука, даже когда это твой законный титул.

— А почему бы тогда Вашей Вечности не отказаться от всего этого, — с искренним любопытством сказал Аксель, оглядывая зал, — и не жить так, как мы? Поселились бы в каком-нибудь хорошем городе вроде Мюнхена, устроились бы на службу, завели семью, а когда придёт время — умерли и больше не воскресли…

— Вот на это у меня никогда не хватит смелости, — очень серьёзно сказал Франадем (а может, даже и Меданарф). Его узкие синие глаза больше не смеялись. — Ни у меня, и ни у кого из звёздных духов. А раз мы сами знаем о себе, что мы — существа нехрабрые, то лучшим выходом для нас была бы окончательная, или, как мы говорим, Большая Смерть. И если ты, Аксель Реннер, — поднял он хрустальный рог, — пришёл, чтоб убить нас всех — пью за твоё здоровье!

И выпил залпом.

— Я пришёл не для этого, — не менее серьёзно сказал Аксель, вставая. — Я пришёл узнать, чего вы от нас хотите?

— Терпение, терпение… — пробормотал дух, тоже неспешно поднимаясь. — Очень мило, что вы зашли поговорить о делах, но вот так, сразу…Нет, сперва моим гостям полагается концерт!

И картинно щёлкнул пальцами. Свет в зале погас.

Орган, который всё это время невинно дремал в углу, тут же испустил глухое ворчание, будто просыпающийся зверь. Едва оно смолкло, дети услышали за своими спинами какое-то движение. Резко обернувшись, они увидели, что из стены, противоположной органным трубам, выдвинулся широкий, увитый цветочными гирляндами балкон. А на балконе…

— Штрой! — ахнула Кри. — Мы в ловушке, Акси! Бежим!

— Погоди… — медленно пробормотал Аксель, делая шаг к балкону и пытаясь осознать увиденное. — Там и Отто…наш Отто! Не может быть…

Такого и вправду не могло быть! На балконе одно за другим появлялись приземистые тёмные существа с перепончатыми лапами, и, приглядевшись, можно было понять, что на мордах у них — человеческие маски. Дух в маске Штроя — отчего-то седобородой, но с вполне натуральными стрекозиными глазами, где мерцали плывущие созвездия, — был облачён в звёздную мантию. Его сосед с лицом комиссара Хофа вырядился в человеческий пиджак и брюки, и даже нацепил галстук в цветочек, который на настоящем Отто Хофе дети в жизни не видывали. А рядом — покойный профессор Фибах с лицом хорька, в цилиндрических очках с золотой оправой, и тоже покойный крокодиломакак Пралине, который его загрыз в открытом космосе. И уродливые фибаховы твари! Птерокурица Амалия и её подружка Беттина фон Краймбах-Каульбах шествовали, держась за уши своего злейшего врага Шворка. За ними под ручку следовали Дженни с траурной сеньорой Мирамар, а вот Жоан и Пепа, и её свита из шестерых ежей с длинными свиными хвостами…Это был какой-то кошмарный бред!

Франадем явно наслаждался произведённым эффектом, любуясь побелевшими от ужаса и отвращения лицами Акселя и Кри.

— Целый карнавал, правда? Это будет хор. А каждому хору, как вы знаете, необходим дирижёр. Прошу прощения, мне пора за пульт…

И он указал на самую верхушку органа, где в полумраке вдруг ярко заблестел позолотой дирижёрский пульт. Дух поддёрнул шаровары, слегка подпрыгнул, разминая босые ноги, поправил полотенце-чалму со свисающим на плечо концом и лёгкой, беззаботной походкой двинулся к органу. К винтовой лесенке. Другого пути наверх ему не было.

Кри невольно охнула и подалась вперёд, забыв о своём гневе и думая лишь о недавно пережитом ужасе — Аксель еле успел поймать её за локоть. Франадем тем временем уже миновал клавиатуры и, помешкав секунду, чтоб рассчитать прыжок, взвился в воздух. Первые две мурены промахнулись на какой-то миллиметр и впились друг в друга. Голубой разряд отшвырнул их в трубы, а Франадем, как резиновый мячик, прыгал всё выше и дальше. И при каждом прикосновении его ступней к винтовой лесенке по клавиатурам внизу бежали чёрно-белые волны, а по воздуху — волны музыки…Но, несмотря на красивую, мощную мелодию, дети, конечно, её не слушали: открыв рты, они глядели на весёлого смертника. Тот имел возможность перевести дыхание, так как зубастые пасти ждали его не на каждом шагу, а через шаг — и всё-таки это было страшное зрелище! Вот одно из чудищ сорвало с него чалму, которая тут же превратилась в пластырь, залепила ей глотку, и мурена в приступе удушья свесилась на ступени…Зато её напарница сумела-таки вцепиться духу в плечо и вырвать изрядный клок мяса. Увидев золотистую кровь из раны, Кри закрыла глаза, но через секунду, как загипнотизированная, распахнула их снова. Франадем уже добрался до первой площадки, откуда мог перепрыгнуть в другое крыло органа. Точно перемахнув на нужную ступеньку, дух вскинул руки, как гимнаст, — и винтовая лестница ожила! Она рывками, в такт ритмичной мелодии, двинулась вверх, Франадему же стало ещё труднее увернуться от прожорливых пастей. Этот сумасшедший больше не прыгал, а движениями тела ускорял или замедлял рывки лестницы. Кровь хлестала у него теперь и из шеи, и из запястья, но дух не обращал на это никакого внимания. Неуловимым жестом перехватив последнюю мурену за шею, он обернул её живым кольцом вокруг своей, завязал голову и хвост в беспомощный узел и, чуть покачнувшись, шагнул к пульту. Орган умолк, но его сменили громовые аплодисменты присутствующих — аплодисменты, в которых искренне участвовали Аксель и Кри.

— Знаешь, — тихонько сказала она на ухо брату, забыв прежнюю неприязнь к хозяину Вселенной Хас, — он похож на Омара Шарифа…

Это был большой комплимент. Выше для Кри (которая как свои пять пальцев знала не только молодых, но и старых актёров) были только Брэд Питт и Мэтт Дэймон.

— Мм, — осторожно высказался Аксель. Ему тоже понравилась смелость Франадема, но он всё же счёл долгом напомнить сестре:

— Не увлекайся! Он нас позвал не просто так.

А звёздный дух, залечив свои раны и не позаботившись о каком-нибудь фраке (даже не снял с шеи извивающуюся мурену, только наколдовал себе новое полотенце вокруг висков) поклонился публике и вскинул дирижёрскую палочку. «Штрой» выступил вперёд, на край балкона, и запел высоким сладким тенором под невидимый клавесин:

Владыка Меданарф —
Большой оригинал.
Одних он убил,
Других обокрал…

Аксель и Кри — в который уже раз сегодня! — изумлённо переглянулись. По следующему знаку палочки «Штроя» сменил «Пралине», у которого оказалось прекрасное сопрано:

Но жертвы его
Сказали ему:
«Спасибо тебе —
И вот почему…»

А дальше грянул хор:

«Ведь то, что ты украл,
Приносит лишь вред.
Губило нас всех —
Теперь его нет.
А те, кого убил,
Убили бы других…
Прими же от нас
Благодарственный стих!!!»

Орган заключил всё это мощным гулом, вспыхнул свет, хор исчез — а Франадем уже сидел на подушках против обомлевших детей, обмахиваясь краем полотенца и явно набираясь сил для дальнейших штучек.

— Вам бы в цирке выступать! — вырвалось у Акселя.

— Да, вы очень смелый, — с дрожью сказала Кри, явно вспоминая собственное знакомство с домашним органом Франадема. — И зря вам так хочется умереть…

— Поживу ещё, пожалуй, — согласился тот и обтёр лицо. — Между прочим, труднее всего — не просто увернуться от укуса, а сыграть при этом что-то путное!

— Зачем вы так рискуете? — спросил Аксель. — Ведь, наверное, они могли загрызть вас по-настоящему?

— А как же! — строго сказал Франадем. — Иначе я действительно клоун, и больше никто. Нужно уметь ставить на карту не только чужую, но и собственную жизнь.

— И чью же чужую жизнь вы собираетесь ставить на карту? Нашу? — Не дожидаясь ответа, Аксель выбрал на подносе спелый апельсин и начал его чистить. В синих глазах Франадема блеснули одобрительные искорки: он явно уважал аппетит во время бесед о смерти.

— Конечно, — ответил дух, потянувшись за хрустальным рогом. — Ваше здоровье! Но главный риск достанется не вам. Я хочу, чтобы вы помогли мне убить моего друга Штроя.

— Так я и знал! — мрачно сказал Аксель с глубоким вздохом.

— Что же ты не ешь апельсин?

— Разонравился! — твёрдо ответил Аксель, отодвигая поднос и глядя ему в глаза. — Я и моя сестра — не наёмные убийцы, понятно?

— Да я и не переоцениваю ваших способностей, — заверил Франадем, делая глоток. — И всё же вы способны на многое. Иначе разве стал бы я наводить справки о вашей прежней жизни, готовить концерт, и даже, — он коротко кивнул на орган, — показывать мою утреннюю зарядку сольным номером? Разве я говорю: «Убейте»? Я выразился куда мягче: «Помогите убить моего лучшего друга»!

— Хороша дружба! — фыркнула Кри, которая и не думала делать вид, что её интересуют фрукты, а, вновь переменившись к Франадему, презрительно разглядывала его. — Хоть бы слово хорошее не портили!

— Но звёздные духи вкладывают в это слово вовсе не то, что вы, — пожал голыми плечами «Омар Шариф». — Нет, в самом деле, что вы о нас знаете? Приди ко мне Штрой сейчас, сию минуту, без оружия и сил, с погоней на хвосте — и я буду защищать его больше, чем себя! Но когда он силён, самое его большое желание — умереть…Только вслух он этого никогда не скажет.

— Да? Почему же? — спросил Аксель, не зная толком, верит он услышанному или нет. И, однако, в словах Франадема он чувствовал какую-то смутную логику, только не мог бы ясно выразить, в чём она состоит. Но дух не заставил его гадать.

— Мы слишком всемогущи — я ведь вам говорил уже сегодня! На свете нет существа, которое ценило бы то, чего у него много…Положим, он скажет мне: «Убей меня, Меданарф!» Но это будет значить, что он слабее других, не так ли? А ведь самолюбие у него ещё сильней, чем жажда смерти…Ещё бы! Он поднимался с самого низа. И стал сильнее всех — сильнее меня, настоящего, природного духа! Другой бы на его месте успокоился, но этот… — Франадем, казалось, забыл, зачем ему рог с вином, и лишь язвительно щурился на зловещие рубиновые блики, отражавшиеся в его зрачках. — Тихий Гость! Любитель хворей…Одно только имечко «Штрой» чего стоит! Сам себя называет прахом и думает, что это и есть смирение. «Смирение паче гордости» — вот как это называется, или, чтоб вам было понятнее, гордыня навыворот!

— Но вы хотите убить его ради него или ради себя? — спокойно спросил Аксель.

— Ради обоих! — криво усмехнулся Франадем. — Я ведь ещё одну мелочь не сказал: он тоже хочет меня убить. Каждый из нас чудит по-своему, но корень-то один…

— А мне вот кажется почему-то, — так же спокойно продолжал Аксель, глядя в упор на Франадема, — что вы всё равно желали бы ему смерти, даже если б он вам не угрожал! Вам всем просто делать нечего — правда, Кри?

— Правда, Акси, — сказала Кри. — Извините, что я говорю такие вещи у вас за ужином, — повернулась она к духу, — но вы сами завели разговор…

— О, я люблю прямоту! — заверил тот. — Сделайте одолжение…Но, может, вы подобрели бы ко мне не только из-за ужина, если бы знали, что именно я помог Акселю Реннеру заработать его самое почётное прозвище — Взглянувший В Лицо!

— Что вы хотите этим сказать? — медленно спросил мальчик.

— Неужели ты думаешь, — с прежней живостью осведомился Франадем, — что ты, одиннадцатилетний мальчонка, и впрямь в состоянии опередить Штроя, нанося ему удар, который он видит? Знаешь ли ты, сколько опытных духов-убийц — в том числе и моих — поплатились жизнью, пытаясь поразить его в спину?

— Ну, положим… — протянул Аксель, хотя в нём шевельнулось тревожное сомнение. — Мы подошли к нему сзади вплотную, и он не заметил!

— Это потому, что вы люди. А не духи. Люди нам вообще безопасны, вроде как для вас комары…Подкрасться к нему ты ещё можешь, но опередить его, если он тебя увидел — никогда!

— И всё-таки я это сделал!

— Нет. Не ты, — серьёзно сказал Франадем. — За тебя отдал жизнь мой лучший агент Терфир. Вечная ему память! — И он залпом осушил рог. — Я очень о нём горевал…

— Но я…мы не знаем никакого Терфира! — беспомощно пробормотал Аксель, растерянно глядя на Кри, которая ответила ему таким же взглядом.

— Да нет же, знаете, — усмехнулся дух. — Мимолётное знакомство, не спорю…И всё же вы знаете его. Вспомни, кто первым заметил тебя, когда ты крался к экрану за спиной Штроя, чтоб улизнуть по телемосту к своему летающему псу?

— Г…главный Диспетчер…

— Вот это и был агент Терфир. Он входил в доверие к Штрою не одно столетие — у того на редкость высокие требования к своим заместителям, хотя для должности Главного Диспетчера и без того нужны совершенно исключительные качества. Бедняжке Терфиру порой приходилось прикидываться глупее, чем он был — Штрой не доверяет слишком умным духам. Ну, а потом приходилось с удвоенным рвением заглаживать свой умышленный «промах» …Помните историю с Зевсом?

— Так, значит, он нарочно… — хором начали потрясённые Аксель и Кри.

— А то нет! Притворился, что не понял, почему Штрой назвал очередное чудище Зевсом и, чтобы «изучить вопрос», ограбил все музеи мира — забил все подземные хранилища статуями, картинами и монетами с изображениями древнегреческого бога…Кажется, и твою коллекционную монетку прихватил? — подмигнул Франадем Акселю.

— Я больше не собираю, — буркнул тот, отводя глаза.

— И не жалей! Столько, сколько собрал Терфир за пару дней, тебе и за всю жизнь не накопить. Штрой очень смеялся…Зато потом Терфир в рекордный срок приготовил к полёту виновника всего переполоха, быкодракона Зевса, чтоб нанести по Земле удар из космоса — и выговор ему сняли.

— Хитёр… — покрутил головой Аксель. — Скажи, Кри?

— Но никакая хитрость не может длиться бесконечно, — спокойно продолжал Франадем. — Даже Терфир, с его-то опытом и выдержкой, был, я думаю, поражён, когда увидел, как ваша честная компания — ты, Кри и Хоф — крадётесь за спиной у Штроя к экранам. Он, конечно, мигом понял ваш план: попасть через телемост в брюхо Шворка, где болван Фибах забыл выключить телевизор-приёмник, и вырваться из замка…

— Да, и завыл, чтобы Штрой обернулся, — с невольной дрожью вспомнил мальчик. — Этим, что ли, мы ему обязаны?

— Ему вовсе не надо было выть и звать кого-то на помощь! Он — Главный Диспетчер, понимаете? Вижу, что нет…Да и откуда вам знать, какая реакция даже у обычного старшего духа? Терфир мог «заморозить» вас любым заклятием в считанные доли секунды. А вот не замечать вас больше он не мог, да, поразмыслив, и не захотел…

— Поразмыслив?!

— У нас другая скорость мысли, чем у вас, и нужны особые условия, чтобы онасравнялась с вашей…Да, не мог не замечать, иначе даже его подчинённые — помните, в соседних креслах? — мигом бы его раскусили. А не захотел, так как решил не упускать редчайший случай.

— Какой? — замирая от любопытства и страшных воспоминаний, прошептала Кри.

— Разделаться со Штроем, конечно! И свалить на вас. Командуя всеми шпионами в замке, он давно понял, что вы Штрою враги — беспомощные, правда, но с малоизученными волшебными возможностями. В своих донесениях ко мне Терфир нередко размышлял, как вас использовать…но это было дьявольски трудно. И тут — такой случай! У всех на глазах! Ему нужно было, чтоб Штрой обернулся, применил против вас любое заклятие, а тогда он, Терфир, попытался бы поразить Штроя в спину насмерть и заявить потом, что это сделал ты, Аксель. Понял теперь?

— Как не понять! — язвительно усмехнулся тот. — Взглянуть В Лицо — на это смелость нужна. А ударить в спину и свалить на «одиннадцатилетнего мальчонку» — всегда пожалуйста…Герой, что и говорить!

— Да, герой, — всё так же спокойно ответил Франадем. — Он шёл почти на верную смерть. Штрой был надёжно защищён от внезапных атак любого рода — кроме чего-то уже совершенно невероятного. И такое невероятное оружие у тебя оказалось: клинок белых гномов, с которыми когда-то расправился Штрой. Клинок, обладающий особой мстительной силой против их убийцы…Но и он помог тебе лишь потому, что Штрой замешкался и дал тебе время его ударить!

— Почему же он замешкался?

— Не из-за тебя, будь уверен! О чём думал Терфир в последние минуты своей жизни, можно только гадать — хотя я хорошо его знал…А вот о чём думал Штрой перед тем, как ты его ударил, я знаю точно. Он мне сам подробно рассказал.

— Вам? Своему врагу? — У Акселя уже голова шла кругом от всей этой чертовщины.

— И лучшему другу…К тому же он был моим гостем. Вспомните о гарантии безопасности, — холодно напомнил дух. — Не сомневаясь, что Терфира подослал я, Штрой описал мне конец его долгой, безупречной службы. Мы вместе пили в память о нём вот это вино…

— Так что же произошло в Главной Диспетчерской на самом деле? — жадно спросила Кри.

— Штрой обернулся, увидел вас и оцепенел. Жалкий обломок меча в детской руке Акселя не произвёл на него никакого впечатления. Изделия гномов не менее коварны, чем они сами: будучи первоклассным оружием, не создают мощного волшебного поля, иначе Штрой почуял бы его давно. А главное, он не знал, что это клинок тех самых белых гномов, которых истребили его воины. Нет, Штроя поразило другое: Терфир! Неглупый, но ограниченный служака, которому он так доверял, оказался хитроумным предателем! Иначе зачем бы ему беспомощно выть, глядя на двух детишек, — ему, умеющему мгновенно парализовать целый отряд враждебных духов? Так вот кто виноват в целом ряде необъяснимых неудач и срывов! А ведь сам Терфир казнил за это «для порядка» столько младших духов… Это был жестокий удар по самолюбию моего друга! Но теперь игра была окончена. Штрой мгновенно понял план Терфира. И решил достойно проучить его за всё, а заодно ещё раз продемонстрировать всем подчинённым свою неуязвимость. Он решил позволить тебе его ударить, затем дождаться удара Терфира сзади и получить лишнее доказательство измены. Не для себя, о нет! Штрою и так всё было ясно. Но, увы, остальные не столь догадливы…Им не вредно лишний раз показать, что Великий Звёздный суров, но справедлив! На его месте я поступил бы так же.

— Ну и выпейте за его здоровье! — предложил Аксель, надувшись. Честно говоря, он был уязвлён. Так, значит, не ему обязаны Кри и Хоф своим спасеньем! А чьему-то взаимному коварству, паутине, в которой он завяз случайной мухой…Франадем без труда понял его мысли. Он успокоительно улыбнулся Акселю, потрепал его по плечу и поднял хрустальный рог.

— Хорошая мысль…Здоровье Штроя! — И, выпив, как ни в чём не бывало, продолжал свой рассказ: — Всё, что я тебе поведал, друг Аксель, вовсе не умаляет твоего подвига. Напротив! Ты шёл на ещё более верную смерть, чем Терфир. Терфиру хотелось не просто убить Штроя, но и уцелеть, продержаться на своём посту немного дольше, чтоб окончательно развалить Подземный Мир. А ты вообще не думал о себе…Так что за тебя я выпил первым делом!

— Рассказывайте, рассказывайте! — поторопила Кри. — Акси мы и так знаем…(В мозгу Акселя тут же всплыла чудесная фраза Дженни о его героизме, и у него отлегло от сердца. Но Кри могла бы быть повежливей с хозяином! Да и с братом тоже…)

— Нет проблем, — охотно согласился Франадем. — Продолжаю…Итак, ты нанёс свой знаменитый удар, который, к полной неожиданности для обоих духов, окзался успешным. Рассечённый надвое Штрой, обливаясь кровью, рухнул на Главного Диспетчера. (Кри охнула, и сам Аксель содрогнулся). Вы этого уже не видели, благополучно скрывшись в телевизоре…

«И хорошо, что не видели», — подумал мальчик, покосившись на сестру.

— Без сомнения, мой Терфир возликовал! Ещё бы…Вы сделали его работу — и впридачу ускользнули, что наверняка затруднит расследование преступной медлительности самого Терфира. Могу себе представить, как он был счастлив…

— Плавая в крови своего начальника, — вставил Аксель, не сдержавшись.

— Люблю слушателей с живым воображением. Вы, конечно, поймёте, что первым делом Терфир, растерянно отшатнувшись и опершись на залитый кровью пульт, незаметно отключил все экраны. Не только связь с приёмной, где всегда дежурила птерокурица-шпионка Элоиза, но и коридор! И посему Элоизины вопли о том, что Шворк с вами на борту выломал дверь подвала и несётся наверх, к обсерватории, достигли Главной Диспетчерской слишком поздно. Если б Терфир не обругал помощников за ротозейство и не заставил их включить экраны снова, купол обсерватории даже не начал бы закрываться, когда ваш пёс свечкой взмывал вверх…Кончиком хвоста он, кажется, поплатился. Зябкое чувство, а? Вот чем вы обязаны Терфиру!

— Что ж, спасибо ему, — сдержанно сказал Аксель. И подумал: «А всё-таки я не стану пить в его честь».

— Только ему? Может быть, немножечко и мне? Ладно, заканчиваю…К сожалению, в тот самый миг, когда вы вырвались на свободу, удача оставила нас и повернулась лицом к Штрою. Должен признать, это была не просто удача, а, как всегда, хитрость и предусмотрительность Многоликого… Но дайте срок!

— Даём, даём! Говорите! — подгоняла Кри, забыв все приличия.

— В игру вступил Белая Маска, — вздохнул Франадем. — Хоть его-то вы, надеюсь, помните?

— Белая Маска? Постойте… — нахмурился Аксель, переглянувшись с сестрой. — Это тот нарядный мальчик, который всё время спал наяву и во сне охранял Штроя? Штрой говорил, что передал ему на хранение свои человеческие чувства…

— А, он говорил с тобой о нём? — встрепенулся Франадем. — Не мог бы ты припомнить всё дословно? Это очень важно!

— Боюсь, что нет… — вздохнул Аксель. — Много времени прошло!

— Ничего, — бросил Франадем, — на то мы и волшебники…Вспомни, что сможешь, и погляди мне в глаза!

Аксель напряг память, вспоминая чаепитие со Штроем в обсерватории Потустороннего замка. Они сидели тогда вдвоём за столиком, а страшный мальчик в белом стоял на лестнице и, устремив на них пустые, тёмные глаза, спал. Наяву. Наяву…Пристальный взгляд Франадема погрузил взбудораженный мозг Акселя в сладкое оцепенение, и он тоже уснул. Тогда Франадем поднёс ладонь к его рту, и Аксель монотонно заговорил — за себя и за невидимого собеседника:


«— Вы — звёздный дух?

— Да.

— А…этот мальчик — ваш сын?

— У нас не бывает детей. Скорей уж я его сын.

Аксель давится чаем и долго кашляет со слезами на глазах, пока Штрой виновато суетится вокруг него с салфеткой и носовым платком.

— Извините.

— Ничего, ничего, это я виноват. Я бы и сам подавился, услышав такое…

Пауза.

— Попробую объяснить…Видишь ли, я когда-то тоже был человеком.

— А потом умерли, да?

— Вроде того. Если хочешь, я тебе устрою то же самое.

— Нет, спасибо. Я ещё поживу. И при чём тут ваш мальчик?

— Ну, после того, как я умер, во мне остались некоторые чисто человеческие качества. Само по себе это даже хорошо. Люди в принципе колдуют лучше, чем духи, потому что у них больше фантазии. Духам фантазия нужна не очень: у них и без того огромные возможности. И это… как бы тебе объяснить… не всегда идёт им на пользу. А с другой стороны, человеческие черты звёздному духу мешают, да ещё как! Появляются сомнения, ненужная жалость и прочее… Каждый человекодух решает проблему по-своему. Мне в конце концов удалось отделить всё лишнее, человеческое от остальных мыслей и чувств, и заключить в отдельном существе. И в знак того, что это — моё прошлое, прошлое, которого я не могу себе больше позволить, хотя прекрасно знаю ему цену, я одел своего человечка в нарядный, но старинный костюм. Понимаешь?

— Да. А зачем он вам вообще? Такой человечек?

— Я и сам часто спрашиваю себя об этом…Кто уничтожает своё прошлое, тот боится его. А настоящий дух ничего и никогда не боится! Наверное, вот так… Кроме того, он меня охраняет. И тоже получше любого духа. Прошлое должно охранять нас, иначе его и заводить не стоило… Тебя, к примеру, охраняет от бед твоё прошлое?

Аксель думает и твёрдо кивает. Как ни странно, он не вспоминает сейчас о дедушке Гуго.

— Когда у меня дела, я отключаю его сознание. Тогда он спит наяву, хотя при этом может неплохо работать. Но когда что-нибудь вокруг не так — угроза, опасность и так далее, — он проснётся и придёт мне на помощь, если заранее велеть ему это. Всё равно что завести будильник.

— Это вы здорово придумали».


Мрачно произнеся последнюю фразу, Аксель проснулся. Перед ним стоял Франадем, а из-за его спины выглядывала потрясённая услышанным Кри.

— Да, придумано неплохо, — сказал Франадем, садясь. — Это похоже на него…Любит блеснуть! Впрочем, ты ведь не дух, так что Штрой ничем не рисковал. Вот если бы обо всём этом знал Терфир…но как раз для него малолетний охранник Штроя оказался полной неожиданностью. Белая Маска, как позже назвал его Терфир в своём донесении, мгновенно залечил раны Штроя, и тот через несколько минут — спасительных для вас! — начал приходить в себя. Но по-настоящему он очнулся только к вечеру, чему вы обязаны ещё одной своей удачей. Будь Штрой в себе, он отозвал бы Зевса из космоса, узнав, что там объявились вы со Шворком. Да и «правильный», верный ему Главный Диспетчер отозвал бы…И вам не удалось бы ни уничтожить быкодракона, ни сорвать Заклятие Семи Смертей, чтобы спасти человеческое население вашей планеты.

— Ну, а Терфир? Не мог он, что ли, сбежать, пока Штрой приходил в себя? — полюбопытствовал Аксель. (Всё-таки жаль его немножко, хоть он и дух…)

— Мог, — кивнул Франадем, — но мои агенты так не поступают…С той минуты, когда он понял роль и значение Белой Маски для личной безопасности Штроя, Терфир поставил себе новую, — увы, последнюю, — задачу, прекрасно понимая своё будущее. Он решил узнать, что это за мальчик, как заполучил его Штрой, и нельзя ли всё-таки лишить моего друга столь великолепной защиты, заведомо обрекающей будущие покушения на неудачу.

— «Лишить?» — с отвращением повторил Аксель. — Попросту говоря, убить?

— Видишь ли, — вздохнул Франадем, — если у замечательных героев под названием «люди» есть свои правила, они могут быть и у таких ничтожных существ, как духи. Дослушай-ка лучше до конца, а потом суди…

— Извините… — пробормотал Аксель. — Терфиру это удалось? Лишить Штроя защиты?

— Можно сказать, что да. По крайней мере, удалось начать. Успел связаться с ещё одним моим шпионом в Подземном Мире — тоже давним и надёжным — и дал ему задание разузнать о Белой Маске хоть что-нибудь. Те немногие секунды, которые Терфир наблюдал мальчика в Главной Диспетчерской, приоткрыли многое. Впрочем, лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать. Вот последнее донесение, которое успел послать мне Терфир…

Франадем повернулся к своему бассейну. Дети заметили, что над поверхностью воды вьются белые испарения. Через считанные секунды перед Акселем и Кри встала стена пара, ставшая затем плоской и ровной. Вот на ней замелькали цветные тени, и брат с сестрой вновь очутились в страшном прошлом. Перед ними был зал Главной Диспетчерской…

Аксель видел самого себя с золотящимся от крови обломком меча — себя, исчезающего в экране телевизора. Он видел рассечённое надвое тело Штроя, рухнувшее на тупорылого духа в кресле с высокой спинкой. Видел, как этот массивный, грузный дух со страшно искажённой мордой, которую делали ещё ужаснее серебряные локаторы у висков, отшатнулся от падающего тела, и как — Аксель уследил только потому, что следил! — его когтистая лапа при этом ударилась о рубиновую панель пульта. Все экраны погасли, зал погрузился во мрак.

А потом вспыхнул свет, и дети услышали звонкий топот каблуков по полу Диспетчерской. Услышали так ясно, словно сами находились в этом проклятом зале. К сползшим на пол останкам Штроя приближался мальчик лет десяти-одиннадцати с лицом мраморной статуи. В его глазах стояла сплошная тьма. Мальчик был одет в белый атласный костюм средневекового принца. Вся его одежда переливалась золотым шитьём, у пояса висел небольшой кинжал в драгоценных ножнах. Лицо затеняла низко надвинутая белая шляпа с широкими полями и плюмажем из страусовых перьев, а из-под неё — если только это был не парик — падали на плечи длинные светлые волосы. Вот маленькие ноги в чулках и туфлях с бантами замерли у золотистой лужи вокруг разрубленного тела…

Белая Маска застонал от боли и нагнулся над Штроем. Глаза его мигнули, на секунду закрылись, а когда широко открылись вновь — стали живыми, чёрными и блестящими, как спелые сливы. Над трупом стоял обычный, смертельно напуганный ребёнок. Он растерянно огляделся, словно не понимая, кто он и как здесь очутился. Сделал было шаг назад, но в эту секунду вокруг него с бешеной скоростью завихрилась серебряная спираль — и через несколько мгновений пропала. Глаза мальчика вновь стали тёмными, безжизненными и пустыми. Манекен механическим жестом вскинул ладони, навёл их на мертвеца, и из них брызнули холодные голубые искры волшебного огня. Пузыри золотистой крови тут же со свистом всосались в разрубленное тело, а обе его половинки срослись по талии…

Пар над бассейном колыхнулся. Всё исчезло.

— Господи, господи, господи… — простонала Кри и невольно отодвинулась от Акселя, с ужасом глядя на него. Миг спустя она опомнилась и взяла его за руку, однако этот миг больно уязвил его сердце. Да, всё это сделал он…но можно ли его упрекать?!

— Вот так… — задумчиво сказал Франадем, о присутствии которого оба забыли, погрузившись в прошлое. — Как ни мало вы увидели, главное, надеюсь, понятно. Перед нами не матёрый охранник-убийца, а обычный мальчик — твой ровесник, Аксель, — которого Штрой погрузил в волшебный сон, и который сам теперь не ведает, что творит. Но стоит выведать, кто он, разрушить эти заклятия и защитить его от новых — и никакой дух уже не властен над ним. А когда Штрой останется без охраны, придёт мой час…

— Но он же тогда сможет заколдовать кого-нибудь другого! — возбуждённо сказал Аксель, глядя на духа с недоверием. — Ему такое — раз плюнуть…

— Ты ошибаешься, — мягко ответил Франадем, снова садясь на подушки. — Ещё кофе? Как угодно…

— Вы не ответили! Что значит «ошибаюсь»?

— Для успеха подобных заклятий нужны особые совпадения и условия…Не будем сейчас погружаться в теоретическую магию, вам объяснят позже. Назову лишь одно из условий: будущая Белая Маска должен быть исключительно чутким и отзывчивым существом — одним на миллион, можно сказать. (Аксель сразу покосился на Кри, а она почему-то искоса взглянула на него). И можете не поглядывать друг на дружку, у вас с этим тоже всё в порядке. Но я не уверен, что мой друг Штрой в самом деле избрал бы одного из вас…Я имею в виду не только доброту — и даже, пожалуй, вовсе не её. Умение почувствовать чужой характер, встать на чьё-то место, понимаете? Лишь потом приходит стремление помочь…или, наоборот, воспользоваться чужой слабостью. Такие люди, как этот мальчик, совершают очень необычные поступки, идут до конца в добре и зле. Словом, Штрою понадобится время, чтобы найти ещё одну Белую Маску. А я ему времени не дам! И потом, я ведь его знаю…

— Что вы хотите сказать?

— А то, — ответил Франадем скорее с удовольствием, чем с досадой, — а то, милые мои, что, потерпев неудачу в одном своём замысле, он не станет его повторять. Придумает новую штучку…Что ж, мне и это на руку. Кто больше пробует — чаще ошибается. Теперь вы всё поняли?

— Да мы-то тут при чём? — раздражённо сказал Аксель, у которого, несмотря на волшебное кофе, уже голова шла кругом. — Мы же вам сказали: разбирайтесь со Штроем сами! Знаю, знаю, что вы ответите — что он хочет убить и нас, и не успокоится, пока не убьёт! Так вот, мы лучше всю жизнь будем защищаться контрзаклятиями и уворачиваться от падающих сосен (тут он пристально поглядел на Франадема, но с тем же успехом мог бы вглядываться в Белую Маску — дух и глазом не моргнул), и видеть скелеты в своём окне (новый напрасный взгляд)…а убивать никого не станем! Верно, Кри?

— Верно, верно, — лениво ответил за неё Франадем. — Ну что ты от неё хочешь, от бедной девочки? Чтобы она сказала: «Нет, не верно»? Не дождёшься. Она привыкла с тобой соглашаться…

— Ничего подобного! — возмутилась Кри.

— …да у меня-то, к счастью, такой привычки нет, — продолжал Франадем ещё ленивее. — Второй раз говорю: я не прошу убивать. Чего вы и не умеете. Помогите, помогите убить — и будет с вас! Что вам не нравится, скажите на милость? Ведь если бы вам представился случай помочь вашему другу Отто Хофу изловить серийного убийцу, которого ждёт смертная казнь, вы, полагаю, согласились бы? И не считали при этом убийцами себя?

— Как это — «помогите убить»? — тихо спросила Кри. — Объясните же…

— Вот наконец-то! Хоть ты догадалась спросить о сути дела. Каждому своё, друзья мои! Убийцам — убийства, шпионам — шпионаж, а вы у нас мастера благородных поступков, не так ли? Вот и совершите один такой поступок, будьте добры, многоуважаемые Взглянувший В Лицо и Его Луна! Помогите мне отнять у Штроя Белую Маску. Вернём несчастного ребёнка его родителям, если они ещё живы, или поможем обрести новую семью, если их нет. Но пусть даже при этом он погибнет — всё лучше, чем быть рабом у Штроя и разделить участь своего хозяина, когда я до него доберусь…Помните песенку?

Франадем мечтательно закатил глаза, и в воздухе вновь зазвучал невидимый хор:

Ведь то, что ты украл,
Приносит лишь вред.
Губило нас всех —
Теперь его нет!!!

И орган заключил всё это долгим торжественным гулом — но было в нём и что-то насмешливое… почти издевательское.

— Ну? — резко спросил дух, глядя на растерявшихся детей в упор. — Такая задача вам по вкусу?

Ответом было долгое молчание.

— Нам, конечно, жаль этого мальчика, — наконец нерешительно сказал Аксель, — но…почему мы? Если мы один раз…и вы же сами сказали, что без Терфира мы бы не сумели…В общем, если мы один раз ускользнули от Штроя, это ещё не значит…

— Что вам повезёт вторично! — закончил Франадем и принял из воздуха в подставленнные ладони небольшое блюдо халвы. — Но я и не собираюсь вновь сталкивать вас со Штроем. Я ведь тоже не выгляжу последним идиотом, как по-вашему?

Аксель и Кри поспешно подтвердили, что нет.

— Вам нужно будет лишь встретиться с тем агентом, которому передал свою миссию Терфир, — мрачно сказал дух. — Он мастерски справился с задачей, которую тот перед ним поставил: узнал о Белой Маске если не всё, то почти всё. Нам, конечно, очень помогло последнее донесение, которое вы видели. Едва Терфир его отправил, он был схвачен. Штрой придумал ему особо мучительную казнь, которую я, щадя ваши нервы, не буду даже описывать…Надеюcь, он погиб не напрасно!

— Встретиться? Где? Здесь, у вас? И, главное, почему вы не можете заняться этой Белой Маской сами?

— Потому что заклятие Штроя составлено очень хитро — как всё, что он делает. Ни один дух его с Белой Маски снять не может. Если очарован человек, только люди могут уничтожить эти чары — не считая того, кто их наложил, конечно. И хотя у Штроя и кроме вас найдутся враги среди земных волшебников, лучше вас мне никого не найти!

— Ну, допустим…А ваш агент — он скажет, как нам это сделать?

— Он вам ничего не скажет, — медленно ответил Франадем. — Когда духи прямо помогают людям — это позор. А уж если помощь направлена против других духов — позор вдвойне…Максимум, что он может сделать — дать вам косвенные намёки, путеводные ниточки, которые приведут вас к цели. Вы должны сами разгадать эту тайну: и кто такой Белая Маска, и откуда он у Штроя, и как его освободить!

— Ничего себе… — покрутил гудящей от напряжения головой Аксель. — У меня уже ум за разум заходит! Только и всего, Ваша Вечность? Ну и где же он, этот ваш агент? Тоже в бассейне?

— В Подземном Мире. Который вы уже чуть-чуть видели…Вам придётся отправиться туда вновь, ибо только там есть всё, нужное для разгадки тайны.

Аксель задохнулся. Он даже не мог бы сказать, от чего — от возмущения или от ужаса. Перед ним опять встала шахта, залитая мёртвенным синим светом, страшные морды духов, выглядывающие из ниш и туннелей в её стенах. И, в блеске зелёных и рубиновых звёзд, — скользящий вниз лифт с обречёнными на смерть пассажирами, которых эти морды ненавистно провожают глазами. Каждый из монстров мечтает лично выполнить Пятый Вертикальный Приказ, но на то есть специальные духи-палачи с Пятого яруса: они никому не уступят чести растерзать людей заживо…

Невероятным чудом он, Аксель, вырвался из этого ада и спас от него Кри — а теперь им предлагают туда вернуться?! Да что он — издевается, этот звёздный утопленник?

Тем временем «утопленник» продолжал свою спокойную речь:

— Мы примем все возможные меры для вашей безопасности — а возможно тут многое…Вас проведут в Подземный Мир особым ходом, которым обычно никто не пользуется, и вы будете защищены надёжными чарами. Добравшись до моего агента, вы будете общаться только с ним, и лишь он будет знать о вашем присутствии на его Ярусе. Когда же вы добьётесь успеха — либо не добьётесь, тут всё будет зависеть от вас — он отправит вас наверх тем же путём. И если, повторяю, дело пойдёт — мы с вами вместе освободим Белую Маску. На секунду ты уже освободил его, Аксель: ты сам видел, он очнулся…Неужели тебе и Его Луне не хочется превратить эту секунду в целую жизнь?

Вновь перед Акселем встал мальчик в атласном костюме — его белое лицо с пустыми провалами глаз, в которых вдруг заблестели живые зрачки…Он перевёл взгляд на неподвижную Кри с не менее белым лицом — и тряхнул головой, отгоняя видение.

— Спасибо за угощение, — вежливо и не менее спокойно, чем Франадем, ответил Аксель, — но нам с Его Луной, пожалуй, пора. Идём, Кри.

Однако Кри почему-то не шевелилась. Тоже спит наяву?

— Я понимаю, — сказал Франадем. — Чужой, неизвестный мальчик…Конечно же, уходите! Гончие Псы ждут вас и доставят через голубой космос к отцу целыми и невредимыми. Да, если заметите, что этот космос стал сероватым, не удивляйтесь: к вам возвращается нормальное зрение разумных людей…И помните — никто не знает Штроя лучше меня, а я говорю вам: удивительно, что вы до сих пор живы! Вряд ли мы ещё увидимся.

Аксель колебался.

— Кри, — умоляюще пробормотал он, глядя на неё, — скажи что-нибудь…

— Акси… — медленно выговорила она, устремив на него полные слёз глаза, — мне его жалко…Этого мальчика…Кто ему поможет, если не мы?

Ну конечно — на это он и рассчитывал, мерзавец подводный! Потому и пригласил их вдвоём. И ещё рассуждает об оттенках космоса! Интересно, а какого цвета он для самого «Фр», который всех убил и обокрал, да ещё спасиба ждал? Сумел таки влезть в душу глупышке Кри — заступнице всех обиженных…Не выйдет!

Аксель открыл уже рот, полный ядовитых речей, но — споткнулся об умильный вопрос Франадема:

— Судя по некоторым твоим намёкам, друг Аксель, тебя последнее время беспокоят падающие сосны? И скелеты в окошке? И ты озабочен поисками какого-то креста?

— Что вы об этом знаете? — резко спросил Аксель, глядя на него в упор.

— Не так уж много, — вздохнул Франадем, откинувшись на своё ложе. — Но больше твоего. «Космический трал» на пляже — это моих рук дело, каюсь. Он был расставлен вовсе не для вас! Я просто не люблю, когда слишком много чужих агентов шатается вокруг тех, за кем присматриваю я сам…для их же блага. К счастью, ты был на высоте, и мне не пришлось возвращать тебя домой с извинениями. Ну, а когда я сам тебя позвал, то не захотел нервировать видом всё того же «трала», да и звёздная прогулка, надеюсь, куда приятнее…

— Постойте, — жалобно сказал Аксель, ещё сильней мотая головой, — Я совсем запутался! Чужие агенты? Это вы про Смертёнка, что ли? А почему тогда…почему же он тогда провожал нас сюда?

— Я тоже мог бы спросить: почему я должен открыть свои тайны тому, кто отказывается мне помочь? — вздохнул дух, свернувшись в клубок. — Сам-то ты никогда не разберёшься, а надо бы…ох, как надо! Но я не торгуюсь. Давайте положимся на судьбу, господа волшебники! Ты, кажется, играешь в пинг-понг? — хитро взглянул он на Акселя из-под полотенца.

Вопрос ошеломил бедного господина волшебника вконец. Он схватился за виски, чувствуя, что сейчас свихнётся. Франадем проворно привстал, и у самых губ Акселя оказалась чашка волшебного кофе. Торопливо глотнув, он почувствовал себя свежим и бодрым, и всё, что поведал им сегодня ночью звёздный дух, стало выглядеть давно знакомым, понятным…как партия в пинг-понг!

— Итак, — терпеливо повторил Франадем, глядя в прояснившиеся зрачки Акселя, — играешь ты в пинг-понг? Иначе говоря, в настольный теннис?

Мальчик кивнул.

— Тогда почему бы нам не сыграть? Если ты победишь — я отвечаю на все твои вопросы и рассказываю всё, что ты только захочешь узнать. Даром получишь сведения, которые с риском для жизни — а иногда и отдав жизнь — добывали мои шпионы. Ну, а если выиграю я — ты отправляешься в Подземный Мир и делаешь всё возможное, чтобы найти и освободить Белую Маску!

Тут уж у Акселя в голове прояснилось без всякого волшебного кофе! Сжав кулаки от ярости, он грозно навис над Франадемом, который, казалось, был растерян и даже моргал.

— Вы предлагаете мне поставить на кон жизнь моей сестры? Это…это…

— Я помогу! Это болезнь ушей, — услужливо подсказал Франадем. — Иного объяснения не вижу. Разве я хоть словом упомянул твою сестру? Пусть себе остаётся дома и ждёт твоего возвра…

— Ну нет! — выдохнула Кри, не дав ему закончить и тоже шагнув вперёд. — Этому не бывать! Он никогда не пойдёт туда один!

— Успокойся, Кри, — тяжело дыша, сказал Аксель. — Успокойся…Этот господин очень хитёр — может, даже хитрее Штроя… но и я не полный идиот! Вы думаете, — вновь испепелил он взглядом улыбающегося Франадема, — я хоть на секунду поверю, что мы будем играть на равных?!

— Даю слово духа — да! — посерьезнел тот и поднял руку в знак клятвы. — Я очень мало знаю о теннисе и никогда не держал в руках ракетки. Но всё-таки надеюсь выиграть…

— Это почему же? — ехидно спросил Аксель, удивляясь своему ненужному любопытству (не проще ли сказать этому типу «нет» и закончить разговор?) — Значит, дело всё-таки нечисто?

— Суди сам. Ты произнесёшь заклятие, которое сделает нас абсолютно равными по силам противниками. Стол, ракетки, мяч — всё приготовишь ты, и каждый из нас будет играть честно! Но… — поднял палец Франадем, — …исходя из своего характера. Партия будет всё-таки волшебной…

— А то я сомневался!

— Дослушай до конца. Играть обычным мячом — это слишком мелко для нас с тобой. Я как-никак звёздный дух, а ты — Взглянувший В Лицо! Предлагаю тебе играть планетой Марс.

— Почему не всей Солнечной системой?

— Потому что мяч в пинг-понге нужен всего один. Конечно, если я ошибаюсь и их больше…

— Вы не ошибаетесь, — по-прежнему ядовито ответил Аксель, сам себе поражаясь. (Ну к чему это всё? Пора домой!) — Только в теннисных правилах не сказано, что этот один-единственный мячик должен быть, как планета Марс!

— Отчего же нет? Его вес и диаметр будут полностью отвечать нормам Международной Федерации Настольного Тенниса. Вот разве что цвет сделай красным, а не белым — из уважения к Марсу…

— Да зачем нам всё это нужно? — всплеснул руками Аксель. — Я могу сделать его хоть серо-буро-малиновым, но какой в этом смысл? Почему, ни разу не сыграв в теннис прежде, вы всё-таки надеетесь меня обыграть? При чём тут какой-то Марс вместо нормального мяча? И, главное, почему судьба Белой Маски — если вам и впрямь его так жалко — должна зависеть от партии в теннис?!

— Ответив на первый вопрос, я отвечу на все сразу…Ты не веришь, что обречён, и что Штрой всё равно рано или поздно доберётся до тебя. Иначе ты не порывался бы уйти, а думал о спасении своей жизни и жизни сестры. Так?

— Ну…допустим, — медленно кивнул мальчик — и покосился на Кри, которая напряжённо слушала.

— И у меня нет средств убедить тебя, — вздохнул Франадем, вставая и разминая ноги. — Ты не знаешь по-настоящему ни меня, ни Штроя, ни мир духов…Давай же я, по крайней мере, докажу тебе, что умею быстрее тебя оценить угрозу даже там, где ты знаешь всё. Где мы на равных — ну, может быть, условия чут-чуть другие…Тогда, надеюсь, ты задумаешься и над другими моими предостережениями и угрозами!

— Чуть-чуть другие условия — это из-за Марса?

— Конечно! Эта планета славится у вас в Лотортоне сварливым, вздорным нравом. И такой же будет она в игре. Захочет — полетит стремглав. Захочет — зависнет перед твоей ракеткой, или повернёт и нацелится мне в глаз. Само собой, в полёте неотёсанный Марс может орать что угодно или петь неприличные песни, отвлекая нас с тобой от игры…Я, как и ты, понятия не имею, что он выкинет в следующую секунду. Он будет нам с тобой вроде Штроя — ибо я и за Штроя ни в чём не поручусь! Зато, — усмехнулся Франадем, подворачивая конец чалмы и явно предвкушая схватку, — когда Штрой нападёт, я всё-таки берусь предугадать и отразить его удар. И нанести ответный! А ты ни за что не сможешь…Ну как, рискнем?

По натуре Аксель не был азартным — на это Франадем мог даже не стараться его «поймать». Но, как и все не слишком хитрые и предприимчивые люди, он не любил, когда ему этим «кололи в нос». К тому же внутреннее чувство говорило Акселю, что звёздный дух прав, и что не бегство от опасности было бы сейчас верным выходом. Да и мальчика в Белой Маске, что ни говори, жалко…И тут перед его внутренним взором возникло усатое, пожилое и такое близкое уже лицо — верный спутник любой опасности! «Скажи, — мысленно спросил Аксель, — как мне поступить?» Но Гуго Реннер молчал, и было не понять, зачем он пришёл. Что ж, ладно, — будем решать за себя сами. Тем более, что Кри вроде как не рискует…Однако, взглянув на неё, Аксель тут же понял: дома её не удержать! Это перевесило все его колебания, и он открыл рот для решительного отказа. Но прежде открыла рот сама Кри и ещё более решительно сказала:

— Соглашайся, Акси! Сыграй с ним!

«С ума сошла», — вздохнул он. И услышал собственный голос:

— Значит, если я выиграю, вы расскажете мне про сосну, и Смерть, и крест?

— Да! Но не печалься и в случае проигрыша — ты всё равно узнаешь об этом. Только позже.

Аксель глубоко вздохнул, в последний раз взглянул на Кри — и вновь с её губ слетело решительное:

— Играй!

— Берегитесь, юная дама! — погрозил ей пальчиком Франадем. — Ваш брат ведь может расслышать и «ПРОиграй!» А я не люблю, когда мне поддаются…

— Никто не собирается, — сказал Аксель. — Где будем драться — здесь?

ГЛАВА IX. ПАРТИЯ В ПИНГ-ПОНГ И, ВЕРОЯТНО, ЕЁ ПОСЛЕДСТВИЯ

— Здесь, здесь, — успокоил Франадем. — Чем плохое место? Если любишь зрителей — они мигом… — И он кивнул на пустой балкон.

— Нет, спасибо, — хором ответили Аксель и Кри. Дух сладко улыбнулся и развёл руками: я жду, мол…Мальчик чуть помешкал, оглядел его с головы до ног и произнёс:

Сражайся в теннис так, как я, —
И чтобы честно! Без вранья!

— Браво! Замечательно сказано. Но, боюсь, не годится, — вздохнул Франадем. — Видишь ли, подобным заклятием ты навязываешь мне твой стиль игры. А ведь характеры у нас с тобой разные…Нельзя ли что-нибудь вроде: пусть каждый сражается с одинаковым мастерством, но собственными приёмами?

— Пожалуйста, — кивнул Аксель, который, приняв решение, стал (как всегда перед игрой) спокоен и собран. К тому же последняя просьба Франадема почему-то убедила его в честности противника.

Пусть будет равным мастерство —
Оно в игре важней всего.
Но каждый бьёт своим манером…

Аксель чуть задумался над последней строкой — и упрямо, почти как в прошлый раз, закончил:

Назло лжецам и лицемерам!

— Спасибо…О! Сколько же у меня, оказывается, идей! А ведь ещё минуту назад я не имел о них никакого понятия! Великая вещь — прикладная магия… — умилился Франадем, пританцовывая от нетерпения. — Ну, дружище, скорее! Сделай нам инвентарь.

— Моя ракетка осталась в номере, — сказал Аксель. — Основание — «Super Control» фирмы «Gewo». А накладки у неё — «Tackiness Chop II» фирмы «Butterfly» и «Quattro Formula» фирмы «Donic». Вас устроит такая же?

— Дай подумать…Видишь ли, у меня сейчас и скорость мышления, как у тебя, чтобы всё по-честному… Нет! — гордо объявил Франадем, даже и не подумав подумать. — Мне нужны другие накладки. Я хочу с одной стороны «Bjorn» фирмы «TSP», а с другой — «Mega Flex Control» фирмы «Gewo». И основание — «Jo Se Hyuk» от «Butterfly».

Аксель нахмурился, но, пробормотав пару довольно сложных заклятий, выдал духу нужную ракетку. Рядом, неуместно-ярким пятном на фоне бледных стен и пола, уже синел теннисный стол — пять на девять футов. Наконец, мальчик решил переодеться: сотворил себе теннисную рубашку и шорты, а любимые кроссовки «Баттерфляй» были на нём с начала ночного путешествия. Для Кри он сделал складной стул чуть поодаль — и вопросительно взглянул на Франадема.

— Мне ничего не нужно, — объявил тот, желая, видимо, играть полуголым, босым, в шароварах и с полотенцем на лбу. — Итак, одна партия до одиннадцати очков, согласен? Ну, а где же гвоздь программы — волшебный мяч?

— И… как я должен его заказать? — уточнил Аксель.

— Попроси планету Марс из Лотортона побыть нашим мячом одну игру. Не беспокойся, это будет Марс из целлулоида, сорока миллиметров в диаметре, и весом в два и семь десятых грамма — он сам разберётся…

Аксель неловко кашлянул, подумал и попросил:

Прошу планету Марс из Лотортона
Побыть мячом до завершенья кона!

Он не был уверен, что заклятие выйдет удачное — ведь теннисные стандарты в нём не упоминались. Но, видно, Марс и впрямь был толковым существом: мяч, очутившийся в ладони Акселя, отличался от обычного лишь одним — он тлел серо-красным огнём, как гаснущий пепел, и, казалось, вот-вот прожжёт что-нибудь насквозь. При виде его мальчиком вновь овладела тревога. До этого он ощутил её, выслушав заказ Франадема. Судя по его ракетке, тот будет атаковать, причём активно. У него «Bjorn» — накладка для очень быстрых и сильных ударов, успешно противостоящих любой тактике противника. А вот другая его накладка, «Mega Flex», напротив, продлевает контакт мяча с губкой: тот как бы «липнет» к ней, теряет вращение, и игрок лучше чувствует такой мяч. Словом, разнообразие тактики при малой вероятности ошибок…

Плохо.

Дело в том, что сам Аксель был по натуре игроком-защитником, который не любит риска, ведёт себя со всеми одинаково и ждёт чужой ошибки, перебиваясь мелкими провокациями. Его ракетка позволяла одинаково хорошо защищаться и нападать — точный удар, отличный контроль над мячом. Но сработает ли такая защита против Франадема, думал мальчик, занимая позицию. Тот и физически крепче…то есть, «крепче» — не то слово, ведь он не человек даже…и ударить может с такой силой, что никакой китаец не устоит! А уж сильнее их в теннисе никого нет. «Ничего, — решил Аксель. — Я его вымотаю. И мячу вряд ли понравится, когда по нему лупят так, что искры из глаз…Хотя…есть ли глаза у Марса?»

«УДАЧИ, АКСИ», — возникли у него в мозгу слова. Но как-то тускло…и мгновенно поблёкли. Тем не менее, Аксель глянул на Кри, улыбнулся и послал ответ: «СПАСИБО».

— Подавай! — щедро взмахнул рукой Франадем. — Обойдёмся без жребия… — И он весело глянул на огромное табло, вспыхнувшее под потолком:

ЛОТОРТОН — ХАС

0: 0

«Вот это да! Матч на первенство Вселенных! — лишь сейчас осознал Аксель. — Ещё никто…» Но додумывать было некогда: решат, что он трусит! Он привычно подбросил мяч вверх с открытой ладони сантиметра на три выше минимума — и ударил накладкой «Donic», всё же лучшей при нападении, чем «Tackiness».

Марс пронзительно взвизгнул, как кот, которому шайка дворовых садистов подпалила хвост, и в боку его засверкали крошечные, всевидящие и бесконечно злые глазки. Да ещё целых шесть штук — по одному с каждого бока, и два на полюсах, бррр…Дух еле успел отбить этот живой комок, засветившийся кроваво-красным сиянием. «Насосавшийся крови клоп, да и только…» — успел подумать Аксель, прежде чем осознал свой триумф. Великий Франадем промазал! Ещё бы — ведь, подскочив перед ним со стола, мяч резко вильнул влево…Немедленно грянул гонг, доносившийся, кажется, всё из того же органа, который явно был мастер на все руки — и табло изменилось:

ЛОТОРТОН — ХАС

1: 0

Аксель сразу приободрился — так ему, хвастуну космическому! — и напрасно…Следующие секунды вымотали не противника, а его. Ему никогда ещё не попадался игрок с таким темпераментом, и сразу же стало ясно, что никакой активизации игры не потребуется. Франадем, может быть, даже специально дал Акселю фору, чтоб себя взвинтить, а врага унизить. Он всё больше напоминал мальчику восточного пирата — полуголого, в шароварах и чалме, мчащегося на абордаж с двумя длинноствольными пистолетами в руках и ятаганом в зубах, и во взглядах, которые он кидал на Акселя, сверкала ненависть! Аксель же не привык, чтобы на него так смотрели во время игры. Это действовало ему на нервы, и рука его начала дрожать…

Да и Марс вёл себя — не приведи господи! Почти сразу стало ясно, что он отчего-то симпатизирует Франадему и не любит Акселя. Сначала этот мерзкий воздушный клоп явно примеривался, как бы получше досадить Лотортону: недвижно зависал над самой сеткой, сводя на нет лучшие акселевы удары, делал обманные пассы перед его ракеткой, а вскоре после ошибки Франадема словно уснул в воздухе. Но вдруг пулей метнулся к Акселю, и тот, отбивая, угодил по мячу пальцами, а уж потом накладкой. Счёт немедленно стал «1:1».

Не успела Кри охнуть, как Франадем, напевая что-то сквозь зубы, применил топ-спин — удар, который японские теннисисты впервые использовали ещё в шестидесятых годах, и который иначе называют «дьявольский мяч из Токио». Сильный удар снизу вверх позволяет такому мячу быстрее приземлиться, увеличивает его силу и скорость — но и требует большой уверенности. Да, звёздный дух явно свыкся с Марсом быстрее Акселя! Тот редко использовал топ-спин… «1:2». Блямм! — запел гонг, мяч истерично захихикал — как старуха, услыхавшая, что сосед помер раньше неё — и рванулся с ладони Акселя, вынудив его к «переподаче».

И пошло-поехало…Пять минут спустя счёт уже был 6:10 в пользу Франадема (Хас). Дух не обманул мальчика — за это тот мог теперь ручаться. Он не применял ударов, неизвестных самому Акселю, и не насылал на него заклятий: он играл на уровне своего противника, но с такой страстью и азартом, что просто раздавил его своим натиском. Тропический циклон, подчинивший своей воле легкокрылую муху, сказал бы я, — если бы последняя не защищалась так мужественно! Под конец целый фейерверк блестящих топ-спинов обрушился на Акселя. Франадем, чуть пригнувшись, вплотную навис над столом, Аксель же, отскочив от своего края стола, еле поспевал отражать удары. И всё же дух никак не мог пробить его защиту: Аксель умел концентрироваться. Он уже понял свою ошибку: на таких, как Франадем, надо нападать, или не связываться вовсе…Тот, казалось, и сам чувствовал, что его торжество — только вопрос времени. В конце концов Марс даже сказал ему злобным шёпотом:

— Хватит гвозди забивать, турок! Этим его не проймёшь…

Но Франадем не смутился. Нанося удары, он с самого начала игры громко мурлыкал военный марш из человеческой оперы «Аида», и хорошо, что мячик так недолго ему подвывал: всё это страшно нервировало!

Если не считать вытья, Марс в последние минуты вёл себя как-то подозрительно. Не фокусничал, падая на Акселя сверху; честно исполнял закон всемирного тяготения. Но вот Франадем взорвался финальными аккордами, и Марс, ринувшись вниз, ярко вспыхнул и…заорал на Акселя хриплым унтер-офицерским голосом:

— НЕ ТРРОНЬ!! УМРРРЁШЬ!!!

Ракетка Акселя дрогнула от неожиданности. Кри вскочила со стула. Франадем резко выпрямил полуголый, блестящий от пота торс и испустил абордажный клич. На глазах у троих мяч отскочил от стола, пролетел над плечом мальчика, врезался в пол и раскололся на сотню крошечных марсиков, брызнувших в разные стороны. Все эти взбесившиеся томаты, выпучив глазки, скалили невесть откуда взявшиеся зубы и гоготали. Затем плавно поднялись в воздух и закружились хороводом вокруг лиц Акселя и Кри, напевая: «Владыка Меданарф — большой оригинал, одних он убил, других обыграл…» «Бляммм!» — запел гонг. Марсики помчались навстречу друг другу, сшиблись перед носом у Акселя, тот невольно зажмурился, ожидая, что ему в лицо брызнет сноп огня…и почувствовал, как ему на ладонь мягко лёг холодный теннисный мяч.

Первое, что увидел Аксель, открыв глаза, — лавровый венок, зазолотившийся на табло над словом «Хас». Точь в точь такой же блеснул поверх полотенца Франадема, придав ему сходство с полуодетым римским цезарем.

— Партия! — объявил он, словно это и без того не было ясно. Теннисный стол исчез.

— Поздравляем, — спокойно сказала Кри. Она была чуть бледней обычного, но в целом…непохоже, что выбита из колеи. Аксель, косясь на неё, тоже пробормотал нечто поздравительное, но скромник Франадем отмахнулся:

— Брось, брось! Ты проиграл не мне, а Марсу. А ведь отнесись ты к моему предупреждению серьёзнее…

— И что же я, по-вашему, должен был сделать? — буркнул задетый Аксель.

— Да поставить себя на место Марса, конечно! Скажи, ведь если он — живое и злобное существо, а двое сразу в теннис победить не могут, что он будет делать?

— Подыгрывать кому-то одному…

— Молодец! А кому именно?

— Почём я знаю?

— Тому, кто ему больше понравится, — холодно сказала Кри. — Если всё по-честному…

— А так как взяток я ему не даю, — кивнул Франадем, — значит, я должен понравиться ему больше, чем твой брат. И уж ежели я знаю о Марсе, что он воитель, то ясно: он будет сочувствовать тому, кто активней нападает. Мало того, я стал напевать военный марш, и он стал подыгрывать мне ещё больше — чего ты, друг, даже не заметил…Тебе ещё многое предстоит понять, прежде чем всерьёз тягаться с духами. И всё же Аксель Реннер держался молодцом и первым из людей участвовал в единоборстве двух Вселенных. А если вспомнить вдобавок, на что он играл, и что ему теперь предстоит…Он не должен уйти отсюда с пустыми руками!

И Франадем торжественно протянул Акселю свою теннисную ракетку. Она теперь была из чистого золота, на поверхности которого играл теневой узор наподобие водяных знаков — человеческие руки пожимают когтистые лапы. А по рукояти шла алмазная надпись:

«ВЗГЛЯНУВШЕМУ В ЛИЦО ОТ ВСЕЛЕННОЙ ХАС».

— Сплошные подношения сегодня… — пробормотал Аксель. Но подарок взял и искренне сказал «Спасибо», признав про себя, что этот дух умеет принять гостей и знает спортивный обычай.

— Не ему, — поправила Франадема Кри. — Не ему предстоит, а нам.

— Согласен! — весело бросил тот. — И потому, дорогая гостья… — Он протянул опешившей Кри ещё одну драгоценную ракетку, блестевшую даже ярче первой. В центре одной из её накладок на чёрно-бархатной поверхности сверкали звёзды и большой серебряный лунный диск, а на его фоне, как чудовищный летучий паразит, вращался кровавый Марс в крохотном лавровом венке из алмазов. Под ним, полукругом, такими же алмазными буквами было выложено:

«ЕГО ВЕРНОЙ ЛУНЕ ОТ ЕГО ИЗМЕНЧИВОГО ПРОТИВНИКА».

— Я же не играла… — пробормотала Кри, любуясь подарком.

— Но болела! Что за историческое состязание без единого зрителя? Да и состоялось ли бы оно без твоих мудрых советов? Приглядись к Марсу, — игриво сказал Франадем. Аксель и Кри вгляделись и заметили, что Марс на ракетке не очень-то круглый и скорее напоминает формой сердечко…

— Ладно, Кри, чего уж! — вздохнул Аксель. — Не знаю, как я, а ты и впрямь заслужила. Так что бери…Вы добились своего, — глянул он в глаза Франадему, — смотрите только не пожалейте! Как видите, боец я неважный…

— А я вообще не играю в теннис, — пожал плечами дух. — Ну, друзья мои, вам пора. Ночь на исходе, и собачки ждут. До новых встреч, надеюсь!

— А… ваше задание? — напомнил мальчик. — Учтите, нам осталось прожить на этом острове не больше недели.

— О, я не задержу вас, — беззаботно сказал Франадем. — Отдыхайте и ждите сигнала. Вы же хотели крест поискать? Вот вам и занятие…И не забывайте о разнице во времени: сколько бы дней вы ни провели в Подземном Мире, наверху пройдёт лишь пять минут. Всё будет как сегодня ночью, ваш отец ничего не заметит.

— Если мы вернёмся оттуда, — хмыкнул Аксель, колдовством меняя свою одежду на прежний тёмный наряд.

— Ничего! — твёрдо сказала Кри, беря его за руку. — Господин Франадем прав: надо нападать, а не защищаться. Идём, Акси! Нам сюда? — кивнула она на иллюминатор, в круглом проёме которого сиял теперь голубой космос и маячили прозрачные собачьи тени.

— Да, прыгайте. И я прыгну…только в бассейн. — Дух принялся разматывать на лбу полотенце. — Теперь вот что: никаких разговоров о нашем деле в номерах, ясно? Или я потеряю ещё трёх помощников — одного старого и двух новых. Можете обмениваться мыслями на природе — в лесу или на пляже, я заблаговременно создал нужную защиту по всему острову.

— А почему её нет в пансионе? — справился Аксель.

— Но должен же я иметь какой-то способ скармливать Штрою ложную информацию! Хотя вряд ли он даст себя провести…

Франадем пожал им руки и с плеском ухнул в воду. Свет в зале погас. Аксель и Кри, не мешкая в столь неуютном месте, прыгнули в иллюминатор и приземлились…вернее, приспинились точно на Астериона и Хару, которые явно заждались их и приветствовали громовым лаем.

— Мы уже думали, не случилось ли чего с вами… — буркнула Хара, срываясь с места гигантским прыжком.

— Может, ещё и случится, — успокоил её Аксель, оглядываясь на иллюминатор, недвижно висящий в синей пустоте.

Обратный путь прошёл в молчании — и, как показалось обоим детям, быстрее прежнего. Но, может, у них просто прибавилось тревожных мыслей? Аксель не стал спрашивать у Кри — ни мысленно, ни вслух, — вправду ли она хотела, чтоб он выиграл. Ведь Кри в ответ спросит, а хотел ли выиграть он, и что тогда сказать? Что сам не знает? Погрузившись в размышления, мальчик едва заметил чёрную дыру галактики «Водоворот». Он снова и снова вспоминал залитый красным светом и золотистой кровью зал Главной Диспетчерской, горбатую тень Терфира, твёрдые и какие-то механические шаги Белой Маски…и те несколько секунд, когда эта маска ожила, показав большие, блестящие, как сливы, глаза. «Нет, — решил Аксель. — Я ни о чём не жалею! Прежде всего надо узнать, как он попал к Штрою…а там видно будет».

— Прибыли! — вывел его из раздумий Астерион. Гончие Псы стояли у бесконечной лестницы, сделанной, казалось, из полупрозрачного стекла. Дальний её конец терялся в просторах космоса, а ближний обрывался в нескольких десятках метров над головами детей.

— Идите…Выход там, — сказал Астерион и в знак прощания протянул Акселю гигантскую лапу, которую тот пожал с благодарностью. Кри так же простилась с Харой, и та лизнула её в лицо прозрачным языком. Что ж, не только Кри всегда любила животных, но и они её, — так почему в космосе должно быть иначе, философски подумал Аксель.

— Мы подождём, пока вы выйдете…На всякий случай, — предложила Хара. Дети ещё раз поблагодарили её и пошли вверх, стараясь не глядеть в пропасть у себя под ногами. Вскоре Кри, ойкнув, упёрлась лбом в еле различимую преграду, напоминавшую формой лужу, в центре которой светилась одинокая звезда. Брат и сестра, оглянувшись на тени псов, вместе толкнули дверь в земной мир — и в ту же секунду голубой космос погас, уступив место кромешной тьме. Аксель с невольной дрожью рванулся вверх, глотнул ночного воздуха и увидел над головой небо Средиземноморья. Ещё несколько часов назад оно показалось бы ему таким прекрасным, но сейчас…каким жалким, тёмным, убогим выглядело оно в сравнении с тем, что осталось там, позади — можно сказать, под ногами! «А если оно ещё больше почернеет?» — спросил себя мальчик, помогая выбраться Кри и закрывая зеркальную крышку-лужу. По луже пробежала обычная водяная рябь, и звезда в её центре тут же погасла.

— Как здесь темно… — сказала Кри, оглядев спящую поляну. — Идём отсюда!

— Надеюсь, тебе хотя бы не страшно после недавнего, — усмехнулся мальчик, вновь беря её за руку.

— Да уж, ночка была что надо…Этот твой знакомый скелет был прав: такое не забывается! Нам сюда сворачивать? — неуверенно сказала Кри, топчась у развилки.

— Ну да. Ты чего, Кри? Здесь нельзя заблудиться. Вон море, а вон пляж. А вот и наша тропинка…

— А…там что? — дрожа, спросила Кри, указывая на левую тропу, по которой они ещё никогда не ходили.

— Кто его знает…Скалы. Пляжа нам и этого хватает, а на рынок есть другой путь. Что с тобой, Кри? Лично мне сейчас интересна только моя постель!

— Мне кажется, там…кто-то есть, — прошептала девочка, скользнув Акселю за спину — совсем, как в прежние дни.

— Ну и бог с ним, — буркнул Аксель. — Ночной купальщик…А если даже шпион — он нас не тронет.

— Акси!

— Что?

— Его самого тронули…Он лежит!

— Лежит? Где? — Аксель вытянул шею, не решаясь ступить на тропку, продолжение которой терялось в тени огромных деревьев. — Погоди, я включу фонарь…

— Ой, лучше не надо! Бежим и позвоним в полицию!

— А если кому-то нужна первая помощь? — Аксель щёлкнул кнопкой на корпусе фонарика, и зыбкий круг света выхватил из темноты лежащее поперёк тропы человеческое тело. — Так и есть! Преступление…Идём скорее!

При виде беспомощной жертвы Кри почти поборола страх. Дети осторожно приблизились, то и дело обшаривая заросли лучом фонаря — но, кажется, в них никто не прятался.

— Это по твоей части, Кри, — шепнул Аксель, указывая на спину лежащего мужчины в кожаной куртке. Из спины торчала рукоятка узкого ножа, и вся одежда, а также земля кругом были залиты кровью. Но Кри невольно закрыла глаза, чувствуя дурноту. Одно дело — видеть нечто подобное на экране, пусть даже целые потоки, и совсем другое — наяву, в тёмном безлюдном месте! Аксель же был так поражён чем-то, что, не замечая её состояния, дёрнул девочку за руку: — Кри! Кри! Гляди…

Она открыла глаза и увидела: рукоять ножа над спиной мертвеца окружена странным искрящимся облачком. Нагнувшись, Кри различила, что это не нож, а маленький, чуть ли не игрушечный кинжал с серебряной рукоятью. И вся эта рукоять была усыпана драгоценными камнями, которые и переливались в луче фонарика. Такой кинжал мог бы украшать музейную витрину, но никак не служить орудием убийства ночному грабителю!

— Новая загадка… — пробормотал Аксель. — Жаль, нельзя рассмотреть его поближе.

— Почему? — боязливо выдохнула Кри.

— Как почему? Мы ведь сотрём отпечатки пальцев убийцы! — Аксель уже понял, что не любительница детективов, а опять он должен брать дело в свои руки. — Да и с первой помощью мы, видно, опоздали…По-моему, он не дышит. Что надо делать в таких случаях, а? — всё же спросил он.

— Зв…звонить в полицию…И ни к чему не прикасаться! — выдавила бедная «экспертша», стуча зубами. — Бежим! Автомат на пляже…

— Нет! Нечего лезть на открытое место! — возразил Аксель. — Если убийца ещё поблизости, то он сразу нас заметит. Сколько раз мы в кино видели: кто-то бежит себе в укромный уголок звонить полицейским, а его — рраз! — по черепу…да не бойся ты, это же кино…и вот тебе новый труп. Позвоним из пансиона!

Они уже отошли на несколько шагов от тела, когда Аксель, повинуясь какому-то внезапному импульсу, вернулся и, встав на четвереньки, посветил в лицо лежащему.

— Луперсио! — ахнула Кри. — Помнишь, Акси? Помнишь?

Да, Аксель помнил. Их смешной «таксиста», с торжеством пинавший неподвижную сосну, а теперь неподвижный сам…Кто? За что? Тёмные глаза мертвеца тускло блестели в луче фонарика и не давали никаких ответов.

— Жалко его…У него, наверное, семья. И живёт-то он вовсе не здесь, как же так случилось? — со слезами на глазах шепнула Кри.

— Не знаю…Может, бандита какого-нибудь вёз, и тот не захотел платить.

— Бандит такой кинжал себе возьмёт, Акси! А не в ране оставит…Ты что, слепой?

— Ну, а может…Может, этот бандит только что ограбил музей? А Луперсио его заподозрил…И у бандита не было времени, вот он его музейным оружием и зарезал, а потом кто-то убийцу спугнул. Мы, например! — добавил Аксель. (Кри опять задрожала). — Да нет, конечно, он уже далеко… — без особой уверенности закончил мальчик. — Но, знаешь, Кри…хоть тут духи ни при чём. Бежим!

И оба побежали по тропинке, на всякий случай выключив фонарик и стараясь меньше шуметь. Увы, страхи девочки оказались не напрасными. Едва впереди завиднелся силуэт пансиона, как на его фоне, быстро приближаясь и покачиваясь в воздухе, замаячило светлое пятнышко — ещё чей-то карманный фонарик. Навстречу детям шёл человек!

— Вот он… — прошипел Аксель и, схватив за локоть помертвевшую Кри, стащил её с тропы. Только оба успели затихнуть в темноте, а ветви кустов — замереть, как высокая, плечистая фигура быстро прошла мимо брата с сестрой в сторону моря. Вглядевшись в неё, Аксель, к ужасу Кри, пулей вылетел на тропинку и направил луч света в затылок убийцы. Тот обернулся.

— Папа!

— Аксель, Кри! Господи…

Дети повисли у Детлефа Реннера на шее, не заботясь больше о шуме: теперь-то им никто не страшен! Но…

— Что вы здесь делаете? — Что ты здесь делаешь? (Хором). И никто не прыснул от смеха, как это бывало раньше в подобных случаях. К счастью, у Акселя было припасено небольшое, рабочее, можно сказать, враньё. Даже не враньё, а враньецо.

— Мы…ходили купаться. Я поспорил с Кри, что ночью вода ещё теплее, чем днём. Но мы не успели даже окунуться, потому что там лежит…

— Труп!! — закончила Кри, вложив в это слово все ужасы сегодняшней ночи (от которых, безусловно, и гиппопотам запросил бы сердечных капель). — Помнишь таксиста Луперсио? Он лежит там, на левой тропинке. С ножом в спине! А ты что здесь делаешь? А?

Но её отцу явно было не до объяснений. Выслушав дочь, он припустил к морю с такой скоростью, что, когда запыхавшиеся дети нагнали его, Детлеф уже стоял, озираясь, на месте преступления и, в свою очередь, тяжело дышал. Озираясь — потому что никаких следов этого самого преступления он заметить не мог.

— Где? — бросил он детям, шаря лучом света в кустах. Аксель и Кри переглянулись.

— Здесь… — промямлил Аксель, указывая Детлефу под ноги. — Он лежал здесь. Точно на этом месте! Весь в крови, папа…

— Тогда и на земле должна быть кровь! А её, как видишь, нету. Или вы ошиблись местом, Аксель, или…

— Нет, мы не ошиблись! И нам не показалось! Значит, он встал и ушёл, или кто-то его унёс, пока мы болтали!

— Но, Акси, — тихонько сказала Кри, — он не мог уйти…Вспомни, сколько было крови! А если даже его утащили, то не могли так быстро убрать все следы.

— И что ты хочешь этим сказать? — окончательно взбесился Аксель. — Что нам обоим привиделось? Ведь ты же первая его заметила! Первая! А сейчас…

— Стоп! — вмешался Детлеф, внимательно глядя на обоих. — Заметила, говоришь? Но здесь же темно, как в гробу! (Кри вздрогнула). Вы шли с включённым фонариком?

— Нет… — пробормотал Аксель. «А в самом деле, как Кри могла увидеть?» — возник у него в голове довольно-таки смутительный вопрос. Ну да, однажды Кри уже проявила сверхзоркость — когда год назад первая разглядела атакующего её с неба Шворка. Но то было волшебство, и обычный человеческий глаз видеть Шворка не мог вообще. А тут…

«КРИ! МОЖЕТ, ЕГО УБИЛИ ДУХИ? ТОГДА ВСЁ ОБЪЯСНЯЕТСЯ…» — отправил он сестре мысленное послание.

И получил ответ:

«НОЖОМ В СПИНУ? ДА НУ ТЕБЯ…ОНИ БЫ ТОГДА С НАС НАЧАЛИ, А НЕ С НЕГО! И ПОТОМ, НА КОЙ ОН ИМ СДАЛСЯ?»

Увы, возразить тут было нечего. Но, с другой стороны, не могли же брат и сестра одновременно сойти с ума!

— Вот что, милые мои, — сказал Детлеф, подождав новых мыслей и не дождавшись ничего, кроме шелеста листвы под ночным ветерком, — давайте-ка вернёмся домой подобру-поздорову и ляжем спать.

— Но, папа…А вдруг его всё-таки убили? — упрямо сказал Аксель, видя, что Кри сдалась и махнула рукой на все эти тёмные тайны.

— Что ж, — спокойно ответил Детлеф, поразмыслив, — это легко проверить…Сеньора Мирамар как раз не спит и проверяет счета на «ресепсьон». Она сказала, лорду сегодня нездоровилось, он требовал сложого ухода, и теперь у неё тоже бессонница. Ну, а этот самый Луперсио, судя по всему, её старый дружок. Мы позвоним ему, и всё станет ясно.

— А если его не окажется дома? — немедленно уточнил Аксель, прищурясь.

— Тогда — но не раньше! — расскажем всё сеньоре Мирамар и вместе решим, нужно ли звонить в полицию. Или даже будоражить семью этого парня, покуда ничего не ясно. Вы же знаете, как наша хозяйка дорожит добрым именем своего пансиона. Хороши мы будем, ворвавшись среди ночи и завопив, что у неё под окнами трупы валяются — а там ничего и нет…Нечего сказать, отблагодарили за стол и кров! А уж если лорд её драгоценный нас услышит — она нас тут же выгонит.

Аксель и Кри переглянулись и молча поплелись вслед за отцом в сторону пансиона.

— А ты-то сам его случайно не видел? Лорда этого? — вяло спросил мальчик, постепенно приходя в себя.

— Нет…И, честно говоря, будь на его месте даже английская королева, мне нынче было бы не до неё. Понимаешь?

Аксель опустил глаза.

— Почему вы не предупредили меня? На тебя вроде не похоже! Что подумает мама, Аксель, услышав, как ты бережёшь сестру? А если бы утром мы нашли ваши трупы?

Но не добавил чего-нибудь вроде: «Мало тебе наших прошлогодних мучений?!» Ведь это Аксель не устоял тогда — поддался на уговоры глупышки-сестрёнки, повёл её гулять в Нимфенбургский парк…с чего и начались всякие духи и похищения. Да, любой бы на месте папы это ввернул. А он — нет…Щадит. Что сказал бы он, если б знал, как в действительности провели дети эту ночку? И знал бы ещё, что впереди маячит маленькое, невинное приключение для двух юных агентов Вселенной Хас! Однако мальчик не унизился до нытья типа: «А ты не говори маме…» За всё надо платить — так уж он был приучен с тех пор, как себя помнил. Особенно за приключения, будь они прокляты эн плюс единица раз! Единственное, что позволил себе Взглянувший В Лицо — это спросить:

— Так ты, значит, нас пошёл искать?

— Ну да…Я уже заснул, и давно, но меня разбудил какой-то шум в коридоре. Не то шум, не то пыхтение…Может, у лорда эпилептический припадок? Выглядываю — никого. Что же, коль проснулся — дай, думаю, гляну, всё ли у вас в порядке. Тем более, что ты, Кри, уходя, не прикрыла дверь…

— Я НЕ ПРИКРЫЛА ДВЕРЬ? — Кри даже остановилась, подбоченившись. — По-твоему, я такая дура?! Ох…Извини, папочка…Я просто хотела сказать…

— Что ты прикрыла её, — закончил Детлеф. — Да, странная ночь…Ну, значит, надо замок проверить. Ещё раз буэнас ночес, сеньора Мирамар!

Они уже вступили в небольшой, погружённый в сумерки холл, показавшийся им, несмотря на невероятную усталость и тревогу, тихой заводью в океане ночных ужасов. Мрачная статуя хозяйки чуть возвышалась над стойкой — рядом с древней настольной лампой в виде восточного божка, сложившего на отвислом брюшке жабьи лапки. Тлеющий пониже вуали огонёк сигареты энергично зашевелился, после чего вуаль взлетела вверх, осела на макушке сеньоры полупрозрачной тёмной розой, и в ответ Детлефу, как всегда, загудел гостеприимный бас:

— Буэнас ночес, сеньор Реннеро…И вам, проказники! На то они и дети, чтобы гулять, не правда ли? Ещё успеют, как я, насидеться дома под старость. Сегодня им двенадцать, завтра — пятнадцать, а уж затем… — она блаженно закатила глаза, до того похожая на божка с настольной лампы, что Аксель чуть не разразился визгливым нервным смехом. «Как вернёмся с Сан Антонио — неплохо бы куда-нибудь съездить и отдохнуть перед школой», — сказал он себе.

— Им купаться вздумалось на ночь глядя, — бросил Детлеф, небрежно опершись о стойку. — Вообще-то они у меня послушные… — прибавил он, заставив Акселя и Кри почувствовать всю глубину своего падения. — Но иногда на них находит.

— Дети есть дети! — заверила его Аделита Монтьель Санчес де Мирамар. — Вы уж мне поверьте…Я и сама не всегда была старухой, — кокетливо добавила она, подперев щёку ладонью и явно готовясь уйти в воспоминания. — Это сумасшествие, знаю, но я хочу рассказать вам о себе ужасную вещь! Как-то раз в монастырской школе, чьи стены стали суровым домом моей юности…

Однако у Детлефа всё-таки — точнее, не «всё-таки», а ничуть не меньше, чем у его детей, — было чувство долга. «Ужасная вещь» сеньоры Мирамар, судя по вступлению, заняла бы никак не меньше часа. Между тем, надо было срочно проверить, жив ли Луперсио, да и забыться сном хоть на пару часов не помешало бы. И вежливый немец позволил себе явную невоспитанность, перебив сеньору:

— Кстати, об ужасном…Уж вам-то нынче ночью досталось больше всех! Как поживает лорд? — Последнее слово он произнёс почтительным шёпотом, кивнув на тёмный коридор первого этажа.

— О-о-ох! Не спрашивайте, сеньор, ибо лучшим ответом станет моя безвременная могила! (Тема «безвременной могилы» тоже была достаточно апробирована в смысле потери времени и заняла бы минут сорок, так что Аксель и Кри печально переглянулись — и что только папа себе думает?) Я сбилась с ног…Вы понимаете, я не могу распространяться о частной жизни моих постояльцев, иначе одно лишь перечисление…

— Перечисление? О, простите, что я вас опять перебиваю, но я немного устал сегодня и боюсь забыть…Мой друг Эрих Винтер перечислил вам всю нужную сумму, не правда ли? Боюсь, у него могут возникнуть проблемы на работе, и он не приедет в срок…

— Оно и понятно, что вы устали, сеньор Реннеро, я ведь тоже сама не своя — то свирепый дождь, а то жара…Что, если я угощу вас кофе с лёгкой закуской? На этом острове кое-кто знает «эспрессо» тётушки Аделиты! Ночь тёплая, но под навесом уже прохладно. А если мне намекнуть… — и она усмехнулась столь таинственно, что божок с настольной лампы, наверное, почувствовал себя жалким дилетантом, — я уж, так и быть, налью вам рюмочку менорканского джина, и даже выдам пару секретов моей бабушки: что надо нюхать утром, днём и на ночь, если хочешь видеть розовые сны…

«Помогите, я сейчас умру!!!. Или укушу её за палец, — думал Аксель. — Нет, лучше укушу!» «А Я ПОМОГУ», — мысленно сообщила Кри. «КРИ, ВНИМАТЕЛЬНО ОСМОТРИ СВОЙ НОМЕР, КАК ПОПАДЁШЬ В НЕГО. МНЕ НЕ НРАВИТСЯ ИСТОРИЯ С ДВЕРЬЮ». — «ДА УЖ НЕ ВОЛНУЙСЯ! ШТРОЙ, ФРАНАДЕМ, СКЕЛЕТЫ С АВТОРУЧКАМИ И ТРУПЫ В КУСТАХ — ЭТО НА ЗДОРОВЬЕ, НО ДЕЛАТЬ ИЗ СЕБЯ КРУГЛУЮ ДУРУ Я НИКОМУ НЕ ПОЗВОЛЮ! ЗАВТРА ЖЕ, ИЛИ ПОСЛЕЗАВТРА, КОГДА ДОБЕРУСЬ ДО НОМЕРА, ВСЁ ПРОВЕРЮ». — «ЗАВТРА?! А ПОЧЕМУ НЕ ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ?» — «НУ, МОЖЕТ, ОНА И ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ НЕ ЗАМОЛЧИТ, ТОГДА ПРОВЕРЮ ЧЕРЕЗ ДВЕ…»

Но Детлефу всё же как-то удалось преодолеть и розовые сны тоже, вернув сеньору Мирамар к суровым будням. Оказалось, что сеньор Винтеро не только всё перевёл (это Детлеф, честно говоря, знал и сам) — он любезно прислал электронное письмо, подтверждая своё с дочерью завтрашнее прибытие. И ему уже успели ответить, что всё к прибытию готово! Может, сеньора и не сильна в немецком — нельзя знать все языки на свете, не правда ли? — но у неё есть готовые образцы ответных писем на шестидесяти трёх языках — не верите, взгляните сами! И это ещё не так много, учитывая, как велика слава частного пансиона «Мирамар» на всех континентах. Достаточно вспомнить…

— Папа, я хочу в туалет! — решительно заявила Кри. — В «Сервисиос»…

— О, туалеты у нас везде, — расцвела сеньора. — Вот уж нет проблем, малышка…Почему бы тебе и не зайти туда, пока мы с твоим отцом беседуем? И вовсе не нужно терпеть, пересекать патио, да подниматься наверх, особенно если дело срочное! Пройди по коридору в дальний конец первого этажа, только на цыпочках… — Она сделала жуткие глаза, специально вынув изо рта сигарету, чтобы ничем не сковывать свою мимику. — Если ОН проснётся…но нет, я даже не хочу тебя пугать, а то тебе, пожалуй, кое-куда расхочется…

Кри взвыла и кинулась в темноту.

— Разбудит она его… — вздохнула сеньора, садясь и расправляя вуаль. — Разве в мои времена — да и ваши, сеньор Реннеро, если только вы не обидитесь, что вас равняют с такой окаменелостью, как я, — да, так вот, разве в наши с вами времена молодёжь бегала по тёмным коридорам очертя голову? Я хочу сказать…

— И вы совершенно правы! — твёрдо закончил за неё Детлеф. — Но есть одна проблема. В аэропорту большие очереди на такси, а мой друг Эрих и его дочь устанут с дороги, и хорошо бы, если б этот водитель — кажется, его зовут Луперсио? — их подвёз. У вас случайно нет номера его телефона? Если только он извинит столь поздний звонок…

— Его зовут Гонсало Луперсио Хихон, коль уж на то пошло, — сообщила сеньора, придвигая телефон и задумчиво глядя на него. — Но он не любит имени «Гонсало», а почему — это целая история. Что? Потом? Как вам угодно, что же касается извинений за поздний звонок, то больше чести приличному человеку каяться перед бродячим котом с городской помойки, чем перед этим католиком на час! Ведь именно на него намекнул таким образом отец Эстебан во время последней мессы…

— Так вы знаете номер? — не вытерпел Аксель, на манер Кри выснувшись из-за отцовского плеча. — Давайте позвоним!

— Ну как же я могу не знать его номер? — с лёгкой укоризной сказала сеньора Мирамар. — Человека, который во всеуслышание зовёт меня второй матерью — хотя ни один добрый христианин не скажет вам, куда подевалась первая! Думаете, я просто так помянула бродячих кошек?

Но Аксель думал о другом. В голову ему только что пришла кошмарная мысль, что весь этот полночный бред не случаен! Аделита Монтьель Санчес де Мирамар сбегала в рощицу, прирезала Луперсио дамским сувенирным кинжальчиком, который у неё всегда наготове, запихала кровавый труп вот под эту стойку, а сейчас тянет время и издевается над жильцами! Мальчик задрожал, отступил и растерянно уставился сперва на пол — не натекает ли ему под ноги тёмная лужица, — а затем на сеньору…но тут же вспомнил её всегдашнюю доброту и устыдился. Просто жители Сан Антонио любят поговорить!

Тем более, что сеньора уже набирала номер.

— Луперсио? Буэнас ночес…Да, это я, старуха Аделита — я ведь прекрасно знаю, как ты зовёшь меня за глаза…Не клянись её святым именем, и она, и я — мы обе видим тебя насквозь! Потом расскажу…И об этом после, как тебе только не стыдно спрашивать такое, старый греховодник! Я и думать забыла о подобных вещах, к твоему сведению, да ещё в поздний час, а тебе что день, что ночь — всё едино…Не скромничаю, не скромничаю! И в доказательство расскажу тебе страшную историю… (Аксель тихонько заскулил и сам поразился. Он даже оглянулся — не Кри ли издаёт эти жалобные звуки, но та, видно, решила отсидеться в «Сервисиос» — и если даже она сейчас скулила тоже, с того конца коридора её не могло быть слышно). На ночь, на ночь, ничего с тобой не будет! Так вот. Помнишь ли ты сеньора Реннеро с двумя детьми, которых ты недавно привёз в мой дом? Нет-нет, перестань вопить, они живы и здоровы, и ждут сейчас вместе со мной, когда ты замолчишь! Так вот. У сеньора Реннеро есть лучший друг — сеньор Винтеро, а у сеньора Винтеро есть дочь — такая же красавица, как малютка Кри, дочь сеньора Реннеро и лучшая подруга дочери сеньора Винтеро. И вот они двое…я имею в виду сеньора Винтеро и его дочь, а не сеньора Реннеро с дочерью, понятно? Они хотят приехать в мой пансион, так как знают, что лучшего места для приятного отдыха им не найти. Но ты же знаешь, Луперсио, что такое наш аэропорт! Это сумасшедший дом, где больные лечат врачей — и правильно делают…

— А можно, я возьму трубку? — сказал Детлеф.

— Секунду, сеньор. Что? Ты там бывал? Так я и думала…Ах, в аэропорту? Вот оно что. Короче, я устала тебя слушать, потому что это можно делать бесконечно, а у меня много дел. Ну, я проверяю счета, пока моя бедная Пепа ухаживает за доном лордом — у меня нет сердца, коль я свалила это на неё, но и ног у меня к вечеру нету тоже…Так вот! Я сейчас дам трубку самому сеньору Реннеро, потерявшему всякое терпение, — если кто и в состоянии втолковать тебе хоть что-нибудь, то только он! И не забудь попросить сеньора, чтобы он передал мне трубку опять — у меня тоже есть для тебя пара слов, я сама хотела тебе сейчас звонить, да не успела! Но мои дела — они подождут, а дела моих постояльцев ждать не могут…И потому я даю трубку сеньору Реннеро, а сама переведу дух!

Аксель не поверил глазам: его отец получил-таки трубку! Последовал диалог — короткий с точки зрения бодрого, как петух, Луперсио, и бесконечно длинный для ошалевших жильцов. Диалог, однако, выявил довольно важную вещь: в нарушение всех детективных традиций Гонсало Луперсио Хихон был самый настоящий, а не какой-нибудь самозванец. Потому что «таксиста» многократно упомянул «эту проклятую сосну» и сто раз заверил своего любимого клиента сеньора Реннеро, что такого конфуза ещё никогда не было и, следовательно, уже никогда не будет, так что не надо волноваться, всё пройдёт как по маслу…

С облегчением уступив трубку сеньоре Мирамар, ждущей своего часа, отец и сын получили возможность улизнуть — тем более, что из темноты коридора вынырнула возбуждённая чем-то Кри. Произошло явно что-то свеженькое — это Аксель понял мгновенно. Глазёнки у Кри сверкали, щёки разрумянились, её распирало от желания выложить всё — а ведь только что с ног валилась и хотела одного: зарыться носом в подушку! Мальчик лишний раз подивился силе женского любопытства и даже, поднимаясь по лестнице, прикинул, что бы такое его Кри могла увидеть. Труп Луперсио в туалете? Да нет, тогда она была бы в ужасе… «Тьфу! — спохватился Аксель. — Я совсем рехнусь к рассвету! Как бы она могла видеть труп Луперсио, если папа только что разговаривал по телефону с ним живым?» Но, с присущим ему здравомыслием, Аксель тут же вспомнил, что незадолго до этого видел, безусловно, Луперсио и, бесспорно, мёртвым. И заключил, что если сходить с ума, то лучше сейчас.

— Акси! — раздался у его уха сдавленный шёпот. — Знаешь, что случилось?

— Нет, — солгал Аксель. Он уже догадался, что случилось, но был добрым братом, пусть и старшим. И так любил её! Пусть она рассказывает и удивляется, лишь бы не грустила!

— Я видела ЛОРДА! — прошипела Кри ему уже в самое ухо.

— О-о-о! Здорово! — вновь соврал Аксель. (То есть, не то, чтобы соврал, это и впрямь было интересно, но сейчас пусть провалятся в тартарары все лорды на свете! Спать!!!!!) — Но прежде, чем ты мне всё расскажешь, Кри, не забудь осмотреть номер. И, знаешь…я тебе помогу.

Кри кивнула, мысленно уже репетируя свою повесть во время будущего осмотра. Но тут вмешался папа, который, видимо, всё слышал. Не допускающим возражений тоном (да дети и не привыкли ему возражать) он велел немедленно ложиться спать, а лорды будут завтра! И Аксель с облегчением подчинился. Тем паче, что ни секунды не сомневался: ничегошеньки они в номере Кри не найдут — даже завалящего скелета. Для порядка мальчик бегло осмотрел собственный номер (закрытый на замок, тогда как дверь Кри и впрямь оказалась незапертой) и — самое невероятное за всю ночь! — рухнул в постель…


— Ну, и как же он выглядел?

— Не знаю…

— ?

— Сказала же — не знаю! Было темно, к твоему сведению. И я очень быстро шла…

«А как трупы видеть на свою голову, так ничего…темнота не мешает», — подумал Аксель. И вслух поправил: — Не шла, а бежала.

— Ещё бы тут не бежать! Послушаешь нашу сеньору две минуты — вообще не добежишь, пожалуй…

Кри драматически вздохнула, перевернулась на загорелый живот и принялась разглядывать море, пронизанное солнечными бликами.

— В общем, это было такое кресло. На колёсиках… — вяло сказала она, зевая. (Несмотря на волшебное угощение и разницу во вселенских временах, Аксель и Кри проспали завтрак, еле выползли на пляж к обеду, да и сейчас ещё были не в своей тарелке. Ну ничего! Теперь Кри будет что рассказать Дженни, которая вот-вот должна появиться.)

— Инвалидная коляска? — уточнил Аксель.

— Ага…Я её заметила, уже когда взялась за дверь «Сервисиос». Она ехала от меня вглубь коридора. Из туалета падал свет, вот их и стало видно.

— Их? Кого — их?

— Ну, эту коляску толкала она…Прислуга.

— Пепа, что ли? — хмуро осведомился Аксель. — Столько времени здесь живёшь, и не знаешь, как кого зовут?

— Не все же такие любопытные, как ты, братец…

Аксель тяжело задышал, что было признаком редким и опасным — но в двух метрах от детей сидел в шезлонге отец, читая местную газетёнку, так что всё кончилось угрюмым молчанием.

— Я, конечно, задержалась на пороге, — продолжала Кри, поняв, что новых вопросов ей не дождаться. — Но, видно, меня заметили, потому что коляска остановилась — и ни туда, ни сюда.

Пауза.

— Я сперва думала — может, ЕГО уже привезли к этим…аппа-ра-та-ментам, и просто ещё не открыли дверь? А они стоят. И смотрят на меня.

Пауза.

— То есть, коляска как была спинкой ко мне, так и осталась, и никто из неё так и не высунулся. А ТА стоит и смотрит, подбоченясь.

Особо мрачная пауза.

— Ну, я повернулась спиной — очень мне надо глазеть на неё! — и пошла в туалет по своим делам. Ты ещё долго будешь молчать?

— А зачем мне говорить? Я тебя слушаю. Только ты забыла сказать, что, закрыв за собой дверь туалета, никуда на самом деле не пошла, а долго высматривала в щёлку, что Пепа (это слово Аксель выделил голосом) делает дальше…

— Откуда ты… — начала Кри и осеклась.

— Оттуда! Не первый год тебя знаю. Но ты ничего не увидела, так как в коридоре стало темно. Угу?

— Да, — с достоинством сказала Кри. Ей было досадно, что она не заметила, куда увезли лорда, и, кроме того, она злилась на Акселя — за то, что он злится из-за этой мерзавки; но и не хотелось перед самым приездом Дженни разжигать настоящую ссору. Дженни сама разберётся. Ну, и ещё (далеко не в-последних!) Кри, честно говоря, любила ссориться с Акселем не больше, чем он с ней…

— Что ж, — сказал мальчик, потихоньку успокаиваясь, — по крайней мере, теперь мы знаем, что он не важничает, а просто болен. И знаем примерно, где он сидит. И пусть сидит…У нас своих дел хватает!

Кри не возражала, и через пару минут все дружно пошли купаться. Купались в этот день особенно бурно, с брызгами, взаимными утоплениями, водяными качелями и горками — и Кри особенно жестоко щипала Акселя в битве, а он особенно долго держал её под водой. (Хотя теперь это было непросто: она плавала всё лучше и, в отличие от брата, только в маске со шноркелем). Словом, купались как будто «впрок», заранее зная, что скоро станет не до этого.

Что же касается главного и страшного — поручения Франадема — об этом брат и сестра ещё не обменялись ни словом. Нужно было прийти в себя… Кроме того, Аксель не знал, просить ли Кри хранить всё в тайне от Дженни. Ему и хотелось, чтоб Дженни знала (она тогда будет волноваться за него) — и нет. Потребует, чтоб взяли с собой и её. Только и всего. А этому не бывать. «А Пепа? — вдруг, ни с того ни с сего, подумал мальчик. — Её бы я взял с собой?» От этого вопроса сердце его странно и сладко заныло, и он только вздохнул вместо ответа. И, чтоб не отвлекаться от этого ощущения, наспех решил, что никого и никуда не возьмёт. Кри тоже. Но вот тут, в последнем пункте, без хорошего плана будет очень хороший скандал. Будем думать…

«ДАЖЕ НЕ ПРОБУЙ, — услышал он вдруг у себя в мозгу. — НУ И БРАТЕЦ У МЕНЯ! А С ВИДУ НЕ СКАЖЕШЬ…»

— Кри!!! — взорвался Аксель, выскочив из воды торпедой. — Прекрати лезть в мои мысли! — Но увы, настоящей торпедой он всё-таки не был, и взрыв его никого не уничтожил и не напугал.

— А как в них не лезть, когда ты вдруг застыл эдакой черепахой, и смотришь в одну точку? И подбородок трёшь? Я всегда знаю, когда ты пытаешься меня обмануть, понял? Повторяю ещё раз, для тупых: можешь не пробовать… — И, не закончив фразу, Кри цапнула ртом загубник и проворно спряталась под воду, так что Аксель промахнулся. Он выплюнул воду, досадливо вздохнул и сосредоточился, блокируя будущие мысли от незваных гостей.

— Я вижу, у вас всё по-старому, — раздался с берега знакомый, спокойный голос.

— Дженни!! — взвизгнула Кри. И, забыв про свою жертву, разбрызгала вокруг себя всё Средиземное море, пока выскакивала на берег обниматься да целоваться. Маска и шноркель плюхнулись на песок. Одетая в нарядную белую футболку и такие же джинсы, загорелая почти так же сильно, как Реннеры, с ниткой бисера на запястье, Дженни как-то сразу «вписалась» в уединённый пляж — словно провела тут добрый месяц. Она сердечно облобызала Кри и небрежно кивнула Акселю, который неловко переминался рядом. А чуть поодаль её отец — лысый, сухопарый, с усиками-щёточками, в прямоугольных очочках — уже хлопал по спине Детлефа в обмен на такие же тумаки. Всё как полагается…

— Как добрались? — первым делом спросил папа Реннер. — Вас привёз Луперсио?

— Не знаю, как его звать, этого парня, но пройдоха, по-моему, хоть куда… — усмехнулся Эрих Винтер.

— Он уже уехал, или кофе пьёт?

— Когда мы с Дженни шли сюда, чтоб вас проведать, он был в пансионе и, по-моему, не торопился. Куда-то собираешься, Детлеф?

— Нет. Просто хочу на него взглянуть.

— Ну так пойдём обедать, и взглянешь — если не опоздаешь! Выходит, это твою «зажатую» сдачу он сейчас пропивает вдвоём с хозяйкой…

— Как тебе вдовушка?

— О-о-о! Супер! Дети, вперёд…

Похватав вещи, все отправились по тихой, уютной, ласковой тропинке, которая ни у кого не могла бы вызвать мыслей ни о бегущих скелетах, ни о лежащих трупах. Аксель шёл в хвосте процессии и поглядывал на смеющуюся Дженни: та, как водится, замечала всех и вся — Кри, зелень, море, небо — только не его. «Ну и не надо», — с угрюмым злорадством, прежде ему недоступным, подумал он. И перед глазами его всплыл сонный, залитый солнцем патио, замерший у ног ёж Хоакин и его смуглая хозяйка. Бедная Дженни! Её королевское, англо-нидерландское высокомерие — ничто по сравнению с той школой, которую прошёл у Пепы Аксель…И если, вняв нашёптываниям Кри, она попробует обидеть «прислугу» — заранее ясно, кого придётся жалеть.

Нет. Дженни не станет. Она не Кри. Она притворится, что не замечает Пепу. «А если что, я сам вмешаюсь», — решил Аксель, прислушиваясь, о чём щебечут девчонки. Так, ни о чём. Мюнхенские новости…Правда, один раз Кри обронила: «Мне столько тебе надо рассказать…» — «И мне».

— Дон Рен-нер-ро!!

Луперсио уже бежал им навстречу из-под навеса: стакан в одной руке, мятая, припахивающая бензином роза — в другой. Где он только подцепил это несчастное растение, подумал Аксель. Но как бы то ни было, спустя секунду роза оказалась на груди у Детлефа, а все его конечности тряс и пожимал «таксиста».

— Я никогда не вёз такого человека, как вы, дон Реннеро…если не считать вашего друга, дона Энрике! Вы не забыли меня, хотя на этом благословенном острове забываешь всё на свете — стоит только глотнуть нашего воздуха и этого вина…Ваше здоровье! Но там ещё осталось…немного, — и Луперсио, икнув, игриво махнул рукой в сторону навеса. Он сложил трубочкой толстые губы, прикрыл их мясистой ладонью и шепнул Детлефу в ухо: — И вы не рассказали вашему другу о нашем маленьком приключении в горах… Спасибо!

— Ну, вы же не виноваты… — пробормотал Детлеф, кое-как отдирая розу от рубашки и торопясь проскользнуть в дом. Дети его, напротив, не торопились: оба впились взглядом в Луперсио, пытаясь решить, кто перед ними — весёлый пьянчужка-таксист, или прикончивший свою жертву хитрый оборотень.

— А, дон Реннеро, разве в этом дело? Никто не хочет вникать…Турист — обычный турист, не такой, как вы или дон Энрике — это же малое дитя, или просто имбесиль…болван! Если вы на минуточку присядете, я вам приведу такие примеры их тупоумия, вы даже не…

— Я поверю, но не присяду, — внёс ясность Детлеф и ускорил шаг. — Мне ещё нужно кое-что сделать в номере, так что спасибо, угощайтесь без меня, если вы не за рулём!

И, взяв под руку Эриха Винтера, нырнул в холл, но перед этим бросил на Акселя взгляд, в котором читалось: «Вот видишь! Жив и здоров твой Луперсио…даже слишком!»

Аксель тоже так сказал бы — правда, в другом смысле. Воспоминание о ночной тропинке, кинжале и лужах крови было слишком живым и реальным! А с другой стороны, всё это не имело никакого объяснения — даже если приплести сюда всех злодейских духов ближнего и дальнего Лотортона. Духи не режут друг друга. И пьяных таксистов тоже. «Пугают… Как с сосной», — это было единственное, что мальчик мог измыслить. Он ещё раз вгляделся в раскрасневшееся лицо «таксисты», поставил на своих подозрениях жирный крест и мысленно заявил Франадему: «Не хотите рассказывать — сами разберёмся!» И, улыбнувшись слегка обиженному Луперсио, который что-то бормотал о «загордившихся иностранцах, выучивших по-нашему два слова», спокойно отправился к себе в номер.

Едва войдя, он уловил на своём столе необычное золотистое свечение и оторожно приблизился, готовый встретить взгляд пустых глазниц или ещё чего-нибудь загробного. Но в этот раз на столе сидел светящийся вислобрюхий мотылёк — помесь динозавра с бабочкой. Странно было видеть крохотного ящера с кожей цвета расплавленного золота: вылитый тираннозавр, который свободно уместился бы в пачке сигарет. Ящер глянул на мальчика горящими угольками зрачков, расправил бабочкины крылышки и запорхал над столом, подметая его кончиком хвоста. Хвост написал на столе фосфоресцирующими буквами:

«ПОСЛЕЗАВТРА. МЕСТО И ВРЕМЯ ТЕ ЖЕ. БЕРИ С СОБОЙ КОГО ХОЧЕШЬ. ОТСУТСТВИЕ ПЯТЬ МИНУТ МВВВ. ВСЕ БЕСЕДЫ ТОЛЬКО НА ПРИРОДЕ».

— Так… — сказал Аксель и тут же осёкся, поглядев кругом. На сей раз с ним не разговаривали и даже кое о чём напоминали. Значит, рассказывать Кри сейчас нельзя — подобная оплошность будет стоить жизни ещё одному агенту Франадема. Он напишет Кри записку и назначит встречу на пляже…

Одной лишь Кри? А эта фраза: «Бери с собой кого хочешь»? Они знают про Дженни, ясное дело! Ещё бы не знать — с таким Луперсио… «Ну, положим, тут-то он ни при чём, — напомнил себе Аксель. — Духи наверняка знали о прибытии Дженни на остров гораздо раньше, чем о нашем». Очнувшись, он снова глянул на стол. Ни бабочкозавра, ни надписи уже не было. На всякий случай Аксель выглянул в окно, и ему показалось, что огромная золотая пылинка блеснула в луче солнца над фонтаном. И, удаляясь от фонтана к внутренней двери «ресепсьон», своей неземной походкой плыла по дворику Пепа.

Конечно, она не могла видеть ни пылинку (ведь она не была волшебницей), ни Акселя, зачарованно глядящего ей вслед. Он ещё не встречал её после возвращения. Неужели за это время она стала ещё прекраснее? Всё та же фигурка, и волосы те же — до самой талии…Так мальчик и стоял бы, глядя ей вслед в солнечном мареве, если бы Пепа вдруг не остановилась и не нагнулась.

Тут только Аксель заметил, что её окружают шесть колючих островков. Видимо, кто-нибудь из ежей фукнул, прося пищи, или хозяйка сама решила, что стоит их покормить — как бы то ни было, она достала из кармана пакетик и начала раздавать зверькам сухие, тёмные лепёшечки.

Решение пришло мгновенно! Аксель вихрем вылетел из номера, забыв захлопнуть дверь, скатился вниз по лестнице и, переведя дух, чинно вышел во дворик. Вот только сердце у гуляющего туриста билось где-то под самым горлом, и пот заливал глаза…Описав неуверенный полукруг, словно не зная, куда направить свои стопы, Аксель в конце концов медленно и лениво двинулся к фонтану. Пройдя мимо Пепы, которая всё ещё стояла к нему спиной, он кашлянул. Пепа небрежно оглянулась.

— Здравствуй, — сказал Аксель.

— Здравствуй, — сказала Пепа. И вновь принялась кормить своих чёртовых ежей. Но за ту секунду, что она смотрела на него, Аксель успел заметить: глаза у неё ещё больше и темнее, чем ему прежде казалось.

Что же они напоминают? А…глаза Белой Маски — когда эта маска исчезла! Такие же чёрные, живые и блестящие. Прежде они такими не были — по крайней мере для него, Акселя…

— Чем ты их кормишь? — осведомился мальчик, кашлянув.

— Так. Дрянь всякая. Специальный корм, — сухо ответила Пепа. — Я их обычно утром кормлю, но сегодня дел было много, вот и забыла.

— Ну да, у вас ведь ещё куры, свиньи…и осёл, — сказал Аксель, наблюдая, как самый крупный ёж жадно поедает с узкой ладошки Пепы тёмные крупицы чего-то, напоминающего прессованных насекомых. — А тётя, наверное, всё больше на кухне и на «ресепсьон»?

— Где же ей везде поспеть, — вздохнула Пепа. Стряхнула с подола крошки, выпрямилась, но не порывалась уйти, а глядела на Акселя как на нормальное, живое существо. И только тут, увидев её по-настоящему, вблизи (а может, время помогло?) Аксель понял, какая она красавица. В этих глазах можно было утонуть и никогда не вынырнуть, они были…как ночь. Нет! Аксель ещё не знал, как что — но кожа у неё точно была, словно абрикос…Он поспешно отвёл глаза, побагровев, и спросил первое, что пришло в голову:

— Агапито, наверное, лягается, когда ты его кормишь?

— Когда он не в настроении, может укусить, — спокойно сказала Пепа. — Но тётя его любит. Мы с Жоаном кормим его по очереди, — прибавила она. — Иной раз корм даёт сама тётя Аделита — сегодня, к примеру.

— А…завтра чья очередь?

— Моя.

Аксель глубоко вздохнул и сказал:

— А можно мне посмотреть, как ты его кормишь?

— Вообще-то он не жалует гостей, — на секунду нахмурилась девочка. Затем лоб её разгладился, и она добавила: — Но раз тебе охота…Никогда не видел осла?

— Видел, — чистосердечно сказал Аксель. — Каждое утро в зеркале.

Пепа прыснула в кулак (Аксель зачарованно глядел на его костяшки). Затем быстро огляделась и, спохватившись, стала серьёзной.

— Ты не такой, как другие, — сообщила она. — Другие туристы. Они бы не пошли смотреть осла…Ладно. Я покормлю его в восемь — Агапито.

Она щёлкнула языком, и её колючая свита встрепенулась. Пепа уже удалилась от не верящего своему счастью мальчика метра на два, но затем остановилась и опять взглянула на него.

— Спасибо за подарок. Мне нравится. И за стихи. Ты пишешь их по ночам?

— Почему ты так думаешь? — сипло сказал Аксель.

— «Я никак не могу успокоить моё сердце на исходе ночи», — процитировала Пепа по-каталонски, вновь вогнав Акселя в краску.

— Нет…Я по утрам не спал. Видел…как вы танцуете, — признался Аксель, не смея взглянуть на неё.

Теперь уже немножко смутилась Пепа. Но ненадолго.

— А, это так…Подработать. С Жоаном разве станцуешь? Если б я знала, что ты не спишь из-за нас, я бы нашла другое место.

— Нет-нет, что ты! Мне так нравилось…Где ты теперь будешь танцевать… Пепа? — впервые назвал её по имени Аксель.

— В «Трамунтане». Тётя уже договорилась.

— Я приду смотреть! — объявил Аксель.

Она бегло улыбнулась.

— Тебя здесь уже не будет. Но — спасибо!

И пошла. Верней — поплыла. Как большой корабль, а за ним — шесть лодочек…Аксель вздохнул и сосредоточился, чтобы…

— Эй! Кабальеро!

Он повернул голову. К нему, набычившись, приближался Жоан — в брезентовых шортах, грязной майке, тощие плечи по-борцовски ссутулены…Противник явно пытался нагнать на Акселя страху, но достиг обратного. Переход от такого видения, как Пепа, к этому засаленному задире вызвал у мальчика лишь всплеск раздражения.

— Чего тебе? — угрюмо сказал он, глядя Жоану в глаза, которые тут же тревожно забегали. Но отступать враг не собирался.

— Ты же кабальеро, да? — осклабился Жоан такой ухмылкой, какую Аксель нечасто видел и на взрослом лице. — А она — твоя энаморада?

Недолго думая, Аксель размахнулся левой — и снизу вверх, словно отбивая теннисный мяч, закатил ему сильную оплеуху. Явно не ожидавший этого от благовоспитанного городского мальчика Жоан покачнулся и сел на мягкое место в двух вершках от воды. На щеке у него отпечаталась белая пятерня, а из ближней к ней ноздри выглянула крупная кровяная вишня. От внезапного омерзения при виде этой капли у Акселя подкатило к горлу. Но он процедил сквозь зубы:

— Попробуй, обзови её ещё раз…Ну?

Жоан попытался предательски обхватить его за ноги, но, когда тот вовремя отскочил и приготовился к бою, не принял вызова. Он встал, злобно поддёрнул шорты и, облизнув вспухшую верхнюю губу, процедил грязное каталонское ругательство, которого Аксель без волшебной подготовки не понял бы и после нескольких лет жизни на острове. Главное — оно было мужского рода.

— Меня можешь обзывать сколько хочешь, — спокойно сказал Аксель. — А насчёт неё я тебя предупредил.

И, презрительно повернувшись к врагу спиной, отправился восвояси — уверенный, что тот не посмеет напасть.

В номере он перевёл дух, умылся и, медленно открыв блокнот, написал четверостишие, где только первые два слова выдавали его истинные чувства:

О Пепа! Солнечною ранью,
Когда природа всё свежей,
Зачем ты кормишь всякой дрянью
Своих застенчивых ежей?

ГЛАВА Х. НАЧАЛО СТРАШНЫХ СНОВ

— Здравствуй, Незримый Лис.

— Здравствуй, Взглянувший В Лицо.

Голос Хофа на другом конце провода звучал сдержанно и даже сухо, но как раз это действовало на Акселя успокаивающе. Когда Отто собран (а он всегда собран) — он даст добрый совет.

— Ты давно получил моё письмо? — спросил мальчик, подняв глаза к усеянному первыми звёздами небу, которое теперь казалось ему жалким и оскорбительным.

— Пришло на «хэнди» час назад. Может, не стоило так подробно, Акси?

— Но ты же помнишь слова Фибаха: для духа нет большего позора, чем пользоваться человеческой техникой. Значит, никто не перехватит…А сейчас мы подробно говорить не будем. Ты только скажи своё мнение.

— Идти или не идти?

— Да!

Чуть помедлив, Хоф твёрдо ответил:

— Иди один!

— Да разве ей втолкуешь? — досадливо сказал Аксель. — Понимаешь, она сразу хотела, чтоб я проиграл. Ей его жалко!

— А тебе?

— Ну…да, конечно…Но без неё я бы ещё сто раз подумал.

— И сделал бы то же самое?

Пауза.

— Не прикрывайся сестрой, — посоветовал Хоф. — Я видел, каким ты был, когда похитили Кри. Ты клялся себе, что найдёшь её и никогда больше не пойдёшь у неё на поводу. И я не думаю, что ты уже забыл прелести Подземного Мира. И приключений ты не любишь. Кстати, можно спросить, почему?

— Ну, во-первых… — сказал Аксель, который был даже рад перемене темы, — они приходят без спроса. Командуют, одним словом. Этого я и правда не люблю.

— А во-вторых?

— Во-вторых, мне и без них интересно жить. У меня ДРУГИЕ приключения, Отто.

— Ясно. Ещё что-нибудь?

— Да. И очень важное! Вдруг кто-нибудь умрёт? Или покалечится?

— Что ж, — сказал Хоф, помолчав, — если в тебе погибнет полицейский, то это будет хороший полицейский. Но вернёмся к Кри. Я не верю, что ты пошёл у неё на поводу ещё раз. Слишком уважаю тебя…

«Вот именно — слишком…» — хотелось ответить Акселю. Однако он лишь хмуро спросил:

— Ты хочешь сказать — я себе лгу?

— Ну да. Ты сам хотел проиграть. И на твоём месте я бы даже гордился этим. Но при одном условии: рискуй только собой. Иначе жертва будет слишком велика…Одна жизнь — за другую. Это справедливо.

— А разве можно всё свести к арифметике? Но всё равно, спасибо, Отто. Я подумаю…А что ты узнал у Дженни?

— Она сама тебе расскажет. Я, кстати, так и думал, что ещё не рассказала.

— Почему? — не удержался от вопроса Аксель.

«Потому, — удержался от ответа Хоф, — что, когда вы поговорите, то пойдёте втроём. Не я буду!» Но вслух он этого не сказал. Бывают в жизни случаи, когда ни полиция, ни родители не должны делать выбор за детей. Даже если он смертельно опасен. Читая книги из бортовой библиотеки Шворка, Хоф лучше всех представлял себе, какую угрозу для человечества представляют духи — даже один раз потерпевшие поражение. Он сознательно шёл на преступление, не мешая этим троим делать то, что они делают. Но ещё большим преступлением перед миллионами других детей будет не пустить их…

— Отто! Ты меня слышишь?

— Да. Дженни ведь только что приехала, а у вас для неё есть новости посерьёзней, верно?

— Верно. А что ты думаешь про…ночную тропинку?

— Ну, что тут можно думать? Кто-то занервничал…Ему явно не понравилось ваше ночное путешествие, тем более, что проследить его до конца он не мог. Вы толком знаете кого-нибудь из местных, кроме этого водителя?

— Да нет…

— Вот вам его и подбросили. И, подними вы напрасный шум, вас назавтра же деликатно попросили бы из пансиона. Такой рекламы никому не надо…Но заметь, с каким достоинством держится противник! Вот если б люди так умели…

— О чём ты?

— У настоящего Луперсио волоса с головы не упало. А ведь он ничем не защищён!

— С достоинством, или нет, — печально вздохнул Аксель, — но мне опять кажется, что я вижу затянувшийся кошмарный сон…До свидания, Незримый Лис.

— Когда вы…когда ты вернёшься оттуда, жду вестей. Удачи! — И в трубке раздались короткие гудки.

— Да уж не волнуйся…Будут тебе вести. — И мальчик задумчиво побрёл — но не к пансиону, а в дальний конец пляжа. Там его ждали Кри и Дженни. Кри, в футболке, джинсиках и пушистом пуловере, раскинулась в шезлонге с видом скучающей принцессы — хотя на самом деле (Аксель прекрасно знал) готовилась к решающей схватке. Что ж, с фактом не поспоришь: она и впрямь просилась на обложку какого-нибудь глянцевого журнала. «Интересно, за кого она когда-нибудь выйдет замуж? — вдруг с любопытством подумал Аксель. — Хоть бы не за какую-нибудь рожу…» Дженни стояла рядом и, заложив руки за спину, изучала море. Когда она скользнула по Акселю глазами, тот отметил, что она тоже по-своему красива. Но сейчас всё это было скорее плохо, чем хорошо. И, кроме того, Пепа лучше…

— Привет, — великодушно уронила младшая сестра, закинув руки за голову. Только оператора с камерой не хватает. Ещё бы! Снова есть перед кем выставляться…

— Чего это ты такой злой? — выпустила Кри первое ядро, безошибочно поразив цель.

— Я? — фыркнул Аксель, тоже сев чуть поодаль. — У меня всё в порядке.

— Тогда почему нельзя было поговорить в пансионе? Мы получили новое приглашение?

— Я получил, — сказал Аксель, выделив первое слово голосом.

— Можешь не стесняться. Дженни уже всё знает… — спокойно сказала Кри, но глаза её нервно сузились.

Аксель вздохнул и снова оглядел сестру с головы до ног. Словно видел её в первый раз. «Кошмарный сон? — мелькнуло у него в голове. — Как всё это может быть сном — и год назад, и сегодня — когда вот она, живая и здоровая? Злится…Знает, что не хочу её брать с собой. Год назад сон не сбылся. Он вернул мне Кри. А если бы не вернул? И я стоял бы сейчас на этом пляже совсем один…» Его вдруг пробрал озноб, и даже зубы застучали — так ярко он представил себе пустой шезлонг. Может, близость огромного остывающего моря разбудила его воображение, но сейчас он не хуже взрослого мог представить себе ужас одиночества. А бессонные ночи, полные отчаяния, когда он собирался на поиски Кри? «Нет, — окончательно решил Аксель. — Если сон хочет, пусть повторяется хоть всю жизнь. Я её не пущу».

— Ну? — не выдержала Кри своей невозмутимой роли. — Что с тобой? Чего ты молчишь?

— По-моему, его знобит, — сказала Дженни. — Кри, дай ему твой пуловер! Может, уйдём с берега?

— Нет. Лучше здесь. Я в порядке, — быстро пробормотал Аксель. И торопливо рассказал о визите бабочкозавра, опустив только фразу «Бери с собой кого хочешь». Зато, точнейшим образом пересказывая разговор с Хофом, он подчеркнул, что комиссар против участия Кри в такой страшной затее. Но и огромный авторитет Хофа сейчас не помог.

— Я уже не маленькая! — заявила она, стиснув зубы и отпихнув шезлонг. — Ты бы не справился без меня тогда…Вы оба не справились бы! И сами признаёте это. Ну, так и сейчас нечего дурака валять!

— Но это же ты выдала Штрою наши намерения… — начал Аксель. И совершил ошибку. (Он никогда не отличался ловкостью в таких беседах).

— Правильно сделала!!! — завопила Кри так, что все предосторожности Франадема пропали зря: если бы кто из духов хотел их подслушать, сидя в пансионе, ему стоило только открыть выходящее на взморье окно. — Иначе мы погибли бы все, и Землю не спасли! Зато в космосе, когда вы оба осрамились вместе со Шворком, кто помог обогнать Смертей? Я! Кто колдует лучше и быстрей тебя? Кто…

— Тише, Кри, — устало сказал Аксель, садясь на её место в шезлонг и закрывая глаза. — Если ты будешь так шуметь, нам и правда нет смысла торчать на этом пляже. Я помню всё, не бойся. И всё же ты пока ещё не волшебница…

— Я не волшебница?! — взвилась Кри. — А кто же я тогда по-твоему? Кто? И ещё говорит, что всё помнит! — повернулась она к Дженни, всплеснув руками. — Да у меня способностей в миллион раз больше, чем у тебя!

— Никто не спорит, — сказала Дженни. — Но говори шёпотом…

— Ну, насчёт «никто не спорит» — ты, Дженни, этого знать не можешь, — заметил Аксель со вздохом. — Тебя с нами не было…не по твоей вине, — поспешно добавил он, заметив блеск в её глазах. — А ты, Кри…да, способности у тебя большие. Наверное, больше моих, если это так важно для тебя. Но ты… — Он замялся.

— Что? Что «я»? — свистящим шёпотом спросила Кри, подступив к нему.

— Я не знаю, в чём тут дело, но… у тебя нет настоящего желания быть волшебницей. А это, по-видимому, главное. В напряжённый момент ты можешь не успеть среагировать! Хотя в спокойной обстановке нужное заклятие у тебя запросто получится лучше, чем у меня… — примирительно закончил он.

И, как всегда, сел в калошу.

— В спокойной обстановке? — с тем же присвистом выдохнула Кри, роя песок каблуками. — Когда твой драгоценный Отто в ужасе закрывает лицо руками, а Шворк воет от бессилия, а ты сам — сам!!! — умираешь со страху и пускаешь лужу под своё кресло — это «спокойная обстановка»??? Дженни, ты когда-нибудь видела такого идиота, как мой братец? Но это ещё что! — заявила она вечернему небу. — Когда ты испугался этого распухшего Франадема…

— Тише! — тревожно сказал Аксель, оглядываясь.

— Можешь не озираться, трус! Я уверена, уже все галактики и Вселенные, сколько их есть — все знают, что мы там были… Так вот… — набрала она в грудь воздуху, — когда ты задрожал перед этой гнилой рожей и отказался с ним играть, кто тебя заставил? А? Кто? Может, Луперсио? Сеньора Мирамар? Или эта… — она метнула косой взгляд на Дженни и проглотила последнее словцо, но Аксель понял, и на скуле у него вздулся желвак. — Я тебя заставила! И попомни меня — ты ещё за это спасибо скажешь, если у тебя — в чём я сомневаюсь — осталась хоть капля совести!

— Почему же это я тебе спасибо скажу, — деревянным голосом сказал Аксель, — если у меня — в чём ты сомневаешься — осталась хоть капля совести?

— Потому, что мне жалко этого мальчика. Его украли у родителей, Акси! И держат под гипнозом…Вспомни эту страшную сцену в Главной Диспетчерской. Ты ударил и ушёл, а он? Он ведь тоже на одну — только на одну! — секунду стал человеком, и хотел бежать…Я никогда этого не забуду! — с силой закончила она, топнув ногой и роняя слёзы на песок. — Мне это ночью снится, стоит закрыть глаза, а тебе нет, я знаю, что нет, потому что ты бесчувственный, как все мужчины! И, значит, это я первая должна идти его спасать, а если ты меня не возьмёшь, я сама найду всех этих скелетов и бабочек, и пойду одна. — Она вскинула голову и вытерла слёзы. — А ты…

— Хорошо, — отсутствующим голосом сказал Аксель и вновь закрыл глаза. — Ты выиграл, сон.

— Что? — опешила сестра.

— Ничего. Извини, Кри. Ты идёшь со мной в Подземный Мир.

Воцарилось молчание.

— Акси, — дрогнувшим голосом сказала Кри, беря его за руку, — ты действительно в порядке? Пойдём в пансион, и выпей чаю, а то заболеешь перед самым…

— Минуточку, — спокойно вмешалась Дженни. Она тоже подошла к Акселю, пощупала у него пульс и дотронулась до холодного лба. (В другое время это было бы для него целое событие, но сейчас он не шелохнулся). — Нет, Кри, он не болен. Сильно устал. И чай ему, конечно, не повредит. Но сперва позвольте вам напомнить обо мне!

— Ну подожди, Дженни… — шепнула Кри, поглядывая на застывшего Акселя и явно боясь потерять плоды непонятно лёгкой победы. — Не всё сразу…Давай лучше завтра, а?

— Нет. Сейчас. Я хочу сказать…

— Не нужно, — вяло перебил Аксель. — Ты тоже идёшь с нами. Кажется, теперь я всем угодил?

— Всем! — бросила Дженни, потемнев и поджав губы. Она была жестоко уязвлена и безуспешно пыталась скрыть это. Как ни быстро её подруга Кри разделалась со своим братцем (с которым можно было ожидать куда большей возни) — всё-таки был скандал. И слёзы…А на её, Дженни, риск — ничуть не меньший, и даже больший, чем у Кри, потому что она-то, Дженни, в колдовстве ни бум-бум! — он согласился так легко! Как от ненужной мухи отмахнулся. Которую не жаль…На секунду она раскаялась, что приехала. Но, поглядев ещё раз на мальчика, который, казалось, чуть ли не дремал в своём шезлонге, Дженни почувствовала внезапный страх. С ним что-то не так — с её Акселем! И нужно разобраться, в чём тут дело. Она пока не осмыслила странного намёка Кри на кого-то неназванного, но подсознательно это тревожило её, и она тут же решила позже припомнить разговор дословно. Позже! А сейчас и ей, и Кри надо успокоиться и увести Акселя с холодного, пустого пляжа…

Но через минуту тот снова удивил всех. Он встряхнулся, встал с шезлонга, натянуто улыбнулся девочкам и пошёл к тропинке. Однако пошёл не прямо — к пансиону, — а вправо, туда, где под густыми деревьями они недавно нашли труп Луперсио. Встревоженные подруги поспешили за ним. Приблизившись к страшному месту, Аксель внимательно оглядел его — то ли надеясь заметить хоть что-нибудь, то ли убеждаясь, что его нигде больше не ждёт мёртвое тело…и зашагал прочь. Дженни и Кри переглянулись, но ничего не сказали и заторопились следом.

Этот вечер Аксель провёл в одиночестве. Он сидел на подоконнике, разглядывал пустой, сиреневый в сумерках патио и думал. Но не о последнем разговоре. Внутреннее чувство говорило ему, что он верно поступил, и что нечего напрасно изводить себя запоздалыми сожалениями. Сейчас ему хватало и других, на удивление «посторонних» мыслей. О том, что больше он у этого фонтана сидеть не сможет. Дженни заметит. Начнёт спрашивать — и не того, кого надо. Дай бог, чтобы Кри и завтра не рассказала ей про Пепу. Дженни тогда совсем. Что «совсем» — Аксель себе не формулировал, но представлял хорошо. Весёлые крики девочек, игравших в бадминтон на заднем дворе, не улучшали настроения. Хорошо, конечно, что они ещё могут веселиться, забыв о том, что ждёт их впереди…Но, может, это они так пытаются отвлечься? А вот у него отвлечься от всех забот не получается. Ладно, ведь и на пляже можно думать о чём хочешь, со вздохом сказал он себе. Если б ещё девчонки ежеминутно не приставали: поиграй в мяч, искупайся с нами, утопи нас (понарошку), утони сам (всерьёз). «Значит, я не рад, что Дженни здесь?» — спросил он себя без обиняков. И так же ответил, что не знает. Нет, он не стал к ней хуже относиться. Она — его лучший друг, просто очень противный в некотором смысле. Она не понимает, что ему, Акселю, нужно. И никогда не понимала, а это ведь так несложно! Нравится он ей — пусть так ему и скажет вместо того, чтоб изводить его без всякой вины. А если нет, пускай оставит его в покое! Раз он герой, значит, он достался ей на свою беду, чтобы его мучить? Придя к этому выводу, он глубоко вздохнул и, заметив, что Кри с Дженни входят во дворик, поспешно отошёл от окна.

«Жаль, что у меня нет настоящего друга в школе», — в тысячный раз за свою единственную жизнь подумал Аксель, растнувшись на постели. Макс Штрезе? Он умней других, но это приятель. (Вообще Аксель уже давно заметил: чем кто-нибудь умней, тем труднее к нему подступиться. Тем меньше ему дела до тебя, с твоей щенячьей преданностью…) А как бы хорошо иметь друга-мальчика, которому можно сказать всё! Не увязая во взаимных соплях и нервах, не чувствуя, что он ревнует тебя к кому попало…и даже к кому-то, кто для тебя действительно много значит.

С этими мыслями он уснул, но главной и очень приятной из них была всё-таки мысль о том, что ему назначено свидание. Даже предаваясь вышеописанным грустным размышлениям, Аксель ни на секунду не забывал о завтрашнем вечере. Он был счастлив и несчастен одновременно! В общем, нужно не терять голову окончательно и поменьше обдумывать всё это…Ведь через несколько дней он уедет. Навсегда! И вряд ли Пепа будет ему писать. Или…будет? А почему бы, собственно, и нет? Она уважает поэтов — пусть даже начинающих! Интересно, плавал Аксель в бессвязных мыслях не то сна, не то полудрёмы — это только Пепа такая, или все испанцы любят поэзию?

Спал он с открытым окном — и потому недолго. Где-то через час в воздухе мелькнул овальный предмет и приземлился на пол его номера, отчего сильно запахло тухлым яйцом. Сев рывком в постели, Аксель увидел скорлупки, тёмную, ползущую по линолеуму жижу…ему послышалось даже, что из патио донёсся злорадный сиплый смех. Метнувшись к окну, мальчик никого не заметил. Впрочем, и так было ясно, чья это работа.

— Любопытно, — задумчиво сказал Аксель тоном Хофа, отодвигая циновку у кровати от краёв пятна (к счастью, ни на неё, ни на кровать почти не попало). — Даже очень…

Он сбегал босиком в ванную и, за неимением тряпки, пустил в ход один из своих носков. Вытер линолеум до блеска, стараясь не вдыхать это, и щедро спрыснул пол освежителем воздуха. Потом выбросил носок в мусорное ведро, завернув его в бумажку (тоже спрыснутую), сел на постель и закрыл глаза. Сейчас он был полицейским.

Уж если Жоан, зная крутой нрав сеньоры Мирамар, всё же пошёл на такое по отношению к почти единственному жильцу — значит, либо он совсем безмозглый, либо уверен: Аксель не станет унижаться и затевать скандал. А может, Пепа для него — как и для самого Акселя — значит столько, что ему уже всё равно, что будет? Пожалуй, тут всего понемножку…Важно другое: Жоан вряд ли может быть тайным противником Реннеров, действующим по указке духов. С тухлым яйцеметанием это никак не вяжется! А ведь где-то рядом такой противник обязательно затаился…И, если он в самом пансионе, то, скорее всего, должен был приехать незадолго перед Реннерами. Как тот же Жоан — с Азорских островов. Аксель сразу насторожился, услыхав об этом от тётушки Аделиты. «Кто же тогда? — в который раз спросил себя мальчик. — С другой стороны, если он есть, то и Смерть со Смертёнком вроде как ни к чему…А с третьей стороны, — они вроде как служат не Штрою, а Франадему! Но — уже с четвёртой! — если они служат Франадему, зачем его „космический трал“ хотел проглотить Смертёнка? Плохо не иметь волшебного образования! Может, знай я о „тралах“ побольше, хоть этот вопрос отпал бы. Хорош Взглянувший В Лицо: Хофу дал читать шворковы книги, а сам ни одной в руки не взял! Нет уж, что бы я там ни обещал Отто, вернусь домой — и прочту всё от корки до корки…»

Так что бедняге Жоану даже в бредовом сне не могло присниться, к каким далеко идущим и, главное, глубоко полезным выводам привело его врага самое обычное тухлое яйцо!

Кончилось тем, что Аксель закрыл окно и вновь свернулся калачиком под одеялом. Затем вдруг опять резко сел и открыл глаза.

— Прислуга! — сказал он, со злостью сжав кулаки. — Прислугу ей подавай, сопле зелёной!

Но ещё через несколько минут, поворочавшись, уснул.


Он встретил утро в чистоте и спокойствии. Завтрак принёс ему облегчение. Со стола убирала Пепа, и Аксель понял, что его верная, чудесная Кри ничего (во всяком случае, ПОКА ничего) не рассказала Дженни — иначе пришлось бы предположить, что у той самообладание почище, чем у комиссара Хофа. Дженни глядела на тонкую, смуглую фигурку, быстро скользящую между гостями, с тем же выражением, с каким только что разглядывала оплетённый виноградной лозою столб. На какую-то долю секунды Пепа скользнула взглядом по лицу Акселя, и он готов был поклясться, что в глубине её тёмных глаз мелькнула радость. Мальчик тут же опустил глаза в тарелку, а когда поднял — Пепа уже исчезла.

На пляже Кри всячески пыталась угодить ему. Она даже осмелилась подойти к бродячему торговцу ананасами, арбузами и кокосами, который иногда забредал сюда с соседнего пляжа, и которого она побаивалась. Этот толстый, наглый тип в пятнистой от пота майке, обтягивавшей дай бог если половину его волосатого брюха, пританцовывал, играл здоровенным, как ятаган, ножом, цокал языком, закатывал глазки, обнимался с пляжными дамами и орал: «Люпи-люпи!» Итак, Кри робко купила у него половинку изумительного ананаса по изумительной цене и притащила её — персонально Акселю. (Он, конечно, скормил лучшие кусочки ей же; предложил и Дженни, но та величаво отказалась и углубилась в журнал).

— Акси, — застенчиво сказала Кри, поджав ноги и усевшись к брату на полотенце, — ты на меня не сердишься?

— Нет, — заверил Аксель и улыбнулся ей.

— Давай больше никогда не ссориться, — промурлыкала Кри, вкладывая ему в рот сочный ананасный брикетик.

— А я с тобой и не ссорился, — из любви к истине уточнил Аксель, давясь сладким соком. — Мы с тобой, если ты заметила, вообще никогда не ссорились по-настоящему.

— И не надо! — с жаром подхватила Кри. — Всегда же можно договориться, правда? Особенно брату и сестре…

— Правда, — кивнул Аксель. И, уже не улыбаясь, принялся ждать. Его ожидание продлилось ровно десять секунд.

— Я хотела рассказать про Дженни… — прошептала она, опустив глаза. — Ты вчера так спешил, и она не успела передать тебе свой разговор с Отто…

— Мм…спасибо, хватит…а с каких это пор Дженни не может поведать всё сама, особенно если она сидит в двух метрах от нас и притворяется, что читает журнал? Согласись, Кри, это очень на неё не похоже!

— Акси, ты…

— Ллюпи-люпи-и!!! — заорал у них над головами фруктовый нахал, подняв над головой кокос, словно чашу с вином, и заставив всех на пляже подскочить. Кри вздрогнула, но быстро оправилась.

— Акси, она стесняется…Дженни вовсе не такая, как ты о ней иногда думаешь. И себя ты…только не обижайся, ладно?…себя ты тоже иногда не видишь со стороны.

— Хорошо, — терпеливо сказал мальчик. — Это она тебя просила всё мне рассказать, или ты сама?

— Я сама…Она очень гордая, Дженни. И неизвестно, когда бы ты всё это услышал. А это стоит знать…

— Ага, выкладывай! — поторопил Аксель, симулируя великий интерес. На самом деле ему уже было, в общем, всё равно, как именно их всех заманили на этот остров. К тому же, если бы это впрямь что-то меняло, Дженни отбросила бы все сантименты. Но чего не сделаешь ради мира?

— У Дженни есть приятельница Эльке, — таинственно зашептала Кри, озираясь. — И вот эта Эльке — дура и кривляка, между нами — принесла ей журнал «Ниво Нуар-007» с большой, красочной статьёй про Сан Антонио, где отдыхали в этом сезоне нидерландская и английская королевы. И про пансион «Мирамар» — самый дешёвый из престижных, где ещё можно как-то найти места…И…

— Где этот журнал?

— Вот я как раз и говорю, что он исчез. Дженни мне его не показала сразу. Она любит делать вид, что такие вещи знают все на свете, кроме меня, и никогда не говорит, откуда сама узнаёт про отдых Майкла Дугласа, Брэда Питта и…

— Ясно. Дальше.

— Ну, Дженни, в общем, решила, что круче этого уже и быть не может — хотя я бы на её месте ещё подумала. Но я понимаю, почему она клюнула. Две королевы сразу! И дёшево…

— Дешёвый сыр, между прочим, бывает только в мышеловке.

— Акси, — надула губки Кри, — ну что ты всё перебиваешь? Ты же обещал…

— Ну всё, всё, прости…И что было дальше?

— Дальше Дженни сказала мне, а я — вам всем. И все решили отдыхать, и отправились. Но перед самым приездом Дженни ей звонил Отто и заехал к ней домой — взглянуть на журнал. Дженни порылась, но не нашла его, как будто он растаял в воздухе…Хофа это, похоже, не удивило, он записал телефон Эльке и сказал: если что, он журнал найдёт и сам. А перед самым вылетом Дженни из Мюнхена ещё успел ей позвонить насчёт того, что она ошиблась: в этом номере журнала ничего подобного нет. И в остальных за этот год — тоже. Хотя Дженни клялась и божилась, будто…не перебивай меня!!!..будто она никак не могла перепутать номер. Ведь она давно следит за «Ниво Нуар-007» и целым рядом других, не менее престижных…

— …мышеловок! — закончил Аксель. — Пойдём купаться?

— Сейчас… — Кри вытерла мокрые от сока губы салфеткой и, решительно глянув на брата, прошептала:

— Акси!

— Что?

— Ты же будешь с нами всё это время?

— Какое время?

— Пока мы отдыхаем…

— Я и так всё время с вами.

— Нет, Акси. Это не так. Ты есть, но тебя нет.

— Не понимаю… — буркнул Аксель, слегка краснея.

— Я хочу, чтобы ты ходил с нами на пляж. А не сидел у фонтана…И не думал о разных…посторонних и ненужных вещах. Вместо отдыха! Я…боюсь за тебя, — жалобно закончила Кри, и на ресницах у неё повисли слёзы. Шла бы речь о чём другом, Аксель уже давно обнял бы сестрёнку и расцеловал. Но сейчас, поняв её намёки, он только погладил Кри по плечу и вздохнул:

— Не волнуйся, Кри. Ты же видишь, я здесь. Больше я не буду сидеть у фонтана. — Она счастливо вздохнула. Затем опять нахмурилась.

— Акси…а зачем ты снова ходил на ту тропинку? Ты думаешь, ЭТО может ещё раз…

— Но ты же знаешь, что на самом деле ЭТОГО не было ни разу, — успокаивающе сказал Аксель, поднимаясь и разминая ноги. — Просто захотел и взглянул…Ну что, утопить тебя без маски?

И он утопил её столько раз, сколько ей хотелось — и даже два раза Дженни, которая потихоньку включилась в общий ритм, сделав вид, что забыла вчерашнее. Но Аксель уже достаточно знал её и, время от времени ловя её испытующий взгляд, чувствовал, что она ещё предъявит ему счёт. Тогда он вздыхал, думал о сегодняшнем вечере, на фоне которого, словно солнце, сиял злой осёл Агапито, и на душе у него становилось легче. Иногда даже так легко, что, спохватившись, он беспокоился, не заметно ли это, и напускал на себя в меру озабоченный вид.

Лишь один раз во время этого весёлого бархтанья мальчик снова помрачнел. Он вдруг испугался: а что, если шпионы Штроя, выследив его, Акселя, с Пепой — не нынче, так завтра! — похитят её, незащищённую, или околдуют? При этой мысли его охватил страх пополам с яростью. «Тогда я убью его, — подумал Аксель. — Да-да, я уже знаю, что это такое, и не отступлю, если придётся сделать это снова! Даже если во второй раз он больше не оживёт…и тогда он перестанет отравлять жизнь мне и тем, кого я люблю! И с Белой Маской всё правильно получилось. Кри права: надо отнять её у него, чтобы он трижды подумал, прежде чем…» — Эй, вы, а за ноги хватать нечестно! Ульп… — и с булькающим шумом Аксель сунулся в воду, чтобы спастись от атаки с обоих флангов. Море, солнце и удивительный воздух Сан Антонио потихоньку развеяли его мрачные мысли. Он был счастлив, как никогда.

Так прошёл день. А вечером, около восьми, Аксель невзначай обронил в кругу семьи, что неплохо бы вздремнуть, и удалился в свой номер. Вскоре он выскользнул оттуда — весь в белом. Мысленно…У него всё же хватило ума, отправляясь в конюшню, не наряжаться в лучшие одежды. Однако он особенно придирчиво выбрал футболку и почистил джинсы. Но, подумав, заменил их тёмными шортами: стояла изрядная жара.

Тихонько юркнув в патио, он прошмыгнул под самыми окнами, надеясь, что ни в одном из них не затаился Жоан с ушатом помоев. Осторожно выглянув на задний двор — нет ли там кого — Аксель с независимым видом проследовал к конюшне и замер у чуть приоткрытой двери. Из сыроватой полутьмы доносились нервные всхрапывания и какое-то шебуршение: наверное, злой осёл Агапито даже Пепу с трудом выносит…Как бы он при виде Акселя не взбесился вовсе и не кинулся на людей! Но раз назначено — значит, назначено. Мальчик глубоко вздохнул и толкнул дверь.

Он ожидал услышать трубный ослиный рёв, однако конюшня ответила на его приход почти полным молчанием. Если не считать уже упомянутого шебуршения и чьих-то сдавленных всхлипов… Когда через несколько секунд глаза Акселя привыкли к полутьме, он увидел нечто невероятное. Обитатель конюшни — громадный каталонский осёл, не меньше метра шестидесяти в холке, тёмно-гнедой, с белыми обводами вокруг глаз и пасти, и с серебристо-белым брюхом — смирно стоял у себя в стойле и даже не думал буйствовать. У него нашлось занятие поинтереснее: положив морду на дверцу стойла, он злорадно разглядывал большими горящими глазами два катающихся перед этой дверцей тела. Жоан и Пепа, взлохмаченные, осыпая друг друга ударами и что-то шипя сквозь зубы, то ударялись боками о вход в стойло, то расшвыривали пятками валяющуюся рядом охапку клевера. Они, видно, дрались давно, и никто не мог взять верх, хотя Жоан был куда крупнее и с виду сильнее девочки. Наконец, войдя в раж и изловчившись, он сумел схватить её за горло, и та вся побелела, пытаясь оторвать от шеи его пятерню…

При виде этого зрелища в Акселе вдруг вспыхнула такая дикая, животная ярость, на какую прежде он никогда не считал себя способным. Заметив в углу увесистую, покрытую грязью и паутиной оглоблю, он схватил её и что есть силы взмахнул ею над головой Жоана. Промазать он не мог!..

— Не надо… — успел он услышать в последнюю секунду слабый хрип Пепы — и ударил. Этот хрип заставил его опомниться и напрячь руки, но удержать удар было невозможно. Конец оглобли расщепил толстую доску пола в миллиметре от виска Жоана. Тот вскинул глаза и, поняв, что был на волосок от мгновенной смерти, и что опасность далеко не миновала, вскочил и пулей вылетел из конюшни.

От запоздалого ужаса у Акселя подогнулись колени, и он мешком осел на измочаленный клевер рядом с Пепой. Оглобля со стуком покатилась восвояси…И несколько минут не раздавалось ни звука — только тяжёлое дыхание приходящих в себя детей да умиротворённые всхрапы злого осла Агапито. Наконец Аксель слабо проговорил, утирая со лба пот:

— Спасибо…

— Пожалуйста, — хрипло сказала Пепа, встав на колени и оправляя волосы. — Не делай так больше, ладно?

— Я…не понимаю, — жалко выдавил Аксель, кивнув. — Как я м-мог? Меня надо посадить в тюрьму, Пепа! Чтобы впредь неповадно было…Неужели я способен на всё?

— Ты же был не в себе, — она успокаивающе тронула его руку. Аксель почувствовал это прикосновение несмотря на бившую его дрожь — и дрожь усилилась. Пепа, быстро отдёрнув руку, встала, аккуратно подобрала клевер и, пошатываясь, скрылась в стойле. Через несколько минут чавканья, стука копыт и негромких окриков девочка вышла оттуда — почти такая же спокойная, как всегда — и покосилась на Акселя, который даже взглядом процедуру кормления не удостоил.

— Из-за чего вы дрались? — спросил Аксель, тоже вставая. И, поколебавшись, добавил: — Из-за меня?

— Вот ещё! — буркнула Пепа, чуть покраснев. — Он давно напрашивался. Тётя велит ему меня слушать, а этот дурень чуть что вольничает…

— Как это — вольничает? — вновь задохнулся от гнева Аксель. — Пристаёт? Пусть только попробует!

— Да нет, он, в общем, неплохой, — заверила Пепа, живо напомнив Акселю Кри, когда та пытается «сгладить углы». — Просто пришёл сегодня, хлебнув чего-то…это у него бывает, и больше я его покрывать не стану…и давай разоряться: иди, мол, отсюда, я сам буду осла кормить, а, может, ещё дела найдутся. Какие дела, говорю? А он: не твоего ума дело, поживёшь, дура, — узнаешь… Ну, я ему и за меньшее мозги вправляла, так что он своё получил! Только прежде он отвечать боялся, а тут…

— Он нас подслушал! — стиснул зубы Аксель. — Там, в патио… Вот и нашлись дела: меня ждал.

— Ты обещал, — напомнила Пепа. — Я с ним сама разберусь, понял? — И голос у неё был такой, что Аксель уверился: эта за себя постоит.

— И не задирай его, — продолжала она, выглянув наружу и убедившись, что задний двор пуст. — Даже если сам набиваться будет! Жоан совсем не трус. Он не тебя боится, а нас с тётей…А то бы он тебя давно измолотил. Он очень сильный!

— Ладно, — вздохнул Аксель. После того, как он чуть не стал убийцей, выдавать в ответ общепринятое «Я и сам не слабак» или там «Посмотрим, кто кого» как-то не хотелось. Вообще, стоило сменить тему. — Х…хочешь. я тебе ещё стих напишу? — кашлянув, предложил он. — Мне нетрудно!

— Хочу, — серьёзно сказала Пепа. — Я всегда хочу, когда мне пишут стихи и когда за меня молятся. Тётя за меня молится каждый вечер, но стихов мне ещё никто никогда не писал.

— А что важнее — стих или молитва? — осторожно спросил Аксель, не зная, насколько рьяной католичкой является Пепа. Но, судя по её с Жоаном воскресным физиономиям, когда они сопровождали в церковь тётю Аделиту, спросить такое было можно.

— Смотря какие стихи и какие молитвы, — всё так же серьёзно разъяснила она, на этот раз чуть подумав. — Твои годятся, — добавила она, не уточнив, для чего. — Только не сейчас…Сейчас меня ждёт тётя. Иди в дом, а я подожду пару минут и тоже пойду. И не ищи меня! — опередила она, видя, как он открыл рот. — Я скажу, как придётся впору…

Аксель с жаром закивал и выскользнул на свет божий — унося в душе еле заметную, но такую чудесную прощальную улыбку! Он уже начинал потихоньку чувствовать себя героем по мере того, как слабел столбняк мгновенного ужаса. Но, ворвавшись в номер, как на крыльях, и вдоволь покружив по комнате, сел, вздохнул и твёрдо сказал себе: «Никогда больше». И хватит об этом…к чему портить счастье? Лучше думать о том, что у тебя будет случай вместе с каким-нибудь новым стихом показать Пепе золотую авторучку, которую подарили тебе поклонники твоего таланта!

Эта ночь и следующий день прошли без сюрпризов. Утром на пляже, дождавшись, когда отцы уйдут купаться, провели короткое совещание. Продуктов — кроме, может быть, пачки печенья да пары пакетов сока — решили не брать: у духов с голоду не умрёшь! Ведь благодаря усилителям волшебного поля к Акселю и Кри в Подземном Мире вернётся их магическая сила, и они смогут наколдовать себе что угодно. («А может быть, и у меня что-нибудь получится?» — с надеждой предположила Дженни. — «Может быть», — хором ответили брат и сестра; она — с такой же надеждой, он — с необъяснимой уверенностью, что ничего у Дженни не выйдет, даже если окажется, что у неё вся родня — звёздные духи). Короче, спортивная одежда и обувь, дождевики, верный акселев фонарик — и ничего громоздкого. Сбор на лестнице чёрного хода, затем — марш-бросок на задний двор, где в полночь состоится приобщение Дженни к волшебному миру. (У неё ещё нет привычки к скелетам — даже вежливым, и вообще, неизвестно, кто явится за ними в этот раз).

Сиесту нынче соблюдали особенно тщательно: берегли силы…До ужина чуть-чуть выкупались, вяло помахались в бадминтон и задумчиво разошлись по комнатам. Ни Жоана, ни Пепы; за ужином священнодействовала сеньора Мирамар. Наверное, так было даже лучше для общего спокойствия…а жаль!

А потом наступили сумерки, и над пальмами и кустами, берегом моря и пустыми тропинками, над крышей дома и над навесом затанцевали ночные насекомые. Зажглись первые звёзды чёрного космоса, начали стихать звуки дня. Настал особенный вечер в жизни троих ребят — особенно Акселя и Кри. Если раньше они лишь отбивались и защищались, то теперь сами начинали сражение…и какое! Не ради друг друга, или настоящего друга, или приятеля — ради совершенно незнакомого мальчика. Который, будучи спасён, мог оказаться (как их предупредили) злобным, способным на всё чудовищем — хуже любого духа! Зачем они шли на это? Они бы сами не могли ответить.

Без четверти двенадцать голова Акселя в тёмной кепке тихо выглянула в коридор, и почти одновременно из соседних номеров выглянули головы Кри и Дженни. Аксель сердито замахал рукой — глупые девчонки тут же скрылись. Тогда он тщательно запер и подёргал дверь — вдруг противник всё же не знает о новой вылазке? — и, бесшумно ступая в своих любимых кроссовках, с крошечным рюкзачком за плечами, прокрался на чёрную лестницу. Спустя пару минут к нему присоединилась Кри, а ещё минутой позже — Дженни. Вопреки спартанским решениям, каждая несла довольно большую сумку непонятно с чем. Впрочем, продолговатые очертания сумки Дженни даже и в темноте показались Акселю знакомыми. Он на секунду включил фонарик и прочитал на желто-синем боку: «Ecostar Junior».

— Дженни! Ты что, взяла свою Генриетту?!

— Она говорит, что без оружия чувствует себя дискомфортно, — шепнула Кри.

«Могла бы и сама ответить», — подумал Аксель. Он не представлял себе, какой прок может быть от тонкой и гибкой спортивной рапиры (да ещё детской!), которой, кажется, и рубить-то нельзя — только чуть-чуть колоть. То ли дело волшебный меч! А впрочем, кто их поймёт, девчонок…

И вся команда стремительным броском достигла двери, ведущей на задний двор, куда дети вышли с невольным трепетом. Было темно и тихо — а ведь до полуночи оставались считанные секунды.

— Вот он! — Как и в прошлый раз, первой увидела Кри. Наверно, она и впрямь была глазастее всех, и сразу приметила светящееся пятно, скользящее к ним невысоко над землёй со стороны моря. Бабочкозавр не летел, а, можно сказать, беззаботно порхал, быстро-быстро трепеща крылышками. Пару раз он даже завис над виднеющимся в траве цветком, зачем — непонятно. Наконец чудовищный мотылёк размером с крупный персик очутился перед самым лицом Акселя и, приветственно сверкнув выпученными глазами, оскалил клыки. Дженни издала глубокий, прерывистый вздох; покосившись на неё при свете луны и пришельца, мальчик увидел, что она стала белой, как бумага. Разумеется, Дженни никогда не подозревала своих друзей во лжи, да и, кроме того, давно познакомилась со Шворком, который произвёл на неё большое впечатление. Но Шворк всё-таки хоть внешне выглядел, как обычный пудель! А тут перед ней появилась самая страшная из всех доисторических рептилий, да ещё ночью, населив эту ночь миллионом других страхов! Аксель молча взял Дженни за руку, и она даже не подумала отдёрнуть ладонь.

Бабочкозавр жестом когтистой лапы остановил Акселя, пытавшегося заговорить, повернулся к присутствующим хвостом и торжественно поплыл к морю. Все двинулись за ним, тревожно озираясь. Такое начало ничем не походило на дружелюбие Смертёнка — и мальчик испытал невольное разочарование, надеясь до последней минуты, что за ними явится он. Их проводник, копируя повадки «натуральной» бабочки, то и дело опускался на какую-нибудь веточку или цветок, которые даже не гнулись под его тяжестью. Когда дошли до пляжа, Аксель и Кри невольно покосились влево. Но под деревьями царил беспросветный мрак.

Вместо того, чтобы двинуться к знакомой полянке, где жила одинокая лужа со звездой в центре, бабочкозавр порхнул к морю и опустился на не менее хорошо знакомый Акселю шезлонг. Все окружили его и замерли, ожидая новых инструкций.

— Ну вот, — тихонько прорычал он на чистейшем немецком языке. — Здесь нас никто не увидит и не услышит, как бы ни пытался. Вы понимаете, конечно, что я говорю о враждебных духах, — важно прибавил проводник. — Извините, что я летел так медленно, но у нас, бабочек, свой обычай. То и дело тянет сесть на цветок по старой привычке…Над морем всё будет быстрей, обещаю вам!

— У вас, бабочек? — удивлённо переспросила Кри. — А мне показалось, вы тираннозаврик! Я вас и в «Парке юрского периода» сколько раз видала, и в атласах разных…

— Кри! — многозначительно кашлянул Аксель, и добавил взглядом: «Не перечь!»

— Но крыльев-то у меня, надеюсь, не было в этих ваших парках или где там ещё? — самодовольно прорычал бабочкозавр и медленно раскрыл перед носом девочки обе пары крыл — верхних и нижних. Верхние напоминали косые коричневые треугольники с золотистым отливом, а нижние — лепестки розы с чёрными разводами.

— Да, крыльев не было, — поспешно признала Кри. — Извините…

— И есть за что! Я — самый изысканный ящер на свете, ибо прежде всего я — бабочка виноградный сфинкс. Если и есть кто-либо, выдерживающий со мной отдалённое сравнение — например, мой брат, сфинкс олеандровый, который доставит вас назад, — то лишь для того, чтоб лишний раз напомнить, чего ему не хватает…

— А не хватает ему — быть вами? — угадал Аксель.

— Раз уж ты это понял, не буду спорить… Ну, а сейчас не пугайтесь, я вынужден принять свой рабочий вид, чтобы достойно выполнить возложенную на меня миссию…

И он начал пухнуть на глазах, быстро закрывая светящейся тушей кроны ночных деревьев и луну. Его страшная, качающаяся из стороны в сторону морда с гигантскими клыками и горящими глазами была не очень-то приятным зрелищем, так что предупреждение было не лишним; тем не менее все невольно попятились. Сделавшись ростом с соседнее оливковое дерево, монстр якобы спохватился и заявил, что для столь малых существ он, пожалуй, перестарался (хотя Аксель мог поклясться, что он щеголяет своими размерами нарочно). И начал уменьшаться. Наконец, достигнув размера, среднего между огромным носорогом и не очень большим слоном, виноградный тираннозавр решил, что, кажется, хватит.

— Вас проглотить, или предпочитаете морскую прогулку на свежем воздушке? — совсем уже по-домашнему спросил он. — В смысле, верхом?

— Верхом, верхом! — хором закричали все (и вовсе не из любви к кислороду).

— А мы не свалимся? — осторожно сказала Дженни, когда чудище, сложив разноцветные крылья, опустилось перед ними на колени, а на его горбатой спине возникли три седла без всяких подпруг, но со стременами.

— Не бойся, — сказал Аксель. — Ты прирастёшь к седлу намертво. И ни дождя, ни ветра, ни воздушных ям. Кроме того, мы уже невидимы, ни один рыбак или турист нас не заметит, даже если наша…мм…бабочка…хвостиком собьёт с него панаму.

— Трезвое понимание обстановки, — кивнул сфинкс.

Дженни поджала губы, однако, когда Аксель подсадил Кри в переднее седло, приняла его помощь и дала подсадить себя в среднее, вдев ногу в стремя. Виноградный бабочкозавр, видя их возню, уменьшился ещё, пока наконец его не оседлали все.

— Готовы? — пророкотал он. И, не дожидаясь ответа, расправил цветные паруса и взмыл высоко в воздух.

Такую морскую прогулку впрямь стоило совершить! Конечно, с голубым космосом ничто не могло сравниться, но в земном небе сегодня царила не тьма, а аквамариновый блеск — наверно, потому, что ночь стояла лунная. На несколько минут дети даже забыли зловещую цель своего путешествия и только бездумно ухали, когда чудовище закладывало очередной вираж. Тёмные воды внизу казались вымершей фиолетовой пустыней — лишь раз или два вдали мелькнули белые щепочки судов. Минут через десять горизонт начала застилать сизая туча невероятных размеров, подёрнутая белыми облачками, и ящер взял курс на неё.

— Там, кажется, буря… — тихонько заметила ему Кри, которой всё же стало неуютно.

— Это не буря, — был ответ. — Это Майорка.

И чудище помчалось во весь опор. Впереди уже ясно виднелась километровой высоты гора с голой белокаменной вершиной. Подошва горы была покрыта пятнами плюшевой тёмно-зелёной растительности и светлыми песчинками домов. А ещё ниже, у самой полосы прибоя, спал небольшой бело-розовый городок, и другой городок — из белых яхт с торчащим лесом мачт — спал перед ним у причалов.

— Где мы? — спросил Аксель у тиранносфинкса.

— У пика Галаццо. Во всём Средиземноморье есть только два колодца в Подземный Мир — здесь, да ещё в Сицилии. Духи не любят моря, так что ими редко пользуются…Но для вас, как я понимаю, это и хорошо.

— Мы вообще-то думали, — сказал Аксель, надеясь узнать побольше, — что за нами придёт какая-нибудь…Смерть. (Кри и Дженни вздрогнули).

— Сме-ерть? — удивился их проводник, на секунду даже зависнув в воздухе. — А вы кто — звёздные духи? Не много ли чести?

Яхты, городок и подошва горы мелькнули под ними за какую-то долю секунды. Ящер пронёсся над довольно крутым склоном, который был покрыт низкорослыми деревьями и жёсткими пучками травы, и приземлился на каменистой площадке перед голой стеной уходящего ввысь хребта. Дети слезли со спины тиранносфинкса, поблагодарили и, разминая ноги, огляделись. Днём отсюда открывался, должно быть, великолепный вид на море и добрую половину острова — но и ночью это было очень впечатляюще! Впрочем, сфинксозавр не дал им времени на осмотр достопримечательностей.

— ДЕНОТРЕФФ! — гаркнул он, стукнув лапой по площадке, так что камень содрогнулся. Бугристая поверхность разверзлась и с зловещим шорохом поползла к основанию утёса. Миг — и в ней затемнел круглый колодец, слишком хорошо знакомый Акселю и Кри.

— Лифт уже идёт, — сообщил ящер, заглянув в колодец. — Он доставит вас на нужный Ярус. А там вас встретят…

— Кто? — жадно спросил Аксель, жалея, что почти ничего не успел узнать.

— Понятия не имею, — как он и ожидал, ответил ящер. (Но, в отличие от какой-нибудь птерокурицы — Амалии или Беттины фон Краймбах-Каульбах, которая поспешно прибавила бы: «И не должна иметь!» — ответил с явной досадой. Видно, кто-то заботился, чтобы он не заболел от излишних сведений — причём заботился, хорошо разбираясь в его здоровье). Знаю только, что из осторожности у самого лифта вас встречать не будут…

— Но мы же невидимы, правда? — встревожилась Кри.

— Так-то оно так, но если кто пронюхал о вашем прибытии, он может вовремя наложить контрзаклятия, и ваша невидимость исчезнет незаметно для вас. Идите по Ярусу, и первая же открытая дверь — ваша.

— Ну, а если другой дух случайно откроет совсем другую дверь? — опасливо уточнила Дженни.

— Такого быть не может, — отрезал виноградный тираннозавр, из чего Аксель сделал вывод: «Значит, или дверь ближняя, или наш агент на этом Ярусе — самый главный. А если…он там один? Да нет, это вряд ли». — Итак, моя миссия успешно завершена! До свидания, Ваши…

— …Малолетства, — ехидно подсказала Дженни, заработав два укоризненных взгляда и один довольный.

— Благодарю! Надеюсь, по окончании вашей, также успешной, миссии мой брат благополучно встретит здесь Ваши Малолетства — когда пригласивший вас дух его вызовет. И мы с вами ещё прогуляемся в какое-нибудь более фешенебельное место для совместного отдыха после победы Вселенной Хас… — Виноградный бабочкозавр вновь усох до размеров персика и приготовился вспорхнуть, но Аксель, повинуясь неясному тревожному импульсу, окликнул его:

— Постойте! А нет ли какого-нибудь заклятия…или чего-нибудь в этом роде…чтобы нам самим вызвать вашего брата? В любой момент?

— О, конечно! Я был бы совсем не я, не знай я заклинания на любой случай. Щёлкните когтем и скажите «Рюкфарт!» А если хотите особо поощрить моего брата — пусть не всегда заслуженно — скажите «Рюкфарт Олеандер!» Это уже будет персональное приглашение для бедняги, понимаете разницу? Да не забудьте сказать ему, кто решил его побаловать…

— Скажем непременно! — заверил Аксель, и жуткий светляк исчез, прочертив огненный зигзаг на фоне моря. Все со вздохом проводили его глазами.

— Надеюсь, нам всё-таки не придётся делать это самим, — вслух выразила общие опасения Дженни. — Но спрошено вовремя…

«Какая милость», — подумал мальчик. А вслух сказал: — Идём!

И, переведя взгляд на круглый, могильной черноты провал, ждущий за их спинами, увидел, что его больше нет. Вместо него в свете луны тускло блестела металлом площадка лифта — без перил, панели управления и прочих удобств. Как буднично может выглядеть спуск в ад!

Ни у кого не хватило духу ступить на площадку лифта в одиночку: все трое одновременно взялись за руки, как в страшный день, когда Кри, Аксель и Хоф делали то же самое под конвоем. Но вот площадка дрогнула и беззвучно пошла вниз…

— Дженни, — торопливо прошептал Аксель, вспомнив все страхи, которых они в тот день нагляделись, — мы, конечно, вряд ли кого встретим, но если что, ты не пугайся…И, главное, молчи: тогда дух не сможет нас обнаружить!

— Я, кажется, тоже не могу, — сдавленным голосом сказала Дженни, и Аксель с ужасом понял, что не видит на площадке ни собственного тела, ни девочек. Все трое словно растворились в темноте!

— Нет, так не пойдёт! — решительно отмёл Аксель первый сюрприз Подземного Мира. — Закляли нас хорошо, но это же…

— …как умереть заживо, — дрогнувшим голосом закончила Кри, нащупав его пальцы.

— Что ж, попробуем доработать…Думаю, волшебное поле здесь уже есть, — пробормотал Аксель. И, на секунду сморщив лоб, выдал:

Пусть будем мы во тьме, как хрустали,
Чтоб различать друг друга мы могли.
Но пусть никто другой не видит нас,
Кроме того, кто ждёт внизу сейчас!

И сразу же увидел рядом с собой две хрустальных статуи — к счастью, без внутренних органов, что тоже было бы не слишком приятно. Каждая статуя при малейшем движении переливалась во тьме всеми цветами радуги, утомляя зрение.

— Ура! Ты опять можешь колдовать, Акси! — возликовала Кри. — Дженни, как ты классно выглядишь! Оставайся всегда такой.

— Ещё чего! — фыркнула та, но, оглядев себя со всех сторон, кажется, осталась довольна. Тут лифт остановился, но выйти его пассажиры никуда не могли: всё вокруг окутал густой туман, так что не видно было ни стен шахты, ни какого-либо прохода в них. Наверное, даже и в волшебных механизмах бывают сбои: минуту спустя лифт опять устремился в тёмную пропасть.

— Ты тоже можешь колдовать, Кри, — напомнил ей брат. — Ну-ка, покажи себя!

— Сейчас, — торжественно сказала она. И сочинила:

Волшебный меч! Ты к брату моему
Вернись, коль верным другом стал ему.

Увы, ничего не произошло.

— Наверное, я отвыкла, — упавшим голосом прошептала Кри. — Надо попрактиковаться…

— Отвыкла? Не думаю, — хмуро ответил Аксель. — Если бы ты отвыкла, у тебя бы и стих не получился. Скорее уж это Штрой позаботился, чтоб я не мог пронести сюда ничего опасного! Он не повторяет ошибок…

— Почему же тогда он не наложил заклятие против вас самих? Чтоб вы не могли сюда проникнуть? — скептически спросила Дженни, в то время как Кри заметно приободрилась.

— Ну, нам самим он был бы только рад, — усмехнулся Аксель. — Он ведь защитил свои владения не только от моего меча, но и от любого вреда с нашей стороны…Как в Потустороннем замке, пока мы там жили. А когда сбежали, защитил и Подземный мир. Но всё же попытаемся ещё раз…Что опять такое?

Лифт снова замер на минуту, и вновь все вокруг окуталось каким-то странным туманом. Затем платформа, дрогнув, с прежней скоростью заскользила вниз.

Брат и сестра выпалили пять-шесть заклятий, сочиняя их с прежней лёгкостью и не добившись ни малейшего результата: меч белых гномов не появлялся.

— Попробуем теперь повредить что-нибудь? — предложил Аксель, озираясь и не видя ничего, кроме беспросветной тьмы. (Ведь кружок света наверху давно исчез, и, в отличие от их первого достопамятного погружения, нигде не горели никакие огни и не копошились духи).

— Нечего здесь портить, кроме лифта, — вздохнула Кри, — а он нужен нам самим. Да и зачем, Акси? Мы же не вредить сюда пришли, а узнать, что нужно, и поскорей убраться восво…Ой, кто это?!

Лифт застыл перед прямоугольным тёмным провалом в стене шахты — что, видимо, означало конец спуска, — и в ту же минуту из провала вверх по этой стене брызнула стайка отвратительных существ. Они напоминали крупных муравьёв со светящимися красными глазками (почему и были заметны во мраке), хотя головы и лапы у них были мохнатые, паучьи. Существа припустили вверх с невероятной скоростью и мгновенно скрылись из виду, не издав ни звука.

— Хорошо, что не к нам… — дрожа, прошептала Кри. — Может, там и другие есть? — боязливо вгляделась она в тёмный проход, где не было видно ни зги.

— Ещё вопрос, хорошо ли… — медленно ответил Аксель. — Мы с тобой их уже видели, Кри. При том, первом спуске, когда они кишели на ногах у старшего духа, помнишь? Штрой тогда сказал, что это курьеры-шпионы. Так вот, не нас ли они здесь дожидались? Хотя, — тут же прибавил он, видя лицо сестры, — если б нас кто-то ждал, то, наверное, кто-нибудь посерьёзней! И потом, мы защищены, как и наши враги. Встреть мы хоть самого Штроя — нам нечего бояться…Скорей всего эти жучки-паучки несли обычную почту, а их дружки с обратными письмами ещё не раз нам попадутся в здешних лабиринтах. Вперёд!

И он смело шагнул во тьму — которая тут же исчезла. Бездымные яркие факелы, струящие бело-голубое пламя, вспыхнули перед глазами детей. Языки огня заиграли тысячами искр, отражаясь в полу, стенах и потолке длинного просторного коридора. Этот свет казался почти нестерпимым для непривычных глаз, особенно после мрачной шахты, так как и потолок, и пол, и стены были выложены плитами из стеклистого, бело — голубого материала. Акселю и Кри блестящая облицовка сразу же напомнила зал во дворце Франадема. Что до вентиляции, её, видимо, обеспечивала вся система бесконечных тоннелей: воздух был лёгким и свежим, но не сырым.

Подземный Мир — во всяком случае, с порога — казался совсем другим, чем серый, грубый и убогий Потусторонний замок. Так что Дженни и Кри, глубоко вздохнув и сильно прищурясь, уже бодрее двинулись вслед за Акселем. Миновали пару поворотов, но никаких дверей нигде видно не было.

— А они тут неплохо устроились… — вполголоса заметил Аксель, снова поворачивая. — Дверь! — тут же выдохнул он, замерев на месте. Девочки робко выглядывали из-за его плеча. И в самом деле, в правой стене виднелась одностворчатая дверь. Да какая! Она была покрыта чёрной лоснящейся кожей, словно переплёт гигантской книги. На чёрном фоне сверху донизу были вытиснены золотые непонятные письмена всяческих размеров. (Аксель тут же вспомнил фотографию знаменитого Розеттского камня, благодаря которому учёные расшифровали древнеегипетские иероглифы — он видел его цветное изображение в энциклопедии. Но эта дверь могла бы дать тому камешку большую фору!) Корешок книги-двери, наполовину утопленный в стене, выглядел так же. Наверно, чтоб войти в комнату, книгу надо было открыть.

— Это не наша дверь, Акси, — торопливо сказала Кри. — Ты же видишь, она закрыта. Пойдём дальше! А то ещё выскочат из-за неё всякие…

— Да-да…Погоди, тут и ручка такая странная…

Бронзовая дверная ручка тоже выглядела, как книга, обращённая корешком к детям. И состояла из множества тонких металлических страниц на шарнирах. Страницы эти можно было листать и читать — их покрывали тысячи убористых строк тончайшей гравировки.

— Ну, мастера-а! — восхищённо покрутил головой мальчик. — А я-то думал, эти кишкотерзатели…

Но что он думал, осталось навсегда неизвестным: дверь плавно и бесшумно открылась, явно приглашая войти. И, судя по мягкому полумраку, царившему за ней, там, внутри, не было ни факелов, ни слепящих бликов. Тишина и покой…

— Пошли! — бросил Аксель, шагнув к порогу.

— Стойте! — резко сказала Дженни, преградив ему путь. — Эта дверь открылась сама? Ты её хоть раз пальцем тронул?

— Могла бы заметить, что нет! — фыркнул Аксель. — Тот летучий живоглот как сказал: «первая открывшаяся дверь — ваша». Ну и, значит, вот она!

— А по-моему, Акси, он сказал: «первая ЖЕ открывшаяся», — тихонько возразила Кри. — Понимаешь? «ЖЕ»!

— И что же оно меняет, твоё «ЖЕ»? — нетерпеливо сказал Аксель. — А?

— Многое! Раз «ЖЕ» — значит, должны быть и ещё двери. Этот раз! — назидательно заявила Кри, которая умела быть несносной. — И потом, тираннозаврый сфинкс не сказал «открывшаяся». Он сказал «открытая». Это два! Значит, её кто-то должен открыть заранее. А не у нас перед носом…

— И ещё у тебя, Кри, не уши, а клёцки — это три! — закончил Аксель. — Ну что за существа эти девчонки! «ЖЕ», к твоему сведению, означает только одно: «первая — и всё тут». Ты только что сама сказала: «первая же открывшаяся»! А теперь говоришь — «открытая»…

— Это ты сказал, а не я сказала! Ну, то есть, я сказала, да, но вслед за тобой, чтоб тебя не сбивать, потому что тебе нужно всё объяснять потихоньку да помаленьку — верно, Дженни? Иначе ты точно собьёшься, да ещё и скажешь потом, что это я тебя сбила! — скороговоркой выпалила Кри.

— Ну вот ты меня и сбила, — горько вздохнул Аксель, который теперь уже сомневался, вправду ли бабочкозавр сказал «открывшаяся», а не «открытая». Же…

— Давайте выглянем за следующий угол, — предложила Дженни. — Может, там ещё какая-нибудь открытая дверь дожидается! Тогда и будем решать. — И, не дожидаясь согласия, подбежала к повороту коридора, выглянула за угол и выпалила: — Есть!

Аксель и Кри выглянули тоже и увидели точно такую же с виду дверь, как и первая. Только уже распахнутую. Девочки издали попытались заглянуть и в её царящие за порогом сумерки, затем осторожно отошли и молча уставились на своего вожака: ну, мол, куда теперь? Но у Акселя в мозгу всплыло ещё кое-что — решившее исход спора.

— А ты не припомнишь, Кри, — сказал он, — о чём ты спросила этого самого «тираннозаврого сфинкса» после его слов про открытую — или открывшуюся — дверь?

— Ни о чём, — искренне ответила Кри. — Кажется…

— Год назад ты не была такой рассеянной, — проворчал брат. («А ведь и правда — не была», — вдруг печально подумал он). — Ты спросила: что, если кто-нибудь во время наших поисков откроет другую дверь? И он ответил…

— «Такого быть не может», — неуверенно прошептала Кри, сморщив лоб.

— А теперь подумаем вместе, — ласково сказал Аксель, погладив её волосы. — Нас ведь сюда затем и позвали, чтоб мы решали разные логические задачки, да? И в не очень-то уютной обстановке…Ну, а мы в ответ должны не поддаваться! Быть хитрыми, спокойными и очень настырными. Как будто мы сидим у себя дома и делаем уроки. Или как будто вместе с Отто — он ведь никогда не паникует! — расследуем ерундовый детективный случай…

— Е-рун-до-вый? — удивлённо повторила за ним Дженни. — С каких это пор…

— С тех пор, как я встретил Штроя, — отрезал Аксель. — Да, я никогда ничего не расследовал! Но по сравнению с ним любой земной преступник кажется мне смешным…Ладно, вернёмся к двери!

— Вернёмся! — поддержала Кри, глядя на него с привычной верой и уважением. И какую бы глупость Аксель сейчас ни сделал, она согласится…Значит, надо действительно не напутать, как если бы на его месте был сам комиссар Хоф.

— Мы спорим потому, что ящер был неточен, — сказал Аксель. — Он не уточнил, должна ли нужная дверь открыться до того, как мы её увидим, или уже при нас. Есть ведь только две возможности: либо эта дверь открылась специально для нас, либо она открывается для любого, кто перед ней задержится. Так?

— Так, — кивнула Дженни.

— В первом случае ясно, что мы должны войти. А во втором…тираннозаврый сфинкс не мог не знать, что здесь такие двери. Иначе не рассуждал бы, что может быть, а чего не может. Так?

— Так! — уверенно согласилась Дженни. — Значит, входим?

— Стоп, я не кончил! — поднял ладонь Аксель.(«Неплохо бы сейчас выпить кофе, — мелькнуло у него в голове. — Я теперь понимаю, почему великие сыщики так его любят!»). Но кто он такой, этот самый сфинкс? Кто? Я вас спрашиваю!

— Тираннозаврый, — сказала Кри. — И бабочка чуть-чуть…

— Короче, помесь, — подытожила Дженни.

— Он дурак, — сказал Аксель. — Хвастливый дурак! В чистом виде, без помесей и примесей. Он мог просто не подумать, что мы таких дверей никогда не видели и, значит, задержимся перед ней, и, значит, она откроется перед нами, вместо того, чтоб оставаться закрытой и не отвлекать нас.

— Тогда не входим? Идём в другую? — подхватилась Кри.

— Стоп, я опять не кончил! — вновь поднял ладонь Аксель.

— Так кончай, — посоветовала Дженни. (Она была восхищена логикой Акселя, но не собиралась этого показывать).

— Да, пора делать вывод, — согласился мальчик. — И он таков: эта задача логически неразрешима. А потому давайте войдём!

Натупило изумлённое молчание.

— Гора родила мышь! — сказала наконец Дженни.

— Ничего не мышь! — вступилась за брата Кри. — Акси здорово всё разложил по полочкам. Мне в жизни так не суметь! И я уверена, что это не всё… — прибавила она, глядя на него с надеждой, которую просто невозможно было обмануть!

— Ну, в общем, да, не всё… — скромно кивнул Аксель. — По-моему, если ящер наш и дурачок, то тайный агент, который нас ждёт, вряд ли на него похож! А?

— Да уж! — сказала Кри.

— Я думаю, — сухо кивнула Дженни.

— И, значит, он-то должен был подумать о том, как мы себя поведём, увидев такую дверь! Так что я — всё-таки за вход, хотя риск остаётся…Давайте проголосуем!

— Не надо, Акси, — тихонько сказала Кри, тронув его за локоть. — Мне кажется…

— Что?

— Что мы можем войти без всякого риска. Правда!

— Как это? — пробормотал он.

— Я просто заметила…когда заглянула во вторую дверь…что обе они ведут в одно и то же помещение, — скороговоркой выпалила Кри и, потупившись, покраснела.

— А…почему же ты сразу не сказала? — не веря своим ушам, медленно спросил Аксель.

— Не знаю…Тут всё такое странное, непривычное. И мне хотелось тебя послушать…Ты так хорошо всё это рассказываешь! Не хуже Отто…

Дженни ядовито захихикала. Аксель побагровел. Затем вновь стал нормального цвета, молча обнял Кри и, не удостоив взглядом Дженни, шагнул за порог ожидающей их комнаты. Девочки последовали за ним. Пропустив их, дверь тут же бесшумно закрылась.

Они очутились в просторном зале, озарённом уже не факелами, а мягким голубоватым блеском, напоминавшим свет предзакатного солнца в пасмурный день. Его излучало клубящееся марево, полностью скрывавшее высокие своды, — никто не назвал бы их подземными, не зная заранее! Совершенно не утомляя глаз, такое освещение было достаточно ярким для любого занятия здешних хозяев. На стенах — гобелены разных оттенков зелени, изображавшие, видимо, леса планеты Земля, лиственные и хвойные, доисторические и современные. Листья сегодняшних дубов и вымерших хвощей и папоротников медленно шевелились, словно бы от слабого ветра, и там и сям мелькали среди растений силуэты исчезнувших миллионы лет назад и нынешних животных. Неспешно брели куда-то диплодоки на одной стене, неслось в тростниках стадо диких свиней на другой, сматывал свои кольца древний удав на третьей (а может, это была какая-нибудь современная анаконда над гладью Амазонки?)

Четвёртой — дальней — стены видно не было: её закрывали бесчисленные, высоченные стеллажи с книгами, и чувствовалось, что они уходят вглубь зала на сотни и сотни метров. Проходы между стеллажами странно искрились, словно были залиты зеленоватой водой или покрыты льдом, и эта гладкая непонятная поверхность подступала почти к самым ногам детей, образуя на тёмных плитах пола ломаную линию-границу. Невдалеке от неё, ближе к пришедшим стоял резной, чёрный стол в виде огромной книги с сильно вогнутыми золочёными корешком и обрезом. Его окружало несколько кресел с такими же «книжно» и красиво оформленными спинками и подлокотниками. Более огромной и роскошной библиотеки Акселю ещё никогда не приходилось видеть — да и у кого вообще могла быть такая? У какого-нибудь римского императора?

— Даже в Британском музее нет ничего подобного… — пробормотала Дженни. (Она там была. Дважды!) — Только…куда же они все смотрят, горе-волшебники? Допустить, чтоб всё это затопило!

— Затопило? — эхом повторила Кри.

— Ну конечно! Это же вода… — Дженни подошла к черте и, нагнувшись, плеснула ладонью по поверхности. — Тёплая. И чистая, как стекло. И морем пахнет, честное слово, ты только понюхай, Кри!

Аксель тоже вдохнул чуть солоноватый, пахнущий водорослями и йодом воздух, и высказал предположение, что, наверное, здесь потому никого и нет. Из-за аварии. Самое место для надёжного укрытия тайных гостей…Правда, он всегда думал, что подземные воды грязные и вонючие. Если вообще когда-нибудь думал на эту тему.

— Мне нравится, что здесь на тебя не смотрит из каждого угла статуя какого-нибудь духа, — сказала Кри. — И перил с уродскими мордами Главных Диспетчеров тоже нету…

— Но и людей на этих гобеленах не видно, — заметил Аксель, вертя головой в поисках хозяина всей этой запущенной роскоши: не следит ли тот за ними из-за стеллажей? — Да, странные места бывают под землёй…

И в небе, и в земле сокрыто больше,
Чем снится вашей мудрости, Горацио…[4]

— вдруг прозвучал среди стеллажей негромкий мужской голос. Все резко повернулись и увидели парящее над одним из затопленных проходов белое облачко дыма прямоугольной формы. В облачке виднелась фигура юноши в тёмном старинном костюме: камзол со строгим белым воротником, панталоны в обтяжку и средневековые туфли с длинными носами. Склонив в знак приветствия голову в бархатном берете с траурным пером и поправив на боку шпагу, юноша растаял в воздухе так же внезапно, как и появился, а струйка дыма юркнула куда-то в стеллажи.

— Постойте! Это мы! Мы пришли… — растерянно позвал Аксель, шагнув к кромке воды. — Куда же он… — пожав плечами, повернулся он к остальным.

— Не думаю, что это тот, кто нам нужен, — спокойно откликнулась Дженни. — Мне кажется, Акси, никаких людей, кроме нас, тут нет и быть не может. С нами разговаривала книга…

— Книга?!

— Ну да. Какая-то из этих книг. Мы видели страницу из неё, и её герой сам себя цитировал. Они тут, наверно, ещё не так развлекаются!

— Что ж, ладно, — сказал Аксель, сразу поняв, что Дженни права. — Попробуем поговорить с книгами! Может, они нам скажут, где хозяин. Пора уже ему заметить своих гостей…

— Я думаю, ты и тут неправ, — всё так же спокойно возразила Дженни. — Держу пари, хозяин давно пришёл, — а может, никуда и не отлучался — и сейчас наблюдает за нами. Судя по тому, что вы оба рассказывали о духах, это на них похоже. Я не ошиблась? — громко спросила она неведомо кого.

— Кроме приятной внешности, Ваше Малолетство обладает ясным умом и, кажется, настроено решительно, — тут же отозвался чей-то голос. — Мне и впрямь пора приступить к моим обязанностям!

ГЛАВА XI. ПЛОСКИЙ БИБЛИОТЕКАРЬ

— Где вы? — не без раздражения спросил Аксель, обшаривая взглядом помещение. — Извините, но за последнее время мы уже порядком устали от сюрпризов!

— Но вы сами выбрали себе такую жизнь, решив сперва остаться на острове, а затем прийти сюда, — возразил голос. Принадлежал он, судя по звучанию, вежливому, немолодому и очень уверенному в себе мужчине. — Не угодно ли вам подойти ко мне поближе?

— Куда? — неловко сказал Аксель, который никак не мог определить, откуда этот голос звучит.

— К столу, — последовал ответ. — Я лежу на столе.

Все устремились вперёд — впрочем, не очень быстро, готовые в любую минуту отступить. На чёрной блестящей столешнице, почти сливаясь с ней на первый взгляд, лежала небольшая тонкая книга в таком же чёрном блестящем переплёте.

— Так вы…вы всё-таки книга? — осторожно спросила Кри, которой явно хотелось потрогать эту диковинку.

— В какой-то мере да…Можете взять меня в руки, уважаемая Его Луна.

После столь почтительного обращения девочка медленно прикоснулась к корешку книги пальцем (он был на ощупь тёплым и живым, как человеческая кожа), а затем положила её себе на ладонь и попыталась открыть.

— Эй, эй! Не рвите меня на части! — довольно весело воскликнула книга, явно забавляясь всем этим. — Ну ладно, пошутили и будет…Как говорят немецкие волшебники: «Умгештальтен!»

И она стремительно начала расти в руках у Кри, которая, ойкнув, тут же уронила её на пол. Встав вертикально, книга выбросила из переплёта вполне человеческие руки в широких тёмных рукавах шёлковой мантии, ноги в квадратных сапожках и даже голову, увенчанную квадратной шапочкой с кисточкой — само собой, шапочка была тоже в виде книги с золотым обрезом. Наконец, достигнув роста взрослого человека, волшебный фолиант остановился в своих превращениях и, подняв шапочку со лба, важно сообщил:

— Таков мой рабочий вид, Ваши Малолетства. Добро пожаловать на Третий Ярус — Ярус Книжных Червей!

На детей смотрело благодушное и даже весёлое лицо пожилого книжника, в котором, однако, было и нечто по-мушкетёрски лихое. Может, последнее ощущение возникало из-за узких и длинных, рысьих, всевидящих глаз цвета крепкого чая, а также чёрных, как смоль, дугообразных бровей, усиков-стрелочек и остроконечной бородки. Пухлые, цепкие ручки с человеческими пальцами и ногтями ничем не напоминали когтистые лапы духа, хотя короткие косолапые ноги в тёмных сапожках вполне могли бы принадлежать какому-нибудь диспетчеру. Аксель теперь припомнил, что о Третьем Ярусе — Ярусе лабораторий и библиотек — ему говорил ещё профессор Фибах, и презрительную кличку его обитателей («Книжные Черви») тоже называл. Но, кажется, с точки зрения самого Фибаха, более интересного места в Подземном Мире не сыскать, как бы ни честили его «эти кровожадные тупицы» — младшие духи. Что же до Старших Диспетчеров, то многие из них отсюда не выходят и общаются с духами-хранителями знаний, как с равными…Да, но почему у этого существа — человеческие конечности и голова, а вместо туловища — книга, на переплёте которой ничего не вытиснено? Такого Акселю и Кри даже в волшебном мире видеть ещё не приходилось. Сон с продолжениями, да и только…Живой сон — стоит и ждёт, ухмыляясь!

— Как это — ваш рабочий вид? — стряхнув оцепенение, спросил наконец Аксель. — И почему вы нас так называете? Дженни просто шутила…Это вам виноградный сфинкс рассказал, да?

— Ну, не то чтобы рассказал…Просто я наложил на него заклятие, позволяющее мне видеть и слышать всё, что видел и слышал он, покуда вёз вас сюда. А вот как вы добирались на лифте, я уже не знаю. Встретили кого-нибудь?

— Да… — с дрожью сказала Кри. — Такие гадкие, с красными глазами!

— Следовало ожидать, — непонятно вздохнул человек-книга, заложив ручки за спину и нахмурясь. — Ну ничего…На всякий случай я загодя создал ваши фантомы…э-э…так сказать, привидения, молодые люди! Они кажутся вами, но на самом деле не существуют…Да, и они спускались на том же лифте, что и вы. А чтобы вы не пугались, для вас ваши живые копии остались невидимы. Я заставил лифт тормозить на всех Ярусах, о чём вы легко можете догадаться. Покинув платформу, первая тройка фантомов сошла на Первом Ярусе, вторая — на Втором. Их, безусловно, тоже встретили шпионы, но, конечно, помчались не в шахту, а прямиком к начальству, которое там же, на первых двух Ярусах, и находится. На Третьем сошли вы сами, и дальше опять спускались очередные ваши двойники — на Четвёртый. На Пятом же никто не живёт, там только казнят да хоронят, и ваше мнимое прибытие туда лишь разоблачило бы нашу хитрость… Здешние лабиринты огромны, и пройдёт добрый месяц, пока охрана разберётся, где вы были на самом деле. А к тому времени мы все уже будем далеко!

— Так, выходит, враги знали о наших планах? — нахмурясь, спросила Дженни, которую (как, впрочем, и её спутников) эта хитроумная речь не успокоила, а встревожила.

— Не исключаю, — уклончиво сказал книгочеловек. — Но, думаю, мне удастся всё уладить. Если только не подоспеют ваши главные противники, то с остальными я как-нибудь управлюсь…А пока можете снять с себя заклятие Невидимости: раз уж объявлена тревога, оно вас не спасёт.

— Фантомы… — пробормотал Аксель, сняв со всех заклятие. — Фантомы… — В памяти его тут же всплыл окровавленный труп Луперсио с кинжалом в спине, за какие-то минуты исчезнувший вместе с кровью бесследно. Не был ли фантомом и он? И не знает ли чего-нибудь о ночном случае странный хозяин этого странного хранилища?

— Что же касается моего вида, — продолжал тот, — на деле я выгляжу несколько иначе — как старший дух, каковым по своему чину и являюсь. (Все вздрогнули). Но, по моему разумению, подобный облик был бы вам неприятен, и я сотворил себе человеческое лицо и руки. А туловище у меня всегда такое, когда я на работе, — гордо добавил он. — Нравится? — вдруг повернулся он к Дженни.

— Да, — неуверенно ответила та.

— Деточка моя, зачем вы лжёте? Судя по вашему лицу, вам это несвойственно…Не надо льстить старику! Говорите мне всегда только правду, ладно? Вам такое чучело, как я, нравится не может, поскольку человеческая эстетика, или учение о прекрасном и безобразном, мне известно…Нечего сказать, хорош кавалер — помесь бабуина с телефонным справочником! — добавил он, заставив всех улыбнуться.

— Что вы, что вы…Мы уже привыкли, — попыталась заверить его Кри.

— Вы НЕ привыкли! — оборвал её «кавалер», взмахнув бородкой. — Это вам ещё предстоит в ходе нашего тесного сотрудничества…А пока просто примите к сведению, что перед вами — Плоский Библиотекарь, то есть носитель почти самого почётного звания среди духов-книгохранителей. Видите золотой обрез? — плавно повернулся он боком. — И на шапочке тоже? Нас, книжных духов — всего девяносто три, и только шестеро из них дослужились до такого обреза. А вот у возглавляющего нас Одинокого Библиотекаря — у того есть ещё магическая Закладка, благодаря чему его и впрямь можно открыть, как книгу…Книгу, которую не стоит читать на ночь, — зловеще хмыкнув, добавил он.

— Да-а-а! — покрутив головой, от всей души сказал Аксель. — Привыкли мы или нет, но узнаем мы от вас многое, я уж чувствую! Что же, — добавил он, — так вас и называть: «господин Плоский Библиотекарь»?

— Иной раз это длинновато, — кивнул старик. — Зовите меня «господин Титир», и будет с вас. Звучит, словно кличка духа, на самом же деле я взял это имя из одной французской повести…а знаете, почему? — в своей «внезапной» манере обратился он к Акселю.

— Нет, — признался тот, предвкушая что-нибудь интересное.

— Жаль…Я думал, оно покажется красивым не только мне одному. Духи не замечают, что я сумасшедший, но вы-то, наверно, сразу заметите…

Дженни и Кри тревожно переглянулись. А вот Акселя это действительно необычное заявление, наоборот, почему-то успокоило и даже расположило к господину Титиру. Он улыбнулся старику и впервые за нынешнюю ночь почувствовал себя в безопасности…чуть ли даже не дома!

— Нам с вами неплохо бы уложиться в три дня, — перешёл к делу Плоский Библиотекарь. — По крайней мере я на это надеюсь…Маленькое недоразумение с дверями показало, что вы, по крайней мере, умеете мыслить логически. (Все тут же посмотрели на Акселя, который, в свою очередь, скромно уставился в пол). Кофе? — Он взмахнул рукой, и на чёрном столе появились четыре дымящихся чашки и блюдо с пирожными. — Я мог бы вам ничего не предлагать, — сварливо сказал Титир. — Не кормить, не поить и не укладывать баиньки, и вы не чувствовали бы ни голода, ни жажды, ни потребности в сне…А наши дела от этого только выиграли бы! Но почему бы нам не предположить, — продолжал старик, приняв из воздуха за ручки хрустальный кувшин со сливками, — что привычный ритм жизни, и в том числе — увы! — привычное чревоугодие поддержат в вас хорошее настроение? А это последнее, в свою очередь, подстегнёт вашу мысль?

Все тут же согласились с этим и уселись за стол. И, судя по тому, как господин Титир смаковал свой напиток и вдумчиво оделял ребят сластями, он и сам был чревоугодником, каких мало…Акселю сразу же показалось, что человеческих привычек в этом существе с годами накопилось не меньше (если не больше), чем потусторонних. Этим Плоский Библиотекарь напомнил ему Штроя. Но Штрой ведь и сам когда-то был человеком! Поэтому мальчик, улучив момент, спросил, не состоит ли Титир в родстве с людьми.

— Ещё чего! — фыркнул тот. — Я чистокровный дух, и если меня, не к столу будь сказано, всё больше тошнит от моих собратьев, то моё происхождение тут ни при чём.

— Тошнит? — поднял брови Аксель.

— А чего это вы на меня так вылупились, юноша? Когда вас от них тошнит, то вам, стало быть, можно, а когда мне хочется вернуть назад из моего грешного пищевода кофе со сливками (Кри, сморщившись, убрала от губ поднесённую было чашку) — то мне, стало быть, нельзя? Кто мы для вас? — с кривой усмешкой спросил Титир. — Недостойные волшебники? Подземные страшилища, так сказать?

— М-м… — неловко заёрзал на стуле Аксель.

— Честный ответ, — признал Плоский Библиотекарь, добродушно улыбнувшись. — И потому он мне по душе, хотя сильно припахивает коровой. Так вот, среди духов, к вашему сведению, можно найти кого угодно: и кровожадных убийц, и мирных философов, и галактических мастеров, и даже поэтов…А, вы не знаете, кто такой галактический мастер!

— Откуда же? — развёл руками мальчик.

— Это, видите ли, такой дух, который летает в космосе без скафандра и водит головушкой туда-сюда… — изобразил Титир чью-то неуклюжую повадку; хотя Аксель видел живого духа всего пару раз, было похоже до жути. — И выбирает галактику покрасивее. Что, сами понимаете, нелегко, выбор огромный! Затем он копирует её, заключив копию в специальный сосуд, размером с вот этот, скажем, кувшинчик. А потом, лет за двести, делает уже копию с копии — из увеличенных и подобранных по цвету светил микромира, чтоб можно было одеть это на шею, как украшение. И каждая планета и звёздочка будет летать и кружиться точно с той же скоростью и по той же орбите, что и настоящая! А через огромный срок, если не принять мер, это украшение разлетится по всей мастерской, поскольку половина вселенных расширяется. Либо изделие съёжится и усохнет: ведь другая половина вселенных, наоборот, сужается…

— Класс! — воскликнула Кри. — Мне бы такое!

— Я думал, только белые гномы так умеют… — пробормотал Аксель.

— Суметь-то они сумели бы, — снисходительно согласился Титир, — но у них нет наших возможностей. Короче говоря, как вы уже слышали сегодня: «и в небе, и в земле сокрыто больше…»

— «…чем снится вашей мудрости», — подхватил Аксель, заработав милостивый кивок. — Но почему же всё-таки, уважаемый господин Титир, вас тошнит от духов, если они такие…разные?

— Потому что конец у них будет не разный, а до отвращения одинаковый, — мрачно ответил старик. — Приди они ко мне сюда, вот в этот зал, и спроси — все хором, со Штроем во главе: «Скажи нам, Карманный Библиотекарь»…

— «Карманный»? — хором воскликнули удивлённые — не духи, а дети.

— Ну да, да, это самое младшее звание Книжного Червя, — отмахнулся Титир. — Карманный, или Кубический, или Толстый, или Тонкий, или Приснившийся-С-Перепугу…шучу, шучу, нет такого чина…Короче, спроси они меня давным-давно, когда мой путь к знанию только начинался, как им всем спастись, я бы ещё тогда сказал! Но они не пришли и не придут. Так какой же толк в этих знаниях, даже если сейчас я уже Плоский — а это вам не Тонкий, хотя, быть может, с виду и похоже…Улавливаете различие? — устремил он пронизывающий взгляд на Кри, словно Аксель раз навсегда сдал ему экзамен на мудрость.

— Нет, — виновато улыбнулась та, отодвигая пирожное, на которое она было нацелилась. — Я не такая умная…Извините.

— Хорошо! Тонкий Библиотекарь должен всегда нащупать самый хитрый путь к победе. Над каким угодно врагом или проблемой. Он должен проявить…

— Тонкость! — сказала Кри. И, получив кивок, всё-таки запустила зубы в пирожное, которое тут же, для её поощрения, увеличилось вчетверо.

— Но Плоский Библиотекарь, деточка, — продолжал Титир, — такими пустяками заниматься уже не должен. Ибо Плоскость — это символ… — Тут он без особой надежды покосился на Дженни, а та, вместо того, чтоб мудро промолчать, не захотела пасовать перед остальными и выпалила:

— Символ Плоского!

— Символ Совпадения Интересов, — сухо сказал господин Титир. — Которого всегда можно достичь. И уже вообще не нужны никакие войны, проблемы и враги…Два тела совпадают плоскостями! Они могут вечно находиться рядом, в покое и пользе друг от друга. «Наши мнения совпали» — как говорят люди или духи, нагромоздив горы трупов и подписывая долгожданный мир, а то воевать уже скоро будет некому. Но пока что ни люди, ни духи не доросли до Великого Совпадения, почему вы и не видите их на этих гобеленах. Прямо говорю: мне милей кабан! — Он повернулся к живым картинам, мерцающим во мраке всеми оттенками зелёного. — Или солидный, мирный диплодок. От них, по крайней мере, не ждёшь очередной дури…

— Так вот почему… — сказал Аксель.

— Да! И не думайте, что я недооцениваю моё племя. Оно на голову выше вашего в очень и очень многом. Духи повидали огромное количество миров. Ими накоплены невероятные сокровища знаний…нет, не глядите на эти стеллажи, это ваши знания, а не наши. Всего один зал, уделённый планете Земля, — один развёрнутый из тысячи свёрнутых…

— Тысячи?! — невольно ахнул Аксель, и глаза его жадно загорелись.

— А что тут удивительного? — пожал плечами Титир, устало опустив веки. — Мы контролируем множество миров с разумной жизнью, да и сами мы, вспомните, сколько существуем…Как я уже сказал, большая часть хранилищ находится в свёрнутом виде, развёрнуто около двухсот важнейших залов, куда ваша драгоценная цивилизация — о счастье! — попала. Вот эти залы мы на Третьем Ярусе и обслуживаем. Но для кого? Читателей становится всё меньше, диспетчеры — даже Старшие — всё тупее, и всё чаще напоминают мне самого последнего младшего духа моей юности…Духи не поняли Великого Совпадения. Они ЗАЖРАЛИСЬ. Даже вы в вашем возрасте, думаю, знаете, что это такое.

— Да, — мрачно сказал Аксель, обменявшись взглядами с Кри и Дженни. — Мы вас очень хорошо понимаем, господин Титир.

— Ну, и отлично…пейте кофе. И пирожные ешьте, не стесняйтесь…Я же не вас ругаю, в конце концов. А он будет! — грозно предупредил Титир, выпрямившись, как древний пророк перед толпой. — Будет Конец Концов! Вашему человечеству простительно зажраться, ведь оно — прости Господи, как вы говорите — ни разу ещё и не ело досыта…но мы-то, мы! С нашим-то опытом! С нашей мощью! Спрашивается, кому и зачем всё это надо? — обвёл он зал презрительным взглядом. — Разве что Смерть объяснит…

— Вот это настоящий человек, — прошептала Дженни сама себе, но так, что Аксель услышал. — Настоящий дух… — поправилась она.

— Но почему вы работаете на Франадема? — осторожно спросила Кри, сочувственно гладя Титира по локтю. — Чем он лучше других?

— Ничем, конечно, — пожал плечами тот, обмякнув в кресле. — Тем паче, что большей частью он всё-таки Меданарф, а что это такое, вы ещё увидите…Но он обещал не трогать Землю (Аксель и Кри опять переглянулись, на сей раз недоверчиво) и другие младшие цивилизации Лотортона, которые не входят в список самых опасных его врагов. Тогда мы сможем заняться тем, чему за столько времени так и не удосужились уделить достаточное внимание — тайнами волшебного поля. И нечего переглядываться, я его обещаниям цену знаю, зато и цену надежды знаю тоже…Всё лучше, чем хоронить себя здесь заживо бесконечное число лет!

Плоский Библиотекарь, казалось, уснул, и последние свои слова бормотал, похоже, уже не детям, а самому себе. Но Аксель не сомневался, что разговор не кончен.

— Среди Библиотекарей есть и другие агенты Меданарфа, или вы один? — полюбопытствовал он.

— Надеюсь, вам нравятся эти сорта пирожных? Я их заказывал в немецкой кондитерской, — озабоченно ответил Титир. — Как только не называет нас всех разное дурачьё… — задумчиво продолжал он. — И трутни-то мы, и путаники, и не давать нам больше волшебной энергии, раз её без того не хватает! Кстати, вы хоть заметили, что в этом зале нет ни одного усилителя? — спросил он брата с сестрой. Те, прекрасно зная, что он имеет в виду, и действительно не видя ни одного карликового деревца в японской вазе (а на деле — волшебной антенны), закивали. — А вот обходимся, даром, что трутни…У нас тут поле посильней, чем в иных местах, где этих усилителей целый лес понатыкан! — рявкнул он, вновь приходя в хорошее настроение. — Но об этом не принято говорить вслух…

— Почему же? — нахмурившись, спросил Аксель. — Ведь это ваша главная проблема — волшебное поле! А Штрой такой деловой…

— Думаешь, только он один? — усмехнулся Титир. — Многие здесь догадываются, как вернуть волшебство — без войн и прочих глупостей. Но для этого нас придётся не поносить как прихлебателей, которые сидят на шее у истинных воинов, а ставить этим воинам в пример! И если младшие духи станут чересчур грамотными… — он осёкся и прикрыл глаза.

— Младшие духи?! — изумилась Кри. Ей явно вспомнилась крокодилья пасть и раболепные ужимки Пралине, его горячие мечты растерзать кого только можно и его ужас перед гневом вышестоящих, которые всегда готовы растерзать его самого. — А разве они способны взбунтоваться?

— Вот что, дорогие люди, — солидно и назидательно сказал Плоский Библиотекарь, открыв сперва один глаз, а затем добавив ему в помощь другой, такой же узкий и хитрый, — я и так наболтал вам тут слишком много. Всё это наши проблемы, а не ваши. И потому…

— Ещё минуточку! — умоляюще перебил его Аксель, чувствуя, что родник бесценных сведений готов иссякнуть. — А волшебное поле? Как же его всё-таки вернуть?

— Не слишком ли много вы от меня хотите? — ответил Титир. — Чтобы я своими собственными когтями…простите, руками… — тут же поправился он, видя замешательство на лицах детей, — помогал людям превзойти духов? Правда, ваше племя так же бесполезно учить некоторым вещам, как и моё…но всё-таки не забудьте, кто я. Да и мне не следует забывать! — добавил он, очищая стол взмахом ладони. — И потому, говорю, давайте-ка, наконец, займёмся тем, для чего вы сюда пришли.

— Белой Маской, стало быть? Хорошо! — согласился Аксель. — Но можно мне спросить хотя бы насчёт нас? Нас троих? Точнее — насчёт нашей безопасности?

— Попробуйте, — осторожно сказал Титир, от чьей благодушной сонливости, похоже, и следа не осталось.

— Вот и отлично! — заторопился Аксель. — Так. Вы тут поминали Смерть…

— Поминал, — признал Титир. — Как не помянуть…

— А вы какую Смерть имели в виду? — всё так же быстро продолжал мальчик, подавшись вперёд.

— Хоть какую! — ещё быстрее ответил Титир. — Дальше что?

— Дальше…Почему за нами на Сан Антонио шпионила Смерть, а не дух? И кто её послал? — Мальчик уже слабо верил, что ответ на этот вопрос будет более содержательным, чем прежние. Но, к его облегчению, Плоский Библиотекарь успокоенно кивнул.

— Это я могу вам сказать…Нет, не благодаря шпионажу, когда речь идёт о Смертях, он бессилен, но кое-какие вещи в волшебном мире знают все, кроме вас. Видите ли, Штрой ведь не знал, какие защитные заклятия вы на себя наложили. Вы вполне могли наколдовать себе такую защиту, чтоб распознать замаскированного духа под каким угодно обличьем…

— Что сам Штрой умеет очень хорошо, — вставил Аксель.

— Конечно же! Ну, а Смерти — дело другое, тут вам никакие заклятия не помогли бы, так как у Смертей своя магия, на голову выше нашей. И если дух-шпион подведёт, то уж Смерть — никак.

— Однако подвела же! — усмехнулся Аксель. — Точнее, её сынок…

— Какой ещё сынок? — теперь уже подался вперёд сам Плоский Библиотекарь. — За Смертями, как я уже сказал, мы следить не можем, так что нельзя ли поподробней?

Аксель колебался. Титир внушал ему доверие, но всё же…

— Слово духа, — сказал тот, заметив его сомнения, и поднял руку. — Об этом не узнает ни одна живая и ни одна мёртвая душа! Да кстати же, — мрачно прибавил он, — лучше совсем не иметь души, чем вмешиваться в ИХ дела…

И Аксель рассказал ему всё.

— Очень интересно, — процедил Титир, который, слушая его, явно пришёл в сильное возбуждение, и теперь с трудом пытался скрыть его. — Но тут нужно многое обдумать, поскольку вопросов сразу же возникает не меньше, чем ответов…Одно могу сказать сразу: то, что сын в данном случае подвёл мать — это вам просто повезло. Самым немыслимым образом! Так что вы не расслабляйтесь, милые мои, второй раз такой удачи не будет. Да, прельстившись австрийской футболкой уважаемого Акселя, Смертёнок снял свой бурнус, который делал его невидимым, и в результате выдал себя. Ну, а его мамашу вы не увидели бы ни в бурнусе, ни без. И, должен сказать, вам оказана немалая честь, ведь услуги дамы такого ранга стоят недёшево, да и не больно-то ею покомандуешь…Что ещё?

— Если мать Смертёнка и он сам — агенты Штроя, почему же тогда он провожал нас к Франадему? — повторил Аксель вопрос, однажды уже безуспешно заданный им самому Франадему. — И почему ещё до этого тот ловил его «тралом»?

— На последний вопрос вы…

— Называйте нас всех на «ты», пожалуйста! — перебил его Аксель. Кри кивнула, а Дженни, хоть и поджала губы для порядка, разумется, не пикнула.

— Хорошо. На последний вопрос ты уже ответил: потому что Смертёнок — агент Штроя. Но так как ты спас его от «трала», он и его мать если не стали тебе друзьями, то, во всяком случае, перестали быть и врагами по Закону Магической Благодарности И Отплаты. А поскольку Старшая Смерть Средиземноморья и Северной Африки духам, мягко говоря, не подчинена, она даже не обязана извещать Штроя о том, что слагает с себя его поручение. Вот Франадем, не теряя времени, и обратился к ней после истории с «тралом», чтобы она помогла свести тебя с ним…

— Стойте! — перебил мальчик. — Если за Смертью не проследишь, как узнал о ней сам Франадем?

— А очень просто, — усмехнулся Титир. — За Смертями не следят в том числе потому, что они — наше начальство. Они и не думают прятаться от таких козявок, как мы…Деталей я не знаю, но, скорее всего, Смерть сама сделала запрос Франадему, как он смеет расставлять космические ловушки в её владениях. Или ещё проще — что его шпионы делают на острове? А он, поняв, что ты находишься под такой могущественной опекой, набрался смелости и обратился с просьбой свести тебя с нами. Ну, Смерть по каким-то ей одной известным причинам сочла это тебе во благо и согласилась. Такие, как она, сотрудничают со звёздной верхушкой не за плату, а на основе взаимных услуг. Видно, она решила, что достаточно отплатила Штрою за старое…Но, сами понимаете, ей не подобало лично вести вас к Франадему — и по своему рангу, и потому, что она ещё вчера работала на его врага. Тем более, что вы со Смертёнком, кажется, неплохо поладили, и, пригласи вас кто другой, ещё вопрос, как бы поступили.

— И всё-таки чудно, — покрутил головой Аксель. — Шпионить за нами, как какому-нибудь младшему духу, ей подобает, а к вам отвести — ни-ни…

— Честно говоря, мне в твоей истории тоже не всё ясно, — признался Титир. — Во-первых, она не должна была соглашаться на столь ничтожное поручение. А во-вторых, и в-главных, как осмелился предложить ей это Штрой? Ведь не сама же она напросилась — подобный бред смешно даже предполагать! Но зачем бы она ни ввязалась в такую чехарду, расспрашивать Смерть — твоя специальность, друг. А у нас, духов, это не принято…

— Что верно, то верно! — закончил Аксель, радуясь, что хоть одна тайна более-менее прояснилась. Дженни, однако, его радость разделять не спешила.

— Но как-то же Штрой узнал, что Акси и Кри были у Франадема! — воскликнула она. — И он явно знает, что мы собрались в Подземный Мир — пусть даже не может проследить за нами с точностью до минуты. Значит, вместо Смерти — а скорее всего, не вместо, а кроме Смерти, — у него есть и другие шпионы? Кто же они? И где прячутся?

— На эти вопросы я отвечать не буду! — отрезал Плоский Библиотекарь. — Не имею права. Дух не может выдавать людям тайны другого духа, даже если этот последний — его враг… Впрочем, знаете что, — добавил он, видя вытянувшиеся лица ребят, — на первый вопрос ответить, пожалуй, можно. В разумных пределах…Само по себе вам это мало что даст, но хоть будете начеку! — Он огляделся, наклонился к Акселю и прошептал: — За вами охотится Кья!

— Кья? А это ещё что за зверь? — пробормотал Аксель, чувствуя, что у него мурашки ползут по коже от такой таинственности.

— Вот именно — зверь… — Титир снял шапочку с совершенно лысой головы (в дополнение к ней, на взгляд Акселя, ему очень не хватало длинного пудреного парика с завитыми локонами), положил перед собой на стол и мрачно уставился на неё, как на живое и опасное существо.

— Вы слышали об этой истории с метеоритом? — спросил он наконец всё так же вполголоса.

— Да, кажется…Про то, как духи вызвали столкновение гигантского метеорита с Землёй, чтоб погибли динозавры и могли появиться люди…верно, Кри? — Мальчик сморщил лоб, припоминая давний рассказ Фибаха.

— И ещё, — нервно сказала Кри, озираясь через плечо на тёмные стеллажи за спиной, — чтоб появились среди людей волшебники, и волшебное поле Земли перестало слабеть! Да? — робко посмотрела она на Титира, который явно внушал ей большое уважение.

— Не совсем, — вздохнул тот. — Память подводит вас, потому что покойный профессор Фибах вам такого явно сказать не мог. В том-то и дело, что волшебному полю Земли тогда ещё ничего не угрожало! Оно было мощнейшим…Кстати, если бы оно и впрямь начало слабеть, то дух, устроивший всю эту авантюру, никогда не смог бы простым заклятием пригнать из дальнего космоса гигантский метеорит-убийцу. Но, допустим, он бы всё-таки сумел это сделать, иначе говоря, предпринял спасательную операцию. Знаете, что бы ему за это было?

— Что? — хором спросили все.

— Ничего! Скорее всего, его простили бы. Но он решил сделать хорошее ещё лучшим — и в результате испортил всё. Хотя в целом я его понимаю. На других планетах подобные вещи чаще всего помогали. Почему Земля вместо этого оказалась на грани волшебной катастрофы, большинство моих сородичей гадает и сегодня…

— Но вы-то знаете, в чём дело? — перебил Аксель.

— Мы опять возвращаемся к тому месту нашего разговора, где я вам кое в чём отказал. — Извините…

— Я — Плоский Библиотекарь! — гордо сказал Титир. — Для меня тоже есть немало загадок и в небе, и на земле. Но всё-таки меньше, чем для стада невежд…Мы опять отвлеклись. Да. Итак, когда последствия катастрофы встали во весь рост, Штрой — он как раз тогда стал новоиспечённым звёздным духом — разжаловал Кья из бессменных Главных Диспетчеров…

— Так это и был Кья? Это из-за него погибли все динозавры?! — не удержавшись, вновь воскликнул Аксель.

— Я попросил бы впредь меня не перебивать. Вот бумага для заметок, а ручки не надо. Стоит тебе что-то подумать — с целью записи, конечно, — и всё на листке появится…Итак, Штрой его разжаловал (а Кья, надо сказать, был блестящим Диспетчером, наверное, лучшим за всю историю Подземного Мира, и никто уже даже не представлял себе на его месте кого-нибудь другого). Официально всё выглядело так, словно его растерзали на Пятом Ярусе. — Титир резко поднял ладонь, видя, что Кри всё же порывается задать вопрос, и во рту у девочки очутился свёрнутый фунтик бумаги для записей. Кри с возгласом отвращения хотела выплюнуть его на стол, но старый библиотекарь предусмотрел и это: зубы жертвы будто приклеились к бумаге, так что она лишь жалобно выпучила глаза на Титира да что-то мычала.

— Ешь! — мирно сказал он. — Бумага сладкая, вроде пастилы. Многие нерадивые дети в школе дорого бы дали за такое наказание. Вместо того, чтоб слушать учителя и мотать на ус, они бы чавкали весь урок. Но ещё пара попыток перебить меня — и бумага станет обыкновенной, что уже, я думаю, невкусно…Так на чём я остановился?

— «Словно его растерзали на Пятом Ярусе», — подсказал Аксель. И, хотя его тоже подмывало спросить, почему «словно», он лишь плотно сжал губы. Титир одобрительно глянул на него, явно видя его немую борьбу насквозь, и продолжал:

— Я принадлежу к тем немногим, которые знают правду. Штрой пощадил Кья. Слишком уж гениальным исполнителем тот был! Больше того, если бы покопаться в Чёрном Кодексе… — тут он опять явно прикусил язык и опасливо глянул на детей, но те, умудрённые опытом, сидели тихо, как мышки, — …если бы вникнуть в волшебные законы, говорю, то можно было бы, пожалуй, доказать, что Кья не заслуживает казни: начальство-то в тот момент всё-таки отсутствовало, и формальные причины бояться такого эксперимента — тоже. Но Штрой не стал церемониться. Тело Кья было сброшено на Пятый Ярус и растерзано духами-палачами, о чём объявили повсеместно — в назидание нижестоящим. Однако мозг его, голос и память не были заключены в один из кристаллов Четвёртого Яруса, где живут Хранители Страха. Не понадобились никакие посмертные пытки — в которых эти Хранители, поверьте, знают толк, — чтобы заставить казнённого помогать нам и после гибели его тела. Штрой тайно заключил мозг, голос и память Кья — или, как мы выражаемся, Посмертную Триаду, — в тело одного из подопытных существ, и он превратился в нечто среднее между духом и животным…Вам это никого не напоминает?

Аксель, Кри и Дженни переглянулись, а затем последняя — хотя она никогда не видела страшной сцены в Главной Диспетчерской, да и многого другого, — тихо ответила:

— Белую Маску…

— Верно. По-видимому, уже тогда мысль Штроя работала в интересующем нас направлении. Но магическая операция, которой подвергся Кья, была, как вы понимаете, куда проще…Молчать! — гаркнул он, и во рту у Дженни тоже очутился фунтик сладкой бумаги, который она, не моргнув ресницей, спокойно съела, продолжая слушать. — Отлично…Вам сильно не хватает дисциплины духов, мне кажется. Ну ничего, старый Титир возьмёт вас под своё крылышко! — И он блаженно возвёл глаза к потолку, словно предвкушая, как он вышколит своих слушателей в ближайшие дни. Но то, что у Фибаха или Штроя вызвало бы в детях лишь раздражение или ненависть, они охотно простили этой странной, чудаковатой помеси духа, книги и человека, и лишь переглянулись с улыбкой.

— Итак! По-настоящему о Белой Маске мы поговорим завтра. Вам надо отдохнуть, прийти в себя, переварить пирожные и впечатления, а я, учёный барсук, удостоверюсь, что вокруг моей норы всё «чисто» и тоже переварю первые мысли о вас. Но закончим всё же по поводу вашей безопасности…Представляете, как теперешний Кья ненавидит людей? Из-за них он потерял всё — власть, привычную жизнь и даже собственную шкуру! А хитрый Штрой ещё подогрел эту ненависть, заставив его посвятить себя этим самым людям…

— Как это? — забывшись, вымолвил Аксель — и тут же один из его листков для записей, оторвавшись от остальных, залепил ему рот сладким кляпом.

— А вот так! — сказал Титир, хлопнув по столу ладонью. — Если прежде Кья возглавлял всю разведку — внутреннюю, внешнюю и дальнего космоса — то сейчас он вообще не имеет права заниматься духами. Официально он мёртв — какие же тут могут быть духи? Он должен работать лишь с низшими существами покорённых миров. Правда, власть его в этой области стала ещё больше, чем была: ни один Главный Диспетчер не смеет возражать Мертвецу (одно из его прозвищ), когда речь идёт, к примеру, о «человечках». Никто не знает людей лучше, чем Кья, — даже мы, Библиотекари. И даже сам Штрой…

— Но Штрой ведь бывший человек! — поразилась Кри, за что тут же была «запечатана».

— Следующая бумажка будет настоящей! — предупредил Титир. — После пирожных-то, а?..Видите ли, Штрой к нам наведывается редко. В списке низших существ «человечки» занимают весьма почётное место, но стратегически ваша планета не стоит ничего. Тихая заводь, захолустье…почему мы и устроили здесь хозяйственные службы. Примерно как задний двор пансиона «Мирамар», чтоб вам было понятнее. Короче, наш господин обычно отсутствует столетиями, а ведь и ваш мир меняется, что ни говори! Зато Кья то и дело здесь. И каждый раз, когда Штрой приезжает, Кья встречает его грудой новостей и очередным проектом уничтожения человечества в течение суток, за что неизменно получает поощрение. Но самая страстная его мечта — увидеть людей мёртвыми — увы, всё откладывается, ибо проекты эти всегда так или иначе угрожают сохранности наземного волшебного поля…Впрочем, вас сейчас касается другое: на Сан Антонио именно ему поручено подобраться к вам поближе. Можете говорить!

Воцарилось гнетущее молчание.

— Так это он сбросил на нас сосну? — мрачно сказал наконец Аксель.

— Очень может быть…Но это-то мелочь, а интересно то, ЗАЧЕМ он так поступил? — глубокомысленно вздохнул Титир.

— Мелочь?! Ну, знаете! — возмутилась Кри. — Видели бы вы сами…

Что-то блеснуло перед её изумлёнными очами, и Плоский Библиотекарь исчез. Вместо него в кресле сидел довольный и жизнерадостный Луперсио, почёсывая небритый подбородок и распространяя вокруг ароматы бензина, лука и дешёвого вина.

— Лук — утром, кофе — днём, вино — вечером! Я бог разумных пропорций. Но могут быть и перестановки, сеньоры, — дыша перегаром, сообщил он. — Я поставил Мадонне и всем апостолам свечки за наше чудесное спасение, и теперь мой «ситроен», как олень, понесётся по горным кручам навстречу жизни и смерти — только позвоните! А эта сосна — забудьте вы её, гнилую стерву, ну что в ней хорошего?

Аксель и Кри молча разглядывали эту самодовольную, лоснящуюся от пота физиономию, а затем, не сговариваясь, дружно зааплодировали. Через секунду к ним присоединилась потрясённая Дженни, и Луперсио с царственным кивком исчез, уступив место Плоскому Библиотекарю.

— Значит, вы везли нас из аэропорта… — восхищённо помотал головой Аксель. — Здорово! Вы… замечательный артист! Скажи, Кри!

— Ну, это, конечно, сильно сказано, но, в общем, ты умеешь подметить суть там, где другие видят второстепенное, — скромно вздохнул Титир. — Я ведь тоже не первый день занимаюсь людьми. А вас изучал специально. В Мюнхен ездил, между прочим, да-да…Помнишь Хайке, приятельницу Шворка, которая тебе звонила? Так это тоже был я. Мне захотелось услышать твой голос. Стариковское любопытство, что поделаешь…Хорошо, что у меня нет спесивого презрения к человеческой технике, столь типичного для среднего духа.

Аксель нервно потёр подбородок, не справляясь с лавиной информации — да какой информации! Кри ошалело хлопала глазами. Тогда инициативу взяла в свои руки Дженни, которая при случае могла сравниться хладнокровием с Отто Хофом:

— Вы и нас с папой везли, спасибо. Но зачем? И вообще, нельзя ли начать с начала? Кто и для чего заманил нас на этот остров — Штрой или Франадем?

— А как вы сами думаете? — ответил Титир, обращаясь ко всем сразу.

— Франадем, — сказала та же Дженни, не колеблясь. — Да, я могла не спрашивать. Штрой же, наоборот, спит и видит, чтоб мы были подальше от Сан Антонио. Вот и роняет сосны на голову…Но вопрос «зачем мы здесь?» остаётся открытым.

— И пусть остаётся! — подхватил Титир. — Я и так сказал вам слишком много…Так что про кресты всякие можете и впрямь не спрашивать — не отвечу. Думайте, работайте, ищите! Ну, а сейчас — на боковую…

— Нет уж, постойте! — взвился Аксель. — Вы не сказали нам, почему вы сперва изучали нас, а потом притворялись таксистом! И ещё — где прячется этот самый Кья. Вы сами задали вопрос, почему он сбросил на нас сосну. Задали, но не ответили!

— Где прячется Кья — об этом не может быть и речи! Это уже прямая помощь. Хватит с вас и того, что вы знаете теперь, где прячусь я. Почему я выдавал себя за Луперсио? Ну, я ведь знал, что мне предстоит с вами работать. А я люблю составить личное впечатление…Мне и самого Луперсио пришлось поизучать для начала, и даже вникнуть в проблемы телефонной связи: к примеру, чтоб звонок настоящему «таксисте», который сделал ваш отец из пансиона, прозвенел не у него, а здесь, у меня. Но, в отличие от противника, мы не ставили задачи круглосуточного наблюдения за вами — сотрудничество должно быть добровольным. Так что, кроме меня, от Франадема на Сан Антонио никого нет. Дарю вам и эту информацию!

— А сосна? Сосна? — не отставал Аксель, решив приучить Титира сознаваться в чём только можно. Старый книжник усмехнулся и пожал квадратными плечами, что выглядело как-то непривычно:

— Тут могут быть разные догадки. Не исключено, что Кья — или кто-то из его подчинённых, если они есть — решил в самом деле напугать вас. Вдруг, несмотря на волшебную защиту, махнёте рукой на такой отдых и уедете? К сожалению, он и впрямь изрядно перепугал бедную Кри…(Та вздохнула). А может, Кья решил поглядеть, не окружены ли вы с первых же шагов на острове агентами Франадема. Если так, то он достиг своей цели!

— Каким образом? — удивился Аксель. — Или это не обычная сосна, а какой-нибудь…детектор духов?

— О нет, сосна вполне натуральная. Хотя я, как полагалось, осыпал её грязной руганью и даже пнул пару раз, она ни в чём не виновата. Видишь ли, Аксель, детекторы духов существуют, но они — редкость, да вдобавок очень сложны. Всякий дух, смотря по рангу, окружён одним видом волшебного поля, всякий земной волшебник — другим, и так далее…И любой старший дух, не пользуясь никакой техникой, безошибочно чувствует, с кем он имеет дело, если только враг, в свою очередь, не пользуется маскировкой. Очень хороший детектор может её разоблачить, но для этого подозреваемый должен иметь с ним прямой контакт — грубо говоря, взять в лапы или получить им по черепу! У меня маскировка, конечно же, была, и Кья мог бы разгадать её, лишь угоди его деревце точно мне на лысину. Он уронил обычную сосну. Но упала эта обычная сосна на необычную машину. С волшебной защитой! И, несмотря на страшное сотрясение — нас ведь «накрыло» очень точно, — на моём такси не появилось ни вмятинки, ни одно стёклышко не треснуло…Тут я недодумал, признаю!

— Ну конечно! — с досадой хлопнул себя по лбу Аксель. — Какой же я дурень! Никак не мог сообразить, что в этой сцене такого странного…А ведь даже если бы Кья промазал, уж стёкла-то должны были точно вылететь! И я теперь понимаю, отчего мне не давал покоя Шворк!

— Шворк? О чём ты? — хором спросили Кри и Титир.

— Ну, мой пёс, вы же знаете, он летает, и…решил проводить нас на каникулы. Увязался за самолётом. И хлопнул его лапой «на счастье», большой отпечаток сделал. Размером с подушку! Вот мне всё это и вспомнилось, когда я смотрел на уцелевший «ситроен» …Там даже от шлепка след остался, а тут такая соснища в крышу врезалась — и ни царапинки! Вспомнить-то я вспомнил, а вот почему вспомнил…не вспомнил.

— Он добрый, — нежно сказала Кри.

— Всё равно неплохо, — одобрил Титир. — Главное, что ты в принципе способен подмечать такие вещи. И с дверью в этот зал, в общем, не оплошал…Кстати, по вашим меркам он весьма велик. «Чужие» двери начались бы только через четырнадцать миль.

— Такого быть не мо-ожет… — насмешливо глядя на Акселя, пропела Дженни. (Цитирует, язва, этого хвастуна-бабочкозавра. Ещё бы — не её похвалили!)

— Да, — кивнул Аксель. — Неплохая была бы прогулка. Ну ладно, у меня — самый последний вопрос, господин Титир! А то и впрямь уже скоро голова лопнет…Кто и для чего вас убил? Это что, тоже был фантом?

— Не понимаю, — нахмурился Плоский Библиотекарь. — Я, как видишь, жив…А ну-ка, выкладывай!

Аксель и Кри наперебой, перекрикивая друг друга, как маленькие, (у них от возбуждения и усталости уже глаза на лоб полезли) описали ему его собственный труп, лужи крови и странный кинжал. Титир слушал, полузакрыв глаза, но теперь уже никто не обманулся бы внешним видом и не принял его за спящего.

— Надо подумать, — заявил он, дослушав. — Спасибо за новость! Приятно быть зарезанным не на личном опыте, и если я что-нибудь пойму, мы вернёмся к этому…Но я вижу, наша Дженни что-то деловито набрасывает на листке бумаги, которая наконец используется по прямому назначению. Попробую угадать…

— Попробуйте! — улыбнулась девочка.

— По старой школьной привычке, о которой я наслышан, ты пытаешься кратко записать всё, узнанное от меня и других, чтоб выстроить события в хронологическом порядке…то есть, в том порядке, в каком они происходили, Кри…и подытожить их общую картину. Я прав?

Дженни была поражена. Но ещё больше был потрясён Аксель. Этот старый подземный дух, — судя по всему, чудак и отшельник, — знает о Дженни Винтер больше, чем он! «Хотя…я знаю только, как она отдыхает. И чут-чуть о её домашней жизни. А про её школьное житьё — ничего. Совсем. Но, кажется, для Кри это тоже новость. И вообще, ну её! Мало ли, что ОНА обо мне не знает?»

Тем временем Дженни пришла в себя и предложила господину Титиру зачитать написанное вслух — для исправления возможных ошибок (и, как тут же предположил один из её критически настроенных слушателей, — чтоб заработать лишний комплимент).

— Ну как? Выдержим ещё и это? — спросил Титир. — Нет, я могу напоить вас волшебным кофе вместо обычного, и всю вашу усталость как рукой снимет. Но мы с Франадемом хотим, чтоб ваши достижения были действительно вашими. Итак?

— Мы слушаем, Дженни, — с достоинством молвила Кри, устраиваясь в кресле поудобней. Аксель невольно улыбнулся ей и кивнул:

— Валяй.

Дженни звучно откашлялась и прочла:

«Франадем (он же Меданарф) заманил меня на Сан Антонио с помощью трёпа про двух королев. Зачем — неизвестно. А я, как последняя дура, заманила туда всех остальных. Франадем сделал нам предложение, которого мы не сможем отклонить, и подослал Плоского Библиотекаря (он же таксист Луперсио)»…

— Стоп, дорогая! — прервал её последний, нахмурясь. — Во-первых, я вовсе не Луперсио — ещё не хватало! А во-вторых, если не ошибаюсь, сотрудничество с Вселенной Хас было для вас исключительно добровольным…

— Не обращайте внимания, — посоветовал Аксель. — Она выпендривается…Просто есть такой гангстерский роман «Крёстный отец», который Дженни вечно цитирует. И там, когда бандиты хотят убить кого-нибудь, то говорят: мы, мол, сделаем ему предложение, которого он не сможет отклонить.

— Да, знаю, — кивнул Титир. — Хорошо, будем считать это шуткой.

— Вы читали Марио Пьюзо? — немного сконфуженно сказала Дженни. — Тогда вы сразу могли понять, что я шучу…

— Я такое не читаю.

— А…откуда же вы знаете это выражение?

— Дженни, отстань! — шикнул Аксель.

— Я прочитал этот роман в ту секунду, когда Аксель назвал его, — объяснил Титир. — Точнее, для этого мне нужно гораздо меньше времени: за секунду я могу прочитать много тысяч романов. Здесь, на стеллажах, — махнул он рукой, — есть все книги, которые когда-либо издавало ваше человечество. Зал пополняется и сейчас, пока мы говорим, и его ещё не скоро придётся сворачивать…Но продолжим.

— Знаешь что, начни-ка сначала, — попросила Кри. И Дженни, уже без прежней охоты, приступила вновь:

«Франадем (он же Меданарф) заманил меня на Сан Антонио с помощью трёпа про двух королев. Зачем — неизвестно. А я, как последняя дура, заманила туда всех остальных. Франадем сделал нам предложение, которого мы не сможем отклонить, и подослал Плоского Библиотекаря… выдающего себя за таксиста Луперсио». (Тут она покосилась на Титира. Последний кивнул). «Штрой ко всему этому отношения явно не имеет. Наоборот, он хочет выжить нас с острова, и подослал духа Кья. Ещё пришли Смерть со Смертёнком — то ли по поручению Штроя, то ли сами. Кья уронил на Лжелуперсио сосну (зачем — неизвестно) и, может быть, зарезал его в лесу красивым кинжалом…»

— Зачем — неизвестно! — хором подсказали Аксель и Кри.

— Вас покормить? — вскинулась Дженни. — Надеюсь, это уже будет обычная бумага!

— Вне всякого сомнения, — заверил Титир. Тогда Дженни молча протянула всем присутствующим, включая и его, по листку бумаги, и все покорно её сжевали с кислыми минами: это был и впрямь большой контраст с пирожными. Зато докладчица продолжала без помех:

«Наверное, Кья не понравилось, что Аксель и Кри виделись с Франадемом, вот он и режет ночью привидения, чтоб мы боялись. А Смерть и Смертёнок благодаря Акселю и „космическому тралу“ Франадема переходят на нашу сторону». (Титир поднял брови, но смолчал, Аксель же почувствовал приятное волнение, что его заслуги не укрылись от Дженни). «Но больше Смерти не появляются, только говорят про крест. Какой — неизвестно, но Штрой не хочет, чтоб мы его нашли. Вместо Смертей прилетел мутант и унёс нас в Подземный Мир к Плоскому Библиотекарю (см. выше). И в небе, и в земле сокрыто, и т. д. Про Кья нам не скажут, а Белую Маску искать самим, имея полный трёхдневный пансион и информационную поддержку». Ну как? — подняла она голову.

— Неплохо, — сказал Титир.

— Круто! — сказал Аксель.

А Кри ничего не сказала, но на лице у неё было написано: «Могла бы и про лучшую подругу написать что-нибудь. Вот и бери таких с собой…».

Уменье обобщить и подытожить
Ценнее и похвальней, может быть,
Таланта поделить или умножить,
Ловушку разгадать и уничтожить,
Иль попросту — кого-нибудь убить,

— срифмовал Титир, заставив Дженни смутиться от таких похвал. — Как видите, и меня порой посещают музы…убеждаясь при этом, что не туда попали. Ну-с, всем спокойной ночи!

ГЛАВА ХII. РОДИТЕЛЬСКИЕ ПРОКЛЯТИЯ

«Спокойная ночь», как уже не раз говорилось на страницах этой истории — понятие относительное. С одной стороны, Акселя водворили в уютную, чистенькую комнатку, к которой примыкали ванная и туалет. Всё это было развёрнуто в двух шагах от чёрного стола прямо «из ничего», — так же, как домик Дженни и Кри. (Обе единодушно отказались от отдельных апартаментов). Телевизора с «фирменным знаком» в виде серебряной рогатой морды Аксель у себя не обнаружил (да по нему и не скучал), зато увидел вполне земной компьютер, и впридачу — изрядное количество компьютерных игр. Видно, господин Титир заботился о репутации Третьего Яруса не меньше, чем Аделита Монтьель Санчес де Мирамар — о рекламе своего заведения. Правда, было немножко непривычно, что в комнате нет окна, но на всё остальное жаловаться не приходилось.

С другой стороны, если тебя доставила в эту тихую обитель помесь бабочки с динозавром, затем ты выпил кофе с помесью духа, книги и человека в говорящем, полузатопленном хранилище… и ещё узнал на сон грядущий, что за тобой охотится другой, официально растерзанный дух с именем, напоминающим крик хищной птицы — вряд ли тебе стоит ждать сладких грёз. «Если мне вместо этого Кья приснится чумная крыса величиной с книжный стеллаж, то я ещё очень везучий мальчик», — сказал себе Аксель, ворочаясь в мягкой постели. К счастью, ему не привиделся ни тот, ни другая, и, после того, как он, закрыв глаза, прошептал: «Спокойной ночи, Пепа», — сон его был освежающим и крепким. Может, помогло прощанье на ночь, а может, не обошлось и без заклинаний Плоского Библиотекаря…

Аксель проснулся за несколько минут до того, как старенький будильник — копия будильничка, что поднимал его по утрам в Недерлинге, — должен был возвестить восемь утра. Секунду он вглядывался в то, что нависло над его постелью, затем резко сел. И сейчас же мальчик на потолке — в такой же ночной пижаме, с таким же встревоженным лицом и такой же взлохмаченный, как он, — сел под своим одеялом в перевёрнутой вверх полом спальне. Аксель решил было, что потолок над ним — зеркальный, и что, ложась спать, он этого попросту не заметил, но, приглядевшись, увидел: контуры его двойника словно бы размыты, всё «зеркало» над головой наполнено голубым туманом, и позади другого, «потолочного» Акселя сверкают и плавают большая, полная луна и звёзды, как рыбы в аквариуме. Вдруг очертания луны задрожали и смазались — словно яичный желток на синей сковородке, и звёздочки закружились подле неё комариным вихрем. Крылатая тень серебряной стрекозы мелькнула перед глазами живого Акселя, заслонив на секунду двойника…

— А! — сонно сказал мальчик. — Ну да…Здравствуйте, Дух-Выпрямитель!

Маленький полупрозрачный человечек в трико и остроконечном колпаке, танцевавший в воздухе на ласточкиных крыльях, с улыбкой махнул ему серебряной спиралью, зажатой в крошечном кулачке, — как старому знакомому. Да Аксель и был его старым знакомым — ещё со времён Потустороннего замка! Замок этот представлял собой часть Свёрнутого Мира, где, для экономии волшебной энергии, пустующие хоть на минуту комнаты исчезали, и от них оставалась лишь дверь. Как было при таких делах обойтись без специального духа — Выпрямителя Пространства? Разбудив Акселя вот так же поутру, весёлый старичок всосал его своей спиралью, которая создавала микроураган и пропускала через себя весь замок… И вновь, словно минувший год был только сном, человечек в знак приветствия сорвал с лысой головы колпак. Однако на сей раз Выпрямитель держал свою спираль не вертикально, а горизонтально, и воздух она не всасывала одним концом, чтоб выпустить другим, а лишь заставляла его с обоих концов дрожать и колебаться. Ещё секунда — и эта дрожь разбила звёзды и луну, акселева двойника и его спальню; потолок стал белым и чистым, как вчера ночью. После чего человечек наставил спираль на себя самого и вместе с ней рассыпался на тающие в воздухе осколки — что тоже было непривычно. А миг спустя, сильно напугав очнувшегося Акселя, зазвенел будильник…

— Немножко непонятно, — пробормотал Аксель. — Ну да ладно. Доброе утро, Пепа!

И, спрыгнув на пол, нырнул в ванную.

Четверть часа спустя все собрались за завтраком, который ждал их на уже знакомом столе, в каком-то метре от исчезнувших бесследно домиков. Стол господина Титира отличался от утренних яств пансиона «Мирамар» лишь тем, что был ещё обильней. Видно, старый книжник, не утруждая себя разработкой меню, волшебным образом копировал всё, что находил в нужный миг на кухне сеньоры Мирамар — а там ведь многое готовилось впрок, на обед и ужин! Сообразив это, Аксель облизнулся, но строго сказал сестре:

— Ты знаешь. Девятое пирожное отнимаю.

Кри постно кивнула, а Дженни поджала губы, словно говоря: «Не понимаю, как ты терпишь этого человека». Хотя, между прочим, отличалась большой умеренностью, сахара же и масла не ела вовсе!

Впрочем, нет: нашлись и новшества — коровье молоко и сыр с острова Менорка, оказавшиеся просто райской пищей. У Дженни и Кри был свежий и отдохнувший вид, и по каким-то самому ему неясным признакам Аксель понял, что его отношения с Пепой — до сих пор тайна. И вообще…когда это Кри занималась доносами?

— Ладно, — на ухо ей сказал Аксель. — Ешь, сколько хочешь.

А в остальном всё, как вчера — только свет, льющийся из-под потолка, стал ясным и утренним. Никакого ощущения замкнутости, тюрьмы, подземелья! Даже вода в каналах между стеллажами блестела ярко и весело, словно бы предлагая искупаться. После некоторых колебаний Кри спросила у Титира, сидящего во главе стола и чинно подливающего гостям кофе, можно ли это сделать.

— На здоровье, — улыбнулся тот. — Тут и рыба есть, и кораллы, а там, милей дальше, — целые морские лагуны…Но сперва поработаем. Купаться будете перед обедом.

— Книги в воде! — покрутил головой Аксель, уминая поджаренный в тостере чёрный хлеб с помидором и оливковым маслом. — Вот уж не подумал бы…

— Это же не просто вода, — мягко напомнил Титир. — Вспомните ещё раз, что вам вчера сказал шекспировский Гамлет…

— А они у вас все разговаривают? — спросила Дженни.

— До единой. И порой без спроса…Вот, слушайте! Эй, друзья, — кивнул Плоский Библиотекарь стеллажам, — скажите-ка нашим гостям что-нибудь умненькое. Ну-ка давайте хором — от первой мили до четырнадцатой!

Невероятный, душераздирающий гам, визг, вой, лепет и скрежет буквально взорвали воздух! Словно бедные Аксель, Кри и Дженни вновь находились на аэродроме Сан Антонио, где одновременно взлетели все самолёты за все годы его существования… Дети побросали ложки и вилки и, зажав уши, с выпученными глазами молча умоляли старого библиотекаря о тишине. Тот улыбнулся, слабо махнул рукой, и звуковая лавина исчезла.

— Ну как, поумнели? — хихикнул Титир.

— Ох… — простонал Аксель. — Дальше некуда…А скажите, пожалуйста, что такое я видел сегодня утром на потолке своей спальни?

— И мы, и мы тоже! — подхватили девочки.

— Вы видели Духа-Выпрямителя, который сворачивал ваши спальные помещения до вечера. Только делал он это сегодня особым образом…Обычно, — как, например, в Потустороннем замке, — он разорачивает пространство и время против часовой стрелки, а свёртывает — по. Но на сей раз мне нужно было скрыть все следы вашего ночлега от пространственно-временных проверок: их гениальная идея не позже, чем нынче вечером, осенит теперешнего Главного Диспетчера Нокурата. И я столкнул один процесс с другим — анти-пространством и анти-временем. В принципе, это риск: если бы антимир вышел из-под контроля Духа-Выпрямителя, взрыв разворотил бы пол-Лотортона…Зато теперь всё чисто!

— А разве можно так рисковать? — тихо спросила Кри. — Ведь это было бы ужасно!

— Теоретически нельзя, — признал Титир. — Но на практике за миллионы лет ещё ни разу не бывало, чтоб наш старичок сплоховал…И потом, знаете…ну, погибнем мы все, ну и что? Жизнь и так скучна, а если начнёшь ещё и дорожить ею, станет совсем невыносимой! Зря я вам рассказал всё это, вы не духи и не поймёте. «Чёрт стар…»

— «…и чтоб его понять, должны состариться вы сами»,[5]

— закончил Аксель. — Гёте, «Фауст», часть вторая, действие второе, самый конец!

На сей раз милостивый кивок Плоского Библиотекаря был ещё глубже, а улыбка — ещё шире обычной. Да и удивлённый взгляд Дженни, и гордый — Кри доставили Акселю истинное удовольствие. И когда все встали из-за стола, он был полон сил и энергии!

А господин Титир и ещё сумел поднять настроение.

— Не здесь, — сказал он, когда Кри вопросительно глянула на него и на чистый стол. — Здесь вас легко обнаружить. Усаживайтесь! — бросил он детям, повернувшись к стеллажам. И, обернувшись вслед за ним, они увидели узкую лодку с высоким носом — настоящую гондолу, которая наполовину выдвинулась из воды на сухой пол.

— Мы поплывём? — обрадовалась Кри.

— Да.

Повторять приглашение дважды не потребовалось. Через минуту пассажиры уже сидели на скамьях лицом к корме, — где, нахохлившись, расположился спиной к каналу старый книжник. И вот лодка плавно, с еле слышным плеском, без руля, вёсел и ветрил заскользила между стеллажами…Аксель опустил руку за борт: вода оказалась, как и вчера, тёплой, и пахла йодом и водорослями. А прозрачная — почти как в бассейне! Метрах в двух под собой мальчик увидел дно, выложенное блестящими плитами; их покрывал негустой ковёр подводной растительности. Над зарослями скользили рыбы — иногда довольно большие. Мало того! Под водой, оказывается, тоже были книги: мальчик только сейчас заметил, что не менее четверти полок каждого стеллажа затоплено морем, так, что иной раз над поверхностью торчали неровные верхушки книжных рифов… И при этом на стеллажах не было ни пятнышка плесени! «Раков тут, должно быть — видимо-невидимо…Уж не читают ли, чего доброго, и они? Вместе с рыбами…» Поймав его изумлённый взгляд, Титир усмехнулся.

— Это как раз несложная магия, — сказал он. — Да и ей не стоит нынче забивать ваши юные головы…Вам сегодня и без того будет о чём подумать. — Но так как искушение похвалиться было в нём достаточно сильно, он всё же прибавил:

— Такое вы увидите только здесь. У меня…Обычный дух воды не любит. Идея книжного города в воде возникла у меня, когда я впервые увидел вашу Венецию. Когда-нибудь её поглотит море, и эти книги когда-то погибнут тоже…хорошее предостережение против зазнайства всех мудрецов на свете! Каналы спланированы в виде разных геометрических фигур, но главная из них — Центральная Спираль, по которой мы сейчас плывём, а также прямые и окружности вокруг стеллажей-островов.

— Почему именно Спираль? — спросил Аксель, восхищённо оглядывая невероятных размеров том высотой в три человеческих роста, который один занимал целый стеллаж, и на обложке которого, на бронзовом балкончике, сидела химера. Завидев Акселя, она показала ему позеленевший от времени язык и корчила рожи, пока лодка не скрылась за поворотом.

— Почему? А вот послушай:

Замкнутый круг умрёт. Родится спираль,
Зная отца своего — и только прямая
По полу жизни ползёт, ничего не зная,
В страхе и тщетной надежде тянется вдаль.
Прах! Сирота души! Преврати в канал
Воды свои, чтобы слились они зимою,
Участи льда избежав, со встречной прямою —
В замкнутый круг со смертной его тюрьмою,
В замкнутый круг, где никто никого не знал…

— Что это, господин Титир?

— Сонет «Геометрия». У духов был поэт Гуго Реннер… ах я, старый маразматик! Кому я рассказываю… Приношу глубокие извинения, дорогой!

— Ничего, — сказал Аксель, помолчав. — Я очень рад, что вам нравится. Вы его знали?

— О да! Кто же его не знал? Твой дед — это была…личность! Реннер Упрямец — так его называли. Я был его искренним поклонником и собрал все его стихи, какие мог.

— Вы мне дадите? — подался вперёд Аксель, вне себя от возбуждения. — Мы с мамой знаем сто восемь его стихотворений! А вы?

— Мне известны двенадцать тысяч сорок три, — сообщил Титир. — Включая разные редакции одних и тех же текстов и незаконченное…Лови!

И на колени Акселя плюхнулся из воздуха толстый том в тяжёлом металлическом переплёте, с замком. Из замка торчал фигурный ключик, который мальчик, бормоча слова благодарности, безуспешно пытался повернуть. Дженни и Кри, придвинувшись, с почтением следили за его действиями.

— Не сейчас, — строго сказал Плоский Библиотекарь. — Мне очень жаль. Но этот ключ повернётся не раньше, чем вы покинете Подземный Мир. Повторяю — сейчас вы должны думать о другом! А ключик береги… — вдруг прибавил он. — Может быть, пригодится.

На коленях у Акселя заметно полегчало, и, опустив глаза, разочарованный мальчик увидел, что книга уменьшилась до размеров небольшого портсигара. Вздохнув, он ещё раз сказал «Спасибо», спрятал её в карман и огляделся.

Они заплыли уже довольно далеко в книжный лабиринт. Стеллажи кругом то расступались, то сужались, то высились многоэтажными дворцами и храмами, то взбегали вверх гигантской этажеркой или лестницей индейской пирамиды, где ступенями тоже были книги. Иногда с одного стеллажа на другой был переброшен дугообразный мост. А временами Центральная Спираль разветвлялась на боковые протоки, уходящие сколько видит глаз в миры тихо плещущей воды и книг…Да, это была настоящая книжная Венеция!

Но вот впереди показался циклопических размеров том — выше любого стеллажа. Он перегораживал весь канал, однако в переплёте зияла небольшая арка, к которой лодка с пассажирами и устремилась.

— Пригните головы! — скомандовал Титир. — А вот и свет…Мы на месте!

Лодка выскользнула из объятий книжного чудища на спокойную гладь светлой лагуны. Она находилась в самом сердце лабиринта. Поверхность её была правильным многоугольником, и на каждом углу открывался новый канал между дальними стеллажами — словно между темнеющими фьордами. Нигде больше не виднелось таких махин, с арками или без, как та, которую только что миновали дети; но некоторые стеллажи поражали размерами даже издалека, напоминая паруса или айсберги. Здесь уже чувствовалось небольшое волнение, и в глубине прозрачной зеленоватой воды ходили крупные рыбы. Посреди лагуны виднелся крошечный островок, покрытый ярким, изумрудным мхом. Титир повернул лодку к нему.

Когда она причалила и поражённые увиденным ребята выпрыгнули на берег, перед ними оказались три чёрно-золотых стола с креслами в стиле «книга». Расставлены они были так, чтоб сидящие находились спиной друг к другу, а чуть подальше от берега возвышались несколько китайских беседок такой же расцветки с многоярусными, «книжными» крышами.

— Ваши рабочие места! — объявил Титир. — Видите стеллажик в самом центре острова? Там нужные вам книги. Вы будете меняться ими, разговаривая при этом как можно меньше: осторожность не помешает…Перед обедом искупаетесь, на обед колдуйте себе, что хотите, а на ужин и ночлег я отвезу вас назад. Туалет — вон в той беседочке. Вопросы?

— Вы останетесь с нами, господин Титир?

— Рад бы, но у меня в этом лабиринте своя работа! Я объясню вам, что делать, и уплыву. В случае опасности или чего-то непредвиденного скажете «Рюккер!», и я услышу. Эта лодка может плыть с быстротой молнии…Что ещё?

— Нам понадобится переодеться после купания, — краснея, сказала Кри. — Мы же не взяли вещи…

— Напоминаю, — терпеливо объяснил Плоский Библиотекарь, — вы умеете колдовать и можете сию секунду получить всё необходимое. Ну, а теперь пройдите к стеллажу!

Все поспешили вперёд, разминая затёкшие ноги. Титир откашлялся.

— Итак! — начал он. — Как видите, здесь всего лишь десятитомник…

«Всего лишь!» — усмехнулся про себя Аксель.

— …который в принципе вы могли бы прочесть за ничтожную долю секунды. Наколдовав себе, а также и Дженни, повышенную скорость чтения. Но я не знаю, как это скажется на вашей способности «переваривать» прочитанное — ведь навыков волшебной учёбы у вас никаких, — и потому рекомендовал бы повысить эту скорость всего лишь… вдесятеро. Тогда вы должны уложиться за два-три дня. Находиться у меня в гостях дольше вам попросту опасно: я сегодня, кроме прочего, разведаю, где именно и как энергично вас ищут.

Теперь о главном. Едва ли вам приходилось слышать что-либо… — он сделал тяжёлую паузу, — о родительских проклятиях.

— Ничего, — сказали Аксель и Кри.

— Если проклинают духи, а не люди — то ничего, — сказала Дженни.

— А если проклинают люди? — немедленно подхватил Титир. — Давай, давай, девочка, это очень важно!

— Ну, — немного смущаясь, начала Дженни, — все же знают, что в старые времена родители требовали от детей, чтоб те их слушались во всём. В том числе даже на ком жениться, или за кого выйти замуж, — прибавила она. — А если кто не хотел подчиняться, отец мог такого ребёнка и проклясть, и из дому выгнать…Правильно?

— Почему именно отец? — бросил Аксель. — А мать?

— А мать в это время стояла перед ним на коленях и рыдала, — отрезала Дженни. — Непонятно разве?

— Ты хочешь сказать, что мужчины хуже женщин?

— Уважаемая Дженни, безусловно, ничего подобного сказать не хочет, — поспешно вмешался Титир. — Тем более, что я мог бы привести вам такие примеры материнской жестокости…Словом, я действительно имел в виду людей, а не духов!

Аксель поднял палец. Титир кивнул.

— Значит, у духов нет детей? Как же вы размножаетесь? А если не размножаетесь, почему до сих пор не вымерли?

— Акси… — шепнула Кри. — Это невежливо!

— Вежливо, вежливо, — успокоил Плоский Библиотекарь и её. — Хотя и не совсем по теме. Мы не размножаемся, — повернулся он к Акселю. — Мы просто…если можно так выразиться…возникаем в почти взрослом виде! Ну, а что касается звёздных духов, выдвигаем их из своей среды — или из вашей — за особые заслуги. Вы уже видели на примере Штроя, как он вербует пополнение.

А теперь вернёмся к вам, людям. У вас, в отличие от нас, есть взаимная любовь. Это довольно сложное чувство — даже удивительное для таких «бабочек-однодневок», сказал бы я…

И он покосился на детей. Те молчали. Истолковав их молчание как согласие, Титир продолжал:

— Но всё же, как писал триста лет назад ваш поэт Мольер, порой детям приходилось (да и сейчас приходится) слышать:

Отныне ты лишён наследства, и притом
Ты проклят, висельник, твоим родным отцом![6]

Здесь перед вами — текст абсолютно полноценного, высококачественного проклятия, сформулированного по всем правилам, без пропуска ключевых слов, да ещё с подчёркиванием степени родства и сопутствующим оскорблением. Это вам не лояльное «Пошёл вон!», или там «Прочь с моих глаз, бездельница, и чтоб до обеда я тебя не видела!» Ведь, прогоняя таким образом, вы можете позже и вернуть…У Мольера наверняка были волшебные способности. Да чего там, одна лишь формула «Знать тебя больше не желаю» уже является полноценной, так как звучит окончательно и бесповоротно!

— Но, господин Титир… — снова поднял палец Аксель и, получив кивок, продолжал: — Можно ведь вернуть и того, кому ты до этого крикнул: «Будь проклят!» Разве нет? И потом…ну, ругнулся кто-то. Подумаешь! Через пять минут он остынет…Большинство людей — они же не духи и не волшебники, а просто…привыкли браниться!

— Да-да! — поддержала Кри. — Брань на вороту не виснет…

— Это вы так думаете, — тяжело вздохнул Плоский Библиотекарь. — И я не знаю, помогло ли бы вам в данном случае магическое образование, дорогие Дженни, Кри и Аксель. Можно знать — и всё равно не понимать, чему примером служат сами духи. Нет ни одного слова в вашей жизни, которое вы произнесли бы безнаказанно и бесследно; оно накладывает незримый отпечаток на ваши судьбы и судьбы близких вам людей…Когда отречение от своего ребёнка произнесено всерьёз и кровная связь рвётся по-настоящему — высвобождается магическая энергия куда большая, чем знакомая вам внутриатомная. Создаются условия для заклятия не менее страшного, чем Заклятие Семи Смертей!

Вы удивлены? — добавил он, видя, как переглядываются дети. — Ну да, это красивое и страшное зрелище — семь гигантских скелетов с косами наперевес, которые мчатся в космосе к Земле! То ли дело, когда полупьяный папаша вышвыривает из грязной прихожей на улицу какого-то там мальчонку с подбитым глазом…И всё-таки попробуйте понять. Вашим общественным отношениям цена такая, что я о них даже говорить не хочу. Если за всё время своего существования ваше племя и создало что-то прочное…что-то, что даёт вам всем шансы выжить…это семья. Когда же вы начинаете разрушать и её, ваш мир превращается в подтаявший айсберг, готовый рухнуть от малейшего звука! Вот почему, если упомянутый папаша выбрасывает своего ребёнка за дверь, если брат проклинает сестру, а она — его, и тётка подсыпает яд племяннику, не успевшему её зарезать — в такие секунды человечество несёт куда больший ущерб, чем от «битвы народов» под Лейпцигом. Стоит какому-то ловкому духу стать свидетелем так называемого родительского (или просто родственного) проклятия, и обладай он вдобавок некоторыми знаниями, этот дух, — он мог бы погубить вас всех, всё население Земли, в течение двадцати двух часов!

— Двадцати двух часов? — с ужасом прошептала Кри, озираясь. — А почему же тогда…

— Ну, наверное, потому, что у него таких знаний нет, — фыркнул Титир. — Чтобы они появились, нужно уважать собственных учёных! Да, понадобилось бы чуть меньше суток… следует только действовать не позже, чем через семь часов после проклятия. Если бы духи, вместо суеверного страха перед Чёрным Кодексом — не при нём будь сказано! — вгляделись в его страницы, многое стало бы иначе. Тот же Штрой, к примеру…думай он меньше об интригах, и больше о науке, он бы давно догадался о не такой уж сложной цепной реакции, которая покончила бы со всеми вами. А я не собираюсь ему подсказывать!

— Спасибо! — хором сказали дети.

— Непожалуйста! — рявкнул старик, побагровев и вздёрнув бородку. — Я не ради вас молчу, а для себя, понятно? Ну всё, всё…вернёмся к делу, — перевёл он дыхание, видя, как попятились от него Аксель, Кри и Дженни. — Извините, если кого обидел.

Так вот. Кое-какую пользу из родственных, и особенно родительских проклятий мы всё же научились извлекать. Подобные проклятия, произнесённые любым человеком на земле, тут же фиксируются нашими Духами-Уловителями в двух специальных Индексах: Полноценном и Неполноценном. Вы спросите, какой прок фиксировать Неполноценные Проклятия? Но если кто-нибудь в человеческом жилище к ним привык — тем вероятнее, что вскоре он произнесёт и нечто Полноценное, не так ли? Значит, наблюдение за этим местом стоит усилить. Когда кто-то проклят, вокруг него возникает сильное магическое поле, даже если он не волшебник. И тогда его — особенно в юном возрасте — очень удобно использовать для разных волшебных экспериментов…Понимаете, о чём я?

— Да, — мрачно кивнул Аксель. — Вы хотите сказать, что Белая Маска…

— …стал жертвой именно такого случая. Его прокляли — совсем без вины, или впрямь за какую-нибудь выходку, и Штрой немедленно захватил его. Если дух хочет получить проклятого ребёнка, он должен поспеть к месту магического происшествия как можно скорее, пока родители не опомнились и не позвали сына или дочь назад. Или, чего доброго, не начали их искать — это страшно ослабляет силу самого что ни на есть полноценного проклятия! А если проволынил с захватом семь часов — можешь вообще не беспокоиться и оставаться в Подземном Мире. Но всё-таки след проклятия остаётся…

— Что значит — «след проклятия»? — со страхом спросила Кри.

— Волшебное поле в проклятых местах, — а таковыми считаются все места, где наложено Полноценное Проклятие, — ведёт себя совершенно особым образом, — пояснил Титир. — Знаете, что-то вроде магнитной аномалии…Действует она на вас независимо от того, имеете ли вы отношение к разыгравшейся здесь когда-то трагедии. Неважно, кто вы: земной волшебник с магической защитой, или обычный человек, на которого она кем-то наложена. Но раз уж вы тут, в проклятом месте, ваша защита становится крайне уязвимой. И если вы сами до этого где-либо подвергались проклятию — пусть Неполноценному! — или насылали его, защита исчезнет вовсе! Так что запомните мою справку хорошенько, её незнание может стоить вам жизни…

— А защита духов? Она тоже исчезает? — уточнил Аксель.

— Теоретически — да. Но духи вообще не проклинают друг друга, ведь для этого нужно сначала быть к кому-то хоть немного привязанным. Однако и духи, и волшебники — всё из-за тех же многочисленных аномалий — не смеют нападать друг на друга в подобных местах. Запрещено официально!

Аксель зажмурился и тихонько ущипнул себя за руку. Стоять на фантастическом островке среди полузатопленной библиотеки, на Третьем Ярусе Подземного Мира, в царстве говорящих книг и химер, и слушать лекцию о том, что будет, если тебя проклянут на твоей любимой, солнечной Земле…от которой до этого Мира, оказывается, один шаг? Нет, это страшный сон! Как всё, что было год назад. Вот с кем надо бы поговорить о страшных снах — с Плоским Библиотекарем. Может, он сумеет подсказать, как от них избавиться?

— Да и вне таких мест проклятое существо становится уязвимее для любого зла. Оно притягивает его, как магнит — железо. И всё, что я вам рассказал, — доносился до него хорошо поставленный баритон Титира, — относится не только к детям и родителям. Братья и сёстры, деды и внуки, дяди, тёти и племяннички…разницы, в общем, никакой. Но вы понимаете, что родительские проклятия — мощнейшие и губительнейшие из всех! Белой Маске ещё на редкость повезло — он оставлен в живых. Обычно же шансов на это не больше, чем у подопытной лягушки, попавшей в руки врача…

— Акси, — тихонько прошептал ему на ухо голос Кри, — меня сейчас стошнит…И ты весь белый, как мел!

— Держись, — процедил Аксель сквозь зубы. «Тем более, что ты сама заварила кашу», — хотел он прибавить, но спохватился. А вдруг и это — проклятие? Он покосился на Дженни: на ней тоже лица не было. Губы сжаты, глаза опущены…но слушает. Значит, и он, Аксель, должен.

— Терпение, самая неприятная часть моей лекции близится к концу, — успокоительно сказал Титир. — Между прочим, в семидесяти процентах трагических случаев из ста жертва ускользает от прибывшего за нею духа — не радуйтесь! — поскольку её опережают люди. Бродяги, хулиганы, мелкие воришки, которые всегда тут как тут, а в конце такой «цепочки» — профессиональные торговцы детьми…Мы сильнее, но люди ближе, и тут нам за ними не угнаться!

Самого страшного вы не увидите — хочу подчеркнуть. Вот… — Титир снял с полки три пухлых тёмно-коричневых тома из десяти и роздал изнемогающим от отвращения слушателям. — Своды свежие, за пять последних лет. Каждый новый случай открывается именем жертвы, её возрастом, местом жительства и датой похищения — если только дух-похититель по каким-то соображениям не захочет утаить данные от Индекса. Ну, а дальше, очень кратко — перечень главных обстоятельств. Причём! — Он значительно поднял крючковатый палец. — Обстоятельства излагаются лишь до похищения ребёнка. Нет, похитителя вы порой увидите, но кто он такой, и что сталось с его жертвой — опущено, ибо это уже — что?

— Подсказка… — недружно отликнулись все.

— И ещё. Стоит вам прикоснуться здесь… — пухлый палец с длинным треугольным ногтем упёрся в красную точку внизу страницы, — и вы сможете не только прочесть, но и увидеть. Правда, я стёр лицо похищенного ребёнка в каждой записи, вместо него — расплывчатое пятно, знаете, как в полицейских репортажах. Это потому, что вы — двое из вас — видели глаза Белой Маски, когда он на секунду ожил в Главной Диспетчерской. И могли бы их узнать…Вопросы?

— Есть, конечно, — немедленно откликнулась Дженни, шагнув вперёд. — Вы не сказали нам самого главного, господин Титир.

— Возможно. Чего же?

— Как мы должны отличить Белую Маску от сотен…или тысяч…а может, даже десятков тысяч украденных мальчиков?

— Если бы я мог вам это сказать, я бы с этого начал.

— Хорошо. Эти истории в десятитомнике…по какому принципу они отобраны?

— Ни по какому, — насторожённо буркнул Плоский Библиотекарь. — Я только стёр в них кое-что…

— Иначе говоря, тут есть и девочки, и дети младше или старше, чем был Белая Маска на момент похищения, да?

— Да.

— А сколько ему в точности было лет, когда Штрой его украл?

— Не скажу… Примерно как ему, — кивнул Титир на Акселя.

— Стало быть, от десяти до двенадцати? — невозмутимо продолжала Дженни. — Потому что Акселю, когда он угодил в Потусторонний замок, было одиннадцать.

— Стало быть, — повторил Титир, с любопытством глядя на неё.

— Так. Ещё вопрос. Когда именно Штрой приезжал в этот самый замок в последний раз до встречи с Акси?

— Почему только с Акси? И со мной… — напомнила Кри, поджав губы.

— Не волнуйся, он тебя помнит. Так когда? — повторила Дженни.

Титир колебался.

— Это не подсказка, — своим знаменитым металлическим голосом сказала Дженни, глядя на него в упор. — Я ничего не спросила о Белой Маске!

— Как сказать… — вздохнул Плоский Библиотекарь, отводя глаза. — Ладно! Ровно за год до этого. Довольна?

— Кажется, да.

— Ну, если это всё… — Старик повернулся к лодке.

— У меня вопрос, господин Титир, — напомнил о себе Аксель. — Ладно, допустим, мы отберём несколько похи… историй, подходящих для Белой Маски. Что дальше? Вы как-нибудь поможете нам выбрать из них настоящую?

— Возможно, — снова сказал Титир. — А возможно, и нет. Всё будет зависеть от вас. От того, будет ли эта настоящая история в числе отобранных. И от того, случайно вы угадали, или же думали головой…вот как Дженни, — кивнул он на девочку. — И даже от того, — оглянулся он на безмолвную лагуну и «айсберги» книжных стеллажей, — как быстро вы уложитесь. Ведь вас ищут! У меня полномочия действовать по моему усмотрению. Помощники звёздного духа должны быть его достойны, и если вы покинете Подземный Мир, не зная точно, кого вы здесь искали, предупреждаю вас: в вашем мире мы вам ничего не откроем!

— Ясно, — сказал Аксель. — Что ж, пора начинать! Не беспокойтесь за нас, господин Титир, всё, что нужно, мы себе наколдуем…Удачной вам работы!

— И вам, — улыбнулся старый книжник, влезая в лодку. — Особенно одному из вас… — многозначительно добавил он.

— Кому же именно? — уточнила Дженни всё тем же металлическим голосом, который мальчик так не выносил. — Акселю, конечно?

— Другой бы на моём месте спросил, почему ты так думаешь, — кряхтя, ответил Титир, усаживаясь поудобнее и сцепляя ручки на той части своего переплёта, где полагалось быть животу. — Но я уже стар, знаю жизнь и скажу так: некоторые вещи не стоит уточнять слишком рано…

Лодка рванулась вперёд, ничуть не уступая прытью скорой моторке, и через пару секунд исчезла в канале между двумя книжными «айсбергами».

— Странный всё-таки человек, — бросила Дженни, провожая его взглядом.

— Он не человек, — напомнил Аксель. — Человек не стал бы играть с нами в кошки-мышки, когда речь идёт о ТАКОМ, — и он взвесил в руке тяжёлый том.

— А ты не забыл, Акси, кому достаются семьдесят пропавших детей из ста? — в свою очередь напомнила Кри. — Не будем неблагодарными! Он уже столько всего рассказал, столько сделал для нас! Давайте скорей читать…

Вот уж чего Акселю ни капельки не хотелось — ни скорей, ни вообще! Но он безропотно направился к облюбованному столу, чтобы сесть лицом к гигантской книге с аркой и время от времени отключаться от своего страшного тома, любуясь чудесным зрелищем. Однако Дженни окликнула его.

— Постойте! — сказала она. — Не зря же я вопросы задавала! Ответы могут здорово облегчить нам дело, тем более, что я… — и она поёжилась, — просто мечтаю прочесть побольше! Да и вы, наверно…

— Мы слушаем! — сказала Кри.

— Я сразу поняла, — продолжала Дженни, — что помогать нам по-настоящему никто не будет, и мы просто утонем в этой мерзости. Вы только вчитайтесь, что здесь написано! — постучала она костяшками пальцев по заглавию своего тома.

— «Индекс Полноценных Родительских Проклятий Европы. Свод IX», — вслух прочитал Аксель. — Ну? — поднял он глаза.

— Что — «ну»? Сам не видишь? Только «Полноценных»! И только родительских…Это значит, что даже если сразу отбросить девочек, явных малышей и переростков, всё равно каждый четвёртый или пятый случай может быть нашим. Я уже посмотрела: одна история занимает пару страниц, а страниц этих в каждой такой книжечке — до семисот! И нужно ведь не просто прочесть, а и сравнить, и подумать! — Дженни шагнула к стеллажу и бегло просмотрела остальные тома. — Спасибо, что хоть в Азию или Америку нас не посылают…Нет, мы должны резко сузить круг подозреваемых лиц, — закончила она, словно бывалая инспекторша из любимого телесериала (какого именно, могла бы угадать разве что Кри). — Иначе мы с любым скорочтением сядем в лужу!

— Да мы уже сто лет как согласны! — фыркнул Аксель. — Ты лучше расскажи, как это сделать…

— И расскажу, — заверила Дженни. — Мы должны чётко определить, когда могло произойти нужное нам похищение — не раньше и не позже! Ты когда попал в Потусторонний замок?

— Мы попали туда в конце июля прошлого года, — ответила Кри за брата. — В начале летних каникул…

— Верно. И тогда же Штрой привёз туда Белую Маску. Да?

— Да!

— И, как я поняла, это было новостью для всех: для профессора Фибаха, для суперагента Терфира и для прочих духов. Так?

— Так! — оживился Аксель. — Давай дальше, Дженни!

— Значит, — закончила та, — когда Штрой приезжал в предыдущий раз…а приезжал он ровно за год до этого, то есть в конце позапрошлого июля, он ещё не украл Белую Маску! И, стало быть, нам при наших поисках нужны только те мальчики, которым с конца позапрошлого июля до конца прошлого — две тысячи четвёртого года — было от десяти до двенадцати лет.

— Ты гений, — признал Аксель, пожимая ей руку. Дженни покраснела. (Потом её расцеловала Кри, и она приняла это как должное).

— Жаль ещё, лица у детей будут стёрты, — вздохнула Дженни. — Тогда бы вы сразу…

— Но это же всё в семьях происходит, верно? — хмыкнул Аксель. — А значит, рядом их родители, братишки и сестрёнки. Которые должны быть на них похожи…

— Разве я на тебя похожа? — изумилась Кри.

— Ни капельки! — тут же успокоил её мудрый брат. — Но это особый случай…

— Скорее уж дети должны быть похожи на родителей, — поправила его Дженни. И добавила неслыханное: — Ты тоже гений, Акси. («Дурак я, а не гений. Надо хвалить её почаще. Это с птерокурицами — и то помогало!»)

— Давайте же читать! — призвала Кри, которая ещё ничем не отличилась и была явно этим угнетена. — Время уходит!

И они принялись читать.


Шесть часов спустя Аксель с тоской поднял воспалённые глаза от книжного листа. Но они не видели ни морской глади, ни гигантского тома с аркой посредине, возвышающегося над водой, словно утёс. За спиной мальчика слышался тихий плач Кри, которую опять полушёпотом утешала Дженни.

Они не пошли купаться — даже не вспомнили. И не обедали толком, наспех наколдовав себе пару гамбургеров. И, конечно, Аксель уже не обращал никакого внимания на то, что находится на самом удивительном острове в мире. Скорость чтения он увеличил себе не в десять раз, а в двадцать — и уже знал, что догадливость умницы Дженни сузила всем район поисков, самое меньшее, во столько же раз. И всё равно — всё равно! — ужасные страницы и их ещё более ужасный «видеопросмотр» свели выигрыш в скорости почти к нулю. То, что вместо лиц у будущих жертв были расплывчатые пятна, немногим облегчало дело.

«Как это может быть? — в который раз спросил себя Аксель. — Как могут родители так обращаться со своими детьми?» Он только что дочитал историю Вани Дерябина из Воронежа (просматривать не решился), и всё никак не верил прочитанному. Облить сына кипятком из чайника и проклясть за потерянное почтовое извещение о грошовой посылке! И никто не пошёл его искать до самой ночи… «Если у меня когда-нибудь будут дети, разве я смогу так поступить с ними?» — опять спросил он себя. И опять ответил: «Ну конечно, нет! Я — человек хороший…нормальный — скажем так». Тут ему на секунду вспомнилась оглобля, просвистевшая на волосок от виска Жоана, и Аксель содрогнулся. Затем твёрдо сказал себе: «Это было совсем другое!» — и вновь углубился в чтение, убедившись, что новая история — увы, «его», и пропустить не получится. Спустя полминуты мальчик вздохнул и прикоснулся к красной точке внизу страницы.

ЖАН МАССАР, 10 лет

Лион

Дата проклятия — 11 августа 2003 года

— Какая ты глупая, Николь! Противно даже…

— Я не г’упая.

— Ты же сама там была со мной! Видела их своими глазами.

— Я не виде’а…

Жан досадливо покрутил бесформенной, как растёкшаяся капля воды головой и, видимо, скорчил рожу. Четырёхлетняя Николь, темноволосая и темноглазая, обиженно скривилась и вновь отпихнула ногой игрушки.

— Ну хватит ныть, а? С тобой ни уроки не поучишь, ни на кухне ничего не сделаешь…Думаешь, тебе лучше будет, если мама разозлится? Я тебе говорю, там замечательно, и завтра мы с тобой опять туда пойдём! Как только вернусь из школы…

Жан вздохнул. Вообще-то у него были совсем другие планы на завтра. Например, футбол. Но он уже был готов на всё, лишь бы стало тихо! В конце концов, собор можно снова и не осматривать, а сразу отвести эту дурочку к часам. Потом пообещать ей мороженое на улице Сен-Жан, а там уже один шаг до улицы Вола, розовой башни и их убогой «социальной» квартирки…Миг — и они дома. Второй — и Жан на тренировке.

Конечно, проще всего было бы пойти сейчас, думал он. Но нельзя: надо дотушить говядину к маминому приходу. Вряд ли ей повезёт именно сегодня. Фотоателье откажет в работе, и она придёт злая. Нет, не злая, поправил он себя, а…расстроенная. Это в последнее время бывает всё чаще и чаще. Говядина по-бургундски в божолэ — как раз то, что нужно в подобных случаях. Маму всегда утешала возня на кухне. Вчера она возилась с фирменным блюдом семьи Массар добрых три часа, и возилась бы ещё, но надо было подготовиться к сегодняшнему. Альбомы с фотообразцами у неё давно готовы, так она ещё платье перешивала, да в парикмахерскую…Ужас. Хотя, в общем, можно понять. Нет, не с парикмахерской, конечно, плевать им на её причёску, а в смысле говядины. Это действительно утешает. И не может быть речи, чтоб в ответ на такое доверие — дотушить! — взять и уйти, даже ради заботы о сестре.

А уж смыться и оставить включённую плиту…Жан не маленький. Но сейчас опять будет нытьё, по рожице видно, и он не знает, не знает, НЕ ЗНАЕТ, как это прекратить!

— Слушай, Николь! А хочешь, я тебе докажу, что ты эти часы видела?

— Докаы… — неохотно сказала девочка и зажмурилась. Это значило, что всё бесполезно. Жан и сам это знал.

— Мы с тобой сейчас сделаем такие же. Даже лучше! И ты их сразу узнаешь…

Николь открыла левый глаз. Потом правый. Она прекрасно помнила и часы, и весь собор Сен-Жан. Ещё бы! Ведь он назван в честь её брата, Жанно сам так сказал. У Николь даже было неплохое настроение сегодня, но и покапризничать хотелось тоже. Интересно, из каких игрушек можно сделать такую большую, красивую вещь? Подумав, девочка кивнула.

Жан, воспрянув духом, сбегал на кухню, заодно глянул в кастрюлю — порядок! — чуть помешал в ней и приволок Николь три пустых коробки из-под тортов (их, к счастью, не успели выбросить после маминого дня рождения). Соорудив пирамиду, мальчик прорезал в боку одной из коробок круглую дырку и вставил внутрь будильник.

Потом схватил набор оловянных солдатиков и все мелкие игрушки, которые были хоть немножко пёстрыми, — их оказалось достаточно — и начал выстраивать на уступах картонной пирамиды, лицом к зрителям. Зрителей было трое: Николь, её огромная одноглазая плюшевая горилла и крохотный, горчичного цвета тигр с вечно недовольным видом. Пришлось повозиться, но дело выгорело. Николь затихла, взяв с брата слово, что он не разрушит ЕЁ часы — ни до прихода мамы, ни после. И никогда!

За переговорами оба не слышали, как открылась дверь квартиры. Мама вошла, как и следовало ожидать — тихая и грустная. Жан и Николь подбежали к ней, но ни о чём не стали спрашивать. Через силу улыбнувшись им, мама ушла в ванную.

Вскоре она вышла оттуда со спокойными, сухими глазами и спросила Жана, как тут у них дела, не капризничала ли Николь, и что с говядиной. Получив успокоительный ответ на все три вопроса, она велела накрывать на стол и, опережая как-то неуверенно дёрнувшегося мальчика, скользнула в кухню первой.

Ноздри Жана тут же втянули чад, раздалось глухое шипение, мама поперхнулась и вдруг чужим, незнакомым, пронзительным голосом закричала:

— Ты же чуть не сжёг весь дом! Ещё минута — и кастрюля расплавилась бы!! Ни о чём нельзя попросить, ни о чём!

Она затрясла кулаком перед лицом побледневшего Жана и взвизгнула, явно удерживаясь из последних сил, чтоб не ударить его:

— Вон с моих глаз, будь ты проклят! Чтоб я тебя больше не видела!

Николь в голос заревела, а Жан, не помня себя, выскочил на лестничную площадку, распахнув незапертую, к счастью, дверь. Пулей рванув по лестнице, он выскочил из парадного, прислонился к стене дома и отдышался.

Такой он маму ещё не помнил. Конечно, она любит его, о чём речь…Это всё ателье. Вот кто будь трижды проклят! Нет, Жан виноват, но он же не лодырничал и даже не уроки делал, пока горело мясо. Он возился с Николь!

— Ничего себе! Даёт…Возьму вот и правда не вернусь, — пригрозил он голубям на асфальте.

Светило солнышко, люди шли по своим делам, и хотя бы маминого крика никто из них не слышал…Послонявшись под собственным окном туда-сюда, чтобы не привлекать внимания соседей, мальчик решил выждать. Он не пойдёт сейчас домой. Пусть мама успокоится, Николь утихнет…а говядина, может, и не вся сгорела? Поедят, подобреют, подумают кое о каких своих недостатках — часа им на это хватит. Жаль только, самому есть охота…

«Пойду в тот бушон, — решил он. — На улицу Сен-Жан, пожую чего-нибудь». У него как раз было с собой немного денег. Ну что ж, завтра в школе придётся поужаться слегка. Ничего страшного…

Жан дошёл до неприметной двери в соседнем фасаде цвета охры и нажал на кнопку домофона. Дверь трабули открылась. Трабули — большое удобство. Когда-то, сотни лет назад, лионские ткачи устроили эти общественные проходы в частных домах между соседними улицами — чтобы в непогоду доставлять на рынок свои шелка, не замочив их. Ну, а сейчас трабули просто экономят массу времени: любому лионцу, знающему о них туристу…Жану.

В этом крытом переходе ему был знаком каждый кусок полуотвалившейся штукатурки, каждый велосипед и грязный бак у стены — да чуть ли не каждая тёмная лужица на истёртом каменном полу. Неуютно, но вон уже впереди виден выход и слышится шум соседней улицы…Всё как всегда.

Почти. Пожилого мужчину в роговых очках и смешной панамке, сползающей на эти очки, Жан здесь прежде не встречал. Кряхтит, вертит ключиком в дверце почтового ящика — что-то у него не клеится…Мальчик проскользнул мимо, чуть не споткнувшись о большой, мягкий сак, притулившийся у ног мужчины и явно пустой. И услышал заискивающий голос:

— Дорогой, ты не придержишь мне дверцу ящика? Совсем замок не тянет, а там явно письмо…

Такая вежливость именно сейчас была Жану особенно по душе. Приятно побыть дорогим, когда на тебя только что накричали. И вообще, он был отзывчив.

— Ладно! — бросил он, пригнувшись к ящику и невольно косясь на его дверцу: вроде и не видать письма…

Страница-экран погасла.

— Ох, дурачок… — скрипнул зубами Аксель. Закрыл глаза, поёрзал на стуле и начал бормотать вслух, пытаясь подавить в себе любые чувства и оставить одни мысли: — Это был не дух! Духу не нужны никакие саки. А что ему нужно? Я почём знаю…Он явно всё продумал заранее, так? Но, с другой стороны, человек не мог знать, что Жан сейчас войдёт. А может, он и не знал. И караулил любого, кто появится. Чепуха всё это. Че-пу-ха. Тут даже Отто сплоховал бы. Потому что тут надо знать о духах всё — понимаете, ВСЁ! — а я не знаю НИ-ЧЕ-ГО…

— Акси, с кем ты разговариваешь? — послышался у него над ухом хрипловатый голос Кри. Она стояла у его стула — измученная, с опухшими от слёз глазами, словно и её только что кто-то проклял и выгнал на улицу. Аксель в который раз подавил бессильный гнев и тихо ответил:

— С собой, Кри. А то с кем же…

— Ты делаешь так всё чаще и чаще.

— И ты бы делала. Просто у тебя есть Дженни.

Кри покачала головой.

— Нет. Мы редко разговариваем. Надо же сосредоточиться…У тебя большой список?

— Двадцать пять фамилий. А этот, — он кивнул на открытую страницу, — двадцать шестой…Ох, господи, опять!

Страницы книги словно расшевелил невидимый ветер. Страшный том резко захлопнулся, будто дверца мышеловки, потом открылся — в самом конце, где фосфорически светились два новых листа, начинающиеся именами:

ЭЛИЗАБЕТ РЭНСОМ, 8 лет

РЭЙ РЭНСОМ, 5 лет

Бирмингем

— Слушай, Кри, — задумчиво сказал Аксель, разглядывая новое поступление, — знаешь, кого я часто-часто вспоминал весь день?

— Кого? — тяжело вздохнув и явно не горя желанием услышать ответ, спросила она. В последний момент Аксель пожалел её и не стал говорить: «Семь Смертей. Зачем мы только им помешали?»

— Штроя, конечно…Кого же ещё? — отвёл он глаза. — И вообще, хватит на сегодня. Вот-вот Титир вернётся, а у тебя сколько фамилий?

— Семнадцать…

— Маловато, — ляпнул Аксель и тут же увидел, как глаза Кри вновь наполняются слезами. — Ох, прости…Я совсем одурел от всего этого. У тебя в семнадцать раз больше, чем нужно! А у Дженни?

— Двадцать две, — сухо ответила сама Дженни, подходя к ним.

— Стало быть, ещё два таких денёчка — и у нас будут двести кандидатов в Белые Маски… — фыркнул Аксель. — А без твоих выкладок, Дженни, была бы тысяча. Нет, дорогие девочки, так дело не пойдёт. Или господин Титир шутит, или пусть поможет нам по-настоящему!

— Он не шутит, — бросила Дженни. — Ни он, ни, тем более, этот ваш Франадем-Меданарф. Особенно самый последний…Ты, Акси, презираешь тех, кто смотрит бандитские фильмы, но они — и я уже говорила тебе это, — всё-таки кое-чему учат. Думаешь, — кивнула она на стеллаж со стоящими вкривь и вкось томами, — у кого-то проснулась совесть? Держи карман! Им просто нужно отнять у Штроя защиту, и Меданарф даже готов рискнуть ещё одним хорошим агентом… тем более, явно не последним. Но одна гримаса того же самого Штроя, — что при этом, мол, не соблюдён престиж духов перед какими-то человечками, — стоит дороже всех несчастных детей и всего остального населения Земли впридачу! Мы должны сделать за них грязную работу, а пачкать собственные коготки никто не будет…

— Грязную? — задумчиво протянул Аксель. — Ты всё очень правильно говоришь, Дженни, но вот в чём штука… Мой папа всегда советует: хочешь кого-то понять — ставь себя на его место. И Отто так же поступает…

— Крёстный отец тоже так считал, — кивнула Дженни.

— Да плевать я хотел, что он считал, твой Крёстный отец! — рявкнул Аксель, побагровев не хуже, чем Титир нынче утром, и трахнув кулаком по столу. — Я о настоящих людях говорю! А ты моего отца с каким-то бандитом равняешь…Хватит игрушек! Ладно, для нас нет ничего грязнее, чем похищение детей, но для духов-то это самое обычное дело. Для Штроя, для Франадема…А для Титира — нет! Он другой. Ему всё это отвратительно, может, ещё побольше, чем нам! Но он не хочет унижать перед людьми свой народ. Потому что это ЕГО народ. И он знает ему цену. Я не могу его судить…

Дженни хотела что-то сказать — и, судя по выражению лица, что-то едкое (она не привыкла, чтоб на неё кричали, тем более — Аксель), но Кри больно сдавила ей запястье. Она слушала брата с таким напряжением, что даже рот приоткрыла, вкладывая в это внимание последние силы и нервы сегодняшнего дня.

— Дальше, Акси! — поторопила она.

— Я хочу сказать…Титир рад нам помочь! Он не стал бы ждать от нас невозможного. Да и Франадем не стал бы, хотя ему детей и впрямь ни чуточки не жалко. Вот скажи мне, Кри: кто заставлял Франадема подставлять органным пиявкам свои плечи?

— Никто! — сказала Кри. Но, помедлив, добавила: — А может, он от скуки…

— От скуки он засунул бы в орган парочку младших духов! — отмахнулся Аксель. — Просто он считает, что раз у него есть всё, нужно быть этого всего достойным. Ну, и Титир такой же! Он хочет, чтобы мы заслужили его подсказку. Я могу поспорить — он предвидел наш сегодняшний разговор и ждёт, что мы накинемся на него с жалобами и упрёками. А мы сделаем умнее…

— И как же мы сделаем? — металлическим голосом спросила Дженни. Полное отступление по её меркам — но сейчас Аксель этого даже не заметил.

— Да поболтаем с ним по-хорошему за чашечкой кофе! Спросим о Белой Маске всё, что только разрешено спросить. И в конце концов он проговорится — может, даже нарочно…Помните, Франадем сказал — только люди могут расколдовать Белую Маску? А почему? Лично я не прочь узнать…Слово за слово, и, глядишь, нам даже не придётся дочитывать десять проклятых «кирпичей»!

— А вот и лодка, — сказала Дженни. Действительно, из отдалённого канала с темнеющей по-вечернему водой выдвинулся крохотный силуэтик лодки. Через пару минут она приблизилась к зелёному островку, и улыбающийся Плоский Библиотекарь помахал детям с кормы пухлой ручкой, получив в ответ довольно вялые приветствия.

— Ну-с, как наши успехи? — бодро спросил он, когда все разместились в лодке.

— Пока не знаем, — кратко ответил Аксель, зачерпнув за бортом морской воды и погрузив лицо в ладони.

— А как вам купание? Здесь иногда даже очень приличного осьминога можно встретить…Они живут в затопленных стеллажах. Когда на меня находит лирическое настроение и я думаю о своём конце, мне хочется найти последний приют в такой вот подводной гробнице. Приятное общество, прохлада и книги…Но, похоже, этого уже никогда не будет, — вздохнул Титир, нагнув голову, когда лодка проскользнула в арку Центральной Спирали. Аксель с любопытством глянул под арочные своды и увидел всего лишь небольшую ржавую лестничку, ведущую из-под воды вверх — в тёмные недра гигантского тома. Судя по сквозняку, там, в этих недрах, были какие-то ходы и, возможно, даже пещеры.

— Почему никогда, господин Титир? — вежливо спросил мальчик.

— Потому что, как я уже докладывал, я исчезну отсюда вместе с вами. Вас ищут, и всё упорней, а моя хитрость, похоже, задержит их ненадолго…Ну ничего, во Вселенной Хас библиотеки не хуже здешних, а уж воды и водяных тварей столько, что Лотортону и не снилось! Буду доживать там…

Миновали противную химеру, которая не преминула скорчить всем дюжину новых гримас, и вскоре причалили к берегу, где уже дожидался накрытый стол.

— Жду вас через четверть часа, — любезно сказал Титир, отсылая лодку назад, в тёмные книжные лабиринты. — Отужинаем, зададите вопросы, — если таковые имеются, — и на покой…

ГЛАВА XIII. ОБ ОТЗЫВЧИВОСТИ, ПАУКАХ И МАРГИНАЛИЯХ

Ужинали без аппетита — хотя Титир очень старался потчевать, и от обилия блюд и закусок просто рябило в глазах. Увы, впечатление от прочитанного было таково, что, если бы не надежда что-то вытянуть из старика, все сразу разбрелись бы по своим комнатам и забылись тяжёлым сном. Но сейчас об этом не могло быть и речи!

Выпив последний глоток кофе и приготовив для себя рюмочку с менорканским джином (Аксель даже пожалел, что нельзя рассказать сеньоре Мирамар о потусторонних успехах её кухни!), Плоский Библиотекарь откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и погрузился в кому. Что означало «Слушаю».

Но Аксель молчал. Дженни и Кри, беря с него пример, молчали тоже. Помедитировав минут пять, господин Титир открыл глаза и извинился, что задремал. Ну, а коли так, то не пора ли спать по-настоящему? Завтра трудный день.

«Ну подожди у меня», — сказал себе Аксель. И начал:

— Один небольшой вопрос, пожалуй, найдётся, господин Титир. Завтра и впрямь трудный день. Может быть, даже наш последний день у вас в гостях, раз нас так сильно ищут. Значит, я, наверное, спрошу, пока ещё можно…

— Здравый, здравый подход, — промурлыкал Плоский Библиотекарь. Понюхал содержимое своей рюмочки, но пить не стал.

— Я вот думаю, — продолжал Аксель, — и всё никак в толк не возьму, зачем мы вам нужны?

— Только и всего? — весело уточнил Титир.

— Да! Раз уж мы здесь, значит, мы можем что-то, чего духи не могут, правда? (На самом деле это Франадем сказал мальчику, что Белую Маску могут расколдовать только люди. Но почему бы разок не выглядеть умней, чем ты есть?)

— Надо полагать, правда, — медленно ответил Титир, отодвинув джин. — Духи — сложный народ. Они умеют защитить друг друга, но глухи и слепы к страданиям низших, как им кажется, существ…У вас, людей, то же самое, — тут же указал он. — Но, как бы то ни было, мне сейчас нужно искать жалость к человеческому ребёнку у другого такого же ребёнка — особенно если они виделись.

— Жалость? Это главное? — вмешалась Кри.

— Ну, без грамотного волшебства тоже не обойтись, однако жалость в таких делах очень много значит. Истинное заклятие требует истинного чувства! — воодушевился Титир, сверкнув рысьими глазами. — Разве Франадем не говорил вам, по каким принципам Штрой выбирал Белую Маску? Только зная их, можно понять нашего противника…

— Уж кто-кто, а мы его и так понимаем! — усмехнулся Аксель, «позабыв» ответить на вопрос (и получив под столом два одобрительных пинка с разных сторон).

— Не скажи-ите! — протянул старый библиотекарь, явно входя в раж и грозя ему пухлым пальцем. — Штрой многолик! Это его почётное прозвище — Многоликий. А ещё он, к вашему сведению, Тихий Гость. Знаете, почему?

— Нет! — хором ответили дети.

— Прежде, чем нанести удар, он любит изучить будущую жертву — так, что ей невдомёк. И чем страшнее будет кара, тем дольше она готовится. Штрой может стать тенью в вашем углу, пылью у ваших ног…до поры до времени. В истории с Белой Маской ему требовался не столько тело-, сколько «чувствохранитель», могущий как никто, понимать чужое настроение. Так сказать, человек-антенна…

— Но вовсе не обязательно добрый?

— В принципе, да, — кивнул Титир. — Из подобного существа может легко вырасти опаснейшее чудовище…На деле же Белая Маска оказался мальчиком исключительной отзывчивости и доброты. Просто он от природы склонен к крайностям…Но тот, кто умеет ими управлять, может добиться от него чего угодно.

Новый пинок по вектору Кри — Дженни. Это была важнейшая стратегическая информация! А простофиля Титир, явно ничего не замечая, гнул своё:

— Итак, Штрой вложил в него, как в сейф, и собственную жалость, и все сомнения о том, справедливо ли то или иное решение по отношению к чужой судьбе. Эти качества были давно уже не нужны, но и уничтожать их Штрой почему-то не захотел. Белая Маска стал его совестью — совестью удобной, такой, которая не мучает и пригождается лишь тогда, когда о ней вспомнишь…Что и у вас, людей, сплошь и рядом! — вновь подчеркнул он, выразительно глядя на Акселя. Того что-то неприятно кольнуло.

— А чтобы эти отданные на хранение качества не захирели, — продолжал Плоский Библиотекарь, опасливо принюхиваясь к джину, — их должна питать душа будущей жертвы. Отзывчивая душа…Когда же Штрой падёт — жертва, очнувшись, обретёт минутную свободу и захочет…

— Бежать! — воскликнул Аксель.

— Да! Но тут жалость — единственное чувство, не зависящее от жизни или смерти Штроя — проснётся в её душе, заключит её в магическую спираль, и Белая Маска, вновь лишившись сознания, наведёт на тело своего хозяина оживляющие чары… Вы это видели, — заключил старик, откинувшись на спинку кресла.

— Но, господин Титир, — небрежно заметил Аксель, вытерев пот со лба, — нам порой не так-то просто судить, кто из похищенных детей отзывчив, а кто нет…

— Невозможно! — пискнула Кри. Дженни молча кивнула.

— Не спорю, — согласился Титир. — Единственное качество, которое делает человека человеком по-настоящему — отзывчивость. Одним она приносит радость…(Аксель покосился на Кри). Они даже не понимают, как можно жить иначе. Другие, проявив её, мучаются сами и мучают других. (Аксель покосился на Дженни — и та это заметила. Но, естественно, даже ресницей не моргнула). Им словно жаль собственной душевной щедрости. Знаете пословицу — «Кого люблю, того и бью»?

Все покивали.

— Я думаю, вы легко угадаете, какую именно отзывчивость хотел найти Штрой. Ему было недостаточно вовремя поспеть к месту проклятия — нужно было мгновенно заглянуть в душу жертвы, чтобы понять, подходит ли она ему. Ну, тут к его услугам громадный опыт и специальные заклятия, которых вы не знаете. О, я помню, как он искал! Сидел над Полноценным Индексом не разгибаясь, вот как вы сейчас…Да, Дженни?

— Я вот чего не пойму, господин Титир. Вы говорите, Штрой искал Белую Маску отсюда, из Подземного Мира. Так?

— Так.

— Но, найдя его и захватив, Штрой должен был доставить его сюда же. В Подземный Мир! Наверное, ещё за год до того, как Белая Маска встретился с Акселем и Кри… А если так, почему же никто из духов не знал его, когда сюда прибыли мои друзья? Все уже целый год должны были знать, что у Великого Звёздного — новый телохранитель, верно?

— И правда! — сказал Аксель. — Как это я сам не подумал…Господин Титир?

Плоский Библиотекарь крякнул и наконец пригубил джин. Но тут же поставил рюмку на место, лишь промочив губы.

— Ты задаёшь отличные вопросы, Дженни. Крайне вредные для здоровья — но, с другой стороны, а что тебе терять-то? Я понимаю твой расчёт: если два года назад Штрой уже приезжал сюда, а Белой Маски с ним не было, значит, он украл мальчика позже. В принципе, такой расчёт неверен — у Штроя всегда было где спрятать свою жертву и без наших Ярусов, и нашлась бы масса причин не вводить его в игру сразу — год, два и больше…(все в страхе переглянулись)…Но, к счастью, ты угадала: Штрой украл его именно тогда. (Общий вздох облегчения). После похищения, однако, он отправил Белую Маску вовсе не в Подземный Мир…

— А куда же? — настаивала Дженни. И Титир сдался.

— Хорошо, в свой предпоследний приезд Штрой находился не столько на Земле, сколько у лунных духов. Существует сверхсекретный проект «Луна», о котором Вселенная Хас знает достаточно много, но вас в него посвящать, скажем так, не видит смысла…

— Проект «Луна»? — пробормотал Аксель. — Постойте…Где же я о нём слышал?

— Ты о нём слышал, Акси, — спокойно начала Кри, — когда…

— …ваш друг комиссар Хоф допрашивал Фибаха, — закончил Титир. — Правда, без деталей. Считая Хофа агентом Меданарфа, профессор Фибах думал, что комиссару известно о проекте больше, чем ему самому, и лишь упомянул его название. Ну, а в это время, как вы знаете, младший дух по кличке Пралине, верный слуга Штроя, который обслуживал вас в Потустороннем замке, подслушал и записал допрос. И доложил обо всём своему начальнику — Главному Диспетчеру Терфиру… Так узнали о допросе мы с Меданарфом. Вас же сегодня должно касаться лишь одно: похитив Белую Маску, Штрой забрал его прямо в свою лунную резиденцию, — которая, кстати, куда больше и технически оснащённее здешней. Многоликий, видите ли, считает, что на Луне он лучше защищён от вражеских шпионов…

— А это так? — трепеща от любопытства, спросила Кри.

— Ох, пора кому-то отведать бумаги для записей…Да, отчасти так. Но всё же от нас не укрылось происходящее. Штрою нужно было много работать со своим юным гостем, провести с ним массу экспериментов и, прежде чем доверить ему свою жизнь, хорошенько защитить его самого…Этого не скроешь. Затем, отбывая в дальний космос, он забрал Белую Маску с собой. Однако на Земле, как справедливо сказала Дженни, никто ничего не знал до прошлого года…

Повисла пауза. Все переваривали услышанное.

— Что-то вы у меня совсем помрачнели на ночь глядя… — вновь нарушил молчание Титир. — Так и до ночных кошмаров недалеко! Ладно, вот вам смешная деталь, которая, надеюсь, разрядит атмосферу. Меня прервали на том, как Штрой сидел здесь, на Третьем Ярусе, изучая Индекс Полноценных Проклятий. И, представляете… — тут Плоский Библиотекарь добрался наконец до своей рюмочки с джином и выпил залпом, — за столько времени Великий Звёздный всё ещё не отучился от мелких человеческих привычек! Привычек, которые способны изрядно позабавить того, кто просматривает эти тома вслед за ним… — Он помедлил.

Аксель молчал, боясь шелохнуться. Дженни и Кри — тоже.

— Знаете, что такое маргиналии? — спросил Титир.

— Нет…

— Проще говоря — пометки на полях. Привычка Штроя со студенческих лет: выделить что-то, чем НЕ стоит больше заниматься. Другие выделяют важное, а он, чудак, — неважное. Так он мне однажды сказал. Мы посмеялись вместе, и я заверил Многоликого, что никому не скажу. Но Штрой — что вполне в его стиле — ответил: «Можете рассказывать, я не боюсь за свой авторитет» …Хм, я уже начинаю сплетничать, а время позднее… — Он поднялся.

— Постойте, господин Титир! — взмолился Аксель, забыв о выдержке. — Мы не заметили в Индексе никаких пометок! Ни важных, ни неважных…

— Значит, он их стёр, только и всего…Он ведь знает, что за ним шпионят! — пожал плечами Плоский Библиотекарь. — Ну, доброй ночи.

Он уже удалился вдоль берега метров на десять, когда Аксель, догнав его, окликнул:

— Господин Титир!

— Да?

— А вы ничего не узнали насчёт вашего трупа…то есть, я хотел сказать, трупа Луперсио?

Титир медленно покачал головой, глядя на воду.

— Нет…Не знаю, что это было. Но, если это Кья, то он ведёт себя странно.

— Почему?

— Обычно он не шутит, нанося удар. И предпочитает зарезать собственноручно — Кья любит кровь….Но режет он не так. Ты вообще знаешь, как убивают старшие духи?

— Конечно, нет! Откуда же…

— А пора бы знать! Ведь вы, если не ошибаюсь, умыкнули во время бегства из Потустороннего замка целую библиотечку магических сведений. Не говоря уже о волшебном компьютере, которым оснащён Шворк. Ты менее любознателен, чем я думал, хотя речь идёт о твоих заклятых врагах…Как они убивают? Младшие — особенно духи-палачи — рвут жертву зубами и когтями. И тоже находят в этом удовольствие…подобно твоему приятелю Пралине. Ну, а старший дух — не говоря уже о звёздном — пачкаться не будет, разве что, повторяю, это какой-нибудь извращенец типа Кья. Они убивают разными заклинаниями… — Титир оглянулся на стол, но девочки, видимо, потеряв надежду узнать ещё что-то, ушли. Старый дух и мальчик были одни у тёмной заводи, перед бесконечным полузатопленным книжным городом. — Пожалуй, хорошо, что нас не слышат Кри и Дженни — да ещё на ночь. Бедные люди, почему они так боятся ночи?

— Потому… — начал Аксель, но Титир жестом остановил его.

— Неважно! Так вот, Кья убивает сам — но не разукрашенным кинжальчиком. Он любит оригинальничать не меньше Штроя и убивает жвалами…

— Жвалами?

— Да, жвалами гигантского доисторического паука, который обитал в лесах позднего палеозоя. Ваши учёные о таких чудовищах ничего не знают, поскольку они — я имею в виду пауков, а не учёных — беспозвоночные и не имеют внутреннего скелета, который мог бы сохраниться в древних породах. Но им — учёным, а не паукам — известно, что содержание кислорода в тогдашней атмосфере было намного выше сегодняшнего. Что и способствовало появлению гигантских членистоногих, которых мы-то, духи, знаем очень хорошо: ведь когда-то мы на них охотились! Благодаря обилию кислорода их органы дыхания — трахеи — были куда меньше, чем у теперешних членистоногих, а это позволяло укрупняться другим частям тела. Такой паук жил в земляной норе, и размах его лап составлял примерно метра три…

— Бр-р! — содрогнулся Аксель.

— Да, и по своему облику и повадкам он мало отличался от современных птицеедов. Хочешь на него взглянуть?

— Нет уж, спасибо, мне сегодня и без того хватит впечатлений…

— Понимаю. И вот, как-то на охоте — которая тогда была интереснее теперешней, — Кья выследил этого паука, вырвал у него жвалы…точнее, не вырвал, а скопировал заклинанием, — поправился Титир, видя гримасу отвращения на лице мальчика. — Я вообще часто выражаюсь неточно, вы слишком многого не знаете…и, отпустив его, увеличил их с помощью всё той же магии…

— А, так он его не убил? — удивился Аксель.

— Во-первых, пауки были защищены мораторием: истребив всех, на кого прикажешь охотиться? А потом, он всегда питал слабость к кровожадным тварям…В дальнейшем, кстати, паучок ему пригодился, и вот каким образом…

— Вы уверены, что я хочу знать? — перебил Аксель.

— Уверен. Это забавно. После того, как Кья сделал себе столь оригинальные «кинжалы» (они напоминают тёмные кривоватые когти длиной сантиметров в тридцать) — он мог теперь всегда иметь их в неограниченном количестве, и даже со свежим ядом, как в девонском лесу. Так вот, кто-то на него донёс, что он увеличил жвалы не в два раза, как это предписано Серым Приложением, а всего лишь в полтора — и, таким образом, виновен в немагических действиях….Это тяжкое переступление!

— Серым Приложением? К чему?

— В другой раз объясню…Кья вызывали в суд, а ему, в свою очередь, пришлось вызвать в суд паука — что было чистой воды комедией! Ведь до этого он мог наложить на него любое заклятие, отрастив или уменьшив ему жвалы до нужной длины…и этого мелкого, прикладного колдовства не докажешь. Всем известно: вызвать свидетеля должен суд, и только суд (а я как раз был в числе экспертов). Но Кья тогда был в самой силе, и ссориться с всемогущим Главным Диспетчером из-за какой-то мошки никому не хотелось. Дело кончилось ничем, Кья продолжал — и ныне продолжает — пользоваться жвалами. Так что, если бы твой фантом был делом лап Кья, у него в спине торчало бы кое-что не слишком красивое…Спокойной ночи!

Аксель долго ещё стоял у воды в сгущающихся сумерках, опустив голову и напряжённо размышляя. Затем медленно повернулся, чтобы уйти к себе, но вдруг ему показалось, что в тёмном канале мелькнуло что-то красное. Мальчик пригнулся и различил сперва два алых уголька, а затем — курьера-шпиона, который, поджав лапки, скользил под водой к берегу откуда-то со стороны Центральной Спирали. К счастью, стол было недалеко; Аксель несколькими прыжками достиг его и бросился в кресло. Шпион выбрался из воды, повернулся всем телом направо-налево — шеи у него не было — и шмыгнул к выходу из книгохранилища. Акселю всё это очень не понравилось, и он дал себе слово утром рассказать про незваного гостя Титиру.

«Может, это связной между двумя библиотекарями, только и всего», — успокаивал он себя, мысленно пожелав Пепе доброй ночи и погружаясь в сон. Как ни странно, ночь опять прошла спокойно — наверняка в ужин было подмешано что-то успокоительное. Аксель спал, как младенец, и проснулся утром, как взрослый муж, готовый к бою. Полюбовавшись на своего двойника и меркнущий звёздный потолок, он поздоровался с Духом-Выпрямителем, умылся и вскоре уже сидел за завтраком. Девочки, кажется, тоже спали вполне удовлетворительно. Было жаль портить аппетит, но Аксель первым делом всё-таки рассказал Титиру о шпионе.

— Ясно, — ответил тот с каменным лицом. И больше ничего не сказал.

Он отвёз детей на остров, пожелал удачи и уплыл, однако всю его былую словоохотливость как рукой сняло. То ли он считал, что сказал всё, что мог, и даже больше, то ли ему было уже не до них. Проводив его тревожными взглядами, все сгрудились у ненавистного стеллажа с Индексом Полноценных Родительских Проклятий, чтобы решить, что делать дальше.

— Твой метод не помог, Акси, — вздохнула Дженни, ещё раз припомнив вслух всё, сказанное вчера Титиром, и вновь обдумав каждое слово. — Всё это очень мило, но нисколько не сужает наших поисков! Старик просто смеётся над нами…

— А знаешь, Дженни, — неожиданно возразила Кри, проведя рукой по корешкам, — я с тобой не согласна! (Хотя обычно она соглашалась с Дженни почти всегда и во всём). Акси прав. Этот Титир просто так ничего не делает. И не говорит…Он тут у них хитрее всех, вот увидите, и на месте Штроя я давно назначила бы его Главным Диспетчером…

Услыхав такой вывод, Аксель и Дженни широко раскрыли глаза, но спорить не посмели и приготовились слушать дальше. Час Кри настал! Почувствовав всеобщее внимание, она приободрилась и заявила:

— Если бы меня сон не сморил, я бы всю ночь продумала. Время идёт, а мы…любуемся на новые жертвы! Давайте искать эти самые маргиналии, вот что я вам скажу!

— Объясни подробнее, — попросил Аксель, сев на стол и разглядывая светло-зелёную гладь лагуны. — Как можно искать то, что Штрой стёр? И, главное, зачем? Ведь он выделял неважное…

— Я знаю Штроя, — спокойно и твёрдо, со взрослой ненавистью в голосе сказала Кри, так, что у Акселя мурашки побежали по коже. — И он ещё пожалеет, что я жива…Он тоже ничего просто так не делает. Если он не запретил Титиру рассказывать о своей человеческой привычке, и не отдал её на хранение Белой Маске — значит, он ХОТЕЛ, чтобы о его привычке знали…Понимаете?

— Кажется, начинаю понимать, — нахмурилась Дженни. — Ты хочешь сказать, что…

— Да! Да! Он хотел, чтобы те, кто будет за ним шпионить, видели его пометки на полях. Я это точно знаю! Почему — я пока сказать не готова. Но, если я права, то пометки на нашем Индексе…

— Он не наш! — резко сказал Аксель, сплюнув.

— Хорошо, пометки на этом Индексе окажется очень легко восстановить. Давайте попробуем!

Аксель соскочил со стола, нахмурил брови и выдал:

Неважно, Индекс, часты или редки
Привычки тех, кто сел тебя читать.
Восстанови нам на полях пометки…

Он чуть запнулся, но Кри тут же закончила:

Их можно «маргиналиями» звать!

С полки стеллажа донёсся еле слышный шелест, словно бы своды чуть-чуть приоткрылись и по страницам их прошёл невидимый ветер — но тут же смолк. Дети не двигались. Книги тоже.

— Ну? — вопросительно сказала Кри.

— Ну…надо всё опять перелистывать. Все десять томов, — безрадостно сказал Аксель. — Впрочем…постойте! — Он выхватил наугад из проклятого — в прямом и переносном смысле — десятитомника один из сводов, перелистал и вздохнул: — Ничего…

— Может быть, заклятие не сработало? — робко спросила Кри. Тем временем Дженни уже потрошила другой свод.

— Ничего! — ответила она на вопросительные взгляды. — А ведь неважных пометок всегда больше, чем важных, верно? Он действительно стёр их, Кри!

Но девочка упрямо мотнула подбородком:

— Нет, я чувствую, что права! Я знаю! Давайте так:

Неважно, Индекс, часты или редки
Привычки тех, кто сел тебя читать.
Восстанови нам на полях пометки…
И не забудь страницы показать!

Три свода с быстротой молнии — уже без всякого шелеста — спрыгнули с книжной полки, приземлились на ближайший стол и, хлопнув переплётами, словно вороны — крыльями, распахнулись: первый — в конце, второй — почти точно в середине, и третий — тоже в конце.

— Трое… — медленно сказал Аксель, наклоняясь. — Только три мальчика из сотен. Тут стоят крестики на полях…Что же — эти трое неважные, а остальные — все подряд важны? Не понимаю…

— А что тут не понять, — усмехнулась Дженни. — Невелика хитрость…И всё-таки Кри — умница.

— О чём ты? — хмуро спросил Аксель, вглядываясь в жёлтые листы.

— Да ясно же, как день, что на самом деле Штрой помечал важные имена, а Титиру просто врал! Чтоб сбить шпионов со следа…Ты, Акси, прав: ну, будь ещё таких крестиков сто, или хотя бы тридцать — и можно бы поверить, что они неважны. Но три! Даже смешно…

— Вот именно, — сказал Аксель, хмурясь ещё сильнее. — Даже смешно…Только всё дело в том, Дженни, что Штрой — не смешной. Совсем не смешной! И не будет он держать шпионов Меданарфа или ещё кого — за круглых дураков, которые не понимают то, что сразу поняли трое школьников. Нет, что-то тут непросто…Я окончательно ничего не понимаю!

— А я, кажется, поняла, — вздохнула Кри, отворачиваясь от трёх драгоценных находок и оглядывая лагуну и каналы отсутствующим взглядом, словно бы забыла, зачем она здесь. — Но не думайте, что я такая умная. Если бы я не знала этого негодяя, который хотел моими руками убить моих родителей, я бы не догадалась. Да и вы сейчас помогли…

— Говори! — сказали Аксель и Дженни.

— Штрой никого не собирается обманывать. Если б он хотел сбить своих врагов со следа, то не делал бы никаких пометок. Или сделал девять тысяч, чтоб шпионы начали проверять оставшуюся тысячу и потеряли время…А троих можно очень быстро проверить — наверное, даже таким, как мы!

— Не хочешь ли ты сказать, — резко спросила Дженни, — что Штрой оставил эти пометки для нас?

— Да, Дженни, — всё так же вяло ответила Кри и села. Она словно была в том же полусне, который недавно охватил Акселя на пляже, когда девочки требовали, чтобы он взял их с собой в Подземный Мир. Но теперь настал черёд брата следить за ней с тревогой и удивлением…И в то же время он почему-то не сомневался, что Кри права.

— Но, Кри, — мягко сказал Аксель, — Штрой ещё не знал нас, когда делал эти крестики. Думаешь, он заранее предвидел, что духи обратятся к каким-нибудь земным волшебникам, чтобы отнять у него телохранителя?

— Да.

— И решил оставить нам подсказки? Одна из которых верна?

— Да…

— Зачем?

Кри колебалась. Казалось, её язык налился свинцовой тяжестью, и вместо того, чтобы бороться с ней, она сейчас закроет глаза и уснёт…Дженни хотела что-то сказать, но Аксель жестом остановил её.

— Скажи нам, Кри… — попросил он, погладив её волосы. — Мы верим тебе, не бойся…

— Штрою давно всё надоело, — медленно заговорила Кри, глядя в одну точку. — Он никого не любит. Никого не ненавидит. Только враги ещё придают его жизни какой-то смысл. Ему интересно испытать их. Он умеет их подразнить…и в последний момент, когда им покажется, что победа у них в руках, нанести удар! Поэтому он и не трогал Отто тогда, в Потустороннем замке…помните? Хотя Отто не был потомком Гуго Реннера и не мог ему принести никакой пользы. Штрою просто было любопытно, что ещё придумает этот человечек, чтобы помешать ему. А когда он увидел, что наш Отто — не человечек, а человек, что он сделал? Уничтожил его?

— Нет, — сказал Аксель. — Дал ему почётное прозвище и предложил стать звёздным духом! Ты молодец, Кри! И сам Отто не разобрался бы во всём этом лучше тебя!

— Вот почему полученные нами маргиналии — настоящие, — продолжала Кри, словно не слыша. — Может, Штрой даже и сам себя обманывал, оставляя их нам…

— Как это? — вновь нахмурился Аксель.

— Он чувствовал, что Белая Маска — всё-таки признак его слабости. У самого не хватает мужества от него избавиться, так, может, у нас получится его отнять…Но бороться с нами за него Штрой будет всерьёз.

Аксель и Дженни переглянулись.

— Штрой пробовал захватить всех трёх мальчиков, названных в этих пометках, — голос Кри иногда становился еле слышным, она даже побледнела от усталости, хотя ещё недавно у неё был такой бодрый вид. — С двумя у него не вышло…или они не подошли ему. Но третий — тот, кого мы ищем. И он наверняка связан с Сан Антонио…

— Да! — согласилась Дженни. — Иначе с чего бы Франадему заманивать нас туда, а Штрою так беспокоиться, что мы — на острове? Зачем ронять на нас сосны и подбрасывать фантомов?

— Что ж, — подытожил Аксель, — мы справились с первой частью задания — прежде всего, благодаря тебе, Кри. И сэкономили целый день! Теперь мы имеем право наседать на старика дальше. Пусть помогает выбрать из трёх имён одно…Что, Дженни?

— А я вот думаю… — нерешительно промолвила та. — Помните, Смерть говорила своему сыну, что нужно не подпускать вас к кресту? И маргиналии на полях — кресты…Может, это они и есть?

— Нет, — покачал головой Аксель. — Пометки-то здесь, а не в Сан Антонио…Тогда уж ей следовало бы сказать: «Не подпускать к Франадему». И, знаешь, мне не кажется, что Смерть — пусть даже она не служит больше Штрою! — порвав с ним, тут же примется делать то, чего он просил её ни в коем случае не делать. То есть сводить нас с его врагами. Она тебе не Фибах! Ну ладно, я сейчас размножу каждый свод в трёх экземплярах, чтоб нам было удобней их сравнивать — и вперёд! На последний штурм!

— Последний ли… — с сомнением пробормотала Кри, чьё странное состояние, казалось, прошло сразу и без следа. А Дженни, помешанная на разных записях и конспектах по любому случаю, тут же сказала:

— Но сперва, Акси, выпиши все три имени на бумажку — чтоб никто ничего не перепутал!

Аксель пожал плечами — лично он эти три имени помнил уже так твёрдо, словно всю жизнь высекал их в граните, — однако молча взял из ящика стола лист бумаги и написал столбиком:

«Жан Массар

Питер фан Донген

Октавио де ла Крус»

Затем, мигом размножив три свода, роздал экземпляры, и в полной тишине все начали читать. Но не прошло и минуты, как Аксель поднял голову:

— Кри!

— Что?

— Ты права! Во всём права. Это видно даже без маргиналий…

— Почему? — спросила вместо Кри Дженни.

— Потому что в двух последних сводах дата похищения не стоит. А вот в истории Жана Массара из Лиона она есть!

— Ну и что же? — нахмурилась Дженни. (Кри по- прежнему молчала).

— Штрой сделал так, чтобы мы…ну, может, не мы лично…а те, кто будут идти по его следу, не знали, кто из трёх детей похищен первым, а кто — последним. Так как последний…

— …это и есть Белая Маска, — закончила Дженни, кивнув. — Дальше искать ему не понадобилось. Только не забудем, что кто-то из троих мог и не достаться Штрою — его могли опередить люди! Но зачем он оставил дату в истории Массара? Стёр бы и её…

— Да всё за тем же! Показать, что он загадал нам загадку! Если мы — вот как наша Кри — окажемся достаточно умны, чтоб это понять.

Кри лишь тяжело вздохнула — собственная догадливость явно не радовала её. И Аксель вновь склонился над книгой.

ПИТЕР ФАН ДОНГЕН, 11 лет

Схевенинген

Дата проклятия —

Питер стоял на пирсе, жевал блинчик в сахарной пудре, слушал гам чаек, которые что-то разорались сегодня, и уныло разглядывал привычную глазу картину: пепельное небо, серое море и — метрах в двадцати от себя — пришвартованную отцовскую яхту. Он не торопился на борт.

Ему было тошно. Блинчик не имел к этой тошноте никакого отношения, ничего не прибавлял и не убавлял. Питер ел его, чтоб отвлечься от тяжёлых мыслей. Сегодня он опять — уже всерьёз — поругался с отцом, и ясно, что не в последний раз.

Первый неприятный разговор произошёл у них в День флажков, когда в гавани отмечали нацональный праздник селёдки — харинга. Отец тогда освободился пораньше, чтобы до харинг-банкета в «Курхаусе» побыть с Питером. Совсем не пойти на банкет он, конечно, не мог, да Питер от него этого и не ждал — слишком важную роль играет Лодевийк фан Донген в нидерландских рыбных промыслах…Короче, всем было весело. Десятки тысяч людей заполонили Схевенинген — морское предместье Гааги. Ещё бы! Сельдь, наконец, отъелась планктоном и к концу мая достигла нужного процента жирности — великое счастье…По сигналу крохотной пушечки все парусники — и папины, конечно, тоже — отправились в тот день на «селёдочные гонки». Правда, папа не выиграл: не его капитан первым вернулся с уловом, чтобы получить почётную премию и подарить бочонок «ниуве харинг» — новой сельди — королеве Беатрикс. Но папа в мелочах не азартен.

Они, как всегда, побродили в праздничной толпе, послушали музыку и пальбу из старинных ружей, полакомились малосольной селёдочкой, заглотнув по всем правилам.

(Попросить её у дюжего лоточника в красной рубахе и белом фартуке; взять её у него — добытую миг назад из мутного рассола; обмакнуть её — уже без чешуи, костей и внутренностей — в мелко нарезанный лук; поднять её за хвост повыше и, запрокинув голову, открыть рот; и втянуть в себя — почти всю сразу! Заесть её, нежную, как несолёное масло, серым хлебом и запить пивом. Повторять всё с начала, пока хватит сил). Для истинного нидерландца это не менее священный ритуал, чем для верующего — визит в церковь.

Семья торговала рыбкой веками и, подобно большинству сограждан, была обязана ей практически всем. Но мальчик в последнее время не раз с тоской вспоминал рыбака Виллема Бёйкельзона из зееландской деревушки Биерфлит: тот ещё в четырнадцатом веке, как мог, постарался испортить Питеру жизнь. Придумал удалять у сельди, об которую до него никто и пачкаться не хотел, то, из-за чего она, оказывается, горчила — жабры. После чего селёдка стала мировым деликатесом, Голландия — богатой страной, а предки фан Донгенов — торговцами рыбой. И теперь отец каждый год возит Питера на могилу Виллема Бёйкельзона. Нужно же поклониться его памятнику, к которому — заметь, сынок! — приходили и приходят выплакать свою скорбь по усопшему короли и императоры. А Бёйкельзон сидит в фартуке и бахилах, расставив ноги, глядит в далёкие века и даже не косится при этом на несчастную рыбёшку, которую потрошит…

Короче говоря, поклонение святым мощам. И вот, в хороший, праздничный день эти мощи таки настигли Питера. Набродившись всласть по гавани, Лодевийк привёл сына в первый попавшийся «пэнкейк», заказал ему блин «Романов» с клубникой, взбитыми сливками и сахарной пудрой, сел и тоже устремил взгляд вдаль. Глядя сквозь фан Донгена-младшего.

— Камбала — вот твоё будущее! — провозгласил он. — Твоё, и всего нашего дела. Не спорю, морской язык пока приносит больше денег, но весь мой опыт…а я, не забудь, кормлю камбалой пол-Италии и всю Германию…весь мой опыт ручается за направление главного удара. Кушай, кушай! Правда, эти брюссельские бюрократы всё время мудрят. Ограничивают, как я тебе уже говорил, сроки лова. Ну, а мои капитаны тоже не святые, начинают выкручиваться…Стараются ловить рыбку поближе к дому, чтоб хоть так, за счёт дороги, наверстать своё!

— Но это же хорошо? — вздохнул Питер, ковыряя блин. — Быстрей вернутся…

— Сколько раз тебе объяснять: это НЕхорошо! Здесь-то, у наших берегов, в южных водах — больше всего рыбной молоди, которая из-за этого зря гибнет. Мы же имеем право ловить максимум — понимаешь, МАК-СИ-МУМ — двадцатисемисантиметровую камбалу, и меньшую приходится выбрасывать…Или вот: придумали господа чиновники, которые селёдку от кальмара не отличат: чем более мелкой сетью ловишь, тем тебе опять-таки больше поблажек в смысле графика!

— Это тоже плохо? — вяло сказал Питер, которому любимый «Романов» уже казался жёваной промокашкой. А в нём сколько сантиметров?

— Хуже некуда! Мои люди шуруют мелкими сетями, вместо того, чтобы ловить, как положено — сто-или стодвадцатимиллиметровыми, — и молодняк опять гибнет. Мы проедаем наше будущее…твоё будущее, Питер. Ну что, сыт?

— Да, спасибо.

— Теперь слушай внимательно.

И Лодевийк преподнёс сыну свой праздничный дар. Чтобы окончательно приохотить его к морю и к камбале, он отправляет Питера юнгой на большом траулере-рефрижераторе к Скагерраку. Возраст вполне позволяет, и нечего тянуть. Шикарно, а?

— Нет, — сказал Питер. — Я не хочу быть моряком, папа.

— Ты и не будешь. Ещё чего! Это наше прошлое. Ты будешь делать дела на берегу. Но небольшой глоточек практики…

— Я не хочу торговать рыбой. Вообще, — прибавил фан Донген-младший для полной ясности.

— Кем же ты хочешь быть? — помолчав, спросил отец, и шея у него стала цвета красной меди.

— Не знаю.

Это несколько разрядило обстановку. Всё ясно: Питер дурит. Лодевийк мог сколько угодно ворчать на брюссельских чинуш, но в душе он был таков же, как они: человек порядка. Не любого, разумеется, а того, на котором стоит мир. И если порядок гласит, что все фан Донгены веками богатели за счёт рыбы — значит, и Питер должен.

Он, конечно же, услал сына на своём супертраулере в северные воды: понюхать моря. Что только укрепило Питера в его решении. Чем дальше шли на север, тем больше густел туман над зелёными стеклянными волнами, в чьих глубинах шла своя, недоступная человеку жизнь. А если даже доступная — то, разве что, с помощью грубой силы. Питер не очень любил море, но всегда уважал: в конце концов, он тоже был фан Донген. Его ухо улавливало обрывки разговоров. Рыба уходит от Фризских островов в глубинные воды, почему — бог её знает…И, стало быть, нет никакого смысла запрещать большим судам лов камбалы у южных берегов: мелкую молодь этим уже не спасёшь. Ну, а почему на ней, на камбале, всё больше красных опухолей — вот это дело ясное: превратили море в сточную канаву! Особенно оживились такие речи на подходе к Доггер-банке, где теперь сплошные нефтяные вышки да трубопроводы. В районе нереста! Нашли где гадить. Как говорится, «схизофрейн ис нойт аллейн» — шизофреник никогда не одинок…

Правда, Питеру нравилось, как слаженно работает команда этого статридцатиметрового пловучего холодильника. Улов выкачивали прямо из гигантского трала, не поднимая его на борт. Потом рыба попадала в танки с охлаждённой морской водой, а дальше — на нижнюю палубу, где её сортировали специальной техникой, замораживали, запечатывали в плёнку, как труп в полицейском фильме, и отправляли в морг — то есть, в морозильные камеры. Увы, такой вот двадатикилограммовый брикет тускло-глянцевых глаз, раскрытых в последнем удушье пастей и зализанных плавников не звал к приключениям и опасностям. Даже проходящий испытания новейший импульсный трал, который, в отличие от старых бим-тралов, поднимал рыбу со дна слабыми ударами тока, не показался мальчику ни интереснее, ни гуманнее. Ну, загубит такая вот штуковина чуть меньше морского языка — всё равно, это лишь песчинка в огромной куче, у людей одно на уме: поймать и съесть.

В этом не было никакой романтики.

— Но такова жизнь, — пожал плечами Лодевийк, когда Питер поделился с ним впечатлениями. — Все ловят всех…Кто может изменить это?

— Я, — сказал Питер. — Я не буду ловить. И торговать тоже.

На сей раз они не сидели в «пэнкейк», а были вдвоём в салоне вот этой самой отцовской яхты, причаленной к вот этому пирсу. Отец долго уламывал Питера и наконец, выйдя из себя, — что случалось с ним нечасто — тихо сказал:

— Будь проклят день, когда ты появился на свет! Я никогда не прощу себе этого…Но и ты никогда не унаследуешь дело, запомни.

Питер встал и вышел.

Он долго бродил по гавани, потом нашёл то заведеньице, где вся каша заварилась, и купил там пакет блинчиков «take away» — на вынос. У Питера была склонность верить, что если прийти в плохое место по-хорошему, беда подумает-подумает и отступит. Но, может, и камбала, получив электрошок и спасаясь от него в уютный трал, думает так же?

Побродив ещё час и сжевав почти все блинчики, он вернулся к пирсу. Смеркалось. Яхта белела в полумраке — ни движения, ни света на борту. Никого…только чайки орут, как сумасшедшие. Чего они, мельком подумал Питер, вроде завтра шторма не обещано. И решил, как помирится с отцом, уточнить прогноз погоды. Не эта же пожилая супружеская пара, ковыляющая мимо пирса, так взбудоражила птиц…

К его удивлению, те двое свернули с берега к нему, хотя здесь была лишь одна яхта. Высокий — даже по местным меркам — седой англичанин со снежно-белыми усиками щёточкой одной рукой опирался на трость, другой поддерживал крохотную старушку, которая явно смахивала на умирающую мышь. И оба были облачены в дорогущие серые костюмы одинаковой ткани.

— Говорю же тебе, это не здесь, Джек!

— Нет, здесь! Вот сама увидишь…

Приблизившись к Питеру, седой подслеповато, сквозь зелёные очки, оглядел почему-то сперва его, а уж потом яхту, и спросил по-нидерландски с акцентом:

— Простите, молодой человек, там, на корме, не чилийский флаг? Я по вечерам плохо вижу.

— Нет. Вы, кажется, заблудились? — живо спросил Питер, радуясь предлогу оттянуть возвращение блудного сына домой.

— Ничего подобного, я так и думал…Помолчи, Эмма! Мы ищем яхту, где нас ожидают друзья. Они сказали, что мы её и без флага легко заметим: такой белый траулер, «Nordhavn»…

— Джек, ты же понятия не имеешь, как они выглядят! Но сам не спросил, и мне не дал…

— Вот он — «Nordhavn», — кивнул Питер на белый силуэт, застывший в тёмной воде. — Только он не чилийский, а мой. Наш с отцом… — скромно уточнил он, вздыхая.

— О, какой красавец! — расплылась в беззубой улыбке старушка. — Я и не знала, что такие бывают…Прямо серебряный!

— Семьдесят шестая модель, — небрежно бросил Питер. — Отец их каждый год меняет. Сперва у него была «Nordhavn-72», но потом он заказал в Саутхэмптоне вот эту, поновее. Её на Тайване строили. А что серебрится, тут ничего удивительного: стекловолокно…

И тут у него на секунду перехватило дыхание. Скользнув взглядом по руке седого кавалера, он вдруг осознал, что у этой пары на двоих — ТРИ РУКИ. Левая рука старика срослась в локтевом суставе с рукой Эммы, а ниже нелепым обрубком торчало «общее» предплечье и скрюченная, увядшая, розовая кисть руки с поджатыми пальцами. «Как звериная лапа», — с отвращением подумал мальчик.

Теперь ему было ясно, почему они одеты в одинаковые костюмы: чтоб общий рукав не бросался в глаза. Ну что ж, сейчас они уйдут. А Питер пойдёт к отцу.

Пока он всё это соображал, оказалось, что пожилая пара подступила к нему вплотную и как бы «взяла в клещи» с двух сторон. Мальчику даже показалось на миг, что их общая рука стала чуточку длиннее…брр…хотя такое, конечно, было невозможно. Однако он вздрогнул и отступил на шаг.

— Ну, нам пора, — тут же сказала Эмма. Её горящий взгляд скользнул по лицу Питера и упёрся в его пакет. — Это у вас блинчики, юноша?

— Да. Хотите? — вяло сказал Питер.

— Что вы, что вы, нам нельзя! Мы на особой диете. Я только хотела спросить…на прощание…В вашей стране очень интересно едят селёдку. Заглатывают, можно сказать…А блины нидерландцы тоже так кушают?

«Вот идиоты», — весело подумал Питер. Это было слишком даже для туристов. Хотя…почему не позабавиться?

— Ну да, — важно кивнул он и, расставив крепкие ноги в кедах, потянулся за предпоследним блинчиком. — Вот, показываю…

И, подняв блин над головой, повёл его к открытому рту, оторвав наконец глаза от сиамских близнецов, или кто они там. Поэтому он не мог видеть, как за эту оставшуюся ему секунду они замкнули кольцо, растянув свою скрюченную руку резиновым шлангом. Последний блинчик в мятой упаковке шлёпнулся на пирс.

Трал закрылся.


«Ну, тут уже точно были духи», — сказал себе Аксель. Он медленно спустился к воде, нагнулся, поборол сильный приступ тошноты (стыдно было перед девчонками), умыл лицо, пытаясь избавиться от картины, которая маячила под его закрытыми веками, и неохотно побрёл назад к столу. Но при этом невольно косился по сторонам — не окружает ли его кто-нибудь. Дженни сидела спиной к нему, нервно мотая «конским хвостом». Кри с каменным лицом, кажется, даже не мигая, смотрела в книгу. Не заболела бы она от всего этого окончательно… «Я убью его», — твёрдо решил Аксель. И открыл третий свод.

ОКТАВИО ДЕ ЛА КРУС, 10 лет

Мерида

Дата проклятия —

Скучно…

Октавио вздохнул, покосился на пенал с фломастерами, надеясь, что они разделят (раскрасят?) его тоску, но так как они лежали и молчали, пришлось перевести глаза на светлую полоску вечернего неба за окном. Окно было открыто: главная жара уже спала, и даже веял лёгкий ветерок, колебля цветастую штору. Можно бы выйти на балкон, но там тоже будет скучно.

У него бывало так. Нахлынет уныние, и всё тут! Тогда не то что уроки (и кто только придумал такую гадость?), а и видик какой-нибудь, или вкусное — ничего не мило. Мама в подобных случаях говорит: «Ты мой меланхолик». А ведь не такое уж неинтересное занятие — разрисовывать денежные купюры. Это тонкая работа, достойная если не художника, то, уж наверно, настоящего фальшивомонетчика. Трудная и опасная судьба…Не надо ходить на службу. Никогда тебя не уволят, незачем ездить с места на место в поисках работы, как папе. Под кроватью всегда чемодан денег. Страшновато, наверное, нести их в магазин, но зато когда их там уже взяли, можно себе представить, как приятно тому, кто сделал их своими руками. Однажды тебя поймают, превернув вверх дном весь мир. И шеф полиции, тряся перед восхищёнными журналистами твоей работой, прорычит: «Не верите, сеньоры? Ладно, сейчас я сниму с него наручники, и он вам докажет, что это возможно! Эй, сержант — чистую бумагу и фломастеры!» А ты сидишь на жёстком, вонючем стуле с сонным видом, и когда все обступают тебя, наставив фотообъективы, цедишь углом рта: «Так уж и быть, полковник, только для вас…Но этот стул мне не подходит. И стол тоже. Пусть мне привезут из дома МОИ стол и стул, пятнадцатого века, и такую небольшую настольную лампу, только осторожно, она очень ценная…» Октавио даже язык высунул слегка от этого зрелища.

Правда, это нечестно. А, собственно, почему? Если ты сделал деньги не хуже настоящих, в поте лица, то разве плохо, что их станет немножко больше? Ведь их всё равно не хватает…

Как бы то ни было, мысли о собственном мастерстве развлекли его, и настроение повысилось. Да! Он, правда, ничего не подделывает, но уж разрисует эти эскудо на совесть. Даже жаль, что они теперь ничего не стоят. Вот и пригодятся для полезного дела.

Маленькая гостиная погружена в полумрак. На жёлтой выцветшей скатерти стола, за которым сидит Октавио, тикают часы. С улицы не доносится никакого шума. Да и кому шуметь в богом забытом городке? Здесь вообще ничего нет, кроме древнеримских развалин, и лично он, Октавио, в жизни бы сюда не приезжал на них пялиться. Но пока у папы не кончатся сезонные работы, домой семья не вернётся. А может, и вообще не вернётся…

К счастью, тут хотя бы школа ничего, в Мериде. Ребята не злые, и у него уже сто приятелей. Есть где развернуться…Он нарисовал по три карикатуры на каждого, но никто не обиделся. В прежней школе Октавио дважды схлопотал фонарь под глазом за это занятие. А здесь только один дурак предложил: «Рисуй лучше амфитеатр! Все так делают». «Я — карикатурист», — объяснил Октавио, и мысленно прибавил: «Тупое рисовать легче, чем овальное».

В принципе, даже не нужно так стараться. Из зрительного зала эти эскудо всё равно толком не видно — главное, что не евро. Но тогда придётся делать уроки. Скучно…А пьеса интересная. Про юношу из Овьедо, который в восемнадцатом веке проиграл в карты всё своё наследство и стал разбойником. (Грабил он, конечно, только богачей). Октавио ни минуты не сомневался, что главная роль в спектакле достанется ему. Так и вышло. Основным конкурентом был Хосе Вонючка, он тоже выразительно читает. Но так зловеще молчать над своей погубленной жизнью, как Октавио, не мог никто! А когда молчит Хосе, сразу ясно, что он просто олух, или не выучил, или опять что-нибудь с кишечником.

Теперь вот надо обеспечить реквизит. Костюм и оружие почти готовы. А проигрывать будем старинные эскудо. То, что они на самом деле вовсе не старинные и даже не испанские — дело десятое, главное — сделать так, чтобы они вообще ни на что не были похожи. Хорошо, что они завалялись у папы под бельём в комоде.

Так…кто это у нас? Святой Антоний Лиссабонский. Двадцать эскудо. Ну ладно, его не тронем, святой всё же…И бумажка блёклая. А жаль — вот у кого не то, что усов и бороды, но и волос на голове толком нет. По крайней мере, можно окружить его частоколом крестиков. Так. Адмирал Котинью. Тоже двадцатка. Волос у него ничуть не больше, чем у святого, старый уже. Усы и бороду. И шлем с перьями. Инфанта дона Мария, пятьдесят эскудо. Усы и бороду, да погуще, нечего церемониться! И крылышки — другим цветом, синим.

А вот и сотенные…Фернанду Пессоа. Великий поэт. Не читал. Но мама его уважает, лучше не надо. Мануэл Мария Барбоза дю Бокаж. Тоже великий, и тоже не читал, как к нему мама относится — неизвестно. Красить? Однако у поэта был такой грустный вид, что Октавио, вздохнув, оставил его в покое. Так. Пятисотки. Историк географических открытий Жуан де Барруш не дал мальчику особенно развернуться: у него уже были и усы, и борода, и шляпа, но с другого края банкноты было свободное место, куда Барруш и смотрел. Там Октавио нарисовал чёрта. Мозинью да Силвейра. Понятия не имею, кто такой. Ему нужны усы, борода и что-нибудь на голову, чтоб не простудился…А вот уже и тысячные пошли! Октавио кольнуло смутное беспокойство, однако он вошёл в раж. На очереди был Педру Алвареш Кабрал. Его мальчик не обслужил: ведь тот открыл Бразилию. Зато другая сторона купюры могла завалить работой хоть кого! К берегу, утопающему в тропической зелени, приближался старинный парусник, а у воды его дожидались многоцветные попугаи, обезьяна с задранным хвостом и какое-то полумифическое крылатое чудище с высунутым змеиным языком. И над всем этим — буквы: «Terra Brasilis»… Заменив «Brasilis» на «Octavis», живописец нарисовал на мачте парусника Хосе с таким же задранным хвостом, как у его прототипа на берегу. Чувствовалось, что хвост задран не просто так, и чтобы парусник в результате не выбросило на берег, Октавио выдал Хосе рог, в который тот трубил, раздувая щёки и создавая обратную волну. Отлично! Вашку да Гама, пять тысяч эскудо. К этому не подступишься, весь оброс, зато зелёненький Антеру де Кентал…

Звонок. Долгий и непрерывный, видимо, не в первый раз. Октавио метнулся к двери, разроняв фломастеры. Это папа. Он никогда не берёт ключ.

— Здравствуй, папочка! — На пороге в грязном комбинезоне стоял отец и, выставив смуглый подбородок, глядел на зазевавшегося отпрыска не слишком ласково.

— Пятый раз звоню, — буркнул он. — Чем ты там занимаешься, Отавью?

Октавио поморщился. Он любил, чтоб его называли правильно. Как мама.

— Я…уроки.

— Уроки? — вздохнул отец, сбрасывая пыльные башмаки. — Гляди-ка…И давно ты такой усердный?

Октавио скромно опустил глаза. А отец, шлёпая в комнату, бормотал:

— Нет, я не то чтобы про… — И застыл, свесив челюсть и глядя на ворох банкнот вперемешку с разбросанными фломастерами.

Повисло долгое, тяжёлое молчание. Отец словно бы не верил глазам и глубоко дышал, медленно белея.

— Это…это… — залепетал Октавио, тоже бледнея и мечтая уже, чтобы кончилось просто скандалом. — Нам к спектаклю задали…Там тебе на плите…

— ЧТО вам задали? Портить мои деньги?!! — загремел отец, надвигаясь на него. Он не потянулся за ремнём (Октавио никогда не били), но и никогда ещё так не смотрел на сына. — Отвечай, подонок!

— Но, папа…как можно их испортить? Они же не…негодные, — вымолвил мальчик, начиная дрожать.

— Негодные, говоришь? — тихо и зловеще процедил отец, загнав его в угол между столом и шкафом. — Значит, пока я надрываюсь на тяжёлой, грязной работе, чтобы тебя прокормить, ты роешься в моих вещах, как баба, и развлекаешься? Уродуя то, чего не заработал?! Деньги не бывают негодными, запомни! Да, они вышли из обращения, но придёт время, и о них ещё вспомнят!

— Кто вспомнит? — торопливо спросил Октавио, надеясь хоть таким интересом загладить вину, — чем привёл отца в абсолютно невменяемое состояние.

— Коллекционеры! — взревел тот, хватая сына за ворот и вздёргивая вверх, как пушинку — сузившиеся глаза вплотную к расширенным от страха. — Любители!! Нумизматы всякие!!! (Последние слова он уже прохрипел). Ты хоть спросила себя, мразь, почему я не все наши денежки обменял, а часть припрятал? А что любую из этих бумажек можно в Португалии обменять на евро до две тысячи двадцать второго года, ты тоже не знаешь?!

— Папочка, я не знал, прости… — еле выдохнул Октавио, сгорая от стыда и силясь вздохнуть. Какой ужас! Пока отец с матерью работали, он сидел и, высунув язык от удовольствия, портил настоящие деньги…Слёзы покатились по его щекам. И чем тут утешиться, если у него нет тех ста или двухсот евро, которые он уже испортил?

— А…а…коллекционерам-то они зачем? — ляпнул он, лихорадочно ища, что сказать. — Они же для них слишком новые… — и, по остекленевшему взгляду отца с ужасом понял, что больше масла в огонь подлить не мог.

— Слишком новые?! — взвыл тот, тряся его в воздухе. — А что, они жрать у меня просят, как ты? Я хранил бы их столько, сколько нужно, пока они опять не подорожали бы! Ну, чего дрожишь, как суслик? — И он отшвырнул мальчика на ковёр, как тряпичную куклу. — Знаешь же, что тебя не тронут, что твоя мамочка не допустит этого, будь ты трижды проклят! В этом доме только мне, простому трудяге, ничего нельзя, а тебе, дворянское отродье, всё дозволено…Убирайся! — топнул он длинной ступнёй в крепко пахнущем тёмном носке. — Вон отсюда, пока не растоптал!

Вид этого носка со свежей дыркой на большом пальце почему-то привёл Октавио в такой ужас, что, оторвав спину от пола, он опрометью кинулся на лестницу. Его ещё никогда не швыряли на пол…Никогда так не кричали на него! А что, если теперь всегда так будет?

«Но и я никогда не был так виноват», — сказал он себе, отдышавшись во дворе за мусорными баками, в тени небольшой пальмы. Стыд и раскаяние боролись в нём с приступами злости. «Он мог сломать мне ногу…Или руку!» — распалял себя Октавио, мысленно переносясь в зал суда и обращаясь к ближайшему баку: «Прошу лишить его родительских прав, господин судья!» И тут же, без всякого перехода, начал представлять себе, как вернётся мама (пора уже выглянуть на улицу, не идёт ли она). Они пошепчутся, найдут, где Октавио заработать — можно, например, почту разносить, или ещё что, — а после он, не говоря отцу ни слова, купит у какого-нибудь коллекционера, любителя или нумизмата старые эскудо и положит отцу на стол перед его приходом с работы. Тот сперва подумает, что это мама исхитрилась. И Октавио, разведя руками, просто скажет: «Нет, папочка, это я послал в газету на конкурс свои рисунки, их напечатали, и на гонорар я купил тебе эскудо. Тут даже немножко больше, чем было…»

Вдруг в его гудящей голове возникла совсем уже сумасшедшая мысль: а если эти эскудо, что он испортил, — все или хотя бы частично — были фальшивыми? Может, потому отец и не менял их? Ведь говорил же он маме как-то вечером придушенным шёпотом, что боится новых денег…обмена боится! Да нет, вздохнул Октавио, присев на груду битого кирпича, мой папа — честный человек. А такой шёпот у него всегда, когда речь о деньгах. И нечего искать дурацких оправданий! К чёрту все эти школьные спектакли. А если надо, то и саму школу! Нужно где-то заработать…Но где и как? Мама-то до чего расстроится — не из-за денег, а из-за того, что он это сделал…

И тут у него над ухом прозвучал незнакомый голос:

— Почему ты плачешь? Тебе нужна помощь?

ГЛАВА XIV. КОГДА МУДРОСТЬ БЕСПОЛЕЗНА, ОНА ОСКОРБИТЕЛЬНА

«Очень, — сказал себе Аксель. — Очень вероятно. Да». Но всё-таки он не стал торопиться с выводами, помня, как хитёр и коварен Штрой(который, оказывается, к тому же знает, что по его следу кто-то идёт!) Непонятно только, этот мальчик испанец или португалец? И как его звать по-настоящему — Октавио или Отавью? А как, кстати, зовут самого отца? Жаль, в Индексе нет такой графы…В десятый раз посмотрев фильм (и став, к сожалению, свидетелем вновь возникающих «свеженьких» страниц с именами нов